Александр Ковалевский

Тайна черных дайверов

Все персонажи и произошедшие с ними события в этой книге — вымышленные. Любые совпадения имен или фактов из жизни реально существующих людей — случайны.

Часть первая

Услышав жалобно-повизгивающий плач, будто за бортом их моторной яхты заплакал грудной ребенок, Анастасия сквозь сон подумала, что ей это почудилось. Через какое-то время протяжные повизгивания повторились, и Настя, окончательно проснувшись, выглянула в иллюминатор, стараясь разглядеть в ночи среди волн, кто же там издает такие рвущие душу звуки. Темно-синее море умиротворенно плескалось у борта, а по воде далеко-далеко, до самого горизонта, струилась лунная дорожка, в отблеске которой она вдруг увидела черный силуэт высокого плавника, своими очертаниями напоминавший косу. Такой плавник мог принадлежать только одному морскому обитателю — косатке с характерной контрастной черно-белой окраской. Спина и бока у этого китообразного млекопитающего семейства дельфиновых — черные, горло и брюхо белые, и два вытянутых пятна на голове над самыми глазами. Не узнать косатку сложно, и с дельфином ее не спутаешь.

Накануне вечером владелец яхты Ренат Лапшин как раз рассказывал о том, что косатки частые гости в здешних водах — эти очень умные и находчивые «киты-убийцы», как по ошибке прозвали их еще в восемнадцатом веке, повадились воровать рыбу у местных рыбаков. В сезон ловли тунца — самой крупной рыбы в Средиземном море, достигающей трех метров в длину, косатки приближаются к рыбацким лодкам и терпеливо ждут. Как только тунец заглатывает наживку — срабатывает лебедка. Косатки, заслышав треск лебедок, сразу устремляются к пойманной рыбе и рвут ее на куски, оставляя рыбаков без улова.

Присмотревшись, Настя разглядела еще одну косатку с загнутым плавником — самку, которая кружила вокруг самца с высоким плавником. В иллюминатор трудно было разглядеть, кто именно из этой пары столь жалостливо плачет, но судя по странному поведению самца, фактически без движения лежавшего на поверхности, плакал именно он.

— Илья, проснись! — Настя принялась будить сладко спавшего под ее боком мужа. — Там Вилли, кажется, попал в беду!

— Какой еще Вилли?! — протирая глаза, недоуменно переспросил он.

— Ну косатка-мальчик, поэтому я так его назвала, — пояснила она. — Посмотри в иллюминатор и сам все увидишь! Там две косатки — Вилли и его подруга, очевидно.

— Похоже, твой Вилли застрял в рыбацких сетях, — предположил Илья, воочию убедившись, что косатки Насте не привиделись.

— И что делать? Он же погибнет, если мы его не спасем! Ведь неизвестно, сколько у него осталось сил держаться на поверхности. Смотри, подруга Вилли поднырнула под него, видно, хочет ему помочь, чтобы он не утонул! — встревоженно воскликнула Настя.

— Не хватало еще, чтобы и она запуталась в этих чертовых сетях! — озадаченно произнес Илья.

Лезть в воду в два часа ночи ему не очень-то хотелось, но, зная сердобольный характер своей очаровательной супруги, он уже понял, что от ночной спасательной операции ему не отвертеться. Заснуть под жалостливые повизгивания запутавшейся в сетях косатки им все равно уже не удастся, а ситуация складывалась такая, что промедление было смерти подобно. Поэтому ему ничего не оставалось делать, как поднять на ноги капитана яхты — своего одноклассника Рената Лапшина, пригласившего его с Настей встретить миллениум в новогоднем круизе по Средиземному морю.

Когда все кому не лень предсказывали на миллениум очередной «конец света», предложение Рената отпраздновать это событие на палубе его недавно приобретенной моторной яхты «Azimut 37» показалось Илье с Настей весьма заманчивым, тем более что Ренат пообещал им чудесный дайвинг у берегов Корсики. Отслужив по первому контракту пять лет во французском Иностранном легионе, Ренат продлевать контракт не стал. Чтобы получать пенсию, нужно было прослужить в легионе пятнадцать лет. Тянуть лямку легионера еще десять лет Ренат не захотел и уволился с круглой суммой на личном банковском счету. На заработанные за пять лет службы в легионе деньги он смог купить подержанную яхту и обзавестись недвижимостью на острове Корсика, где проходил службу легионером 3-й роты легендарного 2 REP[1], специализировавшейся на амфибийных операциях — разведке и захвате плацдармов для высадки морского десанта. Получив в Иностранном легионе специальность подводного боевого пловца-разведчика и лодочного рулевого-моториста, Ренат решил открыть свой дайвинг-клуб, и Илья с Настей стали его первыми клиентами, которых он взялся обучить дайвингу.

Французский остров Корсика — идеальное место для дайвинга, которым можно заниматься здесь практически круглый год. На Корсике царит довольно мягкий климат с жарким и сухим летом и умеренно теплой зимой. Начало января не лучшее, конечно, время для погружений. Температура воды за бортом их яхты сейчас была не больше пятнадцати градусов по Цельсию, но в теплых гидрокостюмах аквалангист может чувствовать себя вполне комфортно. Вот только из-за весьма бурного празднования в открытом море Нового 2000 года до погружений с аквалангом дело у них пока не дошло. Для того чтобы освободить запутавшуюся в сетях косатку, акваланги им не понадобились.

На малом ходу Ренат как можно ближе подошел к обессилевшему Вилли. У яхты нет тормозов, и единственный способ вовремя ее остановить — переложить рукоятку управления с переднего хода на задний. Этот маневр напугал кружащую вокруг Вилли самку, и находившемуся на палубе Илье пришлось ее успокаивать. Доброжелательным тоном он стал говорить с ней, заверяя ее в своих самых добрых намерениях, будто подруга Вилли могла понимать слова, и, к его изумлению, косатка все поняла. Высунувшись из воды, косатка закивала головой и отплыла от Вилли на почтительное расстояние, дабы не мешать людям его освободить. Установив с ней контакт, Илья уже не опасался, что косатка, защищая своего попавшего в беду друга, может напасть. Он знал, что эти самые грозные и опасные хищники на планете с массивными, сильными челюстями, позволяющими крепко удерживать и расчленять крупную добычу, относятся к людям на удивление доброжелательно, как и их младшие собратья дельфины.

Чтобы оценить ситуацию, Илья в теплом гидрокостюме спустился в воду и в свете мощного яхтенного фонаря, направляемого на него Ренатом, подплыл к Вилли. Когда он с маской и трубкой нырял возле косатки, их взгляды пересекались, и он очень хотел, чтобы Вилли знал, что человек хочет ему помочь. После первичного осмотра Илье стало ясно, насколько сильно Вилли запутался в сетях. Хвост животного был полностью опутан прочной рыбацкой сетью на пять метров под водой. Сеть также опутала его грудные плавники по краям и спинной плавник спереди. Илья смог освободить только спинной плавник, и это все. Казалось, Вилли слишком изнурен попытками выбраться из смертельной ловушки, и Илья опасался, что, несмотря на усталость, тот мог бы убить его в панике своим мощным хвостом. Илья вернулся на борт яхты, чтобы запросить помощь по радио, но ему ответили, что помощь прибудет только под утро.

— Илья, если ждать до утра, будет слишком поздно, — сказала Настя, и он не мог с ней не согласиться. Ведь он своими глазами видел, в каком плачевном состоянии находится Вилли.

Вооружившись ножами, чтобы разрезать сети, Илья с Ренатом поднырнули под Вилли и попытались освободить сначала его грудные плавники. Пока они снимали с них сеть, оставшейся на палубе Насте удалось стащить с Вилли часть сети. Освободив один плавник, Илья с Ренатом вернулись на борт и стали стаскивать с косатки сеть настолько быстро, насколько это было возможно. Получив небольшую свободу, Вилли шумно выдохнул и потянул яхту за собой, но быстро выбился из сил и вскоре вернулся к ним. Илья с Настей и Ренатом снова принялись снимать с него сеть. Рвали и резали, рвали и резали, и через полчаса почти освободили второй грудной плавник и перешли к хвосту, но та часть, которая была сверху, ушла под воду. Пришлось Ренату с Ильей опять нырять в воду, чтобы достать сеть и затащить ее на борт. Уже начало светать, когда после часа ожесточенной борьбы они решили, что у них на борту достаточно сети, чтобы полностью ее отрезать и освободить косатку. И у них получилось! Вилли в сопровождении верной подруги отплыл от яхты метров на двести, и эта пара устроила для своих спасителей настоящее представление! Косатки грациозно выпрыгивали из воды, демонстрируя радость и благодарность за освобождение, и потом еще целый час совершали невероятные прыжки.

Увлеченный этим незабываемым зрелищем Ренат направил яхту за косатками и проследовал за ними по меньшей мере пять миль[2], пока Вилли не помахал им на прощанье поднятым из воды хвостом. Настя была растрогана до слез таким проявлением благодарности этих удивительно разумных существ.

* * *

Проводив Вилли, Ренат взял курс на острова Лавецци, расположенные в проливе между Корсикой и Сардинией. За бирюзовый цвет воды этот архипелаг, состоящий из десятка гранитных островов, называют средиземноморскими Мальдивами. В этих водах можно увидеть скатов, медуз, актиний и других обитателей средиземноморских глубин — например, полутораметровых груперов, принадлежащих к семейству каменных окуней, имеющих уникальную окраску, в которой причудливым образом могут сочетаться между собой очень яркие и выразительные пятна. Богатство подводного мира и прозрачная вода привлекают на архипелаг Лавецци дайверов со всего мира, поэтому Ренат и выбрал эти заповедные острова для знакомства своих друзей с дайвингом.

Неожиданно налетевший шквал резко накренил яхту, и Ренат увидел впереди два столба смерчей. Пока он соображал, куда от них уходить, он обнаружил по левому борту от себя еще один. Хорошо были видны его завихрения, белые бураны вокруг и уходящий в небо столб воды. К счастью, этот водяной столб прошел стороной.

Рев и вой ветра, перемежавшийся тоненьким свистом, тем временем нарастал, и по растревоженному Средиземному морю на них могучими валами неслись водяные горы. Неожиданно начавшийся шторм не утихал потом весь день и начал ослабевать только перед закатом солнца. Когда совсем стемнело, Ренат вовремя заметил, что их несет на какое-то каботажное[3] судно, стоящее на якоре без навигационных огней. Выжав из трехсотсильных двигателей всю мощность, он сумел разминуться с ним. По международным правилам предупреждения столкновения судов, судно на якоре должно выставлять белый круговой огонь или шар на наиболее видном месте в носовой части судна и на корме или вблизи нее. Это же судно вообще не подавало никаких признаков жизни, и когда Ренат обратился по мегафону к его экипажу, ему никто не ответил. Все это было очень странно, и капитан яхты не мог пройти мимо, не выяснив, нуждаются ли в помощи люди на борту этого судна.

Став на якорь, Ренат с Ильей поднялись на борт каботажного судна, и первым, что им бросилось в глаза, была целая батарея баллонов, заряженных различными дыхательными газовыми смесями, о чем на каждом баллоне имелась соответствующая маркировка, и несколько комплектов дорогостоящего специального снаряжения для глубоководных погружений. Ни людей, ни судового журнала на этом судне они не нашли, и куда пропал его экипаж, оставалось только гадать. Зато в одной из кают Ренат с Ильей обнаружили целую коллекцию тщательно отмытых фарфоровых тарелок с изображением нацистской свастики и датой «1943», из чего можно было сделать вывод, что экипаж этого брошенного каботажного судна где-то нашел затонувший немецкий корабль, баржу или субмарину времен Второй мировой войны.

Заинтригованные, Ренат с Ильей вернулись на яхту и рассказали о своих находках Насте.

— Может, нам следует сообщить об этом корабле в полицию? — предложила она.

— Да какая там полиция? Мы находимся в открытом море, то бишь в морском пространстве, на которое не распространяется суверенитет каких-либо государств, — пояснил Ренат. — Короче, чтобы заняться здесь подводными исследованиями, нам не требуется чьего-либо разрешения.

— А что ты хочешь здесь найти? — поинтересовалась она.

— Прежде всего я хочу выяснить, что случилось с экипажем этого судна. Судя по всему, это судно было зафрахтовано дайверами. И поскольку они не могли просто так бросить свое дорогостоящее снаряжение, скорее всего, они остались там, на дне.

— Ренат, ты мне говорил, что там глубина метров пятьдесят. Ты что, в одиночку собрался нырять на такую глубину? — спросил Илья.

— А ты разве не хочешь составить мне компанию?

— Хочу, но у меня нет опыта погружений на такую глубину.

— Зато у меня есть, — заверил Ренат. — У меня международный сертификат дайвинг-инструктора, и завтра я тебе все детально покажу и расскажу. Мы с тобой составим подробный план погружения, определим свою норму расходования дыхательной смеси и спланируем декомпрессионные остановки с учетом непредвиденных обстоятельств. Так что мы с тобой вдвоем спокойно можем спуститься и подняться.

— Отлично! — согласился Илья, который не меньше Рената хотел узнать, что случилось с дайверами с обнаруженного ими в открытом море судна.

Весь следующий день ушел у них на подготовку к погружению. Илья в свое время отслужил срочную службу в спецназе морской пехоты и определенную водолазную подготовку имел. Как спецназовцу ему нужно было пройти испытание — погрузиться в одежде на глубину десять метров, найти на дне водолазное снаряжение, надеть его, включить дыхание через кислородные баллоны и совершить боевую закладку. Мало того, бойцы морского спецназа выходили в заданный район на самолетах, совершали прыжок с парашютом и водолазным снаряжением, приводнялись и работали уже под водой — вступали в подводный ножевой бой с условным противником, участвовали в учебных диверсионных операциях и тому подобном. Так что в плане водолазной подготовки бывший морпех Илья Ладогин мало чем уступал своему однокласснику Ренату Лапшину — подводному боевому пловцу-разведчику Иностранного легиона. Другое дело, что со времен службы в морской пехоте прошло уже почти двадцать лет, и Ренат гораздо лучше Ильи разбирался в современном снаряжении.

— Главная проблема при глубоких погружениях, — инструктировал он Илью, — если у нас что-то пойдет не так, мы не сможем просто взять и всплыть на поверхность. Запомни! При подъеме с больших глубин очень важно сохранять нейтральную плавучесть, постепенно выпуская воздух из своего гидрокостюма и компенсатора, чтобы предотвратить внезапное всплытие. Находясь практически в состоянии невесомости, ты можешь продвигаться вверх по якорному канату с помощью легчайшего подтягивания и не пропустишь декомпрессионные остановки, даже если на что-то отвлечешься. Чем дольше мы будем находиться на глубине, тем продолжительней должны быть стадии всплытия: поднялся на шесть метров — подожди минуту, и так далее, пока не окажешься на поверхности. Даже если ты будешь считать, что тебе не хватает воздуха и ты задыхаешься, подниматься нужно как можно медленнее с обязательными остановками для декомпрессии.

— Ренат, а поподробней о декомпрессии можно? — поинтересовалась Настя, внимательно слушавшая инструктаж.

Нырять она пока никуда не собиралась, но мало ли что? Вдруг Илье с Ренатом срочно потребуется какая-нибудь помощь — она должна быть ко всему готова. Анастасия работала в «неотложке» хирургом-травматологом и профессионально могла оказать медпомощь — отправляясь с Ильей в отпуск, она собрала довольно увесистую универсальную аптечку неотложной медицинской помощи в производственных условиях для коллектива до трех человек.

— Можно и подробнее. Когда мы дышим под водой, молекулы азота, входящие в состав дыхательной смеси для дайвинга, под давлением воды растворяются в крови и проникают в мышцы, суставы, мозг. На глубине кровь становится подобна газированной воде в закупоренной бутылке. Если давление снизить, то растворенный в воде газ будет стремиться выйти наружу в виде пузырьков. Чтобы избежать появления пузырьков газа в крови, дайвер должен выполнять декомпрессию, то есть всплывать с деко-стопами, как мы называем декомпрессионные остановки. Чем дольше и глубже мы будем находиться под водой, тем больше азота будет накапливаться во всех наших органах. А во время всплытия с больших глубин начинается обратный процесс, и скопившийся азот поступает из тканей ныряльщика в его кровоток. Если ныряльщик поднимается медленно, давление сокращается постепенно и скопившийся азот выходит из тканей организма обратно в легкие в виде микроскопических пузырьков, которые освобождаются в процессе обычного дыхания. Если же дайвер поднимется быстро, это приведет к тому, что скопившийся в его тканях азот образует большие количества крупных пузырьков. В таких случаях его надо немедленно рекомпрессировать, быстро опустив под воду на достаточную для декомпрессии глубину, или же срочно поместить его в рекомпрессионную камеру, чтобы азотные пузырьки под давлением рассосались.

— И чем эти азотные пузырьки грозят ныряльщику с медицинской точки зрения? — спросила она.

— Если слишком много крупных пузырьков проникнет в легкие, ныряльщик может получить баротравму легких. Не мне тебе объяснять, что это такое. И если запаниковавшие дайверы устремляются на поверхность к солнцу, наплевав на деко-стопы, то они рискуют заполучить кессонную болезнь. А даже в легких случаях кессонки результатом ее могут быть нестерпимые боли в суставах в течение недель, а то и всей жизни. Но за нас ты можешь не беспокоиться! Ты же знаешь, мы с Ильей не из тех, кто станет паниковать в экстремальной ситуации, — заметил Ренат, доверявший Илье, как себе.

В школьные годы они играли в одном ВИА, который организовал Илья Ладогин со своим закадычным другом Сашей Винником. Ренат же учился в параллельном с ними классе, и Илья пригласил его в школьный вокально-инструментальный ансамбль в качестве бас-гитариста. Состав их ВИА был как у легендарной ливерпульской четверки — три гитары (соло, ритм и бас) и ударник. Илья играл на ритм-гитаре, Саша Винник — на соло-гитаре, и Валик Шапошников — на ударных. На полноценную ударную установку с бас-барабаном выделенных им директором школы денег не хватило, но Валик умудрялся на двух пионерских барабанах, «чарлике»[4] и тарелке зажигать не хуже Ринго Старра.

После окончания школы в 1976 году их ВИА распался и его бывшие участники разъехались кто куда. Саша Винник с Ренатом остались в Харькове, Валик Шапошников после окончания харьковского мединститута переехал в Ленинград, а Илья, отслужив срочную службу в морской пехоте, умудрился поступить на журфак МГУ. В августе 1984-го пришла трагическая новость, что его друг Ренат Лапшин погиб в лавине вместе с командой харьковских альпинистов. Сообщалось, что пятеро альпинистов совершали восхождение в горах Горно-Бадахшанской АССР и уже перед самым выходом на вершину их сорвала со стены лавина. Тела четырех альпинистов были обнаружены у подножия горы, а вот Рената Лапшина поисково-спасательному отряду найти не удалось, и его сочли погибшим. Погибших альпинистов похоронили на одном кладбище и поставили общий памятник всем пятерым, включая Рената, хотя в его могиле захоронили пустой гроб.

О том, что Ренат не погиб тогда в лавине, Илья узнал только через десять лет от своей старой знакомой Джессики Фоули — американской журналистки, с которой он в последний раз общался в Кабуле летом 1986-го. Илья познакомился с Джессикой в Москве в последних числах декабря 1985 года. По окончании журфака его взяли в Агентство печати «Новости», и в основном ему поручали работу, связанную с приемом журналистов из зарубежных стран. Илья Ладогин должен был продумывать программы, организовывать встречи, интервью, поездки иностранных «акул пера» так, чтобы по возвращении к себе они писали исключительно позитивные материалы о Советском Союзе, хотя бы в силу того, что с ними устанавливали нормальные человеческие контакты — по-дружески общались, выпивали, гуляли, водили их в театры и музеи. Как правило, после такого радушного приема мало у кого поднималась рука написать какую-нибудь гадость о принимающей стороне. Контактному и доброжелательному Илье, благодаря знанию английского обходившемуся без переводчика, легко удавалось наладить хорошие отношения с Джессикой, с которой ему пришлось вместе встречать Новый год.

Следующая их встреча состоялась уже в Кабуле, куда в мае 1986-го Илья был откомандирован спецкором АПН. Джессика побывала «на той стороне» у душманов и теперь собиралась писать об ограниченном контингенте советских войск в Афганистане. Этой совершенно сумасшедшей журналистке-фрилансеру — фоторепортеру на вольных хлебах, не терпелось поделиться с ним своими впечатлениями о моджахедах и преступлениях советских войск в Афганистане, и Илья, не подозревая о том, что его номер в отеле «Интерконтиненталь» прослушивается контрразведкой КГБ, пригласил взбалмошную американку к себе. Их откровенная беседа, в которой Джессика рассказала ему, как советская армия стирала с лица земли кишлаки вместе с их жителями, стоила Илье карьеры. Вместо того чтобы переубедить представительницу западной прессы, ради чего его, собственно, и посылали в Афганистан, Илья сам предельно жестко высказался о том, что он думает по поводу советского вторжения в эту страну, а это уже была антисоветчина в чистом виде. Его немедленно отправили обратно в Москву чуть ли не под конвоем и уволили из АПН с «волчьим билетом».

О своем дипломе журналиста-международника он мог теперь забыть, но полученное в МГУ высшее образование ему все же пригодилось. В 1993-м в Украине было создано Национальное центральное бюро Интерпола, вошедшее в структуру МВД. Постановлением Кабмина Министерству внутренних дел было предписано укомплектовать рабочий аппарат Бюро квалифицированными специалистами, которые владеют одним или несколькими иностранными языками. Основное требование к кандидатам — мужчины в возрасте до 35 лет, не имеющие ограничений по состоянию здоровья, с высшим филологическим или юридическим образованием при уверенном владении английским языком.

Выпускник международного отделения журфака МГУ Илья Ладогин, в совершенстве владеющий английским языком, показался кадровикам МВД идеальной кандидатурой для работы в национальном бюро Интерпола, и он получил предложение, от которого не смог отказаться. Как ему сказали в отделе кадров, его основная задача, как оперуполномоченного бюро Интерпола, будет заключаться в организации информационного обеспечения сотрудничества с правоохранительными органами иностранных государств — членов Интерпола. Предложение работать в Интерполе показалось Илье заманчивым, и Настя всецело поддержала его решение стать сотрудником бюро Интерпола.

Прилетевшую в 1994-м из Нью-Йорка Джессику Фоули он встретил в Харькове, в общем-то, случайно. И только тогда Джессика призналась ему, что она была в отряде моджахедов, напавших на советскую колонну, в составе которой ехал на БТРе и Илья. Мол, ей позарез нужно было снять эпизод о разгроме моджахедами советской колонны. И еще она сказала, что тогда в ущелье с ней был и ее верный оруженосец Ренат Хайрулла, оказавшийся Ренатом Лапшиным. Там, в Афганистане, Ренат рассказал ей, как ему удалось спастись и в одиночку спуститься с вершины. Однако на спуске он заблудился в тумане и попал на афганскую сторону горы. Так Ренат оказался среди моджахедов в отряде легендарного Ахмад Шаха. Как он провел почти десять лет в этой заблудившейся в Средневековье азиатской стране, где женщины ходили в парандже, Ренат рассказывать не любил. Илья и сам вспоминал свою командировку в Афганистан, как страшный сон, который хотелось поскорее забыть. Зато там, в Кабуле, он встретил свою Настю и потому никогда не жалел, что побывал в том аду.

Сейчас у них с Настей было уже двое детей — старшему сыну скоро исполнится тринадцать, а младшему — одиннадцать, и на все время новогоднего круиза по Средиземному морю Настя отправила их погостить к своим родителям в Москву.

Когда Ренат после почти десятилетнего скитания по Афганистану вернулся в Харьков, дома его никто не ждал. Его родители погибли в автокатастрофе — разбились на их семейном «Москвиче-412», когда Ренат учился на первом курсе института. Сам он тоже считался погибшим. Приехав в Харьков, он первым делом побывал на городском кладбище, где была установлена стела пяти погибшим альпинистам, среди которых числился и он: «Ренат Лапшин. 21.03.1961 — 09.08.1984», а в его квартире теперь жили другие люди.

Илья Ладогин был первым, кто помог ему как-то адаптироваться к новой жизни, что для Рената оказалось весьма непросто. Нужно было что-то решать с гражданством, ведь он вернулся уже в другую страну, устраиваться на работу — а его не хотели брать даже охранником на рынок, и Ренат решил завербоваться во французский Иностранный легион. После Афганистана уже никакие тяготы и лишения воинской службы не могли напугать его, и в тридцать пять лет он стал легионером. В Иностранный легион Франции имеют шанс попасть исключительно здоровые мужчины в возрасте от 18 до 40 лет, физически подготовленные к военной службе. По уровню своей физической подготовки Ренат мог дать фору молодым новобранцам, он успешно прошел все тесты и сдал нормативы при приеме в легион, а по окончании пятилетнего контракта мог начать жизнь с чистого листа.

Для успешного развития бизнеса мало приобрести домик у моря и моторную яхту. Дабы в его дайвинг-клуб потянулись клиенты, Ренату нужно громко заявить о себе, и если ему удастся раскрыть тайну обнаруженного ими в открытом море брошенного дайверского судна, лучшей рекламы для его дайвинг-клуба не придумаешь. Он был уверен: пропавшие дайверы нашли на дне какое-то затонувшее судно, но чтобы точно узнать, что с ними случилось, нужно было туда спуститься.

Ренат прекрасно отдавал себе отчет, какие опасности поджидают дайвера при обследовании подводных объектов. Во время погружения к затонувшему кораблю никто не может гарантировать ныряльщику безопасность, и поэтому поиски в глубоководных местах кораблекрушений считаются одним из самых опасных увлечений в мире. Это не ныряние на курортах с аквалангом, где дайвер-инструктор все может четко контролировать. Но для начала Ренату нужно было убедиться, что там на дне действительно покоится затонувшее судно.

На следующий день выдалась прекрасная погода для погружения. После шторма волны на море успокоились и небо было безоблачным. Тщательно проверив снаряжение и подводные фонари, Ренат с Ильей по очереди прыгнули в воду с кормы моторной яхты. Настя с универсальной аптечкой для оказания первой неотложной помощи осталась ждать их на палубе.

Оказавшись под водой, Ренат с Ильей сразу же подплыли к якорному канату каботажного судна. Ухватившись за канат, они выпустили немного воздуха из жилетов-компенсаторов, чтобы уменьшить плавучесть, и начали погружение, освещая себе путь в бездну головными и ручными подводными фонарями. Илье как-то жутко было нырнуть со света в кромешную тьму вслед за товарищем, но он старался не отставать от него, и через пять минут они опустились на облепленный водорослями подводный объект, на высокой стойке которого был надежно закреплен якорь-кошка. В условиях плохой видимости из-за поднятого ластами ила они видели только овальный выступ и металлическое ограждение вокруг него, но и так уже было понятно, что они находятся на мостике боевой рубки затонувшей подлодки.

Ренат посмотрел на свой глубиномер, показывающий глубину пятьдесят семь метров. «Многовато для первого погружения», — подумал он и, взглянув на Илью, с удовлетворением отметил, что на такой огромной для начинающего дайвера глубине тот ведет себя абсолютно спокойно. Обменявшись дайв-сигналами[5], что у них все в порядке (круг из большого и указательного пальцев, остальные пальцы распрямлены), Ренат с Ильей, освещая себе путь подводными фонарями, поплыли вдоль сигарообразного корпуса затонувшей субмарины. Сначала до заостренного носа, затем вернулись к корме, где из песка торчала часть одной из лопастей винта. По правому борту, метрах в пяти от кормы, зияла огромная пробоина с зазубренными краями. Такое повреждение могла оставить в корпусе подлодки угодившая в нее глубинная бомба, или же субмарина могла напороться на морскую мину. Сейчас у Рената с Ильей была возможность свободно проникнуть через эту пробоину внутрь затонувшей подлодки, но из-за недостаточного запаса дыхательной смеси в баллонах они благоразумно отказались от этой рискованной затеи.

Вернувшись к якорному канату, закрепленному за стойку, возвышавшуюся над боевой рубкой, они решили соскрести отложения на ее борту в том месте, где, по их предположению, мог сохраниться номер субмарины, и с удивлением обнаружили, что на корпус лодки нанесено резиновое покрытие со сложным узором отверстий. Больше выяснить им ничего не удалось, потому что они уже исчерпали отведенный им лимит времени и начали подъем по якорному канату со всеми запланированными дека-стопами.

Ожидавшую их на яхте Настю Ренат с Ильей в один голос заверили, что оба чувствуют себя прекрасно и после обеда собираются повторить погружение с проникновением в обнаруженную на дне подлодку. Пока, мол, погода стоит подходящая — на море воцарился полный штиль, ласково пригревало средиземноморское солнышко, под которым даже в январе можно было загорать.

На этот раз Ренат не стал рассказывать Насте, какие опасности подстерегают дайверов при глубоком погружении на затонувший объект, иначе она Илью не отпустила бы. Самого же Илью он обязан был предупредить обо всех возможных рисках, ведь от того, насколько Илья будет готов к ним, зависела жизнь их обоих. Дождавшись момента, когда Настя ушла на камбуз готовить обед, Ренат первым делом предупредил друга, что внутрь подлодки он заплывет один, а Илья останется ожидать его снаружи.

— Илья, запомни! Три удара по корпусу лодки или три хлопка означают сигнал тревоги. И если со мной там что-нибудь случится, дай мне столько времени, сколько, по твоему мнению, нужно, чтобы справиться самостоятельно. С собой на глубину мы дополнительно возьмем по два запасных баллона, еще один запасной баллон с регулятором подвесим на глубине шести метров на случай аварийной декомпрессионной остановки или чтобы можно было сделать остановку безопасности, когда воздух на исходе. Так что «кессонка» нам с тобой не грозит, — пообещал Ренат.

— А что тогда нам грозит? — спросил Илья.

— Главная проблема внутри замкнутого пространства затонувшей подлодки — это то, что над головой там нет прямого выхода на поверхность, а на обратном пути видимость будет значительно хуже. Большинство затонувших объектов занесено илом, который очень легко взмутить движениями ласт или даже пузырями выдыхаемого воздуха. Видимость при этом уменьшится практически до нуля, что приведет к потере ориентации. На затонувшей субмарине мы можем оказаться в проходе настолько узком, что наше громоздкое подводное снаряжение может там застрять и трудно будет в нем развернуться. В такой ситуации очень легко зацепиться за что-нибудь острое. Зацепившись компенсатором плавучести[6] или гидрокостюмом за острые предметы, которых будет в изобилии на затонувшей субмарине, мы можем порвать их и порезаться, но это еще полбеды. Гораздо хуже — порванный шланг или повреждение первой ступени регулятора во время нахождения внутри подлодки. На такой глубине последствия из-за резкого прекращения подачи воздуха, сам понимаешь, могут быть катастрофическими. Но это-то хоть можно предусмотреть, и если действовать предельно аккуратно, то всех этих опасностей можно избежать. А вот если вдруг внутри подлодки неожиданно обрушится какая-нибудь прогнившая конструкция, она может поранить нас, и что еще хуже — заблокировать выход, и тогда мы с тобой окажемся заживо погребенными. Ну что, не передумал еще спускаться со мной к подлодке?

— Ренат, вот только не надо брать меня «на слабо»! — отмахнулся Илья. — Давай, рассказывай, какие еще сюрпризы могут нас поджидать на глубине? «Praemonitus praemunitus», что в переводе с латыни означает: «Предупрежден — значит вооружен».

— Ну, внутри подлодки мы можем столкнуться с какой-нибудь притаившейся в ней морской тварью типа барракуды или морской змеи, но если их не трогать, то и они тебя не тронут, — заверил Ренат.

— А как здесь насчет акул?

— Акулы водятся в любых морях и океанах, и встретить ее можно где угодно, плавая и в прибрежной зоне или глубоко под водой, и встреча эта может оказаться фатальной. В Средиземном же море акул мало и поэтому вероятность нападения их невелика. Самыми опасными для человека в здешних водах могут быть большие белые акулы, но мне известны лишь единичные случаи нападения этих акул-людоедов, и в основном эти нападения были спровоцированы самими людьми. Обычно белые акулы костлявому homo sapiens предпочитают жирного тунца. Так что, к нашему счастью, мы не в их вкусе, хотя опасаться их, конечно, нужно. В отличие от косаток, способных перекусить человека пополам, но не проявляющих никакой агрессии по отношению к людям, у акул практически нет мозгов, и черт его знает, что этим прожорливым бестиям может прийти в их тупорылые головы.

— А тебе самому приходилось сталкиваться под водой с большой белой акулой?

— Было дело. Это произошло три года назад на совместных маневрах нашей амфибийной роты с ВМС Франции. Мы тогда отрабатывали свободные прыжки в воду с вертолета, и под водой я был не один, а с напарником, и были мы с ним в полном боевом снаряжении подводных пловцов-разведчиков, так что вряд ли представляли собой легкую добычу для белой акулы. Когда на глубине двадцати метров мы вдруг увидели вдали этот силуэт смерти, мы похолодели от ужаса и непроизвольно прижались друг к другу. Мы заметили большую белую акулу раньше, чем она нас, и приготовились к бою. Но как только акула-людоед заметила нас, ощетинившихся подводным оружием, она опорожнилась с перепугу и, вильнув хвостом, стремительно исчезла. Так что не так страшен черт, как его малюют. Акулы вообще очень осторожные твари, благодаря чему их акулий род, появившийся более ста миллионов лет назад, сохранился до наших дней. Но если ослепленная голодом акула ринется в атаку, то вряд ли от нее так просто отобьешься. В общем, лучше под водой с ними не встречаться.

— Да это понятно. Ренат, а что думаешь насчет резинового покрытия обнаруженной нами подлодки? Технология «стелс»? Мы нашли с тобой подводную лодку-невидимку?

— Похоже на то, — согласился Ренат. — В одном военно-морском журнале я читал, что к концу Второй мировой войны у немцев было несколько таких субмарин-невидимок. Такими их делало специальное резиновое покрытие с просверленными в нем отверстиями, поглощающее звуки той частоты, которые излучает гидролокатор эсминцев. Тут интересно другое: зачем в конце войны эту уникальную немецкую подлодку-невидимку направили в Средиземное море, откуда она уже вряд ли могла вернуться?

— Понадеялись, видно, на то, что раз подлодка невидима для гидролокаторов, то противник не сможет ее обнаружить и она спокойно пройдет у него под носом туда и обратно.

— Тут проблема в другом. Из Атлантики в Средиземное море через Гибралтарский пролив проходит сильное течение, поэтому войти в Средиземное море подлодками легче — ведь подводное течение само пронесет их через пролив. А вот выйти в подводном положении в Атлантику из Средиземного моря немецким субмаринам было практически невозможно из-за сильного встречного течения в середине пролива. Вот и выходит, что для нашей «невидимки» это был билет в один конец. Ты что-нибудь слышал о субмаринах секретного «Конвоя фюрера»?

— Нет.

— Ну, тогда слушай! Когда я служил в легионе, нам рассказали легенду о сверхсекретном соединении германских подводных лодок, получившем наименование «Конвой фюрера». Командирам и экипажам этих субмарин были поставлены какие-то особо секретные задачи, и от каждого подводника потребовали дать «обет вечного молчания». В конце апреля 1945 года большинство субмарин из отряда «Конвой фюрера» находилась на базе в Киле. Там с подводных лодок сняли все торпедное вооружение, видимо для облегчения и большей грузоподъемности, оставив на них только зенитные орудия для самообороны. Затем на эти субмарины загрузили неизвестного назначения контейнеры и очень большие запасы пресной воды и продовольствия. В обстановке строгой секретности подлодки отошли от пирса и почти сразу перешли в подводное положение. Куда они пошли дальше, осталось тайной. Никто их больше нигде не встречал, и данных об их появлении в каком-либо порту нет. Предполагается, что в конце войны на субмаринах «Конвоя фюрера» из Германии была вывезена солидная часть золотого запаса Третьего рейха, и на них могли бесследно скрыться такие видные нацисты, как Мартин Борман и шеф гестапо Мюллер. Так что найденная нами подлодка вполне может оказаться из этого сверхсекретного конвоя.

— А что? — пожал плечами Илья. — Твоя версия не настолько уж фантастична. На этой субмарине-невидимке нацистская верхушка вполне могла вывезти из Германии «золото партии», которое по сей день не нашли.

— Вот и я о том же. Нацисты столько всего награбили во время войны, что вряд ли могли бы просто так расстаться со всем награбленным. Наверняка они прихватили с собой столько, сколько смогли загрузить на секретные подлодки.

— Мне будет интересно побывать на этой подлодке, даже если мы ничего там, кроме ржавых труб, не найдем.

— Илья, ты только не подумай, что я хочу проникнуть в эту субмарину ради каких-то гипотетических сокровищ. Мне гораздо важнее узнать историю этой подлодки и судьбу ее экипажа. Честные дайверы, к которым я имею честь принадлежать, стараются вообще ничего не брать с затонувших судов, многие из которых представляют собой братские могилы, и презирают так называемых «черных дайверов», занимающихся дайвингом исключительно ради наживы. И лично у меня есть железное правило: никогда не брать с собой на поверхность «сувениры», особенно с затонувшего судна, где погибли люди. Это чужие вещи, которые тебе не принадлежат, и нужно оставить их тем, кому они принадлежали.

— Ренат, твоя позиция достойна всяческого уважения! Только вот награбленные нацистами сокровища или шедевры искусства нельзя считать их личной собственностью. Я знаю, например, что по линии Интерпола до сих пор разыскиваются произведения искусства и культурные ценности, похищенные нацистами во время Второй мировой войны. И что, оставлять их морю?

— Илья, я не собираюсь с тобой спорить насчет того, что ценности следует вернуть тем, кому они принадлежали. Однако, насколько мне известно (а я специально интересовался этим вопросом у юристов, когда открывал свой дайвинг-клуб), на сегодняшний день нет единых норм международного права относительно сокровищ, поднятых со дна в нейтральных водах. Ни одна международная организация, в том числе и ООН, до сих пор не имеет ни одного официального документа, который бы определял, как делить подводные клады. Ну а нам с тобой делить пока нечего. Пойдем-ка лучше посмотрим, что там твоя Настя приготовила на обед, — предложил Ренат и, потянув носом, добавил: — Пахнет с камбуза весьма аппетитно!

* * *

На втором погружении Илья чувствовал себя намного увереннее, чем во время первого спуска к затонувшей подлодке. Глубоководный маршрут туда и обратно вдоль якорного каната был ему уже знаком, но теперь им предстояла задача на порядок сложнее — проникнуть в чрево затонувшей субмарины. Как они заранее договорились, первым заплывет внутрь подлодки Ренат, а Илья останется снаружи и будет действовать по обстановке. Если Ренат вдруг подаст обусловленный знак тревоги — три хлопка или три удара по корпусу, Илья на свое усмотрение должен был дать ему какое-то время на то, чтобы тот смог выбраться самостоятельно.

При любительском погружении с аквалангами в прозрачных мелких водах дайверы держатся парами, готовые помочь друг другу — поделиться воздухом, если регулятор вдруг выйдет из строя; напарник может поднять пострадавшего дайвера на поверхность или помочь ему освободиться от рыбацкой сети. При исследовании же затонувшего судна дайверу лучше проникать внутрь одному, потому что ныряльщик, пытающийся помочь затерявшемуся в отсеках напарнику, может сам застрять и закрыть собою выход, и в результате они оба не сумеют выбраться из глубоководной западни.

Вначале у них все шло по плану. Они взяли с собой по одному запасному баллону на брата и еще два запасных баллона с регуляторами подвесили на якорный канат на глубине шести метров для аварийной декомпрессионной станции, где в случае непредвиденных обстоятельств они могли завершить декомпрессию. Главное не потерять якорный канат, который был для них пуповиной, связывающей их с поверхностью, и обеспечивал им безопасный путь наверх.

Без особых приключений они спустились по якорному канату на мостик боевой рубки. Пробоина же в корпусе, через которую Ренат собирался проникнуть в подлодку, была метрах в тридцати от боевой рубки, и доплыть до нее оказалось не так-то просто из-за заметно усилившегося течения, сносившего их в сторону от подлодки. С трудом добравшись до пробоины в борту, они потратили намного больше усилий, а соответственно и дыхательной смеси, чем при первом погружении, когда течение было не таким сильным, но Ренат не отказался от своего плана проникнуть внутрь субмарины. Пробоина, через которую он свободно мог заплыть в подлодку с двумя баллонами за спиной, влекла к себе, и он решительно просунул в нее голову. Осветившееся белым светом от луча его головного фонаря внутреннее пространство субмарины было заполнено грудой обломков с зазубренными краями, паутиной свисающих отовсюду электрических кабелей и погнутых труб. Все это выглядело пугающе-завораживающим.

Оставив Илью ожидать его снаружи, Ренат заплыл внутрь. Вода внутри субмарины была спокойная и достаточно прозрачная. Работая ластами, он плыл вперед, проскальзывал сквозь узкие круглые люки, через которые члены команды переходили из одного отсека в другой, и без особых приключений добрался до центрального поста с перископом и сиденьем, похожим на велосипедное. Мысленно представив себя на месте командира подлодки, сидевшего на этом сиденье, когда тот управлял перископом, Ренат внутренне содрогнулся, словно ему передались предсмертные ощущения погибших на этой субмарине подводников. Оглядевшись, он заметил среди горы отложений и обломков на полу что-то белое. Подумав, что это, наверное, фарфоровая тарелка, он решил подплыть поближе. Он приближался к белеющему на полу белому кругу, пока тот не принял форму шара с пустыми глазницами. Это был череп с верхней челюстью, а рядом с ним под слоем черного ила лежала груда костей.

Понимая, что он находится в братской могиле, Ренат не хотел потревожить человеческие останки. Он взмахнул ластами, подняв со дна массу ила, и энергично поплыл назад к пробоине, только, как он и опасался, видимость теперь была гораздо хуже, чем когда он входил в подлодку, внутренность которой была наполнена илом и проржавевшими обломками. Пузырьки от акваланга, которые он выдыхал, устремляясь к потолку, вызывали лавину из перемешанной с илом ржавчины. Малейшее движение руки, удар ласта, поворот головы поднимали ил, который мог полностью закрыть видимость.

Добравшись до дизельного отсека, Ренат случайно зацепил баллоном какой-то лист металла. Насквозь проржавевший стальной лист покачнулся и обвалился прямо на него, прижав к полу. Упершись руками в пол, Ренат попробовал приподнять его — не вышло. Накрывший его ржавый лист стал наискосок, застряв в груде каких-то механизмов, а поднятый им ил ухудшил и без того плохую видимость. В условиях нулевого обзора дайвер может находиться в пяти метрах от выхода, но так и не найти его, и Ренат запаниковал.

Надеясь, что Илья его услышит, он три раза стукнул кулаком в пол, но полувековые отложения ила глушили его удары настолько, что он сам их не слышал, а запас дыхательной смеси в его баллоне тем временем неумолимо истощался. В отчаянии Ренат еще раз попробовал освободиться от придавившего его листа, но все было тщетно — он попал в смертельную ловушку, а стрелка манометра на его баллоне неотвратимо ползла вниз. Когда воздуха в его баллоне оставалось всего на пару минут и стрелка на манометре опускалась в красном секторе все ниже и ниже, он предпринял отчаянную попытку сбросить с себя проклятый лист металла. Вложив в эту, возможно, последнюю для него попытку все силы, он вдруг почувствовал, как один край листа с лязгом освободился. Этого оказалось достаточно, чтобы он смог наконец выбраться из-под завала. Освободившись, Ренат с силой оттолкнулся ластами от пола и устремился к люку в другой отсек, где его уже ожидал Илья со спасительным запасным баллоном. Когда Ренат подключился к нему, манометр на его главном баллоне был почти на нуле.

Благополучно поднявшись наверх с пятидесятиметровой глубины, Ренат и Илья не стали рассказывать Насте о том, что произошло у них под водой. Она и так изрядно переволновалась из-за того, что они вернулись на полтора часа позже, чем в первый раз. Рената самого до сих пор трясло от пережитого ужаса, и теперь он подумывал о том, что стоит, наверное, отказаться от новых погружений, хотя они с Ильей ничего толком так и не выяснили об этой загадочной субмарине.

* * *

Ближе к вечеру Настя заметила появившийся на горизонте самолет, который держал курс прямо на них. Это был двухмоторный гидроплан. Приводнившись, пилот гидросамолета подрулил к дайверскому судну. Как только двигатели у гидросамолета остановились, из него высадились в надувную лодку трое парней и высокий седой старик в черном кашемировом пальто. После того как все они благополучно поднялись на палубу судна, пилот гидросамолета снова запустил двигатели и улетел.

Настя, Илья и Ренат познакомились с этой странной командой в тот же вечер. Это были дайверы — братья Ганс и Курт Ланге, и капитан дайверского судна Джузеппе Мариино, вернувшиеся после того, как они проводили в последний путь своих друзей — Вальтера и Джулию — молодую супружескую пару, погибшую от кессонки после экстренного подъема с большой глубины. Вместе с дайверами прилетел и восьмидесятисемилетний дедушка Вальтера — барон Рудольф фон Кракер. Для того чтобы барону удобно было перейти с каботажного судна на яхту, Ренат специально для него установил сходни[7], соединившие между собой два борта.

Ни Ренат, ни Илья с Настей не знали немецкого, но для общения с бароном им знания немецкого и не требовалось. Рудольф фон Кракер говорил по-русски почти без акцента и оказался чрезвычайно интересным собеседником. Из уважения к его весьма почтенному возрасту Ренат гостеприимно выделил ему отдельную каюту на своей яхте. За ужином, когда все хорошенько выпили за знакомство и дружбу народов, Рудольф фон Кракер рассказал им удивительную историю, как пятьдесят пять лет тому назад ему удалось спастись с субмарины, лежавшей сейчас под ними на глубине пятидесяти семи метров. Самым странным в этой истории было то, что, со слов барона, он был на этом боевом подводном крейсере в качестве пассажира. И когда в открытом море их субмарину на рассвете второго мая 1945 года атаковали сразу два английских противолодочных самолета, внезапно вынырнувших из-за туч на предельно малой высоте, Рудольф находился на мостике боевой рубки вместе с вахтенным офицером. Не успел вахтенный офицер подать сигнал воздушной тревоги, как их снесло с мостика взрывной волной от сброшенной с противолодочного самолета двухсоткилограммовой бомбы.

К счастью для барона, на нем был спасательный жилет, и, оказавшись за бортом, он видел, как оглушенный взрывом вахтенный офицер камнем пошел ко дну. Так же стремительно уходила под воду и подлодка, но в процессе погружения ее корма приподнялась и стала отличной мишенью. У английского летчика хватило времени спикировать и сбросить две авиаторпеды, одна из которых настигла подводную лодку уже под водой. Вода над субмариной вспенилась, и на поверхности моря появилось черное маслянистое пятно.

Рудольфа же вскоре подобрал испанский катер, а через неделю и война закончилась. Как сложилась его судьба потом, барон рассказывать не стал, и дальше у них разговор зашел о том, что случилось с его внуком и невесткой. Рудольф фон Кракер заверял, что они были опытными дайверами и профессионально занимались подводной археологией, которой увлеклись, еще когда вместе учились в Оксфордском университете, где Вальтер и познакомился с Джулией Хэнтон из Ливерпуля.

— Да что там греха таить, они были теми, кого называют «черными дайверами», — признался барон. — Это был их семейный бизнес. С командой таких же подводных авантюристов они поднимали с затонувших кораблей всякие артефакты и продавали их потом на «черном рынке». Я пытался их отговорить от такого опасного и не совсем законного, как я понимаю, бизнеса. Но они приводили мне в пример короля подводных археологов американца Мела Фишера, нашедшего на дне Мексиканского залива испанский галеон «Сеньора из Аточи» с несметными сокровищами и совершенно законно ставшего мультимиллионером. Ну что я мог на это возразить? Они были настоящими романтиками, искателями приключений, мои несчастные охотники за сокровищами Джулия и Вальтер…

— А что же тогда произошло с ними, из-за чего такие опытные дайверы вынуждены были подняться без декомпрессии? У них что, не было с собой запасных баллонов? — спросил Ренат.

— Джузеппе Мариино, владелец того судна, с которого они совершали погружение, сказал мне, что Вальтер с Джулией взяли дополнительные баллоны для подъема. А что там произошло у них под водой с этими баллонами и почему они не смогли ими воспользоваться, никто не знает. В результате мой внук, которому в этом году могло исполниться тридцать лет, и его красавица-жена умерли от кессонной болезни в страшных муках прямо на палубе. Вот и все, что мне на данный момент об этом известно, — горестно вздохнул барон.

— А кто-то из команды нырял после этого к подлодке? — поинтересовался Илья.

— Когда Вальтер и Джулия умерли у них на руках, я думаю, всем остальным было уже не до погружений. Вальтер умер почти сразу после подъема, а Джулию еще можно было спасти, если бы у них под рукой была рекомпрессионная камера, но без нее она была обречена.

— А от кого вы узнали о том, что случилось?

— О гибели Вальтера и Джулии мне первым сообщил Курт. Он позвонил мне по спутниковому телефону Вальтера прямо с палубы, и уже через час я отправил к ним частный гидроплан, чтобы доставить тела Джулии и Вальтера домой как можно скорее. Тем же вечером вся их команда, до единого человека, включая и капитана судна, на этом гидроплане приводнилась в порту Гамбурга.

— А как же капитан мог оставить свое судно? — удивленно спросил Илья.

— Капитан корабля отвечает за все, что происходит на его судне, и я потребовал, чтобы он лично доставил тела моего внука и невестки в Гамбург и дал показания в полиции. А почему вас вдруг заинтересовало, погружался кто-то к подлодке после гибели Джулии и Вальтера или нет?

— Потому что мы с Ренатом два раза спускались к этой подлодке и никаких чужих баллонов там не обнаружили, хотя по идее ваш внук и невестка должны были оставить свои запасные баллоны на видном месте, чтобы воспользоваться ими в аварийной ситуации. А получается, что они спрятали их так, что через полчаса сами не смогли найти. Вам не кажется, что все это несколько странно?

— Вы намекаете на то, что кто-то из их команды мог специально спрятать эти баллоны? — ужаснулся барон. — Нет, этого не может быть! Когда при мне их допрашивали в полиции, они все под присягой заявили, что в тот день никто из них не совершал погружений. Только Вальтер и Джулия, а остальные ожидали их на палубе. Правда, им пришлось утаить от полиции, зачем Вальтер и Джулия ныряли на такую глубину, но об этом я их лично попросил, дабы не поднимать вокруг этого дела излишний ажиотаж. Представляете себе, что началось бы, если бы все в мире узнали об обнаруженной на дне Средиземного моря немецкой подлодке с кладом на борту! Нет, мне такая шумиха вокруг гибели моего внука и невестки не нужна.

— Но раз вы сюда прибыли вместе с дайверами, значит, вы хотите продолжить поиски клада?

— Поверьте, лично мне этот клад не нужен, — заверил барон. — Я достаточно обеспеченный человек, чтобы безбедно дожить свои дни. А прилетел я сюда с единственной целью — чтобы сокровища, которые хотел найти мой внук, были возвращены в Германию, как я с ним и договаривался.

— Понятно. А прилетевшие с вами дайверы знают о том, что вы намереваетесь отдать весь клад государству?

— Конечно знают! Об этом их еще Вальтер должен был предупредить, когда приглашал в свою команду.

— Вот это-то меня и настораживает. Ведь мы имеем дело с искателями сокровищ, а тут речь идет о кладе на миллионы долларов! Люди убивают друг друга и за куда меньшие суммы, — заметил Илья. — Да, кстати, мне нужно, наверное, вам представиться, господин барон. Я сейчас в отпуске, но даже на отдыхе остаюсь сотрудником национального бюро Интерпола. Так что заинтересовался этими злосчастными баллонами я не из праздного любопытства.

— Илья, раз вы из Интерпола, может быть, вы согласитесь расследовать это дело в частном, так сказать, порядке, поскольку вы в отпуске? За соответствующий гонорар, разумеется! Поймите, для меня очень важно знать, как и почему погибли Вальтер с Джулией! Родители Вальтера погибли в Альпах в снежной лавине, когда ему было всего десять лет, и теперь вот самого Вальтера тоже не уберег…

— Я искренне вам сочувствую. Только я не частный детектив, так что ни о каком гонораре речи быть не может, — категорично возразил Илья. — Но это вовсе не означает, что я отказываюсь расследовать обстоятельства гибели вашего внука и невестки. Я, собственно говоря, его уже начал, только о том, что я имею какое-то отношение к Интерполу, никому говорить пока не нужно, — предупредил он.

— Я понял! — кивнул головой барон. — Илья, я знаю вас всего пару часов, но полностью вам доверяю. Поступайте так, как считаете нужным. Уже одно то, что вы отказались сейчас от гонорара, даже не поинтересовавшись, какую сумму я мог бы вам предложить, говорит о вас как о честном полицейском. Поэтому я готов оказать вам любую помощь в расследовании и ответить на любые вопросы. Обещаю быть с вами откровенным, как на исповеди. Ведь совсем немного осталось до того момента, когда я предстану пред Всевышним, и там, — барон возвел глаза к небу, — с меня спросят очень строго и отправят, конечно, в ад. Ведь Вальтер и Джулия погибли, по сути, из-за меня.

— Ну, вам-то, господин барон, незачем себя в этом винить, — попыталась утешить его Настя. — Наоборот, вы ведь отговаривали их от этого опасного занятия, — напомнила она.

— Отговаривал. А потом решил, что если уж они так хотят найти подводный клад, то я, пожалуй, им в этом помогу, но только с одним условием. Я назову им координаты затонувшей немецкой подлодки, на борту которой они смогут найти заветный сундук с сокровищами, и даже покажу на схеме подлодки каюту, где он лежит, но они обязаны будут сообщить об этой находке германскому правительству. И еще они должны пообещать мне, что это будет их последнее подводное приключение. Вальтеру и Джулии так не терпелось отправиться на поиски моей подлодки, что они согласны были выполнить любые мои условия и пообещать мне все, что угодно. Вот и вышло, что для моего внука и невестки это приключение действительно стало последним. Получается, я сам накликал на них беду… В моей каюте они должны были найти кейс с драгоценными камнями, который в апреле сорок пятого мне передал Мартин Борман в бункере фюрера, с предписанием немедленно отправиться в Киль, где меня ожидала сверхсекретная подводная лодка. Борман сказал, что эта уникальная субмарина со специальным покрытием, сделавшим ее невидимой под водой, изначально предназначалась для эвакуации Гитлера и высших руководителей Рейха, но фюрер решил остаться в Берлине до конца. Моя же миссия заключалась в том, чтобы доставить этот кейс в Испанию генералу Франко, на помощь которого Борман рассчитывал и после войны, ведь режим Франко был идейно близким нашему — у него были те же лозунги, что и у Гитлера: «Один вождь, одно государство, один народ». Ну а чем закончилась моя миссия, вы уже знаете. Наша подлодка всплыла в Средиземном море в заданном квадрате, где к нам должен был подойти испанский катер, но все сорвалось из-за авианалета английских самолетов. Правда, меня тот катер все же подобрал. Только про бриллианты Бормана я никому ничего не сказал, ведь у меня все равно их уже не было. Я хранил эту тайну почти полвека и, наверное, унес бы ее с собой в могилу, если бы мой любимый внук так сильно не увлекся поиском подводных сокровищ. Хорошо хоть, у меня хватило ума не рассказывать ему про Бормана. Это не та история, которой я мог бы гордиться. Ну а вам, как и обещал, я рассказал все как на духу. Надеюсь, это вам как-то поможет в расследовании. А сейчас, извините, мне хотелось бы побыть одному, — устало произнес барон.

* * *

Своим рассказом о событиях давно минувших дней барон Рудольф фон Кракер разбередил себе душу и память. Нахлынувшие воспоминания вернули его в довоенный Берлин, и перед ним возникла картина тех дней, как будто он смотрел документальный фильм о самом себе.

В 1930 году он успешно сдал экзамены в Берлинский технический институт на факультет строительства и архитектуры. Семинары у них вел двадцатипятилетний Альберт Шпеер — научный ассистент профессора Генриха Тессенова. Сам профессор Тессенов лекций не читал, появляясь в аудитории лишь несколько часов в неделю для того, чтобы исправить курсовые работы своих студентов. Все остальное время будущие архитекторы довольствовались консультациями его молодого ассистента Шпеера, по отношению к которому поначалу были настроены критически и пытались подловить его на некомпетентности. Молодо выглядевший Шпеер поначалу и сам робел перед столь бойкой аудиторией, но постепенно статус-кво был восстановлен, и никаких поблажек он своим студентам не давал.

Среди самих студентов Берлинского технического института в начале 1930-х образовались две непримиримые группы студентов-коммунистов и студентов-национал-социалистов. Последние превратили технический институт в рассадник национал-социализма и на консультациях втягивали преподавательский состав в свои политические дискуссии. Рудольф же старался держаться подальше и от нацистов, и от коммунистов. Он поступил в институт учиться на архитектора, и политика мало занимала его. Он считал, что политика — дело исключительно политиков и их бесчисленных партий, в которые объединялись люди с ничтожным социальным статусом и примитивным интеллектом. Ученые, врачи, поэты, писатели, артисты, музыканты, архитекторы и художники политикой не занимались и не желали иметь с ней ничего общего. В литературных и артистических кругах, на вечеринках, где собирался интеллектуальный цвет Берлина, горячо дискутировали о чем угодно — об абстракционизме, кубизме, футуризме и экспрессионизме, но только не о национал-социализме, который всерьез тогда никто не воспринимал. Гитлера в берлинском высшем обществе тогда считали всего лишь крикливым выскочкой. И если бы тогда им сказали, что уже через пару лет этот горластый трибун-полукровка с низким покатым лбом и омерзительной щеткой усов под утиным носом станет рейхсканцлером Германии, они бы просто высмеяли такого пророка.

Когда Рудольф слышал, как студенты национал-социалисты говорили ужасные вещи о евреях, повторяя за этим истеричным демагогом его антисемитские бредни, он считал, что ему, барону Рудольфу фон Кракеру, достаточно было не участвовать в этом самому. Но когда однокурсники потащили за собой Шпеера на выступление Гитлера перед берлинскими студентами, Рудольф пошел и был поражен, сколько народу собралось в переполненном зале послушать какого-то крикуна с диковатой челкой. Пришли не только студенты двух крупнейших учебных заведений Берлина, но и многочисленная профессура, сидевшая на трибуне на почетных местах. Рудольфу, старавшемуся не отставать от Шпеера, тоже удалось пробиться на места недалеко от оратора.

Появление Гитлера, одетого в хорошо сидящий на нем синий костюм, было встречено таким неописуемым восторгом его многочисленных сторонников из числа студентов, что Рудольф неожиданно для себя тоже начал ему аплодировать. Ибо невозможно было оставаться безучастным, когда все вокруг в едином порыве восторженно рукоплескали. Овации Гитлеру продолжались несколько минут. Уставившись в пространство перед собой, он все это время стоял, скрестив опущенные руки пониже живота, и, переминаясь с ноги на ногу, терпеливо дожидался, когда гром аплодисментов пойдет на убыль. Не начинал свою речь, пока в зале не установилась гробовая тишина. Окинув прощупывающим взглядом аудиторию, Гитлер, не произнеся еще ни слова, сумел привести присутствующую в зале публику в состояние покорности, и только после этого медленно, выдерживая театральные паузы, начал говорить спокойно-наставительным тоном. Казалось, что он откровенно, как говорят только с очень близкими людьми, делился с пришедшими его послушать студентами своей озабоченностью относительно будущего Германии. Он так проникновенно говорил о том, что немецкому народу пришлось перенести тяготы инфляции, которая лишала миллионы людей их сбережений на черный день, что студенты и сидевшая на почетных местах профессура внимали каждому его слову.

Кажущаяся первоначальная робость Гитлера перед аудиторией вскоре полностью исчезла. Теперь он повысил тон и заговорил с такой огромной силой убеждения, что Рудольф приходил в восторг от каждой фразы оратора — столь велика была магия его хрипловатого каркающего голоса. В конце речи Гитлер выглядел уставшим, но абсолютно уверенным в своей правоте человеком, и у слушателей возникало ложное чувство единодушия с оратором, о чем бы тот ни говорил.

Это выступление произвело на Рудольфа такое впечатление, что он стал сторонником Гитлера, даже толком ничего не зная о его программе. Сидевший рядом с ним Шпеер попал в те же сети и вскоре подал заявление о приеме в нацистскую партию. Рудольф же остался верен своим убеждениям, что художник должен заниматься искусством, а не политикой, и Шпеер полностью был с этим согласен, потому что сам был прежде всего архитектором и не собирался всерьез окунаться в партийную жизнь. Когда через два года ему пришлось отказаться от должности ассистента из-за того, что оклады ассистентов были существенно понижены, Альберт Шпеер учредил собственное архитектурное бюро, в которое пригласил на работу своих бывших студентов, в том числе и Рудольфа. Но поскольку экономическое положение в стране продолжало ухудшаться, один кризис следовал за другим, рассчитывать на регулярное получение заказов не приходилось. И только когда Гитлер пришел к власти и стал рейхсканцлером, Шпееру удалось получить у него первый крупный заказ, за который Альберт, по его собственному признанию, как Фауст, продал бы душу. И он ее таки продал, став вскоре личным архитектором Гитлера. Чтобы всегда быть под рукой у своего Мефистофеля, Шпеер снял для архитектурного бюро ателье берлинского художника в нескольких сотнях метров от рейхсканцелярии. Все сотрудники его бюро были молодыми людьми возраста Рудольфа, и трудились они с утра до поздней ночи, как, впрочем, работала теперь вся Германия, воодушевленная начавшимся при Гитлере экономическим подъемом.

Своими экономическими успехами на посту рейхсканцлера Адольф Гитлер был обязан в первую очередь крупнейшим финансистам и промышленникам. Гарантировав им, что он не станет покушаться на их частную собственность, Гитлер пообещал представителям крупного капитала покончить с кризисом, коммунистами, профсоюзами, Версальским договором и обязался возродить страну и армию, обеспечив промышленность военными заказами. Уставшие от политической нестабильности и разрухи промышленники и финансисты согласились поддержать Гитлера в его милитаристских начинаниях. И фюрер свое обещание сдержал. Устроив поджог Рейхстага, в котором нацисты тут же обвинили коммунистов, Гитлер одним махом покончил с оппозицией, а заодно и со всей демократией. Полностью подконтрольный нацистам парламент рейхстага принял «Закон о ликвидации бедственного положения народа и государства», которым депутаты передали канцлеру всю полноту власти в стране, сделав его абсолютным диктатором.

Создав «Генеральный совет немецкого хозяйства», в состав которого вошли двенадцать представителей крупнейших монополий, Гитлер замкнул на себя все важнейшие решения по централизации и развитию экономики, а промышленники, банкиры и владельцы предприятий в своих коллективах стали «фюрерами» с неограниченными полномочиями. Профсоюзы, как Гитлер и обещал, были распущены, стачки и забастовки запрещены. Рабочие лишались права на самовольный переход на другое предприятие и увольнение и превратились в «солдат трудового фронта», а крестьяне становились «солдатами фронта питания». Производство сельскохозяйственной продукции аграрными хозяйствами было взято государством под жесткий контроль, была введена система принудительных поставок сельскохозяйственной продукции, которая должна была сдаваться государству по установленным им ценам.

Под лозунгом «Пушки вместо масла» в Германии началась всеобщая милитаризация экономики, а в июне 1933-го фюрер издал закон о сокращении безработицы, средством борьбы с которой стала система принудительного труда. Более двух миллионов человек были отправлены на строительство автобанов, железных дорог, прокладку каналов и другие общественные работы. Также многих безработных призвали в армию либо направили на военные заводы и предприятия тяжелой промышленности. Уже через год безработицу сократили вдвое, а в 1936-м почти полностью ликвидировали.

Настоящим триумфом для Германии стали проведенные в 1936 году летние Олимпийские игры в Берлине. На решение Международного олимпийского комитета провести XI Олимпиаду в нацистской Германии не повлияла ни проводимая Гитлером антисемитская политика, ни произошедший накануне ввод немецких войск в демилитаризованную Рейнскую область, что являлось грубым нарушением Версальского мирного договора.

Адольф Гитлер понимал, что Олимпийские игры в Берлине — это прекрасная возможность продемонстрировать миру новую, возрожденную и главное — миролюбивую Германию. Задача была поставлена амбициозная — затмить все предыдущие Игры как по размаху соревнований, так и по числу их участников и зрителей. На период проведения Олимпиады в Берлине были временно убраны все антисемитские лозунги, и члены комиссии МОК не усмотрели в столице нацистской Германии ничего, «что могло бы нанести ущерб олимпийскому движению».

На церемонии открытия XI летних Олимпийских игр была продолжена существующая с 1928 года традиция зажжения олимпийского огня, причем впервые огонь был доставлен из Олимпии бегунами, передающими факел, как эстафетную палочку. Берлинская Олимпиада 1936 года стала первой, с которой велась прямая телетрансляция. Под торжественный звон олимпийского колокола Адольф Гитлер открыл Игры в окружении королей, принцев, министров и многочисленных почетных гостей. После чего в небо над стадионом взвились стаи голубей. На самого же Гитлера сильное впечатление произвело неистовое торжество берлинцев, когда французская олимпийская команда прошествовала мимо его почетной трибуны, вскинув руки в нацистском приветствии.

Олимпиада в Берлине прошла с небывалым размахом на высочайшем организационном уровне, а германские спортсмены обогнали сборную США по наградам. По количеству золотых, серебряных и бронзовых медалей гитлеровская Германия превзошла все остальные страны, принявшие участие в Олимпиаде. Без инцидентов, правда, не обошлось. Гитлер хотел, чтобы Олимпийские игры продемонстрировали всему миру превосходство белой расы, в частности превосходство атлетов-арийцев над всеми остальными спортсменами. Вооружившись морским биноклем, фюрер внимательно следил из своей ложи за соревнованиями и поначалу наслаждался победами немецких олимпийцев.

Впервые самодовольная улыбка исчезла с его лица, когда чернокожий представитель Соединенных Штатов Джесси Оуэнс с большим отрывом финишировал первым в беге на 100 метров и завоевал свою первую на XI Олимпиаде золотую медаль. Это привело Гитлера в бешенство. По протоколу немецкий канцлер должен был лично поздравить золотого медалиста, но разгневанный фюрер счел для себя невозможным пожать руку темнокожему спортсмену, не говоря уже о том, чтобы сфотографироваться рядом с ним, и, дабы уклониться от этой обязательной церемонии, намеренно уехал с Олимпиады раньше времени.

Тем же вечером Гитлер во время ужина, который по обыкновению проходил в узком кругу «допущенных к столу», в число коих теперь входил и его личный архитектор Альберт Шпеер, о победе Джесси Оуэнс раздраженно говорил, что нет ничего удивительного в том, что этот представитель «низшей расы» победил. Мол, чернокожие, чьи предки обитали в джунглях, примитивны, у них более атлетическое сложение, чем у цивилизованных белых. Так пусть они убираются обратно в джунгли и соревнуются там с подобными им гориллами, а белые должны получать олимпийские награды в честной борьбе с белыми! Чернокожих же нужно отстранить от участия во всех будущих Олимпийских играх и спортивных соревнованиях.

Шпееру чужды были расовые предрассудки его шефа, но о том, чтобы возразить фюреру, не могло быть и речи. Гитлер каждый вечер собирал их всех за своим столом лишь для того, чтобы они выслушивали его бесконечные монологи.

На следующий день уникальный американский легкоатлет Джесси Оуэнс состязался в прыжках в длину с очень достойным соперником — надеждой всей нацистской Германии немецким прыгуном Луцем Лонгом — высоким красивым блондином, каким в представлении Гитлера и должен был быть «истинный ариец». Поединок между Лонгом и чернокожим американцем стал воистину драматичным. Поначалу Оуэнс лидировал с результатом 7,83 метра. Но в последней попытке Лонгу удалось совершить великолепный прыжок на 7,87 метра, вызвав бурю восторга всего стадиона, в том числе и самого Гитлера. Это был новый европейский рекорд! Гитлер снова самодовольно улыбался, но радоваться победе выдающегося немецкого прыгуна было еще рано. Впереди был финальный прыжок Джесси Оуэнса.

Разбежавшись, самый быстрый в мире бегун «черной молнией» взлетел над планкой отталкивания и установил новый мировой рекорд — 8 метров 6 сантиметров! Это была его вторая олимпийская золотая медаль! Но самым запоминающимся событием этого дня стал поступок его проигравшего соперника. В пику фюреру, отказавшемуся вчера пожать руку чернокожему чемпиону, «истинный ариец» Луц Лонг стал первым, кто поздравил Джесси Оуэнса с победой. Мало того! Он взял Джесси под руку и отправился с ним в круг почета по берлинскому Олимпийскому стадиону, на трибунах которого им восторженно аплодировали стоя почти девяносто тысяч зрителей. Кроме разве что Гитлера, мрачно взиравшего на героев дня из-под черного козырька своей нахлобученной на уши фуражки.

В итоге Джесси Оуэнс завоевал на этой Олимпиаде четыре золотые медали, но главным для него стала его дружба с Луцем Лонгом. После Олимпиады они регулярно переписывались. «Можно переплавить на золото все мои кубки и медали, — писал Оуэнс, — но и этого будет мало, чтобы перевесить ту дружбу, которая связывает меня с Луцем Лонгом». Их переписка не прервалась даже в декабре 1941-го, когда Германия и Италия объявили войну США.

Луц Лонг после окончания юридического факультета Лейпцигского университета работал адвокатом в Гамбурге, откуда его призвали в танковую армию Роммеля. Лонг писал с фронта Оуэнсу, что у него родился сын Кай, но он предчувствует свою скорую гибель и поэтому просит Джесси, чтобы тот после войны встретился с его сыном и рассказал ему об их дружбе. В одном из своих последних писем он написал Джесси Оуэнсу: «Если меня убьют на этой войне, будь свидетелем на свадьбе моего сына». Так и случилось. Десятого июля 1943 года во время вторжения в Сицилию союзнических войск обер-ефрейтор Луц Лонг был смертельно ранен. А Джесси Оуэнс выполнил его просьбу и в 1950-х был свидетелем на свадьбе его сына.

Рудольф фон Кракер, когда у него подрос собственный сын, рассказывал ему о зародившейся на берлинской Олимпиаде дружбе двух соперников, как пример того, что при любой власти и любых обстоятельствах нужно, прежде всего, оставаться людьми. Его самого тогда восхитили благородство и смелость Луца Лонга, не побоявшегося бросить вызов самому Гитлеру, демонстративно отказавшемуся перед этим поздравить темнокожего спортсмена. При этом Рудольф не склонен был осуждать фюрера за этот демарш, поскольку в США, которые представлял на Олимпийских играх Джесси Оуэнс, процветал расизм, и Белый дом официально так и не признал заслуги спортсмена на Олимпийских играх 1936 года.

Что касается его личного отношения к Гитлеру, то Рудольф в те годы дальше своего носа, а точнее — кульмана, ничего не видел. Он ведь работал у Альберта Шпеера — личного архитектора Гитлера, благодаря чему их архитектурное бюро получало крупнейшие государственные заказы, самым грандиозным из которых была грядущая реконструкция Берлина. Для выполнения этого заказа Гитлер даже придумал для Шпеера должность — «Генеральный инспектор по делам строительства и реконструкции Имперской столицы» и самолично вручил ему диплом о назначении. И опять-таки благодаря Гитлеру архитектурное бюро Шпеера переехало из захудалого ателье в почтенное здание Академии искусств. Гитлер выбрал это здание потому, что он мог пройти туда из рейхсканцелярии через сады, не привлекая к себе излишнего внимания, и даже приказал проложить для него прямую дорожку. Так что все, кто работал у Шпеера, фактически стали придворными архитекторами, и фюрер вскоре стал частым гостем в их учреждении.

Во время обсуждений проектов Гитлер был на удивление сдержанным и внимательным. Свои предложения изменить что-то в проекте он выражал в дружелюбной форме и считал, что слово архитектора должно быть решающим. Поэтому если внесенному им предложению противопоставлялось альтернативное решение, то, как правило, он не слишком упорствовал и соглашался: «Да, вы правы, так действительно будет лучше». Именно таким — вежливым и дружелюбным — Рудольф видел тогда фюрера, который постоянно сетовал: «Как бы я хотел быть архитектором!» Слово «архитектура» действовало на Гитлера магически, а его планы реконструкции Берлина были грандиозными.

Фюрер мечтал превратить Берлин в мировую столицу, а превратил его в руины, но тогда, в 1936-м, этого не мог предвидеть и сам Гитлер, фатально веривший в свою миссию. Окрыленный триумфальным восхождением к власти, этот крикливый демагог-недоучка, не получивший толком даже среднего образования, на полном серьезе возомнил себя Мессией, полагая, что именно его избрала судьба, дабы привести Германию к процветанию и славе. Дошло до того, что Гитлер все чаще начал сравнивать себя с Христом и мог публично заявить: «Когда я впервые приехал в Берлин и взглянул на него, то роскошь, извращение, беззаконие, распутство и еврейский материализм вызвали во мне такое отвращение, что я чуть не вышел из себя. Я почти вообразил себя Иисусом Христом, когда тот пришел к храму своего Отца и обнаружил, что его захватили менялы. Я вполне могу представить себе, как он чувствовал себя тогда, когда взял кнут и изгнал их».

Разразившись такими откровениями, Гитлер, как бы отождествляя себя с Мессией, резко взмахнул хлыстом. Именно с таким Иисусом Христом — яростным, бичующим толпу — ассоциировал себя Гитлер, а не с распятым на кресте страдальцем. Вдохновленный библейской историей об изгнании Иисусом Христом иудейских торговцев из храма, Гитлер в своей книге «Майн кампф», которую в Германии теперь вручали молодоженам вместо Библии, писал: «Ныне я уверен, что действую вполне в духе Творца Всемогущего: борясь за уничтожение еврейства, я борюсь за дело Божие».

В представлении Гитлера образ распятого Христа не подходил для того, кто хочет спасти Германию и обеспечить ей мировое господство. При этом сам Гитлер, давая объяснение своим авантюрным решениям и поступкам, говорил, что он следует своему курсу с точностью и осторожностью лунатика, однако в устах диктатора, обладавшего в Германии неограниченной властью, это звучало как-то странно. Тем не менее этот лунатик, фанатично уверовавший в свое божественное предназначение, действительно до поры до времени безошибочно следовал избранному курсу, прислушиваясь только к своему «внутреннему голосу», подсказывающему ему шаги, которые необходимо предпринять.

«Я выполняю команды, которые мне дает провидение, — с убежденностью религиозного фанатика говорил он. — Ни одна сила в мире не может теперь сокрушить германский рейх. Божественное провидение пожелало, чтобы я осуществил выполнение германского предназначения. И если зазвучит голос, я буду знать, что настало время действовать». Именно это его твердое внутреннее убеждение в том, что германскому народу его послало само провидение и ему надлежит выполнить особую миссию, оказало такое гипнотическое воздействие на миллионы добропорядочных немцев, безоговорочно поверивших в непогрешимость своего фюрера. К тому же Гитлер обладал огромной силой внушения, которая позволила ему стать фюрером восьмидесятимиллионного народа. Его способность влиять на людей проявлялась не только в том, что он умел подчинять и делать себе послушными многих из своего окружения. Гитлер очень охотно использовал свою способность к внушению, дабы создать у собеседников впечатление о себе, как о человеке, обладающем незаурядным интеллектом и глубокими познаниями в любой области, будь то политика, экономика, история, искусство или его любимая архитектура. Такой вот он всезнайка.

Сам Гитлер любил рассказывать своему ближайшему окружению о случаях, происшедших с ним во время Первой мировой войны, которые подсказали ему, что он находится под защитой божественного провидения. Он ел свой обед, сидя в окопе с несколькими товарищами по оружию, и вдруг ему послышалось, что какой-то голос говорит ему: «Поднимайся и иди туда». Этот голос звучал так ясно и настойчиво, что он беспрекословно повиновался, как будто это был военный приказ. Он сразу же поднялся на ноги и прошел метров двадцать по окопу, неся с собой обед в бачке. Затем он сел, чтобы доесть обед, и его разум снова успокоился. Едва он закончил обед, как в той части окопа, которую он только что покинул, сверкнула вспышка и раздался оглушительный взрыв. Шальной снаряд взорвался над его товарищами, и все погибли. А первое предчувствие о своем предназначении возникло у него в госпитале, где он лечился от временной слепоты как пострадавший от газовой атаки англичан. И когда он был прикован к постели, к нему неожиданно пришла мысль, что он освободит Германию и сделает ее великой. И он, мол, сразу же осознал, что сможет это реализовать.

Слушая публичные выступления Гитлера, Рудольф зачастую спрашивал себя: «Искренен этот человек в своих начинаниях или же он просто мошенник?», но чем больше он узнавал Гитлера, тем больше убеждался в том, что фюрер по-настоящему уверовал в свое собственное величие. В том, что излишней скромностью Гитлер не страдает, сомневаться не приходилось, ведь фюрер сам о себе не раз публично говорил: «Вы понимаете, что находитесь в обществе величайшего немца всех времен?» или мог заявить своему собеседнику: «Мне не нужно ваше одобрение, чтобы убедить меня в моем историческом величии». А на любые сомнения в правильности его решений Гитлер отвечал: «Я не могу ошибаться. Все, что я делаю и говорю, имеет историческое значение».

На фоне небывалого подъема, которого Германии удалось достичь под его руководством, фюрер имел полное право считать, что до него никто в истории Германии не был подготовлен так основательно, как он, чтобы привести немцев к верховенству, которого желали все германские государственные деятели, но достичь не смогли. Что он один из самых непреклонных людей Германии за целые десятилетия, возможно, столетия, имеющий более высокий авторитет, чем какой-либо иной немецкий лидер. Но превыше всего он верит в свой успех, и верит в него безоговорочно.

Это раздутое до небес самомнение фюрера, считавшего себя неоспоримым авторитетом в любой области, а также величайшим военачальником всех времен и народов, и его безоговорочная вера в успех в конечном итоге и привели гитлеровскую Германию к катастрофическому поражению во Второй мировой войне. И этот «мессия», ранее самоуверенно заявлявший: «Я не позволяю генералам отдавать мне приказы. Война ведется мной. Точный момент нападения будет определяться мной. Будет лишь одно время, которое станет воистину благоприятным, и я буду ждать его с несгибаемой решимостью. Я не пропущу его», — в конце проигранной им войны пожелал боготворившему его немецкому народу скорейшей погибели. Мол, «когда проигрывают войну, погибает и народ. Нет необходимости обращать внимание на основы дальнейшего самого примитивного существования немецкого народа. Напротив, лучше как раз разрушить эти вещи. Он сам доказал собственную слабость и теперь по законам природы должен погибнуть. Потому что немецкий народ проявил себя как слабейший и будущее принадлежит исключительно сильнейшему восточному народу. Все, кто останется после этой борьбы, все равно неполноценны, потому что наши лучшие люди уже погибли».

Но об этом предельно циничном высказывании Гитлера в духе «после меня хоть потоп» барон Рудольф фон Кракер узнал уже после войны из мемуаров своего друга Альберта Шпеера, приговоренного Нюрнбергским трибуналом к двадцати годам тюремного заключения. А когда Гитлер только начинал свою войну с ввода немецких войск в демилитаризованную Рейнскую область, Рудольф, как и миллионы немцев, жаждал реванша за проигранную Первую мировую войну, закончившуюся подписанием позорного для Германии Версальского мирного договора. И когда Гитлер стал в открытую нарушать этот договор, присоединив сначала Австрию, а затем аннексировав Судетскую область Чехословакии, барон Рудольф фон Кракер, как и всякий патриот Германии, такую политику фюрера мог только приветствовать. Договор о передаче Чехословакией Германии Судетских областей был освящен мюнхенским соглашением 1938 года, и Гитлер не намеревался останавливаться на достигнутом. Особенно после того, как Польша, под шумок мюнхенского соглашения, поспешила захватить свою долю при разграблении Чехословакии и по истечении объявленного ею 24-часового ультиматума ввела армию в Тешинскую область.

Такой прыткости от поляков Гитлер не ожидал, как, впрочем, и союзники Польши — Англия и Франция, для послов которых польское правительство в те дни закрыло все двери. Отхватив столь незначительную территорию, как Тешин, поляки порвали со всеми своими друзьями во Франции, в Англии и в США, на поддержку которых Польша не могла отныне рассчитывать. До начала Второй мировой войны, когда Гитлер нападет на Польшу, оставалось меньше года…

* * *

Уединившись с мужем в каюте, Настя наконец высказала ему все, что не могла сказать при бароне.

— Илья, вот объясни мне, пожалуйста, зачем ты отказался от гонорара, который тебе этот престарелый фашист предлагал? Разве у нас с тобой куча лишних денег, что ты согласился бесплатно на него работать? — напустилась она на мужа.

— Да ни на кого я не работаю, — возразил он. — Я просто сам хочу выяснить, почему погибли близкие этого немецкого барона, который, кстати, фашистом не мог быть по определению.

— Это почему же?

— Фашисты были в Италии при Муссолини, а гитлеровская Германия тогда была нацистской. И если наш барон был членом национал-социалистической партии, а других партий в Германии тогда просто не было, то он был нацистом, а не фашистом.

— Да какая разница — нацист или фашист? Не нравится мне этот гитлеровский барон, вот и все! А от гонорара ты все же зря отказался, — посетовала Настя. — Надеюсь, ты хотя бы не собираешься отказываться от причитающегося нам вознаграждения, ну, если вы с Ренатом найдете этот кейс с бриллиантами?

— Если мы найдем гитлеровский клад, я обязан буду сообщить об этой находке в Интерпол. А там уже как решат. Может, премию нам дадут, — с усмешкой произнес Илья.

— Премию?! Ты что, издеваешься надо мной? Какая премия, если там бриллиантов на миллионы долларов! — возмутилась Настя.

— Ну, пока никто еще не видел эти мифические бриллианты, так что не факт, что они вообще существуют. Хотя все, что нам рассказал барон, очень похоже на правду. Нам-то он мог все что угодно наплести, но своего внука вряд ли стал бы обманывать, ведь он даже схему ему нарисовал, в какой каюте их ждет кейс с бриллиантами. Так что Вальтер с Джулией точно знали, где и что им искать на затонувшей подлодке, но не могли знать, сколько времени у них уйдет на то, чтобы добраться до нужной каюты и отыскать там этот кейс. На их месте я бы оставил запасные баллоны снаружи подлодки возле выхода, потому что внутри нее поднимается такой ил, что найти там что-то будет невозможно. Скорее всего, они так и сделали, так что нам с Ренатом нужно еще раз там все внимательно осмотреть, и тогда уже можно будет делать какие-то выводы. Нужно будет завтра сказать барону, чтобы он запретил своей гоп-компании погружаться к подлодке до тех пор, пока мы с Ренатом там все не обследуем. Проведем, так сказать, подводный осмотр места происшествия.

— Сомневаюсь, что барон сможет им что-то запретить, а тебя они тем более не станут слушать. Это же «черные дайверы», которые грабят затонувшие суда, то есть по своей сути они бандиты и не остановятся ни перед чем, чтобы заполучить эти бриллианты. Ты их капитана видел? Этот Джузеппе — вылитый мафиози! И как только Вальтер мог довериться такому неприятному типу?

— Это-то как раз меня не удивляет. Вальтер был, наверное, таким же, как и вся его команда, раз они все занимались одним промыслом. Не зря же барон так хотел, чтобы его внук вышел из этого черного бизнеса, но это был как раз тот случай, когда благими намерениями вымощена дорога в ад.

— Илья, мне что-то перестала нравиться твоя затея с этим расследованием. Лучше не связывайся с этими «черными дайверами». Ну их к черту! Пусть немецкий барон сам с ними разбирается, а мы сюда отдыхать приехали. И даже хорошо, что ты отказался от гонорара, значит, ты никому ничего не обязан!

— А как же бриллианты на миллионы долларов? Они тебя уже не интересуют?

— Интересуют, но не так уж сильно, чтобы из-за них испортить себе отпуск. Один барон чего стоит! И зачем только Ренат его на свою яхту взял? Илья, ты не мог бы завтра попросить своего друга, чтобы он избавил нас от такого соседства?

— Мне проще попросить Рената сняться с якоря и вернуться на Корсику, если тебя так уж стесняет этот барон.

— Ладно, не надо никого ни о чем просить. Делай что должно, и будь что будет, — сказала Настя, привыкшая во всем полагаться на мужа.

Они встретились, когда им было всего по семнадцать лет, и это была любовь с первого взгляда. Настя приехала тогда с родителями в Симеиз и в последний день перед отъездом обратно в Москву познакомилась с парнем, игравшим на гитаре под скалой Лебединое Крыло. Присев на камень, она зачарованно слушала, как он поет одну из ее любимых песен «Битлз» «While my guitar gently weeps» («Пока моя гитара нежно плачет»). От взгляда ее карих с зелеными искорками глаз у Ильи перехватило дыхание. Закончив петь, он отложил гитару и подошел к девушке познакомиться. Через полчаса, уединившись на опустевшем пляже, они уже самозабвенно целовались. Илья так вскружил ей голову, что она потеряла счет времени и забыла, что обещала отцу вернуться в санаторий до десяти вечера. Рассерженный отец, застав дочь в два часа ночи в объятиях молодого человека, был вне себя от гнева. Не захотев слушать ее оправданий, он схватил Настю за руку и силой увел с собой. На прощанье она успела только крикнуть Илье, что завтра утром улетает домой в Москву. Больше ей отец не дал ничего сказать. Илья вернулся в свою палатку, но до утра так и не смог заснуть. Образ Насти стоял перед его глазами, и все его мысли были только о ней. С утра пораньше Илья отправился на автовокзал, надеясь найти ее там. На первый рейс в аэропорт Симферополя в 06: 30 утра Настя не пришла, не было ее на рейсе ни в 09: 30, ни в 12: 00. Кассирша сказала ему, что, возможно, его девушка уехала в аэропорт на санаторском автобусе, но Илья даже не знал, в каком санатории она с отцом остановилась, и когда у нее вылет, ему тоже было неизвестно. Море без Насти ему теперь было не в радость, и на следующий день он уехал домой.

Вернувшись в Харьков, Илья заявил родителям, что будет поступать в МГУ на журфак, поэтому уезжает в Москву. Заявление Ильи было для его родителей полной неожиданностью. О своем мимолетном знакомстве с девушкой по имени Настя, из-за которой он решил покорять Москву, Илья им не рассказал — тогда бы ему пришлось признаться, что поступление в МГУ лишь предлог отправиться на ее поиски. Илья и сам прекрасно понимал, насколько мизерны его шансы найти Настю в многомиллионной Москве, ведь он даже не узнал ее фамилию. Все, что ему было о ней известно, — это то, что Настя тоже окончила в этом году десятый класс и мечтает поступить в мединститут… На журфак, где был самый большой конкурс, с первого раза он, конечно же, не поступил. Не нашел он и Настю среди абитуриентов московского мединститута. Но судьбе было угодно, чтобы они встретились, правда, только через десять лет после их первой незабываемой встречи. И не в Москве, а в Кабуле.

Это был май 1986-го. В первый же день своей командировки в Афганистан Илья решил пройтись по местным магазинам, о которых он столько наслушался в Союзе. Прочитав в путеводителе, что сердцем Кабула является торговая площадь на проспекте Майванд, где сосредоточены все основные базары города, Илья поехал туда из отеля на кабульском такси — юркой бело-желтой «тойоте» с правым рулем. Водитель-таджик, неплохо говоривший по-русски, охотно показал ему все достопримечательности города, встретившиеся им по дороге. Кабул был городом контрастов: от фешенебельных отелей, мечетей и дворцов — до убогих глиняных лачуг. Два типовых советских квартала, застроенных пятиэтажными хрущевками, а в стороне тихий, чистый квартал роскошных вилл.

Расплатившись с разговорчивым таксистом чеками Внешпосылторга — эта эрзац-валюта была у афганцев самым популярным платежным средством, Илья очутился в лабиринте узких улочек и переулков, на которых все чем-то торговали, что-то вязали, ковали, чистили. Повсюду были большие контейнеры, разнообразные лавки с продуктами, запах специй. Бесконечные ряды магазинов — дуканов и лотков, заваленных всевозможными товарами, вызывали удивление. Дефицитные в Союзе японские магнитофоны, стереосистемы, кассеты с поп-музыкой, фирменные джинсы и кроссовки, ковры, дубленки здесь можно было купить в любом дукане совершенно свободно без давки и очередей. На выданный ему в бюро АПН аванс, правда, особо не разгуляешься. Илья прикинул, что двухкассетный стереофонический магнитофон «Sharp» — мечта меломана — будет стоить ему две зарплаты в чеках Внешпосылторга. Дабы не уходить из магазина с пустыми руками, он взял на пробу консервированную датскую ветчину в жестяной банке и три банки шипучего голландского лимонада «SiSi», которые ему положили в красивый пластиковый пакет. На выходе из магазина его вдруг окликнул женский голос, показавшийся ему знакомым. Илья изумленно оглянулся и обомлел.

— Настя?! Ты? Не может быть!

— Узнал! Узнал! — обрадованно воскликнула она. — А я тебя не сразу признала. Мы же виделись с тобой один-единственный раз! Ты был тогда еще безусым мальчишкой, а сейчас повзрослел, раздался в плечах, возмужал, — радостно щебетала Настя, прямо светившаяся от счастья.

— Настя, поверить не могу, что это ты, — взяв ее ладони в свои руки, взволнованно произнес Илья. — Я же тебя искал потом по всей Москве и, можно сказать, благодаря тебе поступил на журфак МГУ. Сейчас я спецкор АПН в Афганистане. Но ты как здесь оказалась?

Настя рассказала, что работала после окончания мединститута хирургом-травматологом. В декабре прошлого года ее вызвали в военкомат, ведь она лейтенант запаса медицинской службы, и предложили ей, как несемейной, поехать на стажировку по военной травме в Афганистан. Настя согласилась. И вот она здесь уже третий месяц работает оперирующим хирургом-травматологом в медроте Кандагарской мотострелковой бригады. В Кабул же она прилетела вчера ночью — сопровождала в кабульский госпиталь тяжелораненого бойца с черепно-мозговой травмой, и завтра должна улететь обратно.

Из ее сбивчивого рассказа Илья уяснил главное — Настя не замужем и у них есть целая ночь впереди. Все остальное для него не имело значения. По ее сияющим глазам он понял, что она думает о том же, что и он. Бывают моменты, когда слова не нужны. Когда рядом тот самый, без которого ты не можешь теперь жить и дышать. Встретиться здесь, в далекой стране, — это было как знак судьбы. С молчаливого согласия Насти Илья поймал такси, и они поехали в отель «Интерконтиненталь». Закрывшись в его уютном номере с двуспальной кроватью, они начали с того, на чем оборвалось их первое романтическое свидание у моря, — с проникновенного поцелуя, от которого у Насти, как и десять лет назад, вскружилась голова.

После безумной ночи любви Илья твердо решил, что летит в Кандагар вместе с ней, лейтенантом медицинской службы Анастасией Ворониной. По уговору с главным редактором АПН, темы для своих репортажей Илья мог выбирать себе сам, разумеется, придерживаясь рекомендаций, данных ему завотделом прессы ЦК КПСС, так что никаких особых разрешений на вылет в Кандагар ему не требовалось. Достаточно было уведомить о своих планах заведующего афганским бюро по телефону, что Илья и сделал, не выходя из своего номера. Настя к тому времени уже проснулась. Из его разговора по телефону она узнала, что Илья собрался сделать репортаж о военных медиках Кандагарской медроты. Понятно, что все это он затеял только ради нее. Новость, что Илья летит в Кандагар вместе с ней, Настю не могла не обрадовать, только вид при этом у нее был какой-то растерянный, что Илья не мог не заметить. На его вопрос, чем она так смущена, Настя лишь пожала плечами, мол, все это так неожиданно. Ведь у нее нет там даже своей комнаты, а только койка в женском модуле — щитовом фанерном общежитии. Но это была лишь отговорка.

Настоящая же причина ее растерянности была в том, что в бригаде все знали: на нее положил глаз сам начальник политотдела подполковник Акиев. И хотя Насте пока удавалось отшивать все его притязания, это только еще больше распаляло подполковника, он буквально не давал проходу лейтенанту медицинской службы Ворониной, из-за чего за глаза ее даже стали называли ППЖ — походно-полевой женой начпо. И сейчас Настю бросало в жар от одной мысли, что Илье могут невесть что про нее в бригаде наговорить. А в том, что злые языки найдутся, сомневаться не приходилось. С первого дня ее появления в медроте на нее с плохо скрытой завистью пялились все бабы гарнизона. Как же! Не успела приехать, как на нее сразу запал сам начальник политотдела бригады, а она, видишь ли, еще кочевряжится, цену себе набивает!

Настя же относилась к этому мужлану как к неизбежному злу. Акиев обладал практически неограниченной властью в их гарнизоне, и лейтенанту медицинской службы Ворониной жаловаться на домогавшегося ее подполковника было некому. Всемогущего начпо побаивался даже замполит бригады. Замполиты батальонов и рот в Афгане были боевыми офицерами, участвовали в операциях и командовали в бою подразделениями. Офицеры же политотдела в основном лекции на политзанятиях читали и на «боевые» не выезжали, но гонору у них было хоть отбавляй. И если замполит бригады во всем подчинялся комбригу и был рядовым коммунистом, то начпо бригады — это номенклатура Главного Политического Управления Вооруженных Сил СССР, и его указания были обязательны для всех членов КПСС, включая и командира бригады. Брежневской конституцией 1977 года в пресловутой шестой статье была законодательно закреплена руководящая и направляющая роль КПСС, так что начальник политотдела Акиев как бы руководил комбригом по партийной линии.

Свое превосходство Акиев обычно демонстрировал на общем построении бригады. Через десять минут после того, как комбриг подполковник Шатров начинал выступление перед личным составом, вдалеке возникала фигура Акиева, нарочито неспешным шагом направлявшегося к трибуне, и вся бригада следила за этим «явлением начпо народу». Его лицо всегда выражало какое-то недовольство и пренебрежение к окружающим. В подразделениях его видели редко, но благодаря своим стукачам-информаторам он знал о каждом офицере и солдате все, что его интересовало, в основном — негатив.

Политработников батальонного и ротного ранга, по должности непосредственно подчиненных ему, Акиев держал в абсолютном страхе и смотрел на них как удав на кроликов. Его тяжелого взгляда боялись почти все офицеры. Особенно те, кто планировал поступать в академию или мечтал перевестись в престижный округ, ведь начальник политотдела мог исковеркать судьбу любому офицеру. Поэтому люди не тянулись к такому «отцу-командиру», а подчиненные ему политработники обращались к нему только в крайнем случае. Начпо держался со всеми высокомерно, был неразговорчив и скрытен.

Самым обидным для Насти было то, что за нее совершенно некому было заступиться. Начальник политотдела здесь бог и царь, и в бригаде никто пикнуть против него не смел. «Илья, конечно, другое дело», — подумала Настя и отговаривать его от поездки с ней не стала.

До аэропорта они доехали на желто-белом такси без особых приключений. Настя провела Илью к стоявшему под погрузкой большому вертолету Ми-6, на котором она прилетела вчера утром из Кандагара. Неподалеку готовилась к вылету железная птичка поменьше — вертолет сопровождения Ми-8. Со знакомым командиром экипажа Ми-6 Настя договорилась насчет Ильи без проблем. Тот в это время помогал солдатам перегружать из кузова КамАЗа в салон Ми-6 какие-то ящики и коробки. Спустя полчаса погрузка была закончена и КамАЗ тут же укатил, после чего все, кто принимал участие в погрузке, и Настя, которая была единственной дамой в их компании, укрылись от жары в тени вертолета.

Вскоре к ним подошел бортовой техник и сказал, что вылет задерживают по погодным условиям, пояснив это тем, что в зоне полета начинается песчаная буря — «афганец».

Илья про этот «афганец» был наслышан — среди ясного неба вдруг налетает сильный ветер и небо затягивается тучами красно-коричневой пыли, которая засоряет глаза и скрипит на зубах. Эти песчаные бури были настоящим бичом для авиации, и собравшимся в тени Ми-6 пассажирам ничего не оставалось делать, как ждать, пока им дадут «добро» на вылет.

Через пару часов к соседнему Ми-8 подъехала на БТР группа из десяти человек в полной экипировке, а спустя еще полчаса подошли экипажи обоих «вертушек». Разрешение на вылет наконец было получено. Все пассажиры Ми-6, а их было человек двадцать, вошли в его огромный салон и расселись на скамейках у иллюминаторов. К ним из кабины летчиков вышел бортовой техник. Он проверил крепление грузов и сообщил пассажирам, что они полетят другим маршрутом — зайти на Кандагар с севера не получится, там продолжает дуть «афганец», поэтому им придется сделать большой крюк, дабы облететь песчаную бурю с юга.

Когда вертолет поднялся в воздух и начал набирать высоту, в иллюминатор было видно и сопровождавший их Ми-8, который летел параллельным курсом на той же высоте, отстреливая тепловые ловушки, будто салютуя им. Насмотревшись на этот салют, припавшие к иллюминаторам пассажиры начали подремывать — шум от винтов все равно не давал спокойно поговорить. При крейсерской скорости Ми-6 двести километров в час пассажирам на его борту казалось, что вертолет просто завис на месте, настолько медленно проплывала под ними земля, расчерченная на небольшие квадратики полей, садов и виноградников.

Илья же с интересом разглядывал в иллюминатор незнакомые ему афганские пейзажи. Смотреть, правда, было особенно не на что — кругом горные вершины и пустыня, посреди которой можно было кое-где разглядеть тянущуюся вдоль рек «зеленку» — полосу плодородной земли в предгорьях Гиндукуша, орошаемой горными потоками через систему арыков. Вот они выбрались из окружения гор, и вертолетная пара, отбрасывая на землю две скользящие тени, пошла над кишлаками, сверху похожими на лабиринты из плоских крыш домов, окруженных глинобитными заборами. «Вертушка» сопровождения следовала за ними словно привязанная, в точности повторяя их траекторию движения. Затем опять потянулись горы. Вертолеты мирно парили в воздухе, кружа над вершинами и погружаясь в ущелья, над которыми рваными клочьями поднимался мокрый туман.

Где-то на пятидесятой минуте полета, когда они пролетали над горной грядой красно-бурых скал, Илья заметил, как на одной из вершин вдруг ярко заискрила «сварка». Это стреляли по ним из ДШК — крупнокалиберного пулемета Дегтярева-Шпагина, прозванного в Афганистане «королем гор», который Илья сверху принял за работающий сварочный аппарат.

Вертолет сопровождения дал залп по «сварке» неуправляемыми реактивными снарядами (НУРСы), но промазал и теперь стремительно набирал высоту для захода на второй круг. Илья увидел внизу уже две пульсирующие точки. Вскоре заговорил бортовой пулемет их десантно-транспортного Ми-6. Всем его пассажирам теперь было уже не до сна. Настя крепко обхватила сидящего рядом Илью, будто он мог ее в этой ситуации как-то защитить. Чтобы успокоить пассажиров, из кабины летчиков вышел в салон бортовой техник, и в этот момент что-то застучало по днищу вертолета, будто кто-то бил по нему кувалдой. Схватившись за ногу, борттехник упал как подкошенный. Вопя от боли, он стал кататься по полу, а по его брючине расползалось кровавое пятно.

Настя первой бросилась к раненому технику, а вслед за ней кинулся и Илья. Вдвоем они стали удерживать кричащего раненого.

— Да у него артерия перебита! Илья, быстро возьми у летчиков аптечку, там должен быть жгут! — скомандовала Настя, пытаясь руками зажать сквозную рану, из которой толчками вырывалась алая кровь.

Илья бросился в кабину и через минуту вернулся с аптечкой. Настя сноровисто наложила жгут выше места ранения и остановила кровотечение, а чтобы облегчить раненому страдания, вколола ему из шприц-тюбика промедол, который подействовал довольно быстро, и борттехник перестал наконец кричать. Разрезав ножом из аптечки его штанину, Настя осмотрела рану и ужаснулась — крупнокалиберная пуля раздробила бедро чуть выше колена правой ноги, из зияющей раны торчали обломки костей. Она поспешно накрыла рану стерильной салфеткой и туго перебинтовала ногу бинтом, а под жгут вложила записку, указав время, когда он был наложен.

Вертолет тем временем начал крутиться вокруг своей оси и терять высоту. Тем не менее экипажу удалось немного выровнять винтокрылую машину, и она полетела какими-то зигзагами, но главное, что им удалось вырваться из зоны обстрела. Тут в салон вбежал один из летчиков и предупредил пассажиров, чтобы те берегли свои головы, так как они идут на вынужденную жесткую посадку, поскольку пуля перебила главный редуктор.

Теряющая устойчивость в воздухе «железная стрекоза», заваливаясь на бок и оставляя за собой дымный шлейф, неумолимо приближалась к земле, все сильнее и сильнее зарывалась носом вперед. Илья изо всех сил уцепился одной рукой за металлическую скамью, а другой удерживал впавшего в забытье раненого борттехника. Настя и остальные пассажиры также за что-то ухватились в салоне.

Проявляя чудеса летного мастерства, пилоты делали все возможное и невозможное, чтобы избежать крушения. Надсадно ревущий газотурбинными двигателями Ми-6 со свистом рассекал своими лопастями воздух, пытаясь хоть немного замедлить падение. Перед ними вздымалась гора, в которую они непременно бы врезались, если бы в последние секунды им на помощь вдруг не пришел поднимавшийся из долины воздушный поток. Поймав восходящий поток, вертолетчики каким-то чудом смогли в последний момент преодолеть гору и пролететь над ней, едва не задевая днищем острые скальные выступы. Место для вынужденной посадки выбирать было особенно не из чего. Впереди у них была более-менее подходящая терраса, а вокруг простиралась горно-пустынная местность. Командир экипажа с тревогой посмотрел на приборы, показания которых были удручающими. Авиагоризонт показывал, что они имеют правый крен около пятидесяти градусов, а высотомер стремительно уменьшал свои показания. Отчаянно стараясь замедлить скорость падения, летчикам все же удалось вывести свой подбитый вертолет на спасительную террасу. Посадка была настолько жесткой, что не выдержала и подломилась передняя опора шасси и огромная «стрекоза», ломая лопасти, с жутким скрежетом пошла юзом. Пропахав носом широкую борозду в выжженной солнцем террасе, шеститонная махина замерла в нескольких метрах перед обрывом.

Чудовищный удар о землю сорвал с мест всех, кто был в салоне. Ударяясь о борта и сталкиваясь друг с другом, пассажиры покатились по полу, как сбитые кегли, а сверху на них сыпались коробки с грузом, травмируя и калеча людей. Как ни старался Илья уберечь раненого борттехника, тот так ударился головой о какой-то ящик, что потерял сознание. Илья же рассек лоб о выступ скамейки, за которую пытался удержаться при падении. Кровь мгновенно залила ему глаза, но ему тут же пришла на помощь Настя, которая зажала ему рану своим носовым платком.

— Ты сама-то как? — заботливо осведомился у нее Илья.

— Да все нормально, — небрежно отмахнулась она. — А вот нашему борттехнику повезло меньше, — сокрушенно произнесла она, осматривая разбитую голову борттехника, который пока так и не пришел в сознание.

Остальные пассажиры в салоне тоже получили травмы различной степени тяжести — у кого-то была сломана рука, кто-то ногу подвернул, кому-то по голове сильно досталось, но главное, все были живы! Члены экипажа, находившиеся в момент жесткой посадки в своих кабинах, — два летчика, штурман и радист — вообще не пострадали.

Настя тем временем перевязала голову раненому борттехнику, который благодаря ее стараниям наконец пришел в себя, и стала оказывать медицинскую помощь другим пассажирам. Экипаж же занялся осмотром своей подбитой машины. Выводы были неутешительными — рация не работала, а значит, связаться с вертолетом сопровождения было невозможно, сама же «вертушка» нуждалась в серьезном ремонте, который они вряд ли могли провести в полевых условиях.

Пришедшие в себя после пережитого стресса пассажиры вышли из салона и растерянно оглядывались. Высоко в небе над ними кружил вертолет сопровождения. Подавив НУРСами огневые точки душманов, Ми-8 скрылся за горной грядой. Командир экипажа вышедшего из строя Ми-6 разъяснил недоумевающим пассажирам, что вертолет сопровождения высадит боевую группу на ближайший блокпост, чтобы освободились места у него на борту, и скоро за ними вернется. Действительно, минут через двадцать Ми-8, подняв своими винтами тучи пыли, завис над ними на небольшой высоте. В него погрузили раненого борттехника, затем на борт стали подниматься остальные пассажиры, в первую очередь те, кто наиболее пострадал. Настя, как врач, тоже должна была улететь этим рейсом, и Илья помог ей забраться в салон. Самому же ему пришлось остаться с теми, кому не хватило мест в Ми-8. Экипаж поврежденного Ми-6 тоже остался возле своей разбитой машины.

Пока ожидали спасателей, Илья разговорился с пилотами, и те охотно поделились с ним своими историями, но главной, конечно, была их сегодняшняя посадка. Еще не остыв от полета, летчики в таких подробностях рассказали, каким чудом им удалось посадить машину, что до Ильи только сейчас дошло, что все они были обречены, если бы не случайный воздушный поток, спасший их всех от неминуемой катастрофы.

Командир экипажа майор Миронович сказал, что они просто падали на скалы и запас по мощности у них был практически исчерпан.

— Ручка «шаг-газ» была у меня уже под мышкой. И за всю свою летную практику я впервые тогда услышал такой жуткий вой двигателей своего вертолета, будто стая из тысячи волков выла на луну, а в наушниках пронзительным женским голосом завопила «Зойка»: «Пожар! Пожар! Нарушена гидросистема! Нарушена подача масла! Падают обороты двигателей!» «Зойка» — это мы так прозвали бортовой речевой информатор, — увидев недоумение на лице Ильи, пояснил майор. — И пока мы падаем, — продолжил он, — «Зойка» дотошно перечисляет все постигшие нас неприятности: «Отказал правый генератор постоянного тока, отказал левый генератор постоянного тока». Это означало, что оборотов винта у нас уже не было и мы держались в воздухе лишь на остатках тяги несущего винта. Из-за прекращения электропитания отключился автопилот, хоть как-то помогавший нам удерживать машину в воздухе, а у меня в эти секунды была только одна мысль: «Главное перед ударом успеть выключить двигатели, чтобы они не взорвались и мы не сгорели!» Успел, как видишь! И отдельное спасибо надо сказать разработчикам этой замечательной машины, заложивших в нее такой запас прочности, — кивнул майор Миронович в сторону беспомощно лежащего на брюхе вертолета. — Наша рабочая лошадка все выдержала. Не развалилась и не взорвалась.

— Командир, к нам гости! — встревоженно произнес подошедший к ним штурман Василий Ус. — Вот, посмотри! — он протянул бинокль Мироновичу.

Тот припал к окулярам. Окружающая местность резко приблизилась, и он увидел, как с соседней горки к ним спускается большой отряд душманов, одетых в черную униформу, с черными чалмами на головах и все в черных солнцезащитных очках. Это были «Черные аисты» — элитное подразделение исламских фанатиков, состоящее из отборных головорезов Гульбеддина Хекматияра — одного из самых влиятельных полевых командиров моджахедов, прозванного за свою звериную жестокость «кровавым мясником». Из всех афганских полевых командиров только Ахмат Шах воевал по правилам — пленных не пытал и не продавал в рабство, наркоторговле не потворствовал. Дав слово противнику, Масуд всегда его сдерживал. Хекматияр же «прославился» тем, что самолично сдирал кожу с пленных, так что лучше было сразу застрелиться, чем попасть к нему в плен.

Излюбленной казнью душманов из отрядов Хекматияра было надрезать кожу пленного по окружности пониже пупка и, завернув ее чулком, завязать над головой вместе с руками, а потом оставить кричащего от невыносимой боли и ужаса солдатика умирать на солнце внутри кровавого мешка из его собственной кожи. Соревнуясь друг с другом в изуверствах и жестокости, непримиримые «борцы за веру» снимали скальпы с голов, отрезали уши и отрубали пальцы на руках и ногах, насаживали пленных на колья и изощренно истязали, а потом подбрасывали к воинским частям фотографии изуродованных тел советских солдат для устрашения.

Рассматривая в бинокль приближавшийся к ним отряд «Черных аистов», майор Миронович насчитал с полсотни вооруженных до зубов головорезов. Расстояние до них было километра три.

— Похоже, это «черные аисты» слетелись по нашу душу. Их там с полсотни, не меньше, а нас всего чертова дюжина, и мы практически безоружны против них, — обреченно констатировал он.

На их Ми-6 был установлен ПКТ — танковый вариант пулемета Калашникова, весивший без боекомплекта десять килограммов. Его можно было снять с борта и отстреливаться, но поскольку у этого пулемета не было прицельных приспособлений, вести прицельную стрельбу, удерживая его в руках, весьма проблематично. Экипаж же был вооружен табельными пистолетами, из которых в такой ситуации можно было лишь застрелиться. Кроме пистолетов Макарова, у каждого члена экипажа были еще короткоствольные автоматы Калашникова — АКС74-У, с прицельной дальностью до пятисот метров. Еще у двоих пассажиров были длинноствольные автоматы АК-74 — у сопровождавшего груз капитана военторга и у прапорщика, чья служба в Афганистане проходила на продуктовом складе. Вояки из них были еще те. Остальные же и вовсе были сугубо гражданскими людьми — журналист и пятеро специалистов, прибывших из Союза строить мукомольный комбинат.

— А кто такие эти «Черные аисты»? — спросил Илья.

— «Черные аисты» — это душманский спецназ, прошедший подготовку в Пакистане у американских инструкторов. Долго против них мы не продержимся и вызвать подмогу не можем. А отступать нам некуда — ну разве что только спрыгнуть в пропасть. Так что готовься к худшему, корреспондент, — угрюмо заключил майор.

— Я не всегда был корреспондентом, — ответил ему Илья. — И стрелять умею не хуже каких-то там «черных аистов». Боекомплект к пулемету, надеюсь, вы не весь расстреляли?

— У нас две коробки с лентами по двести пятьдесят патронов осталось, — заверил его Миронович.

— Тогда чего мы ждем с моря погоды? Быстро снимаем пулемет и готовимся к бою! — предложил Илья, в голосе которого сразу прорезались командирские нотки.

На то, чтобы отсоединить кабель электроспуска и снять с ползунов 7,62-мм ПКТ, у них ушло несколько минут. У этого пулемета не только отсутствовал прицел, но и не было приклада, поскольку он был предназначен для установки внутри башенной пулеметной системы. Стрелять из него Илья мог только стоя, удерживая танковый пулемет левой рукой за верхнюю рукоятку, а правой жать на гашетку. Зато убойная сила пуль из ПКТ сохранялась на расстоянии до четырех километров.

Пока Илья с Мироновичем возились с пулеметом, расстояние между ними и растянувшимися в цепь «черными аистами» сократилось до двух километров. Первую короткую очередь из ПКТ Илья дал для пристрелки. Пули легли намного ниже накатывающей на них толпы душманов. Илья взял повыше и тоже мимо. В ответ «черные аисты» открыли по ним шквальный огонь из своих автоматов, при этом все орали как недорезанные.

— На психику давят, гады, — прокомментировал их беспорядочную стрельбу Миронович, подававший Илье ленту с патронами.

Прицельная дальность китайских автоматов Калашникова, которыми вооружены были душманы, составляла восемьсот метров. Илья же из своего ПКТ сейчас мог легко достать «черных аистов», шедших на них в полный рост. После того как он сразил точной очередью с десяток душманов, остальные залегли за камни, но стоило пулемету Ильи хоть на секунду замолчать, как они снова ринулись в атаку, паля из всех стволов. Главное сейчас было не дать им приблизиться на расстояние автоматного выстрела, но душманы упорно перли вперед, не считаясь ни с какими потерями. Сделав очередной бросок, они мгновенно падали на землю, полностью сливаясь с каменистой почвой. «Духи» накатывали на них волнами. Пока одна группа бросалась вперед, вторая прикрывала их огнем. Потом они менялись ролями, при этом их автоматы не умолкали ни на секунду.

Илья в таких условиях мог вести из ПКТ в основном только сдерживающий огонь, который не очень-то «черных аистов» и сдерживал. Фанатики ислама смерти не боялись, ведь умереть в бою для них — это прямой путь в рай, а Илья в свою очередь старался как можно больше их отправить в рай. Никаких терзаний из-за того, что он кого-то там убил, Илья в пылу боя не испытывал. Наступающая цепочка душманов была все ближе и ближе, и фонтанчики пыли от их пуль стали возникать уже перед его позицией. Расстреляв из ПКТ, в основном мимо, последнюю ленту, Илья укрылся вместе со всеми за фюзеляжем Ми-6. Вместо пулемета майор Миронович выдал ему теперь короткоствольный автомат борттехника.

На каждый автомат у них было всего по два рожка с патронами. Подпустив «черных аистов» метров на двести, они дружно ударили короткими очередями, скосив первую цепь атакующих, после чего душманы просто осатанели и обрушили на обороняющихся «шурави» такой плотный огонь, что фюзеляж Ми-6 за минуту превратился в дуршлаг. Несколько человек, включая и гражданских специалистов, были ранены, а у тех, кто способен был держать в руках оружие, осталось по одному рожку. Зацепило и Илью — душманская пуля обожгла ему висок, оставив на коже глубокую царапину, из которой теперь сочилась кровь.

Когда Илья взял на прицел очередного душмана, передвигавшегося короткими перебежками, его всего трясло от нервного напряжения. Подстреленный им моджахед упал замертво, но сколько они еще смогут сдерживать «черных аистов»? Пять минут, десять? О том, что будет, когда у них закончатся патроны, даже подумать было страшно. Такие же гнетущие мысли, очевидно, одолевали всех, кто держал сейчас с ним оборону, отстреливаясь от наседавших душманов.

— Эй, пресса! Нашему брату в плен к «духам» нельзя, так что ты последний-то патрон прибереги для себя, — посоветовал ему залегший рядом с ним прапорщик.

— Я знаю, — ответил Илья.

— А еще лучше — сразу подорвать себя гранатой, — продолжил стращать его прапорщик. — Бабах! И ты уже на том свете без боли и мучений. После подрыва гранатой никто еще живым не оставался. А чтоб наверняка, надо гранату к горлу прижать — разворотит так, что «духи» над твоим телом уже не надругаются. Эх, жаль, что гранат у нас нет! — посетовал он.

— Да, гранаты нам сейчас бы пригодились, — согласился Илья. И хотя он уже был немало наслышан о зверствах душманов над нашими пленными, с которых «духи» живыми сдирали кожу — эта изощренная казнь называлась у них «красный тюльпан», он скорее готов был сойтись с «черными аистами» в рукопашной, чем пустить себе пулю в лоб.

Когда у Ильи оставалось в рожке всего несколько патронов, со стороны солнца на предельно допустимой скорости к ним на выручку уже неслись пара «крокодилов» Ми-24 и поисково-спасательный Ми-8.

Как только грозно ощетинившиеся стволами и подвесками «вертушки» показались в небе, боевые Ми-24 сразу начали стрелять по душманам, превратив их позиции в сплошное облако дыма и огня. Пока «крокодилы» кружили над полем боя, расстреливая из пулеметов недобитых душманов, Ми-8 забрал всех своих.

Каково же было удивление Ильи, когда он увидел на борту Ми-8 Настю, развернувшую в салоне мини-госпиталь. Весь полет до Кандагара она занималась перевязкой раненых. У Ильи рана на виске нестерпимо саднила и отдавала пульсирующей болью в правую часть головы, но обращаться к Насте за медпомощью он постеснялся. Подумаешь — царапина!

Через час их вертолет приземлился рядом со зданием аэропорта. Раненых забрал подъехавший к ним санитарный автомобиль, а за Ильей с Настей прислали БТР. В салоне бронемашины Настя первым делом старательно обработала рану на голове Ильи. Он сказал ей, что просто оцарапался о какой-то выступ. Внимательно осмотрев эту царапину, Настя решительно заявила, что это касательное пулевое ранение. Пришлось Илье рассказать ей, как все было на самом деле.

— В таких случаях говорят — в рубашке родился, — заметила она. — Возьми душман чуть в сторону и все…

— Мы все сегодня чудом спаслись. Так что жить мы с тобой будем долго и счастливо, — заверил он.

— Хотелось бы, — вздохнула она.

— Со мной? — уточнил он.

— С тобой, конечно! — отозвалась она.

За разговорами Илья с Настей даже не заметили, как оказались в расположении бригады. У штаба бригады их лично встретил начальник политотдела подполковник Акиев. Настя, предпочитавшая держаться от начпо подальше, сразу же ушла в медсанбат. Она проживала в женском модуле с двумя медсестрами в узкой, по-домашнему обустроенной комнатушке — палас на полу, на стенке коврик, столик со скатертью, кухня за фанерной перегородкой. Илью же поселили в офицерском модуле. В комнате с кондиционером он оказался один — вторая кровать пустовала, но Насте сейчас было не до любовных утех. Во второй половине дня в медсанбат поступило много раненых, и до утра она вряд ли могла освободиться. Ближе к вечеру Илья наведался к ней, но пообщаться им толком не удалось — Настю срочно вызвали в операционную, из которой санитары время от времени выносили в эмалированных ведрах ампутированные ноги и руки.

Вскоре к приемному отделению подвезли новую партию раненых на двух бэтээрах и медицинском гусеничном тягаче «таблетке». На этом же тягаче доставили и шестерых погибших. Сопровождавший их врач батальона доложил дежурному врачу медроты о раненых: трое тяжелых — один в голову осколочный и два пулевых в живот. Им нужны были срочные операции. У остальных бойцов ранения были средней степени тяжести и легкие — в основном осколочные в конечности. Дежурный врач распорядился выгружать всех. Илья не мог не помочь водителям и фельдшеру выносить лежачих, которых они размещали под навесом. Погибших тоже надо было выгрузить, только в другом месте — возле устроенного на окраине медсанбата морга — небольшого барака в окружении нескольких палаток. Как только они подъехали к моргу, Илью обдало нестерпимой вонью. Помогая выносить из тягача завернутые в брезент тела, он весь перепачкался кровью.

— Надо замыть пятна, пока свежие, а то джинсы свои потом не отстираешь, — посоветовал ему солдат в резиновом фартуке, вышедший из морга перекурить.

Когда Илья, морщась от невыносимого трупного запаха, от которого у него сразу начали слезиться глаза, зашел в помещение морга, чтобы замыть пятна на джинсах, он увидел зрелище не для слабонервных. Посреди барака на металлическом столе лежал труп, который фельдшер морга омывал из шланга, а в углу барака два пьяных в стельку солдата разбирали сваленные в кучу окровавленные ошметки. Еще один прикатил тележку с цинковым ящиком. Солдаты заполнили этот ящик фрагментами тел и отвезли его в сторону, чтобы приварить крышку.

— Это все, что осталось от попавших в засаду разведчиков. Душманы порубили их в капусту, а останки побросали в захваченный «Урал» и приказали привезти их нам в подарок, — пояснил подошедший к Илье начальник морга — старший лейтенант с засаленными волосами и мутными глазами, такой же пьяный, как и его подчиненные.

Насмотревшись на все это, Илья вышел из морга в полуобморочном состоянии. По дороге в офицерский модуль он, надеясь еще раз сегодня увидеть Настю, заглянул в медсанбат. Судя по потоку раненых, поступавших на два операционных стола, за одним из которых работала лейтенант медицинской службы Воронина, мотострелковая бригада понесла серьезные потери.

Как только бесчувственных раненых вносили в операционную, санитары большими ножницами распарывали им одежду и кидали ее в угол. Настя в красных от крови хирургических перчатках извлекала из их тел осколки и пули. Илья, разжившийся у дежурного врача белым халатом и марлевой повязкой, стоял в сторонке и заставлял себя смотреть, как она роется в распоротом животе солдата, пытаясь добраться до засевшей где-то в кишках пули. Ему надо было это увидеть. Он невольно примерил увиденное на себя и внутренне содрогнулся — нет, это не про него. Все это не может иметь к нему никакого отношения. Наконец Настя подцепила пулю пинцетом и выхватила ее из липких внутренностей. Осмотрев на свету сплющенный кусочек металла, она кинула его в эмалированный таз, заполненный окровавленными бинтами и тампонами.

На соседнем операционном столе хирург отпиливал хромированной ножовкой перебитую ниже колена волосатую ногу, державшуюся на обвисших сухожилиях и остатках костей. Поборов приступ тошноты, Илья поспешно вышел из операционной на свежий воздух.

Насте же сегодня еще предстояло ночное дежурство, и он решил навестить ее после отбоя. В ординаторской горел свет, но в ней никого не было. Решив зайти попозже, Илья направился к выходу. Проходя по длинному коридору, он вдруг услышал раздавшийся за дверью какой-то подсобки сдавленный женский писк. Дверь была незаперта, и Илья решил проверить, что там происходит. Нащупав в темноте выключатель, он зажег свет в каптерке и остолбенел: в глубине помещения коренастый мужик в военной форме прижимал к стене Настю. Зажав ей рот ладонью, вояка суетливо шарил свободной рукой у нее под белым халатиком. Реакция Ильи была молниеносной — схватив мужика за шиворот, он оторвал его от Насти и тут же прямым в челюсть отправил мерзавца в глубокий нокаут. И только потом он узнал в распластавшемся на дощатом полу борове начальника политотдела бригады подполковника Акиева, от которого за версту несло водочным перегаром. Чтобы привести его в чувство, Илья похлопал начпо по отвисшим, как у бульдога, щекам, но тот продолжал лежать, не подавая признаков жизни, и Насте пришлось сбегать в ординаторскую за нашатырным спиртом. Резкий запах нашатыря вывел начпо из обморочного состояния. Мотнув головой, он бессмысленным взглядом уставился на Илью с Настей, явно не соображая, что с ним и где он находится.

— Еще раз увижу тебя рядом с Настей — убью! — предупредил его Илья. — Ты меня понял, хряк вонючий?

— Да понял я, понял, — потирая ушибленную челюсть, проворчал Акиев. — А за хряка ты мне еще ответишь, журналист…

— Илья, пойдем отсюда, — попросила Настя. — Ты же видишь, он надрался как свинья и потому не соображал, что делает, — примирительно сказала она, уводя за собой Илью.

В ординаторской она первым делом заварила чай с мятой. Им обоим надо было успокоиться, и чай с мятой был отличным средством для снятия нервного напряжения. После того, что случилось с ней в каптерке, Насте уже не было смысла скрывать от Ильи, что начпо не дает ей проходу с первого дня, как она прибыла в медроту, но она старалась его и близко к себе не подпускать. А сегодня тот узнал, что у нее ночное дежурство, и приперся к ней в ординаторскую пьяный в хлам и сразу начал приставать. Из ординаторской Насте удалось сбежать, она спряталась в каптерке, но Акиев нашел ее и там, так что Илья подоспел как раз вовремя.

— Только ты не представляешь себе, какого врага нажил — начпо за свой сегодняшний позор наверняка захочет тебе отомстить, — предупредила она.

— Да ничего он мне не сделает, — отмахнулся Илья. — Пусть еще спасибо скажет, что легко отделался. Я ведь и убить его мог в тот момент.

— Вот поэтому я и увела тебя от греха подальше. И неизвестно еще, чем это все для нас закончится. Акиев ведь способен на любую подлость. Говорят, что даже наш комбриг побаивается с ним связываться.

— Это мы еще разберемся, кто кого должен бояться. А вообще будет лучше, если ты переедешь ко мне в Кабул — в кабульском госпитале хирурги ведь тоже нужны.

— Я бы с радостью переехала к тебе, только кто меня из медроты отпустит?

— Если мы с тобой распишемся, никто, думаю, не будет возражать против того, чтобы в загранкомандировке муж с женой проживали вместе, тем более что в Кабуле для семей советских специалистов построено целых два квартала.

— Ну если так будет стоять вопрос, тогда другое дело, — согласилась с ним Настя. — Расписаться мы можем и здесь, но свадьбу сыграем, когда вернемся в Союз. Согласен?

— Конечно, согласен. А медовый месяц предлагаю провести там, где мы с тобой познакомились. Помнишь ту ночь? Как тихо плескались морские волны у наших ног…

— Ну мы с тобой и размечтались! — грустно вздохнула Настя. — В этой пустыне, где даже стерильные операционные инструменты приходится держать в тазу с водой, иначе они тут же покроются серым налетом пыли, мне даже представить себе трудно, что где-то есть море и можно целыми днями беззаботно валяться на пляже.

— Вот поэтому я и постараюсь увезти тебя отсюда как можно скорее, — пообещал Илья, но не смог сдержать своего обещания по не зависящим от него обстоятельствам, поскольку афганская командировка вскоре для него закончилась и его отправили обратно в Союз.

Судьба, однако, по-прежнему была к ним благосклонна. Через два месяца он получил письмо от Насти, в котором она сообщила, что у них будет ребенок. Эта новость не стала для Ильи такой уж неожиданностью, ведь когда Настя впервые отдалась ему, они в пылу страсти даже не думали предохраняться, благодаря чему ее контракт в Афганистане закончится теперь на полтора года раньше и она приедет к нему навсегда. Так все и произошло. Никакой начпо не мог помешать Насте уйти в декрет, и в начале декабря она прилетела к Илье в Харьков, так что новый 1987 год они встречали вместе. В положенный природой срок Настя родила ему сына, а через два года еще одного, и больше они не расставались.

Их брак можно было назвать идеальным, когда супруги любят и полностью доверяют друг другу, но никто не застрахован от того, что произошло с Ильей. В свои тридцать восемь он безумно, как мальчишка, влюбился в девушку на четырнадцать лет младше его. Девушку, из-за которой он потерял голову, звали Инна, и работала она следователем в одном с Ильей городском Управлении.

При этом его чувства к жене ничуть не угасли. Для своих лет Настя выглядела изумительно. Конечно, ее нельзя уже было назвать ослепительной, но бывают женщины, которым очень идет бальзаковский возраст, и для мужчин они намного интереснее, чем пустоголовые юные красотки.

С годами черты лица Насти стали выразительнее и тоньше, заметнее смело очерченные брови, прямее и глубже взгляд. Во всей фигуре ее была та отчетливая стройность зрелой женщины, которая даже привлекательнее стройности молодых, ибо чувствовалось, что дана ей не на время, а навсегда. И в минуты близости Настя по-прежнему была для Ильи желанна, как при их первом свидании.

Это было какое-то сумасшествие. Он любил их обеих — и жену, и любовницу. С Инной до постели дело у них пока не дошло, потому что она тоже была несвободна. Но за одну ночь с ней он готов был продать душу дьяволу и в то же время понимал, что у их служебного романа нет будущего. Ради молодой любовницы он никогда не бросит жену с двумя детьми, тем более что Инна его об этом не попросила бы.

Классический служебный роман стараются хранить от окружающих в тайне, поскольку его главная интрига состоит в том, что он или она несвободны в личной жизни, то есть дома егождет жена, а ее — ревнивый муж. Зародившийся на службе роман обычно не воспринимают всерьез, и сколь бы сильные чувства ни питали его, любовники, как правило, не торопятся избавляться от уз Гименея.

Двадцатичетырехлетняя следователь Инна Хариенко — прекрасно сложенная белокурая девушка с пытливым взглядом и приятным, несколько простоватым лицом, была замужем. Это обстоятельство, однако, не действовало отрезвляюще на пытающихся ухаживать за ней коллег-мужчин. Как всякой женщине, офицеру милиции Хариенко льстили оказываемые ей сильным полом знаки внимания, но она решительно пресекала любые попытки флирта. Оперативники, с которыми ей чаще всего приходилось общаться, народ весьма бесцеремонный, и молодой девушке в такой мужской компании приходилось быть все время начеку. Она старалась избегать офицерских пьянок по поводу чьих-то дней рождения или присвоения кому-то очередного звания, уклонялась от предлагаемых ей многочисленными поклонниками посещений кафе и ресторанов, выездов на природу и «культпоходов» в местную сауну. Меж тем милицейский коллектив стал для нее второй семьей, в которой она проводила времени больше, чем с мужем, и она вовсе не прочь была иногда расслабиться в кругу друзей-сослуживцев. Общаться с коллегами ей было, во всяком случае, куда интереснее, чем возиться на кухне, выслушивая упреки вечно чем-то недовольного законного супруга Арсена — самоуверенного бизнесмена с восьмью классами образования.

Познакомившись со стройным, отлично выглядевшим для своих лет сотрудником национального бюро Интерпола капитаном Ладогиным, на которого сразу положили глаз почти все дамы городского Управления, Инна с удивлением отметила, что испытывает странное волнение в его присутствии. Она не задумывалась над тем, чем ее так затронул Ладогин. Просто он нравился ей, и все. Невысокий, сухощавый, он не был для нее эталоном мужской красоты, но с первых же минут общения с ним Инна поняла, что перед ней настоящий мужчина — благородный, сильный и умный. Ее обаяла искренность его голоса, его открытый взгляд. Ей было легко с ним, будто они знакомы давным-давно. Как-то сразу они непринужденно перешли на «ты», хотя капитан милиции Ладогин был старше ее на четырнадцать лет, и ежедневно находили повод встретиться друг с другом. Впрочем, эти встречи носили исключительно служебный характер. Илья не скрывал, что влюблен в нее, Инна же свои чувства к нему считала легким, ни к чему не обязывающим увлечением. Он слегка вскружил ей голову, и это головокружение скоро у нее пройдет. У нее есть хорошо зарабатывающий муж, что при ее нищенской зарплате немаловажно, а Ладогин для нее лишь друг и не более, убеждала она себя. Правда, с мужем намечались, похоже, серьезные проблемы — Инна подозревала, что Арсен изменяет ей, и если ее подозрения окажутся небеспочвенными, она не сочла бы за преступление отплатить ему тем же. Не имея прямых доказательств его неверности, она уже, в сущности, по-своему мстила ему. В минуты интимной близости она была холодна с ним, а если природа все же брала над нею верх, она старалась представить себя в объятиях другого мужчины, за что однажды и поплатилась, в порыве нахлынувшей страсти назвав мужа Илюшей. В ответ Арсен, не удосужившись выслушать ее оправдания, жестоко избил жену. Инна стерпела побои, не проронив ни звука. Когда после превратившегося в пытку воскресного выходного она встретилась в Управлении с Ильей, ее так и подмывало пожаловаться ему на распустившего руки мужа, но из гордости она промолчала. Илья был ей лишь хорошим другом, и они еще не настолько близки, чтобы она могла поделиться с ним своими семейными проблемами. Вскоре ей таки пришлось обратиться к нему за защитой, но не от деспота-мужа, а от распоясавшегося в ее кабинете бандита, в отношении которого она вела уголовное дело.

— Илья, привет, если ты не очень занят, зайди ко мне на минутку, твоя помощь требуется, — попросила она, обрадовавшись, что дозвонилась капитану Ладогину с первого раза.

— Уже иду! — отозвался он и, не вдаваясь в расспросы, поспешил в следственный отдел.

Пока Илья поднимался по ступенькам, здоровенный детина откровенно издевался над молоденькой следовательшей.

— Ну что, подруга, обломалась в натуре? А я ведь предупреждал, что руки у вас, ментов, коротки правильного пацана Карякина за какой-то там перочинный ножичек на кичу отправить! А, кстати, где он? Будьте уж так любезны возвернуть принадлежащее мне имущество в целости, так сказать, и сохранности! — потребовал он.

— Гражданин Карякин, я вам не подруга, — отрезала Инна. — А что касается изъятого у вас ножа, то сами прекрасно знаете: он был сломан при повторной экспертизе, на которой настоял ваш адвокат. Еще претензии к следствию есть?

— Конечно есть, крошка, — ухмыльнулся Карякин. — Я три дня по твоей милости на нарах парился, так что мне компенсация за моральный ущерб как бы положена. Причем учти, киска, ты со мной можешь расплатиться только натурой!

— Карякин, я в последний раз предупреждаю: веди себя пристойно! — вспыхнула Инна, кляня про себя подставивших ее экспертов из криминалистической лаборатории.

В их первом заключении по изъятому у Карякина ножу указывалось, что направленный на экспертизу следователем Хариенко нож является холодным оружием. На основании этого заключения Инна абсолютно законно возбудила против Карякина уголовное дело за ношение холодного оружия. Но подсуетившийся адвокат Карякина, как она поняла, материально заинтересовал экспертов в проведении еще одной экспертизы, и те во время повторных испытаний на прочность нож благополучно сломали. Уголовное дело из-за переусердствовавших коллег пришлось закрыть, а Карякина, соответственно, освободить, да еще и расписку с него получить, что он претензий к следователю не имеет.

Довольный тем, что ему удалось смутить симпатичную лейтенанточку, Карякин раскрыл было рот в попытке выдать очередную похабщину, но тут в кабинет без стука зашел одетый в штатское Илья. Карякин, заметив, как следователь приветливо улыбнулась вошедшему, сразу стушевался и на всякий случай подобрал вытянутые на полкабинета ноги.

— Карякин, ну чего же ты замолчал? — язвительно осведомилась Инна. — Продолжай, я тебя внимательно слушаю! Что там за компенсацию ты хотел от меня получить: натурой, я не ослышалась?

— Ну, это я как бы пошутил, — отмахнулся Карякин. — Нож, говорю, типа верните, а то мне, может, колбасу в натуре теперь резать нечем!

— Товарищ капитан! — официальным тоном обратилась Инна к Илье. — Меня в дежурку вызывают, присмотрите, пожалуйста, за этим шутником, пока я не вернусь, — кивнула она в сторону задержанного.

— Товарищ следователь, я требую немедленно вызвать моего адвоката! — возопил тот.

Инна, смерив бандита уничижительным взглядом, встала из-за стола и, поправив кобуру с табельным пистолетом, вышла из кабинета. Илья восхищенно посмотрел ей вслед: сегодня лейтенант милиции Хариенко дежурила по городу в составе городской следственно-оперативной группы, и милицейская форма ей шла необыкновенно.

Карякин попытался было выскользнуть из кабинета за следователем, но Ладогин гаркнул: «Сидеть!» — и он мгновенно подчинился.

— Ты чего это наглеешь, Карякин, совсем, что ли, страх потерял? — спросил Илья.

— Я просто свои права знаю, — вскинулся Карякин. — Мой адвокат на ваш ментовский беспредел такую жалобу в прокуратуру накатает, что, в натуре, капитан, никогда ты не будешь майором!

Подобного хамства Ладогин стерпеть уже не мог и отпустил бандиту такой увесистый подзатыльник, что у того искры из глаз посыпались.

— Урок первый, Карякин, никогда не тыкай и не груби старшим, — поучительно сказал Илья, пригнув бандита к столу. — Ну что, перейдем ко второму уроку или тебе достаточно и первого? — спросил он, сжав бычью шею задержанного так, что она мгновенно начала синеть.

— Достаточно, я все понял! — прохрипел Карякин.

— Смотри, какой ты сразу понятливый стал! — чуть ослабив захват, похвалил Ладогин. — Сейчас вернется следователь — извинишься перед ней, и впредь советую вести себя с дамами повежливей. Я понятно излагаю, Карякин? Не слышу!

— Куда уж понятней… — недовольно буркнул тот.

— Вот и замечательно. Консультацию на этом будем считать оконченной, — убрав руку с шеи бандита, сказал Илья. — Жалоб и претензий к милиции, насколько я понял, у тебя уже нет. Или все-таки есть?

— Что вы, нет конечно! — поспешил заверить его Карякин.

— Ну, на нет, как говорится, и суда нет. Вот тебе ручка, бумага — пиши большими буквами слово: «Расписка». Написал — молодец! — похвалил Ладогин. — Теперь продолжаешь с красной строки: «Я такой-то, имя, отчество — полностью; каких-либо претензий к сотрудникам милиции не имею, — продиктовал он. — Меры физического воздействия ко мне не применялись». Успеваешь?

— Угу, — старательно выводя букву за буквой, промычал Карякин, искоса поглядывая на Ладогина. Компенсации ему уже не хотелось, а было лишь одно желание — побыстрее унести ноги.

Когда «диктант» подошел к концу и Карякин поставил под распиской корявую подпись, в кабинет стремительно вошла Инна. Бегло просмотрев каракули Карякина, она удовлетворенно кивнула и сказала, что больше не задерживает его. Выставив бандита за дверь, она поблагодарила Илью за содействие и извинилась за то, что не может предложить ему чай, поскольку ей нужно срочно ехать на вызов.

— Что за вызов? — поинтересовался он.

— Да так, ерунда, очередной телефонный террорист заминировал железнодорожный вокзал, — сказала она, укладывая в папку необходимые бланки.

Расставшись с Инной, он вернулся к себе в кабинет, но мысли его были далеки от службы. Двадцать четыре часа в сутки он думал об Инне и только о ней. Он был настолько очарован этой незаурядной молодой женщиной, что она стала для него восхитительным наваждением. По сто раз прокручивая в памяти каждое произнесенное ею слово, он пытался найти в них какой-то потаенный смысл, не решаясь напрямую спросить, как она к нему относится. Ответ на свой вопрос он мог прочесть в ее ясных, как небо при безоблачной погоде, глазах. У нее был необычайно красивый разрез глаз, и он безнадежно утонул в них в первый же день их знакомства. Такого с ним не случалось, даже когда он встретил Настю. По сравнению с ней Инна выглядела провинциалкой, но, чтобы безумно влюбиться в нее, Илье хватило сияния ее прекрасных сине-голубых глаз. Ее обрамленное белокурыми локонами лицо он находил очень милым, а улыбку — обворожительной. Когда его взгляд невольно задерживался на ее великолепных ножках, у него перехватывало дыхание, но в любовники он к ней не набивался. Быть любовником — значит делить Инну с ее законным мужем. Илья же хотел, чтобы Инна безраздельно принадлежала ему. Если бы он был уверен в том, что она счастлива в браке, он не посмел бы мешать ее счастью, так что в благородстве Ладогина Инна не ошиблась, но она сама зачем-то однажды призналась ему, что семейная жизнь у нее не заладилась, и Илье стало ее искренне жаль. Более того, он почувствовал ответственность за ее судьбу. Она доверилась ему, как доверилась бы родному брату (если бы он у нее был), и Илья уже не мог предать ее. Он видел, что нужен ей. Правда, пока лишь как старший товарищ, на которого она могла положиться.

Оказавшись в положении «друга семьи», он все же признался ей в любви, и Инна благосклонно восприняла его признание. Она не отдернула руку, когда он склонился поцеловать ее, и даже ответила ему легким рукопожатием. И как бы ни была занята следователь Хариенко, она находила время зайти к нему на чашку чая и не протестовала, когда он запирал дверь кабинета на ключ, чтобы несколько минут побыть с нею наедине. Ей было интересно с ним, и чем больше она узнавала Илью, тем сильнее привязывалась к нему.

Инна вовсе не считала себя такой уж роковой красавицей. Фигура — это да! Этого у нее не отнимешь! Такой тонкой талией и стройными ножками, как у нее, не каждая супермодель может похвастать. А вот лицо у нее провинциальной простушки. Зеркало-то не обманешь. И если бы Илья увидел ее без косметики, наверняка был бы разочарован ее блеклой внешностью. Илье же достаточно было услышать по телефону ее завораживающе мягкий голос, чтобы ее образ не покидал его до конца дня.

Возвращаясь домой к жене и детям, он был уверен в том, что может честно смотреть Насте в глаза, ведь физически он ей не изменял.

«Всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем» — так сказал Иисус Христос, причислявший прелюбодеяние к тягчайшим грехам. Прелюбодеяние же — это просто неспособность человека противостоять искушению. Едва появившись на свет, Ева тут же соблазнила Адама украсть яблоко из райского сада, и это ведь было только начало. Из-за любви к женщине теряли головы и короли, и простолюдины, начинались войны, пускались на ветер миллионные состояния, разведчики изменяли родине и переходили на сторону врага. Создатель, экспериментируя с адамовым ребром, должен был все же быть немного предусмотрительней.

Илья не считал свой служебный роман с Инной таким уж тяжким преступлением, тем более что между ними ничего ведь, по сути, и не было, хотя он и смотрел на нее с вожделением. Ну а то, что другая женщина завладела всеми его мыслями, так он и сам уже хотел избавиться от этой мучительно переносимой им любовной зависимости. И сейчас лучшей терапией для него был отпуск с женой, во время которого об Инне он вообще не вспоминал.

* * *

На второй день после прибытия «черных дайверов» Илье удалось переговорить с утра только с владельцем каботажного судна Джузеппе Мариино. Двое остальных дайверов Ганс и Курт отправились на поиски подводного клада, как только взошло солнце, и подниматься наверх не спешили. Сицилиец Джузеппе прекрасно знал английский, и никаких затруднений в общении с ним у Ильи не возникло.

Джузеппе сам был заядлым дайвером, и его судно, которое он оснастил всем необходимым для доставки аквалангистов к местам кораблекрушений, позволяло ему зарабатывать на жизнь, занимаясь любимым делом, превратив его в профессию. Поэтому никаких неприятностей с властями, а тем более с Интерполом в лице Ильи Ладогина, ему было не нужно, и Джузеппе охотно отвечал на все его вопросы. Он сказал Илье, что с Вальтером он раньше знаком не был. Тот сам вышел на Джузеппе и предложил ему отправиться с ними на поиски затонувшей немецкой подлодки, пообещав хорошо за это заплатить. О том, что его новые немецкие друзья ищут на этой подлодке какой-то клад, Джузеппе стало известно, только когда Вальтер с Джулией на удивление быстро обнаружили затонувшую на большой глубине субмарину. Правда, Вальтер сразу предупредил всех, что немецкая подлодка является собственностью Германии. И поскольку он дал слово своему деду, что все ценности, которые им удастся найти на ней, они передадут немецкому правительству, пообещал, что положенное им вознаграждение будет разделено поровну между всеми участниками этой экспедиции.

Со слов Джузеппе, никто возражать против этого не стал. Во всяком случае, открыто. А что там на самом деле было у остальных на уме, он не мог знать.

Обычно, когда дайверы фрахтовали его судно для погружения к затонувшему объекту, как бы они ни были дружны между собой, они предпочитали работать в одиночку, а не в единой команде. Каждый из них составлял собственный план и искал свои трофеи, не собираясь ни с кем ими делиться. Для «черных дайверов», следовавших негласному закону «Кто поднял на поверхность, тот и владеет трофеем», права собственности под водой не действовали. А тут Вальтер вдруг заявил: все, что они найдут на затонувшей подлодке, принадлежит Германии.

После обнаружения пролежавшей полвека на дне немецкой субмарины все были чрезвычайно возбуждены и начали лихорадочно готовиться к погружению. Поскольку Вальтеру с Джулией надо было отдохнуть после первого погружения, закрепить якорь-кошку за подлодку взялся сам Джузеппе, а помогать ему вызвался Ганс.

Точный спуск якоря — дело очень ответственное. Якорный канат не просто удерживает судно на одном месте, для дайвера это пуповина, связывающая его с судном, которое выступает в роли поплавка. Якорный канат — это поддержка в море от самого Бога. Без него подводные течения могут отнести ныряльщика за сотни метров от места кораблекрушения, и ему придется подниматься и делать декомпрессионные остановки наобум, без четкого плана. А поскольку на такой подъем у дайвера уходит, как правило, не менее часа, то за это время течением его может унести бог весть куда от судна, которое он не сможет увидеть из-за волн и затеряется в море. И сколько ни кричи, никто тебя не услышит. Конечно, дайвер сразу не утонет в своем гидрокостюме, но даже если он сутки продержится на воде, он может умереть от переохлаждения или, что еще страшнее, его могут сожрать акулы.

Поэтому якорь-кошку Джузеппе прикрепил надежно к стойке боевой рубки, обмотав ее цепью в несколько оборотов, после чего достал из сумки пенопластовый стаканчик и выпустил его на поверхность. Как только оставшиеся на борту дайверы заметили всплывший стаканчик, они убрали слабину якорного каната, намотав его на брашпиль[8]. Теперь их дайверское судно стояло на мертвой привязи с лежащей на дне субмариной.

Во второй половине дня, когда Вальтер с Джулией восстановили свои силы, к подлодке нырнули все, кроме Джузеппе. Проведя на глубине около двадцати минут, они потом целый час потратили на всплытие с декомпрессией. Поскольку никто из них запасных баллонов с собой не взял, за эти двадцать минут они смогли найти на подлодке только фарфоровые тарелки. Эта находка вызвала у них такой восторг, как если бы они нашли сундук с сокровищами, до которого пока не добрались.

Вечером, когда вся их команда изрядно напилась, бурно отметив свои первые успехи, Джузеппе стал свидетелем ссоры Вальтера и Курта, едва не переросшей в драку, но из-за чего произошла эта ссора, он так и не понял, поскольку те ругались на своем немецком языке, а Джузеппе знал только итальянский и английский, ну и родной сицилийский, само собой.

Причина разногласий между Вальтером и Куртом выяснилась уже на следующий день. Курт заявил перед очередным погружением, что, по его мнению, кто первым найдет клад и поднимет его на поверхность, тот и должен решать, как этим кладом распорядиться. Ганс был с Куртом полностью солидарен, и плевать они хотели на Вальтера с Джулией, тщетно пытавшихся воззвать к совести этих нарушителей конвенции. Джузеппе был на стороне Вальтера с Джулией, но Курт заявил ему, что его мнения никто не спрашивает. Мол, его наняли как владельца судна, которое они зафрахтовали на две недели, вот пусть он и занимается своим судном и не лезет в их дела. Поскольку возразить на это Джузеппе было нечего, он в их споры больше не вмешивался.

С этого момента их некогда дружная команда разделилась на две соревнующиеся между собой группы — Ганс с Куртом против Вальтера с Джулией. Поскольку каждый из них хотел первым найти клад и спешил обогнать конкурента, они поднимали внутри субмарины такую муть, что рисковали остаться в ней навсегда, так и не найдя выхода. Джузеппе понимал, чем чреваты такие подводные гонки, но немецкие дайверы были его клиентами, и по условиям контракта в его обязанности входило только доставить их к месту кораблекрушения. За их безопасность под водой он ответственности не нес. Все они имели сертификаты дайверов, дававшие им право погружаться на затонувшие объекты без инструктора. Но Джузеппе и предположить не мог, что двое из них, Вальтер и Джулия, умрут на палубе его судна. Спасти их могла только рекомпрессионная камера, которой у Джузеппе не было.

Когда Вальтер и Джулия поднялись на поверхность на час раньше, чем планировали, Джузеппе это сразу встревожило. Он подал им условный знак — поднял руку над головой, коснувшись кончиками пальцев своей макушки, изобразив полукруг, что означало вопрос: «У вас все в порядке?», но ни один из них ему не ответил. Джузеппе видел их лица — оба, и Вальтер и Джулия, смотрели сквозь стекла своих масок широко открытыми глазами людей, охваченных ужасом, как будто их только что приговорили к смерти.

— Вы провели декомпрессию?! — прокричал им Джузеппе.

Ни Вальтер, ни Джулия не ответили. Тогда Джузеппе бросил им в воду два каната. Вальтер и Джулия сумели уцепиться за них, и Джузеппе потянул их вдоль борта от якорного каната к кормовому трапу.

— Вальтер, вы завершили декомпрессию?! — продолжал допытываться Джузеппе.

— Нет! — выплюнув изо рта загубник, прокричал ему Вальтер в ответ.

— Вы что, рванули с глубины вообще без декомпрессии?

Вальтер кивком головы подтвердил, и Джузеппе внутренне содрогнулся от такого ответа. Он сам всегда говорил, что лучше задохнется под водой, чем ринется к солнцу без декомпрессии.

Вальтер оказался у трапа первым, и Джузеппе бросился к нему. Ухватившись одной рукой за трап, Вальтер сказал Джузеппе, чтобы тот сначала помог подняться Джулии, державшейся за канат в пяти метрах позади него. Джузеппе начал было настаивать, чтобы Вальтер поднялся первым, но, увидев в его расширенных глазах страх человека, судьба которого предрешена, спорить с ним не стал и принялся подтягивать к трапу Джулию.

Когда ему наконец удалось затянуть Джулию вверх по трапу, она шлепнулась на палубу, как пойманная рыба.

— Черт! Как больно! У меня отказали ноги, я не могу ими пошевелить! — истерично закричала она.

Джузеппе знал, что она уже начала испытывать сильные компрессионные спазмы, но ничем не мог сейчас ей помочь. Ему еще нужно было вытащить из воды Вальтера.

— Я не могу дышать! — кричал тот. — У меня все горит внутри!

— Давай, Вальтер, поднимайся теперь ты! Ты сможешь! Давай! — подбадривал его Джузеппе.

Вальтер обреченно посмотрел на него.

— У меня ничего не выйдет. Я совершенно не чувствую ног! Передай Джулии, что я ее очень люблю, — слабеющим голосом произнес он, после чего его подбородок отвис, а голова погрузилась в воду.

Джузеппе в одежде бросился к нему в ледяную воду. Он схватил Вальтера за голову и поднял ее над поверхностью. Но полностью вытащить Вальтера из воды он смог, только освободив его от громоздкого снаряжения. Выхватив нож из ножен, закрепленных у Вальтера на предплечье, Джузеппе стал срезать лямки снаряжения дайвера. Потом он подхватил безвольно обвисшего Вальтера на руки и занес его вверх по трапу. Джузеппе вытащил Вальтера на палубу и положил его рядом с Джулией, которая уже не в силах была кричать, а только тяжко стонала от мучившей ее невыносимой боли.

Поскольку Вальтер вообще уже не подавал признаков жизни, Джузеппе бросился делать ему наружный массаж сердца и искусственное дыхание, но все было тщетно. Его кожа начала синеть, затем из синеватой стала пепельно-серой, а белки глаз наполнились кровью. Когда до Джузеппе дошло, что Вальтер умер, корчившейся от боли Джулии он не сказал, что ее мужа больше нет, а лишь передал ей его слова в настоящем, а не прошедшем времени, что Вальтер ее очень любит. В ответ Джулия смогла улыбнуться только уголком губ.

Понимая, что она обречена, Джузеппе положил ее голову к себе на колени и убрал с ее лица длинные мокрые волосы. От нового приступа боли Джулия потеряла сознание, а когда пришла в себя, опять начала метаться и кричать. Джузеппе как мог успокаивал Джулию, гладил по голове, говорил ей ласковые слова, и на какое-то время спазмы ее отпустили. Она успела рассказать ему на своем родном английском, что с ними случилось.

Им потребовалось всего несколько минут на то, чтобы спуститься к затонувшей подлодке и доплыть от якорного каната к пробоине, зияющей в районе кормы. Там Вальтер оставил два резервных подвесных баллона, с помощью которых они должны были дышать во время подъема. Джулия ожидала снаружи субмарины, наблюдая за светом фонаря Вальтера, который должен был пробыть внутри подлодки не более двадцати минут, но он почему-то задерживался. Поначалу она не собиралась проникать в подлодку, так как не знала отсек, в котором должен был находиться Вальтер, но все же поплыла внутрь. Энергично работая ластами, она вскоре нашла его, придавленного стальным шкафом, который свалился на Вальтера, когда тот пытался его открыть. При падении шкаф заклинило между какими-то обломками, и самостоятельно выбраться из-под него Вальтер не мог. Шкаф полностью накрыл его, как крышка от саркофага, только ярко-зеленые ласты из-под него торчали. По этим ластам Джулия и нашла своего погребенного под шкафом мужа. Ей удалось освободить его из западни, но на это у нее ушло очень много времени. Теперь им надо было выбираться из подлодки. Однако когда они добрались до выхода, свои резервные баллоны они почему-то не смогли там найти, хотя отчаянно искали их почти пять минут.

В результате они уже превысили лимит на тридцать минут и, соответственно, увеличилось их время декомпрессии с шестидесяти минут до двух с половиной часов, но на такое время ни у кого из них не было достаточно запаса дыхательной смеси в баллонах. Запаниковав, что ей не хватит воздуха и она задохнется, Джулия устремилась к солнцу и чайкам. Вальтер последовал за ней.

— Вот и все, что успела мне рассказать Джулия, перед тем как снова потерять сознание. Через минуту у нее начались страшные судороги, и она умерла у меня на руках, — завершил свое печальное повествование Джузеппе.

— А где же были Ганс с Куртом? Почему тебе самому пришлось вытаскивать Вальтера и Джулию из воды? — недоуменно спросил Илья.

— Там, где и сейчас. Под водой.

— То есть как под водой? А почему тогда вы сказали барону и полиции, что никто в тот день, кроме Вальтера и Джулии, не погружался?

— Меня об этом Курт с Гансом попросили, чтобы к нам было меньше вопросов, особенно в полиции. А тут еще сам барон попросил нас не говорить пока никому о найденной нами подлодке. Ну я что? Мне чем быстрее выпутаться из этой истории, тем лучше. Вальтеру с Джулией все равно уже ничем не поможешь, — развел руками Джузеппе.

— Все ясно с вами! Тогда и я тебя попрошу: о нашем с тобой разговоре Курту с Гансом ни слова. Мне нужно еще кое-что проверить, — предупредил Илья.

— Понял, могила! — кивнул Джузеппе. — Я же сицилиец, держать язык за зубами умею.

* * *

Дождавшись, когда Курт с Гансом поднимутся на поверхность, Илья не стал их ни о чем расспрашивать. Он вместе с Джузеппе помог им подняться по металлическому трапу на палубу и снять громоздкое снаряжение. Когда к ним подошел барон Рудольф фон Кракер, Курт и Ганс обескураженно сообщили ему, что отсек в носовой части субмарины, где находилась нужная им каюта, наглухо задраен и открыть круглую крышку, закрытую на все запоры, было невозможно, настолько там все проржавело. Очевидно, когда субмарина получила пробоину в районе кормы, подводники, спасаясь от хлынувшей в отсеки воды, закрыли за собой герметичные переборки. Любая же попытка взломать задраенный люк могла привести к обрушению прогнивших конструкций, поэтому Курт с Гансом в этом больше не участвуют.

— Раз миссия невыполнима, значит, так угодно Всевышнему, — выслушав их, философски рассудил барон. — А эта подлодка, — дрогнувшим голосом произнес он, — подводный памятник не только погибшим на ней героям-подводникам, но и моим Вальтеру и Джулии, которые первыми обнаружили ее, заплатив за это открытие своими жизнями, — смахнув скупую слезу, сказал он.

Поскольку поиски зашли в тупик, Рудольф фон Кракер связался по спутниковому телефону с пилотом гидросамолета, но тот ответил, что из-за резкого ухудшения метеоусловий в Гамбурге — сильный туман, он в ближайшие сутки не сможет вылететь за ним.

У них тоже погода стала портиться. С утра все небо над Средиземным морем затянуло облаками, а во второй половине дня начал накрапывать дождик. Ждать у моря погоды Илья с Ренатом не стали. Им нужно было спуститься к подлодке до того, как Джузеппе снимется с якоря. Без якорного каната, связывающего судно с подлодкой, погружение станет невозможным, а значит, детективная история с пропавшими запасными баллонами Вальтера и Джулии останется нераскрытой. Рудольф фон Кракер же очень надеялся, что Илье удастся выяснить, почему они не смогли найти эти спасительные баллоны.

Курту и Гансу о цели своего погружения Илья с Ренатом не сказали, а на их вопрос, почему они не берут с собой запасные баллоны, Илья ответил, что запаса воздуха их «дублей» (спаренных баллонов) хватает на то, чтобы пробыть на глубине около двадцати минут, а больше им и не надо.

— А что вы там забыли, на этой подлодке? — недоуменно спросил Курт, но Илья с Ренатом не удостоили его ответом. Надев загубники, они шагнули с палубы в море.

Когда они достигли глубины тридцати метров, им встретилась стая дельфинов. Сделав вокруг них круг почета, дельфины ушли. Спустившись еще на пятнадцать метров, Ренат с Ильей увидели несколько довольно крупных акул, от зловещего вида которых им стало жутко. Ренат не имел сейчас возможности объяснить Илье, почему в такой ситуации им безопаснее нырнуть к акулам, чем всплывать от них на поверхность, в результате чего акулы могут принять машущего ластами аквалангиста за ластоногого тюленя и ринуться в погоню. Поэтому он просто опустил большой палец вниз, что означало «продолжаем погружение», и, как бы Илье ни страшно было приближаться к акулам, он подчинился, ведь Ренат был инструктором по дайвингу, команды которого нужно безоговорочно выполнять под водой.

На глубине более сорока метров поверхности моря было уже почти не видно, а вода кругом стала какая-то иссиня-черная. В этом гидрокосмосе, где в состоянии близком к невесомости теряешь всякую ориентацию и определяешь, где верх, только по пузырькам воздуха, вырывающимся из аквалангов за спиной, Илью морально поддерживала лишь мысль о каботажном судне, которое находилось где-то там вверху. Сам он слышал сейчас два основных звука — шипение его регулятора при вдохе и бульканье пузырьков при выдохе. По мере дальнейшего погружения подводный пейзаж, естественное освещение и морская фауна менялись на глазах, как в ускоренной съемке.

Появление большой белой акулы, возникшей перед ним словно из небытия, потрясло его до глубины души. Обрамленная световым ореолом в темной толще воды, она нагоняла жуть одним своим видом. С величайшей осторожностью и даже как бы с ленцой акула начала кружить вокруг них, словно выполняла какой-то определенный ритуал. С каждым новым заходом этот круг неумолимо сужался, и когда белая акула приблизилась настолько, что до нее можно было дотянуться рукой, Илья, вооруженный одним лишь ножом, сделал фехтовальный выпад в ее сторону. Этого оказалось достаточно, чтобы отпугнуть акулу. Она еще какое-то время зловеще покружила вокруг прижавшихся спиной к спине аквалангистов, затем, видимо, врожденная осторожность взяла верх над природным любопытством, и вскоре ее таинственный силуэт исчез в чернильной толще воды. У Ильи же безотчетный страх перед акулами сменился эйфорией — как же, он обратил в бегство большую белую акулу! Ренат его восторженного состояния не разделял. Наоборот, он каждой своей клеточкой сейчас ощущал, как уже одно появление белой акулы отравило страхом этот сектор моря. Тем не менее он не прекратил погружения, и через пару минут они опустились на мостик боевой рубки.

По плану они должны были обследовать отсек подлодки в районе пробоины. Только на этот раз внутрь подлодки заплывет Илья, а Ренат останется снаружи. Дабы Илья не превысил отведенный ему лимит времени — в отсеке он мог находиться не более пятнадцати минут, иначе потом им обоим не хватит достаточного запаса дыхательной смеси на полноценную декомпрессию — Ренат связался с ним веревкой, как они ходили когда-то в одной связке в горах.

С такой надежной страховкой Илья чувствовал себя в кромешной тьме отсека намного увереннее. Осветив фонарем пробоину изнутри подлодки, в хаосе согнутых труб и обросших водорослями механизмов он заметил подходящую нишу, в которой можно было бы спрятать баллоны. Заглянув в нее, он сразу увидел два желтых цилиндра с регуляторами. Наверняка это были те самые запасные баллоны, которые не смогли найти Вальтер и Джулия. И это была прямая улика против Курта и Ганса, погружавшихся в тот день вместе с Вальтером и Джулией, но скрывших от полиции этот факт.

Засняв на подводную камеру, которую Илья предусмотрительно взял с собой, лежавшие в нише баллоны, он извлек их и, прикрепив к веревке, поплыл к выходу, где его уже заждался Ренат. Теперь, с чувством выполненного долга, им можно было подниматься наверх. На разных глубинах натянутый, как струна, канат сильное течение сносило то в одну, то в другую сторону так, что он изгибался змеей, и Илье с Ренатом, чтобы удержаться, приходилось изо всех сил хвататься за него двумя руками. Но борьба с канатом была просто забавой по сравнению с тем, какая опасность их поджидала на последнем деко-стопе. Когда они сделали остановку на глубине шести метров, чтобы завершить декомпрессию, Илья вовремя заметил, как прямо на него с неотвратимостью торпеды мчится тупорылая акула. Вид у нее был устрашающий — глаз почти не видно из-за бокового расположения, а только рыло и щель полуоткрытой пасти. Пытаясь хоть как-то защититься от этой совершеннейшей машины убийства, вооруженной мощной пастью с невероятно острыми зубами, Илья выставил перед собой баллон, на который акула с разгона чуть не налетела. Она уже разинула свою пасть, задрав рыло так, что нижняя челюсть подалась вперед, отчего страшная пасть стала похожа на волчий капкан, усаженный множеством острых зубьев, но в последнюю секунду круто свернула и ушла на глубину. Илья успел только заметить, что в ней было около трех метров длины.

Отразив с помощью запасного баллона акулью атаку, Илья дышал как паровоз. Сердце его бешено колотилось и стучало в висках, но не успел он перевести дух от одной акульей атаки, как снова, словно из ниоткуда, возникла их старая знакомая — большая белая акула. На этот раз она была настроена куда более решительно, чем в их первую встречу, и сейчас с жестокой непреклонностью смотрела на него своими пустыми маленькими глазками. И тут произошло то, чего эта безмозглая зубастая тварь ожидала меньше всего на свете. Откуда-то из пучины со скоростью снаряда ее атаковала огромная косатка. Она с такой силой ударила своей мощной головой в акулье белое брюхо, что акулу выбросило на поверхность.

Потрясенные неожиданным спасением, Ренат с Ильей были уверены, что это Вилли. И действительно, когда они наконец поднялись на палубу, вслед за ними высунули головы из воды и Вилли с подругой. Перепутать их с другими косатками было невозможно. Настя сказала им, что заметила эту пару где-то с полчаса назад. Косатки были заняты игрой у поверхности моря. И вдруг она увидела, как Вилли нырнул вертикально вниз и исчез в пучине, а минуты через три выскочил из воды, держа акулу в пасти. На долю секунды он словно застыл в воздухе со своей добычей, а потом скрылся с ней в фонтане брызг.

Чтобы отблагодарить Вилли за спасение от белой акулы, Илья с Ренатом скормили ему и его подруге всю рыбу, которую наловил за последние два дня Джузеппе. Косатки принимали от них угощение скорее из вежливости, ведь они были совершенно неголодны, поскольку накануне плотно поужинали белой акулой. На прощание Вилли, как и тогда, когда его освободили от рыболовных сетей, помахал поднятым из воды хвостом, чем заслужил аплодисменты всех, кто находился в тот момент на палубе.

Пока Илья с Ренатом и Настей угощали косаток, которым Джузеппе только успевал подносить свежую рыбу, а Рудольф фон Кракер увлеченно за всем этим наблюдал, братья Ланге за их спиной перебрались с каботажного судна на яхту. Стараясь не поднимать лишнего шума, они убрали за собой сходни и снялись с якоря. Дождавшись, когда яхту отнесет течением подальше от каботажного судна, Курт запустил двигатели.

Ренат, недоуменно провожая взглядом стремительно удаляющуюся яхту, не мог поверить в то, что ее угнали, пока она не скрылась из виду. Пускаться за ней в погоню на тихоходном каботажном судне было бессмысленно, и на Рената жалко было смотреть. На эту яхту он потратил почти все деньги, заработанные за пять лет службы в Иностранном легионе. Илья с Настей и сами были в шоке, ведь на яхте остались все их вещи, деньги, а главное — загранпаспорта, без которых вернуться домой будет теперь весьма проблематично. Хорошо еще, что Джузеппе сразу удалось связаться с помощью радиостанции с береговой службой и сообщить об угнанной яхте. Каково же было их удивление, когда спустя пару часов угонщики сами позвонили по спутниковому телефону Рудольфу фон Кракеру и сообщили ему точные координаты места, где они бросили яхту.

Когда Джузеппе привел туда свое судно, яхта Рената стояла на якоре, освещенная всеми навигационными огнями. Все вещи, включая и дорогостоящее дайверское снаряжение, деньги и документы, были на месте. Очевидно, Ганс с Куртом пересели на первое же встретившееся им судно. Это было очень разумно с их стороны, потому как на ворованной яхте их арестовали бы в первом же порту. А раз они сами все вернули в целости и сохранности, максимум, в чем их теперь можно было обвинить, это в том, что они взяли яхту покататься без разрешения, а это было не такое уж большое преступление, чтобы объявлять их в международный розыск.

Попрощавшись с Джузеппе, Ренат с Ильей, Настей и Рудольфом фон Кракером перебрались на яхту. После бегства братьев Ланге барон передумал лететь в Гамбург гидросамолетом, который неизвестно когда еще прилетит, и Ренат взял курс на Корсику. На острове Корсика было четыре аэропорта, и вылететь оттуда в Гамбург было гораздо проще, чем с моря гидропланом.

Для барона Рудольфа фон Кракера вся эта история с угоном яхты была настоящим позором. Ведь это он нанял братьев Ланге продолжить поиски проклятого кейса Бормана, а значит, во всем, что те натворили, есть и его доля вины. Тем более когда Илья сказал ему, что, скорее всего, Курт с Гансом решили сбежать из-за двух желтых баллонов, которые он нашел на затонувшей подлодке в устроенном ими тайнике.

— Можете не сомневаться, — заверил Илья. — Это те самые запасные баллоны, которые взяли с собой и не смогли потом найти Вальтер с Джулией, потому что Ганс с Куртом специально упрятали эти баллоны так, чтобы их нелегко было найти. Место, где они были спрятаны, я сфотографировал и могу эту пленку передать в качестве вещественного доказательства.

— Хорошо, пусть все так и было, как вы говорите. Но я ума не приложу, зачем братья Ланге это сделали? Чтобы так жестоко поступить со своими друзьями, у них должен был быть очень серьезный мотив!

— Да в том-то и дело, что такой мотив у них был! Узнав о спрятанных на подлодке сокровищах, братья не захотели ни с кем делиться. Ваш внук ведь собирался передать все найденные драгоценности государству и довольствоваться только положенным за них вознаграждением, которое он пообещал поделить поровну между всеми, включая и владельца судна Джузеппе. Но Ганса с Куртом это не устроило. По свидетельству Джузеппе, между Вальтером и Куртом возник серьезный конфликт, чуть было не переросший в драку. Опасаясь, что ваш внук с невесткой могут найти клад раньше их, они и придумали этот финт с запасными баллонами. Фактически это идеальное убийство. Наверное, потому Ганс с Куртом и решились на него, пребывая в абсолютной уверенности: никто никогда не узнает, кто именно виноват в том, что Вальтеру с Джулией пришлось всплыть без декомпрессии. Разумеется, пока все это лишь мои предположения, но я уверен, что примерно так все и было, хотя доказать это в суде будет невозможно. Ганс с Куртом ведь не станут свидетельствовать против себя, тем более что они уже дали показания полиции, что в тот день они вообще никуда не ныряли, и Джузеппе по их просьбе это под присягой подтвердил. Так вот и получается, что это действительно идеальное убийство, то бишь преступление, которое невозможно раскрыть, — вынужден был признать Илья.

— Для меня достаточно того, что благодаря вам, Илья, я теперь знаю, кто виновен в гибели Вальтера и Джулии, — сказал барон. — И я рад, — продолжил он, — что не ошибся в вас, я должен вас как-то отблагодарить, ведь вы сегодня рисковали жизнью, чтобы вывести Курта и Ганса на чистую воду. И если бы не ваш чудесный Вилли, столь вовремя пришедший вам на помощь, неизвестно, чем бы для вас закончилась эта встреча с акулой. Настя рассказала мне, как накануне вы освободили эту косатку из рыбацких сетей, и я уверен в том, что сегодня Вилли оказался рядом с вами не случайно. Он просто следовал все это время за вами, как преданная собака, и мгновенно ринулся вас защищать, как только увидел, что вам угрожает опасность. Так Вилли отблагодарил вас за свое спасение. Я тоже не хочу остаться неблагодарным. И от приглашения, которое я сейчас вам сделаю, вы не должны отказываться, ведь я вам весь отпуск испортил и должен это как-то компенсировать.

— Да ничего вы нам не испортили. Ренат пригласил нас с Настей понырять с аквалангами в Средиземном море, вот мы и ныряли, сколько хотели.

— Да ладно вам, Илья. Я же видел, что ваша очаровательная супруга была отнюдь не в восторге от моего общества, и я ее прекрасно понимаю. Только пусть она не думает, что раз мне пришлось выполнить последнее поручение Бормана, то я был убежденным нацистом. В нацистской Германии все военнослужащие вермахта приносили присягу на верность лично Адольфу Гитлеру как фюреру германского рейха и народа, однако это вовсе не означает, что в вермахте все поголовно были нацистами. Главнокомандующий Кригсмарине[9] гросс-адмирал Карл Дениц, у которого я имел честь служить, в гитлеровской национал-социалистической партии вообще никогда не состоял. И благодаря его активному протесту руководящие офицеры — национал-социалисты, прикрепленные ко всем подразделениям вермахта, никоим образом не вмешивались в действия морских офицеров.

— А почему же тогда Гитлер назначил Деница своим преемником, если он, как вы говорите, национал-социалистов особо не жаловал?

— По собственному признанию гросс-адмирала, он был потрясен таким решением фюрера. Незадолго до смерти Деница, потерявшего во время войны двоих сыновей — офицеров-подводников, я навестил его. После смерти жены гросс-адмирал жил в Аумюле один, посвятив себя написанию мемуаров. Так вот, Дениц тогда сказал мне, что Гитлер никогда не давал ему понять, будто бы видит в нем своего преемника. И ему даже в голову не приходило, что пост главы государства и Верховного главнокомандующего вооруженными силами Гитлер может доверить ему. Ведь Дениц всю жизнь прослужил офицером на флоте и не увлекался идеями национал-социализма. А на посту главнокомандующего Кригсмарине он поставил себя так, что Гитлер избегал вмешиваться в дела флота, и если к нему приходили другие высшие чины рейха с жалобами, касающимися флота, фюрер им неизменно отвечал: «Гросс-адмирал Дениц сделает то, что необходимо». И Карл Дениц был, наверное, единственным в ставке Гитлера, кто мог в лицо ему заявить: «Этого я, как главнокомандующий ВМС, делать не буду!»

— Такая позиция, конечно, достойна уважения. Только при этом ваш Дениц наверняка оставался верным гитлеровцем, иначе Гитлер бы так к нему не благоволил, — заметил Илья.

— В то время в Германии все мы были верными гитлеровцами, — вынужден был признать барон. — И Дениц, как и все немцы, гордился ростом престижа своей страны, что произошло исключительно благодаря Гитлеру. К лету 1935 года безработица была ликвидирована, исчезла также классовая вражда, раздиравшая страну изнутри. Какой патриот не станет всей душой приветствовать возрождение своей страны после долгих лет нищеты и бесправия? Объединенная великая Германия, о которой мечтали наши предки, наконец стала реальностью, и лично я надеялся, что Гитлер ни при каких обстоятельствах не позволит вовлечь Германию в новую войну. Однако после нападения Гитлера на Польшу нам объявили войну Великобритания и Франция, а вслед за ними Канада, Австралия, Новая Зеландия и Южная Африка, что для многих в Германии, включая, наверное, и самого Гитлера, стало ударом. В те первые дни сентября тридцать девятого фюрер, считавший себя непогрешимым, вряд ли отдавал себе отчет в том, что он развязал Вторую мировую войну. И тем более он не представлял себе, чем все это для Германии может закончиться. Что же касается меня, тогда я знал только одно: раз нам предстоит сражаться с сильнейшей морской державой в мире, то мой долг пойти добровольцем в военно-морской флот, где я начал службу с самых низов как простой матрос.

— И до какого звания вы от простого матроса дослужились во время войны? — полюбопытствовал Илья.

— Фрегаттен-капитан, что соответствует званию капитана 2-го ранга в военно-морском флоте других стран. Звание фрегаттен-капитана позволяло мне командовать подводной лодкой, но в начале сорок пятого в моем подчинении была целая эскадра из тридцати пяти субмарин, — с нескрываемой гордостью произнес барон.

— А как так получилось, что в звании фрегаттен-капитана — в армии это всего лишь подполковник, вы командовали эскадрой подлодок?

— А чему вы удивляетесь? Отто Скорцени, известный миру как «похититель Муссолини», в звании оберштурмбанфюрера, то есть того же подполковника, в захлебнувшемся наступлении в Арденнах официально командовал бронетанковой бригадой, а в феврале 1945 года он командовал дивизией на Восточном фронте.

— Если учесть, что ваш верховный главнокомандующий был ефрейтором, то подполковник вермахта вполне мог командовать хоть дивизией, хоть целой армией, — не удержался, чтобы не съязвить, Илья. — А что касается гросс-адмирала Деница, которым вы так восхищаетесь, то позволю себе напомнить вам, господин фрегаттен-капитан, что на Нюрнбергском трибунале его обвинили в преступлениях против человечности так же, как и других высших руководителей вашего Третьего рейха.

— Да, гросс-адмирал Дениц по решению Нюрнбергского трибунала был приговорен к десяти годам тюремного заключения в Шпандау. Только в преступлениях против человечности его никто не обвинял, и международный военный трибунал в Нюрнберге признал его невиновным в планировании агрессивной войны. Хотя лично я считаю, что любая война бесчеловечна, а стало быть, всех, кто в ней участвует, можно обвинить в преступлениях против человечности. Если бы вы, не дай Бог, увидели войну своими глазами, конечно, вы бы согласились со мной.

— Я видел войну своими глазами. Это было в 1986-м во время моей командировки в Афганистан, поэтому насчет бесчеловечности любой войны я с вами абсолютно согласен.

— Это хорошо, что вы со мной согласны, — удовлетворенно отметил барон. — А насчет осуждения Деница Нюрнбергским трибуналом — это был самый мягкий приговор, вынесенный высшим руководителям рейха, к которым, безусловно, принадлежал и гросс-адмирал Дениц, как человек, которого Гитлер назначил в завещании своим преемником. По поводу же нарушения Деницем как главнокомандующим Кригсмарине законов или обычаев войны, то на Нюрнбергском трибунале командующий американским флотом на Тихом океане адмирал Нимиц дал письменные показания, что во время войны американский флот допускал такие же отступления от требований международного права, как и германский флот. То есть американские субмарины так же, как и германские, не занимались спасением моряков с вражеских кораблей, если при этом подлодки подвергались ненужному или дополнительному риску либо если субмарины для этого вынуждены были отвлечься от выполнения боевого приказа. A` la guerre comme a` la guerre — на войне как на войне. Война жалости не знает, поэтому и бесчеловечна… Но мы что-то отвлеклись. Давайте лучше вернемся к разговору о вашем отпуске. Илья, я хочу пригласить вас с Настей в свое фамильное поместье, где вы могли бы прекрасно отдохнуть после всех этих морских приключений. Вы были когда-нибудь в Гамбурге?

— Нет, но хотел бы. Ведь Гамбург считается колыбелью «Битлов», и мне, как старому битломану, интересно все, что связано с этой легендарной «ливерпульской четверкой».

— Вы мне сейчас напомнили моего сына Пауля, — усмехнулся барон. — Он тоже был фанатичным поклонником «Битлз» и сдружился с ними, когда они еще мало кому были известны.

— Ваш сын дружил с битлами?!

— Да, только тогда я был отнюдь не в восторге оттого, что мой сын водится с такими плохими парнями.

— Ну почему же плохими?

— Да потому, что Репербан, где выступали тогда эти ваши «Битлз», — это квартал «красных фонарей». У нас этот квартал еще называют «греховная миля» со стрип-клубами и борделями-кабаре. Какому же отцу понравится, что его сын шляется по таким кабаре, чтобы послушать там выступление каких-то ливерпульских оборванцев? Впрочем, когда Пауль познакомил меня с одним из них — Стюартом Сатклиффом — прекрасно воспитанным молодым человеком, оказавшимся к тому же очень талантливым художником, я перестал быть столь категоричным противником его английских друзей. У нас дома хранится одна из его картин, которую он подарил Паулю на память. Так что, вы принимаете мое приглашение?

— Принимаю, — ответил Илья.

— Вот и замечательно! — обрадовался барон. — Жаль только, что не смогу вас познакомить с младшей сестрой Вальтера — моей внучкой Эльзой и ее мужем Генрихом, — они поженились всего две недели назад и сразу отправились в свадебное путешествие на Мальдивские острова. Чтобы не омрачать им медовый месяц в тропическом раю, где лето круглый год, я решил пока не сообщать Эльзе о смерти Вальтера. Пусть он побудет для нее живым.

* * *

Поздно вечером, когда уже окончательно стемнело, все собрались в кают-компании. Настя, узнав, что барон пригласил ее с Ильей в гости к себе в Гамбург, была приятно удивлена. «Не таким уж и фашистом оказался этот престарелый немецкий барон», — подумала она и попросила барона поподробней рассказать о затонувшей гитлеровской подлодке, ведь он был единственным, кому удалось на ней спастись. Рудольф фон Кракер начал свой рассказ с того, как он, дипломированный архитектор, во время Второй мировой стал морским офицером, продолжив тем самым их семейную традицию. Его отец — Карл фон Кракер — в Первую мировую войну командовал легким крейсером. В 1924 году Карл фон Кракер был произведен в контр-адмиралы, но из-за личного конфликта с вице-адмиралом Эрихом Редером — начальником Балтийского военно-морского района, контр-адмирал Карл фон Кракер вынужден был подать в отставку. Редера же, который избавился от всех адмиралов-соперников, вскоре с согласия рейхстага произвели в адмиралы и назначили начальником главного морского штаба, а с приходом к власти нацистов Гитлер назначил его главнокомандующим Кригсмарине.

Рудольфу фон Кракеру из-за происков адмирала Редера вместо службы в военно-морском флоте пришлось избрать себе более мирную профессию архитектора, хотя он с детства мечтал связать свою жизнь с морем. Рудольф родился в Берлине, и в его памяти Берлин сохранился окруженным поясом рек, каналов и озер, манившим его в свои молчаливые заливы, а его внимание привлекали летящие по волнам парусники. Вскоре он загорелся идеей переоборудовать рыбацкую лодку своего отца в парусник. Рудольф со своими друзьями-единомышленниками установили на нее мачту из подпорки для сушки белья и прибили к ней гвоздями веревки для растяжки.

На этом импровизированном паруснике им удалось проплыть с попутным ветром пару миль против течения, но при первом же сильном порыве ветра они перевернулись и их парусник затонул. Вернувшийся с охоты отец сказал ему, что если он будет продолжать в том же духе, то его рыбацкая лодка будет не последним кораблем, который он утопит, и в наказание посадил его на три дня под домашний арест.

Когда Рудольф немного подрос, он стал членом юношеского отделения берлинского яхт-клуба. Президент клуба предложил ему стать боцманом на клубном паруснике, и Рудольф засиял от счастья. Он знал, что ему придется нелегко, зато он многому сможет научиться и получит квалификацию, позволяющую ему принять участие в регате.

— Яволь! — бойко ответил Рудольф президенту яхт-клуба. Ему тогда исполнилось только тринадцать лет, но, будучи самым младшим членом клуба, он должен был содержать все на яхте в полном порядке, а к приходу капитана успеть переодеться в белую форму, дабы достойно его приветствовать.

Рудольфу очень хотелось управлять этой двухмачтовой яхтой, но пока его обязанности боцмана заключались в поддержании на ней идеальной чистоты. Он должен был выполнять любую работу — драить палубу, чистить днище от ракушек и даже мыть посуду, чего никогда не делал дома. Капитан яхты — отставной морской офицер, требовал тщательности во всем, и каждый день находилось то, что надо было полировать и лакировать. Наконец настал день, когда Рудольф прошел все испытания и получил право управлять любыми парусными судами на реках и внутренних водах Германии.

В честь этого события отец подарил ему замечательную гоночную яхту для участия в регате, и пока Рудольф учился в школе, он проводил на борту своей яхты каждую свободную минуту. Он был молод и мечтал стать офицером Военно-морских сил Германии, при этом мысли о войне ему едва ли приходили тогда в голову. Во всяком случае, он никогда серьезно не задумывался над тем, что эта война может когда-нибудь начаться. Политикой он не интересовался и старался держаться подальше от любых организаций, кроме яхт-клуба, поэтому круги, в которых он вращался, не имели нацистских убеждений, а сам Рудольф никогда не вступал в гитлерюгенд — молодежную организацию НСДАП, членство в которой с 1936 года стало для всех подростков мужского пола обязательным.

Чтобы его допустили к сдаче экзаменов в морское кадетское училище, Рудольф заблаговременно отослал туда автобиографию со всеми необходимыми документами еще до окончания последнего учебного года в школе. Однако в допуске к экзаменам ему было отказано, и документы вернулись обратно. Его отец подозревал, что без адмирала Редера тут не обошлось, но чем-то помочь своему сыну в такой ситуации он не мог. Жизнь продолжалась, и Рудольф, успешно сдав экзамены в Берлинский технический институт, стал учиться на архитектора, но все это время он мечтал вернуться на море. И когда 3 сентября 1939 года (через два дня после нападения Гитлера на Польшу) Великобритания и Франция объявили войну Германии, но при этом французские армии не начали наступления на Германию и оставались в бездействии по всему фронту, война на море с первого же часа началась с максимальной интенсивностью. Как и в Первую мировую войну, Военно-морскому флоту Германии предстояло сражаться против величайшей морской державы мира Великобритании, и Рудольф счел долгом добровольно пойти служить на флот простым матросом.

Когда человек вступает в армию, он начинает совершенно новую жизнь, где личная свобода сведена к минимуму, а его место в этой жизни определяется приказами и командами командиров. Сначала Рудольфа направили в Штральзунд в специальную школу. На вокзале в Штральзунде коротко стриженных новобранцев ожидали несколько старшин, чтобы построить и отвести в школу. Строем они промаршировали к Данхольму — острову, где обучали морскому делу новобранцев. Когда они строем прошли через подъемный мост, его тут же за ними подняли как наглядное свидетельство их временной изоляции от внешнего мира.

За три месяца интенсивных тренировок их научили бросать гранаты, стрелять из винтовки и пулемета, только это имело мало что общего с обучением морскому делу. После этих курсов Рудольф был направлен в школу подводников в Киле. За первые несколько недель их напичкали теорией, а потом началось практическое обучение, и он впервые вышел в море на подлодке. Стояла ясная и ветреная погода. Целая флотилия подлодок строем проплыла в Кильском заливе. На каждой подлодке находилось несколько офицеров-практикантов. Рудольф был на борту «U-7».

Прибыв на подлодку, Рудольф через люк боевой рубки попал в центральный пост. Несмотря на основательную теоретическую подготовку, он чувствовал себя беспомощным среди различных штурвалов и запутанной сети электрических проводов и трубопроводов сжатого воздуха. Он должен был двигаться в очень ограниченном пространстве и ориентироваться среди множества приборов и аппаратов.

В центре узкого отсека стоял перископ, включавший в себя прицел, дальномер и пеленг по компасу. Перемещение линз вверх или вниз позволяло управлять стрельбой с помощью различных градуированных циферблатов. Рядом кнопка пуска торпеды и главный пульт атаки, а около него огромный главный компас. Шум дизельных двигателей, который снаружи едва слышался за шумом моря, внутри подлодки был настолько громким, что можно было не расслышать того, что говорили. Все вокруг вибрировало, и везде стоял пронзительный запах стали и масла.

До прибытия командира главный инженер устроил офицерам-практикантам ознакомительную экскурсию по кораблю, поясняя и показывая им то, что до этого они изучали в теории. Теперь пришло время практических занятий.

— Как вы должны уже знать, — сказал главный инженер, обращаясь к практикантам, — все жизненно важные узлы подлодки, двигатели, моторы и аккумуляторные батареи находятся во внутреннем корпусе. Поскольку этот корпус тяжелее воды и может сразу затонуть, плавучесть обеспечивается при помощи наружного корпуса, а пространство между корпусами используется для баков с горючим и цилиндров, наполненных сжатым воздухом. Когда подлодка должна погрузиться, плавучесть ее уменьшается за счет продувания цилиндров до определенного уровня. Если субмарина останется неподвижной, она затонет. Кстати, акулы тоже вынуждены непрерывно плавать день и ночь, потому что если акула остановится, она тут же пойдет ко дну из-за отсутствия у них плавательного пузыря. Подлодка же может держаться на необходимой глубине при работе двигателя с горизонтальным рулем, широкие лопасти которого, отклоняясь вверх и вниз, тянут лодку к поверхности или от нее. Теперь давайте пройдемся по всему судну, от носа до кормы, — пригласил он. — В носовом отсеке в ряд выстроены четыре торпедных аппарата, обычно в каждом из них находится заряженная торпеда. Команда спит на подвесных койках, всегда двухъярусных, три подводника на две койки. Другие члены экипажа делят двенадцать коек в носовом кубрике, это рядовые торпедисты и радисты. Затем кочегары машинного отделения. Одна койка предназначается для двух кочегаров. Это очень практично, потому что часть кочегаров всегда на вахте. Как только встает один, другой ложится на его место. Каждый, естественно, должен присутствовать во время еды, когда накрывают стол, а верхние койки поднимают, чтобы можно было сидеть на нижних. Так как команда должна содержать корабль в чистоте, чтобы накрыть стол и убрать после еды, назначаются дневальные. Рядом с кубриком помещается столовая для старшины-рулевого и двух механиков из машинного отделения. На левом борту холодильник, напротив него гальюн. Дальше идет кают-компания для двух офицеров верхней палубы и главного инженера. Один угол этой кают-компании, отгороженный толстым занавесом, называется каютой командира. Поскольку командир постоянно должен быть в центре событий, напротив его каюты находится каюта радиста, а рядом — помещение со всеми жизненно важными приборами для подводного плавания. Также рядом с каютой капитана есть распределительный щит. Затем вы попадаете на центральный пост. Здесь находятся все приборы, используемые при подводном плавании, такие как горизонтальный руль, насосы и так далее, и отсюда проход ведет к боевой рубке. Центральный пост находится в середине лодки и может быть изолирован как от передней, так и от задней ее части. Дальше расположен кубрик старшин. В нем восемь коек, каждая используется по очереди. Позади по правому борту камбуз и еще один гальюн. И в кормовой части подлодки находится отсек дизельных двигателей, рядом отсек электромоторов, потом торпедные аппараты и запасные торпеды.

Когда офицеры-практиканты вернулись с кормового отсека на центральный пост субмарины, их там встретил капитан-лейтенант в белой фуражке, которая была символом командира подлодки. По неписаному закону только командиру разрешалось носить белую фуражку, у всех остальных на подлодке были черные головные уборы. Командир подлодки обратился к ним с напутственной речью:

— На борту этого корабля вы никто и ничего не стоите. Любой матрос знает больше вашего. Вы просто балласт и бесполезные потребители воздуха. Ваша работа — привыкать и получать знания. Через три недели мы уходим на тактические учения. Не воображайте, что я возьму вас, если вы не будете четко знать свои обязанности. Запомните: вы имеете честь служить в самом прекрасном и грозном роде войск Кригсмарине! Жизнь подводника сурова и трудна, но из любви к отечеству мы с гордостью несем эту службу. И если вы вложите в службу всю свою душу, только тогда вы сможете стать настоящими моряками-подводниками!

Выдав такое напутствие, капитан-лейтенант испытующе оглядел практикантов и продолжил:

— Сейчас наша подлодка начнет погружение. Поэтому запомните раз и навсегда! Никогда не забывайте докладывать, если должны подняться на верхнюю палубу, когда лодка готовится к погружению. Иначе обнаружите, что палуба ушла у вас из-под ног, и потонете как крысы, — предупредил он.

Завершив этот короткий инструктаж, командир подлодки приказал главному инженеру готовиться к погружению. Главный инженер, стоя перед панелью, где горели индикаторы всех отсеков, показывающие готовность цистерн к погружению, дал команду «Погружение!».

По этой команде моряки-подводники кинулись к рычагам клапанов цистерн, и послышались доклады с постов:

— Нос готов к погружению!

— Средняя часть готова!

— Корма готова!

Началось упражнение на погружение. Вода обрушилась в баки, и подлодка начала зарываться носом в воду.

— Первый! — приказал главный инженер, и отверстие кормового бака широко открылось. Электромоторы заработали на полную мощность, хотя внутри подлодки было слышно только их легкое жужжание.

— Баки погружения открыты, — доложил инженер, и подлодка начала быстро погружаться.

— Никогда не забывайте закрывать клапаны, — объяснял главный инженер, — иначе с вами случится беда, как с вашими предшественниками. Офицеры-практиканты забыли закрыть всасывающий клапан. Вода протекла внутрь и залила машинное отделение. Получилось короткое замыкание, лодка наполнилась смертельным дымом. Командир задохнулся, и вместе с ним погибли многие члены экипажа.

Следующая команда из рубки была продуть баки. Под громкое шипение выпускаемого из балластных цистерн воздуха в баках забулькала вода. Подлодка медленно наклонилась вперед, затем назад и, наконец, встала на ровный киль. Внутри субмарины воцарилась мертвая тишина. Никто не позволял себе пошевелиться, и только командир тихим голосом отдавал приказы подводникам, работающим с горизонтальными рулями. Затем он поднял перископ и вызвал офицеров-практикантов на центральный пост. Рудольф в первый раз увидел мир в перископ. Горизонт сократился до маленького диска, а вода плескалась у него прямо перед глазами. Потом им показали, как управлять горизонтальными рулями при помощи больших штурвалов. После того как они минут десять проплыли под водой, командир приказал:

— Всем постам! Руль на дно, глубина двадцать пять метров.

Вахтенный начал докладывать о глубине погружения:

— Восемнадцать… двадцать… двадцать три, двадцать пять метров. Оба двигателя стоп!

Слабый толчок прошел по всей подлодке. Субмарина легла на дно моря.

Они оставались на морском дне два часа. Когда пришло время обеда, командир пригласил офицеров-практикантов в кают-компанию. Еда была хорошая и обильная — суп, бифштекс и фрукты для офицеров и команды, и лишь изредка бульканье за бортом напоминало о том, что они обедают на глубине двадцати пяти метров на дне Кильского залива.

После обеда командир дал команду на всплытие — поднимались поэтапно: сначала на перископную глубину, затем последовал приказ: «Подъем!», и сжатый воздух пошел в баки, из которых с бульканьем выходила вода. Через пару минут все услышали, как подлодка разрывает своим стальным корпусом поверхность моря. Вынырнувшая из пучины субмарина закачалась на волнах, как неваляшка, а с ее палубы с шумом стекали потоки воды. Командир поднялся к выходному люку и повернул кремальеру. Тяжелая стальная крышка поддалась не сразу — видимо, присосалась к резиновому ободу. Капитан-лейтенант изо всех сил поднажал на нее, и крышка люка наконец с лязгом откинулась. Приток пахнувшего морем свежего воздуха пошел внутрь субмарины, и в отсеках сразу стало легче дышать.

На второй день учений им поставили задачу: атаковать сопровождаемый эсминцами конвой, пересекающий Балтийское море. По условиям учений эта атака должна была быть произведена в ночное время суток.

Ночь выдалась темной, как сажа. Облака и волны слились в единую темно-серую массу. Стрельба по учебным мишеням велась в надводном положении из установленной на палубе малокалиберной пушки. Команда их подлодки отстрелялась на «отлично», как вдруг пришел сигнал всем немедленно прекратить учения. В полученной от командующего флотилией радиограмме сообщалось, что подлодка «U-Х» протаранена и тонет. Всем задействованным на учениях кораблям предписывалось принять все меры для спасения экипажа протараненной подлодки. Сразу после получения этой радиограммы ночную темень над морем осветили лучи прожекторов со всех находившихся в районе учений подлодок, эсминцев и кораблей конвоя.

Командира затонувшей подлодки и одного вахтенного удалось найти довольно быстро. Они сказали, что их подлодка шла в надводном положении и ее протаранила субмарина, шедшая под водой. Протараненная подлодка сразу утонула, а командир и вахтенный офицер смогли спастись только потому, что в это время стояли на мостике и прыгнули в воду.

Затонувшая подлодка лежала на двадцатиметровой глубине, и при помощи сигналов перестукивания с ней удалось установить связь. С борта затонувшей подлодки передали, что весь экипаж нашел убежище в двух водонепроницаемых отсеках на корме. Двадцать метров — дьявольская глубина, подниматься с которой без декомпрессии нельзя, но иного выхода у попавших в беду подводников сейчас не было. Воздуха в этих отсеках на корме при таком количестве людей надолго не хватит, а воздухоочистительная установка у них не работала, и командующий флотилией решил приказать подводникам подниматься на поверхность. У каждого должен был быть спасательный костюм, и людям под водой послали сигнал подниматься на поверхность.

Старшина на затонувшей подлодке был другом Рудольфа, и он, мысленно желая всем удачи, с ужасом представлял себе, какое страшное физическое и психологическое напряжение испытывала сейчас команда подлодки. А ведь это могло случиться с каждым подводником… Но при всей безнадежности их положения Рудольфу все-таки хотелось надеяться, что парням удастся выбраться из подлодки на поверхность. В гидрофоны он услышал звук наливающейся внутрь затонувшей подлодки воды. Укрывшиеся в кормовых отсеках подводники должны были уравнять давление, чтобы открылся люк, через который они смогли бы покинуть подлодку.

Прожектора, освещавшие поверхность моря над затонувшей субмариной, горели всю ночь, пока сотни людей до рези в глазах всматривались в воду. У каждого из них на затонувшей подлодке остались товарищи, чья жизнь теперь висела на волоске. Но ждали они напрасно шесть часов, и на поверхности ничего не появлялось. Ни пузырьков, ни признаков жизни. Из затонувшей подлодки никто на стуки больше не отзывался. Очевидно, они так и не смогли открыть люк…

Через двенадцать часов ночные учения возобновили. Мертвых подводников к жизни уже было не возвратить. Смерть товарищей по оружию только заставила Рудольфа глубже осознать его собственное положение.

По завершении учебного курса лейтенант-цур-зее (лейтенант на море) Рудольф фон Кракер был направлен младшим помощником на подлодку «U-47» под командованием легендарного капитан-лейтенанта Гюнтера Прина. Прин прославился тем, что в ночь с 13 на 14 октября 1939 года его «U-47», преодолев сильные морские течения, проникла через оборонительные линии Скапа-Флоу и торпедной атакой потопила линкор «Ройал Оук».

При первом торпедном залпе три сильных толчка встряхнули подлодку «U-47» так, что из баков чуть не выплеснулся электролит. Турбонасосы тут же подали в цистерны воду, возмещая субмарине потерю веса, но оказалось, что из третьего аппарата торпеда не вышла. Через несколько секунд прогремел взрыв и почти у самого борта линкора «Ройал Оук» поднялся каскад воды. Остальные две торпеды тоже прошли мимо. Но эта торпедная атака не нарушила царившую в «Спальне флота его королевского величества» тишину.

Контр-адмиралу Блэгрову, находившемуся на борту линкора, возможность взрыва торпеды в защищенной стоянке Скапа-Флоу показалась настолько невероятной, что он решил, будто бы взрыв произошел внутри самого корабля. Никто из британских адмиралов даже помыслить не мог, что вражеская подводная лодка сумеет отыскать лазейку в сложной системе заграждений, преодолеет сильное, с водоворотами, течение и проникнет в святую святых британского флота — Скапа-Флоу.

Не обнаружив каких-либо признаков боевой тревоги, Прин приказал перезарядить торпеды для повторного залпа. На этот раз торпедная атака оказалась более успешной. Три торпеды ударили одна за другой в корпус линкора, и один за другим прогремели взрывы, соединившиеся в оглушительном грохоте. Одна из торпед, видимо, попала в склад боеприпасов. Закованный в броню корпус «Ройял Оука» содрогнулся от мощного взрыва, после чего линкор, весь окутанный облаками черного дыма и пара, резко накренился на левый борт. С надстроек и башен на стальную палубу посыпались зенитные установки, арматура и оборудование, убивая и калеча людей. В огромный, с рваными краями брони пролом потоком хлынула забортная вода, с ревом заполняя нижние помещения линкора, и крен на левый борт стремительно нарастал.

Припавший к окулярам перископа капитан-лейтенант Прин не мог оторвать взгляд от этого зрелища. Ему казалось, что распахнулись врата ада и он заглянул в его пылающую печь. Над взорванным линкором взметнулось красно-сине-желтое пламя, и небо полностью закрыло этим адским фейерверком. Сквозь пламя он видел, как из торпедированного им линкора вырывались фонтаны воды, а над ними парят черные тени обломков мачт и труб и с шипением и всплесками падают в воду. Не прошло и двух минут, как линкор перевернулся и затонул. Большая часть экипажа в этот момент находилась на боевой вахте, но из-за быстроты погружения корабля почти никому из тех, кто находился внизу, спастись не удалось.

На этот раз уже через мгновение после разорвавшего тишину взрыва над бухтой Скапа-Флоу взвились красные сигнальные ракеты, а по воде заметались лучи прожекторов и завели свои двигатели противолодочные катера. Однако в эту ночь военная удача была на стороне немецкой подводной лодки «U-47», которой удалось никем не замеченной проскользнуть обратно через узкий проход в проливе и выйти на спасительный простор Северного моря.

В продуваемых по традиции сквозняком кабинетах британского Адмиралтейства известие о гибели линкора «Ройал Оук» произвело эффект разорвавшейся бомбы. Для Великобритании, полтора месяца назад объявившей войну Германии, это был ощутимый удар. Уинстон Черчилль, занимавший тогда пост Первого лорда Адмиралтейства, отозвался об этом эпизоде как о воинском подвиге командира немецкой подводной лодки, потрясшем общественное мнение.

По возвращении из этого похода капитан-лейтенанта Гюнтера Прина в Берлине принимали как национального героя. Ведь именно ему выпала честь отомстить за то унижение, которое претерпел в Скапа-Флоу германский «Флот открытого моря», считавшийся в Первую мировую войну национальной гордостью Германии. По условиям перемирия, «Флот открытого моря» должен был быть интернирован на базе британских Королевских ВМС Скапа-Флоу на Оркнейских островах.

Двадцать первого июня 1919 года контр-адмирал Людвиг фон Ройтер, ставший последним командующим германским «Флотом открытого моря», приказал командам линкоров, крейсеров и эскадренных миноносцев затопить корабли, чтобы они не достались англичанам. По его заранее условленному сигналу экипажи подняли на кораблях германские военно-морские флаги и открыли кингстоны[10], заклинив их. В течение пяти часов были затоплены 10 линкоров, 5 линейных крейсеров, 5 легких крейсеров и 32 эскадренных миноносца. Англичанам было трудно помешать затоплению кораблей, так как они ничего не знали заранее. Они обстреливали тонущие корабли, поднимались на них, требуя у немцев закрыть кингстоны, пытались сделать это сами. В схватках с англичанами, пытавшимися помешать затоплению, погибли девять немецких моряков, включая капитана линкора «Маркграф». Эти немецкие моряки стали последними жертвами Первой мировой войны. После возвращения из плена контр-адмирал Людвиг фон Ройтер был встречен на родине как герой, защитивший честь ВМС Германии.

За вернувшимся из успешного похода экипажем подлодки «U-47» фюрер прислал свой личный самолет. После приземления в аэропорту Берлин-Темпельхоф капитан-лейтенанта Гюнтера Прина и его команду ожидала триумфальная поездка по улицам Берлина, где их приветствовали десятки тысяч ликующих людей. Когда подводники прибыли в рейхсканцелярию и команда Прина выстроилась в большом кабинете, к ним вошел Гитлер. Прин строевым шагом подошел к фюреру. Тот пожал Прину руку и приколол ему на грудь Рыцарский Железный крест, награждая тем самым не только его, но и всю команду, — фюрер прошел вдоль строя подводников «U-47», поблагодарив каждого из них и каждому пожав руку.

После затопления британского линкора в Скапа-Флоу популярность капитан-лейтенанта Гюнтера Прина стремительно возросла, но слава его нисколько не испортила. Прин остался таким же простым и откровенным человеком, каким и был до этого. В конце 1939 года моряки нарисовали на боевой рубке «U-47» пыхтящего быка, и Прина стали называть «Бык Скапа-Флоу». Рудольф фон Кракер гордился тем, что получил назначение на его знаменитую подлодку, и очень уважал своего прославленного командира.

На борт «U-47» лейтенант-цур-зее фон Кракер поступил в октябре 1940 года. Это был его первый поход на этой подлодке под командованием Гюнтера Прина, за который они не потопили ни одного судна. Капитан-лейтенанту Прину командованием Кригсмарине была поставлена задача направиться в западный фиорд Нарвика и перекрыть вражеским кораблям доступ в гавань, но ни у одной из выпущенных его субмариной торпед не сработал взрыватель. После нескольких дней напряженного ожидания английских кораблей у входа в западный фиорд «U-47» вынуждена была вернуться на базу ни с чем. В Киле Прин узнал, что в ходе этой операции немецкие подлодки практически не потопили ни одного вражеского судна. Позднее, в ноябре — декабре 1940 года, «U-47» отправила на дно три корабля противника, но при этом впустую израсходовала шесть торпед, не взорвавшихся даже после попадания в цель.

Для Рудольфа фон Кракера это был его последний поход на «U-47». В начале января 1941-го он неудачно упал, поскользнувшись на льду, и сломал левую руку в запястье. Не бог весть какая травма на войне, но на подлодке ему со сломанной рукой в ближайшие месяц-два делать было нечего, и лейтенанта-цур-зее фон Кракера с «U-47» перевели в штаб командования подводным флотом, находившийся в то время в Париже.

В феврале 1941-го «U-47» ушла без него в свой десятый поход, оказавшийся для этой легендарной подлодки последним. Известно было лишь, что 7 марта «U-47», находясь в Северной Атлантике близ Роколл-Бэнкс, передала в штаб свои координаты и больше на связь не выходила. В штабе командования подводным флотом в графе «Причина гибели U-47» записали: «Пропала без вести 07.03.41 года», и дальнейшая судьба подлодки и ее экипажа, состоявшего из сорока пяти человек, так и осталась неизвестной.

Так что Рудольфу фон Кракеру, можно считать, очень повезло, что он столь неудачно поскользнулся, иначе он разделил бы печальную участь пропавшего без вести Гюнтера Прина и его команды. Служить в Париже под началом вице-адмирала Деница было, безусловно, намного комфортнее, чем на пропитанной горьким запахом дизтоплива подлодке. Сам вице-адмирал вел в Париже скромную, размеренную жизнь, заботился о быте моряков, встречал их после походов, давал возможность отдохнуть между походами, за что на подводном флоте его любили и называли «Папа Карл». Рудольф относился к штабной работе как к «парижским каникулам», однако эти «каникулы» затянулись на три года, пока Дениц, которого Гитлер в январе 1943 года назначил главнокомандующим Кригсмарине, не переехал в Берлин. Одновременно с назначением Карл Дениц был произведен в гросс-адмиралы и теперь отвечал за все Военно-морские силы Германии. В первые же дни своего пребывания в должности главкома ВМС гросс-адмиралу Деницу удалось отговорить Гитлера от намерения сдать на металлолом все крупные корабли надводного флота, поскольку фюрер внезапно преисполнился уверенности в том, что они больше не могут принести никакой пользы для ведения войны. Подводному же флоту Дениц по-прежнему отдавал предпочтение и продолжал руководить действиями подводников.

С собой в Берлин гросс-адмирал Дениц взял наиболее преданных ему штабных офицеров, среди которых был и Рудольф фон Кракер. В Берлине судьба вновь свела Рудольфа с его бывшим шефом Альбертом Шпеером, которого Гитлер назначил год назад рейхсминистром вооружений и боеприпасов. Сам Шпеер, не служивший в армии даже солдатом и не имевший ни малейшего отношения к вооружению, рассматривал свое ошеломительное возвышение как невольный перерыв в архитектурной работе на время войны, как своего рода воинскую службу. Архитектура и впредь оставалась для него главной целью жизни, и новоиспеченный министр вооружений и боеприпасов поспешил заручиться обещанием Гитлера, что после войны тот снова назначит его своим архитектором. Гитлер пообещал ему это без малейших колебаний, при этом высказал Шпееру свою уверенность в том, что как его первый архитектор тот окажет еще немало ценнейших услуг рейху.

После того как гросс-адмирал Дениц заключил договор с министром вооружений и боеприпасов, по которому Шпеер принимал на себя ответственность за постройку военных кораблей, необходимых военно-морскому флоту, была создана судостроительная комиссия. В эту комиссию под председательством Деница вошли офицеры командования Кригсмарине и корабельные конструкторы, а также представители промышленности и министерства вооружений. Рудольфа фон Кракера, которого к тому времени уже произвели в корветтен-капитаны, Дениц тоже включил в эту комиссию. Задачей комиссии было утверждение типов судов, которые будут построены, а также подготовка необходимых планов и спецификаций. В случае появления разногласий между представителями командования ВМС и министерства вооружений и боеприпасов право окончательного решения предоставлялось главнокомандующему Кригсмарине. Так гросс-адмирал Дениц мог быть уверен в том, что он сам будет решать, какие корабли надо строить. При этом приоритетом для него были, конечно же, подводные лодки. В сравнении с началом войны результативность действий подлодок намного снизилась, и теперь, чтобы достичь таких же успехов, как и раньше, в море следовало отправлять все больше и больше субмарин. Поэтому Деницу было крайне необходимо строить как можно больше подлодок и как можно быстрее.

Инициатива создания секретной флотилии подлодок для транспортных операций Третьего рейха, получившая условное название подводной эскадры «А», принадлежала рейхсляйтеру Мартину Борману. Должность личного секретаря фюрера уполномочивала Бормана официально проявлять активность абсолютно в любой области, включая и подводный флот. При этом Борман наивно полагал, что раз лодки называются подводными, то они все время плавают под водой, поэтому он и выбрал такой вид транспорта, надеясь на то, что подводные лодки смогут никем не замеченными доставлять секретные грузы в любую точку земного шара.

Гросс-адмиралу Деницу, смутно себе представлявшему, зачем рейхсляйтеру Борману срочно понадобилась такая секретная подводная эскадра, пришлось его немного разочаровать. Дениц популярно объяснил Борману, что серийные подводные лодки не могут взять на борт большое количество пассажиров и грузов, что ставит под сомнение целесообразность использования их в грузоперевозочных целях. К тому же стоящие у них сейчас на вооружении подлодки не совсем подводные, скорее их можно было назвать ныряющими или погружающимися кораблями, то есть имеющими возможность скрыться из виду, погрузившись под воду.

Основное же время субмарины проводили на поверхности и уходили под воду только при необходимости — в целях самозащиты или для атаки в светлое время суток. И если подлодкам ничего не угрожало, то они всегда оставались на поверхности столько, сколько это было возможно, ведь только так можно было обеспечить широкий обзор и крейсерскую скорость. Под водой скорость движения субмарин была намного ниже, чем у любого самого тихоходного надводного судна. Так что в погруженном состоянии подлодка не могла далеко уплыть, потому что под водой она могла идти только на электродвигателях — столько, на сколько ей хватит заряда аккумуляторов, для перезарядки которых она должна всплыть на поверхность.

Субмарины, которые можно было назвать «стопроцентно подводными кораблями» и развивающие под водой скорость практически такую же, как и в надводном положении, в начале 1943-го существовали пока что только в проекте и получили обозначение «тип XXI». Этот проект Бормана чрезвычайно заинтересовал, ведь такая подлодка идеально подходила для секретных транспортных операций!

Более высокая подводная скорость оставляла подлодкам XXI серии больше шансов уйти от преследования. В дополнение ко всему эта субмарина была рассчитана на погружение на большие глубины. К этому времени уже был усовершенствован «шноркель» — дыхательная трубка для субмарин, с помощью которой подлодка могла идти на дизельном ходу теперь и под водой. Через «шноркель» с поверхности всасывался воздух, необходимый для работы дизелей, и выводились выхлопные газы. Таким образом, оборудованная «шноркелем» подлодка сможет больше не всплывать для подзарядки батарей, чем существенно улучшалась скрытность субмарин. Для вентиляции и зарядки аккумуляторов подлодке со «шноркелем» можно было вместо всплытия идти на перископной глубине, а на поверхности находилась головка трубы, которая по сравнению со всплывшей субмариной была малозаметна.

Гросс-адмирал Дениц не меньше Бормана был заинтересован в том, чтобы подлодки XXI серии были запущены в производство как можно скорее. Поэтому он обратился к министру вооружений и боеприпасов Шпееру с просьбой разработать специальную судостроительную программу для ввода в строй этих подлодок. Шпеер с энтузиазмом поддержал этот проект и сделал все от него зависящее, чтобы первая подлодка типа XXI сошла со стапелей уже весной 1944 года, а к осени 1944 года Кригсмарине уже имел большое количество столь необходимых Германии подводных лодок. По поручению Деница корветтен-капитан Рудольф фон Кракер, как член судостроительной комиссии, отныне занимался исключительно этим проектом. И когда ровно через год, как и планировалось, первая экспериментальная подлодка XXI серии была спущена на воду, Рудольф принял участие в ее испытаниях, без особых проблем погрузился на ней на глубину 220 метров, превысив на десять процентов проектную испытательную глубину. В реальной боевой ситуации подводная лодка, опустившаяся под воду более чем на 220 метров, не обнаруживалась и была неуязвима для глубинных бомб и торпед противника.

Во второй половине 1944 года было построено уже восемьдесят подлодок типа XXI, и рейхсляйтер Мартин Борман убедил Гитлера сформировать из этих новейших субмарин секретную подводную эскадру, предложив назвать ее «зондер-конвой фюрера», основное назначение которого — эвакуация фюрера и высших руководителей рейха. На этих же секретных субмаринах Борман намеревался вывезти из Германии золотой запас Третьего рейха и секретные германские архивы. Бежать на подлодке из Германии, прихватив с собой «золото партии», Борман планировал в случае поражения в войне, которое в конце 1944-го для всех уже было очевидно, кроме разве что самого Гитлера. Требуя от своих военачальников «Никогда не уступать, никогда не капитулировать!», фюрер постоянно стремился к тому, чтобы ввести себя и свое окружение в заблуждение относительно истинного положения дел на фронте.

К концу войны Гитлер с фанатичным упорством хватался, как утопающий за соломинку, за все, что каким-то чудесным образом могло бы спасти его от неминуемого краха, и до последнего верил в успешное продолжение войны, приводя в пример неожиданное спасение Фридриха Великого в конце Семилетней войны[11]. Когда генералы прусского короля Фридриха II (которого тогда великим никто еще не называл) проиграли сражения на всех фронтах, а русская армия кратковременно захватила Берлин, окончательный крах прусского короля казался неизбежен, но внезапная смерть русской императрицы Елизаветы Петровны принесла Пруссии неожиданное избавление. После ее смерти на российский престол взошел Петр III, который спас от поражения Пруссию, заключив Петербургский мир с Фридрихом.

Портрет Фридриха Великого, которого Гитлер ставил выше всех и на которого он хотел бы походить, висел над его письменным столом. Фюрер говорил, что этот портрет вселяет в него новые силы, когда тревожные сводки с фронтов начинают его угнетать.

Проводя параллель между собою и Фридрихом Великим, Гитлер на праздновании в фюрербункере нового, 1945 года обнадеживающе заявил, что самую низкую точку скоро удастся преодолеть и в итоге они победят. Собравшиеся вокруг него с шампанским адъютанты, врачи и секретарши приняли этот фантастический прогноз молча, и только Борман восторженно соглашался с излучавшим оптимизм Гитлером. И действительно, 12 апреля 1945 года от кровоизлияния в мозг скоропостижно скончался Рузвельт, однако смерть президента США спасти Германию от полного разгрома уже никак не могла, так что зря фюрер надеялся на то, что история с неожиданным спасением Фридриха Великого может для него, Гитлера, повториться.

Рейхсляйтер Мартин Борман, ставший тенью Гитлера, напрасно уговаривал своего шефа перебраться из Берлина в какое-нибудь более безопасное место, откуда тот мог бы продолжать руководить Третьим рейхом. В своем намерении остаться в Берлине до конца Гитлер был непреклонен, заявив Борману, что, как фюрер немецкого народа, он предпочел бы смерть трусливому бегству или капитуляции. От своего личного секретаря Мартина Бормана фюрер такого самопожертвования не требовал, как, впрочем, и от всех остальных, кто окружал его все эти годы.

Когда уже сам Гитлер в конце апреля 1945-го потерял веру в чудесное избавление, он настоял на том, чтобы люди, входившие в круг его личного общения в ставке — секретарши, врачи и адъютанты, эвакуировались из горящего Берлина. Рейхсляйтеру Борману в фюрербункере пришлось задержаться, поскольку Гитлер назначил его своим душеприказчиком и в своем завещании дал ему полное право принимать все решения.

Гитлер был самого высокого мнения о финансовых талантах Бормана и доверил ему управление своими личными финансовыми средствами еще в начале тридцатых. В конце войны Борман свой талант финансиста мог проявить только в одном — тайно вывезти из рейха золотой запас Германии, что с одобрения фюрера он начал еще в марте 1945-го.

По личному распоряжению рейхсляйтера Бормана командирам и экипажам субмарин «зондер-конвоя фюрера» были поставлены особые задачи, не связанные с ведением подводной войны. Наоборот, им было строжайше предписано избегать любых столкновений с вражескими кораблями, поэтому с подлодок было снято все торпедное вооружение. В конце марта из Киля вышла первая субмарина секретной эскадры «А», на которую под покровом ночи загрузили два десятка алюминиевых ящиков, в том числе несколько невероятно тяжелых.

О том, что эти опломбированные ящики заполнены валютой, золотом и драгоценностями, знал только командир подлодки обер-лейтенант-цур-зее Генрих Кляйн, который должен был доставить этот ценный груз в Аргентину. Кандидатуры командиров субмарин для секретного «зондер-конвоя фюрера» тщательно проверялись и утверждались лично Борманом, но при этом он все равно не испытывал к ним особого доверия, ведь речь шла о высших секретах рейха. Но его намерению прикрепить к каждому командиру подлодки из эскадры «А» своих эмиссаров, дабы не посвящать командиров субмарин в суть дела, решительно воспротивился гросс-адмирал Дениц. В категоричной форме Дениц заявил Борману, что командир, и только командир, отвечает за все, что происходит на его корабле, и никаких эмиссаров на борту своих субмарин не потерпит. Борман, зная о том, что даже сам Гитлер не позволяет себе вмешиваться в дела флота, настаивать на эмиссарах не стал. Но поскольку эскадра «зондер-конвоя фюрера» получала задания исключительно от Бормана, гросс-адмирал Дениц вынужден был направить в его распоряжение корветтен-капитана фон Кракера, назначенного по согласованию с фюрером командующим подводной эскадрой «А», в связи с чем Рудольф фон Кракер был произведен во фрегаттен-капитаны.

Так в конце войны Рудольф фон Кракер оказался в фюрербункере, откуда Гитлер теперь не выбирался на поверхность. Мрачная обстановка этой подземной штаб-квартиры фюрера, состоявшей из тридцати помещений различного назначения — от конференц-зала до туалета, действовала угнетающе на ее обитателей. Для Рудольфа единственным лучом света в этом подземном царстве стала самая молодая девушка из квартета личных секретарш Гитлера, в которую фрегаттен-капитан фон Кракер влюбился с первого взгляда. Эту скромную девушку звали Траудль, и она сама была вовсе не против подружиться с молодым морским офицером, тем более когда выяснилось, что у них есть общий знакомый Альберт Шпеер, к которому Траудль всегда относилась с симпатией и уважением. Фюрербункер не лучшее место для начала романтических отношений, но предчувствие неумолимо надвигающейся катастрофы сближало.

Когда в Берлине рвались снаряды уже рядом с рейхсканцелярией, ее подруга Ева Браун, испытывая желание в последний раз вкусить радость жизни, решила устроить вечеринку. Она пригласила всех, кто еще оставался в фюрербункере, подняться к ней наверх в ее бывшие апартаменты. Вместе с Траудль попал на эту вечеринку и Рудольф. Была всего одна пластинка «Красные розы говорят тебе о любви», были танцы и шампанское. Веселье Евы Браун походило на «пир во время чумы» и граничило с истерикой. Атмосфера была напряженной и внушала какой-то потусторонний ужас. В ней ощущалось отчаяние обреченных. Советская реактивная артиллерия обеспечивала их вечеринке соответствующий аккомпанемент.

Рудольф с Траудль побыли там какое-то время, потом ушли. Настроение у них было совсем невеселым. Завтра Рудольф должен был убыть в Киль, где его ждала подготовленная для дальнего похода субмарина, и Траудль понимала, что, возможно, больше они никогда не увидятся. Они спустились в бункер в ее комнату и проговорили всю ночь. Тщетно в ту ночь Рудольф пытался отговорить Траудль от ее решения остаться в фюрербункере с Гитлером до конца. Она не была убежденной нацисткой, и фюрер для нее был просто шефом, как среди своих все называли Гитлера, и приветствовали друг друга не предписанным «Хайль Гитлер!», а просто желали друг другу доброго дня. Траудль рассказала ему, как вчера Гитлер позвал в свой кабинет всех остававшихся у него в бункере женщин — ее, фрау Кристиан, свою новую повариху Констанцию Манциали и Еву Браун. Гитлер сказал им, что все кончено и они должны немедленно покинуть Берлин. Его лицо в тот момент было настолько безжизненным, что казалось, на него уже надета посмертная маска. Женщины стояли совершенно ошарашенные. Потом Ева Браун подошла к нему, взяла обе его руки в свои и сказала: «Ты должен понимать, что я остаюсь. Я тебя никогда не оставлю». Тогда он наклонился вперед и впервые в присутствии посторонних поцеловал ее в губы. Растроганные этой сценой фрау Кристиан и Траудль тоже сказали, что остаются.

Гитлер поблагодарил их за преданность и сказал: «Вот бы моим генералам вашу храбрость!», после чего добавил: «Я должен застрелиться». На вопрос Траудль, почему бы ему не попытаться бежать, Гитлер ответил: «Я не хочу попадать в лапы к врагу живым». Тогда фрау Кристиана спросила фюрера, ну зачем же ему совершать самоубийство? Отвечая на этот вопрос, Гитлер повторил, что не хочет, чтобы враг взял его живым. У него, фюрера, нет сил пойти в бой со своими солдатами, и никто из его верных соратников не застрелит его, если он их об этом попросит. Так что это остается сделать ему самому. Гитлер сказал, что у него есть несколько капсул с ядом. Опасаясь попасть в плен к русским, чего больше смерти боялись все женщины в осажденном Берлине, Траудль попросила у Гитлера ампулу с цианистым калием для себя, дабы воспользоваться ею при необходимости. Гитлер выдал ей капсулу с ядом, сказав при этом, что предпочел бы сделать ей более приятный прощальный подарок.

Рудольф, увидев в печальных глазах Траудль сожаление о том, что она дала фюреру обещание остаться с ним в фюрербункере, еще раз попробовал убедить ее уехать из Берлина, пока оставалась такая возможность. Траудль, грустно вздохнув, ответила, что она не может просто встать и уйти, когда от фюрера все разбегаются, как крысы с тонущего корабля.

— И потом, — сказала она, — мне просто некуда идти. Мне страшно покидать это безопасное место. Родители и друзья отговаривали меня служить у нацистов. И что теперь? Я приду домой и скажу: «Здравствуйте, вот я и вернулась»? Как только припекло, я сразу поняла, что ошибалась?

Рудольфу было отчаянно жаль эту обреченную девушку, но помочь он ей ничем не мог, поскольку завтра, а точнее уже сегодня — на часах было полтретьего ночи, он должен быть в Киле. Он давал клятву верности лично фюреру и, пока Гитлер жив, обязан беспрекословно исполнять все исходящие от него приказы.

Утром ровно в девять ноль-ноль Рудольфа вызвал к себе Борман и вручил ему несгораемый кейс с бриллиантами, который фрегаттен-капитан фон Кракер должен был доставить в Средиземное море на сверхсекретной подлодке с резиновым покрытием, делающим ее невидимой для «Асдиков» — гидролокаторов вражеских кораблей.

«Асдиком» англичане называли свою систему обнаружения под водой подводных лодок с помощью звуковых волн. Локатор, расположенный под днищем противолодочного корабля, посылает на глубину звуковой импульс — «пинг», и принимает отраженные сигналы от цели на морском дне. Заметив промежуток времени между посылкой импульса и приемом отраженного сигнала, можно было довольно точно определять местонахождение подводной лодки.

Немецкие же конструкторы изобрели способ не дать звуку отразиться от корпуса субмарины — резиновое покрытие. Два листа синтетической резины образовывали гладкий внешний и перфорированный внутренний слой. Отверстия критического размера поглощали звук той частоты, что испускает «Асдик». Это был толстый резиновый коврик с воздушными пузырьками внутри. И эти пузырьки, если они нужного размера, действовали как поглотители звука, особенно той частоты, что издают гидролокаторы. Когда звуковой импульс достигал резины, он поглощался и не мог коснуться металлических частей подлодки и ее внутренних конструкций, что и дает локатору отраженный сигнал. Нанесение резинового покрытия на стальной корпус подводного корабля — технически очень сложный и тщательный процесс. Сначала нужно было очистить весь корпус, всю внешнюю поверхность подлодки — это делалось с помощью обстрела корпуса маленькими металлическими шариками. После этого наступал второй этап, когда очищенный корпус нужно было покрасить. А на третьем этапе приклеивалось покрытие с помощью особого клея под названием хлоропрен. Это было весьма трудно, потому что оклейку нужно было производить медленно, иначе резина отстанет, а любое нарушение технологии в процессе оклейки привело бы к полной негодности всей системы, и всю работу пришлось бы переделывать заново. Повредить же это драгоценное покрытие было легко.

Летом 1944 года капитан-лейтенант фон Кракер испытал эту подлодку в боевых условиях, и резиновое покрытие, которое в радиодонесениях обозначалось кодовым словом «Альберих», не подвело — «Асдик» их обнаружить не мог. Но когда их подлодка лежала на дне, приливные течения Ла-Манша медленно тащили субмарину по дну, при этом раздавалось скрежетание — видимо, они задевали днищем камни. Все на подлодке боялись, что вражеские корабли услышат этот звук. Капитан-лейтенант фон Кракер объяснил экипажу, что происходит. И когда они добрались до норвежской базы немецких подводных лодок в Тронхейме, он увидел, что на днище были сорваны большие куски резины. Последствия потери покрытия могли быть весьма серьезными, ведь противолодочные корабли противника могли услышать шлепки резины за несколько миль, что сделало бы бесполезным оболочку невидимости. Имя «Альберих» для названия инновационного покрытия было выбрано не случайно. «Альберих» — это имя персонажа оперы Вагнера, который мог становиться невидимым. Резиновое покрытие «Альберих» поглощало сигналы гидролокаторов, что делало подлодку невидимой для них. Но удача сопутствовала капитан-лейтенанту фон Кракеру, и субмарина под его командованием благополучно прибыла на базу в Тронхейме. За успешные испытания покрытия «Альберих» в боевых условиях капитан-лейтенант фон Кракер был произведен в корветтен-капитаны.

Прибыв в Киль на субмарину-невидимку теперь в качестве ее единственного пассажира, фрегаттен-капитан фон Кракер вручил командиру подлодки обер-лейтенанту-цур-зее Герберту Шольцу запечатанный конверт, вскрыть который тот должен был только после прохода через Гибралтарский пролив в Средиземное море.

Поскольку все морские базы во Франции к этому времени для Кригсмарине уже были потеряны, покинуть Германию подлодки могли сейчас только по одному пути через норвежский пролив. Англичане знали это и держали своих наблюдателей в этих водах. Командир субмарины-невидимки предупредил Рудольфа, что больше половины немецких подлодок погибли на этом пути потому, что невозможно погрузиться при воздушной атаке из-за противолодочных минных полей, которыми англичане заполнили весь пролив. Так что при прохождении этого чрезвычайно опасного пролива резиновое покрытие, делавшее их подлодку невидимой для «Асдика», оказывалось бесполезным. Рудольф сказал Шольцу, что он, фрегаттен-капитан фон Кракер, на это покрытие особо и не рассчитывал. На испытаниях этой субмарины из-за оторвавшихся листов резины риск обнаружения вражескими кораблями был на порядок выше, чем если бы они шли на обычной подлодке безо всякого «Альбериха».

По пути в Норвегию, где они под завязку должны были заправиться топливом, командир подлодки решил зайти в датский порт. В Дании они могли пополнить запасы продовольствия, и Рудольф был с ним полностью солидарен — чем больше еды они возьмут на борт, тем лучше. Ведь неизвестно было, насколько может затянуться их поход. В датском порту от них лишь требовалось указать, что они хотят получить, и они загрузили на подлодку все съедобное, что нашлось на продуктовом складе. Главный инженер уже начал беспокоиться о том, что из-за такого количества съестных запасов их лодка не сможет всплыть после погружения. Однако командир подлодки с Рудольфом посчитали, что поскольку с подлодки было снято все торпедное вооружение, то ее можно загрузить съестными припасами на столько, на сколько места хватит, и отправили за продуктами еще один грузовик. Теперь они могли быть приятно уверенными, что в ближайшем будущем им голодать на подлодке точно не придется.

Из Дании они решили идти в Норвегию под водой, потому что из-за непрерывных воздушных атак в надводном положении их потопили первой же сброшенной на их головы бомбой. Тем более что англичане к концу войны использовали новые авиаторпеды, которые взрывались не на поверхности, а на определенной глубине и оставляли такую пробоину в борту, что этого не выдержит ни одна субмарина. Причем эти авиаторпеды поражали подлодку гораздо точнее, чем обычные бомбы. Так что единственным спасением от атаки с воздуха было идти под водой на перископной глубине, и им оставалось только молиться, чтобы они не наткнулись на мину. Бог их молитвы услышал, и они благополучно прошли минное поле.

Благодаря «шноркелю» они могли использовать дизель и под водой. Один двигатель использовался для зарядки батарей, а на другом они шли в погруженном положении. Так, под «шноркелем», они без приключений дошли до южной норвежской базы в Кристиансунне. Дозаправившись, ночью покинули берега Норвегии и сразу взяли курс на северо-запад.

До Гибралтарского пролива они дошли из Северного моря, обогнув Великобританию и Исландию с запада. Выйдя на просторы Атлантического океана, командир подлодки не решался идти в надводном положении даже ночью. Море вокруг Великобритании круглосуточно патрулировалось английской авиацией и эсминцами, дабы не позволить ведущим деятелям рейха ускользнуть из Германии морским путем. Много дней подряд они плыли на глубине десяти метров днем и на глубине «шноркеля» ночью, чтобы зарядить батареи. При этом все на подлодке ходили в спасательных костюмах, чего раньше никогда не делали. После двух недель подводного похода команда дошла до предела — у всех под глазами были черные круги, а лица бледные как у мертвецов из-за отсутствия солнечного света и свежего воздуха. Постоянно плывя под водой, они не могли избавляться от накопившихся отбросов, вонявших на всю подлодку.

Основным времяпрепровождением для подводников была игра в карты, и так продолжалось день за днем круглые сутки, поскольку для них, живущих при искусственном свете, разницы между днем и ночью не существовало. Нельзя было ходить по лодке без разрешения, и свободным от вахты офицерам и матросам нечем было заняться, а взгляду было не на чем остановиться, кроме унылых пределов замкнутого пространства подлодки.

Пройдя под водой Гибралтарский пролив, командир подлодки вскрыл пакет, в котором были указаны частоты и позывной испанского катера, с которым они должны были связаться, когда окажутся в Средиземном море у берегов Испании.

— Ну, а что было дальше, вы уже знаете. Мне удалось спастись с этой обреченной подлодки, но в Германию я смог вернуться только через семь лет, и не в отцовский дом в Берлине, где я родился и вырос, а в Гамбург к деду в его родовое поместье, куда я всех вас и приглашаю в гости, — завершил свой рассказ Рудольф фон Кракер.

— Господин барон! А что случилось с той девушкой — секретаршей Гитлера, после того, как вы с ней расстались в фюрербункере? Ей удалось спастись? — спросила Настя. Воспоминания Рудольфа фон Кракера настолько ее захватили, будто ей самой пришлось все это пережить.

— Да, Траудль удалось спастись, и она выбралась из того ада живой и невредимой. Я нашел ее через много лет после войны. К тому времени она вышла замуж и переехала из Берлина в Мюнхен. Мы встретились с ней в мюнхенском кафе, и за чашкой чая она рассказала, что находилась с фюрером и его соратниками в фюрербункере до последней минуты. Траудль напечатала последнее политическое пожелание и завещание Гитлера за полтора дня до его смерти. В Берлине ее арестовала советская контрразведка. Траудль пришлось полгода, до декабря 1945 года, провести в тюрьме, где ее допрашивали об обстоятельствах самоубийства Гитлера. После войны она написала книгу воспоминаний «До последнего часа». И когда я бываю по делам в Мюнхене, обязательно заглядываю к ней на чашку чая. Ну вот, собственно, и все, что я могу вам о ней поведать, — с грустью в голосе произнес барон.

Насте осталось только поблагодарить его за этот рассказ, и Ренат с Ильей ее дружно поддержали.

Часть вторая

Прилетев в Гамбург погостить у барона Рудольфа фон Кракера, Илья с Настей надолго в его фамильном поместье не задержались. Уже на следующий день к барону приехал на черном «Гелендвагене» какой-то чрезвычайно взволнованный мужчина. Чем был так взволнован этот респектабельно одетый господин, Илья с Настей вскоре узнали от него самого.

— Познакомьтесь, это Хенрик Шнайдер — отец Генриха, мужа моей внучки Эльзы, — представил его барон, после чего в беседу вступил Хенрик Шнайдер.

Он рассказал, что час назад ему со спутникового телефона Генриха позвонил неизвестный и потребовал выкуп два миллиона евро наличными за сына и невестку, захваченных в заложники на Мальдивах.

Также неизвестный похититель предупредил, что, если герр Шнайдер хочет увидеть их в живых, он не должен обращаться в полицию. При малейшей угрозе захвата яхта, на которой сейчас находятся Генрих и Эльза, будет взорвана вместе с ними. Хенрик Шнайдер пообещал собрать всю сумму за два дня и в свою очередь потребовал, чтобы ему дали поговорить с сыном. Похититель против этого не возражал и передал спутниковый телефон Генриху. Тот подтвердил, что их парусную яхту действительно захватили какие-то пираты, и попросил отца поскорее его с Эльзой спасти. Выкуп за них следовало доставить туда, куда похитители укажут. Когда пираты убедятся в том, что полиция их не преследует, и пересчитают деньги, они освободят заложников. Рисковать сыном и невесткой ни Хенрик Шнайдер, ни Рудольф фон Кракер, естественно, не хотели, поэтому собирались выполнить все условия пиратов, не обращаясь за помощью ни в полицию Мальдивской Республики, входящей в состав возглавляемого Великобританией Содружества, ни в Интерпол.

Илье же барон Рудольф фон Кракер и герр Шнайдер сделали предложение, от которого он не смог отказаться. Все решила одна фраза барона, когда тот сказал Шнайдеру, что знает только одного человека, которому может доверить два миллиона евро безо всякой расписки, и этим человеком был Илья, от которого всего-то требовалось прилететь в Мале — столицу Мальдив, и передать выкуп похитителям. Его гонорар за эту операцию составит сто тысяч евро, плюс столько же ему будет выдано на командировочные расходы. Поскольку таможенные правила Германии не ограничивали ввоз и вывоз валюты, вылететь на Мальдивы с такой огромной суммой не было проблемой. Пираты, правда, требовали, чтобы в это дело не вмешивали полицию, но поскольку Илья оставил свое служебное удостоверение дома, то для похитителей он был исключительно частным лицом.

Настя сначала была категорически против, чтобы ее муж ввязывался в эту авантюру, но когда она услышала озвученную Шнайдером сумму гонорара, сразу же перестала возражать, только выдвинула Илье ультиматум, что на Мальдивы она летит вместе с ним. И хотя у Ильи были какие-то нехорошие предчувствия насчет предстоящей командировки, Настю ему пришлось взять с собой — слишком уж решительно она была настроена. Когда на следующий день Шнайдеру и Рудольфу фон Кракеру удалось собрать требуемые два миллиона евро, Илья с Настей вылетели с ними на Мальдивы ближайшим рейсом.

Перелет из Гамбурга в Мале с ночной пересадкой в Дубае занял почти четырнадцать часов. За весь полет Настя не сомкнула глаз, бдительно следя за полкой для ручной клади, на которую Илья небрежно забросил свою спортивную сумку с двумя миллионами евро. Выданные ему командировочные сто тысяч евро он просто распихал по карманам.

* * *

Мальдивы — безвизовая страна, и по прибытии в Мале никаких проблем с прохождением таможни у Насти с Ильей не возникло. Получив багаж в целости и сохранности, Илья сразу же связался по спутниковому телефону с Хенриком Шнайдером. Тот сказал, что похитители ему еще не звонили и, как только он получит от них какие-либо указания, он сразу же сообщит об этом Илье. Дабы не терять времени, Илья навел справки о молодоженах в местном отделении полиции и к концу дня установил, что Генрих и Эльза Шнайдеры арендовали круизную яхту «Tropical». Это была яхта эконом-класса, но оборудованная всеми современными средствами навигации и связи, в том числе мобильной и спутниковой, однако, как сообщил ему морской офицер связи, на его запросы шкипер почему-то не отзывается. На вопрос, не поступало ли от него сигналов SOS, офицер ответил отрицательно, значит, решил Илья, с яхтой все в порядке. Непонятно было только, почему пираты не торопятся позвонить Шнайдеру, ведь они же сами хотели поскорее получить выкуп.

Хенрика Шнайдера продолжительное отсутствие какой-либо связи с пиратами чрезвычайно тревожило, и он настоял на том, чтобы Илья с Настей немедленно начали поиски яхты с молодоженами.

Вот только как их найти? Ведь Мальдивы — это более тысячи коралловых островов. На карте Мальдивские острова растянулись в Индийском океане почти на девятьсот километров — как обнаружить на таких просторах затерявшуюся яхту, на которой молодая пара отправилась в круиз по необитаемым островам? Точное количество островов определить было сложно — какие-то островки возникали на месте подводных рифов, другие исчезали, разрушенные океаническими валами.

Возможно, на захваченной пиратами яхте никто не выходит на связь, потому что судно покоится на дне океана. Но почему перед тем, как затонуть, не передали сигнал SOS и не выбросили аварийно-спасательный радиобуй?

На море существовала Глобальная морская система связи при бедствии, и в случае бедствия экипажу яхты достаточно нажать одну кнопку, чтобы немедленно передать в эфир сигнал бедствия со своими координатами и названием судна. Раз сигнала бедствия не было, значит, и кораблекрушения не было. Погода на Мальдивах последний месяц стояла просто изумительная — не было ни одного шторма, — с чего бы это вдруг современная яхта ни с того ни с сего отправилась на дно со всем экипажем и пассажирами? Илья, правда, не исключал версию случайного взрыва. Пираты ведь угрожали взорвать яхту, а для этого они должны были ее заблаговременно заминировать. Взрывчатка — это не игрушка, мало ли что? Проводок какой-нибудь перепутали или таймер неправильно выставили — и бабах! Но ни Хенрику Шнайдеру, ни тем более престарелому барону с его слабым сердцем Илья о такой версии говорить не стал.

Мальдивские острова — это жемчужное ожерелье планеты из крошечных островков с белоснежными пляжами, затененных пальмами и ласкаемых ослепительно-бирюзовыми теплыми водами океана. Разбросанные по экватору к середине Индийского океана Мальдивские острова были настоящим раем с богатейшей природой и удивительной красоты подводным миром с кристально чистой водой. Словом, Мальдивские острова, большинство из которых необитаемы, будто специально созданы для уединения влюбленных. С высоты птичьего полета Мальдивские острова напоминали горсть опалов, рассыпанных в океанской лазури. Кокосовые пальмы, шелестящие под легким бризом, прозрачно-голубые воды лагуны, незабываемые закаты, звездное небо над экватором — все это было сказочно красиво. Неудивительно, что Эльза с Генрихом сразу загорелись желанием провести свой медовый месяц на таких сказочных островах, где они могли бы почувствовать себя в раю, как Адам и Ева.

Илья предположил, что скорее всего Эльза с Генрихом на зафрахтованной ими яхте отправились на юг, к экватору, ведь пересечь экватор — это большое событие для туристов. Настраиваясь на длительные поиски, он выбрал оснащенный морским GPS-приемником[12] с ультразвуковым эхолотом комфортабельный скоростной катер «Cruiser» с двумя мощными стационарными двигателями. На нем был большой и просторный кокпит[13], обширная каюта с койками, душ с горячей водой, раковина, кран и газовая кухонная плита для приготовления пищи. На случай, если придется искать яхту на дне, Илья взял напрокат два комплекта дайверского снаряжения для себя и Насти, с полностью заряженными аквалангами.

Путешествовать вдвоем на таком катере было одно удовольствие, и Илья с Настей чувствовали себя на его борту как дома. Днем они осматривали острова атолла, купались в лагунах, куда не могла проникнуть гроза здешних вод — акула, а ближе к вечеру отправлялись на катере в открытый океан на рыбалку. Особых снастей для этого не требовалось — намотанная на дощечку леска и приличный крючок с наживкой. Клев контролировался вручную, азарт, когда глубоко внизу захватывали крючок тунец, макрель или барракуда, — потрясающий. Здесь не нужно было часами ждать поклевки — достаточно опустить леску с наживкой в воду и не упустить момент, когда тяжелая рыбина рванет ее и потащит вниз. Такая рыбалка требовала большой сноровки, поскольку рывки тунца во время клева очень сильные и ловец вместе с удочкой может оказаться за бортом. Высшим классом было при натяжении лески резко откинуться назад и, используя инерцию рывка, одним взмахом выбросить тунца на палубу.

По возвращении с рыбалки Илья с Настей устраивали пикник на приглянувшемся им необитаемом острове и готовили на ужин пойманную рыбу. В городе о таком романтическом ужине на лоне первозданной природы можно было только помечтать. Именно такие острова Настя рисовала в детстве: белоснежный песок и ярко-зеленые пальмы. Недаром Марко Поло назвал Мальдивские острова Цветком Индии, а знаменитый путешественник четырнадцатого века Ибн Батута — одним из чудес света.

На большинстве островов архипелага росли кокосовые пальмы, бананы и хлебное дерево. Достать кокосовый орех с пальмы для Ильи с его альпинистскими навыками не было особой проблемой. А вот для того, чтобы разделать орех, нужна определенная сноровка. Сначала большим ножом нужно по периметру удалить с передней части плода толстую кожуру — до появления самого ореха. Рубить надо аккуратно, чтобы не расколоть скорлупу. Затем разрубить кожуру вдоль на небольшие дольки и очистить кокос от кожуры, после чего вылить молоко через дырки, расколоть орех и отделить мякоть от скорлупы.

На Мальдивских островах нет ни ядовитых змей, ни хищных зверей, и путешественники могут себя чувствовать здесь в полной безопасности. Из живых существ на суше встречаются разве только ящерицы, черепахи да повисшие на ветках вниз головой диковинные рукокрылые. Зато в прозрачных водах лагуны среди причудливых разноцветных коралловых зарослей буйно кипит жизнь — рыбы всевозможных форм и расцветок, крабы и кальмары, морские звезды и ежи, дивной красоты раковины моллюсков и бурые, зеленые и красные водоросли.

Настя часами могла плавать с маской и трубкой, созерцая подводные джунгли, в которых своими глазами можно было увидеть гигантскую морскую черепаху, рыбок всех оттенков радуги, осьминога, мурену, морскую щуку барракуду, грациозного ската. Фантастический подводный мир коралловых рифов Мальдивских островов поражал своей красотой — в одном месте можно было встретить практически всю флору и фауну морей и океанов. Здесь обитало множество тропических рифовых рыб: рыбы-ангелы, рыбы-скорпионы, рыбы-клоуны, губаны, рыбы-бабочки, миллионы стеклянных рыбок, семейства императорских морских ангелов.

Мальдивы со сказочным климатом, где вода в океане как парное молоко, показались ей настоящим раем, и для романтического уединения с любимым человеком лучшего места на земле, пожалуй, не найти. Больше всего Насте нравилось заниматься любовью с мужем в покачивающемся на волнах катере. Утром и днем — в уютной каюте с кондиционером, а ночью — на палубе под звездным небом экватора. Они были женаты уже четырнадцать лет, но их влечение друг к другу не угасало. Настя считала своего мужа самым сексуальным мужчиной в мире, и Илья вполне соответствовал такой оценке — в свои сорок лет он был стройным, атлетически сложенным мужчиной, без капли лишнего жира и без единой морщины на лице. Чтобы постоянно поддерживать хорошую спортивную форму, он даже в отпуске не давал себе поблажек — пятьсот раз в день отжаться от пола было для него нормой.

Настя где-то прочитала, что идеальный брак, когда муж и любовник — это один и тот же человек. Ее брак с Ильей был именно таким, и с ним она чувствовала себя самой желанной женщиной на свете. Илья же не уставал восхищаться ее точеными ножками с изумительным изгибом сильных икр и изящными щиколотками.

* * *

Для Эльзы с Генрихом секс был единственным спасением от депрессии. Они проводили свой медовый месяц под «домашним» арестом в роскошной каюте круизной яхты. В их каюте был и туалет, и душ, и кондиционер, и телевизор со спутниковым телевидением, но эта каюта превратилась для них в тюремную камеру, выйти из которой они не могли. Три раза в день им приносили в каюту сносную пищу — в основном это была наваристая рыбная похлебка, на которую молодожены, привыкшие к ресторанному меню, уже не могли смотреть без отвращения. Но больше всего их угнетала неизвестность. Яхта болталась в океане уже неделю, а захватившие их бандиты — двое парней спортивного телосложения, которых Эльза с Генрихом видели только в черных масках с прорезями для глаз, никаких активных действий не предпринимали, и запертым в каюте молодоженам оставалось только гадать о своей дальнейшей судьбе. Не знали они, и что сталось со шкипером и тремя членами экипажа яхты, захват которой произошел где-то в полночь, когда Эльза с Генрихом в своей каюте страстно занимались сексом. Эльза так гарцевала на муже, что не смогла остановиться даже тогда, когда двое неизвестных в масках вломились к ним в каюту. Застав молодоженов в столь пикантной ситуации, бандиты не стали им мешать, и Эльза закончила свой бешеный «галоп» под их аплодисменты.

Ошалевшие от такого бесцеремонного вторжения Эльза с Генрихом не сразу поняли, что произошло, настолько диким было все случившееся. Когда Генрих попытался оказать сопротивление, тут же получил такой удар в челюсть, что никаких сомнений в том, что это не идиотский розыгрыш, а самый что ни на есть настоящий разбой, ни у него, ни у Эльзы не осталось. Не дав им одеться, бандиты поставили их лицом к стене и начали тщательно обыскивать каюту. Они изъяли спутниковый и мобильные телефоны, забрали у молодоженов все деньги и кредитные карты, видеокамеру и фотоаппарат, а также колюще-режущие предметы вроде столовых ножей и вилок, после чего без всяких объяснений закрыли Эльзу с Генрихом в каюте, предупредив, чтобы те «вели себя хорошо», то есть не буянили и не пытались вырваться из каюты. Они и не пытались. Бежать с яхты, которая превратилась для них в плавучую тюрьму, все равно некуда — на сотни миль вокруг был кишащий акулами океан.

* * *

Захватившие яхту пираты, а это были братья Ганс и Курт Ланге, не выходили пока на связь по одной причине — они опасались, что, несмотря на их предупреждение, отец Генриха таки сообщил в полицию о похищении молодоженов, а значит, их координаты запросто могли засечь. Чтобы избежать обнаружения, мало было уйти как можно дальше от того места, откуда они последний раз звонили по спутниковому телефону, нужно было отключить питание всех средств навигации и связи, что братья сразу и сделали, превратив захваченную ими яхту в корабль-призрак. Теперь им надо было думать, как не попасться в руки полиции при получении выкупа. Вариантов было немного. Пока заложники у них на яхте, никто преследовать и брать их на абордаж не будет. Проблемы могут начаться, когда они получат выкуп и отпустят молодоженов.

План у братьев был такой: они предложат Хенрику Шнайдеру, чтобы его посланец, или же он сам лично, доставил им выкуп на скоростном катере туда, куда они укажут. После того как они убедятся, что Шнайдер их не обманул, Курт с Гансом забирают выкуп и пересаживаются с яхты на скоростной катер, а его курьер остается на яхте с молодоженами. Шнайдера такой план должен удовлетворить, ведь у него все равно нет выбора и он обязан будет выполнить любое их условие, если хочет увидеть своего сына и невестку живыми. Но этот вариант не устраивал самих братьев, потому что если они оставят всех живыми, включая и курьера, то где гарантия, что им дадут спокойно уйти? Понятное дело, такой гарантии им дать никто не мог, поэтому в живых они изначально никого оставлять не собирались. На совести братьев уже были Вальтер с Джулией, которых они угробили, как оказалось, совершенно зря, поскольку добраться до спрятанного на подлодке клада им все равно не удалось. Но Вальтер сам во всем виноват, считали они. Он настолько был уверен, что дедов кейс с бриллиантами уже у него в руках, что братья поспешили устранить такого конкурента, а заодно и его жену Джулию, которая ныряла вместе с мужем.

Спустившись к подлодке вслед за Вальтером и Джулией, Курт с Гансом наткнулись на оставленные их конкурентами баллоны. Курт, злой на Вальтера из-за того, что тот хотел отдать весь клад государству, сначала просто хотел его с Джулией проучить, перепрятав баллоны так, чтобы Вальтер и Джулия не сразу смогли их найти. Но плывший за ним Ганс, увидев его манипуляции с чужими баллонами, неправильно понял намерения своего брата и засунул их в такое укромное место, что при плохой видимости братья и сами не смогли бы их потом быстро найти. Курт, впрочем, видел, как Ганс прячет эти баллоны, и мешать ему не стал. С собой братья взяли двойной запас дыхательной смеси, и, чтобы не делиться ею с конкурентами, свои запасные баллоны они тоже спрятали внутри субмарины. Заплыв в подлодку, Курт с Гансом чуть не столкнулись лбами с Вальтером и Джулией, спешившими к выходу и поднявшими за собой такую муть, что продолжать за ними поиски клада стало невозможно. Во всяком случае, до тех пор, пока ил не уляжется.

О том, что из-за их проделки с запасными баллонами Вальтер с Джулией рванули на поверхность без декомпрессии, братья узнали, только когда сами поднялись на палубу. Убедившись в том, что у владельца дайверского судна и в мыслях не было их в чем-то подозревать, братья попросили его никому не говорить о том, что они в этот день тоже совершали погружение. Напуганный случившимся, Джузеппе был согласен на все, лишь бы его самого не обвинили в гибели его клиентов. И когда братья увидели запасные акваланги Вальтера и Джулии, поднятые русскими дайверами с затонувшей подлодки, они сразу поняли, что отвертеться им не удастся, и сбежали на чужой яхте. А поскольку отказываться от клада они были не намерены и готовы были взорвать эту подлодку, лишь бы добраться до заветных бриллиантов, братья собирались сюда вернуться с самым современным оборудованием для подводной резки металла на больших глубинах, чтобы можно было прорезать вход в задраенный отсек. Но без гроша в кармане все это было для них неосуществимо. В Гамбурге братья Ланге работали вышибалами в портовом кабаке, а сейчас они и эту работу потеряли, потому что вернуться в Германию в ближайшее время не могли, ведь барон наверняка заявит на них в полицию, связываться с которой в их планы не входило.

Кляня на чем свет и барона, и этих чертовых русских, из-за которых им пришлось податься в бега, Курт с Гансом ломали голову, где им достать денег на новую экспедицию к затонувшей подлодке, и тут у них зазвонил спутниковый телефон Вальтера, который братья прихватили с собой. Звонила младшая сестра Вальтера — Эльза, но вместо брата ей ответил Курт. Судя по тому, что Эльза интересовалась, как там у ее брата дела, она не знала о том, что Вальтера уже нет в живых. Курт тоже ничего не стал ей говорить и заверил ее, что у Вальтера все в порядке, просто он сейчас под водой и не может взять трубку. Эльза попросила Курта передать ему, что она решила с мужем отправиться на парусной яхте на экватор и приглашает Вальтера и его друзей-дайверов к ним присоединиться. На это Курт сказал ей, что завтра они уже снимаются с якоря и через пару дней всей их дружной компанией смогут отправиться вместе с ними на экватор. Эльза ответила, что она им будет очень рада, и сообщила, где на Мальдивах их будет ждать ее яхта.

Переговорив с Эльзой, Курт припомнил, как Вальтер когда-то хвастался, что его младшая сестренка вышла замуж за сына одного из самых богатых людей Германии, миллиардера Хенрика Шнайдера — инвестора их любимого футбольного клуба «Гамбург». В связи с этим ничего более умного, чем заняться киднеппингом, на ум Курту не пришло. Добравшись до ближайшего на Корсике аэропорта, братья Ланге первым же рейсом вылетели в Мале. Захватить яхту с молодоженами было уже делом техники. Убедившись, что их никто не преследует, Курт связался по спутниковому телефону с Хенриком Шнайдером и сообщил ему координаты, куда следовало доставить выкуп, после чего спутниковый телефон сразу отключил.

* * *

Скоростной катер предназначен для морских прогулок вдоль берега, и далеко выходить на нем в открытый океан весьма рискованно. На сильный шторм катер не рассчитан, и при неблагоприятном прогнозе погоды лучше оставаться в спокойных водах лагуны. Получив наконец от Шнайдера координаты захваченной пиратами яхты, Илья в первую очередь побеспокоился о том, чтобы им хватило топлива для предстоящего рейда. До яхты, на борту которой томились в плену Эльза с Генрихом, по прямой было около двухсот миль. Для преодоления этого расстояния и такого же в обратном направлении — до острова-отеля, где можно было дозаправить катер, полной заправки бака должно было хватить. В крайнем случае, если в океане двигатели заглохнут, можно было запросить помощь — спутниковый телефон обеспечивал надежную связь в любой точке земного шара.

Тропический шторм, разыгравшийся в этих широтах, стал для Ильи с Настей полной неожиданностью, ведь, отправляясь на помощь молодоженам, они не представляли себе, какая погода ждет их через двести миль.

Чтобы побыстрее прибыть в расчетную точку, Илья, не став дожидаться утра, вышел в океан звездной ночью и повел катер на максимально возможной скорости, и мощный «Cruiser» летел над волнами, как на подводных крыльях. Устроившаяся рядом с ним Настя была в восторге от такого стремительного полета. Ночью океан был сказочно красив. На безоблачном небе сияла луна, и поднявшиеся волны фосфоресцировали, переливаясь в лунном свете.

Когда с первыми лучами солнца прямо по курсу перед ними возникла черная стена урагана, нужно было сразу повернуть назад и на всех парах уходить от надвигающегося шторма. Был бы Илья опытным яхтсменом, он бы так и поступил. При тактике «убегания» и хорошей скорости можно пережить очень сильный шторм — налетающая с кормы волна просто пинает судно.

Угодившие в эпицентр шторма Ганс с Куртом выбрали правильную тактику интуитивно и теперь лихо мчались на попутном курсе. Когда на яхту с грохотом обрушивалась волна, кокпит заливало водой и яхта заваливалась на борт. Стоявший на вахте Курт прилагал такую изрядную физическую силу, стараясь удержать яхту на курсе, что вполне мог сломать румпель[14]. Получив очередной пинок в корму, яхта резко устремлялась вперед и, разогнавшись на склоне волны, врезалась в неподвижную воду в ложбине, грозя перевернуться через нос. Сидевшим в наглухо задраенной каюте Эльзе с Генрихом в такие моменты оставалось только молиться о спасении. Неизвестно из чего сделанный корпус угрожающе трещал и скрипел, и яхта так содрогалась от ударов волн, что им казалось, будто сейчас она развалится на куски.

Илья, понимая, что уйти от шторма не удастся, в первую очередь закрыл палубный люк, чтобы катер не потопило первой же волной, и помог Насте надеть спасательный жилет. Взявшись за штурвал, он запустил двигатели и развернул нос катера навстречу волнам, которые с каждой секундой росли и набегали быстрее. Громадные стены воды вздымались одна за другой, и катер карабкался на них, валясь то на один, то на другой борт. Черпая воду то левым, то правым бортом, Илья старался держать катер носом на волну. Настя сидела на месте второго пилота, вцепившись в поручни. Ветровое стекло защищало от встречного ветра, но когда катер зарывался в волны, которые вал за валом набирали свою исполинскую силу, пенная масса окатывала их с головы до ног. Вступив в неравное сражение с не на шутку разыгравшимся тропическим штормом, Илья ясно понимал, что если двигатели заглохнут и катер станет неуправляемым, то чудовищно огромные волны могут его перевернуть.

— Проберись в каюту и надень под спасжилет гидрокостюм, — перекрикивая рев ветра, приказал он Насте.

— Что, все так плохо? — взволнованно прокричала она в ответ.

— Все нормально, — отозвался он, круто разворачивая катер навстречу очередной волне.

Переждав, пока с палубы схлынет вода, Настя с большим трудом открыла люк и юркнула в каюту. В каюте был почти неслышен изматывающий душу жуткий вой ветра, но болтанка здесь ощущалась еще сильнее, чем в кресле пилота, и она изрядно намучилась, пока облачилась в гидрокостюм.

Шторм тем временем наращивал силу. Ураганный ветер вырывал из кипящей пучины почерневшие волны, и они, пенясь в сумасшедшем вихре, бились о стальную обшивку катера. От этих ударов в каюте все ходило ходуном, и Настя набила себе немало шишек, пока из нее выбралась. Только она заняла место второго пилота, как перед носом катера, как джинн из бутылки, взвился огромный столб воды. Переломившись, он страшной тяжестью обрушился на Илью с Настей. Оглушенные ударом воды, они чудом удержались в своих креслах. Вспенившаяся от удара о палубу соленая вода наполнила им уши, рот, нос, рванула за руки. Когда они открыли глаза, с ужасом увидели, что сбоку на них надвигается очередной «девятый вал». Мгновенно сориентировавшийся Илья дал катеру полный ход, но все же не успел развернуться навстречу огромной волне. Получив сильный боковой толчок, катер полетел вдоль волны, и начался настоящий серфинг. Скорость возросла настолько, что катер потерял управление и, взлетев на самый гребень, свалился с него носом вниз.

— Держись! — только и успел крикнуть Насте Илья перед тем, как катер свечой вошел в воду и по ветровое стекло погрузился в бурлящую морскую пучину.

Благодаря удачной конструкции катер не перевернулся после таких головокружительных кульбитов, но не успело судно вернуться в нормальное положение, как налетевшая волна так ударила в корму, что один из двигателей намертво заглох. Мощности катера теперь явно не хватало на то, чтобы противостоять шторму, и Илье ничего не оставалось делать, как повернуть назад. Даже если бы удалось каким-то чудом обнаружить в разбушевавшемся океане захваченную пиратами яхту, подойти к ней на катере, чтобы освободить Эльзу с Генрихом, в такой шторм было бы все равно невозможно, так что отступление при таких форс-мажорных обстоятельствах было оправданным. Ситуация, в которую попали Илья с Настей, усугубилась тем, что они остались без спутниковой связи — когда катер сорвался с десятиметрового гребня волны, Настя ударилась грудью о приборную доску. Спасжилет значительно смягчил удар, но трубка спутникового телефона выскочила у нее из закрытого на липучку кармана и упала в море. В общем, возвращаться «на базу» надо было однозначно, только вот взять курс на Мальдивы не представлялось возможным, поскольку они полностью были во власти бурлящего океана и плыли туда, куда их гнали поднятые шквальным ветром разъяренные волны.

Ураган преследовал их весь день. Казалось, вот-вот наступит конец света: налитые свинцовой тяжестью грозовые тучи слились воедино с царством Посейдона, стремясь поглотить беспомощный перед разгулявшейся морской стихией катер. Завывание и свист ветра, раскаты грома, грохот сталкивающихся между собой гигантских волн — все слилось в адский шум, и только к закату солнца шторм начал чуть ослабевать. Как только стемнело, Илья включил навигационные огни. Вовремя заметив, что их несет на какой-то скалистый остров посреди океана, Илья выжал из двигателя всю мощность и на последних каплях топлива сумел обогнуть массивный скальный выступ, о который катер мог запросто разбиться. Зато за этим выступом можно было укрыться от сокрушительных волн, что Илья с Настей и сделали. Двигатель же заглох, как только они вошли в защищенную скальной грядой бухту. Не имея представления о том, куда их штормом занесло, они встали на якорь и наконец-то спрятались в каюте от проливного дождя.

Поспать же в эту ночь им так и не довелось. Сорваться с места катеру не грозило — дно из плотно слежавшегося гравия прочно держало якорь, однако в закрытой от океанских ветров бухточке их прогулочное судно стало отличной мишенью для «огненных стрел». Куда же еще попадать молнии, как не в катер, когда в бухте он был единственным возвышением над поверхностью воды.

Молнии сверкали так часто, что невозможно было определить, какая из них вызывала очередной удар грома, от раскатов которого содрогалась вся каюта. Гроза была великолепной! Илья с Настей смотрели в иллюминаторы на это светопреставление как зачарованные. Молнии вспыхивали сотнями, принимая самые фантастические формы, — одни разрезали черные тучи ломаными линиями и порой били в одну и ту же скальную башню острова по нескольку раз, иные озаряли весь небосвод сверкающим кустом электрических разрядов, и все пространство вокруг катера было в полыхающем огне от этого небесного фейерверка, а само небо объято свечением, будто в облаках начался гигантский пожар.

Илья успокоил Настю, что катеру не страшны прямые удары молнии. Попав в мачту или палубные надстройки, сделанные из токопроводящих металлов, молнии легко уходят в воду, на которую катер надежно «заземлен» всем своим металлическим корпусом. В общем, в эту жуткую грозу они могли чувствовать себя в относительной безопасности. И если бы не оглушительная канонада — Илья засек время: непрерывное грохотание грома длилось более пяти минут, — они могли бы спать спокойно.

На убыль гроза пошла только под утро, и когда сквозь тучи пробились первые лучи солнца, Илья с Настей задернули шторы на иллюминаторах и тут же заснули…

* * *

Когда ночью яхту положил грозовой шквал, Ганс с Куртом уже готовы были подать сигнал SOS, но в открытый эфир им можно было выходить только в крайнем случае, то есть если бы яхта потерпела кораблекрушение. А пока истерзанное штормом судно держалось на плаву, в их же интересах было сохранять полное радиомолчание. При захвате яхты они скормили акулам шкипера и трех членов экипажа, и вызов помощи мог теперь для них обернуться длительным тюремным заключением. Потому они боролись за выживание из последних сил. В самом начале бури они сообразили сбросить парус и оставили лишь минимальный передний штормовой парус — его было достаточно, чтобы уходить от урагана полным курсом, и яхта летела вперед с невероятной скоростью, подгоняемая дующим в корму ветром. Так они пережили первый штормовой день, но самое страшное началось ночью — чудовищный порыв ветра сбросил яхту с гребня волны и она упала мачтой вниз. Мачта от удара о воду сломалась, разбился автопилот, с палубы сорвало спасательный плот, который тут же унесло подоспевшей волной в бушующий океан. Стоявший на вахте Ганс получил перелом нескольких ребер, а Курт разбил в кровь голову. Досталось и заключенным в каюте молодоженам — Генрих сломал руку, Эльза же отделалась ушибами.

Тропический шторм терзал яхту весь следующий день и ночь. Сменяя друг друга, Ганс и Курт несли круглосуточную вахту. На яхте без мачты далеко ведь не уйдешь. Яхта «Tropical» была оснащена дизельным двигателем, однако толку от него сейчас было мало, поскольку за автономный круиз они израсходовали почти весь запас топлива.

Когда океан наконец немного угомонился, яхта легла в дрейф и под действием подводных течений и ветра ее начало сносить куда-то в южные широты. Потеряв мачту и не имея возможности дозаправить яхту, Ганс и Курт сообщили Шнайдеру свои новые координаты, куда его курьер должен будет доставить выкуп. Только они не знали, что Шнайдер не мог дозвониться Илье по причине того, что во время шторма Настя утопила спутниковый телефон.

* * *

Отоспавшись в каюте, Илья с Настей после легкого завтрака, состоявшего из чашки кофе с галетами, решили обследовать поднявшийся со дна океана огромный утес с обрывистыми скалистыми берегами. Назвать это скопление скал островом можно было с большой натяжкой. В длину этот островок растянулся метров на триста, в ширину от двадцати до сорока метров. Такая себе крепостная стена посреди океана с главной башней-утесом высотой с девятиэтажный дом.

— Ну, и где мы находимся? — спросила Настя, обескураженно разглядывая с палубы катера унылую гряду скал, на которых не росло ни деревца, ни травинки.

— Одно могу точно сказать — это не Мальдивы, — озадаченно осматривая GPS-приемник, ответил ей Илья.

— То, что этот скалодром не похож на Мальдивские острова, — это и ежику понятно. А что там твой умный прибор, определяющий координаты, как ты меня уверял, с точностью до метра, показывает? — осведомилась она.

— Ничего. Он поврежден — очевидно, ночью в выносную антенну угодила молния и что-то в GPS-приемнике сгорело. По этой же причине мы не можем передать в эфир сигнал SOS со своими координатами, — пояснил он.

— Весело. И как мы отсюда теперь выберемся?

— Хороший вопрос. Скажу честно — пока никак. С пустыми баками все, что мы сейчас можем, — это поднять якорь и дрейфовать, пока нас не заметят с какого-нибудь судна. Когда это произойдет и куда нас унесут подводные течения, одному богу известно. А между тем запасов пресной воды у нас максимум на три-четыре дня.

— Можно ведь выпаривать ее из морской, — предложила она.

— Можно. Только газа в баллоне осталось — два-три раза кофе заварить. Так что в открытом океане нам выпаривать морскую воду будет не на чем. И кстати, спичек у нас в наличии всего полкоробка, — предупредил он.

— Черт, мы так спешили на помощь, что позаботились только о том, чтобы дозаправить катер, а об остальном не подумали, — с досадой произнесла она.

— Давай не будем драматизировать ситуацию, — попросил он.

— Я не драматизирую, я просто в шоке! — отозвалась Настя. — Ты же сам только что сказал: ты не знаешь, как нам выбраться отсюда!

— Главное, что мы пережили шторм и не утопили катер с двумя миллионами евро. Робинзон и мечтать не мог о столь комфортабельном укрытии, как наша каюта, — постарался успокоить ее Илья.

— Вот-вот, без топлива наш катер годится лишь для укрытия, — пробурчала она. — А как нам вызвать помощь? Бутылочной почтой?

— У меня есть анекдот в тему: теплоход проходит мимо небольшого острова в океане, на котором бородатый мужчина что-то истошно кричит, отчаянно размахивая руками. «Кто это?» — спрашивает пассажир капитана. «Понятия не имею, — отвечает капитан. — Каждый год, когда мы здесь проходим, этот дикарь вот так же кричит и машет руками».

— А если серьезно? Что будем делать, если мимо этого забытого богом островка теплоходы вообще никогда не ходят? Похоже, тут мертвая зона какая-то — на Мальдивских островах была надежная мобильная связь, а здесь наши телефоны не работают.

— Что касается мобильных телефонов, поднимусь сейчас на скалу — может, на возвышении есть связь, — предположил Илья.

— Слабо в это верится.

— Проверить все равно надо. Но в любом случае не стоит унывать. Абсолютно безвыходных положений не бывает.

— Сдается мне, что у нас именно такое положение и, похоже, мы застряли на этом островке надолго, — пессимистически заметила Настя.

— Можно сшить парус из простыней и пойти под парусом. Плюс у нас есть спасательный плот с веслами, — сказал Илья. Открыв инструкцию к плоту, он перевел ее для Насти с английского языка на русский: — Спасательный плот Modula состоит из двух независимых плавучих труб и самоустанавливающегося тента. Все модели оснащены надувным изолированным полом, обеспечивающим отличную тепловую защиту, и трапом. Водные кармашки обеспечивают мгновенную устойчивость сразу же после надувания спасательного плота. Имеется вентиляционное отверстие и коллектор дождевой воды — дождевая вода собирается и стекает во внутреннюю сумку. В стандартное снаряжение входят: морской якорь — уменьшает снос течением, тросы длиной сорок и полтора метров, весла, губка, черпак. Ручные сигнальные ракеты — шесть штук, сигнальное зеркало, воздушные сигнальные шашки — две штуки, фонарь и свисток. Короче, отличный плот! А сигнальным ракетам и шашкам в нашей ситуации просто цены нет! Значит у нас все не так уж плохо, — подытожил он.

— А давай проверим его прямо сейчас, — предложила она. — Если пойдет дождь — соберем с помощью этого суперплота побольше дождевой воды. И еще он будет служить нам паромом. Смотри, видишь тот скальный грот? — показала она на берег.

— Вижу, — ответил он.

— В этом гроте мы можем разбить наш временный лагерь и устроить вечером барбекю. Ну не на палубе же нам костер разводить. Только вот где на этих скалах взять дрова для углей?

— У нас в каюте на полу дощатый коврик — можем его пустить на дрова. Кстати, шкафчики для вещей на катере тоже деревянные. Так что на первые дни дрова у нас есть, а там что-нибудь придумаем. Насушим водорослей, например, и используем их для растопки.

— С тобой нигде не пропадешь, — признала она. — А из сушеных водорослей можем приготовить себе суши. Я знаю простой рецепт суши с сырым тунцом. Рис для суши у нас есть. Осталось поймать тунца и высушить несколько листов водорослей.

— Свежие морские водоросли — это сплошные витамины, плюс йод и минералы, — заметил он. — В общем, здоровый образ жизни на этом острове нам обеспечен.

— Илья, ты неисправимый оптимист, — улыбнулась Настя.

— Просто такие приключения выпадают не каждый день. У кого-то есть участки на Луне, а у нас с тобой будет собственный остров посреди Индийского океана.

— Все это романтично, конечно. Только от этих скал нам не больше пользы, чем от лунного участка. Вот если бы нас занесло на какой-нибудь приличный остров с кокосовыми пальмами и манговыми зарослями — тогда другое дело.

— А по мне, так лучше острова не надо. Где бы я еще нашел в океане такой чудесный скалодром.

— Вот теперь мне понятно, почему мы тут оказались, — проворчала она.

— Это называется форс-мажор. То бишь непреодолимые силы природы, — пожал плечами он.

Надуть спасательный плот было делом нескольких минут. Илья с Настей спустили его на воду и загрузили на него все необходимое для обустройства бивуака. От катера, стоявшего на якоре в бухте, до скального грота было метров тридцать. Илья сел за весла, и они поплыли к берегу. Высадившись на берег, он оставил Настю внизу, а сам полез на вершину крутого утеса, взяв с собой помимо мобильных телефонов морской бинокль и сигнальную ракету, чтобы подать сигнал проходящим судам, если таковые вдруг появятся.

Взобравшись на главную скальную башню, он увидел один лишь безбрежный океан, простиравшийся от горизонта до горизонта, и убедился в том, что и на такой высоте мобильная связь отсутствует. Тщетно высматривая в бинокль корабли, Илья провел на вершине утеса не меньше часа. Опасения Насти, что они попали в мертвую зону, похоже, подтверждались. Дрейфовать же на катере неизвестно куда, не имея достаточных запасов питьевой воды, было бы безумием.

Илье вспомнился рассказ Джека Лондона, как потерпевший кораблекрушение матрос провел на подобном скальном острове несколько лет. Единственным источником пресной воды для этого матроса были сезонные дожди. Для накопления пресной воды матрос выдолбил в скале углубления, объема которых хватало ему дожить до следующего дождя. Питался матрос сушеным мясом убитых им тюленей, а из их шкур соорудил себе надежную хижину.

Катер и плот с системой сбора дождевой воды решали проблему с резервуарами для воды — был бы только дождь. Пока же стоявшее в зените солнце палило нещадно, и осадков в ближайшие дни не предвиделось. Водоснабжение на этом бесплодном острове зависело только от милостей природы, которая последние дни к Илье с Настей была не очень-то благосклонна. Что касается продуктов, то весь их запас провизии состоял из банки кофе, двух пачек чая, трех плиток шоколада, семи пачек галет, полкило сахара, граммов триста голландского сыра, связки бананов, пяти апельсинов, двух ананасов, четырех кокосовых орехов, одиннадцати плодов киви и семи манго. Но главной ценностью была вода в полупустой десятилитровой фляге и три литровые пластиковые бутылки апельсинового сока. Еще у них было пару килограммов риса, сварить который было пока не на чем, немного поваренной соли и разных специй.

С подводным ружьем в океане всегда можно добыть на обед мясистую рыбу, так что смерть от голода им не грозила. Взрослый человек может прожить без пищи три недели, а вот без воды, да еще в такую жару, не протянет и трех дней, поэтому не надо ждать, когда закончится вода, чтобы приступить к пополнению ее запасов. Некоторое количество воды необходимо хранить в качестве аварийного запаса и постоянно искать новые источники чистой питьевой воды. В море недостаток пресной воды ощущается особо остро: вокруг плещутся волны, брызги, но пить морскую воду нельзя — сначала она приносит облегчение, но в организме очень быстро накапливается натрий, что может привести к тяжелым последствиям, вплоть до летального исхода от нефрита[15].

Спустившись со скалы, Илья ничем не смог порадовать свою супругу и честно сказал ей, что рассчитывать на скорое спасение им не приходится. Сейчас проблемой первостепенной важности для них было обеспечить себя пресной водой. В безводной пустыне благодаря суточным перепадам температуры (днем как на раскаленной сковороде, ночью же песок быстро отдает тепло и становится холодно) можно под утро собрать немного росы, а в этих тропических широтах что днем, что ночью — разницы большой нет. На их затерянном в океане острове скалы так прогревались за день, что потом отдавали жар всю ночь, и точки росы здесь никогда не бывает, а стало быть, невозможно получить хотя бы несколько капель конденсата.

— На крайний случай влагу можно выжать из рыб. Рыбы ведь процентов, наверное, на восемьдесят состоят из воды, и что в речной, что в морской рыбе вода должна быть пресной, — заверил жену Илья.

— В общем, нам предстоит еще та школа выживания, — мужественно выслушав его, сказала Настя. — Робинзону Крузо повезло больше, — печально вздохнула она. — В сравнении с нами он преотлично устроился на своем необитаемом, но весьма плодородном острове. Сердобольный Даниэль Дефо для полного счастья подкинул ему три здоровенных сундука всяческого добра, гору съестных припасов и несколько ящиков рома с полузатонувшего корабля. А жилище он себе построил поблизости от родника.

— Зато у него не было такой очаровательной спутницы, — заметил Илья и, обняв Настю, поцеловал ее в губы.

Искупавшись в изумрудном океане, они облюбовали отполированный волнами плоский камень, на котором Настя страстно отдалась Илье, как будто это было у них в первый раз. Для них жизнь была прекрасна и на этом пустынном островке. Утомленные бурным сексом, они часик поспали в прохладной тени грота, тишину которого нарушали лишь всплески волн и шорох от пробегающих крабов.

— Что-то я проголодалась, — томно потянувшись, сказала она.

— Сегодня у нас на обед галеты, сыр и фрукты, — отозвался он. — А после обеда приглашаю на подводную охоту — подстрелим какую-нибудь рыбину себе на ужин.

— И поджарим нашу добычу на костре.

— Можно еще мидий насобирать.

— Устрицы под шампанское хорошо бы пошли, — мечтательно произнесла она.

— Вернемся домой, я тебе ванну с шампанским организую, — пообещал Илья.

— Когда только мы вернемся, вот в чем вопрос…

— Не позже чем через шесть дней.

— Почему ты так в этом уверен?

— А у меня через шесть дней отпуск заканчивается.

— Железная логика, — улыбнулась Настя.

Боевой настрой мужа, при любых обстоятельствах не терявшего самообладания, придавал уверенности и ей. Рядом с ним она всегда чувствовала себя защищенной и не впала бы в отчаянье, даже если бы им предстояло прожить на этом забытом богом острове до конца своих дней.

Пообедали они на катере. Настя тонко нарезала сыр и приготовила салат из фруктов, и они с наслаждением выпили по стакану апельсинового сока. Теперь Настя была готова к любым подвигам. Облачившись в гидрокостюмы, они загрузили на плот акваланги, компенсаторы плавучести, маски, трубки, ласты и отправились исследовать местные глубины.

Полагая, что в месте сброса на глубину должны водиться большие рыбы, первое погружение Илья сделал под скалами главной башни. Нырнув с аквалангами, они оказались в настоящем лесу разнообразных водорослей, а на подводной части скалы обосновалась целая колония мидий. Интересно было понаблюдать, с какой поразительной быстротой эта колония реагировала на малейшую внешнюю угрозу. Стоило дотронуться до раковины моллюска, как приоткрытые створки моментально защелкивались и сигнал тревоги передавался под водой всем остальным раковинам колонии, которые захлопывались в одно мгновение.

Среди водорослей прятались кучки морских ежей. Эти представители подводного мира, как и моллюски, тоже всегда были настороже — их ядовитые иглы поворачивались в направлении возможной опасности.

Качающиеся водоросли были в основном зеленоватого и бурого цвета, зато для тропических рыб природа на яркие краски не поскупилась. Причудливые по форме, богатые разнообразием цветов рыбки радовали глаз своей изысканной красотой, но для барбекю они вряд ли годились. А чертовски красивая полосатая крылатка, которую называют рыбой-зеброй за ее ярчайший узор из разноцветных полос, вообще была смертельно опасной рыбой. Когда к полосатой крылатке подплывает опасное для нее существо, она тут же поворачивает навстречу отравленные копья своих колючек и прежде всего стремится пустить в ход колючки спинного плавника. Даже чуть уколовшись о такую колючку, человек вскоре после укола испытывает резкую боль, которая постепенно усиливается и может стать невыносимой и привести к потере сознания. Если получить глубокие уколы сразу несколькими колючками при попытке поймать эту рыбу или нечаянно наступить, то возможен летальный исход.

Заметив притаившуюся в скальной расщелине барракуду, заостренная голова которой с выступающей нижней челюстью по форме напоминала щучью, Илья предпочел не связываться с этой морской щукой, хотя у рыбаков барракуда считается неплохим уловом и мясо ее высоко ценится. Множеством острых как лезвия зубов такая добыча может сильно поранить, и с подводным ружьем лучше охотиться на более безопасные виды.

Илья знал, что из крупных рыб, обладающих высокими вкусовыми качествами, в тропических водах распространены парусники, которых легко распознать по очень высокому и длинному спинному плавнику, имеющему форму паруса, синий марлин и желтоперый тунец, названный так потому, что оба задних плавника его окрашены в ярко-желтый цвет.

Наиболее крупные парусники достигают в длину трех метров и весом около ста килограммов, но обычно их вес не превышает двадцати килограммов. Синий марлин вырастает в длину более пяти метров и имеет вес до девятисот килограммов, но в основном преобладают сравнительно мелкие особи весом не более ста килограммов. Желтоперый тунец может быть до двух метров в длину, а весом сто тридцать и более килограммов. Подстрелить одну такую рыбину — и мясом они были бы надолго обеспечены. При всем своем оптимизме Илья настраивался на то, что домой они вернутся нескоро. А выжить на этом безлюдном острове будет непросто. И отправиться в плавание на неуправляемом катере было крайне легкомысленно — второй такой шторм им не пережить, на скальном острове же никакие ураганы и тайфуны были не страшны. В общем, на скалах он чувствовал себя куда более уверенно, чем в открытом океане, что было естественно, ведь он альпинист, а не «морской волк».

Обнаружив в пещере маленького осьминога, Илья выманил его, чтобы показать Насте. Заливаясь темно-бурой краской, осьминог опустился на камни и глядел на них грустными глазами. Стоило Насте подплыть к нему, чтобы получше его рассмотреть, как осьминог тут же пустил облако темных чернил и под его прикрытием бросился наутек. Вытянув назад щупальца, он понесся с такой скоростью, что догнать его было невозможно, да никто за ним и не гнался.

Внимание Ильи привлек групер яркой окраски, подстерегавший добычу в засаде. Стараясь не делать резких движений, чтобы не вспугнуть притаившуюся в водорослях хищную рыбу, Илья снял пневматическое ружье с предохранителя и метров с трех выстрелил навскидку. Гарпун, как игла с ниткой, прошил брюхо групера насквозь, и полуметровый хищник забился на лине[16], распугивая остальных рыб.

Снять с линя трепыхающегося групера под водой было не так-то просто. Чтобы не упустить пойманную рыбу, следовало сначала насадить ее на кукан. У Ильи кукан был простейшей конструкции — отрезок капронового шнура с двумя жесткими проволочными петлями на концах. Одна из петель фиксировалась на застежке жилета-компенсатора, на вторую петлю при помощи съемной застежки нанизывалась пойманная рыба. Проделав ножом отверстие в нижней челюсти групера, он пропустил в него проволочную петлю, после чего вытащил гарпун из брюха рыбы.

Запаса воздуха в баллонах было еще достаточно, и Илья, надеясь подстрелить жирного тунца, решил продолжить подводную охоту. Чтобы кукан с пойманным групером не мешал ему охотиться, Настя прищелкнула петлю кукана к своему жилету.

Стаю синих тунцов они обнаружили на глубине около пятнадцати метров. Подплыв к стае как можно ближе, Илья выстрелил в особь покрупнее, и гарпун пронзил тунца ближе к хвосту. Пронзенная рыбина отчаянно забилась, пытаясь освободиться от гарпуна, и стала уходить на глубину, увлекая за собой вцепившегося в рукоятку ружья Илью. Упустить подводное ружье было нельзя ни при каких обстоятельствах, и ему пришлось добивать полутораметрового тунца ножом. С третьего удара он попал тунцу в сердце, и тот перевернулся брюхом кверху, окрашивая воду вокруг себя облаком крови.

На этом подводную охоту можно было закончить, потому Илья не стал снимать тунца с гарпуна и потянул его под водой за собой, как на поводке.

Увлекшись охотой, Илья с Настей уплыли от плота метров на семьдесят, и эти метры чуть не стали для них роковыми. Белая акула, чей зловещий силуэт, раз увидев, не спутаешь ни с каким другим, блуждая в поисках пищи, давно уловила вибрацию трепыхавшегося на гарпуне групера, но когда насаженный на кукан групер затих, акула потеряла к нему интерес. Тянущийся же за тунцом кровавый шлейф не мог не привлечь ее внимания. Известно, что акулы по запаху и вибрации воды способны учуять добычу на очень большом расстоянии, и белая акула — серая на боках, почти черная на спине, с темным плавником и ярко-белым брюхом, прозванная за ее кровожадность и агрессивность «белой смертью», безошибочно пошла на запах свежей крови, как самонаводящаяся торпеда.

Настя, первая заметившая настигавшую их огромную тварь сигарообразной формы, впала в ступор. Илья, увидев ее округлившиеся от ужаса глаза, недоуменно оглянулся — «белая смерть» бесшумно приближалась к нему.

Ослепленная голодом большая белая акула нападает на все, что движется, будь то человек или даже кашалот, хотя обычно акулы очень осмотрительны. Встретив незнакомый предмет, она сначала долго будет кружить неподалеку, выясняя, опасен он или нет. Только после этих осторожностей акула кидается на добычу. Грудные плавники опускаются, чуть приподнимается тупорылый нос, горбится спина. Бросок — и жертва в зубах акулы. Мощные челюсти смыкаются, и акула, яростно содрогаясь всем телом, отрывает огромные куски мяса.

Взбудораженная запахом крови белая акула с первого же захода заглотила тунца вместе с гарпуном и не подавилась. Из ее зубастой пасти торчал лишь шнур, на другом конце которого болталось вырванное из рук Ильи подводное ружье.

Прежде чем снова напасть, шестиметровая акула-людоед описала вокруг Ильи с Настей несколько больших кругов. Отцепив от жилета Насти кукан с групером, Илья бросил его опасно приблизившейся акуле, и та жадно проглотила предложенную ей рыбу. Судя по зверскому аппетиту этой ненасытной твари, надеяться на то, что она оставит их в покое, не приходилось. Похоже, белая акула намеревалась подтвердить закрепившуюся за ней репутацию людоеда, и надо было постоянно держать ее в поле зрения. Как только акула устремлялась к ним, Илья разворачивался к ней лицом и готовился к своему последнему бою. Последнему, потому что он отчетливо осознавал свою беззащитность перед белой акулой — этой «царицей океанов», которой нет равных по силе и кровожадности. Холодная грация белой акулы со зловещей серповидной пастью, утыканной рядами острых зубов, — это живое воплощение смерти, неотвратимой, как гильотина. Вооруженная крепкими, как стальной капкан, челюстями, усеянными огромными треугольными, пилообразными по краю зубами, она свою добычу рвет так яростно, что часто выкидывает ее из воды. При нападении на человека белая акула может запросто оторвать ногу, а то и перекусить тело пополам. Нападая, акула сначала вонзает нижние зубы, насаживая свою жертву, как на вилку, а зубы верхней челюсти, как нож, кромсают мягкие ткани, нанося ужасные раны. Гложущий ее голод столь неутолим, что она набрасывается на любую добычу — рыб, других акул, человека — и тут же ее пожирает. Когда акула нападает с явным желанием полакомиться человеком, она наносит рваные раны. Выбрав жертву, акула обычно стремится ее доесть, не обращая внимания на других находящихся рядом людей.

Единственное, что сейчас мог сделать Илья, — это прикрыть Настю своим телом. Встретившись взглядом с атакующей тупорылой тварюгой, Илья в холодном бешенстве нанес мощнейший встречный удар кулаком акуле в нос. Занимаясь в молодости карате, он такими ударами разбивал дюймовые доски и крушил кирпичи. Под водой сила удара, конечно, не та, но он весь вложился в этот удар и сумел оглушить акулу, весившую, наверное, тонну, если не больше.

Пребывая в нокдауне, огромная хищница ушла на глубину, и Илья с Настей, отчаянно работая ластами, изо всех сил устремились к спасительному плоту. Но акула быстро оправилась и предприняла новую атаку. На этот раз Илья встретил ее прямым левым в лопатообразное рыло и тут же врезал хуком справа по жабрам. Малочувствительную к боли акулу такие удары остановить не могли, однако снова получить в рыло она теперь не очень торопилась и напала, когда Илья с Настей, держась спиной к спине, начали всплывать к качавшемуся на волнах плоту. Это был самый опасный момент их поединка с «белой смертью» — намереваясь схватить за ногу, акула уже раскрыла свою широкую пасть, усаженную рядами зубов, но Илья готов был отразить и эту атаку. Чтобы Насте легче было забраться на плот, он под водой снял с нее тяжелый акваланг и, когда акула ринулась на них снизу, воткнул ей стальной баллон прямо в разинутую пасть. Акула мгновенно сомкнула челюсти, лязгнув зубами по металлу, и остервенело дернула головой, тщетно пытаясь перекусить баллон. Убедившись, что попавший ей в пасть предмет абсолютно несъедобен, она выплюнула его вместе с десятком зубов. Тем временем Илья успел снять свой акваланг и что есть силы запустил его акуле в голову. Баллон угодил взбешенной твари в глаз, и, пока ошарашенная таким отпором «царица океанов» приходила в себя, Илья успел подняться на поверхность и залезть на плот.

Однако в полной безопасности они могли себя чувствовать только на берегу, ведь разъяренной белой акуле ничего не стоило перевернуть их маленький плот, и та не заставила себя долго ждать. Не успели они поднять якорь, как плот сильно тряхнуло — это акула проверила крепость его днища. К счастью, конструкция плота была довольно прочной и протаранить его могла разве что меч-рыба. Боднув плот еще несколько раз, акула поплыла у самой поверхности, разрезая воду своим темным спинным плавником.

Активно работая веслами, Илья стал огибать отвесную скалу, чтобы высадиться в гроте, где никакое морское чудище не смогло бы их достать. Преследовавшая же плот белая акула обнаглела настолько, что чуть не прокусила надувной борт. Когда из воды высунулась приплюснутая голова акулы и перепуганная насмерть Настя увидела перед собой окосевшую на один глаз тупорылую морду, она завизжала так, что у Ильи уши заложило. Ее пронзительный визг отпугнул акулу, но вскоре настырная хищница снова высунулась из воды и через борт попыталась схватить гребца за руку. Илью спасла лишь его отменная реакция, и добычей акулы стало только одно весло. Впрок ей это весло не пошло. Илье хватило секунды, чтобы выхватить охотничий нож из закрепленных на бедре ножен и засадить его по самую рукоятку между глаз акулы — отточенный клинок легко пробил хрящеватый череп и вонзился в акулий мозг. Конвульсивно дернувшись, белобрюхая акула перевернулась на спину и, страшно лязгая огромными челюстями, бешено забилась в предсмертной агонии, вспенив хвостом океанскую гладь. Содрогнувшись в последний раз, «белая смерть» окатила Илью с Настей морской водой и медленно пошла ко дну. Праздновать победу, однако, было рано.

Не успели они перевести дух и вычерпать из плота воду, как вокруг них закружилась в хороводе целая стая акул, привлеченных бурной схваткой с «царицей океанов». В сравнении с белой акулой это были небольшие, но весьма свирепые мако. Боевой инстинкт акулы мако столь силен, что они нападают даже на меч-рыбу, на что может отважиться разве что их более крупная родственница белая акула. К тому же мако самые быстрые из всех акул. Достигая в длину до трех с половиной метров и в весе — до полутонны, мако, при своих внушительных размерах, в открытом океане имеют привычку полностью выскакивать из воды, видимо, просто от избытка энергии. На синевато-серой или голубой спине у этих акул крупный спинной плавник, брюхо беловатое, а обводы тела напоминают сигару. В стае мако могут напасть на небольшую лодку с целью схватить находящихся в ней людей. Надувной плот для таких чрезвычайно агрессивных акул — детская забава, и Илье пришлось веслом отбиваться от наседавших мако. Под водой справиться с осатаневшими акулами у него не было бы ни малейших шансов, а на плоту он орудовал коротким металлическим веслом, как мечом. Убить акулу таким оружием было нельзя, но наносимые им удары были достаточно сильными, чтобы успешно обороняться от выпрыгивавших из воды мако. Какими бы свирепыми ни были акулы этого вида, они не горели особым желанием повторно схлопотать веслом и после двух-трех безуспешных атак оставили плот в покое, ушли на глубину насыщать свои утробы мясом издохшей белой акулы.

Поочередно работая уцелевшим веслом, Илья с Настей вернулись в бухту и поднялись на катер.

— Как ты себя чувствуешь? — участливо спросил он, помогая Насте снять гидрокостюм.

— Никогда в жизни мне не было так страшно, как сегодня, — ответила она.

— Мне тоже. И после спарринга с акулой меня больше что-то не тянет заниматься дайвингом.

— Какой там дайвинг! Я теперь, наверное, даже на речке побоюсь в воду зайти и буду шарахаться от каждой рыбешки.

— Наоборот, после встречи с акулой-людоедом нам сам черт теперь не страшен.

— Из-за этих проклятых акул мы остались без улова и еще лишились подводного ружья и аквалангов, — посетовала Настя.

— Ничего, наловим рыбу на ужин проверенным способом — на леску с крючком, — сказал Илья. — Нужна только подходящая наживка — кусочек креветки, например.

— Креветок у нас нет. Может, сыр сойдет? — предложила она.

— Ну, давай попробуем, — пожал плечами он.

Насаженный на крючок кусочек сыра привлек внимание лишь стайки мелких рыбешек, и тщетно Илья пытался подсечь эту мелюзгу. Пестрые рифовые рыбки дружно общипали с крючка весь сыр и так же дружно уплыли. Убедившись, что толку от такой рыбалки мало, Илья решил добыть рыбу первобытным способом с помощью остроги, которую он сделал из полутораметровой антенной мачты, прикрепив к ней оставшийся у него запасной гарпун с трезубцем.

Вечером под самый берег подошел косяк кефали, и Илье удалось с плота поразить острогой серебристого лобана килограммов на пять. Для барбекю такого улова было более чем достаточно, но ему хотелось порадовать жену еще какими-нибудь деликатесами вроде морских гребешков — двустворчатых моллюсков с округлой крупной раковиной, украшенной радиальными или концентрическими ребрами. Из всех видов морских гребешков особенно красивы обитатели тропических морей, окраска раковины и мантии которых бывает разнообразных оттенков. От других двустворчатых моллюсков морские гребешки отличаются своим умением плавать, передвигаясь в воде короткими скачками — створки раковины открываются и быстро захлопываются, выталкивая воду из мантийной области наружу двумя сильными струями, выходящими в области «ушек». Спасаясь от своего злейшего врага — морской звезды, крупный гребешок может скакнуть на полметра и больше, проплывая такими скачками значительное расстояние. Морских звезд Илья видел предостаточно, а вот морские гребешки ему как-то не попадались. Зато мидий можно было насобирать здесь сколько угодно. По вкусовым качествам мидии, конечно, проигрывают морским гребешкам, но, как говорится, на безрыбье и рак — рыба. Кстати, насчет раков. Ныряя с маской за мидиями, гроздьями висевшими на подводных камнях, он голыми руками поймал не очень большого, но с мощными клешнями килограммового омара. Вот это уже был ресторанный деликатес — все виды омаров имеют очень нежное вкусное мясо. Илья приготовил Насте омара на гриле, и первый день их пребывания на необитаемом острове завершился великолепным ужином.

Под занавес дня стая из семи дельфинов устроила им настоящее представление. Заметив на берегу людей, они высовывались из воды и, улыбаясь во весь клюв, издавали пронзительные звуки, как бы приглашая присоединиться к их компании.

Когда Настя пробовала голосом подражать им, дельфины по очереди подплывали к гроту и вопросительно смотрели на нее.

— Давай поплаваем с ними. Смотри, какие они дружелюбные, — предложил Илья. — Дельфины — это гарантия того, что сейчас там нет акул, — заверил он, увидев, что Настя колеблется. — Для снятия стрессов есть даже такой метод — дельфинотерапия, настолько благотворно влияет общение с этими удивительно добрыми к человеку существами.

— После сегодняшнего нападения акул этих дельфинов нам, видно, сам Бог послал. Кстати, в древнегреческой мифологии дельфины часто сопровождали богов: Посейдона, Аполлона и Афродиту. А еще по легенде дельфин уговорил Амфитриту выйти замуж за Посейдона, когда та убежала к Атланту, — заметила она, пробуя ногой теплую, как парное молоко, воду.

— Я и говорю, что это чудесные создания! И нам просто необходимо с ними познакомиться, — сказал он.

Долго уговаривать Настю не пришлось, и ночное купание с дельфинами превзошло все их ожидания. Как только они подплыли к стае, дельфины тут же окружили их со всех сторон. Шумно вдыхая воздух, они всплывали на поверхность, выставив свои блестящие в лунном свете темные спины, и выписывали на воде замысловатые круги. Издавая глубокие вздохи, дельфины играли посреди бухты, и Илья с Настей плавали вместе с ними. Один из дельфинов вынырнул так близко, что Настя смогла погладить его приятную гладкую кожу, испытав при этом необыкновенное чувство прикосновения к чему-то совершенному, первозданному. Дельфин тоже не остался к ней равнодушным. Свою искреннюю радость он выражал задорным смехом и в знак признательности даже покатал Настю на своей спине.

Вдоволь накувыркавшись с дельфинами, Илья с Настей не спеша поплыли к берегу. На прощанье дельфины сделали круг почета и уплыли вдоль лунной дорожки, то выныривая на поверхность, то снова уходя под воду.

Получив от купания с дельфинами море положительных эмоций, Илья с Настей вернулись в грот, где провели восхитительную ночь.

* * *

У дрейфовавших на яхте Ганса и Курта было предостаточно свободного времени, чтобы в спокойной обстановке обсудить сложившуюся ситуацию. То, что яхта осталась без паруса и топлива, их не сильно удручало. Для определения долготы и широты у Ганса был карманный навигатор — маленький прибор, похожий на сотовый телефон. Включил его, направил антенну в сторону неба — и на маленьком дисплее появляется круг с вращающейся стрелкой. По периметру круга — кружочки, это спутники Земли, блуждающие в глубинах космоса. Они ловят сигналы навигатора и выдают координаты, а также скорость яхты в морских узлах.

Чтобы сообщить отцу Генриха их новые координаты, Курт опять позвонил ему по спутниковому телефону, но в этот раз Хенрик Шнайдер честно ему признался, что у него возникли форс-мажорные обстоятельства — он не может дозвониться своему курьеру, куда-то пропавшему вместе с двумя миллионами евро.

— То есть ты хочешь мне сказать, что выкупа не будет? — опешил Курт.

— Обязательно будет! Только придется немного подождать. Если в ближайшие дни мой курьер не выйдет на связь, я лично доставлю вам нужную для выкупа сумму, — заверил Шнайдер.

Курт и Ганс были сейчас не в том положении, чтобы диктовать свои условия, и им лишь оставалось терпеливо ждать выкуп. Поскольку делать теперь все равно было нечего, они решили, что могут позволить себе расслабиться. Бросив румпель, они вечером распили в каюте бутылку виски за успех мероприятия, после чего оба заснули мертвецким сном. Разбудил их в полтретьего ночи сильный толчок. Яхта задела килем риф, но по инерции продолжала плыть. Через пару минут она опять ударилась килем и замерла, накренившись так, что волны стали перекатываться через борт. Когда Ганс с Куртом выползли на палубу, засевшая на рифе яхта устрашающе заскрипела.

— М-да, влипли мы, похоже, серьезно, — озадаченно пробормотал Курт. — Чё будем делать?

— А хрен его знает… — развел руками Ганс.

— Может, сигнал SOS подадим? — запаниковал Курт.

— Мы ж не тонем пока. Чего дергаться раньше времени?

— Смотри, как бы поздно не было. Спасательного плота-то у нас нету, и если это корыто развалится, нас акулы сожрут.

— Да хватит тебе причитать. Подумаешь, беда большая — сели на мель. Главное, чтоб мы с тобой выкуп за этих голубков получили, — сказал Ганс.

Рассвет они встретили на палубе. К четырем часам утра горизонт на востоке окрасился в розоватые тона, и с каждой минутой становилось все светлее. Когда над океаном поднялся ослепительный диск восходящего солнца, из воды показались верхушки рифов — это начался отлив. В момент наибольшего спада воды застрявшая на рифе яхта зачерпнула воду правым бортом, где находилась каюта молодоженов. Решив, что яхта тонет, Эльза с Генрихом стали отчаянно кричать и тарабанить в дверь, требуя, чтобы их немедленно выпустили из каюты.

— А ну заткнулись там! — прикрикнул на них Курт.

— Слышь, Курт, давай покончим с ними прямо сейчас, — предложил Ганс. — Утопим их, как котят, и все дела. Нам тут еще неделю загорать, чего зря на них продукты переводить? Самим скоро жрать нечего будет, — недовольно проворчал он.

— Избавимся от них, когда выкуп получим, — твердо сказал Курт. — Неизвестно ведь еще, как оно все повернется, а пока заложники у нас, мы можем диктовать любые условия. Короче, нельзя убивать курицу, несущую золотые яйца.

— Согласен. Только кто нам сейчас мешает пощипать эту цыпочку?

— Никто.

— Вот и я о том же. Позабавимся напоследок с красоткой, да и ей с нами скучно не будет, — ухмыльнулся Ганс.

Впервые увидев своих похитителей без масок, Эльза по их маслянисто-похотливым глазам сразу поняла, зачем ее приглашают на палубу, и наотрез отказалась выходить из каюты без Генриха. Рассчитывать же на защиту мужа не приходилось — оберегая сломанную руку, тот даже не пытался вступиться за нее, когда пираты схватили ее за волосы и поволокли наверх. Эльза сопротивлялась изо всех сил — хваталась за поручни, визжала, брыкалась и кусалась, но что она могла сделать против двух крепких мужиков?

* * *

Проснувшись пораньше, Илья не стал будить сладко спящую супругу, поднялся на утес сам. Полузатонувшая яхта, до которой было не меньше мили, была видна с утеса как на ладони. Невероятно, но факт — это была та самая яхта «Tropical», которую он искал. Илья убедился в этом, увидев в бинокль, как на палубе яхты со сломанной мачтой двое крепких парней измывались над голой девушкой, на теле которой были видны следы жестоких побоев. Эта избитая бандитами женщина мало походила на белокурую внучку барона, которую Илья видел, правда, только на фотографии, однако сомнений в том, что это она, у него не было.

Увидев в бинокль, как пираты насиловали Эльзу, Илья понял, что предлагать им выкуп бесполезно. Получив за похищенных молодоженов два миллиона евро, бандиты все равно их убьют. Сожалея, что не может прийти ей на помощь сию минуту, Илья спустился со скалы и начал готовиться к штурму захваченной пиратами яхты.

— Почему ты не хочешь дождаться ночи, чтобы застать бандитов врасплох? — обеспокоенно спросила Настя, узнав о его намерениях освободить заложников прямо сейчас.

— Потому что вечером начнется прилив и яхта может сняться с рифа. И если я сейчас упущу шанс спасти Эльзу с Генрихом, их трупы будут на моей совести.

— Тогда я иду с тобой, — категорично заявила Настя.

— Нет.

— Почему?

— Это небезопасно.

— Я знаю. Но если с тобой, не дай бог, что-то случится, без тебя я погибну на этом острове. Так что очень тебя прошу, умоляю — не оставляй меня здесь одну! — взмолилась она.

— Ничего со мной не случится, ну да ладно, возьму тебя с собой, — согласился он. — А чтобы не вызвать у пиратов подозрений, мы подойдем к яхте под видом потерпевших кораблекрушение — после недавнего шторма наше появление на спасательном плоту не должно их насторожить. Ну а там будем действовать по обстановке.

— У тебя же нет никакого оружия. Как ты справишься с пиратами, которые наверняка вооружены до зубов?

— Так же, как с акулами.

— Тогда пиратам можно только посочувствовать, — усмехнулась Настя. В боевой подготовке мужа она не сомневалась.

Сам же Илья прекрасно понимал, что его план не выдерживает никакой критики. В свое время он разработал методические рекомендации к подготовке и организации операций по освобождению заложников и задержанию вооруженных преступников. Особое внимание в этой методичке он уделил моменту внезапности и мерам безопасности. Группа захвата для таких операций должна в два-три раза превосходить по численности количество задерживаемых лиц. Сейчас ни одного пункта из своих рекомендаций он выполнить не мог. Даже просто подплыть к яхте наперекор встречным волнам и то было проблематично, и Илье с Настей пришлось изрядно потрудиться, чтобы с одним веслом на спасательном плоту преодолеть в открытом океане морскую милю.

Зато пиратам и в голову бы не пришло, что таким черепашьим темпом к ним направляется группа захвата. «Группа захвата» — это, конечно, громко сказано. Освобождать заложников предстояло Илье одному, причем голыми руками, а Настю он строго-настрого предупредил, чтобы та оставалась на плоту, пока он не обезвредит пиратов.

Когда на яхте их заметили, Настя для убедительности стала кричать «Help! Help!», а Илья сделал вид, что гребет из последних сил — бросал весло и подолгу отдыхал, чтобы усыпить бдительность бандитов.

— Ганс, ты не поверишь, кто к нам в гости пожаловал! — изумленно произнес Курт, передавая ему бинокль.

— Глазам своим не верю! Наши старые знакомые! Но откуда они здесь, черт бы их побрал?! — воскликнул Ганс, пялясь в бинокль на Илью с Настей.

— Да понятно откуда. Это их старый хрыч барон за своей внучкой сюда прислал, — сказал Курт.

— Если они выкуп не привезли, сбросим за борт этих чертовых русских, они меня еще на Средиземном море достали, — заметил Ганс.

— Нет проблем! — бодро отозвался Курт, не подозревая, что вскоре сам окажется за бортом и это будет последнее в его жизни купание.

Когда плот вплотную подошел к яхте, он протянул руку Насте, чтобы помочь той взобраться на палубу, но она вдруг резко отпрянула, и тут же его перехватил за кисть Илья, который с такой силой рванул его за руку, что Курт полетел через борт вниз головой. В следующее мгновение Илья нанес ему смертельный удар ребром ладони в основание черепа и сбросил обмякшее тело в воду. Пуская пузыри, Курт камнем пошел на дно.

Стоявший на палубе Ганс, на глазах которого Илья в считаные секунды разделался с Куртом, кинулся в рубку за ножом. Илья тем временем забрался на палубу, и Ганс набросился на него. Промахнувшись, Ганс сделал новый выпад, целясь в грудь, но Илья легко ушел с линии атаки и, прихватив бандита за запястье, применил прием рукопашного боя «рычаг руки наружу», завершив бросок добивающим ударом. Связав поверженного бандита его же ремнем, Илья помог Насте подняться на палубу.

Эльзу с Генрихом они обнаружили в разных каютах. Эльза выглядела очень плохо — все ее тело было в кровоподтеках, правый глаз полностью заплыл из-за обширной гематомы, а губы были разбиты в кровь. Состояние здоровья Генриха не вызывало особых опасений. У него был закрытый перелом правой руки, и ему, как и Эльзе, требовалась квалифицированная медицинская помощь.

На яхте Илья нашел два спутниковых телефона и GPS-приемник. Как только он определил координаты, сразу же позвонил в Главное полицейское управление Мальдивской Республики. Полицейские должным образом отреагировали на его сообщение о задержанном пирате и освобожденных заложниках и пообещали немедленно направить к ним катер береговой охраны с врачом для пострадавших молодоженов и запасом топлива для их скоростного катера.

— Держитесь, скоро уже будете дома, — подбадривала Настя молодоженов, еще не веривших в то, что кошмар, в который пираты превратили их медовый месяц, наконец-то закончился.

Илья тем временем связался по спутниковому телефону с бароном. Не вдаваясь в подробности, он сказал ему, что выкуп не понадобился. Эльза с Генрихом освобождены, а их похитителями оказались братья Ланге.

— Задержать, правда, удалось только одного Ганса.

— А Курт куда делся?

— Курту капут! Он утонул, — уклончиво ответил Илья. — Что касается двух миллионов евро, когда вернемся в Мале, я передам их Генриху и Эльзе. Спутниковый телефон, который вы мне дали, вернуть вам, к сожалению, не смогу, потому что он тоже утонул.

— Да бог с ним, с этим телефоном! Это такая мелочь, что могли бы мне про него и не говорить. Тем более что вы сэкономили нам два миллиона евро! Кстати, вы теперь имеете полное право требовать повышения гонорара!

— Меня вполне устроила та сумма, которую вы мне уже выплатили, — ответил Илья.

— Да, свой гонорар вы честно отработали! — сказал ему на это барон.

После разговора с бароном Илья оставил Настю в каюте оказывать Эльзе первую медицинскую помощь и поднялся на палубу к Гансу.

— Развяжи, у меня руки затекли, — попросил тот.

— Таких, как ты, вообще надо на рее вешать, — отрезал Илья, но просьбу связанного бандита выполнил. — И не вздумай дергаться — это вредно для твоего здоровья, — предупредил он, освобождая посиневшие руки Ганса от затянутых ремней.

Ганс к предупреждению не прислушался. Растирая онемевшие запястья, он выжидал удобный момент, чтобы внезапно напасть на Илью, рассчитывая, что достаточно одного удара в кадык — и с этим невесть откуда взявшимся здесь русским будет покончено. Однако сегодня был явно не его день, и неожиданно ударить Илью по горлу не вышло. Илья мгновенно парировал коварный выпад и встречным ударом отправил бросившегося на него пирата в глубокий нокаут.

Когда через несколько минут к Гансу вернулось сознание, о сопротивлении он больше не помышлял.

Вечером подошел катер береговой охраны, и Илья передал задержанного пирата наряду морской полиции, а пострадавших молодоженов — заботам врача. На момент прибытия морской полиции тело Курта куда-то снесло подводными течениями и оно бесследно исчезло в глубинах океана. Чтобы избежать лишних вопросов, Илья сказал полицейским детективам то же самое, что и барону: мол, пират утонул, а почему утонул — хрен его знает, может, плавать не умел.

После того как Илья с Настей дали полицейским необходимые объяснения, патрульный катер доставил их в бухту, где стоял на якоре «Cruiser». Заправив бак, Илья проверил двигатели — оба работали теперь исправно, а топлива было достаточно, чтобы своим ходом дойти до Мальдивского архипелага.

Эльза же с Генрихом под присмотром врача отправились в Мале на катере береговой охраны, экипаж которого успешно снял с рифа круизную яхту и взял ее на буксир.

* * *

После того как Илья вернул молодоженам не понадобившиеся для их освобождения два миллиона евро, он мог считать свою миссию завершенной и в тот же день взял два авиабилета на ближайший рейс до Москвы. Когда они заняли свои места в эконом-классе «Боинга-767», Илья, заметив, что Настя нервничает из-за предстоящего полета, стал развлекать ее анекдотами на авиационную тему. На память, правда, приходили в основном анекдоты в стиле черного юмора, вроде такого:

«Командир экипажа диспетчеру: “У нас горят оба двигателя и сейчас отвалится крыло — что делать?”

Диспетчер: “Повторяйте за мной — Отче наш, иже еси…”»

— А веселее у тебя в запасе ничего нет?

— Есть. Беседуют в самолете две блондинки — одна говорит другой: что ты все о самолетах да о самолетах — с поездами тоже аварии бывают. Вот шел как-то поезд, а в него самолет врезался…

— Кхм, — хмыкнула Настя. — Ты что, издеваешься надо мной?

— Нет, — возразил он, — ты же не блондинка. А что касается черного юмора — проверено: он отлично снимает напряжение, особенно в экстремальных ситуациях.

— Может, ты и прав, — согласилась она. — Правда, когда наш вертолет подбили тогда в горах Афганистана, всем нам было не до шуток.

— Над Афганом, слава Богу, мы пролетать сейчас не будем, — успокоил ее Илья.

«Уважаемые дамы и господа! Командир корабля и экипаж рады приветствовать вас на борту нашего самолета…» — раздался в салоне усиленный микрофоном приятный голос стюардессы.

Прослушав стандартное приветствие и информацию о предстоящем полете, все пассажиры по требованию стюардесс пристегнули ремни, и самолет пошел на взлет. Вскоре ровное гудение двигателей перешло в грозный рев — огромный лайнер вздрогнул и, набирая скорость, понесся по взлетной полосе. Разогнавшись до предела, самолет мягко оторвался от земли и стал уверенно набирать высоту.

Когда табличка «Пристегнуть ремни» погасла, притихший во время взлета народ загалдел, стюардессы начали разносить прохладительные напитки. В салоне постоянно слышался негромкий шум голосов на фоне успокаивающего ровного гула турбин. Удобно устроившиеся в креслах Илья с Настей беззаботно дремали почти весь полет, пока самолет вдруг сильно не тряхнуло. Мгновенно проснувшись, они посмотрели в иллюминатор — небо за бортом потемнело от надвигающегося на них грозового фронта, в котором, как в кипящем котле, клубились черные облака, пронизанные ломаными линиями огненных молний, освещавших набрякшие тучи изнутри таинственным пульсирующим светом.

Тем временем болтанка усиливалась. В салоне тревожно загорелась табличка «Пристегнуть ремни», работавшие на полных оборотах двигатели надрывно взревели, и нос «боинга» начал задираться вверх.

— Мы что, идем прямо на грозу?! — встревоженно спросила Настя.

— Да нет. Пилоты, видно, решили ее сверху обойти, — успокоил ее Илья. Вряд ли бы он был так спокоен, если бы знал, какая неразбериха царила сейчас в кабине пилотов, мат и крики которых беспристрастно фиксировал «черный ящик».

Поняв, что грозовой фронт обойти не удается, командир экипажа запросил у диспетчера разрешение подняться на более высокий эшелон, причем уже в тот момент он сомневался в том, сможет ли подняться на такую высоту: «Еще хрен наберем его», — сказал он диспетчеру, тем не менее начал набор высоты при запредельном угле атаки.

Когда командир корабля доложил диспетчеру, что борт занял затребованный эшелон, второй пилот заметил, что самолет снижается.

— Куда снижаемся?! Ставь номинал! — закричал командир.

— Есть номинал, — ответил ему бортинженер, однако турбинам явно не хватало мощности — из-за нехватки кислорода начался «помпаж»[17] двигателей, и «боинг» сорвался в плоский штопор, но экипаж пока не замечал, что их самолет падал, как осенний лист, хвостом вниз, вращаясь вокруг своей оси.

В лобовое стекло бил град, и многотонный лайнер болтало, как былинку. При ослепительном блеске молний пилоты видели лишь бушующие в середине грозовой тучи воздушные потоки — огромные, как водопады, они с головокружительной быстротой то низвергались вниз, то устремлялись вверх. Все вокруг словно закипело. Воздушный корабль то подбрасывало на сотни метров вверх, то швыряло вниз.

— Ну ни хрена себе шарашит, — с трудом удерживая штурвал, проворчал командир.

— Мама не горюй… — покачал головой второй пилот.

— Еще и град, в бога душу его мать… — в сердцах выругался командир. — Васек, — обратился он к штурману, — в сторону от этой долбаной грозы можно отойти?

— Нет, — ответил помрачневший штурман.

— Передайте, что мы снижаемся и у нас сильная болтанка, черт бы ее побрал… — сказал командир.

Второй пилот сообщил диспетчеру, что они снижаются, и в это время в кабине в который раз пропищал сигнализатор запредельного угла атаки, который срабатывал, когда самолет слишком сильно задирал нос.

— Спокойно, — сказал экипажу командир. — За кренами смотрите.

— Номинал, — ответил ему второй пилот.

— Блин, генераторы вылетают, — сообщил бортинженер. — Помпаж. Снижаемся. Командир, помпаж!

— Скорости смотрите, скорости! — выкрикнул командир.

— Ну, упала чуток, — отозвался штурман.

— Да нет, нормально, — возразил второй пилот.

— На себя тяни, на себя, — сказал ему командир. — Штурман, твою мать, какой курс?

— Мы только кружимся, — обескураженно ответил тот.

— Снижаемся… Снижаемся… Кажется, это плоский штопор, — запаниковал второй пилот. — Что делать, командир?!

— Высота какая? Какая высота?! — спросил командир.

— Высота 3000, Вань, 3000! — ответил ему штурман.

— Ё-моё! — воскликнул командир.

— Падаем! — закричал бортинженер.

— Боже мой… — вымолвил побелевший как мел второй пилот.

— Не паникуй, Андрюха! А ну давай от себя! — приказал второму пилоту командир.

— Так мы ж и так падаем? — недоуменно переспросил тот.

— Твою мать, я же ясно сказал: от себя! — заорал командир. — Только так мы можем набрать нужную скорость и выйти из штопора! Ты меня понял, блин?!

— Понял, командир. Даю от себя…

«Боинг» клюнул вниз и вошел в крутое пике. И пассажиры, и стюардессы решили, что это уже все, конец…

— Илья, неужели мы сейчас все погибнем? — судорожно вцепившись в него, спросила Настя.

— Нет. Этого не может быть, потому что этого быть не может, — стал успокаивать ее Илья.

В кабине же пилотов напряжение достигло апогея.

— А теперь давай на себя, на себя, на себя! Андрюха, тяни на себя! На себя, Андрюха!!! — истошно кричал командир второму пилоту, с ужасом наблюдая, как неотвратимо и стремительно к ним приближается земля…

Две тысячи метров — выйти из пике не удается, тысяча семьсот… тысяча пятьсот… тысяча двести… девятьсот метров… семьсот… и только когда до земли оставалось чуть более четырехсот метров, нос самолета начал подниматься, и на трехстах метрах пикирование перешло в горизонтальный полет.

— Теперь взлетный! — смахнув со лба пот, скомандовал командир.

— Есть взлетный! — живо откликнулся бортинженер.

Задрожав всем корпусом, «боинг» на взлетном режиме вырвался из сплошной стены ливня на голубой простор ясного, безоблачного неба, и тут же кабина и весь салон самолета озарились солнцем. Никогда еще Настя, да и остальные пассажиры, так не радовались солнцу, как сейчас. Набрав крейсерскую скорость, самолет поднялся на заданный диспетчером эшелон. Старшая стюардесса, как ни в чем не бывало, поведала пассажирам о температуре за бортом и в Москве, прибытие в которую ожидалось через пятьдесят минут.

— Ну, и что это было? — придя в себя, спросила Настя у Ильи.

— Высший пилотаж, — ответил тот. — О, у меня есть по этому поводу анекдот.

— После того как мы чуть не разбились, ты еще способен травить анекдоты? — поразилась его самообладанию Настя.

— «Чуть» не считается, — отмахнулся он. — Короче, слушай анекдот: один летчик-истребитель перешел в гражданскую авиацию. Однажды пилотирует он Ту-154, вдруг видит — рядом какой-то самолет пристроился. Ну, он вводит «тушку» в крутой вираж, делает полубочку, идет в штопор, выводит у земли самолет из пике и свечкой взлетает вверх. «Ушел», — облегченно думает он. Тут в кабину на карачках вползает стюардесса: «Командир, если следующим упражнением собираетесь заняться ковровым бомбометанием, то у пассажиров накопилось довольно много того, что можно использовать в качестве бомб…»

— Илья, ты неисправим! — усмехнулась она. — А насчет высшего пилотажа, то выписывать такие фигуры на пассажирском самолете, как сейчас было, — это круто, конечно. Но с меня таких «американских горок» на сегодня, пожалуй, хватит. В общем, из Москвы давай лучше поедем домой на поезде. Как говорят, тише едешь, дальше будешь.

— На поезде так на поезде, — согласился он.

Борт Мали — Москва благополучно приземлился в Шереметьево-2. Командир экипажа за этот рейс поседел…

* * *

Выходить на службу после отпуска Илье смертельно не хотелось. За пять лет службы в бюро Интерпола ему настолько надоела эта довольно нудная работа — горы бумаг и никакой романтики, что он готов был вообще уволиться из органов и заняться тем, чем он занимался до милиции, — высотными работами. Единственное, что его удерживало в милиции (работая в национальном бюро Интерпола, он являлся сотрудником МВД, а не Интерпола), это то, что через пять лет он мог выйти на пенсию по смешанному стажу и тогда уже будет волен заниматься чем душе угодно.

В Управлении он узнал неприятно поразившую его новость. Пока он был в отпуске, следователь Инна Хариенко уволилась по собственному желанию, и никто из ее коллег не знал, почему она вдруг ни с того ни с сего решила уйти из милиции, ведь как следователь Инна была у начальства на хорошем счету. К концу рабочего дня Илья случайно встретил ее в бухгалтерии, куда Инна зашла подписать обходной лист, но поговорить с ней не удалось. Инна сказала ему, что очень спешит, и попросила, чтобы он ее не искал и не звонил. На Илью ее нежелание остаться с ним просто друзьями подействовало удручающе.

Самой Инне нелегко далось решение «сжечь за собой все мосты». Она знала, что сделала Илье больно, и ее саму душили слезы, но она нашла в себе силы выйти из здания Управления с высоко поднятой головой. Приветливо здороваясь с теперь уже бывшими коллегами, она чувствовала себя предательницей. В милицию она пришла девчонкой с доверчивыми глазами, наивно полагая, что здесь работают исключительного мужества люди, дни и ночи борющиеся с преступниками, но очень скоро убедилась, что далеко не все так романтично. Пока она корпела над уголовными делами, за ее спиной начальники «решали вопросы». На каждый случай были свои расценки: выпустить бандита под подписку о невыезде, на которую он, естественно, чихал и тут же пускался в бега, — от ста долларов и выше, в зависимости от тяжести совершенного преступления. Начальник мог приказать ей развалить готовое для передачи в суд дело, и процессуально независимый следователь Хариенко возражать не смела. Наверх уже деньги запущены (и немалые), кто же будет спрашивать ее мнение? Впрочем, дела, где пахло деньгами, Инне практически не попадались. Денежные бандиты до следствия просто не доходили, все решалось до возбуждения уголовного дела.

Уголовный розыск открыто называл их следственный отдел «адвокатской конторой», и опера были, конечно, правы, уж Инна-то знала, кто шел на скамью подсудимых: только те, у кого за душой не было ни гроша. Вот на них — а это был в основном люмпен-пролетариат, у которого при всем желании взять нечего: ни квартиры, ни машины, ни счета в банке, — и делались все показатели. Правда, эти люмпены совершали девяносто преступлений из ста, так что процент раскрываемости, установленный министерством, выдерживался без особого труда.

Хороший процент раскрываемости давали наркоманы, их ловить было легче легкого: бегать эта дохлая публика не умела и жила в основном по притонам, перебиваясь от дозы к дозе. Улучшали показатели и всякие отморозки вроде уличных грабителей — гопников, задержать которых по горячим следам редко удавалось, но уж если ловили, то этот гнилой контингент кололся замечательно, сдавая всех своих подельщиков, а заодно беря на себя и чужие грабежи. Ну и ворюги всех мастей пополняли камеры регулярно. Всё. Остальная публика была вне поля зрения городской милиции. Редко когда удавалось накрыть серьезную преступную группировку: те действовали под различными «крышами», и если попадались настоящие бандиты, то их сразу же забирали в управление по борьбе с организованной преступностью, считавшееся самым элитным подразделением в МВД.

Инна же света белого не видела, работая без праздников и выходных. Жизнь — это не сериалы, и никакой романтики в профессии следователя нет. Ну какая может быть романтика в постоянном общении с теми, кого называют «дном общества»? Представители преступного мира — это пропитые, прокуренные люмпены, «ботающие по фене» гопники и воры, татуированные, как папуасы, матерые урки, большинство из которых больны открытой формой туберкулеза, а наркоманы еще и СПИДом. А сколько раз к ней проверяющие из прокуратуры цеплялись! Она уже и одевалась как можно скромнее: строгий деловой костюм, юбка до колен, почти никакой косметики, волосы в строгий пучок — бесполезно, каждое начальствующее мурло считало своим долгом предложить ей продолжить проверку в сауне. Так что правильно она сделала, что уволилась из милиции. Не женское это дело — работать следователем милиции. Только вот с Ильей, который был для нее больше чем другом, она все же зря так жестоко обошлась…

Инна шла по тротуару, уставившись себе под ноги, и, казалось, ничего не видела перед собой. Здание Управления осталось далеко за спиной, и она, не выдержав, свернула в ближайшую подворотню, где наконец-то дала волю слезам. Плакала почти беззвучно, уткнувшись распухшим носиком в насквозь промокший платок, и только чуть подрагивающие плечи выдавали ее. Было горько и обидно из-за того, что все так сложилось. Но после того как она узнала, что ее муж связан с бандитами, и не просто какими-то там гопниками, а настоящей наркомафией, оставаться в милиции она не имела морального права. И рассказать об этом никому из своих теперь уже бывших коллег не могла. Не будет же она доносить на собственного мужа, каким бы преступником тот ни оказался!

«Господи, ну какая же я все-таки дура! Угораздило же меня выйти замуж за такого урода», — удрученно думала она, утирая слезы. Случайные прохожие уже оглядывались на нее, но ей не было до них никакого дела. Когда сама себе сломала жизнь, когда впору броситься с моста вниз головой, какая разница, что о тебе подумают чужие люди! Поздно теперь каяться, сокрушалась она, рыдай — не рыдай, ничего этим не изменишь.

Нарыдавшись вдоволь, она почувствовала некоторое облегчение. Женщина при любых обстоятельствах остается женщиной, и Инна, придирчиво изучив себя в зеркальце, быстро подправила изрядно подпорченный макияж и решительно вышла на проспект. Поймать машину проблемы не составило: стоило ей только поднять руку, как тут же рядом с ней остановился сверкающий лаком черный БМВ. Инна, поколебавшись немного, села в пахнущий кожей салон.

— На Пушкинскую, тут совсем недалеко, — потерянно произнесла она, поудобнее устраиваясь на сиденье.

— О, гражданин следователь собственной персоной! Надо же, какая неожиданная встреча!

— Карякин, ты? — изумилась Инна, узнав своего подследственного.

Год назад она вела уголовное дело в отношении Карякина за ношение холодного оружия. Дело закончилось отказом, и можно было сдавать его в архив, но Карякин вдруг повел себя по-хамски. Инна пожаловалась Илье, и тот моментально поставил распоясавшегося бандита на место…

— Ты смотри, ментовская красотка узнала меня, скажите, какая честь! — усмехнулся сквозь зубы Карякин, трогаясь с места.

— Останови, я выйду, — попросила Инна.

— Да щас! — хмыкнул Карякин, разгоняя машину.

Инна попыталась на ходу открыть дверь, но водитель заблокировал замки, и она, беспомощно подергав их, по-настоящему испугалась.

— На Пушкинскую же направо… — возмущенно пролепетала она.

— Заткнись и не возникай! — рявкнул Карякин. Вдавив педаль в пол, он понесся по заснеженным улицам с такой скоростью, будто торопился на кладбище.

— Карякин, я тебя официально предупреждаю: останови машину! — решительно потребовала Инна.

— У себя в кабинете будешь командовать! — отрезал Карякин, едва вписавшись в поворот.

— Куда мы едем? — упав духом, спросила Инна.

— На кудыкину гору! — заржал Карякин в ответ.

Инна, поняв, что просить о чем-то бесполезно, решила больше не отвлекать водителя. Еще врежется куда-нибудь, придурок…

Перед постом ГАИ Карякин скорость все же сбросил. Благополучно миновав бдительного гаишника, он выехал на окружную дорогу и врубил в салоне музыку на всю мощь. Инне от надрывно воющих колонок стало не по себе. Она затравленно посмотрела на мелькающие за окном березки и приготовилась к самому худшему…

* * *

Сколько времени прошло с того момента, как Карякин запер ее в банной пристройке, Инна не знала. Со двора доносился одинокий стук топора. Кто-то колол дрова и, судя по тому, как в предбаннике быстро теплело, растапливал баню. Представив себе, что ее ждет в этой бане, Инна ощутила мороз по коже. Это только в сказках благородный герой в последний момент спасает свою возлюбленную. В жизни, к сожалению, так бывает редко.

Удавиться, что ли, подкралась коварная мысль, но она тут же прогнала ее прочь. Она все еще надеялась на то, что бандиты, зная, что она следователь, не посмеют ничего с ней сделать. Но когда вернувшаяся под вечер пьяная компания из четверых бритоголовых ввалилась к ней, она пожалела о том, что не наложила на себя руки. Верховодил бандитами все тот же Карякин…

— Ну что, синеглазка, соскучилась тут без нас? Ничего, щас тебе будет очень весело: смотри, какие крутые пацаны в натуре хотят с тобой поразвлечься! — с глумливой улыбочкой произнес он.

— Карякин, если ты сейчас отпустишь меня, а еще лучше — доставишь домой, я обещаю оставить твою дурную выходку без последствий. Нет — пеняй на себя! — предупредила Инна.

— Да ты никак угрожаешь мне? — удивился он. — Ой, как страшно, гражданочка следователь, я прям весь дрожу!

— Зря паясничаешь, гражданин Карякин! За похищение следователя тебе дадут на всю катушку, — холодно заметила Инна. — Но есть и другой вариант. Я могу и не заявлять о похищении, если ты будешь вести себя разумно и выполнишь мои требования.

— Домой, значит, захотелось, да еще чтоб тебя отвезли? Ну, это заслужить надо, хорошим, так сказать, поведением, — ухмыльнулся он, раздевая пленницу похотливым взглядом.

— Можешь не утруждать себя, я сама как-нибудь доберусь! — отрезала она.

— Куда ж ты пойдешь на ночь-то глядя? А ну как в натуре заблудишься в лесу, да еще типа замерзнешь. Никогда себе потом не прощу, что послал тебя на верную смерть, — притворно вздохнул он.

— Хватит кривляться, Карякин, — одернула его Инна. — Верни мне мою сумочку, и будем считать инцидент исчерпанным.

— Не торопись, красавица. Давай, раз уж сюда приехали, в баньке попаримся, а там посмотрим, как с тобой быть. Должна же ты мне как-то компенсировать, что три дня меня в КПЗ промариновала? Так теперь ты должна хорошо постараться, чтобы меня уважить: устрой нам тут типа сеанс бесплатного стриптиза. Фигурка у тебя клевая, есть на что посмотреть. Короче, раздевайся, не стесняйся, тут все свои. Оценим твои ножки по достоинству. Ну, чего застыла, как статуя? Я к тебе обращаюсь или к кому? — повысил голос Карякин. — Или, может, тебе нужно помочь?

— Попробуй хоть пальцем до меня дотронуться — я тебе глаза выцарапаю! — воинственно выпалила Инна.

— Эй, легавая, хватит, в натуре, ломаться, как девочка, — снимай с себя все, не томи, публика ждет! — подал голос один из бритоголовых.

— Братаны! Сдается мне, ментовочка нас типа не уважает. Так давайте по-простому, без церемоний, пустим ее на круг и все дела, — предложил другой.

— Не, пусть, в натуре, сама разденется, я так больше тащусь, — высказал свои пожелания третий…

Инна метнула на бандитов полный ненависти взгляд. Было бы у нее сейчас табельное оружие, она открыла бы по ним огонь не раздумывая. Учитывая то, что старший лейтенант милиции Хариенко в свое время стреляла из пистолета Макарова лучше многих мужчин, она убила бы их всех. Но сейчас оружия у нее не было. Свой пистолет она навсегда сдала вместе с «карточкой-заместителем» в «оружейку», и защищаться от загнавших ее в угол уголовников было нечем, а отступать некуда. Тем не менее она не сдалась. Стоило Карякину на шаг приблизиться к ней, как она тут же лягнула его в пах. В рукопашном бою, приемы которого она изучала при прохождении первоначальной милицейской подготовки, этот удар назывался «расслабляющим». На практике она применяла его в первый раз и потому промахнулась. Разъяренные подобной дерзостью бритоголовые набросились на нее и заломили ей руки. Карякин схватил ее за волосы, а его подручные стали срывать с нее одежду. Инна отчаянно сопротивлялась, дралась и царапалась, как дикая кошка, и даже умудрилась кого-то укусить за руку, но это еще больше распалило насильников. Как только им удалось раздеть ее, они, опасаясь ее острых ноготков, связали ей руки ее же кофточкой, после чего уложили на скамейку.

— Ноги этой суке держите покрепче, чтоб не брыкалась! — приказал Карякин и, по праву старшего в банде, первым взгромоздился на переставшую трепыхаться Инну.

Оставшиеся не у дел бритоголовые, сопя от нетерпения, бурно заспорили между собой, кто из них будет следующим.

Вдруг дверь в предбаннике с шумом распахнулась и в помещение ворвался морозный воздух.

— Э, братва, вы че это делаете?! Это ж моя баба! — неожиданно раздался до боли знакомый Инне голос.

— Закрой поддувало, Сеня, и занимай очередь, твоя девочка сегодня всем дает! — предложил один из бандитов, загородив собой застигнутого врасплох Карякина.

— А ну слезай с моей жены, козел! — заорал Арсен, пытаясь прорваться к Инне.

Бандиты схватили его за руки и удерживали до тех пор, пока Карякин не застегнул штаны.

— Убью, козляра вонючий! — бросился на него с кулаками Арсен. Карякин встретил его прямым в челюсть. Арсен упал от удара, но тут же поднялся на ноги. Нападать, правда, он теперь опасался, а увидев неизвестно откуда появившийся у Карякина нож, вообще сник.

— За козла, Сеня, ты мне кровью сейчас ответишь! — сквозь зубы процедил Карякин, перебрасывая нож из руки в руку.

— Я это, братан, извини, сгоряча брякнул… — залепетал Арсен, завороженно уставившись на хищно поблескивающее лезвие.

— Извиняться на том свете будешь! — прошипел Карякин, угрожающе надвигаясь.

У Арсена, сообразившего, что бандит не шутит, подкосились ноги, но от неминуемой расправы его спас заглянувший на шум авторитетный бандит по кличке Абрек. Он мгновенно отобрал у Карякина нож и, сверля его недобрым взглядом, выгнал взашей. Связываться со скорым на расправу авторитетом никому не хотелось, и следом за Карякиным убрались и трое его бритоголовых дружков.

— А ты, — обратился Абрек к Арсену, — зайдешь со своей женщиной ко мне, разговор есть…

Как только за ним закрылась дверь, Арсен развязал Инне руки и бросился помогать ей одеваться.

Инна была безмерно благодарна Арсену за то, что тот защитил ее от насильников, однако на этом ее злоключения не закончились. Потрясением для нее стал сам факт, что Арсен оказался своим для отморозков Карякина. Очередное потрясение она испытала, когда Арсен, вместо того чтобы сразу уехать с ней из бандитского логова, повел ее в дом к Абреку. Но долго теряться в догадках, что связывает Арсена с бандитским авторитетом, не пришлось. Не обращая на нее внимания, Абрек в лоб спросил Арсена о героине, который тот якобы обещал ему продать.

— Если условия прежние, я готов толкнуть сразу всю партию, — ответил ему Арсен, потирая ушибленную челюсть, и, покосившись на сидевшую с отсутствующим видом в углу Инну, добавил: — Только ты бабки мне сначала покажи.

— Нету базара, — сказал Абрек.

Достав из-под стола черный кейс, он положил его на стол, набрал шифр на замках и приподнял крышку. Арсен жадно уставился на лежащие в дипломате пачки стодолларовых купюр в банковских упаковках.

— Кстати, — пристально разглядывая Инну, произнес Абрек, — пока ты будешь ездить за «герычем», твоя жена побудет у меня, чтобы ты ментов вдруг с собой не привел. А то кто тебя знает. Красотка твоя в ментуре работает, мало ли что.

— Я в милиции уже не работаю, — возразила Инна. — Сегодня обходной как раз подписала.

— Я сказал, здесь посидишь, пока твой муженек товар не привезет! — рявкнул на нее Абрек.

— Нет, так дело не пойдет! — категорично возразил Арсен.

— Чего это ты так весь переполошился? За бабу свою беспокоишься, так я тебе слово вора даю, что в твое отсутствие ничего с ней не случится, — заверил его Абрек.

— А я тебе свое слово даю, что никаких подлян с моей стороны не будет, — сказал Арсен.

— Э, — махнул рукой Абрек. — Много ли весит твое честное бандитское слово, когда у тебя жена в ментовке работала? Для меня ты, Сеня, фраер дешевый, вон за свою бабу даже постоять не смог. А если б я не вмешался?

— А что я мог сделать один против четверых? — развел руками Арсен.

— Отомстить им хочешь? — спросил Абрек.

— Конечно хочу! — бойко отозвался Арсен.

— Тогда вот тебе ствол, — доставая из наплечной кобуры «Беретту», произнес Абрек. — Пойди и разберись с обидчиками, тогда я поверю, что твоему слову можно верить и бабу твою с тобой отпущу.

Арсен испуганно покосился на «Беретту».

— Бери-бери. Докажи нам, что ты мужик, а не половая тряпка, — сказал Абрек. — Если вдруг сам не справишься, я тебе подмогу. — Передернув затвор «калаша», он положил автомат рядом с собой.

Арсен, с опаской покосившись на укороченный автомат Калашникова, взял «Беретту» и вышел из комнаты. Инна, подавляя внезапно появившуюся икоту, забилась поглубже в кресло. Такого поворота она уж совсем не ожидала…

Через пару минут за окном раздались звуки выстрелов. «Пятнадцать»… — насчитала про себя Инна. Арсен расстрелял в ее насильников всю обойму «Беретты»…

* * *

Арсен после того, что произошло в загородном доме Абрека, в тот же день напился до беспамятства и не выходил из запоя уже вторую неделю, наплевав на все договоренности с авторитетом. Инна, понимая его состояние, безропотно все терпела. Горы окурков, недопитая бутылка, разлитый на столе кетчуп, грязные тарелки — этот натюрморт давно стал привычным. Сколько педантичная чистюля Инна ни тратила сил на наведение порядка, кухня после Арсена каждый раз превращалась в хлев.

Инна надела фартук, включила воду… и только сейчас ее взгляд наткнулся на валяющиеся в раковине осколки ее любимой чашки. Илья подарил ее еще в начале их знакомства и выгравировал на ней ее имя. Инна подумала, что, может быть, удастся ее склеить, но руки, не слушаясь ее, собрали осколки и высыпали их в ведро. Что там какая-то чашка, разбита жизнь, и ее уж не склеишь. Не придумали еще такого клея…

Она расстроенно вздохнула, включила стоящий на холодильнике телевизор и стала убирать со стола, изредка поглядывая на экран. Инна зябко поежилась и закрыла форточку. Дым от сигарет уже почти выветрился, но водочная вонь осталась, будто весь кафель навечно пропитался запахом запоя. «Стоп! — внезапно обожгла ее мысль. — Героин-то по-прежнему лежит у нас в кладовой! Надо срочно вывезти его из квартиры!» Можно было, конечно, просто высыпать весь порошок в унитаз и спустить воду, но один грамм героина на черном рынке стоил почти сто долларов, а у Арсена этого добра целый килограмм. Если она спустит в унитаз сто тысяч баксов, то муж ее за это просто убьет. Но и оставлять героин в квартире было нельзя. Ей ли не знать, сколько дают за хранение тяжелых наркотиков, да еще в таких размерах! Она также прекрасно знала, как наркоманы стучат друг на друга и за дозу продадут мать родную. Арсен же признался ей сегодня, что он недавно толкнул пару граммов героина каким-то сомнительным типам, и Инна теперь имела все основания опасаться, что к ним в квартиру в любую минуту могут нагрянуть менты с обыском! Так что чем быстрее она вывезет наркотики и закопает их в каком-нибудь ближайшем лесочке, тем лучше. А поскольку одной ехать в лес на ночь глядя ей было страшно, она решила обратиться за помощью к Илье. Он был единственным человеком, которому она могла довериться, даже если бы ей надо было вывезти труп в багажнике.

— Храпишь? Ну храпи себе дальше! — презрительно буркнула она и тихонько, чтобы не разбудить Арсена, потянула ключи от его БМВ, стоявшего рядом с подъездом. Затем плотно прикрыла дверь и, озираясь на комнату, откуда по-прежнему доносился храп, дрожащими руками набрала номер служебного телефона Ильи.

— Илья, это я… — взволнованно произнесла она, услышав в трубке его голос.

— Привет, у тебя что-то случилось? — почувствовав, что Инна позвонила не просто так, спросил он.

— Случилось. Нужна твоя помощь, только я тебя прошу: ни о чем сейчас меня не расспрашивай, я при встрече все объясню.

— Хорошо, давай встретимся. Где и когда?

— Подъехать к центральному входу в парк Горького через полчаса сможешь?

— Смогу.

— Тогда до встречи, — сказала Инна и повесила трубку.

Бросив пакет с героином в хозяйственную сумку, она быстро оделась и мышкой выскользнула из квартиры.

Замок в багажнике БМВ замерз, и Инне пришлось немало повозиться, чтобы его открыть. Забросив наконец в багажник сумку, она заняла водительское сиденье и, не тратя времени на прогрев двигателя, тронула машину с места, но тут же ударила по тормозам. Из-за поворота вдруг вынырнул милицейский уазик и перегородил ей дорогу. Из него вылез знакомый ей майор Виктор Секачев из местного райотдела и с ним два оперативника в штатском.

Инна приняла решение мгновенно. Врубила заднюю передачу, БМВ взвизгнул, на ходу развернулся и влетел на обочину, чуть не сбив плетущуюся по тротуару старушку. Та, уронив на землю увесистый кулек, с завидным проворством бросилась прочь от внезапно взбесившейся машины. Инна, убедившись, что никого не сбила, рванула по тротуару мимо растерявшегося Секачева…

Вылетев на проспект, она немного сбросила скорость, заняла свой ряд и постаралась взять себя в руки, но, взглянув в зеркало заднего вида, тут же утопила педаль газа вновь. Метрах в ста за ней, сверкая мигалками, несся уазик.

В это время Илья уже подъезжал на служебной «Ниве» к центральному входу в парк, где Инна назначила ему встречу, как вдруг в машине ожила радиостанция. Дежурный по городу сообщил, что введен план «Перехват» и необходимо принять срочные меры к задержанию БМВ черного цвета, госномер такой-то, водитель которого совершил тяжкое преступление и движется сейчас в сторону Центрального парка. Это было совсем рядом. Илья, чертыхаясь, стал поворачивать на проспект, и в это мгновение прямо на него вылетел черный «бумер» с затемненными стеклами. Илья чудом ушел от столкновения: БМВ пулей пронесся мимо, даже не попытавшись сбросить скорость.

— В бога-душу-мать! — в сердцах выругался он в адрес неизвестного гонщика и, включив мигалку, погнался за нарушителем. Госномер БМВ, чуть не протаранившего его «Ниву», был таким же, как в переданной минуту назад ориентировке, поэтому у Ильи не было и тени сомнения в том, что он преследует преступника.

Лавируя в потоке машин, он сумел плотно сесть БМВ на хвост. Погоня длилась уже десять минут: БМВ упрямо рвался за город, там, на междугородной трассе, «Ниве» за иномаркой не угнаться. Еще несколько минут такой гонки — и БМВ, выйдя на финишную прямую, безнадежно оторвется от воющей на пределе «Нивы». Визжа тормозами, обе машины свернули с центральной улицы и устремились на плохо освещенную магистраль, ведущую прямо к окружной дороге. На этом участке движение было меньше, и Илья решился: выжав из «Нивы» все возможное, он настиг БМВ. Теперь машины шли борт к борту, Илья резко вывернул руль вправо и ударил БМВ в бок. Удар был несильный, но на такой скорости его оказалось вполне достаточно: БМВ потерял управление и на полном ходу съехал в кювет. Пролетев около пятидесяти метров, он каким-то чудом не перевернулся и застыл, развернувшись на девяносто градусов. Илья, направив машину так, чтобы в свете фар салон БМВ был хорошо виден, остановился.

Подбежав к БМВ и держа пистолет наготове, он рывком открыл дверь водителя и обомлел… На водительском месте, мертвой хваткой вцепившись в руль, сидела бледная как мел Инна.

В это время послышался звук милицейской сирены и вскоре раздался пронзительный скрип тормозов подъехавшего УАЗа. Илья обернулся: к нему бежал Секачев с двумя оперативниками.

— Какого черта? — изумленно спросил Илья, когда Секачев подскочил к Инне и защелкнул на ее тонких запястьях стальные браслеты.

— Сейчас узнаешь… — недобро пообещал Секачев. — А вас, гражданка Хариенко, попрошу выйти из машины.

Инна безропотно подчинилась. Илья недоуменно посмотрел на нее и с горечью прочитал в ее глазах нескрываемую ненависть.

Оперативники, бегло осмотрев салон, подвели закованную в наручники Инну к багажнику БМВ. Секачев открыл багажник: в нем лежала хозяйственная сумка. Не вынимая ее, он уверенным жестом расстегнул змейку и ткнул пальцем в лежащий в нем прозрачный полиэтиленовый пакет с веществом белого цвета.

— Можешь не сомневаться — это героин, — сказал он обомлевшему Илье.

— Откуда такая уверенность, что это героин? Если ты, конечно, не сам его туда подложил.

— А ты лучше ее саму об этом спроси, — усмехнулся Секачев.

— Инна, ты можешь объяснить, как этот пакет оказался в твоей машине?

Инна, до крови закусив губу, промолчала.

— Да что с ней здесь разговаривать. Пусть в райотделе дает показания, как положено, под протокол. Увести ее! — приказал Секачев сопровождающим его оперативникам. Те, оттеснив Илью, взяли Инну под руки и повели ее в УАЗ.

Илья застыл как вкопанный, молча наблюдая, как ее не грубо, но с какой-то неотвратимой обреченностью посадили в машину.

— Виктор, что все это значит? — обескураженно спросил он.

— В сводке все узнаешь! — отрезал Секачев. — Толмачев, Щиров, возьмите в кабине жезл и останавливайте любую проходящую машину — нужны понятые, будем изъятие наркоты оформлять!

— Да подожди ты с понятыми. Она же наша коллега! Давай сначала сами на месте разберемся. Может, это и не героин вовсе, а сахарная пудра или крахмал какой-нибудь, — предположил Илья.

— На этот счет можешь не сомневаться — это героин, причем отличного качества. Мне агентура доложила точно! — заверил его Секачев. — Да наша барышня и сама это знает, потому и молчит как рыба об лед. А насчет того, что она наша коллега, то она уже бывшая коллега, но при хорошем поведении на некоторые привилегии типа отдельной камеры может рассчитывать.

— Ну, ты тоже от тюрьмы да от сумы не зарекайся! Напомнить тебе, как ты проходил у нас по делу об угнанных иномарках из базы Интерпола? Тогда тебе удалось со статьи соскочить, но сам ведь знаешь: сколько веревочка ни вейся, все равно конец будет, — предупредил его Илья.

— Да плевать я хотел на твой Интерпол! Руки у тебя коротки, капитан, со мною тягаться, — огрызнулся Секачев.

— Плевать, говоришь? Ну-ну… — задумчиво произнес Илья, посмотрев на вытекавший из-под днища машины бензин. — Ты бы не курил здесь! — Он кивнул на темную лужицу, образовавшуюся под БМВ, и вдруг неуловимым движением выхватил тлеющую сигарету изо рта Секачева.

Майор Секачев раскрыл было рот, чтобы возмутиться, но тут Илья небрежным щелчком отправил дымящийся окурок под автомобиль. Сигарета попала точно в середину лужи, и бензин вспыхнул мгновенно.

— Сейчас рванет! — спокойным голосом заметил он.

Два раза предупреждать Секачева не пришлось. С невероятным для его веса проворством он выпрыгнул из кювета и понесся прятаться за уазик. Взрыв был несильный, но его оказалось вполне достаточно, чтобы превратить БМВ в груду искореженного металла. Понятые для изъятия героина не понадобились. В багажнике все сгорело дотла.

Илья подошел к УАЗу и освободил Инну от наручников, после чего помог ей выбраться из машины.

— Куда?! Стоять, сука!!! — заорал Секачев и бросился к Инне.

Илья ударил коротко, без замаха. Секачев утробно хрюкнул, нелепо взмахнул руками и рухнул на мокрый снег.

Инна отрешенно посмотрела на поверженного майора и, не оглядываясь, пошла вдоль трассы. Никто, в том числе и Илья, не окликнул ее.

— Ты мне за это ответишь, капитан! — угрожающе прошипел за его спиной Секачев, но Илье сейчас было не до него. Он смотрел вслед Инне, и его сердце разрывалось от жалости к ней. Она просила его о помощи, а вышло так, что он сам передал ее в лапы такому оборотню в погонах, как Секачев.

Мокрый снег падал на ее непокрытые волосы, проезжающие мимо машины обдавали ее придорожной грязью, но Инна шла, не обращая на них никакого внимания, пока на перекрестке возле нее не остановилась знакомая ей прокурорская «Волга». У продрогшей насквозь девушки был столь жалкий вид, что тридцатипятилетний заместитель прокурора города Михаил Семенчук не сразу узнал ее. На вопрос, куда ее подвезти, она равнодушно пожала плечами, не зная, что ответить. Михаил вопросов больше не задавал и, не спрашивая ее согласия, отвез к себе домой.

Отогревшись возле камина, Инна не отказалась от бокала вина. Затем Михаил нахально поцеловал ее в губы и предложил отметить столь неожиданную встречу в ресторане. Инна согласилась. После ресторана они опять поехали к Михаилу домой, и Инна осталась у него до утра. Идти ей все равно было некуда. Возвращаться к мужу после того, что она натворила, было нельзя. Трезво рассудив, что скрывать от зампрокурора города вчерашнее ДТП с ее участием бессмысленно (пусть лучше Михаил все узнает от нее, а не от майора Секачева), Инна рассказала Семенчуку, как она вляпалась в такую историю.

На следующий день Михаил Семенчук — громадный как медведь бывший борец вольного стиля с громовым голосом и таким крутым нравом, что его до дрожи в коленках боялись все городские менты от сержанта до полковника, вызвал к себе на ковер майора милиции Секачева. Разговор состоялся при закрытых дверях, и когда через полчаса Секачев вывалился из прокурорского кабинета, вид у него был как у побитой собаки. Вернувшись в свой отдел, он сразу бросился звонить Инне на мобильный и, рассыпаясь в любезностях, принес ей свои извинения за вчерашнее «недоразумение». После этого звонка Секачев взял в отделе двух самых здоровых оперативников и навестил ее мужа. Никаких наркотиков у него не нашли, а дабы он даже не думал о том, чтобы отомстить жене, ушедшей от него к зампрокурора города, с ним провели соответствующую профилактическую беседу. Арсен поклялся Секачеву, что Инну и пальцем не тронет, он же понимает, что связываться с зампрокурора себе дороже выйдет.

— Это хорошо, что ты у нас такой понятливый, — похвалил его Секачев. — А по понятиям, за свою сожженную машину и все, что в ней было, ты не со своей бабы должен спрашивать, а с того, кто эту машину сжег. Верно?

— Да, так будет по понятиям, — охотно согласился с ним Арсен. — Так, может, вы, гражданин начальник, еще подскажете, кому я могу предъяву кинуть?

— Отчего ж не подсказать? Это капитан Ладогин из Интерпола подрезал БМВ с твоей женой за рулем так, что она улетела в кювет, а потом специально бросил горящую сигарету в лужу с бензином, натекшую из поврежденного бака. И поскольку его не сегодня завтра уволят из органов, не без моей, конечно, помощи, можешь с этого Ладогина взыскать все по полной, а если откажется платить — поставь его на счетчик, как обычного лоха, — посоветовал Секачев и назвал Арсену домашний адрес Ильи.

— Благодарю за наводку, начальник! Я в долгу не останусь! — заверил Арсен.

— А куда ж ты, браток, теперь от меня денешься! — зловеще ухмыльнулся Секачев.

* * *

Инцидент с майором Секачевым закончился для капитана Ладогина тем, что ему пришлось положить свое служебное удостоверение на стол. Настя отнеслась к его увольнению из органов внутренних дел с пониманием. Она-то знала, что на службу в милицию Илья попал, в общем-то, случайно и в этой системе всегда чувствовал себя белой вороной. Единственное, что сейчас ее беспокоило, это чтобы Илья, получивший теперь полную свободу действий, опять не взялся за старое — ездить в горы.

Когда Илья стал отцом двоих сыновей, он пообещал Насте бросить альпинизм и до сегодняшнего дня свое обещание держал. Но вот теперь, когда у Ильи появилась куча свободного времени, он стал ходить в спортзал на скалолазные тренировки для ветеранов. Само по себе скалолазание на стендах — это еще не альпинизм, а скорее фитнес, где фанера с прикрученными на нее искусственными зацепками — просто тренажер для развития силы и координации. Но вскоре к Илье зачастили в гости его старые друзья-альпинисты и подбивали его ни много ни мало на зимнее восхождение на Ушбу — одну из самых опасных и коварных вершин в мире, и Насте это уже совсем не нравилось. Илья ведь раньше говорил ей, что всегда мечтал взойти на Ушбу, и плакат с этой горой и сейчас висит у них в зале на самом видном месте. При этом Илья так и не смог ей объяснить, что он забыл на этой двуглавой вершине.

* * *

Зачем люди ходят в горы? Этот извечный вопрос Илья не раз задавал и себе. Однозначного же ответа дать не мог.

Ведь что такое горы? Один неверный шаг, отчаянный вскрик «Держи!» — и ты камнем летишь вниз, и если страховка не сработала, все… из-за какого-то вылетевшего крюка или перебитой камнем веревки твой жизненный путь окончен.

Альпинисты это прекрасно понимают, но в горах человек оказывается один на один с природой, и спокойное величие сверкающих вершин притупляет врожденный страх смерти. Все воспринимается совсем не так, как в обыденной жизни, и это состояние какой-то космической свободы знакомо каждому альпинисту. Высокогорные восхождения для Ильи стали не просто увлекательным видом спорта, а образом жизни.

Вернувшись в 1986-м из афганской командировки, он, плюнув на свой диплом журналиста-международника, собрал бригаду маляров-высотников из своих друзей-альпинистов и на таких высотных работах, как покраска телевышки или заделка стыков панельных домов, мог заработать за день больше, чем инженер за месяц. Илья тогда достаточно зарабатывал в своей альпинистской бригаде, чтобы его семья ни в чем не нуждалась, и Настя могла не работать и полностью посвятить себя воспитанию детей. Когда старший сын чуть подрос, Илья стал брать его с собой на скалы. В альпинистские экспедиции он, как и обещал жене, больше не выезжал, а на теплые крымские скалы Настя и сама с ним с удовольствием ездила, и даже пролезла с верхней страховкой несколько простеньких маршрутов. Убедившись в том, что по сравнению с альпинизмом скалолазание — это совершенно безопасный вид спорта, Настя против частых выездов мужа в Крым не возражала, поскольку на семейном бюджете это не сказывалось. Илья зарабатывал в своей бригаде от ста до двухсот рублей в день, в то время как билет до Симферополя в плацкартном вагоне стоил всего десять рублей и рубль за постель, и он вполне мог себе позволить выезжать на крымские скалы чуть ли не каждые выходные.

Вольготная жизнь «свободного художника» закончилась для Ильи вместе с развалом Союза, когда настали такие времена, что денег перестало хватать даже на самое необходимое.

В девяностом третьем началась гиперинфляция, помножившая на ноль выплачиваемые с задержками зарплаты. И хотя Илья приносил в дом какие-то деньги, вырученные в основном от продажи знакомым альпинистам своего высокогорного снаряжения, несколько месяцев им пришлось жить на одну Настину зарплату (она шила на дому пуховки для альпинистов). Попытка же организовать свое дело с треском провалилась: ни у Ильи, ни у Насти не оказалось коммерческой жилки, а главное, у них не было необходимого стартового капитала. Закупив на последние деньги материал, Настя сшила несколько пуховок для реализации за валюту — «челноки» возили пуховки в Непал, где сдавали в комиссионные магазины по восемьдесят долларов за куртку, но спрос на пуховки в Непале вдруг резко упал, и Настя не окупила даже вложенные «в дело» затраты.

Сгорая со стыда, Илья два дня простоял в двадцатиградусный мороз на стихийном вещевом рынке, пытаясь продать пошитый женой из остатков материала детский комбинезон, но так ничего и не продал. На третий день к нему в качестве «группы поддержки» подключилась Настя, но и вдвоем у них торговля не пошла.

Когда у них в семье закончились последние деньги, Илья согласен уже был на любую работу (пополнить ряды лоточников на рынке он, правда, категорически отказывался), и день у него начинался с изучения газетных объявлений. На коротенькое объявление в газете «Харьковский курьер»: «Харьковскому информационному агентству требуются организаторы курсов» он обратил внимание только из-за того, что из этого объявления совершенно нельзя было понять, какие именно курсы нужно было организовывать. Заинтригованный, он позвонил по указанному в объявлении телефону. Ему ответил приятный женский голос, но на вопрос об этих курсах он ответа так и не получил, зато ему предложили пройти собеседование в их информационном агентстве. Илья согласился и в назначенное ему время приехал в это агентство, офис которого находился в самом центре города — в третьем подъезде Дворца Труда.

Собеседование с ним проводил лично директор информационного агентства — полный грандиозных планов сорокалетний кандидат физико-технических наук. Насколько понял Илья из разговора с ним, никакого отношения к журналистике и тем более к СМИ его информагентство не имело и занималось чем угодно, только не распространением информации, что несколько настораживало.

Под информационным агентством Илья представлял себе структуру типа АПН, которое после прихода к власти Ельцина в 1991 году было ликвидировано «как монстр холодной войны». Харьковское же информагентство больше походило на контору «Рога и копыта». Весь офис агентства был завален картонными ящиками с шоколадными конфетами. Как потом узнал Илья, директор агентства, прослышавший о том, что конфеты скоро очень подорожают, закупил их целый грузовик, потратив все деньги агентства. Информация о скором подорожании конфет оказалась «уткой», и предприниматели, которым директор информагентства рассчитывал сбагрить по новой цене эти гребаные конфеты, отказались брать их и оптом, и в розницу. В результате этой неудавшейся аферы сотрудники информагентства получали теперь зарплату этими самыми конфетами, от которых всех уже тошнило.

Илье же после успешно прошедшего собеседования директор агентства предложил организовать курсы по переподготовке попавших под тотальное сокращение офицеров ВС Украины. Оплачивалось это переобучение из фонда Джорджа Сороса, а сами курсы по специальности «Охранная деятельность» планировалось организовать на базе Харьковского института внутренних дел. Под эту программу при ХИВД был специально создан научно-практический центр «Легес», на счет которого фонд Сороса мог переводить деньги за переподготовку уволенных в запас армейских офицеров. Илье лишь оставалось дать объявление в газетах о наборе курсантов и отобрать подходящих для охранной деятельности кандидатов. На работу в информагентство его приняли как «менеджера по трудоустройству», и он стал получать зарплату в «убитых енотах» — директор агентства лично выдавал ему двадцать долларов в месяц из своего кармана, на которые его семья могла теперь хоть как-то сводить концы с концами.

Набрав первую группу в двадцать пять человек, Илья тоже решил пойти на эти курсы старшим группы, и целый месяц в учебном центре ХИВД преподаватели института внутренних дел готовили их по специальности «Негосударственная охранная деятельность». По окончании курсов им выдали соответствующие дипломы, а Илья, как старший группы, получил от первого проректора ХИВД предложение занять вакантную должность преподавателя кафедры физической подготовки, причем ходатайствовали за него сами преподаватели спорткафедры, чем Илья был приятно удивлен. На кафедре физподготовки работали заслуженные мастера спорта по самбо и чемпионы страны по рукопашному бою, был даже один олимпийский чемпион по дзюдо, Илья же не мог похвастать какими-то особыми спортивными регалиями. Самое большое его достижение — первое место на республиканском чемпионате ЦС «Буревестник» в домбайских связках, за которое ему было присвоено звание кандидата в мастера спорта СССР по спортивному скалолазанию. Ну еще пару раз он выигрывал первенство города по скалолазанию, на том его спортивная карьера и закончилась.

Вообще-то у выпускника МГУ Ильи Ладогина никогда и в мыслях не было идти служить в милицию (все преподаватели ХИВД должны были быть аттестованными сотрудниками милиции), но за время обучения на курсах он познакомился со многими очень достойными людьми в милицейских погонах — докторами и кандидатами наук, которые перешли на преподавательскую работу в институт внутренних дел из гражданских вузов. Для себя Илья тоже теперь не видел ничего предосудительного в том, чтобы самому надеть милицейские погоны, и Настя, надеявшаяся на то, что у офицеров милиции достойная, а главное стабильная зарплата, одобрила его выбор.

Зарплату, вернее денежное содержание (должностной оклад и доплату за спецзвание), преподавателям ХИВД действительно выплачивали почти без задержек. Пока кадровики проводили спецпроверки, проверяя его ближайших родственников, включая и родителей жены, до седьмого колена, что заняло у них почти два месяца, заведующий кафедрой физической подготовки временно оформил Илью по вольному найму: август — время отпусков, но вновь поступившие курсанты проходили обязательный курс «молодого бойца», и поэтому каждый преподаватель был на счету. За Ильей закрепили два взвода первокурсников. Счастливый, что наконец-то нашел нормальную мужскую работу, он вел занятия с молодыми курсантами с полной самоотдачей и, не считаясь с личным временем, всегда соглашался подменить коллег-преподавателей. Пока что, правда, он получал лишь должностной оклад. Это были, конечно, копейки, но пару месяцев можно было и потерпеть.

Илье оставалось только удивляться причудам судьбы, подложившей ему в ящик газету со странным объявлением, круто изменившим его жизнь. В тридцать четыре года начинать милицейскую карьеру, правда, поздновато, и в отделе кадров предупредили его, что для выхода на пенсию, которая офицерам милиции положена в сорок пять лет, он не набирает необходимые двадцать лет выслуги, но тогда у Ильи все равно не было выбора. И сейчас, когда из-за конфликта с майором Секачевым ему пришлось уволиться из органов вообще без выходного пособия, он не жалел о том, что шесть лет назад сделал такой выбор.

Фатум, рок, карма, судьба — наше настоящее и будущее в основном зависит от нас, а чтобы в жизни все сложилось как надо, человек должен иметь сильный характер, быть честным перед самим собой и никогда не идти на сделку со своей совестью, считал Илья, не раз бросавший вызов судьбе и выходивший победителем из самых экстремальных ситуаций, будь то предельно сложное восхождение или смертельная схватка с акулами.

Судьба человека складывается под влиянием многих факторов. Все начинается с полученного от родителей воспитания. Как заметил польский писатель Станислав Ежи Лец, «уже при покачивании колыбели решается, куда склонится чаша весов судьбы». Вылетев из родительского гнезда, мы должны понимать, что наша дальнейшая судьба зависит от того, насколько лично мы готовы к поджидающим нас испытаниям, от нашего характера и веры в свои силы. В свои силы, а не в какие-то мифические. Примитивные библейские сказки древних еврейских пастухов — всего лишь сказки, и всерьез надеяться на какую-то помощь свыше по меньшей мере наивно.

Сколько раз Илья поднимался на горные вершины и благополучно возвращался, выходя победителем из безнадежных, казалось бы, ситуаций исключительно потому, что рассчитывал лишь на себя, на свой опыт и интуицию. Как пел Высоцкий: «Надеемся только на крепость рук, на руки друга и вбитый крюк и молимся, чтобы страховка не подвела». Страховку тот, кто идет первым, организовывает себе сам. В двадцать два года Илья сорвался на скальном маршруте высшей категории сложности и пролетел почти тридцать метров (высота девятиэтажного дома), и, если бы до этого срыва не забил два крюка перед прохождением карниза, на том бы его жизнь и завершилась. Так что в альпинизме уповать на ангелов-хранителей не принято. С первых же шагов по вертикали все зависит исключительно от твоей личной подготовки, от твоей силы духа, чтобы не задрожали коленки в критическую минуту, что может привести к неминуемому срыву, от правильной оценки сложности маршрута, от твоей собственной интуиции, которая есть прямое следствие твоего жизненного опыта. А своей интуиции Илья имел все основания доверять.

Когда он только начал заниматься скалолазанием, первое правило, с которым его ознакомили: в случае камнепада прижаться к скале, тогда вероятность того, что камень угодит в голову, минимальна. Спустя два года Илья выполнил второй спортивный разряд и считал себя уже достаточно опытным альпинистом. В августе он выехал с командой скалолазов на сборы в Крым. Тренировались на скалах в сказочно красивом уголке Крыма, стояла жара, все расслабились. Илья сидел под скалой, одной рукой страховал через зажим товарища, второй доставал себе из кулька гроздь винограда, а в это время несколько сотней метров выше двойка каких-то скалолазов совершала восхождение. Вдруг он услышал отдаленный крик «Камень!». С опасностью, что сверху в любую секунду может прилететь камень, как-то быстро свыкаешься, и, соответственно, бдительность притупляется. Илья был в каске, и связка вроде где-то там далеко, в общем, он продолжал как ни в чем не бывало выбирать зажимом страховочную веревку, лакомясь при этом виноградом. А в это время его мозг включился сам (то, что называют внутренним голосом), и с этим голосом он начал вести такой себе неспешный мысленный диалог. Внутренний голос, укоризненно: «Ну тебя же учили, что надо в таких случаях прижаться к скале». Илья сам себе отвечает: «А действительно, какого ты черта ленишься!» И в ту же секунду, не выпуская из рук веревку, он сорвался с места и прыгнул к скале. В следующее мгновение рюкзачок, на котором он только что сидел, был пробит огромным камнем… После этого случая Илья и стал считать, что способность в нужный момент проанализировать полученные ранее знания и опыт и принять единственно правильное решение — это и есть интуиция.

Находясь на вершине, где, кроме тебя, нет ни одного живого организма, свою ответственность перед самим собой ощущаешь особенно остро: расслабляться нельзя ни на секунду, шаг влево, шаг вправо может привести к срыву. Так что все в наших руках. Конечно, было бы проще переложить ответственность за себя на кого-то свыше, но в альпинизме умение принять в экстремальной ситуации единственно верное решение — значит спасти жизнь себе и своим товарищам. Главное испытание на прочность проходит не в горах, как пел Высоцкий, а в обыденных ситуациях. Спустившись на равнину, мы опять попадаем в мелочный круг служебных интриг и повседневных забот, преодолеть которые порой бывает намного сложнее, чем взойти на какую-нибудь вершину.

Свою истинную суть мы проявляем, когда отпадает необходимость изображать из себя героя, и зачастую любимец публики, выдающийся спортсмен или знаменитый киноактер, оказывается капризным занудой и невыносимым деспотом в обычной домашней обстановке. Какие мы настоящие, без почетных титулов, медалей и грамот, знают лишь наши родные и близкие. Только родители могли знать, например, что кандидат в мастера спорта СССР по скалолазанию альпинист Илья Ладогин в детстве панически боялся высоты и рос слабым, болезненным ребенком, которого постоянно клевали сначала сверстники во дворе, а затем и одноклассники. Так продолжалось до тех пор, пока Илья не записался в секцию бокса. Он хотел побыстрее стать настоящим мужчиной, и его любимыми книжными героями были Ривера из рассказа Джека Лондона «Мексиканец» и Овод из одноименного романа английской писательницы Этель Лилиан Войнич.

Особых спортивных успехов в боксе Илья не достиг, зато закалил свой боевой дух и больше не замирал от страха, встречая по дороге в школу уличных хулиганов, повадившихся вытряхивать из малышни мелочь, выданную родителями на школьные завтраки. Противостоять наглой шпане, которой кишели подворотни домов конца шестидесятых, он еще, конечно, не мог, но как-то само собой сложилось, что к нему перестали задираться. Он не слыл драчуном, наоборот, старался всячески избегать уличных потасовок, соблюдая наставления тренера о кодексе чести боксера, но та спокойная решимость, с которой он теперь смотрел в глаза даже самым отпетым сявкам, вызывала у них невольное уважение.

Занимался в секции бокса он всего полгода, потом с тренировками пришлось распрощаться. На школьной переменке, отстаивая свою мальчишескую честь, ему пришлось вступить в схватку с гораздо более сильным противником, и в этом неравном поединке ему сломали руку. Такой боли он еще никогда не испытывал. На миг потемнело в глазах, лоб покрылся испариной, но Илья сцепил зубы и досидел все уроки до конца, не проронив ни звука. Родители узнали о драке только на следующий день, когда, собираясь в школу, он не смог самостоятельно одеться. Сломанная рука распухла и почти бездействовала, но он продолжал упрямиться: мол, ничего страшного, скоро все само собой пройдет. Ничего страшного действительно не было: рентген показал перелом обеих лучевых костей левого предплечья, к счастью, без смещения, и гипс сняли уже через месяц. На этом, правда, его злоключения не закончились.

Бросив бокс, он увлекся велоспортом. Ему всегда нравилось гонять на велосипеде, и он целый год усердно крутил педали, но, сколько ни старался, не мог выиграть ни одного мало-мальски приличного соревнования, а однажды и вовсе разбился. На одной из гонок тренер перед самым стартом заменил ему велосипед, забыв хорошо закрепить переднее колесо. В тот день Илья был на подъеме и уверенно лидировал девять кругов подряд, претендуя на призовое место. Он очень хотел выиграть и рвался к финишу как одержимый. Ему оставался всего один круг до победы, и он изо всех сил нажал на педали, но тут вдруг отвалилось колесо. Кувыркнувшись через руль, он получил сотрясение мозга и множественные ушибы, но в сравнении с тем, что запросто мог сломать себе шею, это были сущие пустяки.

Едва зажили ссадины, Илья решил заняться спортивным ориентированием. Каждые выходные вместе с новыми друзьями он садился в переполненный вагон пригородной электрички и носился потом по лесным тропинкам с топографической картой и компасом. Ориентирование, на первый взгляд, — совершенно безопасный вид спорта, но ему не составило труда и здесь найти на свою голову приключения. Выскочив не на ту просеку, он так заблудился, что выбраться из леса ему удалось только под утро. Уставший, продрогший и голодный, он, чтобы не замерзнуть (после дневной оттепели мороз ночью ударил нешуточный), бегал всю ночь и все-таки нашел дорогу домой. Самое удивительное, что он даже не простудился и на следующий день пошел в школу как ни в чем не бывало. А на зимние каникулы, которые наступили через неделю, вместе с секцией отправился в лыжный поход по карпатским горам. Поход завершился зимним восхождением на самую высокую вершину Карпат Говерлу, и восторгу Ильи, которого, честно говоря, уже достала собственная невезучесть, не было предела. Он наконец-то разорвал злополучную цепь досадных случайностей, и это восхождение было для него настоящей победой. Хилый на вид четырнадцатилетний мальчишка оказался самым выносливым в группе своих сверстников и в промокших насквозь бахилах взошел на занесенную снегом вершину одним из первых.

Поверив в свои силы, Илья научился добиваться поставленной перед собой цели. «Бороться и искать, найти и не сдаваться!» — девиз героев книги Вениамина Каверина «Два капитана» стал и его девизом. Он хуже всех подтягивается в классе — не беда, через год упорных тренировок он стал чемпионом школы, подтянувшись на уроке физкультуры тридцать шесть раз без рывков и раскачиваний. С детства боялся высоты — на первом курсе журфака занялся альпинизмом и уже через три года выиграл чемпионат ЦС «Буревестник» по спортивному скалолазанию, выполнив норматив кандидата в мастера спорта СССР. Он стал чемпионом, но опять начались проблемы со здоровьем. Он мог выиграть у всех на скалах, но при больших нагрузках у него иногда пошаливало сердце, а из-за повышенного артериального давления врачи даже хотели запретить ему выезжать в горы. Илья же упорно игнорировал предостережения медиков и перед каждым сезоном как-то исхитрялся проходить обязательную диспансеризацию, скрывая от врачей, что два-три раза в год из-за приступов почечной колики ему приходилось вызывать «скорую», и сколько он ни пил лекарств, избавиться от камней в почках не удавалось. Но проблемы с почками — это было еще полбеды: в одной из высокогорных экспедиций он подхватил вирусный гепатит и на полгода вообще выбыл из строя. Другой бы давно плюнул на альпинизм и нашел бы себе занятие поспокойнее, но тогда он не представлял свою жизнь без горных вершин.

Очередной альпинистский сезон ему пришлось пропустить, но той же осенью он выступил на всесоюзных соревнованиях, посвященных памяти легендарного «Тигра скал» Михаила Хергиани. Кубок Хергиани он не выиграл, однако сам факт, что заслуженный мастер спорта СССР по альпинизму, герой ночного восхождения на Эверест-82 Сергей Бершов взял его к себе в команду, значил для Ладогина очень много. После соревнований Бершов подарил ему свою книгу «Шаги по вертикали», и Илья тогда подумал, что в сравнении с выходом книги любые спортивные достижения — это лишь сиюминутный успех, о котором уже завтра никто не вспомнит.

Сейчас, когда он разменял уже пятый десяток, Илья не был таким фанатом альпинизма, как раньше. И когда к нему в гости неожиданно нагрянул его старый друг Роман Голощапов и предложил принять участие в зимней экспедиции на Ушбу, Илья и сам отказался, и Романа хотел отговорить от такой авантюры.

— Илья, я тебя не узнаю, ты же давно хотел взойти на Ушбу? Ты же сам знаешь, что Ушба — это магнит для альпинистов, она всегда им была. Так давай недельку на стендах потренируемся, и маршрут Хергиани мы с тобой за день-два пройдем! — настаивал Роман, надеясь его уговорить.

— За день нам не пройти, тем более зимой, — возразил Илья. — У Михаила Хергиани летом на эту стену неделя чистого лазания ушла, а ведь он был непревзойденный «Тигр скал»!

— Хергиани не показатель! В свое время он был, конечно, скалолазом экстра-класса, а сегодня его любой перворазрядник обгонит.

— На стендах — да. А зимняя Ушба — это тебе не скалолазный стенд в теплом спортзале. Короче, на твоем месте я не был бы столь самонадеян! Ушба — вершина очень своенравная, не зря же местные жители назвали ее «вертепом ведьм».

— Я не суеверен, — отмахнулся Роман.

— Речь идет не о суеверии, а о реальной оценке, и если хочешь знать мое мнение, то я считаю, что идти зимой на Ушбу по маршруту Хергиани — это запредельный экстрим. Ушба — это не та гора, которую планируют, как отпуск. Бывает, она дает шансы, а бывает — нет. Зимой эти шансы минимальны!

— Почему? Зимой ведь погода на Кавказе намного устойчивее, чем в любое другое время года: гроз и дождей нет, шальные камни скованы льдом, так что обвалы нам не грозят.

— Да, но ты забыл о лавинах, — предостерег его Илья.

— Какие на стене могут быть лавины? Восточная стена Северной Ушбы настолько крутая, что снег на ее скалах не задерживается!

— Может быть, но интуиция, которая, сам знаешь, меня никогда в горах не подводила, подсказывает мне, что лучше тебе отказаться от этого крайне рискованного, на мой взгляд, восхождения.

— Ни один спорт не обходится без риска, — заметил Роман.

— Да, но альпинизм — это не спорт, а искусство выживания в экстремальных условиях, и высшее мастерство альпиниста как раз и состоит в том, чтобы вовремя почувствовать, когда риск слишком велик. Победа для нас — это вернуться с восхождения живым и невредимым. Согласись, жизнь — слишком высокая цена за честолюбивое желание покорить гору! Поэтому мой тебе совет: оставь эту затею с Ушбой и поднимись на тот же Эльбрус, если тебе так уж загорелось совершить зимнее восхождение. А еще лучше — проведи экспедицию на горнолыжных склонах Чегета, сейчас там сезон в самом разгаре. Уверяю тебя, очаровательные лыжницы куда приятнее ледяных стен Ушбы!

— Илья, ты меня уговариваешь, будто я новичок какой-то. У меня, между прочим, восхождений на порядок больше, чем у тебя! Рюкзаки уже собраны, билеты заказаны, как же я могу вот так все взять и отменить?

— Ну так распакуй рюкзаки и сдай билеты. В чем проблема?

— Проблема. Мы давно готовились к этому восхождению, и что я теперь ребятам скажу, что Ладогин напугал меня страшилками про Ушбу? Мы и так знаем, что не на лыжную прогулку собрались. Кстати, именно потому, что я прекрасно себе представляю, какой экстрим нас ждет на маршруте, я и пригласил тебя в команду. Уверен, с тобой мы на Ушбу взойдем без проблем.

— Увы, — пожал плечами Илья, — такие восхождения уже не для меня.

— Да, Илья, как альпинист ты меня разочаровал, — сказал Роман, прощаясь. Аргументы Ильи его не убедили, наоборот, закрепившаяся за Ушбой мрачная слава «горы-убийцы» лишь подогревала его интерес к этой коварной жестокой вершине. Так уж неразумно устроены, наверное, все альпинисты.

* * *

— Слушай, Настя, мы с тобой заработали на Мальдивах кучу денег. Давай купим новую машину — «Ниву-Шевроле», например, и махнем на ней в горы покататься на лыжах? Ты только представь себе — синее небо, заснеженные вершины гор, солнце, веселые люди, наслаждение скоростью, — предложил Илья, зная, что его жена фанатка горных лыж.

— А что? Давай! Мы ведь с тобой толком и не отдохнули на этих Мальдивах. А горные лыжи — это совсем другое дело! — охотно поддержала Настя его идею.

— А чего тянуть? Горнолыжное снаряжение у нас есть, можем уехать в горы хоть завтра.

— И куда поедем?

— В альплагерь «Эльбрус», там сейчас мои друзья на альпинистских сборах, так что с жильем, я думаю, у нас проблем не будет.

— Ну что ж, дело осталось за малым — купить машину, но это приятные хлопоты, — сказала Настя.

На следующий день Илья отправился в автосалон и через пару часов стал владельцем полноприводного джипа «Chevrolet NIVA», небольшая масса и короткие свесы которого позволяли с легкостью преодолевать бездорожье, броды и подъемы крутизной до 50 градусов. Для поездки в горы автомобиль что надо!

На сборы у них ушел весь остаток дня. Настя наготовила еды в дорогу. Горнолыжные костюмы, лыжи и ботинки они упаковали в один рюкзак, в другой Илья положил свое альпинистское снаряжение. Покорять горные вершины он не собирался, но мало ли что в горах может произойти — спасработы, например, не дай бог, конечно.

Изучая маршрут будущей поездки, Настя просмотрела альпинистские альбомы Ильи. Что и говорить, горы — это потрясающе красиво, признавала она, сгорая от нетерпения стать на горные лыжи, ведь ехали они не куда-нибудь, а в самое сердце Кавказа — альплагерь «Эльбрус». До этого она каталась на лыжах только в Карпатах, Илья же сказал ей, что склоны Чегета покруче.

Выехали они ранним утром, когда было еще темно. На улице крупными хлопьями падал снег. Смахнув рукой снег с лобового стекла, Илья сел за руль, Настя устроилась рядом с ним на пассажирском сиденье.

— Ну что, мы ничего не забыли? — спросил Илья, оглянувшись на лежавшие на заднем сиденье рюкзаки.

— Да вроде нет, — ответила Настя.

— Тогда поехали, — сказал он, поворачивая ключ зажигания.

Машина завелась с полуоборота. Дав двигателю прогреться, он включил дворники и плавно тронулся с места.

Улицы еще спящего города были пусты, и «Нива-Шевроле», несмотря на занесенную снегом дорогу, уверенно набирала скорость. Илья включил стереосистему, и салон заполнился негромкой инструментальной музыкой. Они уже выезжали на Ростовскую трассу, как вдруг морозную тишину вспорол пронзительный свист гаишника.

Чертыхнувшись, Илья сбавил скорость и, нарочно протянув метров сто от поста ГАИ, остановился. Гаишник чуть было не проглотил свой свисток, дивясь такой наглости водителя. Он с минуту призывно махал водителю зеленой «Нивы» светящимся жезлом, но Илья проигнорировал призывы толстощекого сержанта в светоотражающей сбруе.

Калькулятор в голове сержанта Пеночкина — инспектора районного отделения ГАИ — включился мгновенно. Каждый шаг, который инспектору пришлось проделать, чтобы подойти к строптивому водителю, автоматически переводился в его голове по курсу один к одному. Так что, подойдя к «Ниве», Пеночкин насчитал нахальному водителю «штраф» минимум сто гривен, но, увидев за рулем оперативника Интерпола капитана Ладогина, сразу стушевался. Пеночкин не знал, что Илья уже не работает в органах.

— Сержант Пеночкин, чего это мы свистим, аки Соловей-разбойник? — опустив стекло, спросил Илья.

— Извините, товарищ капитан, — взял под козырек сержант. — Служба, сами ж понимаете.

— Я — понимаю. Вопросы ко мне есть? Я ничего не нарушил? — сухо осведомился Илья.

— Да нет, — пожав плечами, ответил Пеночкин. — Счастливого вам пути!

— И тебе не хворать, — сказал Илья, трогаясь с места.

Из-за непрекращающегося снегопада на междугородной трассе образовались километровые пробки, и Илья на своей «Ниве» вынужден был все время за кем-то плестись, не рискуя идти на обгон. Один раз в них чуть не врезался вылетевший на встречную полосу «мерседес», и ему лишь чудом удалось избежать неминуемого столкновения. Все чаще по обеим сторонам дороги стали встречаться улетевшие в кювет автомобили, водители которых не сумели справиться на гололеде с управлением. Поездка все больше напоминала зимнее ралли. Перед крутым подъемом движение и вовсе застопорилось: трейлер развернуло поперек трассы, и он перекрыл собой все движение. Илья съехал на обочину и, на зависть другим водителям, стал прорываться по снежной целине. Новая резина не подвела, и «Нива» на двух включенных мостах, преодолев сугробы, на второй передаче вскоре выбралась на трассу. Двигатель работал натужно, но ровно, в салоне было тепло и уютно, и поездка, несмотря на непогоду, была вполне комфортной.

Ближе к вечеру заметно потеплело, но от этого сделалось еще хуже: снегопад усилился, а туман стал походить на молочный кисель. Машины, пробиваясь сквозь непроницаемую стену снега, двигались на ощупь, как подводные лодки.

Илья вновь сел за руль и переключил фары на дальний свет, но и они с трудом пробивали сплошную снежную пелену. Видимость сократилась до нуля, и дворники еле справлялись с постоянно налипающим на лобовое стекло снегом.

Когда окончательно стемнело, Илья поставил «Ниву» на стоянку возле придорожного мотеля. Чтобы до утра нормально отдохнуть, Илья с Настей сняли двухместный люкс. Прекрасно поужинав в ресторане при мотеле, они вернулись в номер. Душ занял несколько больше времени, чем рассчитывала Настя: Илья вызвался «потереть ей спинку», но этим, естественно, не ограничился…

Наутро они проснулись в прекрасном настроении. Позавтракав в номере, они сели в машину и продолжили свое путешествие.

* * *

…Двуглавая красавица Ушба, укрытая снежным покрывалом, выглядела неприступно. Эта пугающая своими отвесными бастионами каверзная вершина, расположенная в Центральной части Кавказа, была своеобразной Меккой многих поколений горовосходителей и по популярности в свое время могла поспорить даже с Эверестом. Ее суровая неповторимая красота притягивала как магнит, и ушбинские вертикали традиционно стали пробным камнем, на котором проверялось мастерство альпиниста. И в необъятной России, и в далекой Англии альпинисты всегда почитали за честь побывать на ее склонах. В Лондоне по сей день существует клуб покорителей Ушбы, как будто горный исполин, которому, в сущности, нет никакого дела до копошащихся на его склонах существ, гордо именующих себя людьми, возможно покорить. Покорить, подчинить своей воле, завоевать…

Можно осушить болота, уничтожить лесные массивы, повернуть, наконец, реки вспять, но поработить горные вершины — это еще, слава Богу, никому не удавалось, и горы никогда и ни перед кем не становились на колени. Земля и так уже сполна расплачивается за тот вред, который за последние сто лет (особенно после открытия тайн ядерной энергии) нанес природе человек. Не миновала сия чаша и горы. Тонны мусора, оставленные паломниками от альпинизма на девственных склонах, искусственные моря и озера, затопившие горные ущелья, — все это не проходит даром, и горы время от времени жестоко мстят, стреляя камнепадами и лавинами в непрошеных гостей. Ушба по своему коварству одна из первых…

Команда из четырех альпинистов, поеживаясь от пронизывающего насквозь ветра, в нерешительности остановилась перед гладкой, как зеркало, стеной. Роман, решивший идти в связке первым, снял рюкзак и достал радиостанцию.

— «Лагерь один», я «лагерь два», — запросил он связку наблюдателей, разбивших свою палатку на соседнем перевале.

— «Лагерь один» на приеме.

— Как проходит связь? — привычно спросил Роман.

— Отлично! — ответили ему с перевала.

— Передайте на базу: мы подошли к основанию стены и начинаем подъем.

— Вас поняли, не забывайте: следующий ваш выход на связь в двенадцать, затем в шестнадцать.

— Не забудем, все, конец связи. — Роман отключил радиостанцию.

Заряда аккумулятора в режиме непрерывной передачи должно было хватить на пять-шесть часов. Если экономить, то для восхождения этого вполне достаточно. Наблюдатели запаслись комплектом аккумуляторов и свою станцию не выключали круглосуточно, восходители же себе такой роскоши позволить не могли (на стене каждый грамм в тягость) и выходили в эфир только в строго оговоренное время.

Негнущимися пальцами Роман стал шнуровать утепленные французские скальные туфли. В советские времена о таком снаряжении и мечтать не приходилось. В 1964 году знаменитому «Тигру скал» пришлось штурмовать эту стену в обыкновенных резиновых кедах. Роман, передав рюкзак кутавшимся в пуховые куртки альпинистам, стал внимательно просматривать стену. Летом этот маршрут был оценен по высшей категории сложности, но сейчас на календаре был февраль.

В городской квартире планировать восхождение было легко, стоя же у подножия горы, на все смотришь по-другому, и заоблачные вершины не кажутся тебе такими уж заманчивыми. Пропыхтев под рюкзаком часов двенадцать на подходе к горе, каждый восходитель рано или поздно задает себе один и тот же вопрос: а на фиг, собственно говоря, мне это нужно? Положительного ответа в принципе не существует, потому что кто же тебя назовет умным, когда ты за просто так, как ишак, горбатишься под тридцатикилограммовым рюкзаком. Ишак хоть упирается, а ты прешь в гору, как дурак, добровольно…

Закончив все необходимые приготовления, Роман тяжело вздохнул и сделал первый шаг по вертикали. Руки, одетые в легкие хлопчатобумажные перчатки, отчаянно мерзли: зацепки были припорошены снегом и, прежде чем уверенно за них взяться, приходилось сметать снег. Перчатки, естественно, вскоре промокли. Теплее от этого не стало.

Он с трудом пролез первые пять метров и забил в промерзшую стену первый крюк. Крюк зашел хорошо, отозвавшись малиновым звоном, и Роман немного воспрянул духом: привычная работа на время отодвинула нехорошие предчувствия, он немного согрелся и уже уверенней стал продвигаться вверх, проходя метр за метром. Хергиани понадобилась неделя, чтобы пройти этот маршрут, Роман же рассчитывал уложиться в два дня. Ночевать в гамаках при почти двадцатиградусном морозе удовольствие, скажем прямо, крайне сомнительное даже при прекрасном пуховом снаряжении.

Собственно, только на современное высокогорное снаряжение Роман и рассчитывал, но чем выше он поднимался по скалам, тем менее убедительным казался ему этот расчет. Михаил Хергиани даже по современным меркам был выдающийся скалолаз, себя же таковым Роман не считал. Его старый напарник по связке Илья Ладогин — другое дело, и Роман вдруг остро почувствовал нехватку надежного друга.

Две недели назад он пригласил Илью поучаствовать в соревнованиях ветеранов по скалолазанию на стендах. Илья охотно согласился, хотя и получил приглашение за день до соревнований и не имел возможности подготовиться к ним. Роман же, всерьез рассчитывая выиграть у своего давнего друга и соперника, готовился на этих стендах несколько месяцев, в то время как Илья к зацепкам даже не прикасался.

Проиграв в очередной раз, Роман не скрывал своего разочарования, но, к его чести, он быстро поборол себя, признав, что ничего удивительного в том, что он уступил Илье, не было. Спортсмены шутят, что настоящее мастерство не пропьешь, а Илья к тому же еще и не пил. Так, иногда граммов по сто в кругу друзей и все. Илья как будто и не бросал спорт, легко прошел все супертрассы, выиграл парные гонки и забрал все призы, дружески подтрунивая над расстроенным Романом…

— Страховка готова! — наконец раздался голос Романа с сорокаметровой высоты.

Первая веревка была пройдена, и он, повиснув на мощном дюралевом крюке, стал сноровисто выбирать веревку. Его напарник, молодой, подающий надежды альпинист Дима Большаков, перил не признавал, стараясь все маршруты пройти свободным лазаньем. Основной груз команды остался у второй связки, для которой они закрепят перила, а сейчас Роман быстро принимал Дмитрия. «Пожалуй, это будет достойная замена Илье», — подумал он, наблюдая, как легко проходит трудные участки Дмитрий. Их связка была лидирующей, на остальных же двоих участников команды ложилась рутинная работа выбивания крючьев, подъема груза и организации бивуаков, если таковыми можно было назвать узенькие полочки, на которых предстояло ночевать альпинистам.

Дмитрий прошел все сорок метров вертикали без малейшей задержки. Оставив Роману легкий штурмовой рюкзачок с пуховкой, роль лидера он взял на себя. Дальше крутизна стены резко возрастала, но это Дмитрия только обрадовало: чем отвеснее скалы, тем менее они занесены снегом, а на заснеженных полочках скальные туфли практически не держали, и риск случайного срыва на них был чрезвычайно велик. Роман охотно передал лишние карабины Дмитрию. В отличие от молодого партнера он, пройдя всего лишь одну веревку, заметно устал, и только многолетний опыт помог ему безаварийно преодолеть эти метры.

Дима действительно был первоклассным скалолазом. В этом были свои плюсы и свои минусы. Последние годы скалолазы все реже выезжали на естественный рельеф, шлифуя свое мастерство в теплых спортзалах на тысячу раз опробованных зацепках, и успешное прохождение маршрута зависело теперь только от физической подготовки спортсмена. То ли дело настоящие скалы, подумал Роман. Сборы он всегда планировал таким образом, чтобы спортсмены учились быстро ориентироваться в самых различных условиях и рельефах. На скалах он готовил себя к будущим восхождениям, где каждый метр вертикали грозил смертельной опасностью и подсказок ждать неоткуда: твоя жизнь будет зависеть только от крепости рук и надежности страховки.

Альпинизм можно назвать спортом лишь условно. Просто за лучшие восхождения стали награждать чемпионскими медалями, а победа одной команды над другой была весьма относительной. Никакая судейская комиссия не могла абсолютно справедливо дать оценку команде, поскольку в основном все в конечном итоге решал отчет о восхождении. Да и не в наградах суть — люди ведь ходят в горы не для того, чтобы получить грамоту или медаль.

Понять, чего стоит человек в экстремальных условиях, можно очень быстро, и не нужно для этого лопать пресловутый пуд соли. «Если друг оказался вдруг и не друг, и не враг, а так…» — пел Володя Высоцкий, который не был альпинистом, но, однажды попав в горы, оставил их в своем сердце навсегда. Сами по себе горы для Романа ничего не значили, красиво, конечно, но мало ли в мире прекрасных мест и занятий? Лесное озеро с хорошей рыбалкой, например. Но никакая ловля рыбы, даже самая удачная, с последующим распитием водки (без чего ни одна нормальная рыбалка не обходится), не заменит того чувства, когда ты связан с другом одной веревкой. В горах нет места жадности и зависти, деньги там теряют свою магическую власть над людьми, там не поют птицы, и из всех живых существ на горной вершине вы одни, бесполезно уповать на Бога, дальнейшая судьба только в твоих руках…

— Камень! — вдруг истерично заорал Дмитрий, и тут же увесистый булдыган просвистел рядом с Романом.

— Стендолаз хренов! — выругался Роман, отметив про себя, что явно переоценил своего нового партнера. Альпинистский опыт, приобретаемый годами, не заменишь никакими тренажерами…

Дмитрий не сорвался, но после выломившегося из-под ноги камня стал лезть очень неуверенно, подолгу застревая на простеньких местах. Роман тяжело вздохнул, вспомнив предостережения Ильи…

* * *

Прошедшая ночь была для альпинистов ночью кошмаров. Они спали (если временные провалы в памяти можно было назвать сладким словом «сон»), забившись вчетвером в висевшую балдахином палатку. Когда под утро температура опустилась за отметку минус сорок и провисшие стенки палатки обросли изнутри толстым слоем инея, стало уже не до сна, и, чтобы выжить, они стали травить пошлейшие анекдоты, вспоминали всевозможные истории, пронизанные порой откровенным черным юмором, безжалостно подначивали друг друга, отпуская шуточки, на которые в другой обстановке можно было бы серьезно обидеться. Главное — не упасть духом, и тогда ничто не сможет победить человека. Сон в таких условиях — это смерть, сколько путников попались в его обволакивающую ловушку! Во сне человек беззащитен как дитя, и холод — родной брат смерти, — прикинувшись сном, подкрадывается коварно и незаметно. Ты просто уснул, как рыба, выброшенная на сушу, и не проснулся, вот и все…

Снегопад прекратился еще вчера в полдень, но радовались альпинисты этому недолго. Появившееся солнце немного прогрело скалы, но уже к вечеру отчетливо стал ощущаться проникающий сквозь любые пуховые куртки какой-то воистину космический холод. Глядя в бездонное черное небо, на котором, словно в планетарии, неожиданно быстро стали зажигаться далекие звезды, Роман с тревогой достал брелок-термометр. Стрелка прибора уверенно упала за отметку минус тридцать…

Они уже прошли более семисот метров отвесных скал, две ночевки пришлось провести на стене в гамаках, и лишь на третий день вышли на узенькую полочку — метра два в длину и сантиметров шестьдесят-семьдесят в ширину. Шаг в сторону — это уже шаг в никуда, в пустоту… Но восходители радовались и этой полочке, еще одну ночь в гамаках они бы не пережили.

Палатку растянули на крючьях, протянув сквозь нее страховочную веревку, и забились в нее, как мыши в норку. Было тесно и неудобно, отчаянно мерзли ноги, не помогали и двойные высотные вибрамы. Альпинисты, прикованные к стене, как Прометеи, сидели на рюкзаках, поджав ноги, и по очереди передавали друг другу отсвечивающую голубым огнем газовую горелку.

Роман понимал, что за эту ночь они израсходуют весь запас газа, но другого выхода, чтобы избежать обморожений, у них не было.

Он всю ночь тормошил друзей, заставляя разминать затекшие суставы, шевелить онемевшими пальцами, с ужасом представлял, что могло случиться, если бы они не наткнулись на эту спасительную полочку. Истощенные восхождением, на высоте более четырех тысяч метров они до утра превратились бы в заледеневшие мумии…

Первые проблески света были встречены дружным «ура!». Они выжили… На остатках газа вскипятили пару кружек воды, жиденький чай радостно побежал по застоявшимся сосудам, зажевали сухофруктами, по-братски поделили маленькую шоколадку, вот и весь завтрак альпиниста, и вперед, пока солнце не прогрело последний, самый опасный участок скалы, который не нравился Роману с самого начала восхождения.

С нарастающей тревогой он всматривался в нависающую громаду обледенелой стены — ей не было видно ни конца ни краю. Ставшие ненавистными скалы упрямо уходили в небо, и Романа все чаще преследовала мысль, что эта вертикаль бесконечна, как космос. Темп движения снизился еще вчера, когда, казалось, все трудности должны были быть уже позади. Стена выполаживалась, но, вместо того чтобы вздохнуть с облегчением, Роман испытал чувства, очень близкие к настоящей панике. Оставшиеся триста-четыреста метров были практически непроходимы. Серые скалы, словно их кто-то нарочно залил, как зимний каток из шланга, были скованы тонким ледовым панцирем…

«Выдай-закрепи!» — звучало каждые пять-десять минут, но вверх Роман почти не продвигался. С таким рельефом он за четверть века занятия альпинизмом столкнулся впервые. О свободном лазании не могло быть и речи: лед закрыл абсолютно все трещинки и зацепки. Идти же на «кошках», как по обычной ледовой стене, было крайне опасно. Остро отточенные зубья «кошек» с трудом пробивали непривычно прочный из-за сильного мороза натечный лед, и он, лопаясь, откалывался от скалы целыми линзами. Приходилось каждый метр-полтора надолго зависать на страховке, чтобы с помощью айсбайля[18] освободить ото льда очередной кусок скалы для организации надежной страховки.

Традиционные ледобуры, даже самые короткие, в качестве страховки не годились, поэтому приходилось наугад долбить айсбайлем лед, и если под его хрупкой коркой находилась подходящая трещина, Роман забивал в нее скальный крюк. Сил эта изнурительная работа забирала столько, что он минут десять потом не мог отдышаться и безвольным кулем висел на веревке. Если такой кровью будут даваться все оставшиеся триста метров, то ночевка на обледенелой стене им гарантирована. В такой мороз им ее просто не пережить, это понимали все члены команды, но никому почему-то не пришла в голову трезвая мысль отступить. Вершина, вот она — рукой подать, еще немного, еще чуть-чуть — и долгожданная победа! Победа ли?..

В альпинизме, так же как и в авиации, важно не пропустить точку возврата: тот роковой момент, начиная с которого вынужденное возвращение на стартовый аэродром или в базовый лагерь становится уже невозможным. На что надеялся сейчас Роман, было неизвестно.

Еще вчера стало ясно, что они недопустимо выбились из графика: сложность восхождения из-за все ухудшающихся метеоусловий оказалась намного выше, чем это представлялось в теплых городских квартирах. Ситуацию усугубляло то, что Дмитрий, в первые дни взявший на себя роль скалолазного лидера, серьезно подморозил руки и теперь только тормозил команду своей беспомощностью. Сэкономив вес, продуктов взяли минимум, топливо на нуле, бессонные ночи и постоянный холод измотали людей до предела, но Роман не хотел отступать: ведь с таким трудом покорена основная часть стены и, казалось, остался всего лишь один рывок…

Начни сейчас команда срочную эвакуацию со стены — уже к закату они бы отогревались в брошенной под самой стеной высокогорной палатке. Запаса газа внизу было предостаточно, чтобы спокойно прожить с неделю. Роман же продолжал упрямо карабкаться вверх, рассчитывая до наступления темноты пройти эти триста метров. Будь лед потолще, пролезть семь-восемь веревок по обледенелой скале не представляло бы никакой проблемы. Но наплыв льда был менее сантиметра, и как только клюв ледоруба касался его, он крошился и откалывался целыми кусками. «Мы рубим ступени — ни шагу назад, и от напряженья колени дрожат!» — сцепив зубы, Роман одержимо рвался к вершине. Крушил лед, забивал крючья, отчаянно матерился, видя, что остальные члены команды работают как сонные мухи, но все было тщетно: сколько бы он ни бился со скалой, над ним нависали все те же проклятые триста метров…

И только когда первые звезды замерцали на черном небе, Роман наконец понял, что это катастрофа. Неожиданно вспомнились слова Джека Лондона о том, что у природы в запасе немало уловок, чтобы доказать человеку его ничтожество. К черту эту вершину! Вниз! Но точка возврата уже пройдена, через полчаса их накроет темный мрак холодного ада. Дмитрию становилось все хуже и хуже: его всего лихорадило, и он уже два часа жаловался на резкие боли в желудке. На его почерневшие пальцы, покрытые жуткими, кое-где вскрывшимися волдырями, было страшно смотреть…

Четверка альпинистов беспомощно висела на стене, не имея возможности устроить хоть что-то похожее на бивуак. Взывать о помощи было поздно, да и аккумулятор радиостанции сел окончательно, запасной же затерялся где-то в недрах рюкзака Дмитрия, и у него не было сил его искать. Роман повис на последнем забитом им дюралевом клине. Запас крючьев почти полностью закончился, осталось с десяток различных титановых лепестков и несколько дюралевых закладок на тросиках. Темнело стремительно и неумолимо. Чтобы подать сигнал бедствия, Роман онемевшими от холода руками зарядил ракетницу и выстрелил в почерневшее звездное небо. Сигнальная ракета с шипением взвилась и, набрав максимальную высоту, взорвалась, на несколько мгновений залив окружающие горы багряным заревом. Прикованные к стене альпинисты молча смотрели вслед догорающей ракете…

Почти всем им, кроме Дмитрия (тот сжался в комок, подтянув колени к подбородку, и уже ни на что не реагировал), она показалась прощальным салютом…

Ночь на отвесе альпинисты провели в гамаках. Утром им удалось на сухом спирте растопить в кружке горсть снега и чуть подогретой талой водой немного утолить мучавшую всех жажду. Продукты были, но, кроме горсти сухофруктов, к потреблению они вряд ли были пригодны. Тот же шоколад или традиционная у альпинистов сгущенка без глотка чая в горло не лезли. Из сгущенного молока пытались, перемешав его со снегом, сделать что-то наподобие мороженого, но в двадцатиградусный мороз это был не лучший выход для восстановления убывающих с каждой бессонной ночевкой сил. Отъедаться будем внизу, а сейчас наше единственное спасение только в движении, подумал Роман, пряча пуховку в рюкзак…

Титановый крюк с трудом вошел в извилистую трещину, издав при этом какой-то нехороший скрежет. Роман зло выругался: надеяться на крюк было нельзя, но другой трещины рядом не было, да и запас крючьев таял на глазах. Он осторожно нагрузил крюк, вроде бы держит. Если продублировать эту сомнительную точку, то сойдет в боевых условиях. Роман с сожалением достал последнюю закладку и расклинил ее в глухой расщелине чуть выше забитого крюка. Затем связал из репшнура петлю и с облегчением повис на ней. Закладка держала надежно. Теперь можно начинать спуск вниз: организовывать следующий пункт страховки.

Отступать Роман решил не по маршруту подъема, а уйти со стены влево, в чернеющий провал, который обрывался в долину крутым ледовым сбросом. Если удастся достичь ледника, то они смогут выйти на спасительный снежный склон, который Роман приметил еще днем, а затем вниз, вниз и вниз, и тогда главный их враг — высота — отступит. Во всяком случае, вся команда верила в это и, превозмогая усталость, хрипло матерясь простуженными глотками, боролась за жизнь…

Дмитрию же становилось все хуже и хуже. Обмороженные до черноты руки не слушались, и Роману приходилось постоянно сопровождать его на спуске, помогая перещелкиваться от пункта к пункту. Останавливаться нельзя, движение в их положении — это жизнь! Чувство голода исчезло: выпитый накануне чистый медицинский спирт, смешанный с кусочками льда, немного прибавил сил и согрел. Зажевали этот «коктейль по-ушбински» остатками шоколада и сухофруктов, но этой энергии хватило только на час.

Коченели суставы, давно перестали чувствовать холод ноги в остекленевших от мороза пластиковых вибрамах, но на это уже никто не обращал внимания. Роману казалось, что время остановилось, столько криков, суеты, но до желанной цели пока еще далеко. Вот он наконец закрепился на какой-то полке шириной с две ступни, но и это после вертикального отвеса была почти земля. Вбив последний крюк в рыхлую породу, Роман стал принимать на нее остальных членов команды. На это ушел еще один час. Дмитрия пришлось фактически транспортировать: он ни на что не жаловался и заторможенно молчал, слабо реагируя на помощь. Как только его доставили на полку, Роман сразу же дал ему хлебнуть остатки спирта. Огненная жидкость потекла по губам, Дмитрий закашлялся и немного ожил. Во всяком случае, на вопрос, как он себя чувствует, даже попытался шутить.

Собравшись в первый раз за прошедшие сутки вместе, альпинисты заметно приободрились, но эйфория продолжалась недолго. Все, включая опять впавшего в прострацию Дмитрия, прекрасно понимали, что Ушба лишь ненадолго дала передышку и пока отпускать из своего плена никого не собиралась… Мрачные утесы двуглавой вершины снисходительно наблюдали за разворачивающейся под их стенами трагедией, терпеливо ожидая последнего акта…

Чтобы попасть на снежный склон, нужно было пересечь тридцатиметровый участок льда. Роман присмотрел относительно пологий участок и, предупредив, чтобы выдавали веревку свободно, нерешительно шагнул на ледник. Он прекрасно понимал, что забитые в полуразрушенную скалу крючья — страховка условная, но другого выхода не было: нужно пройти лед и ни в коем случае не оступиться. Уже преодолев первые пять метров, Роман понял, что переоценил свои силы: надетые на вибрамы титановые «кошки» в скованный морозом лед входили с трудом, требуя от альпиниста таких усилий, что вскоре у него предательски задрожали ноги. На айсбайль надежды также было мало: его загнутый клюв заходил в лед неглубоко и в случае срыва вряд ли мог удержать альпиниста.

Крик «Держи!» прозвучал, когда до спасительного снега оставалось всего пару метров. Роман сделал широкий шаг, и в этот момент зубья «кошек» зацепились один за другой и он, споткнувшись, потерял равновесие. Удержаться на айсбайле ему не удалось, и, безуспешно пытаясь зарубиться на гладком, как стекло, льду, он почти в свободном падении заскользил вниз. Оставшиеся на полке альпинисты судорожно вцепились в страховочную веревку, но плохо забитый крюк не выдержал рывка, и в следующее мгновение все трое были сдернуты со скалы и полетели в бездну в одной связке с Романом.

Ушба доиграла свои последние аккорды…

* * *

До Минеральных Вод Илья с Настей добрались без особых приключений. Переночевав в гостинице аэропорта, они рано утром выехали в Приэльбрусье. Настя вслух восторгалась меняющимся на глазах горным ландшафтом.

— Илья, смотри, Эльбрус, вот бы с него на лыжах скатиться! — воскликнула она, увидев сияющую на солнце двуглавую белоснежную вершину.

— Для этого нужно совсем немного — подняться на него! Канатную дорогу на такую высоту еще не проложили, — охладил ее пыл Илья.

— Подумаешь, — хмыкнула она, — обычный пологий склон, что там на него подниматься?

Эльбрус действительно выглядел совсем безобидным, хотя по дороге Илья рассказывал ей, что эта вершина не такая уж доступная, как кажется на первый взгляд. В свое время два самых знаменитых альпиниста мира — Михаил Хергиани — «Тигр скал», и Норгей Тенцинг — «Тигр снегов», первый покоритель Эвереста — не смогли взойти на Эльбрус из-за разыгравшейся на его склонах пурги. Но Насте Эльбрус совсем не казался такой уж сложной вершиной, и она любовалась открывшейся перед ней великолепной панорамой.

— Останови машину, я его сфотографирую, — попросила она, доставая свой фотоаппарат-мыльницу.

Илья съехал на обочину и, надев солнцезащитные очки, вылез из машины. Настя, щурясь от яркого зимнего солнца, торопливо сделала несколько кадров. Илья предложил сфотографировать ее на фоне Эльбруса, и Настя с удовольствием ему позировала. Затем они закрепили фотоаппарат на багажнике и, обнявшись, снялись на память об этом чудесном дне в их жизни.

— Отсюда до альплагеря уже рукой подать, километров двадцать, не больше осталось, — сказал Илья, когда Настя вдоволь нафотографировалась.

— Может, ну его, этот твой альплагерь, давай лучше остановимся вон в той гостинице, отсюда и до подъемника намного ближе! — Настя указала на возвышающееся над ущельем многоэтажное здание.

— А что, это идея! — не стал спорить с ней Илья. — В альплагере, честно говоря, и условий-то никаких. Наверное, те же фанерные домики, что и двадцать лет назад. Все нормальные номера наверняка инструкторским составом заняты.

— И я о том же! Лишь бы в гостинице были свободные номера, — забеспокоилась Настя. — Смотри, сколько людей на склонах…

— Что же ты хочешь, — пожал плечами Илья, — сейчас самый разгар горнолыжного сезона! Так что не будем терять время, в гостиницу — значит, в гостиницу!

Они сели в машину, и «Нива» устремилась вверх по горному серпантину…

Тревожилась Настя не напрасно: свободных мест в гостинице действительно не оказалось, но Илья, оставив ее одну в холле, вернулся через пять минут с ключами в руках.

— Представляешь, единственным свободным номером оказался люкс! — сообщил он.

— Тогда пойдем смотреть наш люкс, — сказала она.

Номер оказался великолепным. С богато обставленной, увешанной картинами гостиной и шикарной спальней, так что отдохнули они прекрасно. И с утра пораньше отправились на склон. То, что Настя была фанаткой горнолыжного спорта, Илья мог только приветствовать. Головокружительные спуски его, естественно, тоже захватывали, но горнолыжному вояжу он все же предпочел бы выезд на крымские скалы, с которыми у него были связаны воспоминания о лучших годах его жизни.

— Здорово ты научилась кататься! — похвалил он в конце дня счастливо улыбающуюся после очередного спуска Настю.

— А ты как думал! — ответила она, поправляя выбившиеся из-под оранжевой спортивной шапочки каштановые волосы.

— Ну что, еще раз поднимемся или ты устала?

— Если честно, то устала, конечно, но давай еще раз скатимся и все, пора собираться, к семи вечера нам ведь надо освободить номер.

— Еще раз так еще раз. Тогда не будем терять время, поехали, а то подъемник скоро отключат!

Зимний день в горах короток, и когда они поднялись на верхнюю площадку, солнце уже окончательно скрылось за снежными вершинами. Склон почти опустел, и Илья с Настей, наслаждаясь последними минутами чудесного солнечного дня, грациозно съехали вниз, чертя лыжами на склоне причудливую змейку.

В гостиницу они ввалились в горнолыжных ботинках. Две пары лыж нес Илья, Настя с четырьмя лыжными палками в руках плелась за ним.

Собирались они недолго, быстро приняли душ, побросали вещи в объемную спортивную сумку, и ровно в девятнадцать ноль-ноль Илья отдал ключи от номера администратору.

«Нива» стояла на стоянке в тридцати метрах от гостиницы, и, заняв свои места — Илья за рулем, Настя рядом, — они отправились в альплагерь «Эльбрус». По дороге Илья рассказал ей, как почти двадцать лет назад он получил в этом альплагере значок «Альпинист СССР».

— Омрачила мне это событие, правда, одна весьма неприглядная история. Из Харькова я был в группе новичков один, и инструктор почему-то назначил именно меня старшим отделения. Остальные одиннадцать альпинистов были из Макеевки. Так вот, после зачетного восхождения на вершину Виа-Тау к нам подошла группа австрийских альпинистов, и, став на ночевку, они оставили ледорубы возле палатки. Я сразу заметил, как мое отделение завистливо косилось на австрийское снаряжение, но не придал этому особого значения. Ночью слышу, макеевская братва стала собираться «на дело» — мол, возьмем по-тихому у австрияков ледорубы, припрячем их, а потом, когда все утихнет, за ними вернемся. Я, как староста отделения, сказал им просто — вы никуда не пойдете. Ослушаться они не рискнули, и им осталось только дуться на меня за сорванный «верняк» до самого отъезда. Ну вот, собственно, и вся история, — закончил свой рассказ Илья.

Ехать до альплагеря оказалось недалеко, и уже через двадцать минут «Нива», попетляв на горной дороге, уверенно въезжала на его огороженную невысоким забором территорию.

С первой же минуты Илью поразила необычная для альплагеря тишина. Окна светились почти во всех домиках, и эта мертвая тишина была более чем странной. Илья закрыл машину и направился с Настей по центральной аллее к главному зданию, в котором располагалась столовая. Он сразу обратил внимание на то, что флаг альплагеря приспущен. Навстречу, понурившись, шел начальник учебной части альплагеря Паша Мартынов. Узнав Илью, он без приветствия молча протянул ему руку. То, что в горах случилась беда, Илья понял и без лишних слов…

— Кто?.. — спросил он.

— На Ушбе погиб Роман Голощапов с командой… Большаков, Полянин, Степаненко, разбились все… Спасотряд выходил час назад на связь, машина с телами всех четверых уже в пути…

— Лавина?

— Нет, скорее всего — срыв на льду, потому что все были в «кошках»… Хотя всей правды, очевидно, никто никогда не узнает. На тела наткнулись случайно, они лежали в стороне от маршрута… — Мартынов устало посмотрел на стоящую рядом с Ильей Настю. — Да что мы тут стоим, твоя супруга, наверное, уже замерзла, пройдемте пока ко мне, а там я придумаю, куда вас поселить, — предложил он.

— Нам нужно место только до утра. Завтра мы уезжаем домой, — произнес Илья, пытаясь осознать услышанное.

Настя, застыв, слушала негромкий разговор альпинистов. Затем они еще долго сидели у Мартынова. В тесной комнате собрались почти все альпинисты, не задействованные в спасательных работах. Пили чистый спирт, вспоминали друзей и пройденные маршруты. Приглушенно звучала гитара. Хриплые, нестройные голоса пели альпинистские песни Юрия Визбора, Владимира Высоцкого — «Горы знают: к ним пришла беда…» — и Настя поняла, что даже эта трагедия не станет препятствием для будущих восхождений. Никто из альпинистов не проклинал коварные горы, отобравшие жизнь у полных сил молодых парней, никто никого ни в чем не винил, и когда ближе к полуночи альпинисты стали планировать на ближайший сезон прохождение рокового маршрута — это уже было выше ее понимания.

Альпинизм — спорт, безусловно, прекрасный, но она считала, что если на одну чашу весов поставить все его достоинства, а на другую — жизнь, то вторая чаша перевесит все аргументы в пользу альпинизма, какими бы убедительными они ни казались, и даже самые выдающиеся альпинисты мира не застрахованы от поджидающих их на маршруте роковых случайностей и запредельных ситуаций.

Под утро на столах, вынесенных из столовой, установили четыре цинковых гроба. Прощаться с альпинистами пришли все, кто находился в этом ущелье. Траур был объявлен и в соседнем альплагере «Шхельда». После салюта из ракетниц гробы с телами погибших погрузили на грузовик, и он, вздрогнув, тронулся, увозя их в последний путь…

Через полчаса из «Эльбруса» выехали на своей «Ниве» и Илья с Настей. На обратном пути «Chevrolet NIVA» их не подвела, и они благополучно вернулись в Харьков, где их уже ожидал Ренат Лапшин, прилетевший с Корсики проститься с альпинистами, с которыми он в свое время ходил в одной связке.

После церемонии прощания, состоявшейся в Молодежном парке, гробы с телами погибших на Ушбе альпинистов их друзья на своих плечах понесли на городское кладбище. Ренат тоже принял участие в этой траурной процессии, но на само кладбище заходить не стал. На этом кладбище его самого заочно похоронили шестнадцать лет назад, и Илья предупредил Рената, что на памятнике пяти альпинистам, погибшим в 1984 году на пике «Безымянном», до сих пор висит бронзовый барельеф, под которым золотыми буквами было начертано: «Ренат Лапшин. 21.03.1961 г. — 09.08.1984 г.». Дабы не ставить в неловкое положение своих друзей-альпинистов, не удосужившихся его «воскресить», Ренат ушел с похорон по-английски, не прощаясь.

Настя в этот день вообще осталась дома. После трагедии на Ушбе она не могла отделаться от мысли, что, поддайся тогда Илья на уговоры Романа поехать с ним в горы, сегодня она была бы вдовой. Она и раньше считала, что альпинизм — это совершенно бессмысленный риск, а теперь, когда погибли его друзья, не разрешала ему даже заикаться при ней о горах. На что Илья ей ответил, что любит горы не только за их ослепительную красоту. Стоя на вершине, ты не только выше облаков — выше собственного страха и слабости. Ведь альпинисты ходят в горы и для того, чтобы подбодрить тех, кому тяжело, подставить плечо товарищу, помочь уставшему, уберечь своего партнера по связке от летящего камня или лавины. Доводы Ильи о том, что, если бы он пошел с Романом на Ушбу, с ребятами ничего бы не случилось, на нее не действовали.

Вернувшийся с похорон Ренат сказал, что Илья просил ей передать, чтобы она к ужину его не ждала — он вместе со всеми поедет на поминки в альпклуб, и насколько долго все это затянется, он не знает. Ренат же должен был улететь сегодня в полночь, и перед вылетом он рассказал Насте, как оказался у моджахедов. Настя была первой, кому он наконец решился рассказать свою афганскую историю. О том, как он, заблудившись на спуске с вершины, оказался в полевом госпитале афганских моджахедов, Ренат не помнил. В мозг лишь врезалась вспышка от выпущенной с советского вертолета ракеты. С тяжелейшим ранением в голову он месяц провалялся на больничной койке, и первым, кого он осознанно увидел, была девчушка-санитар. Красавица таджичка из Хорога по имени Зухра самоотверженно ухаживала за ним, и взорванная ракетой память по капле возвращалась к нему. Узнав, в какой переплет он угодил, Зухра сочувствовала Ренату, но наотрез отказалась помочь ему сбежать к своим. Для нее советские войска в Афганистане давно уже перестали быть своими.

Окончив в Душанбе медицинское училище, Зухра сама напросилась в Афган выхаживать раненых советских солдат, но оказалось, что там от нее требовались услуги совсем иного рода, и теперь все, что было связано с советской армией, она вспоминала с отвращением. Зухре стыдно было признаться Ренату в том, как ее грязно домогался жирный подполковник — начальник политотдела бригады Акиев, и ни один советский офицер не посмел тогда вступиться за нее.

Для Зухры весь ужас ее положения был в том, что ее прислали к ним в бригаду специально для начпо. Дело было в том, что первичный отбор всех прибывших из Союза девушек осуществлялся в штабе армии. Самых красивых оставляли для штабного начальства, а страшненьких сплавляли куда подальше. Подполковник Акиев же лично договорился через знакомого кадровика в штабе армии, чтобы ему в бригаду прислали не очередную дурнушку, а настоящую красавицу. Так Зухра оказалась в его бригаде, и теперь Акиев считал, что имеет на нее какие-то особые права.

Не успела Зухра Шалимова распаковать чемоданы, как к ней в модуль заявился помощник начальника политотдела бригады по комсомольской работе капитан Щекин. Главный комсомолец бригады начал издалека. Мол, Зухра, как комсомолка, должна с первого же дня активно включаться в комсомольскую жизнь подразделения — выполнять разные поручения, принимать участие в выпуске стенной газеты, а то ведь грядет Ленинский зачет, и, чтобы получить этот зачет, ей надо успеть как-то проявить себя на общественной ниве.

Зухра попробовала было возразить, что она вообще-то приехала сюда людей лечить, а не стенной газетой заниматься, на что Щекин прямо сказал, что в Кандагарской медроте она оказалась не случайно. По распределению ее должны были отправить в такое ужасное место, где молодые женщины за полгода превращаются в беззубых старух. Ведь там грязь, пыль, жара, а вода только привозная, и, как следствие — брюшной тиф, дизентерия, малярия и, конечно же, вирусный гепатит, то бишь желтуха, которой там переболел почти весь медперсонал. А спас ее от этого сущего ада начальник политотдела Руслан Хасанович Акиев, по личному ходатайству которого ее направили к ним в бригаду. И вот теперь Руслан Хасанович берет над ней шефство.

— Понимаешь, — растолковывал ей Щекин, — здесь, на Востоке, женщины не могут быть сами по себе. По местным традициям положено, чтобы женщина находилась при мужчине. И у нас в бригаде каждая женщина пристроена. Начальница нашей столовой Любовь Розанова — с замом по тылу подполковником Хрящиным, заведующая библиотекой Света Глущенко — с особистом майором Проскуриным, ну а ты, значит, будешь с Русланом Хасановичем, раз уж он взял над тобой, так сказать, шефство. Понимаешь, да?

— Пока что-то не очень…

— Ну, Руслан Хасанович тебе будет здесь всячески покровительствовать, а ты как бы с ним.

— А ты, Щекин, у нас как бы сводник получаешься? — презрительно усмехнувшись, осведомилась Зухра, после чего выставила незадачливого капитана за дверь.

Начальник политотдела Руслан Хасанович Акиев вызвал ее к себе в тот же день якобы на собеседование. Он принял ее в кабинете. Поинтересовался, как у нее с уплатой членских взносов. Занималась ли она на гражданке какой-то общественной работой, какие у нее были комсомольские поручения? Раздевая ее взглядом, спросил, не желает ли она вступить в партию.

Зухра со смиренностью восточной женщины отвечала ему, что с членскими взносами у нее все в порядке. Общественной работой, правда, ей, как операционной медсестре, заниматься было особо некогда, и по этой же причине комсомольских поручений в больнице, где она работала, ей не давали. А что касается вступления в партию, то она подумает об этом, когда выйдет из комсомольского возраста. Подполковника ее ответы вполне удовлетворили. Он сказал ей, что у них в бригаде сложилась прекрасная традиция брать шефство над комсомолками. И он лично будет следить за тем, чтобы у нее были все условия для плодотворной работы, после чего пригласил ее к себе домой на ужин. Но дожидался он Зухру в тот вечер напрасно. Убедившись, что ему ничего не обломится, начпо, дабы отомстить ей за такой облом, велел своему помощнику по комсомолу Щекину пустить слух по гарнизону, что новенькая медсестра дает всем, но только за большие деньги.

Когда эти слухи достигли ее ушей, мусульманка Зухра от такого позора убежала в горы к своим единоверцам. У моджахедов тоже был свой госпиталь, в котором она увидела афганских детей с оторванными руками. Когда ей сказали, что этих детей покалечили мины, сброшенные с советских вертолетов, Зухра поняла, почему моджахеды объявили джихад против воинов-интернационалистов, которых посылали в Афганистан помочь афганскому народу строить светлое социалистическое будущее, а на деле получилось, что они принесли сюда смерть, разруху и нищету. Особенно ужасающими были тяготы быта повстанцев в их полевых госпиталях, где Зухре предстояло выхаживать покалеченных детей и раненых повстанцев. Воду для раненых медперсоналу приходилось брать из грязных канав. Больничные койки не имели белья. В палатках из-за отсутствия вентиляции было удушливо и жарко, стоял невыносимый смрад от гноившихся ран.

Кошмарная антисанитария — это было еще не самое страшное в работе полевого госпиталя моджахедов. Как только правительственные войска узнавали об их местонахождении, госпиталь сразу становился целями МиГов афганских ВВС, из-за чего госпиталь приходилось каждый месяц переносить на другое место, и Зухра не могла понять, что заставляло их бомбить госпитали. Свой интернациональный долг она видела теперь в том, чтобы помогать моджахедам. Ее родной таджикский язык был близок к афганскому дари, и Зухра легко его освоила, хотела и Рената научить говорить на дари. Ради того, чтобы завоевать ее руку и сердце, Ренат готов был выучить хоть китайский, но Зухра согласилась выйти за него замуж только после того, как он примет ислам, для чего оказалось достаточно просто произнести: «Я свидетельствую, признаю и верю, что нет никого и ничего достойного поклонения, кроме Одного-Единственного Бога — Аллаха, и я также свидетельствую, признаю и верю, что Мухаммад — Пророк и Посланник Аллаха, посланный Им ко всем творениям с истинной религией как милость для всего сотворенного». Никаких официальных мероприятий с приглашением свидетелей и хождением в мечеть для этого не требовалось, и Ренат принял ислам прямо в полевом госпитале. Ему дали афганское имя Хайрулла, и Зухра наконец-то согласилась стать его законной женой, но для того, чтобы сыграть мусульманскую свадьбу с соблюдением всех традиций, им нужно было еще получить благословение ее родителей, которые остались в Хороге. Однако просто так вернуться в СССР Зухра с Ренатом теперь не могли. И если Зухра свое исчезновение из гарнизона могла объяснить тем, что ее похитили душманы, то у Рената были все основания опасаться преследования со стороны родных компетентных органов за то, что он не вернулся с восхождения в базовый лагерь, а оказался в Афганистане. Кто ему поверит, что он просто заблудился в горах, а не намеренно сбежал за границу, тем более что он почти полгода не давал о себе знать? В СССР бегство за границу или отказ возвратиться из-за границы считалось особо опасным государственным преступлением и квалифицировалось наравне с переходом на сторону врага и шпионажем как измена родине, за которую предусматривалось наказание в виде лишения свободы на срок от десяти до пятнадцати лет с конфискацией имущества или смертной казни.

Перспектива попасть в тюрьму за свое незапланированное путешествие в Афганистан Рената, понятное дело, не радовала. Еще в экспедиции он как-то разговорился с одним пограничником из Ишкашимского пограничного отряда, и тот сказал ему, что зимой Пяндж, по которому проходит советско-афганская граница, замерзает и жители приграничных кишлаков, разделенных лишь замерзшей горной речкой, почти свободно ходят друг к другу в гости, они ведь там все родственники, поэтому пограничники смотрят на это сквозь пальцы.

Вспомнив этот разговор, Ренат подумал: а что, если и ему с Зухрой под видом местных жителей перейти замерзший Пяндж? Тогда на вопрос, где он пропадал все эти полгода, он мог сослаться на потерю памяти, которую он действительно терял, что подтвердит любая медицинская экспертиза. Зухре, во всяком случае, его версия казалась вполне правдоподобной. Мол, на спуске с вершины, где погибли все его товарищи, он сорвался, ударился головой о скалу, потерял сознание, и в таком бессознательном состоянии его подобрали местные пастухи, с которыми он кочевал по горам, пока к нему не вернулась память.

Чтобы добраться до этого приграничного кишлака, им предстояло пересечь почти всю страну с юга на север, и Ренат с Зухрой отправились в путь с большим и хорошо охранявшимся караваном, везшим отрядам Ахмад Шаха стрелковое оружие и снаряды для безоткатных орудий и минометов, прикрытых на верблюжьих боках дровами и утварью. Передвигался караван по ночам и в предрассветные часы. Вперед каравана высылался двойной дозор караванного пути. Первым на тропе появлялся одинокий наездник на ишаке. Он был без оружия и внимательно осматривался по сторонам — нет ли засады или противопехотных мин, которые советская армия рассыпала с вертолетов, усеивая ими караванные тропы. Вслед за разведчиком, который оставлял в случае опасности условный знак, двигался передовой отряд всадников. Если обстановка на дороге не вызывала у дозора опасений, караван шел дальше по пустыне и «зеленке», продвигаясь по перевалочным базам моджахедов. Полевые командиры проводили под охраной караван с оружием по своей территории и передавали его дальше на север другим полевым командирам. Несколько дней брел караван по безлюдным скальным тропам, преодолевая снежные заносы и осыпи.

Советский вертолет обнаружил их передовой отряд из двух десятков вооруженных всадников, когда караван заходил в Панджшерское ущелье, разделявшее Афганистан на южную и северную части, где действовали отряды Ахмад Шаха Масуда. Заметив летающую «шайтан-арбу», всадники по сигналу старшего дозора придержали коней и с тревогой наблюдали за полетом вертолета, но, к их радости, пятнистая винтокрылая машина взмыла вверх и улетела за перевал.

Проводив торжествующим взглядом улетевший вертолет, старший дозора разрешил каравану продолжить путь.

Тем временем Ми-24, преодолев высокогорный перевал, снизился в долину и быстро заминировал тропу на несколько километров впереди каравана. Отстреляв все кассеты мин, командир экипажа принял решение вернуться на базу — горючее было на исходе, а обнаруженный ими караван уничтожат и без них. База сообщила, что в их квадрат уже вылетели два звена «крокодилов» и звено Ми-8 с десантниками.

Первая атака на караван была с воздуха. Извергая смертоносный огонь, «крокодилы» стремительно пронеслись над растянувшейся на все ущелье вереницей навьюченных верблюдов, ишаков и лошадей. Застигнутые врасплох моджахеды из охранения каравана беспорядочно палили по атаковавшим их вертолетам из всего, что могло стрелять, — винтовок, автоматов, ручных пулеметов и гранатометов. Горное эхо многократно повторяло взрывы неуправляемых реактивных ракет и грохот скорострельных пушек. Весь этот грохот смешался с надрывным ржанием коней, утробным ревом раненых верблюдов и отчаянными криками обреченных на смерть людей.

Ренат с Зухрой, шедшие в самом хвосте каравана, успели укрыться от реактивных ракет и скорострельных пушек «крокодилов» под навесом ближайшей скалы. Сбросив бомбы и отстреляв по каравану все ракеты, ударные вертолеты подавили из четырехствольных крупнокалиберных пулеметов последние очаги сопротивления, после чего десантникам осталось только добить раненых людей и животных. Увидев из своего укрытия, что советские солдаты никого в живых не оставляют, Ренату с Зухрой ничего не оставалось делать, как попробовать спуститься на дно ущелья по каменным уступам головокружительной тропы, местами проходившей по отвесным скалам, где их никто не смог бы достать. Расчет Рената на то, что десантники не станут рисковать своей шкурой на такой крутой тропе, где из-за одного неосторожного шага можно было улететь в пропасть, оправдался. Десантники вряд ли могли похвастать такой альпинистской подготовкой, как у него, к тому же у них не было веревок, а без страховки спуститься по этой тропе может решиться только самоубийца. Ренат же, отправляясь с Зухрой по горам и перевалам вместе с караваном, веревку с собой предусмотрительно взял, и сейчас она ему очень пригодилась. Сделав из свободного конца веревки обвязку для Зухры, он спускал ее вниз по тропе на верхней страховке, после чего осторожно спускался сам.

Шальная пуля настигла Зухру, когда они уже были внизу. Ренат вначале подумал, что она просто споткнулась. Когда он бросился к ней, Зухра была еще жива: ее широко распахнутые глаза смотрели с укором. Она чуть приоткрыла поблекшие губы, чтобы что-то сказать, но вместо слов изо рта у нее хлынула кровь, взор затуманился, голова безвольно поникла, и, так и не проронив ни звука, Зухра испустила дух у него на руках. Ренат похоронил ее там же, среди камней.

Настя была потрясена его рассказом до глубины души, ведь в Афгане она сама подверглась домогательствам начальника политотдела бригады Акиева, и кто такой капитан Щекин, она тоже знала. О перебежавшей к душманам медсестре Зухре Шалимовой Настя была наслышана, только лично ее не знала, потому что с Зухрой все это произошло за год до того, как лейтенант медицинской службы Анастасия Воронина прибыла в кандагарский медсанбат.

* * *

Отоспавшись после затянувшихся до полуночи поминок, Илья с трудом заставил себя выйти на утреннюю пробежку. Когда он вышел из подъезда, к нему подошли двое громил с бандитскими рожами и предложили проехать с ними.

— А кто вы вообще такие, чтобы я с вами куда-то ехал? — возмутился было Илья и тут же получил удар по голове чем-то тяжелым.

Очнулся он со связанными за спиной руками на заднем сиденье несущегося на большой скорости джипа. Сообразив, куда и зачем его привезли, Илья поразился тому, что не испытывает страха ни перед окружившими его в черных масках людьми, ни перед кремационной печью, в которой с минуты на минуту он завершит свой жизненный путь, и душа покинет его через трубу крематория, которую он сам когда-то ремонтировал. Это было в начале 1990-х. Илья с Романом делали ремонт фасада и трубы этого крематория — ее Илья узнал сразу, как только его вывели из джипа.

Работал он с Романом тогда на альпинистских веревках — они восстанавливали обвалившиеся облицовочные плиты из красного туфа. Фасад крематория сделали без проблем — обычная высотная работа, а вот кирпичная двадцатиметровая труба Илье особенно запомнилась, поскольку время от времени из нее валили клубы черного дыма. Работники крематория отказались отключить печь хотя бы на пару часов, когда он навешивал на кремационную трубу веревки и заделывал цементным раствором трещины, из которых просачивался дым от сожженных трупов — объяснили, что процесс у них непрерывный. Вот в таких условиях при «непрерывном процессе» ему и пришлось работать.

В общем, Илья был не из слабонервных, и то, что судьба опять привела его в знакомый ему по прежней работе крематорий, только теперь уже в качестве возможного клиента для газовой печи, не повергло его в шок. Глянув мельком на закопченную сверху трубу, он с чувством профессионального удовлетворения отметил, что туф, который он когда-то положил, за столько лет не обвалился.

Не дрогнул ни один мускул на его лице, когда бандиты ввели его в печной зал, где его ожидал ревнивый муж Инны. Однако ревность тут оказалась ни при чем. Арсен заявил Илье, что тот должен ему триста штук зелени за его сожженный БМВ и героин, который был в багажнике. Илья, естественно, послал его с такими претензиями куда подальше.

— Ну что ж, — пожал плечами Арсен, — мне сказали, что ты слишком борзый, поэтому я и попросил своих дружбанов тебя сюда привезти. Проверим сейчас, такой ли ты крутой, каким хочешь казаться.

Илья промолчал. Со связанными за спиной руками он ничего не мог сделать против троих бандитов, и они спеленали его, как мумию, скотчем, дабы он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, и уложили на крышку от гроба. Прозанимавшись столько лет альпинизмом, Илья знал, что за себя обычно не страшно. Горы — это всегда риск, и в минуты смертельной опасности он думал прежде всего о том, что его гибель будет тяжелейшим ударом для родных и близких, потому он не имел права на срыв. Теперь, оказавшись перед вратами ада, он раскаивался, что заставил Настю переживать за него, пока лазал по горам. Сам-то ты веришь, что с тобой ничего не случится (так устроен человек), а вот для близких ждать, пока ты вернешься с гор, — это жестокое испытание. Такова была обратная сторона альпинизма.

Бандиты тем временем приподняли лежащего на крышке гроба Илью, положили его на передвижную тележку и, нацелив на него видеокамеру, чтобы заснять, как сожгут его живьем, придвинули тележку к декоративным дверцам печи.

Когда руководивший кремацией Арсен приказал своим подручным поднять плиту, открывшую вводное отверстие камеры сжигания, в чернеющем зеве которой зловеще шипели газовые горелки, Илья, отсчитывая про себя последние секунды своей жизни, не стал кричать и взывать о пощаде. Наоборот, с металлом в голосе он пообещал своим палачам, что достанет их и в аду.

— Арсен, ты тока посмотри на этого мусора, он нам еще и угрожает! — подал голос один из бандитов.

— Харе с ним баловаться, сунем его в печь и все дела, — отозвался второй бандит.

— А ну-ка рты свои закрыли! — резко оборвал их Арсен и, посмотрев на начавшие дымиться подошвы кроссовок Ильи, скомандовал: — Все, пацаны, хватит с него, отбой!

Тележку с Ильей откатили назад, и тут же плита опустилась, закрыв камеру сжигания. В зале воцарилась гробовая тишина. Бандиты с невольным уважением смотрели на окаменевшее лицо пленника, с честью выдержавшего иезуитское испытание.

— А ты и впрямь крутой! — вынужден был признать Арсен. — Ладно, черт с тем БМВ и наркотой. В конце концов, ты сжег их, чтобы мою жену от тюряги спасти, так что я свою предъяву снимаю и ты мне больше ничего не должен. Наезжать на тебя все равно бесполезно — в этом я уже убедился. А за этот, скажем так, розыгрыш с печью ты Секачева должен благодарить. Это он наводку на тебя дал, и отвезти в крематорий, чтоб ты стал посговорчивее, тоже он посоветовал. Вот такие у вас, ментов, гнилые понятия. Стоило тебе только уволиться из ментуры, как тебя тут же твои бывшие коллеги сдали! Но лично к тебе у меня претензий нет. Таких бойцов, как ты, еще поискать надо! Да, пацаны? — обратился он к своим дружкам. Те в ответ дружно закивали головами.

* * *

Когда Илья вовремя не вернулся с утренней пробежки, занимавшей у него обычно полчаса, Настя, естественно, начала за него волноваться, ведь она уже три часа не могла до него дозвониться, поскольку его мобильный телефон был вне зоны действия сети. Сегодня все настолько привыкли к мобильным телефонам, что уже трудно себе представить, как раньше без них обходились. И если кто-то из родных и близких вдруг перестает отвечать на звонки, мы невольно начинаем тревожиться — вдруг с ними что-то случилось? Когда «абонент временно недоступен» — это означает, что аппарат выключен или просто сел аккумулятор, а стало быть, особых причин для волнения нет.

Раздавшийся звонок в дверь заставил ее вздрогнуть. Радостно затрепетавшее сердце не обмануло — это был Илья. В изодранном спортивном костюме он выглядел так, будто его только что сняли с креста. Насте же он сказал, что просто решил пробежать сегодня марафон, но заблудился, поскольку за ночь все тропинки в лесу занесло снегом, поэтому его так долго не было.

Когда он вышел из душа, она вдруг заметила, что виски у него стали совершенно седыми. На ее просьбу рассказать, что с ним случилось там, в лесу, ведь не мог же он так поседеть от марафонского кросса, Илья ответил, что в лесу его до смерти напугали бродячие собаки, которых он поначалу принял за волков. Тому, что Илья мог так сильно испугаться каких-то там собак, Настя, конечно, не поверила, но допытываться, что с ним на самом деле произошло, не стала.

После гибели его друзей на Ушбе она категорично заявила Илье, что не отпустит его теперь даже на крымские скалы. Илья, чтобы ее не огорчать, пока помалкивал о своем намерении выступить на ветеранских соревнованиях по скалолазанию, которые будут проводиться в Крыму на его любимой скале Красный Камень. Эти соревнования должны состояться в мае, и, не посвятив Настю в свои планы, он уже начал к ним готовиться. От его дома до скалолазных стендов университетского спортивного комплекса было минут тридцать быстрой ходьбы через лес, а бегом еще быстрее, и Илья, положив в рюкзак, с которым он обычно ходил на источник за водой, страховочную беседку и скалолазные туфли, стал бегать на эти стенды.

На первой же тренировке Илье удалось пролезть почти все предложенные ему трассы, хотя при его весе восемьдесят пять килограммов (против прежних семидесяти, когда он в последний раз выиграл на скалах первенство области) ему было, конечно, тяжеловато подниматься по нависающим стенам. На следующий день все тело ломило так, будто он вагон угля разгрузил, но главным для него было то, что его мастерство никуда не делось. И как бы ни болели все мышцы и ни ломило суставы после преодоления на скалолазном стенде сложнейших карнизов, он испытывал огромное удовлетворение от чувства собственного мастерства и ощущал себя помолодевшим лет на двадцать. А ведь человеку столько лет, на сколько он себя чувствует.

Илья считал альпинизм тестом на выносливость, интуицию и познание самого себя. Оценивая свою физическую форму и альпинистскую подготовку, он мог с уверенностью сказать, что взойти на Эверест ему вполне под силу. Единственной причиной, по которой он не мог себе этого позволить, — ответственность перед Настей. Он просто не имел права заставить ее волноваться за себя. Ведь как бы он ни был уверен в себе, горы — это горы, и в них никогда нельзя быть уверенным до конца. Лавина, камнепад, удар молнии — у природы достаточно убийственных аргументов, чтобы доказать свое превосходство над вступившим с ней в противоборство человеком.

Красота гор столь завораживающая, что сколько будет существовать этот мир, столько люди будут подниматься на них, невзирая на подстерегающие их опасности, когда один неверный шаг может привести к срыву. Приходилось срываться в горах и Илье, но он отделался легким испугом, не получив при этом никаких травм. Запредельное испытание на прочность выпало ему, когда на него полыхнуло жаром кремационной печи. Неимоверным усилием воли ему удалось сохранить лицо перед, казалось, неотвратимой и очень страшной смертью, и виски у него тогда изрядно поседели. Говорят, в последние минуты перед глазами человека проносится вся его жизнь. Илья же повел себя так, что даже в такой безнадежной для него ситуации он вышел бы из нее победителем, пусть и через трубу крематория.

* * *

Черный зрачок популярного у бандитов пистолета Макарова смотрел прямо в грудь. Илья отстраненно заглянул в девятимиллиметровое отверстие, таящее в себе тупорылую смерть весом в шесть граммов. «И одну десятую…» — мысленно поправил он себя, отметив, что предохранитель снят, курок взведен, нервно подрагивающий палец противника на спусковом крючке почти уже выбрал свободный ход… Еще мгновение — и курок сорвется с боевого взвода, щелкнет по ударнику, который разобьет капсюль притаившейся в патроннике гильзы, и спящая до поры до времени свинцовая пуля со стальным сердечником внутри под чудовищным давлением пороховых газов вдавится в нарезы ствола и, набрав на выходе сверхзвуковую скорость, вырвется на свободу, сметая все на своем пути…

Пистолет был в каком-то полуметре, казалось, протяни руку — и можно отвести смертельную угрозу, но напротив него стоял профессионал, который держал ПМ двумя руками, и обезоружить его было не так-то просто.

Илья чуть опустил согнутые в локтях руки и, не отрывая взгляда от глаз противника, одним неуловимым движением отвел ствол в сторону и в следующую секунду оказался у врага за спиной. Оглушительно грохнул выстрел, но пуля устремилась вверх, не причинив никому вреда, и… тут Илья проснулся.

Сон, впрочем, оказался в руку. Около десяти утра ему позвонил следователь городской прокуратуры Борис Косицкий и вызвал его к одиннадцати часам по делу о ДТП, в котором Илья на служебном автомобиле таранил БМВ с Инной за рулем. Илья неоднократно уже давал показания по этому ДТП, но с прокурорским следователем не поспоришь, и он приехал в городскую прокуратуру на своей «Chevrolet NIVA» ровно к одиннадцати часам. Следователь Борис Косицкий задавал ему вопросы, на которые тот ранее уже сто раз ему отвечал, и у Ильи сложилось такое впечатление, что следователь просто тянет время. При этом он с нетерпением поглядывал то на часы, то на стоявший у него на столе телефон, словно ждал какого-то важного звонка. И как только этот звонок раздался, Косицкий мгновенно снял трубку и, буркнув в нее: «Понял. Выхожу!» — завершил допрос и вместе с Ильей вышел на улицу. Увидев возле своей машины майора Секачева с нарядом ГАИ и рядом с ними несколько людей в штатском, у одного из которых была видеокамера, Илья сразу заподозрил неладное. Плохие предчувствия его не обманули. Следователь Косицкий вышел на улицу не просто так, а чтобы в присутствии понятых провести досмотр его автомобиля, фиксируя все на видеокамеру.

Илья, опасаясь, чтобы тот же Секачев не подбросил ему в салон какой-нибудь пакетик с наркотой, внимательно следил за всеми, кто крутился возле его автомобиля. Следователь Косицкий тем временем открыл бардачок его «Chevrolet NIVA» и с торжествующим видом извлек оттуда завернутый в грязную тряпку пистолет «Beretta 92». Не успел Илья прийти в себя от изумления, как ему тут же заломили руки и заковали их в наручники. Илья, конечно, сразу же заявил, что этот пистолет ему в машину подбросили, но следователь и слушать не стал. «Beretta 92» была изъята в присутствии двух понятых и самого владельца автомобиля, все это отснято на видеокамеру, и никаких претензий к следователю быть не может. Изъятый пистолет был отправлен на экспертизу. Она была проведена весьма оперативно, что позволило следователю Косицкому в тот же день вынести постановление об аресте Ильи Ладогина, подозреваемого в незаконном хранении огнестрельного оружия, из которого были застрелены четыре человека. В итоге Илья угодил в СИЗО, а Секачеву осталось лишь радостно потирать руки. Еще бы ему не радоваться! Это была самая блестящая оперативная комбинация в его ментовской жизни, в результате которой Секачеву удалось обидчику своему сполна отомстить, да еще и сто штук «зелени» на этом заработать.

Когда неделю назад майору Секачеву доложили, что городские гаишники задержали чеченца по кличке Абрек, перевозившего в багажнике своего «Лексуса» короткоствольный автомат Калашникова — АКС74-У с двумя полностью снаряженными магазинами к нему, Секачев решил заняться этим авторитетом лично. Дело казалось ясным — на автомате, на рожках и даже на гильзах боевых патронов были обнаружены четкие отпечатки пальцев Абрека, так что статья за незаконное хранение ему была обеспечена. Только чеченец садиться в тюрьму почему-то не хотел и в обмен на свою свободу пообещал Секачеву сдать киллера, расстрелявшего сразу четверых человек. При этом Абрек обязался показать место, где их трупы были захоронены. Поскольку по сводкам четверное убийство нигде не проходило, Секачев сначала ему не поверил. Но Абрек не блефовал, и когда его под усиленным конвоем вывезли в лес, он привел оперативников к заваленному ветками холму, под которым были найдены четыре мужских трупа. В этой же братской могиле оперативники нашли и орудие убийства — 9-миллиметровый пистолет «Beretta 92» с пустым магазином.

Там же в лесу Абрек назвал Секачеву и имя убийцы — Арсен Хариенко, и этим подписал себе смертный приговор. Абрек не мог знать, что где-то с месяц назад Секачев официально оформил Арсена как своего секретного агента под псевдонимом Рэмбо, а значит, нес за него персональную ответственность как его куратор. Секачев мог прикрывать своего агента за мелкие правонарушения, как делают все оперативники, иначе они вообще останутся без агентуры, но за убийство четырех человек никто агента отмазать не сможет. А за то, что агент совершил такое особо тяжкое преступление, тянувшее на пожизненный срок, его куратору тоже не сносить головы. Так что эти четыре трупа повисли теперь не только на Рэмбо, но и на курирующем его офицере, то бишь на майоре Секачеве, который уже никак не мог замять это дело. Опера, которых он взял с собой для конвоя Абрека, конечно, поймут его желание прикрыть своего агента, но скрыть такое убийство — это уже служебное преступление, за которое можно не только погон лишиться, но и самим сесть в тюрьму. Абрек не оставил Секачеву выбора — майору пришлось пристрелить авторитета при попытке бегства. Только устранив Абрека, Секачев смог бы спасти своего агента от тюрьмы, и опера поняли его с полуслова, когда он приказал им снять с чеченца наручники и отпустить его на все четыре стороны.

На свою беду Абрек, заподозрив со стороны ментов какую-то подляну, действительно бросился бежать и тут же получил пять пуль в спину и один контрольный в голову. Теперь на застреленного чеченца можно было спокойно повесить все четыре трупа, для чего Секачев вложил в его обмякшую ладонь «Беретту» — на пистолете отпечатались пальцы Абрека.

Аккуратно запаковав найденный в могиле пистолет в пакет, Секачев поехал на конспиративную квартиру, где провел воспитательную беседу со своим проштрафившимся агентом. Рэмбо свою причастность к убийству четырех отморозков, изнасиловавших его жену, сразу признал, и Секачев всего за сто штук «зелени» отпустил Арсену его грехи, а убийство четверых братков решил повесить на своего заклятого врага Илью Ладогина. Для этого достаточно было подложить в бардачок «Chevrolet NIVA» Ладогина найденную в братской могиле «Beretta 92», что было уже делом техники.

Майор милиции Секачев заботливо опекал бригаду воров, занимавшихся угоном автотранспорта, и таким профессионалам вскрыть автомобиль без ключа было плевым делом. Между уплотнителем и стеклом возле дверной ручки вертикально вставлялась проволока с загнутым на конце крючком. Затем надо нащупать и зацепить крючком за дверную тягу, на которой расположена кнопка дверного замка, и потянуть ее вверх до долгожданного щелчка — все, дверца разблокирована.

Работала бригада автоугонщиков под прикрытием, как правило, не менее двух мобильных групп на излюбленных бандитами скоростных БМВ. Операция с момента угона и до постановки краденого авто в подпольную мастерскую на «отстой» занимала минут десять-пятнадцать. Затем на угнанной машине перебивали серийные номера или разбирали ее на запчасти. У Секачева были налажены связи с «гаишной мафией», которая оформляла на краденые автомобили необходимые документы и обеспечивала «крышу» на рынке, на котором без всяких осложнений продавались запчасти и ворованные машины с новыми документами и номерами. Эта схема надежно работала несколько лет, пока на пути Секачева не возник оперуполномоченный национального бюро Интерпола Илья Ладогин. Этот новоявленный «комиссар Каттани», занимаясь поиском автомобилей, похищенных за рубежом, инициировал проведение общегородской операции по выявлению подпольных автомастерских, в которых перебивались идентификационные номера угнанных автомобилей, и сам принял участие в этом рейде. Во дворе одной такой полулегальной автомастерской Илья обнаружил «мазду» с еще не остывшим двигателем, но с уже срезанной панелью под капотом, где должен быть выбит vin-номер кузова. Работник же автомастерской, которого Илья поймал, можно сказать, с поличным, посоветовал ему поумерить свой пыл, поскольку эта машина была предназначена для старшего следователя городского Управления.

— А вот этот «опель», — продолжил он, — к нам вчера пригнал на ремонт майор Секачев с Центрального рынка. Позвони ему — он тебе все объяснит.

Илья звонить Секачеву не счел нужным. Предназначавшийся следователю БМВ он опечатал, а для осмотра «опеля» Секачева вызвал эксперта-криминалиста, который обнаружил, что на этой машине перебиты номера на кузове, о чем Илья доложил в своем рапорте начальнику городского Управления. Закончилась эта история тем, что и Секачев, и старший следователь городского Управления как ни в чем не бывало продолжили ездить на своих ворованных авто, а непосредственный начальник Ильи капитан милиции Дубцов прочитал ему целую лекцию о том, почему им нельзя трогать таких, как майор Секачев, с рук которого кормилось все городское и областное Управление, включая инспекцию по личному составу и сотрудников внутренней безопасности.

— В областном ГАИ дело по оформлению ворованных автомобилей, в том числе и за рубежом, поставлено на поток, но сунься мы к ним, как представители Интерпола, нас с тобой тут же уволят без выходного пособия.

— За что же нас увольнять, если мы просто выполняем свою работу? — недоуменно тогда спросил Илья.

— Ну ты и наивный, — усмехнулся в ответ Дубцов. — В нашей системе такое невозможно, чтобы гаишники не делились своими доходами с вышестоящим начальством, которое в свою очередь тоже должно засылать наверх пухлые конверты, и так до самого министра МВД. Согласен?

— Согласен, — кивнул головой Илья, который теперь особой разницы между ментами и бандитами, честно говоря, не видел.

После того случая Илья в лице майора Секачева нажил себе личного врага, и сейчас он не сомневался в том, что подброшенная ему в машину «Беретта» — дело рук майора, но доказать это не имел никакой возможности. Угодив в СИЗО, Илья оказался в таком же бесправном положении, как и все арестанты следственного изолятора. Следователь Косицкий не разрешил ему даже свидание с женой, а передать ей весточку на волю Илья не мог. По распоряжению того же следователя Илью бросили в «пресс-хату» к уголовникам, дабы те склонили его подписать «чистуху» — чистосердечное признание в том, что он якобы застрелил четырех каких-то бандитов из найденного у него в автомобиле пистолета.

Прибегнуть к помощи зэков-беспредельщиков Косицкий вынужден был потому, что дело у него разваливалось — отпечатков пальцев Ильи на изъятой «Беретте» обнаружено не было, поскольку на этом пистолете вообще не было никаких отпечатков. Этот факт еще не свидетельствовал в пользу подозреваемого, который мог сам тщательно протереть пистолет, но и доказать, что именно Ладогин застрелил из этого ствола четырех человек, Косицкий без его «чистосердечного признания» пока не мог. А «пресс-хаты» для того и существуют, чтобы создать такие невыносимые условия арестанту, что тот готов будет подписать все, что угодно, лишь бы вырваться из этого ада. Только Косицкий не знал, что майор Секачев через своего знакомого вертухая заказал Ладогина, которого в первую же ночь пребывания в пресс-хате должны были удавить подкупленные им зэки.

Уголовный контингент, с которым Илье предстояло столкнуться, как на подбор состоял из бывших спортсменов-рэкетиров, на счету которых было не одно разбойное нападение, в том числе и на сотрудников милиции. Выстоять в схватке с этими раскормленными двуногими существами у Ильи шансов было мало; к тому же его «лучший друг» Секачев специально позаботился о том, чтобы заступившие в ночную смену вертухаи не пришли к нему на помощь в критическую минуту. Дежурный прапорщик Кочерыжкин и старшина Кулебяка оценили свою служебную «бдительность» в двести долларов, и Секачев, не скупясь, отсчитал им две новенькие стодолларовые купюры, пообещав накинуть еще столько же каждому на случай, если бандиты слишком уж переусердствуют с Ладогиным и тюремщикам будут грозить из-за него крупные неприятности. Кочерыжкин недавно здорово проигрался с кумом в карты, и дармовые доллары пришлись ему как нельзя кстати. Очень он рассчитывал и на обещанную Секачевым премию. Если Ладогина, к примеру, искалечат или, того хуже, вынесут из камеры вперед ногами, ему, Кочерыжкину, как старшему смены, конечно, порядком влетит от начальства, но обещанные в качестве компенсации доллары с лихвой перевешивали какой-то там выговор, пусть даже и строгий-престрогий. А может, еще и не будет никакого выговора, рассудил Кочерыжкин, ведь в «пресс-хату» бывшего мента Ладогина бросили по указанию следователя городской прокуратуры.

Прапорщик внутренней службы Кочерыжкин в недалеком прошлом и сам был милиционером, но не из тех, кто сидит в засадах и обезвреживает вооруженные банды, а из более интеллектуальной службы, коей в известной мере является наше доблестное ГАИ. Попавшись на взятке, скромный рыцарь свистка и полосатой палки вынужден был срочно переквалифицироваться в тюремщики и с тех пор сильно тосковал по утраченной любимой профессии.

Новость о том, что арестованного бывшего мента «опустят» этой ночью, мгновенно распространилась по следственному изолятору. Тюремная «почта» (не без помощи Кочерыжкина) сработала на редкость оперативно. Изнывавшие от скуки зэки заметно оживились и, разделившись на две примерно равные по количеству партии — партию оптимистов, уверенных в том, что мент поганый не доживет и до утра, и пессимистов, заверявших, что в схватке с бывшим спецназовцем не поздоровится самим рэкетирам, стали делать на него ставки.

Три отморозка — Испанец, Тайсон и Бизон — были уверены, что их будущая жертва не сможет оказать им никакого сопротивления. Отдыхающий в гордом одиночестве Илья не произвел на качков-рэкетиров впечатления грозного противника. Испанец, верховодивший бандитами, обладатель черного пояса по карате, разочарованно смерил взглядом Ладогина, который был ниже его на целую голову, и сквозь зубы презрительно процедил:

— Ну что, мент, предлагаю удавиться самому, чтоб мы, типа, руки о тебя не марали!

— Ты кто, чудо? — с ленцой осведомился Илья.

— Не понял?! — вскинулся Испанец, несколько обескураженный реакцией бывшего мента, отданного им на растерзание.

— Я задал вопрос! — напомнил Илья. Внутри у него все клокотало, и ему стоило больших усилий выглядеть внешне спокойным.

— Ты глянь, какой нам борзый мусорок в натуре попался! А ну-ка дай ему разок меж глаз, шоб знал, падло, свое место! — озадаченно потирая сломанное в борцовских поединках ухо, вмешался Бизон.

Тайсон предупредил его, что Ладогин — классный боец, и нападать первым Бизон как-то не рвался, любезно предоставив это право мастеру кикусинкай Испанцу, способного убить голыми руками и быка.

— Короче, Паня, завали эту гниду, шоб не вякала! — держась от Ладогина на относительно безопасном, насколько позволяли размеры камеры, расстоянии, начал подстрекать Испанца и бесстрашный Тайсон, накаляя и без того напряженную ситуацию. Убийственное хладнокровие бывшего мента отрезвляюще подействовало даже на его, напрочь отбитую на ринге башку, и он, как и Бизон, нутром почувствовал, что угодивший, казалось бы, в западню мент представляет для них самих смертельную угрозу.

Нападать на Ладогина, лежащего на нарах, подпиравшему головой потолок Испанцу было не с руки. Чтобы обрушить на обнаглевшего мента коронный удар, которым он легко крушил сложенные в стопку кирпичи, Испанцу пришлось согнуться пополам, и в этом была его ошибка. Ладогин опередил его на какие-то доли секунды. Неуловимым движением он ослепил Испанца, зацепив одним мановением руки ему оба глаза. Отпрянув назад, словно его ужалила змея, Испанец душераздирающе заорал. Пружинно соскочив с нар, Илья с одного удара пробил кулаком его туго накачанный пресс, со второго — послал в глубокий нокаут.

Никак не ожидавшие такой скоротечной развязки, Тайсон с Бизоном, мешая друг другу, набросились на Ладогина, но действовали они неслаженно и потому сразу же напоролись на его молниеносно-разящие удары. Сбитый с ног Тайсон глухо выл, зажав руками обильно кровоточащий битый-перебитый нос, и даже не пытался подняться; распластавшийся рядом с Испанцем Бизон и вовсе не подавал признаков жизни. Окинув беглым взглядом поверженных бандитов, Илья понял, что одному из них срочно требуется медицинская помощь. Видно, он нанес нападавшему встречный удар в область сердца, и от этого удара, очевидно, произошла его остановка. Илья перевернул обмякшую тушу бандита на спину и проверил его пульс — он не прощупывался… Не теряя времени, он начал делать наружный массаж сердца.

— Какого хрена отдыхаешь? — рявкнул он на пришедшего в себя Испанца. — Быстро вскочил и начал делать искусственное дыхание, иначе ему крышка! — кивнув на Бизона, приказал он.

Испанец брезгливо поморщился, но подчинился. Совместными усилиями им уже через тридцать секунд удалось вернуть Бизона фактически с того света, могучий организм которого почти без последствий пережил клиническую смерть, но все же не мешало бы отправить его в больницу. Испанец позвал тюремщиков, но те, следуя инструкциям Секачева, на доносящиеся из камеры Ладогина крики никак не отреагировали и, испуганно переглянувшись, как ни в чем не бывало продолжили игру в «подкидного дурака».

— Вот суки вертухаи, а если б он помер? — возмутился Испанец, с тревогой поглядывая на осунувшееся лицо Бизона.

— По их расчетам, умереть должен был не он, а я, поэтому они не очень-то беспокоятся, — прокомментировал поведение тюремщиков Илья. — Если не секрет, кто вам меня заказал?

— Извини, брателла, этого я тебе сказать не могу… — пожал плечами Испанец.

— Ну как знаешь, — не стал допытываться Илья. — А сейчас, господа бандиты, по камере объявляется отбой, и не дай Бог кто-то из вас меня еще раз потревожит! — предупредил он.

— Нет базара, командир! — заверил его Испанец, устраиваясь на нижних нарах. Бизон и Тайсон, недовольно сопя, полезли на верхние…

Ночь прошла относительно спокойно, и утром Кочерыжкин, к своему немалому удивлению, застал Ладогина в довольно бодром состоянии духа целым и невредимым, в отличие от его соседей по камере. Сломанный нос Тайсона страшно распух, Бизон, потирая ушибленную грудь, жаловался на боли в сердце, да и громила Испанец, хоть ни на что и не жаловался, тоже выглядел побитой собакой. На вроде бы ясный вопрос: кто это их так отделал? — бандиты отвечать отказались, но Кочерыжкину все было ясно и без их объяснений. В результате придуманной Секачевым «внутрикамерной разработки» Тайсона с Бизоном пришлось направить к фельдшеру. Рассчитывать же на активность их главаря не приходилось — меньше всех пострадавший Испанец новых «наездов» на сокамерника-мента не предпринимал и, судя по всему, предпринимать не собирался, так что плакала «премия», — досадовал Кочерыжкин, сдавая смену новому дежурному.

Секачева живучесть Ладогина поразила. Схлестнуться с такими головорезами, как Испанец «со товарищи», и выйти из схватки с ними без единой царапины?! Как такое могло произойти? — недоумевал он, чертыхая облажавшихся бандитов. А тут еще следователь Косицкий «обрадовал» его, что у арестованного Ильи Ладогина появился неожиданный защитник — бывшая следователь милиции Инна Хариенко, после увольнения из органов переквалифицировавшаяся в адвоката. Это было первое дело в ее адвокатской практике, и Инна была решительно настроена его выиграть. Бегло ознакомившись с возбужденным против Ильи Ладогина уголовным делом, она потребовала провести дополнительную экспертизу автомобиля своего подзащитного на предмет возможного взлома дверей. Косицкий отказать ей не посмел, хотя и прекрасно понимал, зачем ей понадобилась такая экспертиза. Если эксперты найдут следы взлома, то это подтвердит версию защиты, что пистолет «Beretta 92» в принадлежащий Илье Ладогину автомобиль могли подбросить злоумышленники, и тогда следователю придется изменить Ладогину меру пресечения на подписку о невыезде. Но на этом Инна не остановилась и с разрешения зампрокурора Михаила Семенчука получила доступ к серверу, где хранились записи с камер видеонаблюдения. На записи, сделанной за десять минут до того, как следователь Косицкий в присутствии двух понятых изъял из салона «Chevrolet NIVA» завернутый в тряпку пистолет, четко было видно, как к этому автомобилю подошел неизвестный в капюшоне. Повозившись минуту с боковым стеклом, неизвестный открыл дверцу со стороны пассажирского сиденья и засунул в бардачок какой-то сверток. Но самым неприятным для Секачева было то, что он сам засветился на этой записи. И если бы он просто случайно попал в кадр, это было бы еще полбеды. На видеозаписи с камер видеонаблюдения, которую Инна потребовала приобщить к уголовному делу, майор милиции Секачев прикрывал собой взломщика в капюшоне от идущих по тротуару прохожих.

От такой новости Секачева прошиб холодный пот, но следователь Косицкий поспешил его успокоить. Мол, ему удалось полюбовно договориться с Инной Хариенко — он сегодня же закроет уголовное дело против Ильи Ладогина и немедленно освободит его из-под стражи, а она со своей стороны не будет настаивать на привлечении к ответственности майора милиции Секачева за фальсификацию доказательств против ее подзащитного.

Для Ильи визит Инны в СИЗО был полной неожиданностью. Она сама вызвалась его защищать и с ходу заявила, что вытащит Илью из тюрьмы, чего бы это ей ни стоило, потому что она абсолютно уверена: пистолет «Beretta 92», из которого было убито четыре человека, ему в машину подбросили. С такой решительной защитницей, в которую он был когда-то безумно влюблен, Илья сразу воспрянул духом, и Инна свое слово сдержала и в кратчайшие сроки вызволила его из СИЗО, за что он был ей, конечно, безмерно благодарен. Только от былых чувств к Инне не осталось и следа, потому что дома его ждала любящая семья — жена и двое сыновей, и дороже их у Ильи никого не было.

Примечания

1

2 REP — 2-й иностранный парашютный полк.

2

Миля (морская) = 1,852 км.

3

Каботажное судно — небольшое грузовое судно, имеющее специальное устройство для погрузки и выгрузки грузов.

4

«Чарлик» — две тарелки, установленные на одном стержне и управляемые педалью.

5

Дайв-сигналы — набор жестов, используемый аквалангистами для общения под водой.

6

Компенсаторы плавучести используются для поддержания нейтральной плавучести на глубине, а также для закрепления баллона с воздухом.

7

Сходня или сходни — переносная доска со специальными планками для предотвращения скольжения обуви, которая оборудована ограждением и служит для перемещения с судна на берег и обратно.

8

Брашпиль — палубный механизм лебедочного типа с горизонтальным валом. Используется для подъема якорей и создания натяжения тросов при швартовке.

9

Кригсмарине — германские военно-морские силы в эпоху Третьего рейха.

10

Кингстон — задвижка или клапан, перекрывающий доступ забортной воды в корабельную систему. Расположен в подводной части судна. Используется для приема забортной воды или ее откачки за борт.

11

Семилетняя война — крупный военный конфликт XVIII века (1756–1763).

12

GPS-приемник — система GPS позволяет определить местоположение в любой точке на суше, на море и в околоземном пространстве.

13

Кокпит — на катерах и яхтах: углубленное открытое помещение в средней или кормовой части палубы для рулевого и пассажиров.

14

Румпель — рычаг для поворачивания руля судна.

15

Нефрит (от греч. nephros — почка) — группа воспалительных заболеваний почек; преимущественно поражается клубочковый аппарат.

16

Линь — привязанная к гарпуну тонкая капроновая веревка.

17

«Помпаж» двигателя развивается, когда в него попадает недостаточно воздуха, из-за чего нарушается процесс горения топлива. При этом слышатся хлопки, двигатель дрожит, из него выстреливает пламя, и в конце концов он может отключиться.

18

Айсбайль — вариант ледоруба с бойком вместо лопатки.

Content

Александр Ковалевский
Тайна черных дайверов

Часть первая

Примечания