Евгения Михайлова

Ночная радуга

В настоящей трагедии

гибнет не герой — гибнет хор.

Иосиф Бродский

Ад — это другие.

Сартр

Повествование от первого лица — это просто прием. Никакого отношения к автору героиня романа не имеет. Все события и персонажи — вымышленные.

Евгения Михайлова

Часть первая. А потом было убийство

Раз — ступенька

Я держала оборону две недели. Этот тип звонил, писал в личные сообщения на фейсбуке и, наконец, начал караулить меня у подъезда. Мой номер телефона есть в информации на фейсбуке, узнать его не составляло труда. Но когда он позвонил в очередной раз и сказал, что стоит возле моего дома, я разозлилась всерьез. Потребовала, чтобы он ответил, как узнал адрес. Он сослался на мою приятельницу-журналистку, которая просто забыла меня предупредить, по его словам. Он обманул Лену: посетовал, что мы договорились о встрече, а телефон не отвечает. Она знает, что я часто не отвечаю на звонки. Речь шла о работе, и он Лену убедил.

Илья Пастухов, плохой писатель и активный коллекционер всевозможных проектов, постоянно обивает пороги редакций, торчит на телевидении, считает себя лучшим другом режиссеров, актеров и политиков. Все привыкли к его предложениям и просьбам. Выступить, сняться, дать интервью. Он хитрый, вкрадчивый, липко-настойчивый и льстивый. Многим нравится иметь с ним дело. От меня Илье требовался произвольный текст на тему, которую я узнаю только в студии, при записи. Он хотел, чтобы я приняла участие в его новом проекте.

— Хорошо, я сейчас спущусь к вам, — сдалась я. — Но времени у меня мало, поэтому, пожалуйста, в двух словах, что за передача, для кого. Я приму решение — да или нет. Во втором случае попрошу больше меня не отвлекать.

Я вышла к нему. Пастухов стоял у машины. Раньше я его видела только на фотографиях в Интернете. Крупные черты лица, шапка белоснежных волос, глаза в волнах морщинок — проницательные и ласковые. Он казался добрым волшебником. Так было на портретах. А передо мной стоял крупный, рыхлый, откровенно заурядный человек, в облике которого было что-то очень жалкое. Он волновался, протянутая рука оказалась мокрой, говорил сбивчиво и довольно косноязычно. Но то, что он предложил… Это оказалось забавно. Пастухов при поддержке спонсоров открыл интернет-передачу. Ее героям называют тему прямо в кадре. И они должны без подготовки говорить о том, что сразу придет на ум.

Я согласилась. Иногда бывает интересно, что у тебя могут спросить люди, которые тебе так же мало нужны, как и ты им.

— Сколько стоит ваше время? — спросил Пастухов. — Или вы согласитесь сделать нам подарок?

Тут-то стало ясно, что самое жалкое в нем. Это был скупец. Клинический, диагностический, маниакальный. Я таких узнаю за версту. И все встало на свои места. Вот почему отталкивающая навязчивость вместо делового предложения. Спонсоры выделяют Илье деньги на передачи, а он пытается вести переговоры таким образом, чтобы человек согласился по принципу «легче дать, чем объяснить, какой он нудный». Я улыбнулась.

— Конечно, подарок. Скоро Новый год. Будем считать, что я — Снегурочка.

— Я в восторге от вас! — обрадовался Пастухов. — Вы — прекрасная женщина и гений.

— Стоп! — прервала я. — Мне не нужна и лесть в качестве гонорара. Я согласилась, потому что мне интересно.

Пастухов заехал за мной на следующий день, привез в маленькую, хорошо оборудованную студию, познакомил с администратором Вандой — полной женщиной с острым серым взглядом — и с оператором Кириллом, немногословным парнем, который казался бы красивым, если бы не его мрачность, похожая на нелюдимость.

Я села в кресло. Кирилл сказал: «Мотор». И Пастухов произнес вопрос:

— Что делает женщину королевой?

Почему-то я услышала этот вопрос до того, как он был произнесен. Что-то такое банальное, не слишком логичное и должен был придумать он, примитивный автор этого нелепого проекта. А ответить мне захотелось. Я просто знала ответ. Я заговорила:

— Что делает женщину королевой… Мне легко ответить на этот вопрос. Наличие королевства делает женщину королевой. Своего королевства, к которому ты прошла столько километров, столько лет, часов, минут, самых главных секунд…

Мое королевство — это башня моей обнаженной сути. Моей любви, страсти, тоски и памяти. Того, чем нельзя делиться ни с кем.

Однажды в детстве я увидела лицо и поняла: это королева. Я увидела лицо этой женщины на портрете «Неизвестная» Крамского. Именно так выглядит женщина, которой подчинено все: ее внешняя и внутренняя гармония, ее мысли. Эта женщина способна подать себя миру. Она умеет пронести через него, как через лобное место, свою тайну, свое горе, свою боль. Она держит дистанцию, сотканную из тонкой кисеи слез под приспущенными ресницами. Это было важное открытие для женской судьбы — то, что я поняла ребенком, глядя на «Неизвестную».

Пройдет много-много лет. Глаза устанут от ослепительных мгновений и темных провалов. Память станет тяжелой, как облака перед грозой. А способность плакать умрет вместе с детской непосредственностью и доверчивостью, которым нечего скрывать. Дети не знают о том, что женщине всегда есть что скрывать.

Меня спасла однажды моя крепость, сотканная из кисеи слез, которых никто не увидел. Я спрятала все под ресницами. А вокруг было столько любопытных, злорадных, завистливых, недоброжелательных взглядов. Они разбились об эту непроницаемую кисею.

На мне первый раз в жизни был черный кружевной траурный платок. Я в первый раз подарила цветы мужчине. Положила букет в гроб туда, где раньше билось сердце только для меня.

И уехала в свое королевство.

После записи мы вчетвером сидели за столом в небольшой кухонной зоне студии, пили пиво, ели пиццу и орешки. Я отмахивалась от многословной приторной лести Пастухова, как от стаи мух. Его речь стала почти бессвязной после первых же глотков. Я старалась не смотреть на противный мокрый рот, отвела глаза и наткнулась на твердый взгляд оператора Кирилла, то ли недоверчивый, то ли насмешливый. Он сидел напротив и смотрел прямо, откровенно, не пытаясь это скрыть.

— Что-то не так? — спросила я.

— Просто вопрос, — сказал Кирилл. — Один вопрос. «Замок обнаженной сути» — это о чем?

— Обо всем. Есть я, и есть другие, — попыталась объяснить я. — Как писал Сартр: «Ад — это другие». А там, где я, — нет больше ничего. Ни лжи, ни громких звуков, ни взглядов, ни теней, ни одежды.

— Я так и понял, — кивнул он.

Я поднялась. Пастухов вызвался меня проводить, но во дворе нас догнал Кирилл.

— Не советую с ним ехать, — шепнул он. — Илья не умеет пить. Даже пиво. Если доедете без проблем, потом придется от него отбиваться.

— Я как раз и думаю о том, как убежать прямо сейчас, — призналась я.

— Да просто! — Кирилл взял меня за руку и быстро повел к своей машине. На Пастухова я даже не посмотрела.

Кирилл ехал медленно. Мы почти не разговаривали. Он остановился у моего подъезда, я не спешила выходить, мы несколько минут сидели рядом, продолжая молчать. Это было странное чувство: быть рядом с чужим человеком и не воспринимать его присутствие и молчание как помеху собственной свободе. И не испытывать желания избавиться.

— Я не напрашиваюсь, — произнес Кирилл. — Но мне хотелось бы проводить вас до двери квартиры. Мало ли что…

— Конечно, — согласилась я.

Мы поднимались на лифте на мой пятнадцатый этаж все так же, молча. Казалось, Кириллу лень произносить слова, а мне в такой же степени не хотелось к нему пробиваться. Но я думала… Я с беспокойством чувствовала, что меня не отталкивает чужой запах, не раздражает чужое дыхание. Редкий случай. Точнее, почти невозможный случай.

Лифт остановился, я направилась к своей двери, достала ключ и собиралась сказать «спасибо, пока». Но Кирилл не дал мне оглянуться. Он прижал меня к двери, я почувствовала затылком его горячее дыхание: то ли слово, то ли стон. Быстро отпустил. А я… Как это случилось?.. Я посмотрела не на него, а на его руку рядом с моей рукой на двери, медленно взяла ее и поцеловала горячую, жесткую, шершавую ладонь.

Так мы попали в наш общий эпизод. И моей задачей было удержать его границы. Я хорошо чувствую ритм событий. И верила, что сумею поднять за очередным эпизодом свою стальную крепость из стекла.

Той ночью я с мучительной досадой сожалела все о том же. Почему меня не отрезвляет ни чужое слово, ни резкое прикосновение, ни такой настойчивый, бесстыдный, неутомимый взгляд. Почему пьянит даже запах горячего мужского пота, почему мне так хорошо в объятиях мужчины, о существовании которого с утра я и не знала. Ведь я так избирательна и брезглива…

Закрывая утром за Кириллом дверь, я была уверена: эпизод закончен. И Кирилл, отличный оператор, наверняка чувствует это так же хорошо, как и я. Нет ничего более жалкого, чем эпизод, растянутый на сериал. А он был хорош, этот наш маленький шедевр. Таким был мой гонорар в дурацком проекте Пастухова. Два совершенно непохожих человека вдруг узнали друг друга в толпе. Два недобрых, неконтактных, недоверчивых, одиноких человека… Мы растаяли в мгновенной, слепящей, сжигающей страсти. В ту ночь я была его единственной женщиной на свете, он был моим первым и последним возлюбленным. До утра. До вероятности разочарования, пресыщения и скуки. До несвободы.

Когда я осталась одна, прошлась по комнатам, проверила, плотно ли задернуты шторы. В гостиной подошла к большому портрету. Эта красавица с лицом, которое известно многим, — моя мама. Хорошая актриса, слишком красивая для того, чтобы считаться по-настоящему талантливой.

— Помнишь, мама, как ты говорила, когда мы поднимались на наш пятый этаж: «Раз — ступенька, два — ступенька…» А сегодня меня привела в рай всего одна ступенька. Так бывает, — тихо сказала я.

С мамой мне легче говорить так, глядя на портрет. В жизни мы не очень долго способны выносить друг друга. Слишком печальные события мы пережили вместе, слишком болезненные воспоминания пробуждает каждая наша встреча. И люди мы разные.

Два — ступенька

На вторую запись к Илье Пастухову я приехала сама, на такси. Не совсем добровольно: Пастухов проедал мне мозг несколько дней рассказами о том, как наш первый выпуск обрадовал спонсоров и понравился зрителям. «Я смотрел и плакал», — восторженно кричал он, вызывая у меня приступ отвращения. На новую передачу я согласилась, но категорически отказалась, чтобы Пастухов за мной заехал.

Вновь студия. Вновь толстая Ванда. И невозмутимый Кирилл, может, еще более мрачный, чем в первый раз. Я опустилась в кресло и мысленно спросила у себя: о чем Пастухов спросит сейчас? И ответила: о счастье.

— Вы могли бы сразу вспомнить мгновение счастья? — спросил Пастухов.

— Да. Мне нужно всего лишь впустить в память луч света. Он рассеет тьму несчастий. Он приведет туда, куда ты сама, как скупой рыцарь, заглядываешь редко. Там богатство…

Счастье, конечно, было. Как у всех, как у многих.

А момент вспомню один. Он завернут в трепет души, перевязан золотой нитью удачи. Этого могло не быть. Этого не должно было быть. Лучше бы этого не было. Но проходят годы, а этот момент в памяти по-прежнему самый яркий. Мгновение, когда душа разорвала оковы характера, а тело поднялось на бунт против разума. Против покоя и благополучия. Многое разлетелось в клочья. В том числе моя жизнь, и не только моя. Такова была цена. Но момент счастья того стоил.

У него были тонкие пальцы, как у скрипача, теплые, бархатные, карие глаза, ласковый баритон. Я пришла в свою первую редакцию. Он был недостижимо взрослым — на десять лет старше. Меня ждал дома муж, его — жена и сын. На мне было короткое платье из японского шелка, и я дрожала в жаркий день под тонким платьем и горячим бархатным взглядом. Нам обоим не повезло: мы были верными людьми по природе. Я — верная жена, он — верный муж. Но мы не могли сопротивляться этому. Тот момент мы разделили на несколько лет, на много дней и чужих квартир, ключи от которых нам оставляли под ковриками у двери.

Как же это было! Небо и пропасть менялись местами. Все прежнее расплавилось и потеряло очертания и смысл. Все лица словно растаяли в тумане, а себя я находила лишь с помощью его губ и рук. И только с ним я чувствовала себя живой. Я уходила много раз, меня тащила вина к тому, кому я обещала верность. А потом опять возвращалась в жаркий омут. Надо было не возвращаться в мгновение счастья никогда. Не было бы несчастья…

После записи я отказалась от дружеских посиделок с напитками и быстро вышла на улицу. Почему-то стало нечем дышать. Я отвыкла от людей. Я не привыкла к собственной искренности для чужого слуха. У меня не было ответа на вопрос: зачем я на это пошла. Не в навязчивости же Пастухова дело! Нет, дело может быть только во мне самой. Значит, пришло время проверить себя и на такую прочность. Выйти из добровольного заточения, появиться перед теми, от кого ушла с облегчением и удовольствием: от целого света посторонних и безразличных людей, — и уцелеть. И ничего не потерять. Открыть им душу, запертую даже для близких, и не почувствовать себя жалкой и обделенной. И ничего не предать, просто пробежаться по лепесткам траурных роз, которые никогда не завянут. Ничего не скрыть, но сохранить свои тайны.

Кирилл догнал меня во дворе, мы молча пошли к его машине. Он спросил, когда мы уже подъехали к моему дому:

— Тот, которому ты положила цветы в гроб, и тот, у которого были тонкие пальцы, — это разные люди?

— Это один человек, — ответила я. — Это мой муж.

У двери квартиры я достала ключ, посмотрела на Кирилла.

— Та ночь была хорошим эпизодом. Он закончился.

— Да, — согласился он. — Эпизод закончился. Но нужен дубль, поверь мне.

Мы не полетели в этот дубль, как тогда. Мы задержались на пороге пожара, чтобы рассмотреть друг друга, обменяться хотя бы парой обыденных фраз. Странный был вечер. Незнакомые любовники пытались на ощупь найти друг в друге близких людей. Оказывается, Кирилл любит омлет с малосольными огурцами. А я выпила только бокал красного вина, сняла туфли и чулки, как будто была, как всегда, одна в своей башне. Затем расстегнула блузку и выпуталась из узла длинной юбки.

— Ты похожа на птичку, которая стряхивает с себя дождь, — проговорил Кирилл. — Когда-то я мечтал снять свой собственный фильм. Без сюжета и слов, просто охота за движением, жестом и взглядом одной женщины. Какой-то абстрактной женщины, которую никогда не видел, которую даже не представлял себе в деталях. Удивительно: эти детали, которых даже не было в том замысле, я вижу сейчас, в тебе.

— Что тебя связывает с Пастуховым? — поинтересовалась я.

— Деньги. Он платит мне неплохие деньги за ту муру, которая приходит в его голову. Иногда получается вытянуть из этого что-то стоящее. Таких подарков, как с тобой, еще не было.

— Что он за человек? Графоман, чайник или такой неутомимый труженик, который активностью компенсирует бездарность?

— Если честно, меня его психология совсем не занимает, — ответил Кирилл. — Но богат он, как арабский шейх. В такой же степени скуп, но это уже другой вопрос. Такие деньги не зарабатывают. Ходят слухи о каком-то безумном наследстве. Я как-то снимал в одном его дворце. Сверкающая безвкусица и роскошь за пределами понимания. Так что он работает не только из-за заработка, хотя не упустит и копейку. Он, получается, работает из любви к искусству. Мне показалось, что ты вписалась в эту историю из любопытства, что ли. Мой совет: не отказывайся от съемок в его дворцах. Это другой проект, но, я уверен, Пастухов тебе предложит. Кто ты по профессии?

— Созерцатель. Иногда пишу, иногда играю, бывает, думаю, — улыбнулась я. — Сладкое слово «фриланс». Совпадает с моим главным принципом. Не зависеть ни от одного мужчины, ни от одного работодателя. Несколько договоров со студиями на сценарии, одно издательство и две редакции. И низкий старт, чтобы соскочить только по собственной инициативе. Есть проблемы: постоянно горящие и часто совпадающие сроки, реальная опасность быть кинутой по деньгам, — люди в деле редко страдают недугом порядочности. Но только так, по-моему, можно спасти свое достоинство и время. Да, я взглянула бы на дворцы Пастухова. Моя глупая затея стремительно меняет очертания.

Кирилл встал, торжественно вытянулся передо мной, как кавалер на балу.

— Виктория. — В первый раз он назвал меня по имени. — Я буду счастлив пригласить вас на любовь. Только не отказывайте, неснятый эпизод может убить оператора.

— Ты не понял, Кирилл, — рассмеялась я. — Я не тот человек, для которого произнесенное слово важнее того, что говорит собственное тело. Иди ко мне, мой дорогой.

Как давно я не узнавала так много. Высшая математика жестов, поэма дыхания, музыка двух слившихся пульсов и неожиданное счастье души. Души, которая вырвалась на свободу вместе с разорвавшим собственные оковы телом. И опять передо мной эта тайна. Столько близких по крови и духу людей оказываются отталкивающе чужими, а тот, которого ты не знала еще месяц назад, — вдруг притянут магнитом родства.

В ту ночь Кирилл уснул рядом со мной. Его сонное, утомленное дыхание, его горячее тело так украсили замок моего одиночества. Этот мужчина был настолько на месте, что только это и беспокоило меня.

Утром я приняла душ, сварила кофе. Кирилл, так и не остывший от ночного жара и глубокого сна, заглянул в мои глаза с вопросом и множеством ответов. И это он — человек, который не тратит время на ненужные слова. Пока он плескался в ванной, я включила компьютер — посмотреть новости. И сразу увидела главную.

«В СВОЕМ ЗАГОРОДНОМ ДОМЕ УБИТ ИЗВЕСТНЫЙ ПИСАТЕЛЬ И РЕЖИССЕР ИЛЬЯ ПАСТУХОВ».

— Да, дела, — произнес за моей спиной Кирилл. — Я побегу, нужно узнать. И закончить передачу с тобой. Сейчас начнутся обыски, изъятия и допросы.

Три — ступенька

Звонок от матери. Короткая мелодия из низких и как будто хриплых нот. Она сама подобрала эту мелодию под свой голос. Мама — эстет и перфекционист. Для нее нет мелочей. Я уверена, что режиссеры ее страшно недооценили. Главное в облике, в проявлениях, в игре мамы — это невозможность фальши. В этом и есть совершенство. Не так, как нужно, как кажется красиво, а так, как есть. Ноль слащавости, лакировки, искусственной позы. Она просто всегда явление и зрелище. Моя мать. Драматическая героиня Анна Золотова.

— Я не разбудила тебя, Вика? Решила позвонить сразу тебе, ты ведь всегда в курсе происшествий и скандалов. Странная вещь произошла. А я даже не знаю, как выяснить подробности. И ходить я уже неделю не могу совсем. Ноги стали чужими. Если тебе это интересно, конечно. Не приедешь?

— Конечно. Буду через час. Почему ты не позвонила сразу по поводу ног?

— Смысл? У меня есть Катя. Она справляется.

— Мама, тебя, случайно, не убийство Пастухова так интересует?

— Да. Передали, что Илюшу убили. Значит, правда? Не могу поверить! — Мать вздохнула. — Он такой скользкий… был. Я думала, он выскользнет из любых рук и ловушек.

Эти тайны моей матери… Я могла ей сказать, что работаю с Пастуховым, но не сказала. И она не сказала мне, что знает его. Да еще так хорошо: «Илюша», она думала, что он выскользнет из любых рук. В жизни нет случайных сюжетов, мы просто не всегда можем проследить их развитие.

В машине я думала только об одном. О той квартире, в которую еду. Так всегда. Это путь на мою Голгофу. Он бесконечен.

Трехкомнатная квартира в старой девятиэтажке, в которой сейчас живет мать, всегда была нашим домом. В ней прошла мамина юность, там родилась я, из этой квартиры выносили бабушку и дедушку в иной мир. И сюда в охапке со мной мама мчалась из самых удачных своих браков. Из богатых коттеджей и роскошных квартир. Это упоительное ощущение моего детства. Мы переступаем порог, вдыхаем запах пыли, нас обнимает знакомая и теплая темнота.

— Мы дома, — облегченно произносит мама.

И во мне поднимается щекочущая волна счастья и предвкушений. Волна свободы. Позади чужой этикет, чужие прихоти и ненужные люди. Очередной мамин муж, который лучше нас знал, как нам одеваться, в котором часу вставать и ложиться. Выбирал, что есть и как проводить свое время. Няньки и гувернантки, с которыми оставалась я.

До сих пор сжимаюсь от звуков их неприятных голосов, от обидных замечаний, от прикосновений их неделикатных рук, которые я всегда ненавидела.

И вот наша свобода, нора, уют. Мама сбрасывает туфли на высоких каблуках, набирает в ведро воду и носится по квартире с тряпкой, а лицо такое вдохновенное, как будто это ее звездная роль. И параллельно колдует на кухне: включает допотопную духовку, сует в нее наспех накрученные пироги из того, что подвернулось под руку. Чаще всего это мука, вода, масло, соль, дрожжи и курага с черносливом. А запах через минуты такой волшебный, какого я не ощущала ни от одного десерта, приготовленного профессионалами. Я жду возможности забраться в горячую ванну, тереть себя до тех пор, пока не загорится кожа, пока не смоются с нее прикосновения и взгляды тех, от кого мы в очередной раз успешно сбежали. А потом чай, пирог, чистые простыни и понимание того, что мы защищены, по крайней мере, до утра. От чужих голосов, шагов по направлению к нам, от чьих-то мыслей, желаний и приказов.

Пройдет много лет, и я задумаюсь о том, была ли мама жертвой во всех этих отношениях. И приду к выводу: нет. Только не жертвой. Только не она.

Так получилось, что своего самого красивого и любимого мужа мама привела сюда, к нам. У него не было другого дома. Он приехал из Бразилии по обмену учеными в лабораторию НИИ фармакологии. Артур был похож на восточного принца. Мама говорила, что в нем есть кровь каких-то бразильских королей, если там вообще были короли. Высокий, стройный, с огромными черными миндалевидными глазами, чувственным, красивым ртом, приятным высоким голосом и немного смешным высокопарным слогом. Он говорил по-русски с заметным акцентом, в чем тоже было свое очарование.

Артур вошел в нашу жизнь так вкрадчиво, почти подобострастно, как будто кровь королей есть именно в наших жилах, а он собирается нам вечно служить, дарить свое сердце, стоя на коленях. Мама говорила что-то об умении ценить женщин и детей у восточных мужчин. А я уже через месяц скрывала приступы тошноты в липком поле этих влажных глаз, сладких слов и преувеличенных, манерных жестов. Маме тогда изменило ее знаменитое чувство меры. Она, как всегда, была так поглощена своими делами, переживаниями, ролями, женскими наслаждениями, что ничего не заметила. Ни материнская интуиция, ни женская наблюдательность не подсказали ей, что ее дочь накрыл неслыханный и невиданный мрак. А я была слишком гордой и высокомерной, чтобы признаться, что Артур меня убивает, что я уже не дышу.

Я была в седьмом классе, когда это случилось в первый раз. Мама уехала в экспедицию со съемочной группой. Утром я собиралась в школу, Артур, по обыкновению, готовил нам вкусный, пряный завтрак в кухне. Я направилась в туалет, там застонала от сильной боли в пояснице и внизу живота. Бросилась в ванную, к аптечке с тампонами, хотела запереть дверь изнутри, чтобы привести себя в порядок. Но Артур вдруг придержал дверь и вошел ко мне.

Всю последующую жизнь я заставляю себя перечислять дальнейшие события, воспроизводить в памяти все в точности до секунды, — и справляться с тем, что происходит с сердцем, душой. Так я закаляю характер. Так я кую свою непобедимость. И до нее мне по-прежнему дальше, чем до луны.

Артур своими мягкими руками жестко сорвал с меня халат. Затем напялил вместо него какую-то ветошь из того, что мама держала для мытья пола. Я, ничего не понимающая, почти не сопротивлялась, когда он тащил меня в крошечную кладовку. Там были навалены давно не нужные, забытые вещи, а центр расчищен и устелен клеенкой. На клеенку он меня и бросил. И произнес совершенно спокойно, со своими обычными вкрадчивыми интонациями:

— Не пугайся, Вика. Так нужно. Это для твоей же пользы. Ты должна очиститься от грязи здесь, одна. Я буду тебе помогать. Только так ты сможешь вырасти чистой женщиной, достойной того, чтобы тебя выбрали в жены.

Артур запер меня снаружи, предварительно поставив старое ведро вместо туалета и кастрюлю с водой из-под крана. В следующие дни он просто приоткрывал дверь и бросал мне куски хлеба. Иногда выносил ведро, возвращал его вымытым. Так прошла неделя. Я задыхалась от вони, я уже не могла видеть хлебные корки. Я думала о том, что смерть была бы легче, чем существование в этой кладовке в полной изоляции. Я не ждала помощи. От кого? Он, наверное, что-то придумал со школой. Он очень хитрый. А молить о пощаде его — такого страшного, маниакально сумасшедшего — невозможно. Я не могла там нормально лечь, некуда было вытянуть ноги. Ужасная боль продолжала терзать мое тело, от запаха крови, ее липкости вокруг я чувствовала себя отравленной. Но я хотела жить. Вот так, вопреки, несмотря ни на что. Прошла почти неделя, когда боль стала меньше. Все прошло.

И тогда Артур меня вытащил в прихожую, где лежала другая клеенка, и очень больно ударил плетью по спине четыре раза. Перед этим предупредил:

— Не бойся. Я не наказываю тебя. Это нужно для того, чтобы женщина стала выносливой.

От боли я на миг потеряла сознание. А утром он поднял меня, привел в ванную. Там стояли ряды шампуней, висели чистые полотенца, все сверкало. Он разрешил мне мыться сколько угодно, привести себя в порядок. Он приготовил мне завтрак. А мою камеру пыток убирал остервенело, тщательно. Был в перчатках и защитной маске на лице. Преображение заняло у него несколько часов. К приезду мамы мы были чистыми, красивыми, квартира вымыта, в ней пахло восточными благовониями.

— Это очень древний обычай, — объяснил Артур мне непринужденно, когда мы пили кофе. — Его непременно нужно соблюдать. Только так можно избежать кармы.

И я смотрела своими ставшими древними за неделю мук глазами на холеное лицо человека с высшим образованием, с научной степенью, — и понимала, что я встретилась с главным открытием своей маленькой жизни. Мне выпал случай вот так, в самом чудовищном варианте, не от других, не умозрительно, а на себе прочувствовать, что есть самое страшное между людьми. Я и сейчас так думаю. Нет ничего опаснее, агрессивнее, непоправимее и безнадежнее, чем дремучесть в мозгах современного человека. Дело не в старых предрассудках, а в способе усваивать информацию, в ее выборе. Все остальное — следствие. Все человеческие уродства — от дремучести. Люди с ущербными мозгами оказываются везде: в науке, политике, власти. Они заразны и неотвратимы, как холера.

Артур не просил меня ничего не рассказывать маме. Он был достаточно проницательным, чтобы не сомневаться: я ей ничего не скажу. Сам он объяснил ей мой пропуск школы легкой простудой. Показал справку от какого-то врача. Такую же справку он отнес в школу.

Я нашла без труда в книгах все про этот «древний обычай». Про эту религию дикарей племени уанпе в Бразилии. Да, они так готовили девушку к замужеству. Повезло моей маме с этим мужем. К замужним женщинам у дикарей не было претензий. Она уже достигла совершенства. И подобострастный Артур расточал маме цветистые комплименты во время их восторженной близости с ахами и охами за стенкой. За той стенкой, у которой лежала растоптанная я.

Мама, как назло, была страшно востребованной в тот год. Она улетала на крыльях вдохновения на очередные съемки, а я с тихой паникой смотрела на календарь и считала дни. Маленькая надежда на спасение: вдруг в эти дни мама окажется дома. В том, что Артур не посмеет при ней даже заикнуться на тему своих «обычаев», я не сомневалась. Изучила его не хуже, чем он меня. Это маниакальный и коварный трус. А его «королевская» кровь — гнилая и дикарская. Так повезло маме с самым красивым мужем. А уж как везло мне… Четыре раза мамины экспедиции совпадали с моими критическими днями, и только один раз я собрала рюкзак, чтобы сбежать из дома, спрятаться у подруг. И решительно его отбросила. И сейчас уверена в своей правоте. Страшнее любых мук — впустить в свою жизнь других людей, разделить с ними горькие и унизительные тайны. Никогда не знаешь, в чьей голове забьется дикарская мысль. Она всегда связана с травлей, охотой, радостями каннибалов. И еще это… Артур говорил, что так воспитывают выносливость женщин. И сквозь муки во мне билась настойчивая мысль: да, я хочу вынести это. Вынести и знать, что могу. Что преодолею это сама и посмотрю финал.

Мама однажды вернулась раньше времени. Она все увидела, а что не увидела, легко поняла из моих обрывочных объяснений. Милицию не вызывала, ей, известной актрисе, такая огласка была не нужна. Как и мне, после судов и разбирательств как бы я пошла в школу, смотрела в глаза друзьям и знакомым?.. Но мама знала, кому позвонить. И мы обе спокойно смотрели, как крепкие парни вежливо сопровождали Артура до его машины. Так казалось со стороны. На самом деле они его, с белым лицом, почерневшими до полной тьмы глазами, тащили, как чучело из тряпок. Посадили в его машину, поехали следом. Мама сказала, что они ему снимут квартиру. Так и было. На этой квартире через месяц нашли бездыханный труп бразильского ученого. Версия — передозировка наркотиков. Но я знала, что Артур вел исключительно здоровый образ жизни. К этой теме мы с мамой никогда не возвращались.

— Здравствуй, дочка.

Мама стояла в прихожей, опираясь на палку.

Лицо, как на старых полотнах, — застывшее под узорной паутиной тонких морщин. Только моя мать могла стать еще красивее и значительнее в старости.

Пахло пирогами и хорошим кофе. Что бы ни происходило в маминой жизни, какие бы драмы, травмы, болезни ни пытались бы сбить ее порядок, — она не теряла аппетит и не забывала подкрепиться. Ее еда никогда не была очень правильной и взвешенно полезной. Она была просто вкусная. Это, наверное, главный секрет маминого здоровья: есть то, что нравится, быть с тем, кого сейчас хочешь, оставаться красивой и независимой под любой вьюгой и бедой.

— С яблоками? — спросила я.

— Да, и с вишнями. Ты похудела, немного побледнела. И резко похорошела. Это мужчина, — авторитетно заключила мама. — Давай быстрее к столу. Мы опять здесь, вдвоем. Забудем обо всем. Поговорим потом.

И в первые минуты это всегда получалось. Я возвращалась в детство, мама дарила себе тот кусочек судьбы, в который ей хотелось попасть. Как сладкоежка перед блюдом с пирожными, мама выбирала самое любимое воспоминание. У меня были все основания гордиться. Она часто хотела вернуться туда, где мы были вдвоем.

Мне совсем не хотелось в то утро говорить о Пастухове и его смерти. И почему-то еще меньше хотелось узнать, что связывало с ним мою мать. А она спокойно поставила чашку, помыла руки, ушла в свой кабинет и вернулась с огромной фотографией ярко-желтого сверкающего камня. Под снимком было описание:

«Канареечно-желтый подушковидный алмаз весом 205,07 карата (41 грамм), обнаруженный в одной из южноафриканских шахт компании «Де Бирс». Чистый вес добытого алмаза составлял 375 карат. После огранки отличительная черта бриллианта — его способности накапливать свет и впоследствии светиться в темноте. Камень был преподнесен в подарок британскому Красному Кресту, который выставил бриллиант на аукцион Кристис, где его продали за 10 тысяч фунтов стерлингов. Вырученные на аукционе деньги были потрачены на лекарства и строительство больниц. Личность нынешнего владельца камня остается неизвестной».

— Этот камень лежит сейчас в моей банковской ячейке, — сказала мама. — Его мне принес Илюша Пастухов. Нет, он не был моим любовником. Не потому, что он на пятнадцать лет моложе: он вообще-то набивался. А потому, что я физически его не переносила. А так мы почти дружили. Он был для многих незаменимым человеком. Предлагал самые разные, в том числе экзотические услуги. Думаю, именно так он и сколотил свое состояние. Камень, конечно, принадлежал не ему. Так расплатился со мной один очень важный для меня человек. Не только за любовь. Когда-нибудь вернемся к этому разговору. Сейчас мне хотелось бы знать одно: кто убил Илюшу. За что — я сразу пойму.

— Хорошо. Узнаю, что смогу, — пообещала я.

Теплый завтрак на столе остыл. Мама впустила к нам ветер непогоды, тайн и преступлений. Пора прощаться. Тревоги у нас разные: у каждой — свои. Я формально спросила, чем ей нужно еще помочь. Получила ожидаемый ответ: все в порядке. Домработница Катя со всем справляется. Мы опять в прихожей. Только тут я чувствую всплеск робкой печали. Та девочка прощается с мамой, которую очень любила.

Перед тем как уйти, я всегда смотрю на дверь кладовки. Это мемориальная доска моих страданий. И вдруг, неожиданно для себя, произношу:

— Артур по-своему хотел мне добра. Виноват не он, виновата его фанатичность. Я выросла, стала выносливой, как он хотел. И мне жаль, что он так рано, страшно и непонятно умер.

Лицо мамы осталось совершенно непроницаемым. Она лишь пожала плечами.

— А смысл — жалеть того, с кем уже покончила судьба? Ты становишься сентиментальной, Вика. Скажи еще, что его «обряд» был тебе полезен.

— А знаешь, в чем-то был. Это такая мощная прививка. От слепой веры, любой религии без знаний, от панического страха перед человеческим телом. И, пожалуй, от доверчивости в принципе. Лишнее это все. А раны, которые остались, — это мое. Уживаюсь как могу.

— На том и порешим, — улыбнулась мама. — Ты хорошая девочка. Жаль, что у тебя нет дочери. Я бы подарила внучке этот желтый алмаз. Он, конечно, станет твоим после моей смерти, но тебе даже лень будет его продать. А его уникальная красота и ценность не помешают тебе колоть им орехи.

Свидание закончилось. К нашему обоюдному облегчению. Мы дали друг другу пищу для размышлений. А сам процесс размышления требует времени и пространства, которое разведет нас как можно дальше друг от друга.

Не устаю благодарить судьбу за такую возможность — мило попрощаться с мамой.

Часть вторая. Королевский плен

Победа над расставанием

Когда мы прощались в то утро с Кириллом, речи о следующей встрече не было. Он не сказал, я не спросила. Или наоборот: я не спросила, он не сказал. Навязчивая мысль об этом появилась у меня через несколько дней. Только у меня может возникнуть подобная ситуация. Я вдруг подумала, что мы приезжали с ним ко мне после записи в студии Пастухова. Пастухова нет, записей больше не будет, а ведь Кирилл даже не спросил у меня номер мобильного телефона, и я не знаю его номера. Я ничего о Кирилле не знаю: ни адреса, ни места постоянной работы, если она у него есть. Только фамилию по титрам — Костров.

Выполнять мамину просьбу и разыскивать информацию об убийстве Пастухова мне не хотелось. Даже не так: я просто знаю, что рано или поздно информация сама польется ко мне сплошным потоком. Чаще всего мне приходится уворачиваться от непрошеных деталей. Не вижу в этом ничего особенного. Такова, видимо, участь всех созерцателей. Они так внимательны к событиям, что события начинают отвечать им взаимностью. Как запросы в гугле, которые начинают преследовать тебя по пятам прирученными собаками, что бы ты ни искал в следующий раз. А проявлять инициативу, выяснять что-то шокирующее и ужасное о чужом и неприятном мне человеке, которого уже нет в живых, — это вообще против всех законов моего королевства. Я даже мужчину, с которым мне было так хорошо в постели, не собираюсь искать.

Но в тишине квартиры за очередной чашкой кофе я могу признаться себе: не только в постели было хорошо. До и после — тоже. Значит ли это, что я скучаю? Да. Это значит очень многое. Кроме одного: я не торопилась бы все вернуть. И если Кирилл никогда больше не появится у меня, — я скажу себе, что это к лучшему. Как я и хотела с самого начала: один эпизод. Пусть и не забуду никогда. Хорошо это или плохо, но я ничего не забываю.

Синоптики пообещали первый снег. Серый день за окном сгущался, явно предвещая белый взрыв. Я вышла на балкон и протянула ладони, чтобы поймать пробные снежинки. Наверное, они уже есть, их просто еще не видно. Снега не было, а ладони заполнились. Как будто плотное, оторвавшееся от неба облако опустилось ко мне в руки. С облаком я и вошла к себе. С ним закуталась в плед и легла на диван, чтобы согреться и все вспомнить не мозгом, а телом. Пусть тело мне ответит: хорошо ли ему было с Кириллом, тоскует ли оно без него. Мое тело еще честнее, чем я. Оно сказало: тоскую. Но оно напомнило: то, что другим хорошо, для меня и мука. Это так. Еще одна причина бежать от сильных ощущений. Они отбирают меня у меня и отдают другому человеку. Он может заставить меня стонать и страдать от избытка ощущений, которые способны достигнуть пика высшей боли. А потом он уйдет. И придется вновь спасаться. Застыть в своем одиночестве, оттаять, заснуть и проснуться здоровой.

Я проснулась в сумерки от звонка в дверь. Бросилась открывать.

— Ничего, что я без телефонного звонка?

Кирилл был нервным, взвинченным, почти сумасшедшим.

— А почему ты не спросил у меня номер?

— Потому что тебе в голову не пришло мне его сказать. Мы не договорились о количестве дублей. Я сейчас звонил — минут десять, не меньше, — и думал, что больше никогда тебя не увижу.

Всего третий наш совместный вечер перед третьей ночью, а изменилось многое, если не все. Мы не торопились с узнаванием, потому что узнавание осталось позади. Было полное ощущение, что самое главное друг о друге мы знаем. Не узнали, а знали с самого рождения. Сейчас просто вспомнили. Я понятия не имела, где Кирилл живет, с кем, кто его родители, но знала, что при каждом прикосновении ко мне его глаза темнеют и теплеют. Я ловила его выдох губами и читала в нем слова: «Я тебя еле нашел». А потом, в тот самый главный миг, который другие люди называют пиком блаженства, я увидела на его нервном и выразительном лице гримасу боли и страдания. Не может быть! Это мои чувства. О какой сладости и радости идет речь, если человек, как в бреду, пытается завладеть тем, что ему не принадлежит, что есть чужая, закрытая тайна? Он рвет свое тело под стон души, чтобы взять и присвоить это силой, отчаянным взрывом. А вместо отдыха в нежности и покое его ждет только расставание. Всякий раз расставание. Рядом не твоя добыча, не твой обжитой рай. Рядом таинственный, закрытый и в любой момент враждебный чужой мир. Ты один, твоя кожа не просохла от общего пота, а обретенное в горячке самое прочное и окончательное родство уже остывает, оно уже призрачно. Не родство, а просто молния — иллюзия. Потому люди радуются, а всякий зверь печален после минут любви и полного единения. Звери знают больше.

Вот и все, что сказали мы друг другу без слов в ночь после взаимной тоски.

— Давай придумаем что-то очень простое и понятное, чтобы перейти к жизни, — предложила я. — Давай встанем, пойдем пить чай, говорить о погоде. Снег сегодня обещали. А у меня есть пирог от мамы и банка варенья.

Кирилл улыбнулся, кивнул, первым оделся и пошел на кухню. Я услышала, как он звякает чашками, как хлопает дверцей холодильник. Уверенно он это все делает, не иначе — старый холостяк или отдельно проживающий муж, есть такая интересная категория. Я достала из шкафа большой и уютный халат и вписалась в эпизод чаепития старосветских помещиков.

Мы поговорили и о снеге. А потом заговорили о Пастухове. Кирилл сказал, что нужный материал он спас, успел запустить в работу. Многое действительно изъяли. Его и Ванду допрашивали.

— Как его убили? — поинтересовалась я.

— Перерезали горло мечом из коллекции. Илья был помешан на коллекциях. Разновидность жадности: все, что нравится, достать, найти, купить и запереть под стеклом.

— Стекло разбили?

— Нет, — ответил Кирилл. — Оно небьющееся: сплав с оловом. Илья сам открыл замок стеллажа, он любил хвастаться и показывать свои богатства. Стеллаж остался открытым после убийства.

— Получается, что он знал убийцу… — задумчиво проговорила я.

— Только так и получается, — мрачно кивнул Кирилл. — К нему в дом не так просто попасть. Сигнализация, камеры, секретные запоры.

— Что на камерах?

— Пока ничего не говорят. В особняке много сокровищ, будет много тайн.

— У него есть родственники?

— У Пастухова море знакомых, открытых и скрытых контактов. А о родственниках мне известно лишь одно. Люди, которых он называл родителями, на самом деле ему не родные, приемные. Ходят слухи, что биологическая мать Ильи жила в какой-то далекой деревне, сейчас она нищая старуха, если вообще жива.

— Ты не вспомнишь точнее?

— Зачем? Ты увлекаешься частными расследованиями?

— Развлекаюсь. Иногда тренирую логику. Это полезно для ума и памяти. И, главное, не задевает нервы, когда речь идет о безразличных тебе людях. К тому же моя мать почему-то заинтересовалась этим убийством.

— Твоя мать? — В глазах Кирилла мелькнул интерес. — Анна Золотова хочет знать, как убили Пастухова?

— Как много ты обо мне знаешь!

— Да, прочитал досье. Пастухов еще до записи с тобой сказал, что ты дочь Золотовой. А я успел с ней пару раз поработать на площадке. Лет пять назад. Я постараюсь разузнать о родителях Пастухова. Завтра, — пообещал он.

Кирилл отодвинул тарелку с нетронутым пирогом, поднял меня со стула и тихо сказал:

— Какое счастье. У меня есть повод приехать завтра к тебе с отчетом.

— Уже сегодня, — улыбнулась я. — Мы живем сегодня уже три часа, а пролетели с вечера кусок жизни. Какой-то другой жизни.

Он кивнул. Он это тоже знал. Мы ушли в спальню, чтобы общим сном победить тоску расставания, которая у каждого своя.

Мимо главных могил

Информацию о родителях Ильи Пастухова я нашла сама, в «Википедии». Но там не было ничего о том, что он приемный сын. И, конечно, ни слова о биологических родителях. Вообще это была такая высокопарная, многословная и манерная статья, что не было сомнения в авторстве. Текст писал и правил, конечно, сам Пастухов.

Похоже, его родители живы. О них сказано в настоящем времени. Живут в подмосковном поселке по Рублевскому шоссе. Пастухов Петр Ильич и Пастухова Мария Ивановна. Если родители Пастухову не родные, очень удачное совпадение, что усыновленный мальчик носил имя его нового дедушки. Или это новое имя?

Мое утро тянулось, я была в какой-то растерянности. Мысли вышли из повиновения: тот момент, когда отчетливо понимаешь, что мозг — это не ты. Что бы ты ни запланировала, как бы ты ни старалась соблюдать свой порядок, мозг заставит тебя сделать то, что пока кажется невозможным. Для меня невозможно утром выйти из дома. Для меня привычки — сладкий закон, обязанности — покой и порядок. Дверь заперта, окна зашторены, в круге настольной лампы все четко и понятно. Сценарий требует еще трех дней. Рецензию можно написать в промежутке между работой над ним. Это мое общество, общение, возможность изложить то, что говорить не хочется и некому. Людей полно, а тех, кому это будет интересно или хотя бы понятно, легче вообразить, чем встретить.

Мой вымышленный мир — он самый реальный и есть. Он бескомпромиссный и беспощадный. Нет, он не черно-белый. Палитра его оттенков из натуральных цветов. Там разные оттенки крови, переливается лента разноцветных слез. Там мертвая листва восторгов и мраморный отблеск моей памяти. Всегда и на всем этот отблеск. Вот это я берегу, как самый алчный скупец, — каждый уголок своей памяти. Она касается не только моей жизни. Там все, что я знаю о жизни в принципе.

Я пью кофе, ем мамин пирог и с нежностью смотрю на свой стол и лампу — знаю, что сейчас расстанусь со своим порядком. Движение — это жизнь не только тела. Движения требует мой мозг. Я поеду по неведомым дорогам и чужим следам и в конце концов пойму, зачем мне это было нужно.

Очень редко пользуюсь своей машиной. Мне удобнее на такси. Хотела даже нанять водителя, чтобы не прерывать разговор с собой во время пути. Но сразу отказалась, как от любых постоянных контактов. Я решительно направилась в гараж. Явиться в незнакомый дом к чужим осиротевшим людям с непонятной самой себе целью — это лучше без свидетелей.

Прежде чем выехать со своего двора, я послала СМС Кириллу: «Поехала по делам. Буду в семь». Он тут же ответил: «Ок». И мне стало теплее посреди серого и мокрого дня. Мне с этой каплей тепла будет легче в пути. В пути, который всегда лежит мимо главных могил. Еще и поэтому я не люблю ездить одна. Призраки прячутся даже от шоферов такси. Они молчат и не плачут. А сейчас они, конечно, набросятся на меня. Соскучились.

Артем вошел в мою жизнь сразу как главный мужчина судьбы. Мне было двадцать пять лет, я уже шесть лет была в несчастливом, жестоком и безусловно трагическом замужестве. Давно растеряла радость и смысл легких, красочных флиртов, забыла о безмятежности свиданий, за которые не нужно платить страхом, болью и тоской. Я внутренне сжималась, когда при мне произносили слова «любовь», «семья», «мой муж», «моя жена». Для меня это были синонимы обреченности, это была моя казнь и тюрьма. От мужчин шарахалась, как от источников заразы: мой муж был ревнивым психопатом. Каждая ночь дышала на меня разгоряченным бредом сумасшедшего, терзала ласками садиста и давила страшной нелюбовью. Ночью я ненавидела мужа и скрывала это, кусая губы в кровь. Не было сомнений: если он заметит что-то — убьет. А он, похоже, только к этому и стремился — найти повод убить. Есть люди, для которых из всех свершений привлекательно только это. Отыскать свой тип жертвы, отобрать сначала волю и радость, затем жизнь. А ведь я верила, что все будет по-другому, когда Юрий назвал меня «царевной», встретив в первый раз на школьном дворе. Мне было пятнадцать. Я радовалась, когда выходила за него замуж.

Артема я бы заметила в любой толпе только потому, что он был полной противоположностью Юрию. Он был воплощением мужской состоятельности, уверенности, привлекательности. Прямой, откровенный взгляд бархатных глаз, добродушная улыбка, руки с тонкими и нежными пальцами художника и музыканта. Но встретились мы не в толпе, а в кабинете главного редактора газеты, когда я впервые устроилась на работу. Он объяснял мне мои обязанности и утешал:

— Ничего страшного. Вы справитесь.

Потом он проводил меня до рабочего места, а в коридоре представил свою жену, которая ждала его, чтобы поехать по делам.

— Какая она хорошенькая, — сказала Зина обо мне в третьем лице и покровительственно коснулась моего плеча.

Мы с Артемом полетели в омут или к звездам уже через неделю. И если он все время думал о том, что будет дальше, то я была от таких проблем свободна. Дальше может быть только одно: Юрий нас выследит. Он сделает это легко, потому что мы не очень прячемся, выходим из редакции всегда вместе и едем туда, где есть для нас дверь, ключ от которой оставили Артему. И я точно знала, как Юра поведет себя. Он дождется, когда я вернусь домой, закроет двери и будет растягивать убийство так долго, сколько выдержит мое сердце. Артема он не тронет, потому что трус.

Так и случилось однажды. Но я пережила страшную ночь, а на рассвете какая-то таинственная сила вдруг оживила мои почти мертвые руки. Я сумела вырваться, схватить с вешалки плащ, накинуть на свое окровавленное тело и выскочить из дома. Бежала босиком по пустынному ледяному полю за нашей новостройкой. Потом меня подобрал какой-то таксист и бесплатно подбросил до редакции, я уговорила его, что мне нужно туда, а не в больницу или полицию. Не таксисту, а более пристрастному человеку пришлось бы объяснять, почему не в больницу и не в полицию. И не каждый бы понял, насколько человеку в такой страшной и позорной ситуации нужно прятаться именно от тупого и бюрократического вмешательства. На следующий день всем было бы известно все. Моей маме, известной актрисе, о том, что ее дочь убивал муж из-за измены, как подзаборный алкаш свою подружку. Жене Артема. Моим читателям в самом начале журналистской карьеры. И в дальнейшем будет важно только это. И смысл? Стараюсь оберегать себя по возможности от черной информации, поэтому не знаю, есть ли еще такая дикая страна, как Россия, где домашнее насилие законодательно декриминализовано. Это не преступление, это скрепы домостроя. Идти Юре некуда. Даст развод или нет, все равно жить из нас останется только один. На то он психопат-убийца.

В уголке вестибюля я и дождалась утра. В тот день Артем, как он потом рассказал, всю ночь не мог уснуть, вышел на рассвете, соврав жене, что к нему очень рано приедут за важными документами. Так я и спаслась. Так проблема Артема стала моей жизнью. А моя жизнь — еще большей проблемой Артема.

В дом, где жила с Юрием, я больше не вернулась. Квартиру, в которой я сейчас живу, мама подарила на мой день рождения — на двадцать шесть лет. Мама и дворец бы мне подарила, лишь бы я не свалилась на ее голову вместе с клубком своих бед. Адрес квартиры мы с Артемом на этот раз тщательно скрывали. Я возвращалась домой, путая следы. Он приезжал ко мне через несколько часов. Первое время среди ночи заставлял себя вставать и уезжать к жене. Потом стал просто звонить ей с работы.

Для развода с Юрием я наняла адвоката. Нас развели заочно. Зина спокойно согласилась на развод, получив документы на квартиру и счет на свое имя.

Но было бы странно, если бы судьба так легко выпустила меня из своих удушающих объятий. Через неделю позвонили и сообщили, что Юра повесился в нашей бывшей общей квартире, от которой я отказалась в его пользу.

А потом была наша свадьба с Артемом. После ресторана мы приехали к нашему дому всей редакцией на нескольких машинах. Артем во дворе произнес спич.

— Ребята, как я счастлив, что вы с нами в деле и в такой радости. А сейчас мы прощаемся. Скажу только вам: я ужасно соскучился по своей жене. Вика ведь уже пять часов — моя жена. Всем спасибо. Завтра даю вам выходной. А потом продолжим, я вам обещаю.

Мы с ним вошли в квартиру. Он достал из холодильника бутылку шампанского, которое мы пили только вдвоем. Закусывали поцелуями. А за окном еще веселились друзья. Скандировали: «Поздравляем!» Кто-то принес и выпустил воздушные шары с дымом. Шары поднялись до нашего пятнадцатого этажа, два почти влетели в окно, запутались в тюле. Артем прыгнул на подоконник и начал их освобождать. Я услышала звонок в дверь, открыла, без особого удивления увидела Зину. Артем ее приглашал на праздничный обед в ресторан, но она позвонила, сказала, что не успевает с работы. Она стояла с белыми розами и мило улыбалась. Я пропустила ее в прихожую, взяла цветы, пошла в кухню за вазой.

И вошла в комнату в тот момент, когда Зина с силой толкнула Артема в спину. Он не успел даже вскрикнуть, полетел вниз…

Нелюбимый сын

Со стороны, наверное, казалось: праздная женщина на красивой машине медленно едет по позолоченному осенью Подмосковью и любуется природой. А я в это время в миллионный раз пытаюсь прыгнуть от порога до окна и схватить Артема. Я сжимаю руль до боли в пальцах и вижу эти побелевшие костяшки на горле Зины. Я опять лечу без лифта по лестнице вниз и заставляю Артема проснуться. Я шепчу и кричу ему, что это неправда, что он жив. И без конца выпутываюсь из липких оков вины, глядя отсюда и сейчас в ту комнату, где в петле из собственного ремня синеет, хрипит и ненавидит меня мой первый муж Юрий.

Пытка моего свидания с прошлым закончилась на сегодня. Вот он, дом, в котором живут родители Пастухова. Я уже видела его на снимке в Интернете. Есть такой смешной сайт, на котором можно найти любое место на земле просто по адресу. Дом небольшой, но очень основательный и добротный. Здесь могут жить только хозяйственные и ответственные люди.

Я припарковала машину у высокого темно-зеленого забора и подошла к воротам. Это был не обычный деревенский штакетник, а художественная, очень красивая стилизация. Владелец просто обозначил границу своих владений. Хозяин дома явно не болеет страхом перед грабителями: ворота, скорее декоративные, как на иллюстрации детских сказок, — с аркой и отделаны коваными медными деталями. Я позвонила в сверкающий звонок, стилизованный под старину. А сработал он как вполне современное устройство. Тут же ворота разъехались, передо мной была широкая чистая дорожка, ведущая к открытой деревянной террасе. На террасе стоял высокий, худой старик в черной ковбойской шляпе. Он был похож на Клинта Иствуда.

Старик спустился ко мне навстречу, церемонно поздоровался, не подумав спросить, кто я такая и что мне нужно.

— Добрый день, Петр Ильич. Меня зовут Виктория Соколова. Я работала с вашим сыном Ильей Пастуховым, — представилась я. — А зачем я приехала, не скажешь в двух словах.

— Я сам это пойму, — кивнул старик и снял свое сомбреро с белоснежных волос.

Он провел меня через террасу в такой же чистый, широкий, обитый деревом коридор. Нам навстречу вышла полная круглолицая женщина. Лицо в мелких и обильных морщинках, в тяжело опавших веках нестарые глаза — внимательные, беспокойные, печальные и добрые.

— Маша, нашу гостью зовут Виктория. Она работала с Илюшей. Принеси нам, пожалуйста, чаю в гостиную, — попросил Петр Ильич.

Его жена всхлипнула и прижала руку к губам.

— Извините, что без звонка, Мария Ивановна, — сказала я. — Просто не сумела узнать телефон. Прежде всего разрешите выразить вам мои соболезнования. Я знала Илью.

— А вот соболезнований не нужно, — сурово произнес Пастухов-старший. — Знаете, моя дорогая, соболезнования еще никому не помогли в аналогичной ситуации. А насколько вы сочувствуете нашему горю, это будет понятно не сразу. Даже вам. Маша, так мы ждем чай.

Мы сидели в большой комнате, выдержанной в общем стиле. Ничего лишнего, все целесообразно, вещи не новые, добротные, ужившиеся друг с другом. Произносили общие вежливые фразы: о дорогах, пробках, о погоде и последних новостях. Петр Ильич хорошо, грамотно и к месту говорил, умел внимательно слушать. У него был приятный глуховатый голос. И совершенно невероятным был бы в этой обстановке, рядом с этими людьми шумный, суетливый, навязчивый и хвастливый Илья Пастухов.

«Ну почему эти люди не выбрали, как обычно бывает, сироту, похожего на них хотя бы внешне? — думала я. — И сколько лет он с ними прожил, чтобы стать полной противоположностью?»

И еще мне бросилось в глаза, что в этой комнате, судя по всему, главной комнате дома — зале, как говорят в деревне, — нет большого портрета Ильи с траурной лентой, с цветами перед ним. Спросить я не смела, но Петр Ильич сам вдруг сказал:

— Мы не выставляем наше горе напоказ. Не потому, что мы скромнее или более скрытные, чем другие люди. Просто горе наше сложнее, чем у большинства. Не сильнее, а именно сложнее. Вы ведь в курсе того, что Илья — не родной наш сын?

— Да, — кивнула я.

— Никогда не думал, что именно об этом заговорю сразу после его смерти. Но сейчас это, наверное, главное. Мы хороним не только Илью. Мы хороним всю свою прошлую жизнь. Свою молодость, свои силы, свой энтузиазм и свою веру. Все это мы отдали мальчику, который так и остался для нас чужим человеком. Он стал мне родным сыном, потому что я рвал ради него свое сердце и готов был отдать всю свою кровь. Мы отказались от возможности иметь своих детей, поставили крест на мечтах и планах. Надеюсь, он хотя бы чувствовал себя счастливым. Но Илья не любил нас, а мы не сумели полюбить его. И все, что потом с ним происходило, все его истории, скандалы, радости, чудовищные, на мой взгляд, — все это может быть нашей виной. Мы не любили Илью. Мучились, старались, скрывали. Но кто же может такое скрыть?

— Зачем ты это говоришь, Петя? — тихо произнесла Мария Ивановна.

Она поставила на стол поднос с чашками и опять скорбно прикоснулась к своим губам, которые, наверное, застыли от необходимости молчать о главном.

— Нам повезло, Маша. Легче всего сказать о том, что у тебя болит, незнакомому, случайному человеку. Вике мои откровения неважны, наверное. А мне легче. Нам легче.

— Выпей, дочка, чаю, — сказала Мария Ивановна. — У нас совсем не бывает гостей.

После чая Петр Ильич повел меня в комнату сына. Это было самостоятельное помещение с перегородками, отдельным санузлом. Кабинет, спальня, тренажерный зал, библиотека.

— Мы здесь ничего не трогаем, — объяснил Петр Ильич. — Были представители следствия, что-то искали, что-то взяли для дела. Вы можете задать свои вопросы, я расскажу, что смогу. Нет ничего, что нам надо скрывать.

И мы поплыли. Из дня его поминок по прошлой жизни к осколкам, на которые она разбилась. Что за обидное свойство у моей кожи! Она кровоточит и болит под дождем осколков чужих бед. Еще и поэтому не стоит задавать людям вопросы. Впрочем, на этот раз мне и не пришлось их задавать. Лишь на прощание я сказала Пастухову:

— Илью знала и моя мать, актриса Анна Золотова. Она сейчас не выходит из дома. Мы с ней хотим понять, что произошло и почему. Я вообще из тех людей, которые никому не верят. Особенно следствию. Предпочитаю иметь свое мнение. Я подумаю о том, что узнала сегодня. Будут новости, обязательно позвоню. В любом случае позвоню.

— Я так и понял, — склонил свою живописную седую голову Петр Ильич и поцеловал мне руку. — Я буду ждать вашего звонка.

Мария Ивановна сунула мне в руку пакет с пирожками и виновато улыбнулась всеми морщинками вокруг печальных глаз. Как много людей считают пироги спасением от самых страшных несчастий.

— А я люблю Илюшу. Любила… — тихо произнесла она мне в спину. — Он был общительный мальчик, просто совсем не такой, как мы. Его нельзя было убивать. Никого нельзя убивать.

Рядом со своей машиной я обнаружила любопытного незнакомца. И подумала: «Просто день ковбоя сегодня!» Парень был в обтягивающих джинсах на бесконечно длинных ногах и в кожаной куртке. Он посмотрел на меня честным и смелым взглядом синих глаз, как самый умелый притворщик из Голливуда, и картинно достал корочки. В документе было написано: «Сергей Кольцов, частный детектив».

— Вы за мной следите? — спросила я.

— Ни в коем случае, — заверил он. — Я вообще не имею привычки за людьми следить. Просто выслеживаю и вынюхиваю что-то интересное. Это мое хобби. Оно же — работа. А вас я жду исключительно по совпадению. Я приехал к Пастуховым и обнаружил, что я не первый. Мой интерес — убийство их приемного сына Ильи. Помогаю официальному следствию. Хотел уехать, потом остался посмотреть, кто меня опередил. Эти люди живут очень замкнуто.

— Правильно, что остались. На сегодня им достаточно гостей.

— Вы…

— Я им никто. Просто работала с Ильей Пастуховым, — объяснила я. — Меня зовут Виктория Соколова. Я хотела понять, что произошло.

— Поняли? — с любопытством спросил Кольцов.

— Если вы имеете в виду убийство, то Пастуховы знают об этом столько же, сколько и я. Я поняла другое. Это несчастные люди, которые расплачиваются за свою ошибку. Они усыновили чужого человека. Илья не стал им любимым сыном.

— Мы можем поговорить?

Я посмотрела на часы. Пока доберусь до города, будет семь, нехорошо заставлять Кирилла ждать. И ответила:

— Мне пора домой.

Но Кольцов не собирался сдаваться и предложил:

— Давайте так. Я оставлю свою машину, позвоню помощнику, чтобы он ее перегнал ко мне во двор. А поеду с вами, если вы не против.

— Хорошо. — Я согласилась с радостью. — Меня маньяки подстерегают, когда еду одна. А тут такое везение. Второй ковбой за день.

Через полтора часа я въехала во двор, поставила машину и попрощалась с Сергеем. А сама побежала на огонек сигареты Кирилла у подъезда.

— Ты здесь. Ничего лучшего ты не мог придумать сегодня. Только это мне было нужно: чтобы ты приехал первым. Чтобы спас меня от ожидания.

— Эгоисты мы, — шепнул мне Кирилл, обнимая. — Я-то спасал только себя.

Часть третья. Эгоисты, или Пир на двоих

Плюс чужие дни

В моем королевстве наступило утро. Я сначала открыла глаза, потом выпала из яркого, нелепого и глупого сна, какой может присниться только от физической усталости утешенного, залюбленного тела и от парящей в невесомости души. Так непривычно освобождаться от ее тяжести хоть на час, хоть на минуту.

Я закуталась в халат и босиком пошлепала в ванную. По дороге остановилась в коридоре у открытой двери кухни. Кирилл завтракал. Он достал из холодильника все, что там было из готовой еды, выставил на стол, налил кипятка в высокую кружку, на треть заполненную растворимым кофе. При этом он говорил по телефону, проверял почту, печатал письма, читал новости и реагировал:

— Ух ты, черт!

Я с любопытством исследователя наблюдала, как он сначала ест арбуз, доставая ложкой из середины самые сладкие куски, затем кладет ломтик сыра на большой кусок буженины и жует, жмурясь от удовольствия. Пьет горячий кофе. Затем, осененный важной мыслью, бросает в кружку большой кусок мороженого. Надо же, большой ребенок тут у меня завелся! Он мне ничего целого, кажется, не оставил. И куда подевались его повадки опытного холостяка? Нет сомнения в том, что он и не подумает за собой убрать.

В ванной я подобрала с пола его носки, трусы, рубашку и джинсы. Кирилл привез вечером свои самые необходимые вещи. Я спокойно сложила грязное белье в красивый пакет, отыскивая в себе ростки раздражения, брезгливости или протеста. Не нашла. Теплые тряпки с родным запахом. Пакет я оставила у двери. Отдам в прачечную. Я сама ничего не стираю по той причине, что для этого существуют профессионалы. Какой бы сложной и бестолковой ни казалась жизнь, в ней есть один плюс: каждый человек хорошо делает только одно, свое дело. И нечего сбивать порядок. Девушки в моей прачечной ничему не удивляются, даже когда я чулки и колготки приношу.

После ванной я долго сидела у туалетного зеркала, причесывалась, мазалась кремом и совсем не торопилась поздороваться с Кириллом. Я спиной, кожей на ступнях ног чувствовала, что сегодня разлуки не будет. Потому он так шикарно завтракал, а не глотал на ходу кусок чего-то, что не попытался рассмотреть. И поймала его фразу, сказанную по телефону:

— Это обязательно. Это я сделаю. Только не сегодня. Жуткий грипп или простуда. Температура под сорок. — И Кирилл ненатурально закашлял. Артист он никакой.

И эта фраза бросает меня в детство, когда объявлены каникулы или приезд мамы — великие детские праздники. И от этих слов мое не очнувшееся от сна тело вздрагивает, напрягается и горит. Но когда Кирилл заходит ко мне и по-хозяйски целует в мокрый затылок, я говорю:

— Мне нужно два часа поработать. Не стала тебе пересказывать то, что рассказал отец Пастухова. Вообще почему-то трудно это озвучить. Я хочу написать то, что увидела, когда он говорил. Это поможет нам понять. Я и детективу обещала прислать текст.

— Ты уверена, что этот тип — детектив? — нахмурился Кирилл.

— А какая у тебя версия?

— Жулик.

— Смысл ему врать? — удивилась я.

— Может, и нет смысла, но я для того, чтобы познакомиться с тобой, мог бы представиться и папой римским. Просто мне больше повезло: все вопросы решил Пастухов. Царство ему небесное.

— Как ты мило сказал мне комплимент. — Я улыбнулась и погладила его по щеке. — Теперь я верю, что ты не торопишься и точно прогуляешь работу. Хочешь, — поспи еще.

Кирилл ушел спать, а я отправилась в те дни. В жизни тех людей.

Их было трое, осталось двое. И где-то есть убийца, который сделал только первый шаг. Он ведь даже ничего не украл, если верить следствию.

Петр Пастухов, молодой, талантливый архитектор, был человеком необычным. Он и к жизни относился как к главному чертежу, эскизу, который нельзя переделать. Изысканная строгость во всем, требовательность к себе и другим, способность вносить элементы неожиданно яркой фантазии в любой проект сделали его заметным и востребованным работником. А потом появилась возможность создать собственное бюро. Петр в своей основной работе сдерживал творческий полет. Мало кто знал о том, что он делал только для себя. Петр писал необычные картины. Только так он отпускал на волю свою нежность. Он любил мягкие тона и яркие сюжеты, сказочные и фантастические. Причудливый, дивный, переливающийся и постоянно меняющийся мир жил в картинах Петра Пастухова. Однажды бывший сокурсник взял один рисунок и показал организатору серьезного международного конкурса художников. Рисунок получил главный приз. И после этого никому не известный художник Пастухов сразу оказался в узком кругу избранных мастеров. Тех, что ничего не делают на продажу, о которых знают только самые преданные ценители живописи. Получить оригинал, договориться с таким художником об иллюстрации книги — не просто и очень дорого стоит. Но основную работу Петр не оставлял. Он был очень основательным человеком.

Однажды на выставке современной живописи во Франции Петр познакомился с модной французской актрисой Моникой. Моника не была красавицей, но она была оригинальной, дивной и обладала пленительной нежностью, как героини картин Пастухова. Петр полюбил Монику со страстью художника и с уверенностью ответственного человека, который делает окончательный выбор. У него получилось провести вместе с ней во Франции несколько счастливых месяцев. Он оставил Монику, чтобы вернуться в Москву по делам. Собирался приехать за ней и жениться. При расставании Моника сообщила ему, что беременна, она тоже уезжала, ее ждала работа в Голливуде.

Петр больше никогда не увидел свою Монику. В Америке она встретила богатого бизнесмена и стремительно вышла за него замуж, послала Петру короткое прощальное письмо. Ее муж Джон обещал быть хорошим отцом ребенку Петра.

Не успел Петр справиться с шоком и болью этого события, как на него свалилось еще большее горе. Моника погибла в автомобильной катастрофе. Неродившийся ребенок оказался мальчиком. Петр сумел приехать на их общую могилу через год. Вот тогда опустились его плечи, ссутулилась прямая спина, поседели виски. Петру было сорок лет. И он дал себе слово, что если будет в его жизни второе отцовство, то у него и смысл будет особый. Спасти того, кто уже родился в недобрый час, выпрямить чье-то несчастье, обогреть брошенную и одинокую душу. И рисунки того времени у Петра стали совсем необычными. Это были пушистые котята с нежными личиками девочек, тигрята с озорными глазами мальчишек, скакуны с лицами храбрых парней, пантеры с глазами женщин. Петр думал о переселении душ. О том, что только сильным движением, подвигом можно вернуть себе душу улетевшего родного и незнакомого малыша.

К сорока годам у Пастухова было все, чтобы стать отцом для маленького человека, которого замели снега всеобщей брошенности. Петр был готов согреть озябшую душу сироты, еще не знающего о том, что они идут друг другу навстречу. Он был уверен в том, что его избирательная судьба не даст ошибиться. В том, что он сумеет узнать своего единственного человека с душой французского малыша…

Петр стал богатым человеком, построил отличный дом и выбрал в жены женщину, чей особый талант — это любовь. Мария была самым домашним человеком из всех, кого Петр встречал на свете. Врожденная потребность хлопотать в свитом для нее гнезде, понимание смысла жизни в служении родным людям удачно сочетались с хорошим образованием и внутренней культурой. Такие женщины — отличные матери. И Петр полюбил ее — женщину с приятной внешностью, добрым нравом и здоровой чувственностью. А Мария влюбилась мгновенно, безумно и навсегда. Ради него, ради такого великолепного мужчины, она готова была пойти на все, а не только отказаться от собственных детей в пользу будущего приемного ребенка. Мария не думала ни минуты. Она хотела только того, чего хотел муж: осчастливить и согреть сироту. Она знала, что сможет.

Петр тщательно продумал все критерии выбора сына. Он знал, чего точно не нужно, а что нужно. Верил, что поймет сразу, когда увидит именно его. Они с Марией ездили по разным детским домам. Петр старался не смотреть на жену, которая готова была хватать если не каждого, то через одного. Так она всех жалела. Петр видел, как ей хочется взять самого красивого мальчика. Но этого он как раз и не хотел. Красота — коварное свойство. Она иногда коверкает судьбы. И слишком самостоятельных, отважных, дерзких не стоит, — уверял Петр. Такие дети — бунтари по природе, любят превращать жизнь в борьбу. Петр отмахивался и от собственных представлений об идеале — это тоже ловушка, внешность обманчива. А видел он мысленно интеллигентного, скромного и доброго мальчика, открытого для знаний и честного сотрудничества. Но это все придет потом, он понимал, что явился в мир маленьких, настороженных, испуганных и обозленных дикарей.

На мальчика Костю он обратил внимание из-за настойчивого, почти навязчивого и в то же время робкого и отчаянного взгляда. Смесь самых ярких и самых нежных чувств увидел Петр в этом взгляде. Как будто кто-то его позвал сверху. Усыновление прошло без проблем. Ребенок приобрел не только новую семью, но и новое имя. Костя стал Ильей — в честь отца Петра.

И потянулись самые трудные дни сирот и усыновителей, когда организм упрямо отторгает даже чужой запах человека, выбранного в родные дети. Петр и Мария приняли, поняли и все преодолели. Страшная догадка об ошибке пронзила Петра в неожиданный момент. В момент теплых и доверительных откровений…

— Эй, — позвал меня Кирилл. — Когда я симулировал тяжелую пневмонию, мне виделись более приятные часы, чем наблюдение за экстазом творца.

— Конечно. — Я вздохнула с облегчением и повернулась к нему. — Я как раз подумала, что общение с чужими людьми даже на бумаге страшно утомляет. Кирилл, ты женат?

— Умеешь ты обидеть. Конечно, нет! — возмутился он. — Ничего серьезнее временных оков напрокат никогда и не было.

— Как сейчас с оковами?

— Все в порядке. Они порыдали и успокоились. Я могу тоже задавать вопросы?

— У меня тяжелые ответы, — предупредила я. — Две беды — вот такое мое приданое. Говорить подробнее нет охоты. Давай сегодня устроим детский праздник по поводу твоего прогула.

— Я именно это и хотел предложить. — Кирилл смотрел на меня серьезно и печально. — Что ты любила в детстве на праздник?

— С детством у меня полная ерунда. Оно было третьей бедой. Не повезло тебе?

— Невероятно повезло, — улыбнулся Кирилл. — Это шанс побыть героем в глазах прекрасной дамы. Победить все беды, утопить ее в сладостях и своей любви. Ты заметила, какое слово я сказал вторым?

— Да, — ответила я просто, ничем не выдав, что мое сердце торопливо забилось.

Есть и слова роковые. Слово «любовь» тревожит сон реальных опасностей. Трагедии налетают на это слово, как мухи на мед.

Ненавидеть Зину

Праздник, устроенный Кириллом, мы отмечали три дня. В магазин вышли один раз. Потом просто вспоминали все вкусные вещи, в том числе и те, которые никогда не пробовали, и заказывали их по Интернету.

— Как часто заблуждается человечество, — обычно говорил Кирилл. — Считает деликатесом такую дрянь. И ведь так со всем, не только с едой. Ты заметила?

Удивительно: он просто болтал, а я все чаще соглашалась. И мой вечный непримиримый критик в мозгу, который находил в чужих словах только ущербность и изъяны, — он то ли расслабился, то ли спал.

После очередного разговора по телефону с очередным режиссером Кирилл полез в Интернет искать симптомы пневмонии. У него закончились убедительные подробности своего состояния.

— Надо же! — удивился он. — Это, оказывается, воспаление легких.

— А ты думал что? — уточнила я.

— Думал, горло болит.

— Перепутал с ангиной. Ты очень здоровый человек?

— Наверное. Точно не скажу. Как-то не привык, что кого-то интересует, что у меня болит. Значит, не так уж часто болело.

Кирилл очень сдержан в контакте вообще, да и в близости тоже. Мы все время рядом. Я часто ловлю напряженный, горячий взгляд. А руки его неподвижно лежат на столе, на коленях, и только пальцы иногда вздрагивают, как у пианиста, который собирается взять сложный аккорд. И слов страсти и признаний у него нет. У нас их нет. Это лишнее, как кремовая розочка на кусочке черного хлеба, который спасает от голодной смерти. Да, мы оба так понимаем строгую суть нашей встречи. Это хрупкий, уязвимый и до пределов откровенный миг истины. Все кажется бесцветным, безвкусным и фальшивым на ее фоне. Все, что нужно, скажет вздох.

А воспаление есть. Мы смотрим друг на друга воспаленными глазами, мы соприкасаемся воспаленными ладонями. Моя воспаленная грудь тихонько постанывает, а воспаленная кровь горячим компрессом окутывает бедра. Крикнет сейчас кто-то, что в доме пожар, а мы с места сдвинуться не сможем. Мы не валяемся в постели целыми днями. Мы просто сидим за столом, заставленным тарелками со сладостями и лакомствами.

Кирилл вдруг резко поднялся, подошел к окну, долго курил, стоя ко мне спиной. А когда повернулся, проговорил:

— Мне страшно.

И все. И я поняла. Да, наступит момент, когда нам придется разрушить нашу хрустальную крепость. Наше на пять минут общее королевство.

Несомненно, существует связь событий. Иногда следующее событие — расплата, иногда — награда. Судьба бывает издевательской, жестокой. Она всегда на страже памяти. И вот наступило утро, когда Кирилл оторвался от меня. Он по-настоящему грубо, ненасытно, отчаянно целовал меня на прощание в прихожей. В это утро позвонила Зина.

— Здравствуй, Вика. Это Зина, — говорит она всякий раз, как будто не знает, что ее имя уже отразилось при звонке.

Говорит — это немного не то слово. Она скрипит, она вонзается мне в барабанную перепонку, она сразу становится самым раздражающим фактором и помехой дыханию. Это невероятно, но я поддерживаю постоянный контакт с убийцей моего мужа. Я не сумела ее наказать, добиться справедливого возмездия по закону и обрекла себя на казнь. Встречаться и ненавидеть Зину до тех пор, пока мы обе живы.

— Не помешала? — уточняет она.

— Помешала, — отвечаю я. — Но я слушаю. Что тебе нужно?

— Ха, — издает Зина хриплый и натужно веселый смешок. — Что мне может быть нужно?.. Я еле открыла утром глаза, сейчас встала, сделала три шага и упала. Надо было помереть, да не получилось. Благодаря тебе у меня нет ни одной живой души, которой я могла бы позвонить.

— В «Скорую помощь» так же легко позвонить, как мне. И возможностей у них больше.

— Я им не доверяю, — заявляет Зина. — Они всегда говорят, что я здорова, и колют анальгин с димедролом. Меня от этого тошнит. Может, ты приедешь? У меня нет даже крошки хлеба.

— Приеду.

Обсуждать ее крошку хлеба смысла нет. Зина — богатый человек. Но у нее, как у всех очень алчных людей, отсутствует чувство насыщения. Она проводит свои дни, заказывая по Интернету лекарства от выдуманных болезней, готовую еду из ресторанов и вещи из дорогих магазинов. Ей лень себе даже кашу сварить. А потом вдруг наступает момент, когда ее отупевший мозг начинает требовать острых ощущений. Ей нужно вспоминать свои подвиги. Еще в большей степени Зине требуется зрелище моих страданий. Она никогда не видела меня ни в слезах, ни в отчаянии. Потому ей трудно это себе представить. Она должна видеть меня близко. Надеть очки и со страстью маньяка отыскивать на моем лице то, что я скрываю от людей вообще, от нее само собой. Впрочем, именно от нее я ничего не скрываю. Я не прерываю этот контакт, потому что он не исчерпал себя. Потому что у меня нет чувства его завершенности. Когда оно возникнет? Я не уверена, что это в принципе случится. Даже когда Зины не будет в живых, я не смогу изжить, пережить тот день. Я не могу отпустить Артема. Я одеваюсь и еду в гости к его убийце.

— Ты не похудела? — спрашивает меня Зина в прихожей, как заботливая тетушка.

А я уже скована той адской смесью эмоций, которые у меня всегда возникают рядом с Зиной. Я не могу увернуться от ее кислого запаха, от ее уродств, от этой манеры выставлять напоказ все самое мерзкое, как нищий на паперти демонстрирует гниющие язвы. Когда она подходит ко мне слишком близко, мое сознание туманится от отвращения.

В пору замужества Зина была складной, ухоженной, вполне приятной женщиной. Тот случай, когда чувство меры и умение подать себя легко принять за человеческую незаурядность. Они с Артемом были ровесниками. На пятнадцать лет старше меня. Сейчас у Зины нет возраста. У нее нет пола. Она стала олицетворением своего греха. Я смотрю на ее лицо с пергаментной кожей, квадратным подбородком, который стекает волнами на страшную шею. В глаза, которые были когда-то голубыми, а сейчас бесцветные, тусклые и пустые, как осколки бутылок в канаве. Но самое ужасное — это рот Зины. Сухой, вялый, с опущенными мокрыми углами. Он ненасытный, с краями вместо губ, он прячет клубы яда. Я всегда боюсь, что сейчас Зина откроет рот, и меня качнет от запаха болотных испарений.

Мы проходим в кухню, я достаю из сумки продукты. Зина хватает первое, что попало под руку, и жадно жует. А я не в состоянии оторвать от нее взгляд. Она не ходит, а шаркает. На ногах какие-то тапки-галоши размеров на десять больше. Она ставит ноги сознательно уродливо — носками внутрь. Она не толстая, но у нее огромный, бесформенный живот, как мешок, в который она складывает всю эту бесчисленную еду и килограммы лекарств. Она поворачивается всем телом, как глубокая старуха, а ведь ей от силы сорок пять. Шеи сзади нет. Голова утонула в плечах. И безобразный «вдовий горб» вырос на ее позвонке, как будто метка за преступление.

Я смотрю на все это, сохраняя в памяти. И мое отвращение сейчас — это спасительный туман. Так пронзительные звуки или тошнотворный запах отвлекают от острой боли, что нельзя унять. Вот такая анестезия: отвращение спасает от ненависти, которая терзает душу и мозг, требуя завершения. Ненависть не просто не знает покоя, она прогрессирует, как раковая опухоль. И ее никак не устроит банальный финал. Если я, к примеру, просто придушу Зину подушкой. Это не месть, не расплата. Просто оборвется одно зловонное дыхание. И я останусь одна в том дне, когда не успела отбросить Зину и схватить Артема. Это жестокая истина: преступление неизмеримо больше, важнее и долговечнее, чем преступник.

Зина вдруг охает и начинает закатывать глаза. Я привычно подхожу к ней, встряхиваю, слишком большой кусок из ее горла проходит в желудок. Но ей по-прежнему кажется, что она умирает. Я помогаю ей лечь, капаю какие-то капли, даю таблетки. Лекарства у Зины везде: во всех тумбочках, шкафах, на полках, в духовке, на антресолях.

Она розовеет, дышит почти блаженно, как наркоман, получивший дозу. Впрочем, Зина им, несомненно, является. И вдруг она смотрит на меня с любопытством и жаждой усилить свои приятные ощущения.

— Ты часто вспоминаешь Артема? — спрашивает она. — Ты ведь так его любила.

Я поднимаюсь и молча иду к выходу. В машине я несколько минут справляюсь с дыханием, разжимаю с усилием зубы, которые свело спазмом ненависти. Наконец темная пелена спадает с глаз, и я выдыхаю. Свидание с убийцей моего мужа завершилось, как обычно. Сейчас главное — не вспоминать ту проигранную войну.

Просто сын

Не знаю, как это бывает у других людей. Я читала, что многие научились или учатся управлять своими эмоциями и мыслями, что некоторые овладели чудо-методиками. И неутомимые коуч-шарлатаны наперегонки предлагают свою помощь в «практической психологии». В лженауке, суть которой — зомбирование собственного организма. В ритуальных заговорах, притопах-прискоках с целью пребывания в нескончаемом «позитиве». Есть такая страна, куда можно попасть, лишь отказавшись от ума, совести и души. Ох, этот позитив, который, как знамя, несут стройные ряды тренированных и правильно откормленных тел с облегченными головами. Облегченными исключительно за счет уменьшения качественного веса мозга. Этот позитив не имеет ничего общего с хорошим настроением мыслящего человека. Потому что для хорошего настроения нужны повод, смысл и ясное понимание всего набора проблем и бед, причем не только своих. С этим набором вменяемому мозгу нужно уживаться, пробиваться к своей радости, находить свой теплый уголок для спасения, свою мелодию для нежности. Нет таких проблем у стада «позитивщиков». Они скажут себе: «Все хорошо, мы — хозяева жизни и своих чувств», — и застынут в неподвижности без прошлого и будущего в полной уверенности, что идут вперед.

Я, конечно, не надсмотрщик своим мыслям, чувствам и телу. Но я сказала себе: главное — не вспоминать ту войну. А она уже опять во мне. И я не повернусь трусливо спиной, не зажмурю глаза. Я пройду. Я вспомню.

Получилось лишь следить за руками, чтобы не дрожали, пока не приехала домой. А в квартире я устроила инспекцию наших с Кириллом уцелевших яств. Хотя эти последствия пира могут рассказать не о том, что такое хорошее настроение, а о вдохновении душ и тел. Мы перепробовали столько вкусных вещей — сладких и острых — и забыли о бутылке чудесного белого французского вина. Просто не было момента, когда захотелось бы усилить, согреть чувства хотя бы на глоток. Мы были на самой вершине нашей общей свободы. Нет опьянения слаще.

И вот это вино мне пригодилось. Очень больно ходить по битому стеклу босиком. В который раз проходить эту тропу истязаний.

В те дни я собрала все силы, все аргументы, вспомнила все точные детали, которые можно было проверить, чтобы доказать вину Зины, убившей Артема. Я даже читала специальную литературу и сделала точные расчеты по аналогу профессиональных экспертиз. Все знали, что я права. И все знали, что разбирательство в таком ключе никому не нужно. Мое слово — против ее слова. А она показала, что пыталась схватить Артема, когда он оступился. Зина работала в крупной нефтяной компании, была там не последним человеком. Я — нищая начинающая журналистка, муж которой погиб, не успев принести ни одной зарплаты. Моя мать категорически отказалась спонсировать мою борьбу.

— Мне не денег жалко, — сказала она, — а тебя. Его не вернешь, а свою жизнь загубишь в этих судах, где смотрят только в руки, где каждый день топчутся сапогами по чужим смертям и несчастьям. Нет, нет и нет. Если бы ты меня попросила о том, чтобы как-то иначе наказать эту мерзкую бабу, я бы подумала.

Но мне нужно было именно так — откровенно и честно. По-другому наказание настигло Зину и без мамы. В ее крутой структуре ей буквально за дни оформили инвалидность и отправили на пенсию. А все, кто знал Артема, брезгливо отвернулись от его убийцы. И это были люди, которые согласились с заключением «несчастный случай». Дело, конечно, в великом «доверии» людей к нашей судебной системе.

Все поспешили забыть тот страшный день, оборвавший нашу жизнь. Остались я на пепелище воспоминаний и Зина в своем прижизненном склепе, куда заточило ее людское презрение. Она там истязала и уродовала свою женскую и человеческую суть. И ждала меня, чтобы вновь и вновь испугать, ранить, втянуть в круг смерти. Наверное, душа этой женщины так мала и так уродлива, что именно сейчас она нашла свой формат идеального существования. Я не допускаю мысли о том, что Зина может страдать. О нет. Я слишком хорошо изучила страну Страдание, прошла вдоль и поперек. Вход туда не для всех. Если не дано, значит, уцелел, поймал свой кусочек поганого счастья и покоя. В случае Зины — это наркотический кайф и моя боль в качестве усилителя кайфа.

Я металась по квартире и билась о стены, как бабочка с обожженными крыльями, ослепшая от огня. Когда вино помогло, наконец, зафиксироваться, сесть на диван, посмотреть на телефон, я обнаружила несколько пропущенных звонков. Все от Сергея Кольцова.

— Привет, — сказал он, когда я перезвонила. — Как насчет того, чтобы вместе съездить к биологической маме Ильи Пастухова?

— Нашел?

— Конечно. По тому адресу, который дал знакомый Кирилла, дома уже давно нет. Не нашел я ее и там, куда к ней ездил Петр Пастухов. После смерти ее мужа его родственники дом продали, Полину Смирнову выселили в халупку на другом конце Подмосковья. Добраться можно. Я там был, но один не стал заходить, как обещал. Едем вместе?

— Едем, — выдохнула я с облегчением.

И так может выглядеть ангел-спаситель. Как частный сыщик с синими и слишком честными глазами.

Полина Игнатьевна Смирнова могла бы позировать скульптору для статуи символа России. Худая, сухая, со скорбным лицом, глазами-ранами, с кожей, как кора умершего дерева, — она стояла в почти пустой, до блеска вымытой комнате и смотрела на нас без удивления, без растерянности, без страха и ожидания. Ничего ни от кого она не ждала. Просто терпела оставшиеся ей на роду встречи. Со всем, что было ей нужно, она уже рассталась.

— Ничего, если мы присядем, Полина Игнатьевна? — по-домашнему, как давний друг, спросил Сергей.

И когда старуха кивнула, подошел к деревянному, выскобленному до белизны столу, стал выкладывать продукты. Я опять удивилась его, как бы это выразиться, удобству, что ли. Человек, которому дано всегда быть уместным и ненавязчивым. Я ничего подобного не сообразила бы. Когда мы сели вокруг стола на жесткие, грубо сколоченные табуретки, Полина зажгла огонь газовой плиты с баллонами и поставила большой чайник.

Она ни о чем не спрашивала. Сергей ей сам сказал, что мы хотим поговорить о ее сыне, что мы — его близкие знакомые.

— Вы знаете, что Илья умер? — осторожно спросил он.

Старуха кивнула.

— Да, Костика убили. У меня есть телевизор.

Разговор, несмотря на все старания Кольцова, не получался. Дошли до того места, когда ее девятилетний сын написал на мать и отчима донос в прокуратуру. Был суд, Полину лишили родительских прав, но обвинения в жестоком обращении сочли недоказанными, потому они с мужем остались на свободе.

— Ваш сын солгал? Вы его чем-то обидели? — спросил Сергей.

— Мой сын не мог солгать. Значит, что-то было. Значит, как-то сильно обидели.

— Вы с ним виделись после этого?

— Нет. Когда Костя вырос, стала смотреть на него по телевизору. А недавно ко мне приезжал его приемный отец. Спрашивал, как и вы.

— Да, знаю. Вы с ним не захотели ни о чем говорить. А Илья… То есть Костя, — исправился Кольцов. — Костя обвинил вас с мужем в садистских издевательствах, в таких, после которых не остается следов избиения. В том, что голодом морили. Это правда?

— Не хочу об этом говорить.

— Полина, можно один вопрос, — обратилась к ней я. — Вы любили своего сына?

— Странный вопрос, — сухо ответила Полина. — Он просто мой сын. И тогда, когда пил молоко из моей груди. И тогда, когда писал заявление, и когда отрекся. И сейчас. Когда его похоронят, а меня туда не позовут.

— Мы заедем за вами, — пообещал Сергей.

Мы встали, попрощались.

Проехали тоскливую деревню, выехали на Кольцевую. Я всю дорогу думала, вспоминая рассказ Петра Пастухова, очнулась от слов Сергея.

— Я тут тормозну, нужно забежать в магазин за сигаретами.

— Пойдем вместе, — кивнула я. — Тоже что-нибудь куплю. Как тошно после встречи с матерью Пастухова. Полное впечатление, что он ее убил заживо.

Мы вышли из машины, и я поняла, что мы у супермаркета рядом с домом Зины.

Зашли в магазин, я взяла сок и виноград, направились к кассе. Перед этим нужно было пройти отдел, где готовили полуфабрикаты. Тем, кто их заказал, давали с собой стаканчики с бесплатными супами, многие отдавали эти супы стоящим неподалеку бедным старикам. И я совсем не удивилась, увидев в этой очереди нуждающихся Зину. Она была самой жалкой и мерзкой. Она набирала стаканчики, просила еще и еще. Ставила в какую-то потрепанную сумку: руки ее дрожали от нетерпения, она глотала слюну. Мое горло сжал спазм тошноты.

— Посмотри на эту женщину, — попросила я Сергея. — Тебе не кажется, что она чудовище?

Он смотрел на Зину внимательно и доброжелательно.

— Вика, это не Венера, конечно. Но это просто бедная женщина, которая давно не ела и сегодня может лопнуть от всей этой халявы. И я тебе покажу еще с десяток таких же «чудовищ». Вдруг закралось подозрение, что ты не самый добрый человек.

— Я не самый добрый, — мрачно ответила я. — А вот ты… Допускаю, что Кирилл прав, ты вовсе не частный сыщик, а жулик, если не замечаешь очевидного. Дело в том, что эта баба — миллионерша и жестокий, циничный убийца. Так-то, мой неожиданный и добрый друг.

Часть четвертая. Мой бог — протест

Право разрушить

Что тогда со мной произошло? Нет, это неверный вопрос. Тогда со мной ничего необычного не произошло. Я себе не изменила. Была одна задача — выпить допьяна мое отвращение к другим людям. К кровавой, жалкой и уродливой Зине. К мальчишке, который оболгал свою мать ради корысти и злобы, и у него получилось выплыть из нищеты и безвестности на ее горе. К родной матери, которая оставляла меня на растерзание маньяку, не замечая в нас перемен. К несчастному сумасшедшему, который убивал во мне девочку, женщину, человека вместо того, чтобы повеситься до нашей встречи. И даже к синеглазому ковбою-детективу с его способностью нравиться любому, но никогда до конца не быть честным. Я выстроила их и многих других людей, они все были по другую сторону моей крепости. Я всегда, не зная покоя, — против них с бессонным протестом наперевес.

Изменилось одно — у меня появился Кирилл. Я не просто тоскую по Кириллу, я теперь вижу особое спасение, тайное убежище лишь вместе с ним. Когда я возвращаюсь домой, а его долго нет, я не знаю, что делать с собой. Ужас именно в этом. Я начинаю себя терять. Я хочу видеть себя только в нем. А это уже зависимость, возможно, маниакальность.

— Мы сейчас проедем мимо моей берлоги, — небрежно сказал Сергей. — Как насчет того, чтобы передохнуть, обсудить то, что узнали? У меня есть хороший кофе, коньяк. И я вчера помыл пол. Хотелось бы, чтобы кто-то оценил.

— Поехали, — согласилась я. — Заодно решим, на каких условиях ты работаешь. По делу Пастухова заказчиком хочет стать моя мать. У меня могут быть и другие поручения.

Сергей Кольцов жил в нормальной квартире эгоиста, от которого сбежали жена с сыном. Впрочем, жена Сергея просто нашла более теплый и комфортный вариант — мужа в Калифорнии. Видно было, что Сергей очень грустит, когда он, глядя неотразимыми глазами в туманную даль, рассказывал об этом. Холостяком устроился он вполне уютно. Тот самый вариант, который мне так понятен. Все твое и все рядом. Протянул руку, не глядя, — тут твоя чашка. Поднял взгляд — в этом зеркале твое отражение и больше ничье.

Кофе у него сносный, коньяк отличный, пол действительно чистый. Слишком чистый, как его синий взгляд. Это и наводит на мысль, что к такому повороту сегодняшних событий детектив Кольцов был готов.

Разговор по поводу условий его работы мы начали и закончили моей фразой:

— Подготовь, пожалуйста, текст договора с суммой. Мы с матерью подпишем.

— А в чем твой интерес? — спросил он. — Я его, честно, не просматриваю.

— А его нет. У меня нет интересов. Чисто физиологическая потребность досмотреть что-то до конца. Верю в неслучайность жизненных сюжетов. Рано или поздно окажется, что и это мой сюжет, он впишется в то, что было или будет. Я не могла совсем беспричинно согласиться на сотрудничество с неприятным мне человеком. Да еще накануне его убийства. К тому же, как выяснилось, Пастухова хорошо знала моя загадочная мать, о которой мне известно так же мало, как и ей обо мне. И еще одно, очень серьезное обстоятельство встречи с Пастуховым.

— Оператор Кирилл, — невыразительно произнес Сергей. — Роковая страсть? Злополучная вторая половинка? Или что?

— Или что, — проговорила я, давая понять, что не хочу развивать эту тему.

Потом мы слушали музыку, говорили о картинах Петра Пастухова. Наши вкусы удивительно совпали. Сергей сжал мои руки и произнес:

— Вика, Виктория, победа… Ты весь вечер отводишь от меня взгляд. Посмотри на меня. Я задам вопрос без слов. И прочитаю ответ.

— Да, — сказала я вслух, чтобы ни у кого не осталось сомнений. Ни у него, ни у меня самой, ни у того, кто и сейчас мне нужнее всех.

Той ночью я никому не изменяла. Я была в другом месте с другим человеком, который подходил мне, который был мне нужен, как горячее солнце после зимы, как аромат цветущего сада в открытое окно, как глоток ледяной воды посреди жаркого лета. Как прекрасный любовник для женщины с особой чувственностью: я умею ощущать страсть мужчины и собственную женскую суть каждым кусочком тела, ловить моменты любви, прятать их и сохранять. Это единственный контакт, когда я ничего не скрываю и ничего не откладываю на потом. Самые навязчивые мысли улетают из моей раскаленной и свободной головы. Для них там слишком высокая температура.

Утро мы встретили, как близкие и очень приятные друг другу люди. Он рассказывал мне, как я красива, и был при этом хорош, как бог. И ни капли боли и грусти во мне. Ни капли! Только томная усталость всех мышц, кожи, губ. Усталость, с которой хочется продолжать жизнь. Вот и все, что требовалось доказать. Я не оторвала себя от Кирилла. Пока не оторвала…

Было совсем светло, когда Сергей привез меня к моему дому. Кирилла мы увидели издалека. Он курил, ходил у подъезда, подняв воротник куртки, зябко сутулился. Я поняла, что он так провел всю ночь. Кирилл поднял голову, увидел, как Сергей помогает мне выйти. Подумал, сделал несколько шагов в сторону своей машины, затем резко повернулся и пошел нам навстречу.

— Привет, — сказал он обоим, а Сергею пожал руку. — Вовремя вы, до моего превращения в ледяную статую осталось пять минут.

Они оба чудесно улыбнулись друг другу. Кирилл продолжил:

— Сережа, зайдешь к нам? Чаю выпьем.

Сергей погасил синий холодный луч под ресницами и ответил:

— Нет. Я терпеть не могу чай. Да и дел масса. До связи.

Подарок Пастухова

Как мы с Кириллом решали нашу проблему? Мы ее не решали. Мы просто споткнулись об излишнюю полноту нашей совместимости, упали и приземлились на острие причины. Я ни за что не буду принадлежать одному человеку. Я никогда не разделю ни с кем ни свой кусочек мира, ни воздух своего одиночества. Оно важнее и ценнее всего, что показала мне судьба. А он? Он никогда не шевельнет и пальцем, чтобы меня уговорить или задержать.

Мы прожили тот день. Я стряхнула, смыла с себя тепло, запах и страсть другого мужчины. И забыла, как это было. Пусть на этот вечер, на эту ночь, но я была свободна от обоих. Спокойно думала о том, уйдет ли Кирилл ночевать к себе домой или останется работать за моим столом до утра. Может, ляжет спать на кухонный диван.

Мы общались, я рассказывала о поездке к Полине Смирновой, писала о том, что узнала у Пастухова. Обедали и ужинали. Кирилл действительно долго работал у компьютера.

А меня моя томная усталость уложила спать и сразу отправила в сладкий, липкий и душный сон. Я видела во сне себя. Я выпутывалась из чужой простыни, пыталась вывернуться из мужских рук, с детской, дикой стыдливостью прятала свою наготу. И я звала… Да, я звала на помощь Кирилла. Подняла ресницы, как решетки тюрьмы, и увидела его. Он стоял рядом и подсматривал, подслушивал мой сон. Наверное, я на самом деле кричала.

Кирилл убрал мокрые волосы с моего горячего лба, открыл мою влажную и бессильную ладонь и спросил:

— Это возможно?

— Спасай, — простонала я. — Я бежала то ли от тебя, то ли от себя, а меня опять прибило, как щепку, к этому нашему берегу, от которого я бежала.

И мы оба приняли наш гибельный омут, наш упоительный и страшный плен, общий обрыв общего дыхания и уже привычную боль разлуки тел.

— Мы попробуем преодолеть, — сказал Кирилл. — Попробуем победить нашу неприкаянность, твою неукротимость, все то, что так мешает нам быть похожими на счастливых людей. Вдруг получится.

— Вдруг, — шепнула я обреченно, не поверив в эту перспективу ни капельки.

Утром мне позвонил Петр Пастухов и попросил приехать.

— Хочу поблагодарить вас. За то, что выслушали, за то, что поняли. Так мне показалось. И за то, что мы с Машей теперь не так одиноки, больше нет ощущения, будто похоронили нас, а не сына.

Мы с Кириллом поехали к Пастуховым вместе. Мне было хорошо в этом строгом и чистом доме. Опять пахло пирогами, опять улыбалась мокрыми глазами Мария Ивановна. А Петр, худой, величественный, мудрый и скорбный, на этот раз больше молчал, чем говорил. Он очень внимательно смотрел на нас с Кириллом. Они чем-то были похожи. Наверное, Кирилл так будет выглядеть лет через тридцать. Такие же строгие и скупые черты лица, такой же суровый взгляд.

— Это удивительно, — произнес Петр. — Виктория, я приготовил вам в подарок один свой рисунок. А подарю другой. Он однажды победил на хорошей выставке. Потом было много потенциальных покупателей. А я почему-то не смог с ним расстаться. Теперь понимаю, почему.

Мы прошли в его кабинет. Пастухов положил на чистый стол большой лист акварели и зажег верхний свет. Я онемела от восторга и потрясения. Дело не только в совершенстве цветовых сочетаний, которые были и музыкой, а не просто живописью. Дело было в другом.

На нежнейшем сизом фоне, в осязаемом воздухе, кружеве облаков, тон которых переливался с бледно-розового в бледно-голубой, над крышами нереальных, заброшенных домов, в лучах звезд слились в тайной встрече два профиля. Четкие лица мужчины и женщины. Ее волосы искрились росой, его взгляд был центром картины, все ее напряжение. Он звал, она к нему плыла. И это были наши с Кириллом лица. Такая немыслимая история.

Мне показалось, что у Кирилла влажно блестели глаза, когда он пожимал руку Петру и говорил:

— Это невероятно. Это шедевр.

— Вы заметили сходство? — уточнил Пастухов.

— Об этом даже говорить нет сил.

С таким сокровищем мы приехали домой. Вот когда непроницаемый купол моего королевства оказался отлитым из прозрачной воды. Что-то произошло в слиянии материи, чувств, предначертанности судеб, и художник, который понятия не имел о нашем существовании, написал эту картину. Написал тогда, когда я и Кирилл не знали друг друга. И это никакая не мистика. Это та обреченность, которая важнее любых других доказательств родства. Родства-борьбы-притяжения мужчины и женщины.

Мы не могли ни о чем говорить в тот вечер. Кирилл выбирал в интернет-магазине рамку для картины, искал место на стене. Я продолжала записывать то, что увидела и поняла из рассказа Пастухова об истории драматичного усыновления Ильи.

Было уже совсем поздно, когда позвонил Сергей. Я не сразу решилась ему ответить. А когда ответила, услышала:

— Виктория, беда. Убита Анна Золотова. Мама твоя убита, Вика. Крепись, родная. Я заеду за тобой.

Сиротство

У моей мамы темно-зеленые глаза. В кино они иногда кажутся черными. Казались. У моей мамы были темно-зеленые глаза. Они остались только в кино. Анна Золотова была рождена для экрана, это скажет любой оператор или режиссер. Четкие высокие скулы, выразительный нос с трепетными ноздрями, резко очерченный, властный и вызывающий рот. У мамы был стиль, в ней была аристократическая небрежность, рядом с мамой любая другая актриса казалась пошлой кривлякой.

Моя мама была… Это так же невероятно, как тот факт, что я, никогда ее по-настоящему не любившая, вдруг попала в центр безнадежного, больного и горького сиротства. Любовь — это такая странная вещь, которая проявляется не в количестве поцелуев и добрых слов. Она может настигнуть вот так, коварно, выстрелом сзади, когда ничего не вернешь. И не догонишь, чтобы сказать: «Мама, я совсем забыла, мне ведь было так плохо без тебя в детстве. И так хорошо, когда мы с тобой расставались на одной земле. Сейчас я опять в детстве. Даже в младенчестве. Там, где дышала теплом и молоком твоя красивая грудь. Ты все же кормила меня сама, хотя так боялась, что я тебя изуродую. Почему ты не умирала долго, тяжело и некрасиво, давая мне возможность привыкнуть к этому умиранию? Почему ты бросила меня внезапно, демонстративно, трагически? Ты и сейчас трагическая героиня, а не мать».

Когда я смотрела на лицо моей матери, на ее горле еще не застыла и не потемнела кровь. Наша кровь.

Маму увезли. В квартире были полицейские, эксперты. Они искали улики, следы убийцы, проводили оперативный обыск, рылись в маминых документах, вещах, потрошили ее компьютер. Со следователем общался Сергей. Он оградил меня от вопросов, сказал, что до тех пор, пока я сама этого не захочу.

Наконец, все разошлись. Мы с Кириллом впервые взглянули друг на друга.

— Что мне делать? — в полной потерянности спросила я.

— Сейчас бежать, — сказал он. — Мы даже убрать здесь пока не имеем права. Они еще будут искать. А ты еле на ногах стоишь. У тебя на лице сейчас остались одни глаза. Давай уедем домой. Сергей пообщается с адвокатом твоей матери, приедет и расскажет о твоих делах. Пока ничего не нужно. Только одно — примириться с тем, что случилось.

— Домой, — выдохнула я.

Мы ехали сквозь отчаянный, злой и бесконечный дождь поздней осени. Позади мертвая мамина квартира, в которой я выключила ее любимую огромную люстру. Мама очень любила яркий свет. Больше там некого освещать. Впереди мой маяк, мои стены, я туда еду совсем другой. Мы шли по двору, и внезапный порыв ветра чуть не снес меня. Полное впечатление, что мне нечем больше держаться за землю. Как березке, что лежит у ограды выдернутая с корнем. Это я. Это оказалось не словами, не нравственными проповедями. Человек — следующая серия сериала. У него должна быть возможность вернуться к своему началу и пройти в свое продолжение. У меня отныне нет ни начала, ни продолжения. Нет мамы и нет той дочери, которой мама хотела оставить желтый алмаз.

— Сейчас я сварю глинтвейн, — обнял меня в прихожей Кирилл, — ты согреешься, оттаешь, и я расскажу тебе, в чем ты похожа на свою маму, в чем — совсем другая. Я расскажу это со стороны камеры, то есть точно. Это я к тому, что люди не уходят совсем, они остаются в своих близких. Сегодня главное — не думать о том, кто сделал это и почему.

Опять он понял меня без слов.

Мы зажгли везде верхний свет, все бра и настольные лампы. Я выпила большую чашку горячего пряного напитка, посмотрела на свои руки, ноги и бросилась в ванную. Я стояла над мамой на коленях, я трогала ее смерть руками. На мне воздух той квартиры, в нем дыхание убийцы, крик моей мамы, ее последний выдох. В ванной тоже горели все лампы, отражаясь в зеркалах, как звезды в воде. Я развязала пояс халата, мелькнуло отражение моего тела, и я в ужасе прикрыла свою наготу. Это было как молния, как подсказка откуда-то сверху, как страшная догадка. Мама всю свою женскую жизнь ходила по краю опасности. Все ее отношения были напряженными, тяжелыми. Они всегда таили беду. Это одно из самых первых, ярких и устойчивых моих впечатлений: есть тяжкое бремя женственности. Это риск, это наказуемо, это не всем прощается. За это можно расплатиться жизнью.

Я так и не отдала воде налет маминой смерти. Пусть остается на мне, во мне. Пусть разнесет это кровь по моим венам.

Мы с Кириллом прожили эту ночь, ярко освещенную со всех сторон, как в операционной или на съемочной площадке, — под софитами. Все было резким, очевидным и нереальным. Мы ни разу не коснулись друг друга. Он говорил, я слушала. С портрета смотрела мама темно-зелеными глазами. На другой стене мы с Кириллом парили над облаками в своем неземном притяжении.

— Анна Золотова была актрисой-вызовом, — говорил Кирилл. — Все, что было в ней прекрасного, женственного, сильного и разрушающего стереотипы, отталкивающего и опасного, — это проявлялось во время съемки. Так у многих актрис, но не в такой крайней степени. Я бы сказал: она не оставляла для себя, для своей тайны ничего. В ней все было зрелищным, демонстративным, открытым — и гнев, и раздражение, и чувственность, и похоть. В этом особенность ее таланта. Она не имитировала чужие чувства, она не входила в образ, она наполняла любой рисунок собой. Из-за этого ее не любили многие режиссеры. Ей было плевать, что заложено в образе автором, каким бы классиком он ни был. Анна наполняла образ своей гремучей смесью, и от этого рисунок образа и весь сюжет иногда трещали по швам.

— Да, мама была откровенна в эмоциях, — согласилась я. — Зато события своей жизни она держала под замком. Я, наверное, не смогу ответить ни на один вопрос следствия. Я ничего не знаю.

— А ты… — внимательно посмотрел на меня Кирилл. — Ты — тоже вызов, ты на нее похожа и совсем другая. У тебя, как и у нее, яркие и выразительные черты лица, только мягче и красивее, глубокий взгляд, есть непринужденность и стиль. Но главное впечатление от нашей первой встречи: ты прячешь тайну. Свою невероятную, упоительную и пленительную тайну. И глаза твои в тумане этой тайны, и чудесные, зовущие губы прикрыты печатью какого-то обета. Ты вся — запрет и протест против собственного соблазна и женской сути.

— Ты это сказал, — не удивилась я. — Я думала только что о том, что маму убили за какое-то женское преступление. Нет, это и было ее преступлением: она была женщиной, настоящей, сложной и неудобной. Никому не удобной.

— Я уже понял: она в тебе воспитала отношение к собственной женственности как к преступлению. Но сама она жила не так. Анна наслаждалась жизнью, любила рискованные приключения, не отказывалась ни от каких удовольствий. Говорю это тебе, потому что сейчас начнутся разные воспоминания и сплетни. Тебе придется отстраниться, отбросить эмоции. Ты умеешь держать удар, но не умеешь прятать себя от боли. Слишком много в тебе нежности, и в этом главное твое отличие от матери. Нежность уязвима. Ты ее прячешь. Может, только я и знаю, каким кротким бывает твое лицо по утрам после любви. Или я и другие твои мужчины.

— Только не сравнивай меня с богинями Ботичелли, пожалуйста, — попросила я. — Я их потому и возненавидела. Тупые телки с кротким взглядом.

— Как раз хотел сравнить. А кто твой отец?

— Папа тоже был актером. Учился с мамой на одном курсе. Осталось совсем мало его работ. Рано умер. Говорят, зачах в тени успешной жены. Я помню худого мужчину, вечно озабоченного, грустного, молчаливого. Мама рассказывала, что он болел: легкие. Другие мужья мамы были совсем на него не похожи. Уверенные в себе, богатые, хозяева жизни. Но ни один из них не был хозяином моей мамы. Если меня спросят, мог ли кто-то из них убить ее, — я отвечу: все.

Часть пятая. Бремя женственности

Первая тайна

Сергей Кольцов приехал к вечеру следующего дня. По привычке последних дней кивнул мне и пожал руку Кириллу.

— Поговорим? Или пока отложим?

— Что-то серьезное? — нервно спросила я.

— Серьезно все, — вздохнул Сергей. — Я даже разделил материал, который на меня выплывает, на части. Чтобы разбираться поэтапно. И для многого, к сожалению, Вика, нужна твоя помощь. Ответ на простой вопрос: ты знала или нет? И что именно знала…

Я прошла в гостиную. Сергей устроился в кресле напротив меня. Кирилл вошел для того, чтобы сказать:

— Я поеду по делам. Как только понадоблюсь, звоните, приеду тут же. Пока.

Я на мгновение почувствовала досаду, смешанную с облегчением. Не слишком ли Кирилл демонстрирует нам свое доверие? Терпеть не могу притворства, а искренне это быть не может. Но нет, он, конечно, не притворяется. И не доверяет. Кирилл просто фаталист. И знает, что ничего ни от кого не убережешь. Особенно от близких людей. Он сейчас разумнее, чем я. Все сейчас разумнее, чем я. И Сергей, такой деловой и спокойный, но я же вижу, что он приехал с чем-то ужасным. Я об этом точно не знаю, потому что я не знаю ничего. И не хотела бы знать еще много лет. Пусть бы мама жила и хранила свои тайны.

— Анна Золотова переводила деньги частным людям и благотворительным фондам, — начал Сергей. — Это разовые переводы или постоянные, к примеру, каждый месяц в течение года, нескольких лет. Суммы чаще всего небольшие. И один платеж регулярный, сумма по разным временам крупная, адрес, счет менялся. Сейчас это карта сбербанка на имя Дианы Николаевны Бедун. На счете более пятидесяти тысяч.

— Какой-то долг? — спросила я, потому что пауза затянулась. — Я не знаю человека с таким именем. Мама не посвящала меня в свои дела. У нее были помощники на все случаи жизни.

— Долг в определенном смысле. Вика, этот получатель существовал в расчетах твоей матери двадцать восемь лет. Первые восемнадцать лет были реквизиты других людей и перевод с пометкой «для Дианы». Диана Николаевна Бедун родилась в Иркутске в восемьдесят девятом году. Вместо отца — прочерк. Мать — Иванна Ивановна Иванова. В роддоме мать написала отказ от ребенка, поставила автограф, указала свой адрес. Не существует такой женщины в природе, никогда не жила по такому адресу и вообще в Иркутске. А автограф удалось получить сейчас из архива, прислали сибирские товарищи. Ты догадываешься?

— Да. — Я была скована абсурдом происходящего. — Мне было два года, когда мама уехала сниматься в Сибирь. Съемки длились, кажется, года два. Жила она там по несколько месяцев. Это сериал «Буран». Я часто на него натыкаюсь по телевизору. Партнером мамы был Николай Бедун. Не знаю, жив ли он сейчас.

— Жив, если это так называется. Запойный алкоголик, из дома практически не выходит. Скандалы с соседями, иногда попадают в прессу.

— Сережа, эта девушка — моя сестра? Ты нашел ее?

— Да, и проблема не только в этом. Проблема в том, какая это сестра. Я кое-что собрал. Живет она сейчас в Красногорске. Я отправил видео тебе на почту. Реши сама, со мной это посмотришь или без свидетелей.

— Без.

— Адвокат, с которым я работаю, готов с тобой пообщаться в любое время. Дело в том, что ты унаследовала и эту сестру. Она — реальный претендент на наследство. Она же — первая подозреваемая в убийстве твоей матери. Для начала ты можешь затеять судебный процесс, чтобы доказать, что она самозванка, к примеру. Но я думаю, что это не так. Впрочем, экспертиза не помешает. За столько лет ребенка, который был в разных приютах и у разных опекунов, могли подменить.

— Смешно. Мама и меня хотела назвать Дианой. Папа был против, сказал, что это пошло. Мама рассказывала. А этот Бедун в курсе своего счастья?

— Вряд ли. В документах он же прочерк. Но в деле — тоже подозреваемый. На сегодня, наверное, хватит. Мне уехать? Тебе точно не нужна моя помощь?

— Да. Я лягу спать. У меня то ли озноб, то ли вирус смерти, то ли зараза жизни. Я не хочу думать и смотреть на эту бабу. Мы так и не подписали с тобой договор. Теперь уже нужен другой. Я буду искать убийцу мамы.

— Конечно. Конечно, ты моя заказчица. Я попрошу о таком авансе: не надо нам бумаги, хорошо? Мы разберемся в финансовых делах Анны, ты поучаствуешь в расходах на следствие. Но разреши мне помогать своей женщине. Это сильно компенсирует мое главное поражение. Нет-нет, я ни о чем не прошу. Не для обсуждения и не для утешения.

Мы стояли с ним в коридоре, с этим отличным парнем, синеглазым ковбоем, мы были совсем безнадзорными. Мне было холодно, он был теплым, сильным, от него пахло уютом и женской мечтой. И если бы он посмотрел на меня своим притворно-честным, профессионально призывным взглядом — так, чтобы было понятно: все не по-настоящему, просто утешительная игра в любовь, — я бы, может, и спаслась от очевидности. Никто не говорил, что в горе нужно быть большей праведницей, чем без него. Но у Сергея осунулось, потемнело лицо, в глазах была тоска. Какие тут игры. Какая любовь. Ты просто тащишь свое бремя от жертвы к жертве. Ты плетешься к своему ножу у твоего горла. Нет, я останусь одна и буду баюкать свои раны и отравленную кровь. Так чище.

Сестра

Сергей ушел, я заперла за ним дверь на несколько оборотов ключа. У Кирилла теперь есть ключ. Так, на несколько оборотов, запирала свою дверь моя мама. Она часто меняла входную дверь, выбирая самые новые и надежные версии. И замки всегда сверхсекретные, к которым невозможно подобрать ключи. Так было написано в инструкциях. У мамы дома не было ни больших сумм, ни особых сокровищ. Получается, она защищала только свою жизнь. Получается, что убийце она или дала ключ, или открыла сама.

А я вообще только захлопываю дверь, как правило. И дверь у меня самая простая, наверное, открыть какой-то отмычкой — пара пустяков. Но сейчас я закрываю замок до упора, как будто теперь моя очередь прятаться от убийцы. Но страха при этом не чувствую. Я залита с ног до головы усталой тупостью. Рука поднимается с трудом, ноги отказываются передвигаться.

Я делаю круг, обходя стол с компьютером, потом все же подхожу к нему, перезагружаю, выключаю и выдергиваю из сети. В нем эти видео с «сестрой». Я содрогаюсь заранее. Ничего более ужасного мама не могла послать мне с того света. Как хорошо сказал Сергей: «без свидетелей». Да, наверняка подобное можно смотреть только без свидетелей.

Я падаю в подушки, прячу лицо, как будто все смотрят сейчас на меня с ожиданием и любопытством: как я себя поведу. Выдам ли какие-то свои тайны, о которых, может, не знаю еще сама? Когда споткнусь, когда упаду, когда сдамся? Кому? Всем.

Как хорошо, что ушел Кирилл. Как здорово, что я не пожалела Сергея. Есть крошечная дистанция между мною и этими двумя, сейчас, несомненно, самыми близкими людьми. Я сделаю лишний шаг — и обрету оппонента, противника или мстителя. Мой союзник один — пустота. Такая глубокая и бесконечная пустота, что есть надежда потерять в ней и себя. Слишком тяжелыми вдруг стали мои мысли и тело.

Не знаю, был ли сном тот провал. Я ничего не видела. Но я задавала безмолвный вопрос маме, я сжималась в ожидании шагов Артура в своей вонючей кладовке, я тянулась к горячей мужской руке и содрогалась, как от удара током. Я не могла понять, чья она? Это Артем, Кирилл или Сергей? Слава богу, я одна. И я жива. Хорошо это или плохо, но я жива. Взмокшая от пота, с печальными, словно старыми глазами… Я посмотрела в зеркало и подумала: суд и генетическая экспертиза не понадобятся. Я узнаю свою сестру или сразу пойму, что это мошенница. Если мне повезет хотя бы в этом.

Перед тем как включить компьютер, я тщательно умылась и надела чистый халат. Как будто эта Диана может меня увидеть. Я же ей, возможно, старшая сестра.

Поехали. Видео первое. Дата — три месяца назад. Все остальное за тот же период.

На диване сидит тетка. За версту понятно, что это один из самых некачественных образцов человека. То, что называется «деклассированный элемент». Крупная, обрюзгшая, в черной майке без рукавов, которая открывает мускулистые руки в татуировках и некрасивую плоскую грудь. Лицо… Даже без гримасы, которая сейчас его уродует, — это не женское лицо. Большое, тяжелое, грубое, с мелкими злобными глазками и прямым ртом, который открывается, как коробка. На плече у тетки сидит маленький котенок и плачет. Она поднимает котенка перед собой и начинает избивать с воплями: «Ты чего орешь?» Бросает его с силой в стену.

Так. Сестра. Видео взято из ее странички «Вконтакте». Там есть ее координаты. В комментариях люди пишут ей, что она дрянь и сволочь.

Следующее видео. Зоозащитники с полицией штурмом берут ее квартиру, забирают окровавленного котенка. Кто-то говорит о возбуждении уголовного дела.

Видео три. Диана в платье с люрексом, с длинными сверкающими серьгами, с диким макияжем на перекошенном от злобы лице произносит речь. Речь обращена всем тем, кто ей звонит и угрожает сроком за жестокое обращение с животным. Мат, угрозы, обещания всех найти и порвать.

Хватит! Я пересматриваю без звука. Увеличиваю лицо, глаза, рот. Вижу морщинки, родинки, зубы. Она так отлично скалится, зубы видны до коренных. Печаль. Это моя сестра. Мамин сильный, властный подбородок деформировался в этот лошадиный овал. Из-под надбровных низких дуг смотрят мрачные, темные глаза Николая Бедуна, характерного актера, которого приглашали на роли бандитов и убийц. А маленькие аккуратные ушки у этой Дианы как будто от другого человека. Я видела только у одного человека такие уши. У себя.

Просматриваю подборку материалов из соцсетей по поводу этого скандала. В комментариях с проклятьями и угрозами выкладывают ее точный адрес, телефон. Набираю.

Она ответила низко, хрипло:

— Да.

— Диана, здравствуй. Я — Виктория, дочь Анны Золотовой. Ты поняла, кто я?

— Да. Чего надо?

— Хочешь поговорить, познакомиться?

— Некогда мне. Повестку получила. Вызывают на допрос насчет убийства. А кто мать грохнул, не знаешь?

— Надеюсь узнать. Думала, у тебя есть соображения.

— Ты дура, что ли? — хмыкнула она. — Или подставить меня хочешь? Не выйдет!

— Моя проблема, что у меня выйдет. Но говорить со мной ты будешь по-человечески. Или будешь говорить не со мной.

— Да на фиг мне! Ой, завтра тринадцатое. Мать присылала деньги в этот день.

— Нет, я не пришлю тебе денег. Я тебе не мать.

— Ну, иди ты!

Я отбросила телефон, побежала в ванную, и меня разорвало на части рвотными спазмами. На такой кошмар и позор я не рассчитывала.

Меня спас вечер. Мир за окном утонул в сумраке. В чужих окнах появились будничные силуэты людей, которые просто жили, ели, смеялись, смотрели телевизор. И никто никого не грыз, не резал, не душил животных. А в круге моего света мы с Кириллом в рамке — над облаками, крышами, над смертями и позором. Мы в голубом, розовом и в серебре.

Он вошел и сразу сказал:

— Я знаю. Сергей мне все рассказал и показал. Я не выдержал и заехал к нему, он показал мне то видео, я видел Диану Бедун. Да, бывает и такое. Ты не думаешь, что она убила твою мать?

— Как о ней можно думать? Она — просто несчастный случай. От нее можно ждать самых диких выходок. Но не продуманного жестокого убийства. К тому же у нее завтра день маминых алиментов.

— Она сказала? Понятно. Но отныне она и претендент на наследство. Что ты об этом думаешь?

— Да черт бы с ней.

— Конгениально. Я тоже так думаю. Забудем хотя бы на вечер. Завтра будет еще больше проблем. А сейчас я, наконец, с тобой встретился.

— Да. Как хорошо, что любой день умирает к ночи.

И Пастухов

Утром, когда Кирилл уехал, я думала о том, как положено вести себя человеку в моей ситуации. Куда он должен бросаться в первую очередь? Узнавать, что думает следствие и что у него есть? Общаться с адвокатами по поводу имущественных дел? Разбираться с маминой квартирой, — может, там пора платить по счетам? В принципе по каким-то счетам?.. Что еще нужно? Экспертиза, подготовка похорон, когда дадут разрешение… Деньги на все это нужны, а у меня, кажется, совсем не густо. Надо напомнить о себе работодателям.

Да. Что положено делать — понятно. Как и то, что я ничего пока делать не собираюсь. Слишком большой круг нового общения. А мне не нужен никакой круг общения. Только так можно выплыть к каким-то истокам, приблизиться к причинам, найти проблеск — не событий, а догадок. Пусть он будет крошечный, как светлячок на болоте. Но с полным мраком в голове невозможно никакое движение.

Много лет была только моя жизнь. Из нее я выходила на очень короткие свидания с другими людьми. Мама была там — с другими. Что происходило с ними всеми без меня, не было предметом моего интереса. Так могло бы оставаться еще много лет. Но вот — случилось. И не раз… Вдруг, с какого-то момента, начало случаться. Прилепился Пастухов со своими маниакальными предложениями, мне было легче уступить, чем объяснить, что мне это не нужно. Его убили. Оказалось, что его хорошо знала мама, называла Илюшей, проявила слишком большое любопытство в связи с его смертью, просила помощи у меня, что само по себе необычно. Убийство Пастухова привлекло внимание серьезных людей, в частности такого вездесущего детектива, как Сергей. Еще ничего не понятно по делу Пастухова. И тут убивают маму. Так же жестоко, продуманно, коварно, ножом. Сережа начал в этом разбираться и сразу обнаружил такой нежелательный элемент, как внебрачная мамина дочь. Взрослая, отталкивающая для меня женщина, за спиной которой страшный путь мытарств брошенного ребенка. Приюты, чужие руки, переводы «для Дианы», из которых ей в лучшем случае доставались крохи. Наверное, девочку били, обижали, раз она выросла такая безумно злая.

Приюты. Костика Смирнова усыновили из приюта. И он стал Ильей Пастуховым, сыном элитного художника, умного, необычного человека. Диана тоже жила с какими-то опекунами. Возможны любые связи людей и событий.

Я ничего об этом не знаю. Только то, что рассказывал мне Петр Пастухов.

Я открыла у себя в компьютере снимок Илюши Пастухова, мальчика десяти лет. Домашний альбом мне переслал Петр. Как этот мальчик не похож на гладкого, сладкого, без единой шероховатости Пастухова-Санта-Клауса того времени, когда мы познакомились. Мальчишка с острым и подобострастным взглядом несчастных глаз, с вихрами неухоженных волос, с жалким полуоскалом то ли улыбки, то ли плача. Мальчишка, который перестает верить самому себе. Он так лез из кожи, так бился, так выкручивал свои маленькие мозги, чтобы прорваться, — а у него все еще ничего не получилось. Таким Костик-Илья был в первые дни жизни в доме новых родителей.

Наверное, проще всех было Марии. Она не строила иллюзий, она не искала в обретенном сыне ни достоинств, ни недостатков. Она просто помогала, подпирала, вытаскивала. Она, как с врагом, боролась с коростой на локтях и коленях ребенка. Стирала с кожи непромытую грязь приюта. Под этой коркой открывалась новая, нежная, розовая, уязвимая кожа, Илюша вскрикивал от прикосновения мочалки, Маша прижималась к боли губами. И он сразу становился ей родным, этот непонятный мальчик, который сам захотел быть сиротой.

И Мария, конечно, сделала свое дело. Мальчик поверил, он оттаял, он не боялся больше сказать или сделать не то, что от него ждали. Он пришел к праву быть собой.

Илья стал разговорчивым и откровенным. Он расставил приоритеты. Мама Маша — для того, чтобы ухаживать за ним. Папа Петр — для разговоров по душам, для объяснения того, о чем Илье не известно. Для того, чтобы разделить с Илюшей не только его надежды и планы, но и для того, чтобы нести и его тайны. Подростку тяжело даются скрытность, постоянная конспирация в общении с подозрительными и сильными людьми. Ему нужен главный союзник, который примет и легализует все, что мальчик придумал и осуществил в одиночку.

— Поговорим? — сказал однажды Петр. — Как же так получилось, что тебя родители истязали, били, морили голодом, а следов эксперты не нашли? И вес у тебя был нормальный, и травм никаких. Ты рассказывал на суде о каких-то способах, сказал, что точно не знаешь, как это делается. Ты даже предоставил следствию улики — веревки, ремни, на них были фрагменты твоей кожи. Но на коже не было шрамов. Только царапины. Ты чувствовал страшную боль, а следов побоев не было. Тебе поверили на слово, потому что невозможно объяснить чем-нибудь другим желание ребенка бросить родную мать, обвинить ее в преступлениях, добровольно пойти в детдом. Но я читаю это дело, твои слова, заключения экспертов, — и не вижу ответа. Извини, но давай попробуем разобраться, я помогу тебе вспомнить. Как все же они это делали?

Илюша какое-то время молча глядел в пол. Потом поднял раскрасневшееся лицо и посмотрел на отца почти гордо.

— А никак. Никто меня не бил, не морил. Я просто их ненавидел. Ее за то, что она такая бедная. После смерти моего папы она мне давала картошку, молоко и хлеб, а сама ела только картошку. Говорила, что что-нибудь придумает, что за ней ухаживает богатый человек на работе. А сама привела этого Отара.

— Он тоже был бедный?

— Не очень. Он сам построил нам дом, купил старую машину. Но я его ненавидел еще больше, чем ее.

— За что?

— Так хачик же. Черный. Мне так в школе сразу и сказали.

— А чем «черные», по-твоему, отличаются, к примеру, от тебя?

— Тем, что мы их ненавидим!

— Как отчим относился к тебе?

— Нормально. Подлизывался. Фигню всякую приносил. Но он хотел своего ребенка. Тоже черного.

— Откуда ты знаешь?

— Так и было. Захожу однажды утром в кухню, а он мать обнимает, живот ей гладит, говорит: «Это будет наш ребенок».

— Этот ребенок родился?

— Нет. Не успел. Когда мать арестовали, с нею что-то случилось в тюрьме. Так мне уже в детдоме рассказывали: «Она скинула ребенка». В смысле, помер он.

— Ясно. Тебе кто-то помогал писать заявление? Как ты узнал, куда его нужно отнести?

— Никто! Я все сам. Только спросил у соседки-учительницы: куда жалуются дети, которых мучают родители? Сказал, что в соседнем поселке девочку родители в подвал посадили. Она мне все объяснила, похвалила за то, что такой добрый.

Илюша рассмеялся счастливо и посмотрел на приемного отца преданно и с любовью. Было ясно, что он доволен результатом своей затеи. Все получилось.

— А что же с орудиями преступлений? Как оказались на ремнях и веревках следы твоей кожи?

— Это я сам додумался! В книжке одной прочитал. Натирал себя этими ремнями прям до крови. Больно даже было, — скромно и гордо сказал он.

— Иди, Илья. Позанимайся с Марией, у тебя завтра контрольная.

Когда мальчик вышел, Петр Пастухов закрыл за ним дверь изнутри. Достал из шкафчика бутылку водки, налил себе стакан до краев, выпил в несколько глотков и раздавил стакан. Смотрел на осколки, перемешанные с его кровью, и понимал, что примерно это он сделал со своей жизнью. Этот десятилетний мерзавец никогда не станет ему сыном, а он сам никогда не позволит себе предательство. Он не отведет парня в дом теперь уже принудительного сиротства. Второй раз он уже точно не выплывет. И все, что он придумывал о родной матери, может оказаться реальным и страшным возмездием его будущего.

Я закрыла свои записи об Илье Пастухове. Взяла телефон, нашла номер Дианы, но не смогла нажать вызов. Позвонила Сергею.

— Сережа, привет. У меня такая мысль: раз мама хорошо знала Пастухова, может, он был знаком и с Дианой?

— Моя ты дорогая! — радостно воскликнул Сергей. — Все-таки нам судьба быть вместе. Хотя бы в качестве партнеров. Дело в том, что они точно были знакомы. Переводы «для Дианы» были и на счетах Ильи Пастухова. Кроме того, он был попечителем благотворительного фонда, с помощью которого Диана Бедун получила квартиру в Красногорске.

Часть шестая. В кривых зеркалах

Соболезнования от Зины

Я ответила на звонок Зины. Не лишила ее этого удовольствия, а себе отказала в слабости послать ее подальше эсэмэской. Не нужно быть провидицей, чтобы чувствовать очередную пакость подлого существа, которое сделало тебя добычей, а твою жизнь своей забавой.

— Вика, дорогая, как же так! Такое несчастье, а я узнаю об этом из новостей. Неужели дело в том, что ты все еще дуешься из-за глупости, которую сама и придумала? Ты ведь давно уже прекрасно поняла, что я не толкала Артема. Я хотела его спасти. Ты стояла на своем из упрямства. И сейчас ведешь себя, как обидчивый ребенок. Неужели ты не понимаешь, что я к тебе по-настоящему привязалась? Нет у меня больше никого. Да и у тебя родных людей, как я понимаю, не осталось.

— Зина, перестань! Ты хочешь выразить мне соболезнование — вырази. Точнее, ты уже все сказала. Извини, мне не до тебя сейчас.

— Но как ты?! Как ты себя чувствуешь? Как это все было? Поделись, прошу тебя! Тебе сразу станет легче.

В ее голосе билась неуемная страсть. Узнать все подробности, припасть к моей боли, подпитать свою злобу кровью моей раны.

— Как я себя чувствую? Не поняла, о чем ты. Напали на мою маму. Это она умерла. У меня все по-прежнему. Отлично себя чувствую. Вступаю в наследство. Пока.

— Узнаю твою гордость. Ты никогда не пожалуешься. Не буду тебя отвлекать. Но я хочу прислать тебе мою небольшую работу. Ностальгическое воспоминание-документ о том, как все наши были живы. Знаешь, как много у меня длинных ночей и дней? Живу только воспоминаниями. И собрала небольшую коллекцию: фото, видео. А хороший мастер-компьютерщик помог сделать из этого любительский клип. У меня ведь уникальные материалы, ни у кого таких нет. Знаешь, начинала совсем с другой целью. Как все ревнивые жены, собирала информацию об изменившем муже, его избраннице, ее семье. Мне помогал один профессионал из охраны, я смотрела, плакала. Прошли годы, все исчезло, мы изменились, осталась лишь светлая печаль по тому времени. Когда все были живы. Мастер сказал, что это красиво, можно выложить в Интернете. Ты посмотришь и скажешь, может, мне так и поступить? Это ведь мой дебют. Первая серия. Хорошо?

— Присылай.

Так сказала я Зине, прекрасно понимая, что речь о пытке. Возможно, о следующей беде.

Письмо с вложением прилетело мгновенно. Прежде чем открыть его, я выпила кофе, постояла под душем, отключила телефоны.

Через пять минут я уже четко понимала. Да, это можно выкладывать в Интернете, овации обеспечены. И как это бывает: ты вроде бы готова ко всему, а дыхание подводит. Воздуха не хватает, и не справиться с уникальной задачей: вернуться в свой ад и рай. Увидеть со стороны, как зритель, свои грехи и страшную расплату, свои смерти и возрождения. Свои хрупкие удачи и окончательные потери. А сколько разных людей, оказывается, было рядом. Именно в те дни и минуты, когда тишина и темень казались абсолютными.

Я узнавала все. Места и даты. Вот наша новогодняя вечеринка в редакции. Елка, стол для фуршета, шампанское. Коллеги веселые и нарядные, некоторые с женами и мужьями. На мне маленькое черное платье с рукавами до локтя и воротником-стойкой. По вороту и манжетам белая атласная отделка. Это платье привезла мне мама из Парижа — а-ля «гимназистка». Оно мне действительно очень идет, лицо совсем юное и взволнованное. Ждущее. Я смотрю в одну сторону. Там в плотной компании стоит Артем. Рядом с ним Зина. Они общаются с друзьями, смеются. Зина хорошо выглядит в строгом голубом платье и совершенно спокойна. А Артем вдруг как будто выпадает из ситуации. Он смотрит поверх людей и столов, и его бархатные глаза становятся томными и зовущими. Артем увидел меня. Красивые кадры.

А дальше еще красивее. Мы с ним уже в чужой квартире. Мое черное платье лежит на полу у кровати. Мое обнаженное тело изнывает в его руках. А он так прекрасен. Мужчина в откровении своей главной страсти. Да, тогда Зина поехала домой одна на редакционной машине. Артем остался с коллективом как хозяин праздника, чтобы закрыть редакцию. А на самом деле мы сбежали вдвоем сразу вслед за ней. Получается, человек Зины знал даже, куда мы поедем. Квартира была готова к нашему свиданию. Может, на слежку дал или продал согласие тот приятель, у которого Артем взял ключи.

А вот я на рассвете выхожу из такси у дома, в котором мы жили с Юрием. Иду устало и медленно. Это страх. Муж хватает меня за руку у подъезда, тащит по лестнице, на ходу срывая одежду. Сцена избиения снималась с площадки. То есть этот агент Зины снимал бы и убийство. У него было задание — снять любой процесс. Да, это великий шанс. Никогда не рассчитывала увидеть, как выгляжу со стороны, когда меня месят ногами и уродуют кулаком. Вот я выползаю из квартиры, держась за стены. На голом окровавленном теле большой плащ, который удалось схватить с вешалки. А на улице мороз и снег… Мои босые ноги сняты очень крупно. Я, видимо, тогда прошла совсем рядом с оператором. И вот редакция, входную дверь так и не заперли. Я протискиваюсь туда, как побитая бездомная собака, чтобы в уголке зализать раны. Да, так начиналась наша с Артемом счастливая совместная жизнь, которая закончилась браком длиной в один день.

Часть первая фильма завершается сценой похорон. Там я, Зина, моя мама, сотрудники газеты. Мама стоит, как всегда, небрежно и картинно, ее за локоть поддерживает незнакомый мне мужчина. Тогда я и не заметила, что мама пришла не одна. Я вглядываюсь в лицо мужчины. Не знаю его, но он очень на кого-то похож. Или просто восточный тип, который мне кого-то напоминает. Артура он мне напоминает. Мне становится душно. Мне панически страшно.

Хорошо работают ищейки у бизнесменов. Зина, сама того не желая, может сейчас привести меня к каким-то открытиям. Если я смогу вынести еще хотя бы пару минут. Начинается вторая часть. Подборка фотографий моей мамы в разных местах, разных нарядах, с разными людьми.

Но я больше не могу. Кажется, теряю сознание. Выключаю компьютер, включаю телефоны, бросаюсь в ванную и сую голову под кран с холодной водой.

Там меня и нашел Кирилл — на кафеле в мокром халате, застывшей и помертвевшей. Он вытащил меня в кухню, заставил выпить несколько глотков вина и уплыл в моих глазах вместе с кухней. Бешеный вихрь в голове остановился, когда на мой лоб легло мокрое полотенце.

— У тебя температура почти сорок, — сказал Кирилл. — Наверное, грипп. Вызвать врача?

— Нет, — прохрипела я. — Это интоксикация. Отравленная кровь. А я даже не досмотрела до конца…

Тот незнакомец

Страшная резь в глазах. Боль вонзается в мозг, мешает ему отключиться. Я крепко сжимаю веки, прижимаю к ним ладони. Там, как инородные тела, как острые осколки, рвут нервы и капилляры застрявшие изображения. Они не уходят, не расплываются, не вытекают со слезами. Взгляды, руки, лица, раны…

Я не знаю, сколько прошло времени. Когда удается открыть глаза, вижу в кровавом тумане сгорбленную спину Кирилла, его опущенные плечи. Он сидит у компьютера и смотрит кино Зины. Или уже пересматривает в сотый раз. Мне так жалко эту спину, эти сильные плечи, этого странного и прелестного человека, который переступил мой порог, чтобы найти свою радость, а получил вот это. Сидит, как прикованный к стулу пленник, и терпит эту муку. Его боль совсем другая, не такая, как моя. В мужчине живет и свой палач — ревность. А тут для него такое раздолье.

Я зарываюсь лицом в подушку и взываю к своей температуре: «Помоги, расплавь все это в огне». И, кажется, немного получается. Отдельные кусочки изображений вспыхивают, пылают, туманятся. Остается только одно. Жаркий взгляд того незнакомца, который был с мамой на похоронах Артема.

Не могу сейчас вспоминать, встречала ли когда-то такого мужчину. Просто понимаю, что в жизни мамы это не случайный прохожий. У него спокойный и надменный взгляд человека, владеющего ситуацией, а его рука держит маму за локоть уверенно и по-хозяйски. И странное сходство с Артуром. Такие же глаза, как огромные маслины, только у Артура они тонули в сумасшедшем пламени. Этот мужчина намного старше и безучастен, невозмутим, как скала.

Я просыпаюсь от собственного всхлипа, сразу начинаю выпутываться из мокрых ресниц и прядей волос. И, как сквозь стену дождя, вижу силуэты Кирилла и Сергея. Они хлопочут вокруг меня, как няньки. Кто-то из них уже снял мою мокрую ночную рубашку. Меня обтирают теплыми полотенцами, закутывают в сухие. Температура унесла с собой мои осколки из глаз, жар и оковы тяжелого сна. Осталось только страшное бессилие. Но я пытаюсь пошевелиться в этих полотенцах, разворачиваюсь, как беспокойный младенец. Смотрю на свое голое тело, на двух мужиков, которые возвращают его к жизни. Они сосредоточенны и озабоченны, как хирурги или кормящие матери. И вдруг чувствую комизм ситуации.

— Вот и дожили мы до секса втроем, — произношу я.

Они синхронно замирают и смотрят на меня с недоумением. Потом Сергей констатирует:

— Клиент будет жить, так мне кажется.

— И юмор у него, как всегда, безобразный, — сердито говорит Кирилл. — Пришла в себя, так иди сама мойся. А я приготовлю какую-нибудь еду. И дам отбой «Скорой». Мы ее вызывали к умирающей.

Никогда не растягивала болезни, тоску, страхи и обиды. Как и радости не смаковала, когда кончается разумное время. В жизни мало места, нужно уметь устанавливать границы, поднимать ограды. Если я вчера умирала, придавленная коварным замыслом Зины и своими ожившими бедами, — это не помешает мне сегодня жить и делать все то, что я собиралась. Тем более я собиралась всего лишь что-то понять, в чем-то разобраться, найти причину. Узнать правду. Любую.

А для того чтобы узнать правду, у меня есть такие замечательные помощники и соратники. И это одна из причин, по которой мне непременно нужно быть в форме. Сергей и Кирилл — люди дела, первый вообще без сомнений и комплексов. Их нужно держать в узде, как застоявшихся скакунов. Как бы не смели они с моего пути заботливую и предусмотрительную Зину с ее дебютом в кино и уникальными материалами.

После завтрака мы досматриваем все вместе злосчастное кино, отмечаем кадры, в которых мама с разными людьми — знакомыми и незнакомыми, фиксируем все события и места, нуждающиеся в проверке или уточнении. Да, рядом с мамой не раз появлялся Илья Пастухов. Отношения явно дружеские. А тот незнакомец был еще в двух кадрах. В одном стоял рядом с мамой на каком-то официальном приеме, на втором смотрел на нее со стороны на выступлении мамы в каком-то провинциальном клубе. Во втором ряду сидела Диана Бедун. Это было совсем недавно: мама уже такая, какой была в последний год. Диана — как на видео, в котором она проклинает всех подряд. И на маму она смотрит пристально, подозрительно и недобро. Глаза Николая Бедуна мрачно поблескивают на ее грубом лице. Значит, Зина в курсе всего. Значит, она и сейчас вовсе не одинока, на нее по-прежнему работает ее бывшая охрана. Вот почему ей приходится экономить и давиться в очереди за бесплатным супчиком. Зрелища важнее, чем хлеб, даже для скупой жабы Зины. Надо же, она не так уж и отупела от своих колес.

— Мысль твоя понятна, — заявил Сергей во время нашего совета на кухне. — У тебя о нас благородное представление: ты ожидала, что мы сейчас пойдем с топорами рубить голову Зине и поджигать ее квартиру вместе с этим компроматом. Ну где-то так, конечно. Мы — большие оригиналы, и за честь посчитали бы получить пожизненное за одну старую курицу. Если бы ты нас не остановила. Я не стану тебе напоминать, что мне платят как раз за защиту закона. Ты все равно веришь только себе. Но этот вопрос требует решения, ты понимаешь? Или будем ждать, когда видео разлетится по сети?

— Не представляю, как этому можно помешать.

— Какое счастье, что ты не все себе можешь представить, — ободряюще улыбнулся Сергей. — Я, с твоего позволения, начну решать этот маленький вопрос. Прошу твоей санкции. Для начала потребуются проблемы с электричеством в ее квартире и блок интернет-услуг. Второе можно на какое-то время решить с провайдером. С первым я что-то придумаю. А за это время у меня, надеюсь, получится подключить следствие по делу убийства Анны Золотовой. Эти материалы очень важны для поисков убийцы. В общем, надеюсь на их изъятие для приобщения к делу. Как вам такой план действий?

— Отлично, — нерешительно сказала я. — Мне одно не нравится. То, что она поймет, что я испугалась. И то, что вроде как донесла на нее.

— Да, это страшные преступления, — согласился Сергей. — Но прошу подумать. Почему тебе важно ее мнение? Эта женщина на твоих глазах убила твоего мужа. Впрочем, обещаю что-то придумать и с этим. По крайней мере, ее жизни и свободе ничего не угрожает. Пока.

Сергей уехал. Нас с Кириллом обнял наш вечер. Я соскучилась. Я ощущала себя путницей, которая прошла тысячи километров по пустыне, была побита камнями и сейчас омыта своими слезами. А он дождался. Он такой же мой, домашний, родной.

— Как рушатся иллюзии. — Кирилл целовал мое лицо, стараясь не оставить ни одного не обласканного кусочка. — Я познакомился с уверенной, самостоятельной, совершенно точно умной женщиной. А окончательно понял, что смертельно полюбил ее, когда она оказалась беспомощной маленькой дурочкой. Когда плакала во сне, звала маму и чуть не умерла от температуры из-за того, что ее обидело какое-то чучело из прошлого.

— Мне так тебя было жалко, когда я говорить не могла, — призналась я. — А сейчас я бы тебе пожелала счастья в личной и нормальной жизни. Только не могу отпустить. Первый раз в жизни чего-то так сильно хочу, что не могу отказаться.

В этот вечер мы не чувствовали тоски расставания, когда наши тела устали. Я даже спала с горячей негой в груди, со сладким туманом желания в голове. Проснулась ночью, протянула к нему руку и сразу попала в тепло его ждущего, бессонного взгляда.

Под утро позвонил Сергей.

— Не разбудил? Я кое-что выяснил. Человек, который появлялся рядом с Анной Золотовой, — богатый бразильский бизнесмен Карлос Батиста. У него в России есть горнодобывающий и туристический бизнес. Похоже, это не было поверхностным знакомством. Наверняка давняя связь.

Со свиданьицем, Диана

Вот чего не было в списке моих первоочередных дел, так это встречи с сестрой. Я вообще надеялась найти такой алгоритм отношений, который дал бы возможность прояснить позиции, закрыть все вопросы и расстаться с Дианой Бедун навеки так же заочно, как познакомились. Я почти договорилась о встрече с маминым адвокатом, пообещала приехать к следователю, ждала Сергея с отчетом о ходе расследования по делу Пастухова. Дело моей матери взял тот же следователь, согласившись с мнением Кольцова о том, что эти убийства могут быть связаны.

Звонок Дианы застал меня врасплох. Она визжала и хрипела, я даже не попыталась вникнуть в ее косноязычный бред. Поняла лишь, что Диана побывала на допросе, ушла в статусе подозреваемой и чего-то хочет от меня.

— Скажи мне свой адрес, — потребовала она. — Я приеду, надо поговорить.

— Об этой идее сразу забудь, Диана, — вежливо ответила я. — Я не принимаю гостей, дома работаю и веду замкнутый образ жизни. В мой образ жизни не вписываются никакие родственники. Но поговорить, видимо, надо. Если хочешь встретиться, я могу приехать к тебе.

— Ладно. Пиши адрес.

— У меня есть твой адрес. Как и у всего Интернета. Ты забыла, что его выкладывают зоозащитники всего света после твоей выходки с котенком.

— Твари! — выдохнула Диана. — Когда ты приедешь?

— Постараюсь часа через четыре. Ты будешь одна?

— Твое какое дело? — завершила разговор сестрица.

Я посмотрела по карте, сколько мне ехать, и выехала так, чтобы прибыть на место через два часа. Чтобы не ждали, так сказать.

Дом, в котором жила Диана, оказался унылой и обшарпанной десятиэтажкой. В подъезде пахло мочой, лифт не работал. Я поднялась по темной грязной лестнице на пятый этаж. На площадке были слышны возбужденные женские голоса. Конечно, они доносились из квартиры Дианы. Мне долго не открывали, не слышали звонка.

Наконец, дверь распахнулась, и мне в лицо ударил алкогольный выхлоп. Диана какое-то время смотрела на меня без выражения, туго что-то соображая. Она ведь меня не видела. Да и время не то.

— Это я, Виктория. Можно войти?

— Войдите, — нечаянно ответила мне Диана на «вы». Я сочла это комплиментом.

Мы вошли в комнату, грязнее которой не бывает. На столе стояли водка и пиво, тарелка с селедкой, консервы. В кресле у стола сидела живописная девица в песцовой безрукавке поверх тонкого платья с гипюровыми рукавами. Определить ее одним словом я могла бы только так: маруха. Подруга блатного. Дорогие украшения, лицо перекроено плохим пластическим хирургом, стакан с водкой держит огромная рука с кокетливо оттопыренным мизинцем. Девица смотрела на меня немигающим взглядом увеличенных до предела маленьких глаз, а ее открытый раздутый рот блестел от жира селедки.

— Вечер в хату, — сказала я на том языке, который и Диана, и ее гостья могли понять без перевода.

— Клево, — захохотала девица.

— Это моя сестра, — представила меня Диана. — Венера — моя подруга. Лучшая, — гордо добавила она.

Подруга Венера и стала вишенкой на торте в этом свидании с сестрой. Подобное страшно играет разными гранями на фоне подобного. Это сразу стало не свиданием, а свиданьицем.

Мне не предложили ни водки, ни селедки. Но и сворачивать посиделки девушки не собирались. Венера допивала, доедала, дорассказывала странным голосом. Я даже стала к ней присматриваться на предмет смены пола. Но нет, она не трансвестит. Венера вспоминала, как они с Дианой были в одном детском доме. У них была общая спальня. Значит, обе девочки. Просто голосовые связки пострадали от бурной жизни. В остальном она явно считала себя рукотворным совершенством. И рассказывала бы о себе еще сутки, если бы я не положила этому конец.

— Прошу прощения, Венера, но я к сестре приехала по очень серьезному делу. С нами обеими сейчас работают следователи. То есть за мной запросто могут приехать менты.

Я произнесла волшебные слова. Они сдули Венеру в момент. И мы остались с Дианой.

— У тебя были приемные родители? — спросила я.

— Нет. Только опекуны. Меня сразу возвращали обратно, — охотно рассказала Диана.

— Почему?

— Говорили, что я страшная и тупая.

— Когда ты узнала, что у тебя есть родная мать?

— Когда паспорт получила. Мне сказали, что теперь я буду получать деньги от матери сама. Но все равно все отдавала опекуншам.

— Мама тебя навещала?

— Нет. Ни разу, прикинь? А я ходила на ее концерты, когда она приезжала в наш город.

— Так о чем ты хотела поговорить со мной? — Я решила не тянуть время.

— Мне сказали, что ты считаешься теперь потерпевшей. А я почему-то подозреваемая, — возмущенно начала Диана. — А чем ты отличаешься от меня? Ты-то точно получишь наследство, и доказывать ничего не надо. И ты с ней тоже не жила, зато у тебя есть ключ от ее квартиры, а у меня ничего нет.

— Стоп, — прервала я поток претензий. — Не надо перечислять то, что я знаю без тебя. Сразу скажу: следствие проверяет все по своему плану, у них несколько версий. Нет смысла высказывать что-то мне. Ты хочешь, чтобы и меня подозревали? Надо было им об этом сказать.

— Так я сказала! Но следак меня вообще заткнул. Они со мной как с грязью!

— Чем я могу тебе помочь? И чего ты боишься, если ты ни при чем?

— Ох, и хитренькая ты! Вся в мамашу! Может, я и тупая, но даже мне понятно, что тебе выгодно меня запихнуть в тюрьму, чтобы не делиться наследством. Не так, скажешь?

— Вернемся к началу. — Я глубоко вздохнула и произнесла: — Повторяю медленно. Как бы ни было выгодно мне, если в твоей голове возникло именно это слово сейчас, когда я потеряла мать, — следствие от этого не зависит. Оно не обслуживает интересы частных лиц. Оно ищет правду.

— Ага. Рассказывай мне эти сказки!

— Так, Диана, давай начнем с другого конца. Чего ты от меня хочешь в рамках своих представлений о ситуации?

— Я хочу, чтобы ты им сказала, что я не при делах.

— Как я могу это сказать? Где возьму аргументы?

— Придумай. Ты же знаешь, как мне со всех сторон угрожали эти сумасшедшие зоошизики. Они не давали мне выйти из дома, пугали, нападали. Я что, прорвусь и пойду мать убивать? Я сама про это говорила, но следак меня не слышит.

— Я поняла твою мысль, Диана. Подумаю об этом. Хотя нет никаких гарантий, что кому-то будут интересны мои соображения. Но дело, видимо, не в этом? Ты просто хочешь выяснить, в какой степени я хочу избавиться от тебя? Сразу отвечу. Я не рада открытию, что у мамы была еще одна дочь. Ты мне не нравишься, и я тебе не доверяю ни в чем. Да, я хотела бы, как мама, никогда с тобой не встречаться. И последнее. Если я пойму, что тебя на самом деле подставляют, я буду за тебя бороться. И в любом случае ты получишь полную возможность претендовать на половину наследства. Понятия не имею, что у мамы есть, кроме квартиры. И существует ли завещание.

— Правда, что ли? — растерянно проговорила Диана. — Раз ты так, я тоже тебе правду скажу. Я всю свою поганую жизнь хотела, чтобы ее убили, нашу раскрасавицу маму. Она это заслужила. А когда узнала, что у нее есть другая дочка, такая же раскрасавица, как она, хотела, чтобы грохнули вас обеих. Но я не делала этого! Я бы не смогла, не только потому, что зоошиза меня пасет. И я правда ждала от нее денег на следующий день. У меня по нулям.

— Я верю. — Я внимательно посмотрела на нее и вдруг спросила: — Тебя били опекуны?

Диана молча встала, подняла подол длинной юбки и показала мне бедро почти до талии. Никогда я не видела таких рубцов, кривых, рваных, глубоких, явно приобретенных в разное время. Да, это география сиротства.

— Это ножом, что ли? — ужаснулась я.

— Да чем попало, — спокойно ответила она. — И кочергой, и железными прутьями, и цепью для собаки. И вот.

Она широко открыла рот и вынула по очереди две вставные челюсти, положила на стол:

— Зубы мне выбивали, как только они выросли после молочных. Это я сделала недавно, когда квартиру получила. Мать передала деньги на обустройство.

— С кем передала? Не Илья Пастухов тебе помогал?

— Он. Ты его знаешь?

— Немного. Что за человек?

— Да скот, как все! — отмахнулась Диана. — Но деньги от матери привозил. Воровал, конечно. Я не проверяла.

— Его тоже убили. Ты знаешь?

— Читала. Его было за что.

Диана сунула в рот протезы, закутала ноги юбкой и посмотрела на меня затравленно и жалко.

— Ты сейчас уедешь?

— Конечно. Закрой за мной дверь. Не открывай сегодня никому. Это я делюсь своим секретом. Спрятаться даже от воздуха за дверью просто для того, чтобы побыть с собой. Попробуй поговорить с собой. Задавай себе вопросы, ищи ответы. Это может быть интересно. И вот…

Я вытащила кошелек и стала вынимать все, что там было. Хорошо, что я все свое ношу с собой. Я высыпала даже мелочь. А чувствовала себя паршиво, как будто откупаюсь.

— Пришли мне номер своей карты: я буду переводить в мамин день. Пока, Диана. Со свиданьицем нас.

Часть седьмая. Не ищите дна

А не убийца кто?

Пытка допроса у следователя была не такой уж и пыткой. Вячеслав Земцов оказался вполне приятным мужчиной, а сквозь его казенно-суконный стиль прорывались откровенно человеческие нотки. И еще неожиданность: он умел не только слушать, но и понимать. И сам говорил нормально, не по протоколу. Но главное его достоинство, конечно, в том, что он друг Сергея Кольцова. То есть отголосок непреодолимого обаяния Сережи. И какая-то базовая информация у Земцова обо мне явно была, что снимало многие трудности.

Но сам разговор, конечно, был трудным. Я перечисляла всех наших с мамой общих знакомых, ее мужей, которые не стали мне даже отчимами — никто меня не удочерил, возлюбленных, просто приятелей. На вопрос, кого подозреваю, — ответила: разумеется, всех.

На это Земцов мне сообщил, что формальные приметы убийцы у следствия есть: рост, вес, орудие, размер обуви. По всему — мужчина. Но убийца, возможно, просто исполнитель. Поэтому они ищут и среди профессиональных киллеров.

— Киллеры ведь обычно используют пистолет? Разве нет? — спросила я.

— Они работают в заданном им стиле, — объяснил Земцов. — В данном случае картина преступления напоминает месть за измену, обиду, личные счеты. Может, банальный, мелкий грабеж. Заказное убийство с нанятым исполнителем — это более масштабное преступление. Для него, как правило, нужны очень веские мотивы. Если месть, то как казнь по личному приговору, который часто совпадает по времени с приведением в исполнение. А заказ — не мгновенная вспышка, ярость. Это блюдо подают холодным. И выглядит это как чистая работа. В том случае, если заказчик не заказал имитацию личной мести.

Я выполнила просьбу Дианы, рассказала о том, в какой она была ситуации как раз на момент убийства. Земцов кивнул.

— Ваша сестра не подходит для роли убийцы и по тем признакам, о которых я говорил. Но круг общения у гражданки Бедун сомнительный. Есть и криминальные элементы. Человек она разговорчивый, информацией наверняка делилась охотно. Так что вопрос с нею открытый. Сейчас мы проверяем, было ли что-то украдено из квартиры. К сожалению, вы нам не помогли: дочь не знает, что и где лежало у матери. Приходится опрашивать помощниц по хозяйству, соседей, которые были с Анной Золотовой в контакте, подруг. Если вашу мать обокрали, это ниточка как раз к компании Бедун.

Бедная дуреха Диана. Она, конечно, хвасталась богатством матери — известной актрисы. И у трагедии может оказаться такое примитивное, дикое объяснение. Мамину богатую жизнь, ее победы, роли, ее тайны и радости отобрали из-за бумажника, или украшений, или пачки долларов в столе. И вместо яркой и сложной жизни мамы на столе Дианы, возможно, появились бутылки водки и селедка. А Диана могла даже не догадаться о том, что к чему. Я так подумала, но ничего не сказала. Пусть ищут сами.

— Что вы знаете о знакомом Анны Карлосе Батиста? — спросил Земцов.

— Абсолютно ничего. Я впервые увидела этого человека на видео, которое мне прислали.

— Сергей сказал, что Батиста вам внешне кого-то напомнил, это так?

— Да. Маминого мужа Артура Феррерва да Силва. Но дело, видимо, просто в том, что Артур — тоже бразилец.

— Не только. Артур Феррерва — двоюродный брат Карлоса. И Карлос Батиста, судя по всему, был давно знаком с вашей матерью. Батиста бывает в Москве наездами. Мы пока его не опрашивали, только людей, которые что-то знают об этом знакомстве. Он сам — фигура не очень доступная. История приблизительно такая. Артур Феррерва с женой были приглашены на прием к кузену Артура. После этого многие стали замечать серьезные знаки внимания Анне со стороны бразильского олигарха.

— Насколько серьезные?

— Очень. Богатый особняк в элитном Подмосковье, уникальный желтый алмаз, преподнесенный через посредника — Илью Пастухова.

— Я, кажется, могу продолжить. И незаметная смерть Артура. Это оно? Кузен избавился от соперника? Так по вашей версии?

— Не исключено.

— Боже мой! Я одного не могу понять. Среди знакомых и близких мужчин мамы был хотя бы один — не убийца? Дело даже не в том, кто ее убил или заказал ее смерть. Дело в том, что я не вижу никого, кто не мог бы это сделать. Допускаю, что этот щедрый и могущественный Карлос чего-то не простил маме. Или просто захотел избавиться от нее как от свидетеля.

Я отказалась смотреть материалы посмертной экспертизы мамы. Спросила только:

— Что там написано: мама мучилась? Она была испугана? Я сама не смогла тогда понять ее выражение лица.

— Смерть была мгновенной. Анна знала убийцу. Лицо не искажено страхом.

— Значит, не киллер?

— Ну почему? Исполнитель мог заранее втереться в доверие. Новый поклонник таланта или помощник по хозяйству, водитель.

Я встала.

— У меня просьба. Я бы не хотела, чтобы вы меня информировали о ходе следствия и промежуточных версиях. Мне будет достаточно одного: кто именно, когда это станет окончательно известно. Будем считать, что я вам полностью доверяю. Мне так удобно. Если это круг Дианы, то она, скорее всего, просто обманута. Она даже того котенка с видео не убила. Он был в клинике, уже здоров, ему нашли нормальную хозяйку, я узнавала. Любой срок для Дианы — это смертный приговор. И еще: с Артуром все было очень сложно. Это не то, что выходит по вашей версии. Не убрать соперника. Это суд чести, скорее всего. Подробнее я смогу рассказать Сергею. Как-нибудь. Маму можно похоронить?

— Да, все документы готовы, можете забирать тело, — сказал следователь. — Примите мои соболезнования.

И я поехала домой, — то ли богатой наследницей, то ли следующей мишенью. Врагу не пожелаю унаследовать такие богатства — не заработанные, а преподнесенные потенциальными убийцами.

Встреча

Дома я заставила себя поработать часа три: появление иждивенки в моей жизни обязывает быть платежеспособной. На мамины деньги и сокровища рассчитывать не стоит: слишком странно там все. Да и опять же — грядет история с разделом наследства между двумя претендентками. И мой циничный мозг привычно подсказывает: две — это в том случае, если не обнаружатся еще плоды маминых грехов.

Когда я устала работать, когда душа вновь заметалась в смятении и тоске, я открыла записи по рассказу Петра Пастухова. Хороший материал для вытеснения собственных мыслей и забот. Не так прост оказался этот «Илюша», угодник многих, он же предатель и провокатор. Вот и на Батисту он как-то вышел, и бразильский миллионер даже доверил ему этот чертов бриллиант. Богатые люди не любят светиться со своими подарками. Слишком богатые вообще ни с чем не любят светиться. И тогда у них на посылках возникают «Илюши».

В седьмом классе сын популярного архитектора и элитного художника Петра Пастухова — Илья оказался в центре чудовищной истории. Скандальная телепередача выдала рискованный сюжет с видео, которое прислали заинтересованные люди. Мальчик-подросток заходит в туалет, снимает брюки, трусы, достает фаллоимитатор и пытается его засунуть себе в задний проход. За кадром слышны голоса и смех. Зрители — явно взрослые люди. Крупно лицо мальчика: оно искажено то ли болью, то ли похотью. И слезы — или стыда, или от избытка чувств.

Разразился страшный скандал. Следственный комитет возбудил уголовное дело по факту сексуального насилия над несовершеннолетним и распространения детской порнографии. Установили место действия: дорогой детский оздоровительный лагерь, в котором мальчик действительно отдыхал. Выяснилась личность подростка. Илья давал показания в присутствии психологов, врачей. Его приемные родители сходили с ума. Петр был готов к самосуду над насильниками и извращенцами. Установили круг причастных лиц. Арестовали начальника лагеря и двух молодых воспитателей, именно их голоса были на видео.

Илья давал против них показания и на суде. Процесс был закрытым. А Петр с горьким изумлением слушал, как вдохновенно и почти радостно его сын рассказывает подробности. Как уличает своих обидчиков. Илья показывал пальцами: вот этот смеялся, вот этот сказал: «Давай еще». И главное обвинение: они заставили его это делать на камеру. Ему было больно и стыдно. После суда Петр не говорил с Ильей об этом деле. Он уже не сомневался: правда выяснится, но не скоро. И самосуда больше не хотел. Он вспоминал лица подсудимых, то, что они говорили в свое оправдание, — и верил только им. Лишь Петр и верил им. Он знал своего приемного сына.

И он узнал правду раньше всех, до пересмотра этого дела. Пересмотр был совсем не громким, и мало кто узнал о том, что три молодых человека были осуждены, провели два года в заключении по ложному обвинению в результате подтасованного следствия. Они потеряли годы жизни, профессию и репутацию. Приобрели будущее с клеймом прошлого.

А немного раньше Петр обнаружил в комнате Ильи тайник, не слишком спрятанный. Мальчик доверял родителям. В тайнике хранилась крупная даже по взрослым меркам сумма. Часть в валюте. И вновь, как во время первой доверительной беседы, — Илья, припертый доказательствами, делился подробностями своего предприятия охотно и гордо.

Ему предложили сыграть роль жертвы извращенного насилия за деньги. Он едва знал этих людей — пожилой завхоз и его жена — повариха. Дальше события развивались так: когда он изображал то ли муки, то ли пагубную страсть в туалете, — повариха позвонила начальнику Косте, который и прибежал с двумя друзьями — воспитателями. Они пытались Илью остановить, он отбивался, изображал экстаз. Слезы были реальными: ему на самом деле было больно. Кто-то из мужчин рассмеялся, кто-то пошутил. Они отобрали фаллоимитатор, увели мальчика в медпункт. Но все, что нужно, было уже снято. Видео привезла на студию вообще уборщица, которая по версии следствия и своему признанию украла телефон завхоза. А тот якобы снимал для разоблачения начальника-извращенца.

Когда прежнего начальника детского лагеря и воспитателей арестовали, начальником стал бывший завхоз, а заместителем — его жена, бывшая повариха. Курировал всю операцию чиновник, который в результате наложил лапу на деньги, выделяемые на оздоровительные программы для детей. Такая примитивная и наглая история рейдерского захвата. И такой сокрушительный удар по представлениям порядочного человека. Никогда бы Петр не узнал, до какой низости способен опуститься человек, если бы не пожалел и не спас «сиротку».

Вот такому человеку, уже взрослому и поднаторевшему в подлостях, доверил мамин друг Карлос Батиста уникальное сокровище и тайну отношений с известной актрисой. Он сам наверняка прочно женат. Это все, что мне нужно знать об этом незнакомце. Я вспомнила его надменный и влажный взгляд хозяина жизни и содрогнулась от отвращения.

И когда ответила на телефонный звонок, сразу узнала голос, которого никогда раньше не слышала. У человека с таким голосом могли быть лишь те глаза, которые я вспоминала сейчас.

— Виктория, добрый день. Вы меня не знаете…

— Я догадалась. Здравствуйте, Карлос.

— Вот и отлично. Значит, вы уже пообщались со следователем. Вы не хотели бы со мной встретиться?

— Точно — нет.

— Но мне придется настоять, — спокойно сказал он. — Это важно в первую очередь для вас.

— Какие предложения?

— За вами приедет мой водитель. Вам не нужно беспокоиться. Но, если хотите, можете сообщить следствию и вашим друзьям, куда вы едете. Я жду.

Я не стала никому звонить. И через час вошла в кабинет Карлоса Батисты. Очень просто, но со вкусом обставленные апартаменты на весь этаж высотного дома в центре.

Мне навстречу шел человек возраста мамы. Высокий, седовласый, с молодыми яркими глазами.

— Здравствуй, Вика, — сказал он по-русски с симпатичным акцентом. — Я много лет хотел с тобой встретиться, но Анна была против. Наверное, потому что мы с Артуром слишком похожи. Так и получилось, что ты обо мне ничего не знаешь, а я, наверное, знаю о тебе все. Я старался не выпускать тебя из виду. Тебе может быть неприятно, но ты мне как дочь. Я действительно любил Анну. Нелепо все у нас получилось. Мы должны похоронить ее по-человечески. И разреши мне помогать тебе хотя бы советами.

— Вы убили Артура? — Мне почему-то было важно это узнать.

— Не сомневался в том, что таким будет твой первый вопрос, — улыбнулся Карлос. — Я отвечу. Но давай пока просто посидим, выпьем кофе, по бокалу вина за встречу и в память о твоей матери. И я отвечу на все твои вопросы.

Я как-то странно расслабилась в этом кабинете, который казался защищенным от остального мира крепостными стенами. Сидела в глубоком официальном кожаном кресле и чувствовала себя согретой. То ли несколькими глотками хорошего густого красного вина, то ли уютом безысходности. Тот случай, когда от меня не зависит совсем ничего. Может, передо мной убийца матери, может, он такой же сумасшедший, как его брат, и я — его следующая жертва, но это уже проделки судьбы. Ни Кирилл, ни полиция, ни самый хитрый частный детектив с моей неукротимой судьбой не поспорят. И мое единственное желание во всех последних событиях — не торопить время. Я хотела бы спрятаться в неподвижность. Знать, что именно в эту минуту и в следующую ничего не произойдет.

— Да, — проговорил наконец Карлос. — Артуру помогли покинуть этот мир. Да, это было мое решение. Не расправа, не казнь, не возмездие. Ничего этого мой бедный брат не понял бы. Образованный, умный, красивый, он сумел добиться успеха в карьере, обрести семью. На развитие его больного ума не хватило. Он сломался на тебе. Удача в том, что ты сумела выжить. А его дальше могли ждать только страшные испытания. Закончил бы все равно в клетке для буйных сумасшедших. Мой долг был в том, чтобы спасти его и наш род от громкого позора, а самого Артура от мучений. Он ничего не почувствовал. Спокойно уснул. Аминь.

— В этом месте я должна вас поблагодарить?

— Что ты, дорогая! Ты мне ничего не должна. Только я тебе… Для того и пригласил. Тебе нужно переехать из твоего птичьего гнездышка в более защищенное место. Пока мудрое следствие будет размышлять, убил ли я свою женщину, — ты будешь в опасности. Убийца где-то рядом. Пастухов, Анна, дальше можешь быть ты. Или я. Допускаю, что это банальная охота за тем, что я дарил Анне.

— Вам кажется логичным такое предложение? Для того чтобы защитить меня, вы и мне подсунете какой-нибудь сладкий кусок?

— Совершенно не сладкий, — рассмеялся Карлос. — Это будет обычный дешевый дом, просто с такими секретами и запорами, с какими мало кто справится. И сигнализация с моей службой охраны. У нее нет времени на сон и еду, в отличие от полиции. И дом этот ты купишь у моего поверенного в рассрочку за маленькие суммы ежемесячно. Не убивают за такое, поверь. Много встречал я охотников за богатствами, на такое никто бы не польстился. А до твоего вступления в наследство еще есть время. Может, что-то и решится.

— Спасибо, — ответила я. — Но не хочу. Не хочу ни прятаться, ни думать об убийствах, ни платить кому-то ежемесячно за ненужный мне дом. Его еще и убирать придется. И урбанистка я, люблю высокий этаж. Никуда не поеду, у меня сейчас много дел в Москве.

— Я понял. Оставляем вопрос открытым. Был готов к твоему отказу. Виктория, прошу принять маленький сувенир. Это всего лишь телефон для нашей связи. Там сейчас два номера. По одному всегда отвечаю я, по другому один гудок — и выезжает моя служба охраны.

— Это возьму. С удовольствием. Как раз собиралась поменять мобильник. От моего стали отваливаться детали.

— Как же ты мне нравишься, — сказал Карлос. — Анна была права, запретив мне с тобой видеться.

Откровения Кирилла

Мы сидели с Сергеем в его офисе. Я рассказала ему о предложении Карлоса.

— Я правильно понял, — уточнил Сергей, — этот человек больше не кажется тебе убийцей?

— Неправильно. Не знаю, как сказать, чтобы тебе было понятно. Этот вопрос вне моей компетенции. Не в том смысле, что я не следователь, не частный сыщик. Просто я на стороне, где пока нет смерти. У меня нет опыта предощущения. И моя интуиция не натаскана, как собака, по твоему методу. Ничего не щелкает, не звякает, не гудит. Я всего лишь хочу сохранить в себе адекватное отношение к людям, не изуродованное ни страхом, ни подозрениями. Если совсем просто, то когда он меня убьет, я об этом не узнаю.

— Вот теперь понял! — пришел в восторг Сережа. — Это именно мой уровень — ровно на сантиметр ниже плинтуса. Ладно. Продолжим на понятном мне языке. Убить он тебя может не в твоей жизни, но от других убийц он может тебя спрятать в этом доме с секретом?

— Да. Карлос похож на человека, который отвечает за свои слова. Я могу быть там упакованной, как его бриллиант.

— В чем же смысл?

— Сережа, ты не понял все же главного. Я приехала к тебе, чтобы ты мне сказал: в чем смысл? Почему этот Карлос вдруг так озаботился моей безопасностью? Или это попытка зачем-то спрятать меня от людей?

— Он не спрячет тебя ни от меня, ни от следствия, ни от Кирилла. Все остальные сейчас под подозрением. Вика, он на самом деле боится за тебя. Есть у меня, конечно, не очень приятная версия, но тут придется взывать все же к твоей интуиции. Этот командир над жизнями мог избавиться от Анны, чтобы приблизиться к ее дочери. Он ведь сам сказал, что Анна мешала. Но даже в пределах этой версии речь идет о том, чтобы защитить твою жизнь, а не приблизить смерть.

— Эта версия — без комментариев. Даже не стану тратить на нее воображение и нервы. Но ты, в принципе, ответил на мой вопрос. Да, так не убивают.

— И теперь нам понятно, что предложение разумное. Карлос прав и в том, что на такое богатство никто не польстится. Я бы подумал. Твое типовое гнездышко нам охранять не под силу. К тебе с ветки можно влететь. И я бы не строил иллюзий насчет чистоты помыслов твоей новоявленной сестрицы. Диана меня беспокоит сейчас едва ли не больше всех. Остальные в тумане. Следствие так и не обнаружило, что могло быть украдено у Анны. Деньги на повседневные расходы остались лежать в ящике стола, на самом видном месте. Украшения в шкатулке. Дом Пастухова тоже не ограблен. Его счета на месте и в целости. Это и сбивает с толку следствие. Мотив не выяснили. И слишком разные жертвы — Пастухов и Анна Золотова.

— Не поеду я никуда, — решительно проговорила я.

— Почему?

— Потому. Не хочу.

— А. Это исчерпывающий ответ.

Сережа налил мне чаю с лимоном. Трогательно, почти испуганно отвел глаза, нечаянно коснувшись моей руки. Какой хороший парень. И никогда не вызывает протеста. Мой протест адресован лишь теплу, которое рождается в груди при виде синих глаз, в ауре его обаяния.

Мы еще поговорили, не договариваясь, касались тем исключительно о посторонних, чужих событиях и новостях, отдыхали от всего, что слишком тревожит. И тут позвонил Кирилл.

— Вика, ты где?

— У Сергея в офисе.

— Отлично. Включите телевизор. Меня подловил знакомый репортер скандальной хроники, спрашивал, что я знаю о деле Пастухова. Ну и что я думаю о нем. Я рассказал. Они прямо сейчас дадут в эфир.

Сергей нашел эту передачу. Кириллу задавали вопросы в коридоре студии. Да, чистый экспромт. Репортер начал беседу так:

— Кирилл, знаю, что ты с погибшим Пастуховым очень плотно работал на его авторских проектах. Что ты думаешь об его убийстве?

— Ты считаешь, я должен об этом думать больше, чем следствие? — пожал плечами Кирилл. — Сам слежу за новостями и вижу, что пока нет результатов.

— Ты понимаешь, о чем я, — сказал репортер. — Для следствия это просто один из случаев практики. А люди гадают. И мало кто знал Пастухова так близко, как ты. Милый такой, душевный дядечка. И вдруг зарезали его же мечом. Да еще ничего не украли. Тебя это удивило?

— Точно нет.

— Почему?

— Как бы это сказать… Когда слишком долго ходишь по тонкому льду, надо быть готовым, что можешь провалиться.

— Ты хочешь сказать, что Пастухов рисковал?

— Он только этим и занимался.

— Что ты имеешь в виду? Он же просто крутился везде, тусовался, всем угождал. Никогда не был замешан в скандалах или конфликтах.

— Ключевое слово «угождал». Сфера его услуг была очень разнообразной. Пользовались ими люди серьезные. Многим, думаю, могло показаться, что Пастухов слишком много знает. И слишком много говорит.

— Это уже интересно. Ты можешь привести примеры таких услуг? — оживился репортер.

— Могу. Без имен и дат, конечно. Это, скажем так, работа сутенера: любая прихоть клиента, все без проблем. И щекотливое посредничество в не самых чистых сделках. И — самое рискованное, на мой взгляд — ложные свидетельства на судебных процессах. С помощью Ильи Пастухова сажали невиновных людей и оправдывали преступников.

— Откуда у тебя такая информация?

— Случайно. Был вместе с ним, практически круглосуточно, когда решался вопрос о таких показаниях. От них зависело все. Сумма была баснословной. Мы выпили после работы, и Пастухов не удержался, похвастался.

— Он что, дурак — хвастаться такими делами?

— Он был достаточно хитрый, чтобы лавировать и прятаться, уходить в тень. Но ума мало, конечно. И почти безумная алчность могла в любой момент задавить мозг окончательно. Случай, о котором идет речь, был именно такой.

— Тогда пострадал невиновный или был оправдан преступник?

— И то и другое. Преступник и сейчас известный, уважаемый деятель.

— Есть какие-то интересные материалы?

— Не знаю, материалы какого рода ты считаешь интересными, но есть несколько довольно забавных видео. Друг-оператор мне прислал. Но это в личном порядке, для ознакомления, без эфира.

Мне показалось, что последнюю фразу Кирилл говорил, думая, что съемка закончилась. Разговор по ТВ резко оборвался. Сергей набрал номер Кирилла.

— Ты где? Скажи точно. Я выезжаю, по пути созвонимся, я тебя перехвачу.

Я, как в замедленной съемке, смотрела на сборы Сергея. Пистолет сунул в карман, проверил документы. Посчитал деньги.

— Сережа, Кирилл сказал что-то очень опасное?

— Интересный вопрос. Не могу понять, зачем он это сделал. Могу лишь предположить, о ком идет речь. Ты сама доедешь домой, хорошо? Я за ним.

— Не так. За ним мы едем вместе. И это не обсуждается.

Мне казалось, мы едем под стук моих зубов. Не помню, чтобы я так боялась когда-то за себя.

— Сережа, объясни: почему мы куда-то едем? Почему ты не сказал Кириллу, чтобы он приехал к тебе или домой?

— Потому что не могу даже определить круг тех, кто сейчас хочет задать ему уточняющие вопросы. И тех, кому не нужно, чтобы их задавали другие.

Часть восьмая. Смерть покоя

Узнать все

Тот день был открытием. Еще накануне или даже утром я считала себя гуманным и интеллигентным человеком, способным договариваться даже с собственным мозгом, читать и понимать свои эмоции. Сбоем моей программы было уже то, что я не смогла, как всегда, дождаться развития событий в уединении. Не сработал самый логичный довод: все завершится независимо от того, увижу ли я это своими глазами или нет. Эффект моего присутствия нулевой. Это ничего не решает.

А в тот день все во мне рвалось к участию. Все равно, где и как. Я должна быть там, где что-то случится. А в том, что случится, сомнений почему-то не было. Наверное, интуиция Сергея оказалась заразной.

Не помню, как мы пролетели какие-то минуты и метры. Началось все, когда Сергей вдруг резко свернул на встречную полосу и перегородил дорогу летящим автомобилям. Они остановились. Из одного выскочил Кирилл и бросился к нам, из следующего за ним побежали какие-то черные тени. И все замелькало, понеслось. Отчетливо я увидела лишь то, что собиралась. Человек в черной маске на лице остановился и стал стрелять Кириллу в спину. Он еще стрелял, когда Сергей оказался рядом с ним и, выбив пистолет из его рук, резко повернул эту черную голову из стороны в сторону. Мне издалека показалось, что я слышу хруст позвонков. Я даже не заметила, как оказалась рядом с Кириллом, опустилась в его кровь и видела, как Сергей ногой повернул убийцу на спину и ногой же нанес ему страшный удар в грудь.

Я хотела на это смотреть! Смотреть, как живого еще и уже беззащитного человека добивают на моих глазах. Я хотела видеть его смерть. Я, которая еще утром была по другую сторону смерти. Там, где есть только жизнь. И если бы не увидела, как это чудовище подыхает, я бы не смогла больше дышать. Я это увидела. И только потом узнала, что Кирилл еще жив. Когда его уносили в машину «Скорой», он даже попытался открыть глаза. Он почувствовал, что я рядом. А Сергея повели в другую машину с мигалками. К этому времени подъехал его адвокат Андрей. Он и сказал мне, что Сергея, скорее всего, отпустят под подписку о невыезде. Наверняка начнут проверку, была ли превышена мера самообороны. Проще: спас ли он жизнь Кирилла, убив нападавшего.

Кто-то из помощников Сергея отправил меня домой на такси, передав его слова: никому не открывать, никому ничего не говорить и ждать звонков.

Вот когда мне стало тесно в этой конуре, которая с утра была моим королевством. Как в ней дышать, как есть и спать, если на той серой грязной дороге лилась кровь мужчины, поцелуями которого я покрыта с ног до головы? У меня даже волосы болят и тоскуют. И ненавидят. Я возвращаю мысленно тот эпизод: убийца всхлипнул, захрипел, мелькнул его вполне сознательный взгляд, — и погас навеки. Я так спасаюсь. Это ужас, я знаю, что Кирилл еще жив, но я должна видеть и видеть, как погибает тот, кто хотел его убить. Впрочем, не знаю, жив ли Кирилл сейчас. Меня здесь заперли, ничего не сказав: где больница, куда звонить.

И валялись под ногами осколки моей гордости. Я была беспомощна. Я ничего не могу без Сергея не только сделать, но и понять. И тут позвонил человек, который представился другом Сергея, экспертом Александром Масленников.

— Виктория, — сказал он мягко, — Кирилл жив, но в очень тяжелом состоянии. Ночью операция. Сергея отпустят скоро. Остались формальности. Возможно, будет суд о превышении самообороны. И тогда вы будете главным свидетелем. Я тоже внесу свою лепту. Держитесь! Ездить пока в больницу не нужно. Да и вообще, лучше нигде не появляться. Мы постараемся включить вас в программу защиты свидетелей. Увы, наши возможности ограничены. Сергей просил вас подумать о предложении Карлоса Батисты. В вашу квартиру и к себе Кириллу возвращаться небезопасно. Кстати, в его квартире уже кто-то перевернул все вверх дном. Унесли компьютер, ноутбук, какие-то документы.

Все было по-прежнему плохо, но я вдруг успокоилась после этого звонка. Какое облегчение: мое проклятое уединение, мою независимость и самостоятельность сейчас разнесли в клочья. И черт с ними! Я хочу только одного — поймать кончик того луча, который выведет меня к просвету. Мне нужно родное тепло и еще одно дыхание рядом. И я все смогу.

Я проверила себя: да, я по-прежнему рада, что то чудовище, которое стреляло Кириллу в спину, больше не живет на земле. Но он был не один…

И я позвонила Карлосу.

Кукольный дом

Я хожу по периметру чужого дома, который, возможно, станет моим. Если мое дыхание примет его воздух, если мне не покажутся слишком жесткими и глухими его стены. У Карлоса это называется: маленький и бедный дом. Дом на самом деле маленький, в нем очень мало мебели, и она простая. Здесь нет ни купеческой добротности, ни той роскоши, которую обожают князи из грязи. Этот дом просто создан для человека, который ступней нащупает горошину, спрятанную под полом. Для человека, чью кожу может обжечь капля дождя, чьи тоскующие губы согреет снежинка. И да, он для человека, который потерял свое одиночество. Утратил вкус его горькой радости.

Я медленно брожу босыми ногами по теплому деревянному полу. Если бы были у меня миллионы или миллиарды — для меня это одно и то же, — я бы все до копейки отдала сразу за этот кусочек изгнания из прошлого, крошечный островок моей свободы. Как всегда, свободы от всего остального. Чтобы никогда не видеть ни Карлоса, ни его серого посланника с договором на покупку мной этого дома, которому я должна платить гроши каждый месяц. И вспоминать, что они есть на свете. И, главное, знают, где этот мой дом.

В малюсенькой спальне с большой и гостеприимной кроватью под пушистым розовым покрывалом меня ждал сюрприз. Арка-стеллаж, на полках которой стояли сказочные девочки. Куклы Дианны Эффнер, гениального мастера кукол. Если бы я родилась в другом месте, у другой матери. Если бы я пошла по другим дорогам-тропинкам и встретила других людей. Если бы солнце светило мне не украдкой, а душа не требовала крепости вместо дома, я бы писала картины, любовные поэмы и собирала бы коллекцию чудо-кукол. Вот они, такие, были бы моими сестрами в своей фарфоровой непогрешимости, с загадками в драгоценных стеклянных глазах.

Вот когда этот дом стал больше, чем домом. Он стал моей осуществленной иллюзией, моделью моего вечного и нестерпимого желания уйти в сказочную красоту от безобразной и дикой реальности. От страшных криков, стонов к красивым, нежным и немым губам. Только эти губы говорят со мной о том, чего мне так не хватает.

Я набрала телефон Карлоса и сказала:

— Спасибо.

— Я знал, что они тебе понравятся, — ответил он.

Удивительно. Карлос сказал «они». Он имел в виду не дом, а кукол. Сразу понял. Странный человек. Как будто он знает обо мне все.

Когда пришла ночь, я пила горячее молоко на кухне с деревянным полом и стенами среди смешной мебели, сделанной, наверно, вручную по мотивам русских сказок. За окном была кромешная темень — ни фонарей, ни соседей, ни звезд. Только высокие елки тянутся лапами ко мне. И чувство такое, будто что-то непременно случится. Вот сейчас я растоплю свой страх в горячем молоке и буду готова встретить то, что уже в пути. Горе или надежду.

— Еду к тебе, — сказал по телефону Сергей.

Он что-то нажал в незаметной калитке скромного забора, что тянулся вокруг моего дома, и звонок раздался по телефону Карлоса. Я открыла калитку и входную дверь. Посмотрела на Сергея в ярком свете белого коридора и едва узнала. Это не мой непобедимый и самоуверенный ковбой-любовник на одну ночь. Это усталый, не очень молодой, погасший человек. Дело даже не в том, что он много пережил за прошедший день, что он наверняка плохо себя чувствует. Дело в том, что в нем что-то сломалось. Так бывает, когда человек не может объясниться с самим собой. И, возможно, он привез мне страшную весть.

— Подожди, — сжала я его руку. — Не рассказывай пока ничего. Отдохни и дай мне перестроить дыхание. Хочешь, я покажу тебе подарок Карлоса? А потом налью тебе горячего молока. Есть здесь и мед.

Сергей рассматривал кукол сурово и пристально, как подозреваемых по делу. Потом ровно с таким же выражением посмотрел на меня.

— Интересный подход, — заключил он. — Неглупый человек этот Карлос. Он сумел тебя расслабить, усыпить, так сказать, бдительность. Ты запьешь любую пилюлю от него молоком с медом в этой кукольной компании. Да, дай и мне молока. Пытался сейчас в машине выпить пива: оно не протиснулось в глотку. Стоп, я о себе сказал, а у тебя глаза вспыхнули зеленым пламенем. Кирилл жив. Не стал ничего говорить по телефону. Есть такое чувство, что все, о чем мы говорим, падает прямо в уши доброму дяде Карлосу. Сам дом на прослушку надо тоже проверить.

— Кирилл жив, — повторила я.

Сергей выпил кружку молока залпом, как водку, и даже занюхал корочкой теплого ржаного хлеба.

— Есть подробности?

— Мало. Операция прошла. Вроде нормально. Масленников говорил какие-то умные слова, я не стал запоминать. Он тебе завтра все расскажет с новой информацией. Ну что? Ты рада?

— Ох. — Я не сдержалась и спрятала мокрые глаза в его белокурую шевелюру над ухом, в которое и шепнула: — Спасибо.

— Не стоит благодарности, — ответил Сережа голосом растопленной нежности. — Ты капнула чем-то горячим мне в ухо. Все у тебя серьезнее, чем я думал.

Мы поговорили опять обо всем, безошибочно перебираясь с одной безопасной темы на другую. Отдыхали. Пока не пришел момент заговорить о главном. Я спросила первой:

— Зачем ты его убил, Сережа?

— Да вот понимаешь, ни за чем! Такой непрофессионализм. Просто почувствовал, что должен эту гадину грохнуть. Одну за всех. Имя им легион. Возьмут и остальных налетчиков на Кирилла, они окажутся шестерками шестерок. По ходу дела какие-то просто растворятся. Кого-то подставят как главных заказчиков, кто-то, выкупленный, уплывет из наших рук. Кого-то они сами и добьют. И в этом для них смысл: добить самим, чтобы концы в воду. А я вот так их переиграл. Да, сейчас под следствием. Если они дожмут, получу срок и лишусь профессии.

— Они — это?..

— Это наши хозяева жизни. Урки, ставшие элитой и бизнесменами. Те, кто убивал вчера Кирилла из-за нескольких фраз. Не исключено, что и твоя мать, и Пастухов — жертвы тех же людей. Или того же человека. Этого человека вполне могут звать Карлос Батиста. Кстати, попытка убийства Кирилла вполне ложится в мою версию о том, что Карлос убирает людей на пути к тебе. Хорошим молоком он тебя поит.

— Ты хочешь сказать, что просто захотел убить и не подумал о себе? Это так на тебя не похоже.

— Да, — коротко ответил он. — Захотел. Мы на войне. И у меня был единственный шанс ответить им по-мужски. Мы были в их кольце. Полиция тоже прикрывала именно их, а не тебя, не меня. Им давали уходить. Я это прекрасно видел. Ну и, наверное, есть у меня долг перед Кириллом. Смыл кровью его врага свою вину. Так тебе нравится?

— Мне нравится, что ты его убил, — призналась я. — Мы больше не тонем в безответной беспомощности. Ты сделал шаг. Не вини себя, я же вижу, что ты страдаешь. Ты не человека убил. Ты остановил навсегда одного профессионального убийцу. Прервал один конвейер смертей. Вот и все.

Сергей хотел остаться. Я хотела, чтобы он остался. И потому мы быстро простились. Он медленно шел к выходу из кукольного дома, где тепло пахло молоком. Он ждал, что я позову.

Я сказала:

— Спокойной ночи, Сережа. Буду ждать завтра твоего звонка.

— Да, забыл, — произнес он. — Я взял сегодня секретаря. Девушку Лилю. Должен кто-то давать информацию моим клиентам, если меня посадят.

Сергей показал мне в айфоне снимок круглолицей, симпатичной улыбчивой девушки с широко открытыми глазами и большой грудью. Я одобрительно кивнула.

— Мне нравится. Доброе лицо.

— Ага, — буркнул Сережа. — Прям мать Тереза. Кошек из подвала собирает.

Он ушел, а я присела в кухне, чтобы подумать и поискать в себе ревность. Да, я ревновала. От себя не скроешь. Я представила себе, как он приедет, усталый и расстроенный, в Москву, войдет в свое образцовое холостяцкое жилище и обретет блаженство на большой груди девушки Лили, подбирающей кошек.

— Черт с вами, — сказала я им обоим. — А она корова.

Той ночью мне не мешали спать ни Лиля с грудью, ни кошки, ни даже печальный Сережа. Я уплыла в сатиновые берега розовых простыней, слышала нежно-экзотические мелодии, и мои куклы всю ночь вели беседы без слов и неподвижно кружились в своем вечном кукольном танце. Я проснулась только один раз, чтобы сказать себе:

— Я счастлива. На секунду, на миг, на пару вздохов я счастлива от того, что Кирилл сейчас жив. И от того, что Сергей убил его врага. Навсегда. Это точно навсегда. Кирилл жив, а тот уже никогда не будет жив и никого не убьет. Такая у меня радость.

Шанс Дианы

Эксперт Масленников позвонил утром. Тоже, как и Сережа, почти ничего не сказал по телефону. Предложил встретиться у него в клинике.

— Можете не торопиться. Я здесь до вечера. А к Кириллу сегодня вас все равно не пустят.

Меня порадовало слово «сегодня». Значит, у нас с Кириллом есть завтра. И спешить не нужно. Я буду собираться долго-долго, растягивая этот подаренный день.

Но уже через час я поняла что мое «везение» меня не покинуло, оно бдит. Подслушало про подаренный день.

— Вика, — прохрипела в трубку Диана. — Подыхаю я. Может, приедешь? Только никого с собой не бери и не вызывай. Это секрет. Привези водки и анальгин. Дверь я открыла, толкни. Боюсь вырубиться.

Несчастный случай под названием «моя сестра» не может остаться одним фактом в теории наших отношений. Ведь это было сразу очевидно: Диана будет хронически проявляться исключительно в неприятных ситуациях. Приятных у нее не может быть по определению. Но в том, что нужно ехать, сомнений не было. Почему? Потому что если ты увидела канаву, нельзя закрывать глаза. Наоборот, нужно все как следует рассмотреть. Меньше шансов загреметь туда, когда не ждешь. Когда вот так, как я сегодня, растягиваешь свой благоуханный выигрыш на один день. Ну что же. Вдохнем запах перегара сестрицы, чтобы не было похмелья от бокала надежды.

Я сделала, как она просила. Купила водки, анальгин. Подумала, что содержание заказа говорит, скорее всего, о травмах или ранах пьяной драки, и взяла еще антибиотики, антисептики, бинты, перекись водорода и йод.

Поднялась на нужный этаж, тихонько толкнула дверь. Диана сказала: «секрет», возможно, именно она виновата в том, что случилось. Я вспоминала ее оскаленный рот, сумасшедшие глаза на видео с истязанием котенка, в очередной раз задавала вопрос вслед маминой тени: «Как же тебя угораздило родить бандитку? От туповато-мрачного Бедуна, который слился со своим амплуа. Как угораздило тебя, такую требовательную эстетку?»

Квартира встретила меня тяжелой, плотной волной. Но это не был перегар. Это… Это запах крови! Тошнотворный запах обильной крови. Я шагнула из прихожей в комнату, зажгла свет и оказалась в темной, липкой и густой луже. Кровь лилась из Дианы, которая лежала на полу у стола, скорчившись, обнимая двумя руками свой голый живот. На ней была только короткая майка, тоже вся в крови. Я подошла к ней, шаркая подошвами, чтобы не поскользнуться, опустилась на корточки рядом, заглянула в ее лицо. Лицо было почти синим, с черными, запекшимися губами. Изо рта вырывалось хриплое дыхание. Глаза закрыты. Водку я влила ей в рот, чтобы привести в чувство. Диана шевельнулась, кровь хлынула по ее ногам. Это похоже на одно…

— Диана, — похлопала я ее по щекам. — Ты меня видишь? Можешь говорить? Это аборт?

— Да, — прошипела она. — Не вздумай вызывать «Скорую». Тут-то меня и добьют. И тебя заодно.

— Кто тебя так изувечил?

— Соседка-санитарка. Сказала, что она умеет. Взяла пять тысяч, тварь. Ты не знаешь, как эту чертову кровь останавливают? Попробуй, а?

Никто и ни перед кем не ставил еще такой невыполнимой задачи. Ей порвали там все вслепую. Скребли то ли отточенной ложкой, то ли спицей, я читала статьи о криминальных абортах. Это же убийство! Но я попыталась действовать в заданных обстоятельствах. Дала Диане горсть таблеток — анальгин, антибиотик, антисептик. Перетащила ее на диван. Принесла из ванной таз с полотенцами, постаралась вымыть, скатала бинты в большие валики и сунула ей между ног. Они пропитались мгновенно.

«Что же я творю? — подумала я в отчаянии. — Кого слушаю? Нельзя бинтами заткнуть вытекающую жизнь!»

— Диана, я сделаю сейчас следующее. Позвоню другу. Это не «Скорая». Никаких ментов и огласки. Но я одна не могу с этим справиться. Ты умрешь без помощи.

Я не поняла, что она пробормотала, вроде бы согласилась, глаза у нее закатывались. Я позвонила Масленникову, как смогла, объяснила ситуацию.

— Ясно, — сказал Александр Васильевич. — Едем. Захочет водки, дайте ей. Тот случай, когда нужно.

И я вливала в беззубый рот Дианы водку, держа ее голову со слипшимися волосами. Так она, наверное, появлялась на свет: беспомощная, в крови, перепуганная.

Диана, наконец, прерывисто вздохнула, открыла глаза:

— Чуток полегчало. Спасибо тебе.

— Скажи мне, от кого мы должны скрываться, рискуя твоей жизнью? Ты же не санитарку косорукую спасаешь?

— Не санитарку. Пошла она! Скрываю от крутых людей. Это муж Венеры. Георгий. От него я беременна. Он бандит, авторитет, сказал, убьет, если Венерка узнает. А не он, так Венера грохнет. Нельзя мне в больницу, там и уложат.

Она вновь потеряла сознание, а я задумалась. Ей нельзя в больницу, ей нельзя оставаться здесь. А мне нельзя ее тащить к себе. Не настолько самоубийственный у меня альтруизм. Да и Кириллу нужно возвращаться в чистый дом, а не в палату с абортированной алкоголичкой. Как же я обрадовалась Масленникову! Он приехал с невзрачным, тихим человеком. Возможно, это акушер. Они сменили меня у липкого от крови дивана, склонились над этой несчастной. Я немного отмылась в ванной, не стала вытираться. Полотенца такие грязные, что до них страшно дотронуться. Вошла в комнату. Александр Васильевич повернулся:

— Вика, найдите ее паспорт. Повезем ко мне. Очнется, успокойте ее, скажите, это не больница, а частная клиника. Если честно, шансов у нее очень мало. Если вообще есть хоть один.

Паспорт Дианы был в картонной коробке, которая, судя по всему, служила у нее сейфом. Там лежали документы на квартиру, свидетельство о рождении, две с половиной тысячи рублей сотнями и портрет мамы. Мама, в синем бархатном платье со шлейфом и глубоким декольте, стояла на фоне декораций с березовой рощей. Мама подняла руки, убирая пряди волос, открывая свое прекрасное лицо. А под декольте, на груди, портрет был продырявлен ножом. Сознательно, тщательно. Диана искала на портрете мамино сердце. И нашла.

Уже стемнело, когда Масленников и его помощник погрузили в машину хрипящий сверток, который был моей сестрой. Я смотрела по сторонам: не следят ли за нами. Вроде нет.

Масленников сказал мне:

— Вам лучше вернуться домой. Не успели сегодня поговорить. Я приеду к вам завтра. У Кирилла все стабильно. Утром обсудим с хирургом возможность вашей встречи. Тогда я вас и отвезу.

Он такой официальный, отстраненный, сдержанный. К его плечу не прислониться, как к Сережиному. Но в этот момент я любила его больше всех, наверное. Я повезу к себе, в кукольный дом, такой образ спасения. Полузнакомый человек, созданный природой из одного благородства и силы.

— Минуточку, — попросила я. — Хочу попрощаться с сестрой.

Я поднялась в темную «Газель» с каталкой в салоне. Присела на край, погладила влажный лоб Дианы, провела пальцем по ее ресницам, помогая глазам открыться. Она посмотрела на меня. Кажется, глаза ее уже плавились от жара.

— Ничего не бойся, детка, — шепнула я. — Ты в хороших руках. Больно не будет. Врач сказал, что у тебя есть шанс. А я тебе скажу: у тебя есть старшая сестра. В обиду не дам никаким Венеркам.

На мои руки полились такие горячие слезы, что у меня от жалости заныло сердце и заломило виски.

Я ни в кого не верю. Но всю свою темную дорогу домой я просила: «Господи, пусть она поживет. Дай ей этот шанс. Неужели тебе жалко? Она только страдала на этой земле».

Час Зины

Ехать до дома оставалось минут сорок. И вдруг я остановила машину, как по чьему-то приказу. Посидела, подумала и развернулась к Москве. Как же я забыла! Мне срочно нужно заехать на свою квартиру. В новом доме есть все до самых последних мелочей, я привезла с собой только компьютер, документы и необходимую одежду. Но я не взяла главного: картину Пастухова. Мы с Кириллом — в розовом и голубом — парим над землей. И это предвидел художник. Мы с Кириллом ведем сейчас беседу именно там, над облаками.

Я поднялась на свой этаж, открыла дверь, которая совсем недавно была входом в мою крепость, надежно защищенную лишь моим желанием. Осторожно сняла картину, упаковала ее. Подумала и положила в тот же пакет портрет мамы. И ушла, не оглянувшись на стены, которые остыли от родства, стали просто рамкой для пустоты.

Я сразу заметила, что у моей машины маячит какая-то крупная черная тень. Шагнула вперед, обманывая себя: это случайный прохожий. Открыла дверцу, села за руль, положила рядом пакет. А закрыть дверь мне не дали. Тень просунула руку, открыла заднюю дверь, уселась за мной и оказалась угрюмым незнакомым мужиком, который скомандовал:

— Трогай. Я скажу, куда ехать. И не вздумай брыкаться. Все в порядке. Ты едешь в гости к лучшему другу.

Я поехала. Меня все предупреждали, что одной сюда возвращаться нельзя. Я поступила по-своему. И помочь теперь смогу себе лишь сама. Если смогу. Для начала я сказала себе: так не убивают. Этот человек на чем-то приехал, он оставил следы в моей машине. Если он сейчас не выстрелит мне в затылок, значит, мы действительно едем к кому-то. Возможно, к тому, кого я знаю. В последнее время многие ведут себя неадекватно.

Вскоре местность стала знакомой. Да, мы действительно приехали во двор Зины. Мужик подождал, пока я выйду, подтолкнул к дому, сам остался у подъезда:

— Ты знаешь, куда идти.

Дверь ее квартиры я сразу потянула за ручку, не сомневаясь, что она открыта. Зина стояла в прихожей в свете своего зловещего уродства и ненасытно смотрела в мои глаза, отыскивая в них страх. Я задержала дыхание, чтобы не вдыхать ее протухший запах, отстранила легонько, прошла вперед, посмотрела в комнаты: никого больше вроде нет.

— Действие следующее, да, Зина? — спросила я. — Ты вошла в роль крестного отца мафии? Вообразила себя крестной матерью? Чего тебе еще от меня нужно?

— Что мне нужно?! Ты знаешь, мне никогда ничего твоего от тебя не было нужно. Мне нужен был мой муж, которого ты отобрала. Сейчас мне нужны мои документы, моя коллекция, дорогая сердцу память. Это все отобрали у меня по твоему доносу! Полицейские сказали, что это не так. Но я же не последняя дура. Никто, кроме тебя, не видел моего кино. Я прислала тебе первой. И получила обыск, изъятия и даже угрозы какой-то ответственностью за распространение секретных материалов дела. С каких пор мои фотоархивы стали секретными и какое они имеют отношение к уголовным делам? Вика, это происки твоих любовников. Мы обе это отлично знаем. Бессмысленно отрицать.

— Ты размечталась, Зина. Никаких дискуссий с тобой у меня быть не может. Ну да, у тебя изъяли фотографии. Следствие считает, что так можно выйти на убийцу мамы. А что ты затеяла сейчас? Захотелось поиграть в более сложную игру? В похищение человека? Ты надеешься, что в случае чего тебя спасет твоя придуманная инвалидность? Поверь мне, у тебя хватит здоровья предстать перед судом. Я еще не потеряла надежды на то, что ты ответишь за смерть Артема.

— Ой, опять испугала! — фыркнула она. — Вика, успокойся. Мне пришлось послать за тобой человека, потому что ты уехала из Москвы, не сообщив мне своего нового адреса. Для тебя ничего не стоит наша многолетняя родственная связь, а для меня это смысл жизни, ты же знаешь. Ты могла бы никогда больше не приехать ко мне. Ты даже телефон отключила. Допустим, ты права. И эти материалы на самом деле имеют ценность для следствия. Могла бы сама нормально мне это объяснить. Я бы все отдала. Давай пройдем на кухню, посидим, как всегда, попьем чаю.

— Ты с ума сошла?

— Ты не пожалеешь, — пообещала она. — У человека, который живет только твоей жизнью, всегда есть о чем рассказать тебе. Может, и пригодится. Как с этим кино.

— Вот как? Еще сюрприз? Пошли. Попьем твоего чаю.

Так тошно может быть только при стечении самых болезненных обстоятельств. Я сейчас не на свободе. Зинино чаепитие — убогое прикрытие того, что я в плену. Ее охранник или охранники в любой момент войдут, лишат меня связи со всеми. И к Кириллу я завтра не попаду. И Диане не помогу, если будет нужно. И ночь для меня подруга только в одном варианте: мы с ней под сенью моего королевства. В противном случае она становится коварным врагом. А такой пустяк, как присутствие Зины, становится самым непереносимым дискомфортом. Я не могу свободно дышать рядом с ней, не могу думать. Я не могу терпеть. Ни секунды, проведенной рядом с ней, я не могу вынести.

В порядке большого исключения Зина сама разлила чай, поставила на стол блюдо с какими-то копеечными пряниками. Я не сделала бы глотка даже под дулом пистолета. Тягучее время скрипело голосом Зины, тикали ее часы на стене. Я не задавала вопросов. Она вынуждена была начать сама.

— Ты умный человек, Виктория. И ты, конечно, понимаешь, что изъять все у меня не могли. Это же не мои материалы. Они просто были сделаны по моему заказу. Есть копии. Есть и более интересные оригиналы. Во всяком случае, не менее интересные. И, несмотря на твое ко мне отношение, я ничем не собираюсь пользоваться до того, как об этом узнаешь ты. И дело не в моих каких-то играх. Это на самом деле важно. И более важно для тебя, чем для меня. Тебе что-нибудь известно об отце твоей сестры Дианы?

— Да, я знаю, кто это. Говори то, что хотела.

— Плохой человек — Николай Бедун. Непорядочный. Ты, наверное, читала, что он живет один, пьет, нуждается. В деньгах нуждается, чтобы пить. И совершенно случайно мои люди обнаружили, что он нашел возможность получить хороший доход. Он решил начать торговлю порнографическими фильмами. Оригинальными фильмами, которые никто еще не видел. Ты поняла?

— С мамой?

— Как ты быстро догадалась! И не удивилась. Да, у него есть коллекция таких мини-картин с ним и Анной Золотовой в главных ролях. И это не домашнее видео. Профессиональная работа профессиональных операторов. Вот это он и продает на закрытых сайтах по предварительной договоренности. Мы купили кое-что. А ты говоришь, что я жадная.

— Ты мне продаешь?

— Я с тобой это обсуждаю. И пока мы не решим этот вопрос, ты не можешь уехать. Сама понимаешь. Мы расстанемся, и ты тут же пришлешь ко мне своих приятелей, чтобы изымали, искали, пугали.

— Какой смысл? Ты же сама сказала, что есть копии, что всего не изъять.

— Смысл в качестве нашей договоренности. На каких условиях мы это не запускаем именно сейчас, во время похоронных торжеств большой актрисы. На каких условиях ты получишь решающее право голоса в принципе. И да — на каких условиях ты станешь единственной обладательницей коллекции. Вы теперь, конечно, можете ограбить Бедуна, но он сам уже не единственный обладатель. И его собрание уже не полное. Он продает оригиналы И, главное, — он в открытый доступ с оглаской это не выложит, а мы — с удовольствием.

— И чего ты хочешь? — спросила я.

— За такую ценность культуры расплачиваются подобной же ценностью. Желтый алмаз твоей матери. Ты скоро вступишь в права наследства.

Ах ты господи, какая ерунда! Я едва сдержала возглас облегчения. Я отдам ей камень — и этот бред закончится. Если, конечно, правильно себя повести. Потому я и не выдала радости.

— Это обсуждается, Зина. Но я должна видеть товар.

— Хорошо. Пойдем, посмотрим.

— Нет. Только без тебя. Присылай. Тебе придется поверить мне на слово.

— Не на слово, — проскрипела Зина. — Конечно, не на слово, моя дорогая. Просто если ко мне опять придут, начнут меня беспокоить и допрашивать, все будет запущено мгновенно. Другими людьми. Один из них ждет тебя во дворе. И не только чудесные фильмы с участием твоей мамы. Есть еще кое-что, это для меня самое дорогое. Ты поняла? Это только для тебя, девочка. Но об этом пока ни слова. То, о чем я сейчас сказала, и будет моей гарантией. Можешь ехать домой. Приятного просмотра. Буду признательна, если поделишься своим мнением. И оставь мне, пожалуйста, свой новый номер телефона. Нам теперь нельзя терять друг друга.

Часть девятая. Наследница

Лучшая роль

Вот и калитка с секретами Карлоса, вот и белая терраса, в темных стеклах которой отражаются елки, любуясь своей красотой. Мое королевство мобильно. Оно в мозгу, в карманах и в этом пакете с картиной Петра Пастухова и портретом мамы. Позади предпоследняя ступенька, уничтоженная коварством Зины. Все могло быть. Но я выжила сегодня, не пострадала, не было даже больших унижений. Да и сделка, которую мне предложили, выгодная. Если фильмы — не фальшивка, не монтаж, они должны быть моими, независимо от того, есть в них что-то непристойное или нет. И новое обстоятельство, которое, несомненно, заинтересует следствие. Подонок Бедун воспользовался смертью мамы, чтобы начать эту торговлю. То есть он столько лет хранил материалы в ожидании именно этого часа. А что такое жажда алкоголика? Маниакальная, единственная потребность, на фоне которой все остальное — лишь возможности найти для нее деньги. Да мотив это. И мама сама открыла дверь бывшему любовнику. Может, разговор был как раз о том, чтобы он продал ей эти материалы. Но он предпочел безразмерный поток распространения. Это действительно выгоднее, чем один покупатель, да еще такой, которому именно распространение и не нужно.

Я убедилась в том, что письмо от Зины с вложением на месте, и начала возвращаться к себе. Запах крови сестры, дрожь ее губ, ее стон, боль ее глаз я привезла с собой. Мерзость Зины я еще не смыла. Ноги устали, руки отяжелели, сердце — камень. С этим мне не подняться до облаков, чтобы спросить у Кирилла: как ты?

Я прежде всего распаковала картину и портрет мамы, поставила их на разных уровнях кованой этажерки дивной красоты, разожгла камин в спальне, открыла дверцы стеллажа с куклами. Привет, девочки, мама вернулась. Оживайте в свете огня. У меня не может быть детей: последствие экспериментов Артура. Врач сказал: хорошо, что это закончилось лишь воспалениями и инфекциями, с которыми справился сильный организм без помощи медицины. Могла быть онкология. Хорошо, что организм справился, и хорошо, что детей нет. Не хотелось бы никого отпускать в мир несчастий и несправедливости без иммунитета. А его у нас нет. Не хотелось бы оставлять детям после себя ни тайны на продажу, ни кровавые следы убитых надежд. Значит ли это, что для меня не существует будущего? Нет, будущее, конечно, есть. Оно может быть, если я его отобью у ночи и отрядов невидимых, непонятных, неизвестных врагов. Мое будущее — это только я и то, что мне нужно, пока есть жизнь. А нужна мне свобода от любых оков, независимость от чужих планов, систем и устройств, и любовь, если я ее захочу.

Я долго отмывалась, практически выпаривала из себя пережитые страдания и страх. Вошла в кухню, посмотрела на часы и подумала о том, как хорошо, что уже поздно звонить самой и можно не ждать звонков от других. Если не будет большой беды. Открыла шкафчик с коллекцией вин. Наверняка это лучшие вина: Карлос должен понимать. Я выбрала самую красивую бутылку с сияющей гранатовой жидкостью. Плеснула вино в ковшик, согрела, и солнце-тепло растопили мое сердце-камень. Вот теперь можно посмотреть кино. Кино про маму и страсть.

Четыре фильма короткого метра я просмотрела за сорок минут. Перевела дыхание, глотнула еще вина, включила тихую, спокойную, томную мелодию. Музыка не отвлекала критическую мысль и анализ, лишь очищала от шока и предрассудков эмоциональный отклик. Да, во-первых: это, несомненно, не любительская стряпня. Это хорошая профессиональная работа. И снимали не любительской камерой, а на настоящую технику. Исполнители, мама и Бедун, — они работали. И они жили. Воспользовались уникальным шансом соединить две главные возможности своего существования. Полноту страсти в том объеме, который не должны видеть посторонние взгляды, и потребность оставить себя во всех своих проявлениях на экране.

Туповато-мрачный, брутальный Николай Бедун, исполнитель характерных ролей, оказался редким любовником. Его беспощадная страсть сочеталась с неожиданной нежностью. Мама, ни в жесте, ни в звуке не потерявшая своего величественного высокомерия, щедро дарила яркую, пылкую прелесть своей наготы напоказ. Она так самозабвенно купалась в восторге двух тел. Она была прекрасна. И они были свободны, как первые и последние мужчина и женщина на земле. Словно это они открыли великое счастье греха, влюбились в его красоту.

Что я могу сказать как зритель: это шедевр. Что я могу сказать как критик-эксперт: все, что прекрасно, что поднимает человеческую природу, — не может быть низким и вредным. Это не порнография, независимо от степени обнажения актеров. А что я могу сказать как дочь? Да все то же. У меня не было, по сути, матери, но я родилась у самой удивительной, необычной и талантливой женщины на земле. И как дочь я хочу, чтобы этот лучший мамин фильм видели другие люди. У этого есть смысл: отношения мужчины и женщины так опошлены, так опущены и запущены. Настоящие фильмы о страсти появляются пару раз в столетия. И нужны они, чтобы зритель что-то узнал о восторге, его критериях, о его величии. О главных откровениях людей, которые скрываются, как самая запретная тайна. И хорошо, что скрываются. Даже такой интимной сферы, точнее, именно такой сферы не должны касаться любители. Порнография — это мерзость и торговля бездарных дилетантов для еще более тупых дилетантов.

Я позвонила Сергею.

— Ты мне нужен по очень важному поводу. Это имеет отношение к убийству мамы. Если коротко, отец Дианы продает интимные фильмы, в них — он и мама. Это хороший, дорогой товар. Смотрите сами, не мотив ли это. Что-то у него уже выкупила Зина, торгуется сейчас со мной. Хочет за них мамин алмаз, говорит, что у нее есть что-то еще для меня.

— Как много ты успела! Но я не могу приехать: подписку заменили на домашний арест.

— Завтра буду у тебя. Перед выездом позвоню. Можешь позвать и следователя. Только не нужно ничего хватать, изымать у Бедуна. Я хочу это все купить. Это его работа, имеет право продавать.

Перед тем как погасить свет в спальне, я отчиталась перед портретом мамы:

— Вступаю в права наследства, дорогая. Не знаю, что с этим делать, но защитить сумею точно. Ты была очень хороша. Пусть люди тебя не забудут.

Ночью я думала: смогла бы я сняться в таком кино? Как все актрисы, мама с детства водила меня на съемочную площадку. Я снялась в нескольких детских фильмах. Режиссерам нравилось. У меня получалось. Но было слишком много людей, от которых я зависела. Слишком категоричные команды: «начали», «мотор», «работаем». Мама больше не настаивала после того, как я резко отказалась. И только сейчас я поняла, в чем была проблема на самом деле. Актерский талант — это не просто дар перевоплощения или дар оставаться самим собой под тысячами взглядов. Это высочайшей пробы моральный и психологический эксгибиционизм. Способность и потребность открыть для обозрения все — в душе и теле. Сбросить все одежды, снять все преграды между тобой и каждым человеком из той толпы, о которой ты ничего не знаешь. В чем разница между большой актрисой и дешевкой с полупанели, которая стремится вроде к тому же? Именно в этом. Дешевка останется грязью и дешевкой, вызовет в лучшем случае минутную похоть и всегда презрение. А истинная актриса поднимется над собственным стыдом и критикой, окажется там, где изысканный гений подскажет ей путь. Дойти до каждого сердца, смутить каждую душу, вызвать страсть любого тела. И остаться недосягаемой в своем предназначении одиночки над толпой. Кумира, ради которого можно умереть, но до которого нельзя дотянуться.

В этом разница между мною и мамой. Для мамы толпа — это публика. Это глаза, ради которых она существовала. Для меня толпа — даже из двух человек — это фон. Раздражающий, ненужный фон, от которого временами невозможно избавиться. Но от меня зависит, сокращать ли эти времена. Я могу почувствовать доверие и симпатию к одному человеку — на минуту, на час, на день. Дальше будет видно. А толпа для меня всегда враждебна и ничего, кроме брезгливости, не вызывает. Вот, это оно. Мама была щедрее, добрее, любвеобильнее, что ли. И в этом тоже был ее талант. Она никогда до конца не отдавала себя одному человеку, но она отдавалась всем — без остатка. Она стремилась украсить сразу все жизни. Я в этом отношении скупа, как последняя скряга, скрытна, как увечный мышонок, и напрочь лишена доброты. Этой великой и бессмысленной доброты ко всему человечеству. Пусть ему будет хорошо, но я бы даже пяткой на обозрение не пожертвовала, чтобы внести свою лепту в его кайф. У меня никогда не было комплексов по поводу своей внешности. Да, я бы не хуже, чем мама, смотрелась бы в таком кино. Я в контакте со своим телом. Я люблю любовь. Но пусть у меня попросят последнюю рубашку и последнюю корку хлеба — отдам без капли сожаления. А себя я оставлю для себя. Я люблю Кирилла, но всякий раз с болью рву собственные границы, отдавая ему свое тело. И ни при чем тут злая судьба, муж-садист, псих Артур. Маму не изменили бы никакие люди и обстоятельства. Есть такая непреклонная вещь, как генетика. Мне с детства говорили, что я похожа на сестру своей бабушки. Она была самой красивой среди четырех сестер. И только она никогда не была замужем. Я была совсем маленькой, но запомнила слова дедушки об этой родственнице: «Она настолько злая, что ни одному мужчине на свете не пожелала красивой жены». Злая ли я? Нет. Просто недобрая. Не люблю делать и получать подарки. А мама была подарком людям. Вот такой талант.

Ах, Кирилл. Уже во сне я приплыла в его тепло, вдохнула его запах, захлебнулась в своей тоске. Вскочила в поту. Как дожить до утра? Утром я добьюсь, чтобы меня пустили к нему. Я заберу его с собой. Разрезанный, немой, слепой, глухой, неходячий — любой. Но пусть он дышит рядом со мной. Все остальное потом.

Подарок Диане

Не припомню, чтобы я когда-то развивала такую бурную деятельность. Я торопилась, как будто от меня в тот день зависела жизнь Кирилла. Как будто до вечера я могу угаснуть сама, ничего не успев. Как будто со всех сторон до меня доносятся стоны. Я верила, что когда Кирилл будет под присмотром моих кукол — тогда я помогу Диане, разберусь с ее чертовым отцом, распоряжусь своим главным наследством — скрытым от всех творчеством мамы. И, может, заработает, наконец, следствие, которое параллельно ловит всех карманников и сажает всех мирных пикетчиков. Может, они предъявят мне хоть одного убийцу? Ведь такое впечатление, что мои убийцы размножаются друг от друга. В тиши и покое.

Хронологию событий того дня я восстановила лишь поздно ночью. Увидела и услышала себя словно со стороны. Я звонила по разным телефонам, обвиняла в чем-то всех, даже бесценного Масленникова. Требовала, взывала, в глубине души умирая от страха: сейчас меня все пошлют, передо мной закроют все двери — и всему конец.

Но как-то получилось. И Кирилл, который все время молчал, лишь страдальчески морщился то ли от боли, то ли от ужаса перед моей агрессией, — вот он. Дома. Удивленно и насмешливо рассматривает кукол, терпеливо ждет, пока я прерву свои метания вокруг него.

— Остановись, — поймал он меня за руку, когда я подсовывала под него очередную подушку. — Ты замучила меня. Летаешь надо мной, как золотая пчела. Прекрати запихивать в меня еду, питье и таблетки. Я ничего не хочу. Я даже не очень хочу, чтобы зажили раны и прекратилась боль. Пусть все это будет как повод лежать рядом с тобой. Только этого я и хочу.

Я задумалась, глядя на него. Хирург сказал: пока Кириллу нужно жить очень осторожно. Меньше движений и меньше волнений. Кирилл прочитал мои мысли, ответил вслух:

— Да черт бы с ним, с этим хирургом и даже с моей спиной! Не сгорать же мне заживо, глядя на тебя?

И мы все нарушили. И пролетел такой важный день. Лишь вечером я позвонила в клинику, где лежала Диана, и просила передать ей, что я завтра утром приеду.

— Хорошо, — сухо сказала медсестра. — Может, и успеете.

Острые льдинки паники посыпались на меня со всех сторон. Но я больше не могла думать о смерти! У меня было сегодня несколько часов такой раскаленной жизни. И я хочу задержать ее до утра.

Утром я приехала в клинику, готовая ко всему. Я договорилась с Катей, маминой работницей, о том, что она уберет квартиру Дианы и устроит там генеральную стирку. Привезла свежевыжатые соки из дыни и арбуза, детскую еду: жидкую манную кашу и крепкий бульон в термосах. Мандарины, яблочное пюре, шоколадное мороженое в сумке-холодильнике. Большую коробку с подарком сестре я поставила поверх этого меню в сумку-тележку. Мне разрешили войти с ней. Я поблагодарила неприветливую медсестру, которая открыла мне дверь палаты, но в глаза ей не стала смотреть: мне не нужны чужие прогнозы. Я все пойму сейчас сама.

Диана спала. Глаза были закрыты, губы дергались, пропуская то ли храп, то ли хрип. Темные веки, провалы щек, большой лоб, обтянутый прозрачной кожей, под ней вздрагивают голубые вены. Я опустилась на стул рядом и смотрела. Как странно: Диана сейчас похожа на нашу маму. Выразительные, сильные скулы, упрямый подбородок и длинная мамина шея. Она застонала, сжала в руке комок простыни и выдохнула ругательство. Матерное. Да, здравствуй, сестра.

— Пришла? — нашел меня ее мутный, темный взгляд.

— Конечно, Диана. Как только разрешили. Твою квартиру сейчас убирают, а я принесла тебе еду и подарок. Давай начнем с соков.

— Покажи, что ты принесла.

Я поставила бутылочки и тарелки на ее тумбочке, налила в стакан сок.

— Дай, — нетерпеливо потребовала она. — Они не дают мне пить. У меня уже все сгорело внутри.

Я подняла ее голову одной рукой, другой прижала стакан к сухим, потрескавшимся губам. Диана сделала большой и жадный глоток, затем еще… И вдруг все фонтаном вылилось на меня.

— Да вот засада! Ничего не лезет, понимаешь?

Диана дышала тяжело, сок смешался с ее потом и слезами.

— Показать подарок? — спросила я.

— Давай.

Я осторожно вынула из коробки самую красивую куклу своей коллекции. Положила Диане в ладонь. Она подняла куклу, посмотрела недоуменно, пристально, пытаясь то ли что-то понять, то ли вспомнить.

— Это же кукла. А как дите. Никогда не видела такую. Никогда не было у меня. Ты точно оставишь?

— Конечно. Она с тобой и домой поедет.

— Не. Вика, забери! Они украдут, когда помру!

И я не стала ее разубеждать и утешать. Просто сказала:

— Нет. Она будет с тобой везде. А ты будешь рядом с мамой.

Я сложила еду обратно в тележку, вывезла ее в коридор, позвала сестру:

— Возьмите это, пожалуйста. Кому-то пригодится. Здесь очень вкусные и полезные вещи. И не нужно к нам заходить. Моя сестра умирает. Я побуду с ней до конца.

Кукла вечером ехала со мной. Ей предстояло приготовиться к очень дальнему путешествию. И еще я везла острую, неудобную тяжесть. Думала о том, как с ней войти к Кириллу. Почти жалела, что поторопилась его привезти. Поставила машину во дворе, посмотрела на освещенное окно спальни и пошла вдоль дома до глухой стены. Без окон, без глаз. Вот к ней я прислонилась, как к родной. И пожаловалась на всеобщее, непобедимое сиротство, и выплакала эту неуместную, неожиданную, терпкую и горькую жалость к чужой женщине, которая умерла в тот самый момент, когда показалась мне родной сестрой.

Я вошла в дом неловко, ноги были тяжелыми. Свет горел только в спальне. Мне захотелось свернуть в маленькую комнату рядом с кухней, прилечь там на диване, не включая света, и как-то перетерпеть эту ноющую тоску. Я знала, что не смогу сейчас улыбнуться Кириллу, не хочу ему показываться, не хочу готовить еду. Не хочу ничего делать для жизни. В ней так мало хорошего и справедливого, что она не стоит усилий. И как же я на самом деле погорячилась с Кириллом. Надо было понять: человек в любом состоянии должен оставаться один. И ему было бы легче без такого пристрастного, нестабильного наблюдателя и соучастника боли, как я. Профессиональная сиделка — это все, что нужно страждущему.

Но я сняла куртку, вылезла из сапог и вошла в чулках в спальню. И первое, что увидела, — это расплывающееся пятно крови у кровати. Мысль сделала сумасшедший скачок. Страх ослепил меня так, что я больше ничего не могла рассмотреть. Замки и сигнализация Карлоса не сработали. Убийцы нашли Кирилла здесь, они убили его.

Я открыла глаза только рядом с его колючей щекой. Его теплой и живой щекой.

— Что ты, дурочка? — нежно заговорил Кирилл, зашептал мне в ухо: — Я так и знал, что ты испугаешься. Пытался убрать, ничего не вышло. Это я просто так делал гимнастику. Что-то, кажется, треснуло. Но уже не больно. Ты подумала, что меня добили?

— Я не сомневалась в этом, — горячо пожаловалась я. — Нормальные мысли просто уже не приходят в голову.

— Что-то случилось?

— Ничего неожиданного. Умерла Диана. Я не хочу сейчас об этом говорить. Мне нужно об этом подумать. Жестокая вещь — родная кровь. Может захватить врасплох, когда не ждешь.

— Значит, не будем об этом говорить. Поговорим о другом. Завари нам чаю. Разденься, согрейся, а я расскажу тебе о кино с Анной Золотовой и Николаем Бедуном. Я посмотрел. Есть идеи.

Я убрала комнату, прогрелась в ванне, приготовила нам чай и Кириллу ужин. И убедилась в том, что в час горьких откровений доступна лишь одна сладость — живые объятия того, кто близок тебе по всему, кроме крови. Да здравствует обретенное родство.

Ночью мы еще раз вместе просмотрели сорок минут маминого фильма. Кирилл сказал:

— Я, кажется, знаю, кто мог это снять. Он один мог так сделать. Это Никитин, самый тонкий и самый рискованный оператор. К сожалению, он умер недавно. Видимо, еще и потому Бедун начал свою торговлю. А подумал я вот о чем. Нужно собирать все, что они сделали. Выстроить, может, немного почистить, смонтировать. И ты напишешь закадровый текст на два голоса — мужской и женский. Это и будет сценарий. Может быть любая драматургия. В такой видеоряд возможно заложить и развитие, и конфликт, даже драму. Ты понимаешь? Мы можем сделать полноценное, большое кино. Памяти Анны Золотовой. Как тебе?

— Да! Это то, чего я хотела бы. Как же я люблю твою чудесную голову. Постараюсь собрать все быстро, чтобы занять тебя. Все же спина твоя мне тоже дорога. Пусть пока заживает. А ты работай. И еще. Как же я сейчас рада, что притащила тебя домой!

— Сейчас… Были сомнения, я так понимаю? Ты та эгоистка, которая верна только себе. И я кое-что добавлю еще. Ты красивее Анны Золотовой. Она очень профессиональна, но ей не дано выглядеть настолько соблазнительной и желанной. В таком фильме ты была бы невероятной. Но я, конечно, против.

Мамин любовник

Любые хлопоты в нашей стране — это бег по минному полю. Ступишь не туда — взорвется твое время, рухнут твои планы, свалишься с пробитой душой. Ты чувствуешь себя лишней. Все у них лишние: у тех, кто прибрал к рукам наши дома, здоровье и даже смерти. Лечить одного родственника, хоронить двух других, строить собственную программу поиска убийцы матери, который где-то рядом, — где мне взять на это силы, терпение, деньги? У меня ни в чем нет опыта. Такой результат отбитого, отвоеванного у мира одиночества. И Сережа под арестом. А ведь он, как выяснилось, самый необходимый в моей жизни помощник. Был. Теперь, наверное, он будет помогать Лиле с грудью и кошками, если не посадят. Я, кстати, главный свидетель на суде по его делу. Еще и это.

Наверное, я ничего бы не смогла сделать, распалась бы и утонула в отчаянии, если бы не Масленников. Бывают же такие люди. Нет, таких не бывает. Он один, конечно. Его человечность такая настоящая, скрытая от всех глаз, благородство — сияющее и победное. И он мне никто. Между нами нет даже той горячей волны, которая все объясняет и сбивает цену чистой самоотверженности. Да, чистая самоотверженность существует, раз мне встретился один образец.

— Все это совершенно не страшно, — сказал мне спокойно Александр Васильевич. — Посидите часок у телефона, и вам позвонят люди, которым нужно просто давать информацию. Что, где и когда. Они будут называть время и суммы. Все в пределах нормы, за это я ручаюсь. Если не хватит денег, все равно соглашайтесь, я выручу.

И через «часок», даже меньше, передо мной была простая и строгая схема, в которую легли все мои страхи и проблемы. И выяснилось, что все может решиться практически без меня. Я приеду только на кладбище в день похорон.

На подготовку понадобилось три дня. Я позвонила Пастуховым, чтобы поделиться контактами: у них ведь тоже такие проблемы. Им разрешили хоронить Илью.

— Спасибо, — ответил Петр Ильич. — Мы, в принципе, справились. Хотел вам позвонить. Похороны сына завтра. Не зову, понимая вашу ситуацию. Но если заглянете вечером, буду несказанно счастлив. Поминок не будет, гостей, само собой, тоже.

Целых три дня. Я должна непременно что-то успеть. Что-то жизненно важное перед тем, как встретиться с мамой и сестрой у могил. И я назначила совет в Филях. Смешно: квартира Сережи как раз в Филях. Туда же обещали приехать следователь Земцов и гений-эксперт Масленников. Я ехала поздним, грязно-белым зимним московским утром и держала в голове одну спасительную мысль: мы с Кириллом сделаем большое и красивое кино. Кино с мамой. О ней. О любви, которая большинству не снилась. Даже непосредственному второму участнику — актеру Николаю Бедуну.

Сергей открыл мне дверь, посмотрел как-то затравленно и вопросительно. Он утратил свою уверенность, бедный непобедимый ковбой. Несвобода не должна была его коснуться. Она для других. Из кухни вышла Лиля. Она была в джинсах и свитере, но сомнений в том, что она провела здесь ночь, не осталось. И я с радостью отметила, как плохо она выглядит по утрам. Впрочем, я сравнивала только с фотографией. А тут помятая со сна девица живьем. Лучший друг девушек — фотошоп. Сцена знакомства была короткой и сухой. Мы как раз выпили кофе, когда приехали Земцов с помощниками и Масленников.

Закончились сорок минут просмотра. Мужчины были сосредоточенны и серьезны. Лиля раскраснелась, а в уголках губ неряшливо блестела слюна.

«Какая же ты похотливая корова», — мысленно произнесла я, но вслух сказала:

— Вижу, вы взволнованны, Лиля. Люблю людей, которые способны оценить настоящее искусство.

— Мне так нравится эта артистка, — сглотнула она слюну. — Надо же: это ваша мама.

— Да, такое совпадение.

Земцов решительно встал.

— Едем! Александр Васильевич, у вас материалы с собой?

— Конечно. Виктория, мы едем к Николаю Бедуну, подозреваемому в убийстве вашей матери. Вы можете поехать с нами. Версия ваша. Понадобятся какие-то детали, которых наверняка нет у нас.

— Мне необходимо поехать к нему, — сказала я. — Он должен продать мне все фильмы с мамой, что у него есть. Добровольно, сознательно и безотносительно к тому, что произойдет дальше.

Николай Бедун всю жизнь прожил в одном старом доме на востоке Москвы. Там он родился. Давно один. И вот он передо мной. В грязной прихожей дышит вчерашним перегаром неряшливый старик со спутанными седыми волосами, с жуткими мешками под глазами, с обвисшим животом, в небрежно завязанном махровом халате. А глаза у него все те же, черные, мрачные и непростые, как у его героев на экране. И… Как бы выразиться точнее. Это не останки, не жалкое подобие того мужчины, которого мы только что видели в жарких эротических сценах. Это тот мужчина. Постаревший, опустившийся, всеми заброшенный, но не утративший пола. И пока мои спутники показывают ему удостоверения и объясняют цель визита, я думаю о том, что этот человек стал любовником матери как минимум тридцать лет назад — это моя жизнь. И, скорее всего, отношения не прекратились совсем после рождения общей дочери. Он имел информацию о маме, раз торговать фильмами начал сразу после ее смерти.

Земцов велел Бедуну одеться. Все сели в комнате вокруг круглого, заваленного всяким хламом стола. Я не слушала их разговора. Я ловила, удерживала и рассматривала пока еще смутную идею. Масленников взял у Бедуна отпечатки пальцев, анализ крови, затем осмотрел его обувь в прихожей. В какой-то момент допроса Земцов дал знак сотрудникам. Они распределились по квартире, а Земцов показал Бедуну ордер. Начался обыск. Бедун стоял у стены, бледный, в черном костюме и белой рубашке. Он даже сходил в ванную, побрился, и по подбородку текли три струйки крови. То ли так нервничал, то ли редко брился и бритва у него опасная.

Он встретил мой взгляд и вдруг хмуро улыбнулся:

— Здравствуй, Вика. А я сразу узнал тебя. Виделись мы, когда ты мне до колена доставала.

— Хорошо, что вы начали разговор. Я не знала, как… Ситуация сейчас серьезная, и нам нужно срочно решить один вопрос. Я покупаю у вас все фильмы с мамой. И непременно списки тех людей, которым вы уже что-то продавали. Сумма любая.

— Я так и понял, что в этих киношках дело. Не ты ли на меня навела?

— Я, разумеется. Так получилось. Вступаю в права наследства. Память моей матери — теперь мое дело.

— А ты скажи им, этим, которые квартиру шмонают. Они все найдут и просто так тебе отдадут. Сумма мне может и не понадобиться.

— Вы не поняли, Николай Александрович. Меня не касаются ваши отношения со следствием. Мне важен только результат. А вашу собственность я у вас приобрету на ваших условиях. Вы — законный владелец материалов. И когда-то сумма понадобится. Возможно, уже сегодня или завтра, когда вас проверят и отпустят.

— Не отпустят, — произнес Земцов рядом со мной. — Николай Бедун, вы подозреваетесь в убийстве Анны Золотовой. После результатов экспертизы вам будет предъявлено обвинение. Вопросов у следствия осталось очень мало.

— А вы не парьтесь, — усмехнулся Бедун белыми губами. — Я признаюсь сам. Чистосердечное, как у вас говорится. Скостите мне пару дней за это.

Не могла себе даже представить, что это признание так потрясет меня. Я едва удержалась на ногах. Как? Как?! Эти руки, которыми он страстно обнимал мою маму, — они вонзили в нее нож? Эти глаза, которые так ненасытно на нее смотрели, — они видели, как вытекает ее жизнь? И он захлопнул дверь, ушел, а она, быть может, была еще жива.

— Зачем? За что? — выдохнула я.

— Я не хотел, Вика. Так получилось. Они мне не поверят, а ты поверь. Я любил Аню. И столько лет смотрел, как она живет с разными мужиками. Ждал, когда и меня допустит к себе из жалости. И она это делала. А тут что-то сорвалось. Я хотел ее даже в тот день… Обидела она меня. Никому не скажу, как.

— Не хотел? И потому взяли с собой нож? — насмешливо спросил Земцов.

— Я всегда ношу нож с собой. Но был так был. Он и сейчас есть. Мне плевать, что вы напишете. Я Вике объяснял, а не ментам.

Ночью я кричала во сне. Мне снился нож Бедуна, он приближался к моей шее, я никак не могла увернуться. Я боялась разлепить веки, мне прожигал их отовсюду мрачный и дикий взгляд Бедуна. Помогла теплая ладонь Кирилла, которой он гладил мой лоб. Он взял стакан воды с тумбочки, влил глоток в рот, затем умыл меня.

— Плохой сон, — сказал он. — Я все понял. Полежи спокойно, отдохни. Подыши глубоко. О чем ты думаешь?

— Я скажу. Вот только сейчас я поймала и поняла свою мысль-идею. Это все будет в нашем кино. Мамин любовник убивает ее.

— Хорошо, — буднично, как на планерке, ответил Кирилл. — Очень хорошо. Можно что-то до-снять, добавить документальные кадры. Мы сделаем это. А теперь вернись ко мне.

Часть десятая. Что на роду написано

Прощания

Когда Александр Васильевич Масленников вез меня на кладбище, я думала о том, что смерть бессильна перед моими чувствами и отношениями. Она не отбирает у меня моих любимых и врагов. Все в силе: сохраняется невидимый контакт, он, быть может, еще чище и яснее. Он окончательный. Не оборвалась моя связь с Артемом. Я чувствую его присутствие всегда, даже во время близости с Кириллом. Мой протест и ненависть — с мужем-садистом. Юрий тоже всю жизнь будет со мной там, где мне плохо и больно. Я опять и опять буду ждать, когда он освободит меня совсем, и вспоминать его петлю с горестным облегчением. Мой протест, брезгливость и жалость с Артуром, безнадежным маньяком, для которого смерть — действительно единственное убежище. И человек, которого убил Сергей, — тот, который хотел отобрать Кирилла у моей любви. Я всегда буду оживать в тот момент, когда исчезает он. Из этого вытекает лишь одно: мы ничего не знаем о смерти, как, впрочем, и о жизни. Убейте меня, если я за свою жизнь не умирала раз десять. Если я не провела какие-то годы вне жизни, ее связей, тепла, света и надежды. Но мука формального, физического прощания — это такая боль. Я держусь из последних сил, но боюсь не справиться. У меня сердце сжалось в комочек от страха, а по венам течет отчаяние.

Мы приехали. Здравствуй, мамочка. Здравствуй, младшая сестра. Мы втроем такие нелепые, что вместе собраться смогли только сейчас. И у меня для обеих подарки. Сестре — кукла. Маме — новость: я поймала твоего убийцу. Твоего непутевого любовника. Он под стать нам всем. Как прекрасны вы были тогда. Обещаю: вы останетесь такими надолго, может, навсегда. Если у меня получится настоящее кино.

Не было у нас никаких отпеваний и никаких речей. А людей с узнаваемыми и очень известными лицами было много. Они не речи произносили, а хорошие, печальные и красивые слова. Маме бы понравилось. И все держали дистанцию по отношению к гробу с неизвестной девушкой. Наверное, они были в курсе, но я сама ничего не объясняла и не афишировала. Краем глаза видела шустрых людей с фотоаппаратами: это пресса. Ее нужно оставлять на голодном пайке. Они и без фактов вылезут из кожи, чтобы чужую беду превратить в свой гонорар. Они, конечно, скоро узнают, чья дочь будет похоронена рядом с моей мамой. И где в это время находится ее отец-убийца. Слепят желтую «Санту-Барбару» для толпы.

Я устроила куклу у мертвого сердца Дианы. Как с ними удобно сейчас общаться, не нужно произносить слова. Я сказала Диане, чтобы она не боялась. Любой путь кончается. И у нее впереди что-то другое, что-то лучшее, чем земная жизнь. «Ты меня слышишь?» — спросила я. Мертвые губы улыбнулись. Кто-то передал мне огромный букет белых роз. У Дианы совсем не было цветов. Я подняла голову и увидела за толпой одиноко стоящего человека, он поднял руку в знак приветствия и прощания, повернулся и ушел. Это Карлос. Опять уместное и картинно-благородное поведение.

Все. Прячьте моих людей от меня. Засыпайте их мерзлой землей. Ставьте свои кресты. Но без меня. Я это не буду видеть. Я убежала, улетела. Никто не заметил, как я вместо слез полила место прощания кровью из глаз. Здесь точка всех моих родственных связей. И неважно, что мы так редко и мало виделись на земле. Что они обе не были мне нужны в моих путаных днях. Был же какой-то смысл в самом факте нашего появления.

На обратном пути я писала, я видела свое кино. Мама, любовь, убийство. Ее дочери. Где-то там. Пока за кадром.

Александр Васильевич высадил меня во дворе.

— Мне зайти?

— Время есть?

— Немного.

— Тогда давайте сделаем, как положено у людей. Купим водку и помянем.

Хорошая компания молча смотрела вслед моим близким. Масленников, Кирилл, который стоял, держась за спинку кровати, я и куклы. Два стакана с водкой и черными кусочками хлеба перед портретом мамы и карточкой на паспорт Дианы. Другого снимка мы не нашли. Фото из социальных сетей смотрелись бы еще более неуместно.

Александр Васильевич уехал. Я вдруг затряслась от озноба в объятиях Кирилла. День еще не закончился. И не было почему-то уверенности, что мы успеем спрятаться в ночь. Проклятое предчувствие.

Позвонил Петр Пастухов. Мы спокойно поговорило обо всем, а потом вдруг он сказал на прощание:

— Виктория, я был осчастливлен нашей встречей. Мы с Машей так благодарны вам за то, что вы скрасили наши очень тяжелые дни. Давно тяжелые. И вы — как лучик в моей загубленной судьбе. Светлая память нашим близким.

Мы простились. А я все не находила себя в последних событиях. Какая-то тайна еще угрожала из падающей ночи. Прошло много часов. Я сидела у камина, глядя на кукольный хоровод, когда Кирилл тихо сказал:

— Вика, позвонил Сережа. Горит дом Пастуховых. Там нашли тела хозяев. Предварительное заключение — двойное самоубийство.

Да. Это оно. Мне казалось, что они не будут жить после похорон Ильи. Отбыли свою каторгу. Но за что он мне причинил эту боль? И я наконец заплакала. Даже не заплакала. Я заревела, громко, обиженно, безнадежно, как будто меня опять, как в детстве, бросили все.

Кирилл пытался меня успокоить, вливал мне в рот какие-то капли, пытался напоить водкой, кофе. А я отбивалась и кричала:

— Я не хочу тебя видеть! Все, на кого я смотрела, умирали. Я так больше не могу! Я хочу умереть раньше, чем исчезнешь ты.

Суд над гордым ковбоем

Историческая дата настигла меня неожиданно. Позвонили из суда и пригласили на заседание, в котором я являюсь главным свидетелем. Суд над Сережей.

— Почему так быстро? — перепуганно спросила я у Масленникова. — Я как-то не готова. Думала, следствие длится долго.

— Следствие может длиться десятилетиями теоретически. Когда много вопросов или нет желающих поставить точку. В данном случае все идеально совпало. Следствие — команда Земцова — работало только с ответами. Более того, обвиняемый помогал им во всем, как обычно в их постоянном сотрудничестве. Я свою работу сделал на следующий день, Слава отправил завершенный материал через неделю. Суд назначил ближайшую дату: им всем тоже интересно посмотреть эту историю. Пресса записывалась заранее в очередь. В газетах уже есть анонсы.

Если бы я была судьей, прокурором… Если бы я была богиней правосудия — и увидела эти глаза. Эти полные самой чистой синевы, честные и правдивые глаза младенца и мудреца на красивом, мужественном лице киношного ковбоя, который жертвенно и скорбно сидит на скамье подсудимых и ни в чем не оправдывается. Сергей не просит смягчения своей участи, он признает свою вину, он готов отдать на растерзание свою судьбу. Но его вина — не перед судом, а перед самой природой, ибо он лишил жизни человека. Но он не раскаивается и, если бы ситуацию можно было переиграть, поступил бы так же. Вновь убил бы убийцу. Он понесет свой крест. Сурово его слушал прокурор с низким лбом и квадратной челюстью. Судья: круглое лицо без выражения, могучие мужские плечи под мантией перетекают в огромного размера бюст, ибо это дама. Судья недоуменно шевелит бровями, и мне кажется, что в ее глазах есть что-то за пределами протокола. Какое-то чувство, которое она сама не может расшифровать. И как бы я поступила, будучи богиней правосудия в этом процессе? Ну, со мной не вопрос. Я бы все ему отдала, этому прелестному подсудимому. И свободу, и профессию, и доброе имя. И, прости меня, господи, я бы и сама ему отдалась. Никто лучше меня, наверное, не знает Сергея и его уникальную способность входить в роль. Невозможно обидеть такого чудного человека. Он всего лишь убил подонка. За меня. За Кирилла. И потом, он мне просто нужен. Как в телевизионном шоу, когда остается постоянно один шанс: «звонок Сергею».

Потерпевшей на процессе выступала странная женщина — гражданская жена погибшего киллера Иванцова. Она сказала, что Иванцов — честный электрик, что Сергей врет и никакого оружия у ее сожителя быть не могло. Напирала на то, что, лишившись его зарплаты в ДЭЗе — семь тысяч рублей, — осталась без средств к существованию.

Подполковник Земцов выступил в качестве свидетеля как следователь по делу о покушении на Кирилла. Он зачитал выдержки из послужного списка погибшего киллера. Сообщил, что все соучастники, за исключением одного, задержаны и дают показания. И передал слово эксперту Масленникову. Александр Васильевич сообщил о том, что у погибшего было оружие во всех карманах. В том числе граната — в левом заднем. Когда он упал, был в сознании, теоретически у него были время и возможность достать левой рукой гранату. И в этом случае пострадало бы много людей, включая меня, я в это время бежала к Кириллу.

— Теоретически и я сейчас всех тут уложу. У меня тоже есть оружие, — саркастически изрек прокурор.

Я как главный свидетель решила обойтись без реверансов в сторону истины. И уверенно заявила:

— Не знаю, слышал ли меня Сергей, думаю, что да. Но я как раз кричала ему, что этот человек полез в карман за чем-то. Так и думала, что это граната.

В честных, напряженно-трагических глазах Сережи мелькнул знакомый мне веселый и озорной луч. Он оценил красоту нашей игры.

Последнее слово Сережи было таким, что прослезилась бы даже сонная муха на стене, чудом дожившая до зимы. Он вновь отказался от оправданий. Они есть, но они неуместны на фоне чьей-то смерти. Он благодарен коллегами и свидетелю, которые изложили важные аргументы, потратили время на их доказательства. Но он заранее отказывается от снисхождения на том основании, что его невиновность доказывают такие профессиональные люди. Пусть будет так, как решит суд. И еще: он в любом случае считает своим долгом денежную компенсацию вдове покойного.

— Поясните, — проскрипела судья. — Вы сказали о том, что ваши коллеги были пристрастны, доказывая вашу невиновность?

— Ни в коем случае! Это исключено для них. Я просто думаю сейчас о нашей общей репутации. Вижу в зале журналистов. И очень не хочу, чтобы они описали, как «менты» вытащили своего. Для меня легче отбыть срок, чем нанести очередной удар нашему и без того без уязвимому делу. Сложному, неблагодарному и такому необходимому делу.

Эта красивая демагогия и добила даму под мантией. Она дрогнула и расплылась. Зачитывая оправдательный приговор, судья даже порозовела и похорошела. И не удержалась от быстрого взгляда в сторону смиренно стоявшего Сергея. Он ответил ей благородно — благодарным кивком. С пострадавшей по делу Сергею доверили договориться самостоятельно. «Вдова электрика» вписалась в число тех, кто выходил из этого зала, облегченно вздыхая и собираясь навсегда забыть человека, который хотел убить моего Кирилла. Лишь я, взглянув на его фотографию в папке документов Земцова, пожелала про себя:

«Будь ты проклят и там».

Мы шли от здания суда, не удостаивая взглядами журналистов, Сергей иногда отмахивался от них, как от стаи комаров. Он нес свою заслуженную свободу, а мы были ассистентами в его движении к новым подвигам частного сыщика, неуловимого и бесстрашного. Он только что отдавал свою свободу за честное имя защитника закона. А теперь скромно и достойно отпразднует справедливость.

Так мы и постояли — красивой скульптурной группой, пока не отвалились последние шавки пера.

— Ох, и нажрусь я сегодня, — мечтательно произнес Сергей. — Спасибо вам, ребята! Отстояли пропащего мужика. Если честно, боялся я, как бобик. Как увидел эту слониху в мантии, подумал, что лучше бы мне удавиться в родной ванной с утра. Опыт неволи, пусть даже и домашней, ни капельки меня не облагородил, как положено страданиям. Мне кажется, я от страданий только зверею.

— Не понял я этот мотив, — удивился Земцов. — Ты решил, что мы тебя вытащили, чтобы ты в одиночку пошел вразнос? А мы поплетемся несолоно хлебавши к своей беспросветной казенной доле? Тут вроде и твоя заказчица присутствует. Интересно послушать и ее точку зрения.

— Да только мое мнение сейчас и важно, — заметила я. — Этот тип, который все заседание доводил до сексуального затмения мадам в мантии, прежде всего спас моего близкого человека. Может, даже и меня. И мы с Кириллом все подготовили для того, чтобы вам всем сказать какие-то слова. Под звон бокалов. Я с вечера все заказала. Думала, если на него наденут наручники в зале суда, — мы все равно поедем к нам и выпьем с горя.

— Это мудро, — веско сказал Масленников. — Так мы и поступим.

Сергей поехал в моей машине.

— Позвони Лиле, — посоветовала я. — Давай за ней заедем.

— У Лили свой круг обязанностей, — с достоинством произнес Сергей. — В мое отсутствие она должна сидеть у телефона и работать. И по-человечески мне не хочется доставлять тебе радость — смотреть на нее, слушать и думать, какая она дура и как плохо выглядит. Она не дура и нормально выглядит. А тебе нравится быть змеей.

— Вот сейчас я окончательно поверила в то, что ты гений.

Нам всем было хорошо в этот вечер. Мое удивленное одиночество притихло, затаилось, оно могло умереть от стольких голосов, от теплых слов, искренних эмоций. Но я нашла паузу и утешила его. Погоди. Останься. Это момент. А у нас с тобой вечность.

Когда я провожала друзей до машин, Сергей остановил меня, придержав за локоть.

— Счастье — это лежать с продырявленной спиной в твоей постели. Так, между нами. Все было отлично. Спасибо.

Час Зины

Договор на передачу архива я и Бедун подписывали в кабинете Земцова с приглашенным нотариусом. Николай Бедун передавал мне свои материалы как дочери коллеги по праву наследства на коммерческой основе. Сумму поставили условную — один миллион рублей. Я должна перевести это на его счет в течение полугода. Дальше — реальную сумму определят специалисты, и я ее выплачу. В случае использования мною этих материалов и получения прибыли ему принадлежит пятьдесят процентов. Суммы и сроки выплат будут уточняться юристами в зависимости от его обстоятельств, местонахождения и курса валют в будущем. Список его покупателей прилагался. Он был небольшим. Три человека, включая Зину. Смешно, она так хотела получить эти фильмы, что побоялась купить их на подставное лицо.

— Вас все устраивает, Николай Александрович? — спросил нотариус, когда Бедун прочитал текст.

— Не то слово, — усмехнулся он. — Зашибись сделка! Вика сейчас выгребет все, что у меня было в жизни, а я получаю ее честное слово. Я без обид. Я верю, Вика. Это и правда честно. Я рад, что это будет в безопасности. Спасибо, дочка… Тьфу. Прости. Вырвалось.

Мы с Сергеем ехали в его двор, к старому гаражу, в котором Бедун прятал свои сокровища. А я все провожала мысленным взглядом сгорбленную спину старика, убившего единственную женщину своей жизни. Свою главную партнершу, свою любовь. Да, я верила в его любовь. У меня были ее доказательства: кино не соврет. У всех есть выбор. У этих двоих были разные дороги. И одна из них, по которой можно было прийти к общему дому, продолжению общего дела, общим детям, внукам и старости. Да, тогда он имел бы право сказать мне «дочка». Только это не для мамы — такая однообразная и банальная судьба. Ей не нужна была одна дорога. Ей нужны были сразу все. И этот несчастный, вконец одичавший человек дописал финал своей любви в одиночку. Это страшно, но только так и мог поступить тот необузданный любовник, который так жаждал полного обладания, а налетел на стену отчуждения с крохотным окошком жалости — минутным доступом к телу в качестве награды за верность десятилетий.

В этой трагедии убийца не стал моим врагом. Я принимаю безжалостный свод законов любви и страсти. Пусть будет, как будет. Если Бедун доживет до свободы, я не закрою перед ним дверь и выполню все данные сейчас обязательства.

— Ты сказала ему, что похоронила его дочку? — спросил Сергей.

— Нет. Как-то не смогла. Даже не спросила, знал ли он о существовании Дианы. Скажу. Или не надо?

— Скажи, — уверенно ответил Сергей. — Это все, что ты можешь для него сделать, — отдать ему его же прошлое в полном объеме. У него будет много времени для того, чтобы об этом подумать. Как мужчина скажу: одно дело — просто любовница, другое — женщина, которая решила от тебя родить. Неважно, как она потом поступила. Но она однажды решила оставить твое продолжение. Одно такое понимание может дать жизни другой смысл. Я думал о том, почему Анна, спрятав свое материнство, поставив прочерк вместо отца в документах Дианы, затем дала ей фамилию и отчество биологического отца. Никакого риска для нее в том не было. Никто не стал бы искать отца по фамилии и отчеству. Там, куда Диана попала, — один бог — бумажка с прочерком. Даже если бы сам Бедун нашел ее и захотел бы забрать, — это было бы непросто. Но Анна знала, что он не будет искать дочь, даже если узнает о ней. Так какой смысл в этой фамилии? Я понял это, посмотрев их кино. Она подарила всем шанс — узнать правду. Не солгала ни в чем дочери и не оскорбила человека, от которого родила. Пусть он об этом и не узнал, но она оставила память о нем.

Да. Другой смысл. Вот о чем наука трагедий. Они разбивают жизни, чтобы люди находили в обломках ошибок, иллюзий и заблуждений другой смысл своего существования. Никогда не поздно понять, для чего ты рожден, что успел сделать, чем на самом деле обладал и за что пойдешь на казнь.

Мы достали ржавый ключ в тайнике у гаража, вошли в темную затхлость: Бедун давно продал свою старую машину и просто сваливал в это помещение всякий хлам и руины мебели. Нашли в грязном полу под тряпками и досками крышку самодельного погреба. Спустились с фонарем по небольшой шаткой лестнице. И оказались в чистом и строгом закутке — архиве. Там стояли крепкие стеллажи. Все видеоматериалы были упорядочены, расставлены по датам, умело переписаны на современные носители. Оригиналы отдельно. И множество снимков. Фотопробы мамы и Бедуна на разных картинах. Их фотографии вне съемок — на природе, в разных интерьерах. В разном возрасте, в разных позах и настроениях. А одна фотография меня просто ударила током. Мама и Николай Бедун были в маленькой комнате с чистыми деревянными стенами. Он сидел на табуретке у круглого стола, мама — у него на коленях. Она снята в профиль, и под свободным пестрым платьем я отчетливо вижу небольшой животик. Сомнений нет: это Диана. Я посмотрела с обратной стороны. Да, моя сестра появится на свет через пять месяцев после этого свидания, наверное, там, в Сибири.

— Вижу, — кивнул Сергей на мой потрясенный взгляд. — Он создал себе молельню. У него была одна икона. Но он не справился со строптивостью натуры. Будем просить помощь или справимся сами?

— Сами. Не хочу, чтобы это видел кто-то еще.

Мы выносили и укладывали материалы в машину часа два, привезли ко мне и пока оставили в упаковках на полу маленькой гардеробной. Потом разберу сама, найду для всего место, прочитаю эти жизни вдоль и поперек.

Сергей уехал, даже не заглянув поздороваться с Кириллом. Он был грустным и усталым в последнее время. От несвободы он зверел, а свобода сразу стала рвать его на части. А я подумала, что самое время позвонить Зине и забрать то, что есть у нее. Алмаз — это она размечталась. Теперь я найду способ узаконить материалы так, чтобы она не смогла это распространять. Но если пойдет на мирные переговоры, заплачу, сколько смогу.

Зина ответила мне слабым голосом умирающей. Меня это нисколько не насторожило. Ее главное амплуа.

— Вика, меня убили. Умираю. Приезжай скорее. Я сама даже номер не могла набрать.

Такой поворот. Когда человек говорит, что его убили, это значит лишь одно: он жив. Вероятно, Зина имеет в виду какое-то моральное убийство. Скажем, украли кошелек с двумя сотнями рублей.

— Еду, — вздохнула я.

Дверь ее квартиры была открыта. Два мигранта в робах вытаскивали мокрые тряпки, книги, пластиковые мешки с мокрым же содержимым.

— Что здесь случилось? — поинтересовалась я у них.

— Квартиру затопило, — бодро ответил один. — Хозяйка лежит, болеет.

Я прошлепала по лужам до кровати Зины. Выглядела она — страшнее не бывает.

— Как и когда это произошло? — спросила я.

— Вода лилась не меньше суток. Я выпила сильное лекарство от мигрени и крепко спала. Проснулась в потопе. Все испорчено, все пропало.

— Что значит — все? Я видела, как вытаскивают тряпки и испорченные книги, бумаги. Твою квартиру давно надо было почистить. Деньги ты дома не держишь. Бывает.

— Ты не поняла. Я не верю, что это случайно. Меня кто-то хотел убить. Вика, это не ты?

— Идиотка! Вызвать врача? Ты действительно ужасно выглядишь.

— Подожди. Мне нужно, чтобы ты проверила тумбочки, шкафчики на кухне и везде. Там были необходимые лекарства. Таких в «Скорой» не бывает. Это же миллионы рублей. И когда я все это куплю? Посмотри: что-то осталось? Мне этот дворник сказал, что все утонуло, раскисло, пропало.

Я проверила ее запасы. Да, все утонуло. Дворник сказал правду. Я закрыла дверь за рабочими и вернулась к Зине. Она запрокинула голову и надрывно, с хрипом дышала. По лицу растекалась синева. А ведь она умирает. И я знаю, что это. Это дыхательная недостаточность после передоза. Еще немного, и начнется отек легких. И спасти ее может, наверное, лишь доза того, что утонуло сейчас. Впрочем, и укол камфоры может ее вернуть к жизни. А может и не вернуть. Если я никуда сейчас не позвоню. Вот и настал час Зины. Мы вдвоем — убийца моего мужа и я, ее злейший враг. Она потратила годы своей жизни, чтобы сделать мою жизнь невыносимой. А мне сейчас достаточно взять эту подушку и легонько придушить гадину. И это будет не убийство, а милосердное спасение от мук. Если я просто уйду, она все равно умрет, но дольше и труднее. Самое нелепое для нормального человека — это бросаться с первой помощью к тому, кого ненавидишь.

— Ты не сделаешь этого? — вдруг посмотрели на меня бледно-голубые, почти белые глаза, вылезающие из орбит.

— Нет, — резко ответила я. — Мне слишком противно. Я не стану пачкать о тебя руки. Потом не отмою. Живи.

Я вызвала «Скорую» и сделала Зине массаж грудной клетки. Впустила врачей. На вопрос: «Что с ней?» — ответила:

— Передоз. Ломка. У нее утонули ее колеса.

— Героин?

— Нет. Просто очень сильные препараты от всего. Но килограммами. От одного финлепсина нормальные люди умирают за более короткое время.

— Вы — родственница? Поедете с нами?

— Нет. Я просто мимо проходила. Но скажите, куда повезете, я проконтролирую. Зина, когда тебя откачают, звони. Есть разговор. Если тебя откачают.

Какое мерзкое чувство. Как бездарно встретила я этот час Зины. Я сейчас могла бы заставить сделать ее признание в убийстве Артема на видео. Спасти и отправить в тюрьму. Я могла бы просто досмотреть конец одной поганой жизни, не шевельнув пальцем. И знать, что я каким-то образом отомстила за убитую любовь и спокойное счастье. И самый милосердный вариант — сократить земные конвульсии этого кандидата на место в адском котле.

Я выбрала вариант конформиста, человека в футляре, существа, не способного на поступок. Врачи ее вытащат, и яду в ней хватит еще на много лет. И напрасно думать о чистой совести. Совесть у меня стала бы чище именно в тот момент, когда закончился бы час Зины.

Я ехала очень медленно. Опять мой выбор. Или теплая ночь под боком Кирилла, или честная встреча со своим одиночеством. Разбор полетов. Я, конечно, выбрала второй вариант. Позвонила Кириллу, рассказала о потопе Зины.

— Я тут немного приберу, спасу, что возможно, и выброшу все, что продолжает растекаться. Раз уж я подписалась помочь. Ну и дождусь в Москве звонка из больницы. Переночую у себя. Катя как раз сегодня убирала в квартире. Спи. Я постараюсь приехать утром пораньше.

— Если ты считаешь, что все это нужно делать, то конечно, — удивленно и немного обиженно сказал Кирилл.

А вот одиночество меня никогда и ничем не попрекает.

В квартире, ставшей пустой и нежилой после того, как я увезла портрет и картину, я включила чайник, насыпала в чашку ложек пять очень крепкого растворимого кофе, вернула рукам тепло, а мозгу ясность. И начала судить себя.

Оправдательный приговор я вынесла лишь к утру. Все было верно. Смерть — это не наказание, это, наоборот, уход от страданий и боли. А Зина останется собой — и в котле ада, и в своей квартире, где будет жрать таблетки и придумывать пытки для меня. Так пусть остается на глазах. Она — неиссякаемый источник неведомой мне информации. А я никогда не уничтожаю документы.

Утром по дороге домой я заехала в больницу, куда отвезли Зину. Поговорила с дежурным врачом в отделении.

— Тяжелейшая интоксикация, — сказал он. — Речь действительно шла о жизни и смерти. Такого перегруза у почтенной дамы я еще никогда не видел. Но организм уникально сильный. Справился. Будет жить. С чем вас и поздравляю. Долго держать не можем, завтра забирайте.

— Доедет сама. У меня не настолько сильный организм, чтобы таскать ее. Справится. Вам спасибо.

Часть одиннадцатая. Жизни от конца

Расследования — это жизни от конца.

До причины и сути.

Илья Пастухов

Приехать домой пораньше не получилось. Позвонил Земцов и пригласил к себе. Материалы по налетчикам на Кирилла готовы для передачи в суд.

Сижу, смотрю, читаю. Следователи проделали большую работу, конечно. А толку ноль. Налетчики в СИЗО, один сбежал, его не нашли, несмотря на то, что именно его лицо хорошо видно на камере видеонаблюдения. И один в морге. Их судьбы, «подвиги», сложная система работы изучены, расшифрованы, вывернуты наизнанку. Блестящее, наверное, расследование. И ни о чем. Заказчика не нашли. И не потому, что те, которые попались, такие стойкие и скрытные. Просто они в системе, которая выше, сложнее и дороже, чем поиск обычных следователей на зарплате. То есть будет суд, будет приговор, будет масса мороки. А тем временем заказчик наймет других людей-роботов на дело, на сотню убийств, на срок до смерти или тюрьмы. И отсутствие именно этих ничего не изменит.

Если очень коротко и просто, это выглядит так. Дальновидные и серьезные люди находят контингент исполнителей по строгим критериям. Обучают, натаскивают, подсаживают на большие деньги и наркотики. И держат под постоянным наблюдением, если нужно, то и под прицелом. В нужный момент они должны быть готовы ко всему. Куда ехать и кого убивать, узнают в лучшем случае за час. Перед делом на телефон исполнителя приходит СМС из банка: это поступил на его счет аванс. Вторую часть он получит сразу после дела. Этот счет исчезнет сразу после того, как он выведет с него деньги на карту. Если нужно, исчезнет и банк. Эти люди могут знать друг друга по другим делам, могут встретиться впервые. Но они никогда в глаза не видели не то что заказчика, но и его представителей. И они ничего не знают о тех, кого убьют через пять минут.

— Это не значит, что на расследовании точка, — сказал Вячеслав Земцов. — Вы просили показывать результаты, я это делаю. Но мы работаем с тем материалом, о котором говорил Кирилл до нападения. Это персонажи, которые использовали Пастухова как лжесвидетеля. Да, поскольку он кого-то назвал Кириллу, то это и ваша проблема. Пока это приоритетная версия убийства Пастухова. Кто-то из них — заказчик.

— Кирилл говорил, что это люди при деньгах и власти. Я так понимаю, что на допрос к вам они не побегут.

— Мы не гордые. Если нужно, придем сами. Вы расстроены тем, что узнали?

— Как вам сказать…Мне, в общем, плевать, кто убил Илью Пастухова. Но вы говорите, что это и наша проблема. Тот, кто убил Пастухова и послал убийц за Кириллом, может не успокоиться. Вы полагаете, это один человек?

— Я этого не исключаю.

— Печально.

По дороге домой у меня голова плыла от усталости, вчерашнего потрясения, бессонной ночи и этой чудовищной инструкции по использованию людей-оружия. Людей, у которых нет ни прошлого, ни будущего, ни совести, ни нервов, только деньги, которые упадут на счет после чьей-то смерти. И еще что-то, от чего дышать совсем невозможно. Я опустила окно, вдохнула плотный воздух со смогом. Какой-то ужас! Это запах то ли протухшей кислой капусты, то ли дохлой кошки, то ли прорвавшейся канализации, то ли все вместе. В центре я боялась потерять сознание. Остановилась в тихом месте на обочине и полезла в Интернет искать информацию. Оказывается, Москву накрыло этой вонью два дня назад. Некоторые офисы эвакуированы, некоторые жители госпитализированы. Ученые даже вычислили состав яда, ползущего над городом, — это метантиол, второй класс опасности. И городские службы понятия не имеют, откуда ветер дует и с чем это едят.

Какая дивная страна! Какое поле чудес! Такое количество людей с замедленной реакцией, с тормозом вместо деятельности. Все на должностях и при зарплатах. Никого не волнуют ни эпидемии болезней, ни причины массовых смертей. И только преступники создают чудесно отлаженные мгновенные системы по истреблению носителей какой-то правды, не нужной никому. Или это одно и то же? И тупоголовых, вороватых начальников кто-то отобрал так же тщательно, как разовых киллеров?

Я приехала домой совершенно больной. У ворот дома стояло такси. В двери я столкнулась с одетым Кириллом.

— Не пугайся, дорогая. Я звонил, у тебя был заблокирован телефон. Мы совсем забыли, что сегодня мне нужно в клинику — снимать швы. Не получилось отложить. Я быстро, постараюсь завтра вернуться. Думал, прямо сегодня, но сказали, что нужно небольшое обследование.

— Я отвезу тебя. Какая же я склеротичка, все время держала в голове это число, но сегодня в Москве вместо воздуха липкая гадость. Я как пьяная.

— Да, я читал. Хорошо, что здесь чисто. Я прекрасно себя чувствую. Ужасно не хочется оставлять тебя, ты очень бледная. Я, конечно, поеду сам. И еще, Вика. Перестань лезть из кожи, чтобы выглядеть как стандартная жена. Мне не нужна жена. Мне нужна мечта, фантазия, подарок. И это у меня есть. Так что можем закрыть тему супружеских обязанностей.

Он уехал. До чего же хорош. Его даже швы снимать зовут, когда мне до смерти требуется мое королевство, лишь как убежище, лишь как иллюзия крепости, как сон не только страха и тревоги, но и страсти, безумия чувств. Летаргия. И только моя тень, мое дыхание, мое желание забытья. Зина проваливается в свою спячку с помощью килограммов отравы, мне же требуется одна лишь тишина. Совершенная тишина. Без колебания воздуха. Так замирают, отдыхают, очищаются мысли. Проснутся не все, лишь самые настойчивые и нужные. В детстве я во сне находила решения самых сложных задач по математике.

Я проснулась среди ночи. Впрочем, возможно, я не спала, а выплывала из тумана и смога. А мысль была одна — простая и ясная. И есть телефон, по которому я звоню в любое время суток без угрызений совести. Это, конечно, телефон Сергея. Трубку схватила Лиля.

— Привет, Лиля, — сказала я. — Сергей недалеко?

Он был не просто недалеко. Он ответил мгновенно, как будто она переложила трубку из одной своей руки в другую. Не стала задумываться о том, в какой позе я их застала.

— Сережа, у меня срочный заказ. Илья Пастухов. Работаем сами над историей его жизни и смерти. Я была у Земцова, поняла лишь одно: они ничего не могут. Но убийца Пастухова наверняка гоняется и за Кириллом. Дело в его информации. Программа защиты свидетелей может кого-то защитить лишь от объявленного похода крестоносцев. Но не от пули в спину и не от кирпича на голову. Я права?

— Как всегда. Ты подождешь до утра?

— Нет. Точнее, тебе ехать часа два, как раз к утру и будешь. Кирилл уехал в больницу снимать швы и обследоваться. И еще: ты все-таки скажи своей корове, чтобы не хватала трубку, когда тебе звонят по делу в момент акта. Извини, дружеский совет.

— Грубо. Но учту. Подготовься и ты. У тебя есть пароль от компа Кирилла?

— Да.

— Посмотри там, может, что-то есть по Пастухову. И вспомни все, что он тебе о нем говорил.

Я приняла душ, выпила стакан ледяной воды и открыла документ «Илья Пастухов». Начала собирать в него все, что узнала от Петра Пастухова и Кирилла. Записывать и свои воспоминания о нем, слова мамы об Илюше. Есть и запасной, а может, и самый главный источник. Карлос. Настоящий владелец желтого бриллианта. Но тут нужна тонкая работа. Карлос больше не подозреваемый по делу убийства мамы, по поводу Пастухова — тут большой вопрос. Он доверял Илье свои тайны, пользовался его услугами. А Пастухов — предатель. Может выясниться, что информация Карлоса и Кирилла совпадает. Тогда Карлосу нужна и смерть Кирилла? Даже если оставить в стороне бредовую версию Сергея о том, что Карлос убирает людей вокруг меня… И есть Зина, которая сама не знает, что за факты, сплетни и чужие секреты хранятся в мусорном баке ее памяти, переложенные, как нафталином, сильными препаратами.

Сергей позвонил от ворот в шесть утра.

— Здравствуй, — сказал он, когда вошел в прихожую. — Как же я рад тебя видеть. И такое прелестное совпадение с этими швами, которые именно сегодня ночью понадобилось снимать.

И он крепко обнял меня. И поцеловал по-хозяйски в губы. Скотина, конечно. Но очень приятная скотина. Такой здоровый и влекущий мужской запах. Такое теплое ощущение единственно нужной встречи. И все. Мы эту тему вообще не развивали. Сергей попросил поесть, выпил кофе, прошел к компьютеру и начал:

— Я кое-что уже посмотрел. Илья Пастухов…

Тот самый меч

— Илья Пастухов участвовал как свидетель в процессах четырнадцать раз, — начал Сергей. — Удивительно разносторонние свидетельства и познания. И два раза он был подсудимым: подозревался в сутенерстве и в краже какого-то экспоната для своей коллекции. Оба раза был оправдан. В первом случае суд признал, что он просто был добрым другом девушки по вызову, которая по очереди оказывалась в постелях богатых людей. После ее ссоры по поводу денег с одним из них и завели дело о проституции. Все разрешилось удачно, ибо за время следствия девушка стала личным пресс-секретарем некоего министра. Тут ее прошлое было красиво откорректировано, остались только добрые друзья. Без клиентов и без сутенера. А по поводу кражи адвокату Пастухова удалось доказать, что меч был подарен Пастухову владельцем. Через какое-то время возникла личная неприязнь, и тот коллекционер решил забрать подарок. Пастухов не отдал, его обвинили в краже.

— Тот самый меч, которым его убили? — предположила я.

— Да, тот самый, — кивнул Сергей. — После убийства вернули его на место. Сейчас он среди вещественных доказательств по делу.

— Демонстративно подчеркнули, что убийство не ради кражи?

— Да. Не ради этой кражи.

— Владельца меча проверили?

— Обижаешь. Не настолько все запущено. С него и начали. У него алиби, во-первых. Это тихий и больной человек, во-вторых. Он физически никого не может убить ни мечом, ни более удобным оружием. Как заказчик… Тут тоже облом. Не замечен Тихонов, это его фамилия, в криминальных связях. Да еще такое показушное убийство — для этого нужен особый исполнитель. Не уверен, что такие бывают.

— Что же нам сейчас делать? С чего начать?

— А давай по твоему методу. И положимся на твое вдохновение. Я в него как-то поверил. Надеюсь, в клинике со швами не станут слишком торопиться. Дело тонкое.

По дороге в особняк Ильи Пастухова Сергей заехал к Земцову и взял ключи от ворот и входной двери.

В этом доме без хозяина жил его дух. Дух алчности и бахвальства. Роскоши и безвкусицы. Блеск и нищета жалкого человека, слуги всех господ и предателя близких. Денег он в доме не держал. Сергей сказал, что при обыске не нашли ни копейки. И не потому, что деньги украли. Все, кто знал Пастухова, кто был вхож к нему, в том числе прислуга, показали, что он никогда не держал наличности. Он расплачивался картой с уборщицей, с курьерами интернет-поставок. И только потому, что боялся переплатить, если у человека не окажется сдачи. Он никогда не давал сто рублей, если должен был девяносто восемь. Он в принципе старался, чтобы никто на свете не видел в его руках живые деньги. По себе, видно, судил. Деньги с детства были для него главной приманкой, целью и мотивом.

И при этом один стул в его доме стоит чьей-то годовой зарплаты. И все как водится: золотые детали на унитазе, золотые рамы картин, исключительно антикварная посуда.

— Была ли у Пастухова женщина? — спросила я у Сережи, глядя на чудовищное ложе с вензелями и головами животных, вырезанных из дорогого дерева и металла.

— С уверенностью могу сказать одно. Они здесь бывали, скорее всего, регулярно. Мы обнаружили и женские халаты, и тапочки — безразмерные, на любую. И всякую женскую чепуху, видимо, кем-то забытую. Булавки, заколки, пояса, чулки, косметика. Пастухов ничего не выбрасывал. Складывал в большую шкатулку. То ли Гобсек, то ли фетишист.

— Я подумала о том, что такое жестокое и демонстративное убийство могло быть из-за женщины.

— Это хорошая мысль. Развивай. А что ты о нем думаешь как о мужчине? Как ты себе представляешь его отношения с женщинами?

— Я скажу. Это был нормальный внешне мужчина, ничего особенно притягательного, но и ничего отталкивающего. Если говорить только о внешности. Но с первых минут общения возникало чувство тесноты и духоты. Слишком много было его навязчивости, восторженных звуков, гипертрофированных жестов. Да, в этом была и его воспаленная чувственность, какая-то сексуальная неудовлетворенность. Не потому, что ему не хватало женщины — опыт как раз чувствовался, — а именно потому, что на его призыв не могло быть искреннего ответа. Так мне кажется. Пастухова нельзя было хотеть. Ему можно было только отдаваться по особым причинам. Я бы, наверное, не смогла даже ради сохранения жизни. Но вот от сотрудничества не отвертелась. Ужасно не хотела, но возникло такое чувство, будто на шею подвесили камень, который я сама снять не могу. И что удивительно: я работала у него, как никогда. Никогда я не раскрывала свои собственные чувства так прямолинейно перед незнакомыми людьми, для неизвестной мне аудитории.

— Как ты это объясняешь?

— Что-то в нем было… Ты знаешь, я только сейчас подумала о том, что в нем было что-то серьезное, почти опасное. Какая-то неотвратимость.

— Могла ли его убить женщина?

— Думаю, могла. За навязчивость, за унижение, за большую подлость, за мерзкое сексуальное извращение, которого не могло не быть.

— А сними этот меч. Он почти такой же, как орудие убийства. Прикинь на вес. Ты могла бы без подготовки нанести им удар?

Я сжала в ладони холодную рукоятку с колючими драгоценными камнями. Провела по воздуху клинком. Да, это красивое убийство. Оно бы пошло женщине.

— Все в порядке, Сережа. Запросто. Мы продвинулись в своем поиске?

— Несомненно, — ответил Сергей. — Ищем и женский след. Женщины или того, кто убил за женщину.

Ниточки Земцова

Я все же нарушила свое решение — ничего не знать о следствии до результата. Раз такое дело, и нет у них там порядка, возможностей и пророков на ниве казенного, ограниченного в правах и догадках сыска, нам с Сережей требуется следующее для того, чтобы отпустить на волю воображение, направив его в нужном направлении. Вычесть из общей картины то, что уже под лучом следствия. Эти ниточки Земцова, по определению Сергея, можно или учесть, или отбросить как формальный хлам.

— Я вам доверяю, Вячеслав Михайлович, — сказала я Земцову. — Просто хотелось бы быть полезной. Понимаете, речь все же не о том, что у меня могут украсть шубу. Дело в жизни и смерти. Поставьте себя на мое место: нелогично ждать, чтобы кто-то позаботился о тебе и твоем близком человеке лучше, чем ты. И потом: у вас много дел, у меня жизнь одна. И я знала Илью Пастухова довольно близко. У меня могут возникнуть важные детали или хотя бы догадки, которых нет у заявленных свидетелей по делу.

— Вы как будто оправдываетесь, Виктория, — улыбнулся он. — Я давно хотел вас попросить подумать обо всем более подробно и пристрастно, что ли. Меня смущает мгновенная реакция на интервью Кирилла. Слишком оперативно для человека или людей, которые это случайно услышали. Такое впечатление, что именно за Кириллом присматривали с целью узнать, что ему известно и собирается ли он это озвучить. И он, видимо, озвучил или намекнул, но со стороны сдается, что прозвучали общие слова.

— Значит, вы согласны. Тогда пойдите мне вот в чем навстречу. У меня дикое отторжение вызывают официальные бумаги. Не смогу читать ваши протоколы и отчеты. Назовите мне, пожалуйста, просто и коротко имена тех, кто пользовался криминальными услугами Пастухова, и суть преступления. Вдруг если не мне, но Кириллу это о чем-то скажет. Он до вас доедет не скоро.

— Договорились. Из обильных контактов Пастухова я вычислил как приоритетные для следствия дела с его лжесвидетельством. Все остальное, как говорится, быльем поросло. Правду уже не проверить, даже если бы он стал ее говорить, и она ничего бы уже не изменила. А ложные свидетельства в нескольких случаях можно еще опровергнуть, никогда не поздно отозвать, — и это повлекло бы и пересмотры, и крах чьих-то судеб. Имя первое. Андрей Голубь. Дело совсем свежее. Бизнесмен открыл сеть хосписов для стариков-инвалидов Москвы и Подмосковья. Застолбил идею, получил поддержку спонсоров и благотворительных фондов, арендовал несколько одно- и двухэтажных домов в разных местах Подмосковья. Впрочем, как выяснилось, он их арендовал у самого себя. Эти дома были им куплены на подставное лицо. К слову, это не простой бизнесмен. Из разряда «все включено»: и депутат, и руководитель общественно-политического движения, и один из ведущих поставщиков в страну медоборудования и лекарств. Под свою идею он получил приличный кусок государственного финансирования. Подробности опущу. Их на несколько томов. Гром грянул после случайной съемки в одном из этих «хосписов». Это ад. Истощенные скелеты ползают в грязи, кормят их из грязных мисок не каждый день — объедками из ближайшей столовой, скорее всего, уже с помойки. Они спят без постелей — на подстилках поверх металлических сеток кроватей. Скандал не замяли. Пришлось проверять все «хосписы». Картина одна. Денег на все предприятие уже ушло немерено. Голубя отпустили под домашний арест. А на суде был разыгран такой сценарий. Его адвокаты представили документы о том, что с момента открытия своих оздоровительных учреждений он сам сделал лишь следующее: поставил подпись под договором с каждым клиентом, по которому тот передает ему свою пенсионную карточку, а Голубь обязуется — и большой список удовольствий, до самой смерти старика. И похоронить с почестями. А дальше у него не было свободной минуты. По документам он и в стране появлялся на пару дней. А все остальное время — напряженные переговоры с зарубежными партнерами. Всякие симпозиумы, советы, участие в выставках… И вот что показал главный свидетель Илья Пастухов. Всеми делами заправляла комендант Петракова, которой Голубь безгранично доверял. Она и сделала вход для проверок и посторонних лиц закрытым, наняла охрану. Объяснила карантином из-за эпидемии дизентерии. Пастухов с ней контактировал по поводу благотворительной помощи. Называл конкретные суммы, показал, что она предпочитала получать наличными. Что он и делал — передавал деньги прямо ей в руки. И тут, в аккурат перед процессом, у нее чуть ли не на антресолях находят огромную сумму. Огромную для антресолей. На самом деле это капля по сравнению с тем, что получили авторы проекта. Короче, Петракова получила пятнадцать лет. На нее повесили абсолютно все. Голубь оправдан. Он еще произнес пламенную речь, пообещал сделать все для спасения угасающей жизни стариков-жертв. Мой вывод: эту темную тетку подставили, она даже не врубилась до конца, в чем ее обвиняют. И по всему Пастухов и Голубь — подельники.

— Подонки, — только и смогла проговорить я.

— Это само собой. Имя второе. Семен Агеев. Тоже бизнесмен, плюс агрессивный мерзавец-извращенец. Торговал орудиями пыток и истязаний, в частности «экологически чистыми розгами» в рамках поддержки семьи. Организовывал платные, очень дорогие, кстати, школы «семейного воспитания» с показательными сеансами наказания. После смерти забитого там подростка был арестован. На суде выступил его главный спонсор Илья Пастухов. Рассказал душераздирающую историю, как он решил поддержать светлую и добрую идею спасения российской семьи от всеобщего ужаса и тлена. Как на его глазах добрейший и умнейший человек Агеев, который перестал спать и все время рыдал от усталости, начал сходить с ума. Как он пытался его лечить, но тот не мог оставить без своего присмотра несчастные семьи. Короче, они продвинули свою особую психиатрическую экспертизу. Откровенному садисту-убийце подарили диагноз «шизофрения». Полечили в закрытой клинике от силы месяц и выпустили здоровым. Он и сейчас преуспевает на чем-то подобном. Уже с привлечением попов. Мой вывод: и в этом случае Пастухов был в доле.

Земцов достал третий листок.

— И третье имя. Елена Пригожина. Это просто шлюха-чиновница, которая вывела из страны миллионы евро, выделенные на поддержку фермерских хозяйств. Ее гидом по кабинетам министерств и ведомств был Пастухов. На суде показал, что все деньги доходили до этих фермерских хозяйств. Все пропало по их халатности и неумению. И тогда они создали заговор против Пригожиной, обвинив ее в хищении. Пастухов и адвокат Пригожиной представили бумаги. Скажу на основании беглого взгляда: липа. Но Пригожина была оправдана, живет сейчас в Италии с альфонсом. А главный истец по ее делу был осужден за клевету и покончил с собой на зоне. Это основное, как я сказал. Ни над кем из этих фигурантов не каплет в данный момент. Не вижу их мотивов в демонстративном убийстве. Но мы можем чего-то не знать.

— Спасибо. Увлекательное прошлое. Да здравствует тот меч, которым одну гадину зарезали. Я подумаю, при чем тут может быть Кирилл. Пока одна мысль мелькнула. Кто-то проводил съемку в этих «хосписах»… Вдруг он или его знакомый оператор.

— Отличная мысль. Наше сотрудничество получается.

— Надеюсь. До связи.

Девочка у окна

Была такая средневековая пытка. Жертву раздевали, обмазывали горячей смолой и катали по куче перьев, пока они не залепят человека с ног до головы. И он, видимо, чувствовал себя так, как я после знакомства с некоторыми эпизодами из жизни доброго «Илюши». Был талант у этого многостаночника: так умело находить самых поганых представителей человечества и затевать с ними успешные финансовые проекты. Кто-то отделался липовым судом, кто-то легким испугом, все продолжили в том же духе, а там, где они прошли, остались горе, муки и смерть.

Хотела бы я сделать шаг назад и стереть этот момент, это знание, эту информацию, без которой прекрасно обходится большинство людей? И которая мне не просто не нужна, она опасна для здоровья, для работы, для нормальных людских отношений. Я и без того слишком тяжелый в контактах человек. А теперь наполняюсь маниакальной подозрительностью. За каждой улыбкой может прятаться извращенный садизм, за каждой дружбой — алчный мотив, за каждым вздохом — жар из пасти чудовища.

Я хотела бы обойтись и не знать этого вообще. Но раз случилось, раз заглянула в тот колодец с гнилой водой — не отступлю. Досмотрю до конца. До возможности что-то узнать. До того уровня, на котором можно сказать: я это вынесла и справилась с отвращением и ненавистью. И у такого преодоления есть результат.

По дороге домой я заехала в клинику за Кириллом. Не могла заставить себя начать разговор. Просто разговор, все равно о чем. Как будто я носитель страшной заразы, и она передается словами. Кирилл тоже молчал. Он часто ведет себя со мной, как с трудным подростком, который должен перебеситься сам, прежде чем начнет понимать другого человека. И еще. Мне кажется, он все время ждет чего-то ужасного от меня. Разлюбила, расхотела, давно есть другой.

В доме я бросилась запирать двери на все запоры. Перестала доверять охране и сигнализации Карлоса. Потом пришла на кухню, достала все продукты и стала изобретать очень полезное и до сих пор никем не изобретенное блюдо. Так хотелось мирного, необходимого и домашнего занятия. Вошла в ванную, когда Кирилл, постанывая, снимал одежду. Я помогла ему, чувствуя себя на краю счастливой секунды. И когда он блаженно задышал в теплой воде под шапкой пены, я обняла его прямо там, прилегла к нему в халате и белье, нашла милые жесткие губы, горячие удивленные ладони и все места с дырочками от швов. От чего-то мы все же избавились.

— Что ты? — шепнул он мне в ухо. — Неужели соскучилась?

— Я поняла одно выражение. Что значит — кому-то «ноги мыть и воду пить». Это бессилие выразить любовь иначе. Только так: сделать что-то в высшей степени нелепое. И почувствовать, отпраздновать тот миг, когда двое становятся одним.

Мы отпраздновали эту нашу встречу небывалой раньше нежностью. Мы спрятались в свою тишину. Мы обменялись всеми тайнами и побывали в самых недоступных уголках наслаждения. И только о том, что не было встречей наших тел и душ, мы не сказали ни слова. Ни слова даже о снеге за окном. Потому что он за окном, через границу от нас.

Когда Кирилл уснул, я села к компьютеру и нашла запись его интервью. Прослушала несколько раз, останавливая и возвращаясь. Выбрала для себя главное: «Пастухов был человеком, не знавшим моральных границ в выборе партнеров или соучастников. Похоже, дело было и в комплексах, отклонениях психологического и сексуального характера. Я тебе покажу один ролик. Его снимал мой приятель по его заказу. Но это так, не для эфира и печати, просто чтобы ты понял, о чем я», — так Кирилл сказал репортеру, когда думал, что его уже не записывают.

Я выключила компьютер. Проснется Кирилл до вечера или нет, сегодня я точно не начну с ним говорить об этом. Позвонил мой телефон, номер был незнакомый.

— Виктория Соколова? С вами говорит нотариус Демин, поверенный в делах покойного Петра Пастухова. У меня для вас поручение от доверителя. Когда можно приехать?

— Сейчас. Записывайте адрес.

Мои ладони были холодными и влажными от волнения, когда я открывала старый портфель с бережно и надежно завернутым листом бумаги. Петр Ильич готовил эту драгоценную посылку, когда был жив. Он знал, что я получу это после его гибели, и сердце мое зайдется от невозможности отблагодарить, прижаться губами к этим гениальным пальцам. Никогда больше его не встретить, всегда знать, что была в жизни такая потеря. И эта горестная, невероятная награда.

Я расписалась в бумагах нотариуса, проводила его. Вошла в комнату, согретую сонным дыханием Кирилла, и поставила работу Пастухова у стены. Села в центре на пол и отправилась вслед за своим взглядом в удивительное путешествие. По нежным и сильным чувствам. По удивительным, прозрачным краскам и переливам мелодий. Взгляд зацепился, утонул, увяз в маленькой акварели. Девушка у окна. Она сидит на подоконнике, вдоль светлого летнего платья еще подростковые, слишком крупные руки с детскими царапинами. А колени и бедра уже женские, плотно сжатые подолом. Девушка еще стесняется своей расцветающей женственности. А от лица вообще глаз не оторвать. Нет, не красавица в банальном смысле слова. Ни капли косметики, бледные веснушки на носу, короткие светлые ресницы, русые волосы небрежно отброшены назад. И неземной прелести выражение. Мягкость и доброта нежных губ, свет и кротость серых глаз.

— Отлично, — тихо произнес за моей спиной Кирилл. — Мадонна в ожидании младенца.

Я не удивилась тому, что он сразу увидел то, что поразило и меня. Так всегда.

— Это от Петра Пастухова, — объяснила я.

— Я понял. Другого автора и не могло быть.

Всему этому богатству нужно найти место, подобрать рамку. Я подняла акварель с девушкой, посмотрела на обороте: «Анечка», Кратово, дата и автограф. Значит, портрет девочки, которую Петр хорошо знал. А мне ничего не известно о его друзьях. Я посмотрела на пейзаж за окном рисунка. Такие же ели, как во дворе Пастуховых. Возможно, соседка. Надо поискать в сетях по рисунку. Аня, портрет написан два года назад, сейчас девушке лет восемнадцать. Кратово. И какая-то мистическая связь в том, что девочку у окна зовут, как мою маму.

Часть двенадцатая. Гости ада

Вот и признание

Говоришь «А» — должен сказать «Б». Интересно, кто автор самой глупой аксиомы, которая никогда аксиомой не была. Но она работает. Есть какой-то зомбирующий смысл. Зина позвонила мне и простонала:

— Я дома. Нет ни крошки хлеба, ни глотка молока.

И эта глупость про А и Б сработала в мозгу. Вроде я виновата в том, что ее откачали. Что она теперь в сознании и в состоянии испытывать голод и жажду. Я шепнула Кириллу в качестве объяснения какую-то невразумительную чушь и поехала. Накупила ей еды: Зина ест ненормально много, чувства насыщения нет вообще. В этом тоже проявляется ее алчный, маниакальный характер. Ну и конечно, сильный организм, который под такой многолетней отравой все еще способен переваривать гвозди. Когда я тащила сумки по двору, у меня болели не руки. У меня ныли скулы из-за крепко сжатых зубов, настоящее бешенство переполняло меня с головы до пят. Не на нее. Какой смысл злиться на мерзавцев? На себя. У меня столько забот и дел, дома по-настоящему больной родной человек. Я должна работать, я ощущаю свое желание распутать паутину преступлений вокруг нас как миссию, важнее которой сейчас ничего нет. И я тащусь кормить Зину. Зачем и с какой целью? Да вот с какой. Я сейчас поставлю все это перед ее носом и скажу, что не дам ничего, пока она мне не признается в убийстве Артема.

Давно не уверена, что это нормально — хотеть признания Зины в преступлении, которое она совершила на моих глазах. Давно понимаю, что никаких судов и преследований по закону не будет. Я этого не хочу. Не стану тревожить память Артема, теребить его живую и нежную душу, с которой не рассталась, ради того, чтобы увидеть крах его жалкого врага. А мне пусть она скажет. Посмотрю на свою реакцию. Не могу даже предположить. Вряд ли убью. Но, может, получится испортить ей аппетит до конца дней.

Дверь квартиры была открыта. Зина вполне устойчиво стояла на ногах. Выглядела даже лучше, чем обычно. Старательные врачи почистили ее грязную кровь. Появился человеческий цвет лица. А я здесь не первый посетитель. В прихожей стоят пакеты и коробки, в каких привозят лекарства в аптеки. Наверняка Зина зарегистрировалась как частная аптека.

— Отлично выглядишь, Зина. Не вижу ни одной причины, которая тебе самой помешала выйти в магазин.

— О чем ты, Вика! У меня колени дрожат и голова кругом. Еле встала, чтобы принять лекарства. Самые необходимые, как видишь.

— Вижу. Зеленка и йод.

Зина не очень профессионально покачнулась и пошла, держась за стенки, к кровати. В квартире уже сухо и прибрано. Она справилась даже с приглашением работницы, которую, кстати, можно было послать и за едой. Нет, ее счастье возвращения в жизнь не полное, если не связано с дерганьем меня.

Я вошла в ее спальню, когда она уже возлежала на подушках в своей шикарной и страшной ночной рубашке. Мило: она ждет завтрака в постель.

— Я купила все, что ты любишь, Зина. Включила чайник, сейчас разогрею тебе еду. Фрукты есть и даже твое любимое вино. Но ты не получишь ни крошки, ни глотка воды из-под крана, пока не сделаешь то, что я скажу. И до телефона не дотянешься. Ты сейчас расскажешь в деталях, когда ты задумала убийство Артема и как это было. Я видела, так что врать не получится. Да, под запись. Не знаю, что я с этим потом сделаю. Вряд ли затею опять разбирательство. Просто это должно быть у меня. Я сейчас — наследница со всех сторон. Это и будет наследство Артема. Правда, рассказанная убийцей.

Сквозь пелену ненависти я видела, как лицо Зины покинули краски. На меня уставились белые глаза над белыми губами оскалившегося рта. Сначала мне показалось, что это последний страх загнанной в угол жертвы, которая потеряла надежду спастись. Но я ошиблась. Это был приступ такой страшной злобы, с какой я еще не встречалась. И, конечно, не испытывала. Мое сердце не вынесло бы такой ярости, оно разорвалось бы до того, как я выплеснула бы это на врага. А Зина даже не спешила выплеснуть. Ее глаза начали теплеть: она ощущала свою злобу, как наркоман дозу, растягивала и смаковала, как любимый крепкий напиток, несущий проверенное облегчение.

— Придвинь стул и садись, — сказала она вдруг почти спокойно. — А я согласна. Ты столько лет требуешь от меня этого признания, а я давно жду момента, чтобы тебе его сделать. Ты забыла: я ведь обещала тебе рассказать что-то важное о нас и о тебе самой. Да, я хотела убить своего мужа Артема, я решила сделать это в день вашей свадьбы. И я бы сделала это любым способом. У меня в сумочке был яд, который оказался бы в его бокале. Но он подарил мне другую возможность. Чудесную возможность. Все получилось легко. Следователи поверили в то, что я хотела его спасти. Ты выглядела просто сумасшедшей. Теперь о том, как я пришла к этой идее. Ты думала, это ревность? Смешно! Я давно не видела в нем мужчины, в нашей близости никогда не было ничего интересного. Я это вообще никогда не любила. Просто была семья, красивый, надежный и порядочный муж. И ваш роман я бы пережила. Если бы… Если бы он не подписал себе приговор. А теперь слушай меня очень внимательно. Может, получится примерить все на себя.

Приговор

Когда Зина закончила свой рассказ, я нашла дверь из квартиры на ощупь. Пелена в глазах стала багровой. Колени дрожали, голова шла кругом теперь у меня, а не у нее. Я сумела доехать до ближайшей лесополосы, вышла, побрела по грязи, из которой торчали колючие кусты, и скорчилась в рвотных спазмах у канавы.

Убогий и враждебный пейзаж, которого просто не может быть в декабре, он не похож ни на одно время года. Это просто символ человеческого существования. Ты бежишь от мук и грязи и по пути в царство блаженства попадаешь в окончательное, вязкое и неотвратимое болото. И муки, оставшиеся позади, — это просто мелочи жизни. Жизни, которая позади само собой. Мы все — гости ада. Нам есть за что держать ответ. У нас нет шанса ни на оправдания, ни на искупления.

Монолог Зины, ее бесцветные, сухие слова, ее глухой голос намертво вбиты в мой мозг, повисли каменным крестом на шее. Она предложила мне примерить все это на себя? Как она хорошо меня знает. Не примерить для меня невозможно. Я уже там, четыре года назад. Мне не двадцать шесть, а сорок два, и я — Зина. Я многого добилась, и это было не сложно, когда цели просты. Деньги и спокойный, благополучный быт. Трудно попасть в серьезную структуру, все остальное — вопрос техники. Теоретически и практически не существует коллектива, в котором на сто человек больше двух умных людей. По-настоящему образованных может быть и того меньше. От остальных требуется лишь исполнительность и организованность. И все получалось, как планировала Зина. Она завоевывала одно за другим теплые места, авторитет и, наконец, те суммы, которые стоит просто место, статус, их неприкосновенность. Она создала надежный и теплый тыл. Чтобы точно считать, что жизнь удалась. Артем пришел брать интервью у начальника Зины. Она присутствовала при встрече, чтобы подготовить для материала фактические данные. Несколько раз встречались по делу, хотя вполне достаточно было одного раза. Но Зина с первого взгляда поняла: это тот единственный вариант, который ее устроит. Она не видела в этом мужчине изъянов. Красивый, умный, доброжелательный, общительный. Кажется очень честным и порядочным. И не настолько сложный, чтобы этим всем нельзя было управлять. И она взяла его не приступом, а завоевала, как карьеру: мягко, постепенно, планируя результат и делая ставки величиной своего будущего. Молодость позади, с нею там и женские смутные желания. То была не подходящая основа для выбора спутника, тогда Зина не могла выбрать самый качественный магазин жизни, а в нем — единственный и неповторимый товар.

Так построила семью бизнесмен Зина, и я приняла и поняла строгость и беспощадность ее критериев. Такой человек: четкость и расчет во всем. Она умела быть обаятельной, была отлично ухоженной и прекрасно одевалась. Артем никого не любил и был безалаберным в отношении денег и прочих материальных ценностей. Предложенный ему комфорт — человеческий, бытовой и социальный — оценил и принял с благодарностью. Супружеский холодноватый и редкий контакт его тоже устроил. Да, Артем был очень ленивым. Лишь очень сильная страсть могла его подвинуть на поступки.

Возможно, он увлекался женщинами и до меня, но Зину это не волновало. Она исключила возможность разрыва по его инициативе. Слишком многое он терял.

О детях они сначала не задумывались: у нее были более важные проблемы. Потом ей показалось, что момент упущен, она не беременела и не переживала об этом. Дети не были вписаны в ее алгоритм успешного и, главное, спокойного существования. Зина сумела не утратить покоя даже тогда, когда наша взаимная любовь с Артемом стала для всех очевидностью. Она рассматривала этот роман подробно и тщательно, как любую рабочую проблему. Собирала материал, рассчитывала риски, поражения и выгоды. И была уверена: когда все кончится, он будет рядом с ней, просто улучшенный вечным чувством вины и пониманием ее благородства.

В тот вечер она пошла в запланированную атаку. Артем вернулся после встречи со мной тревожным, растерянным. Почти с ужасом обнаружил, что жена так поздно не спит и даже не делает вид, что спит. Прятался от настойчивого взгляда ее голубых глаз, которые совсем недавно были такими безмятежными. Артем уже страстно хотел перемен, но у нас не было вариантов. Я не представляла себе, как выскочить из капкана мужа-садиста. Артема эта ситуация приводила только в отчаяние. И тут он увидел страдающую жену, которая посвятила ему жизнь, разделила с ним все, чего сама с таким трудом добилась. Зина пожаловалась на бессонницу и боль в сердце, Артем почувствовал нестерпимую жалость и раскаяние. Он не мог ей предложить свою верность навеки. Он просто в ту ночь постарался утешить ее по-мужски.

Ночь прошла, после были месяцы напряженного ожидания со всех сторон: что с нами будет. Зина даже не подумала обратиться к врачу по поводу задержки. Списала на дисфункцию. Что даже хорошо, не до того было. Гром грянул, когда плоду — мальчику — было почти шесть месяцев.

Я добрела до поваленного дерева, села на него, крепко вцепившись в ствол руками и широко расставив ноги. Мне казалось, что я падаю с земли. Чужой шестимесячный младенец разрывал мне внутренности. Зина честно тогда проконсультировалась с врачами: можно ли делать аборт. Ей все объяснили: искусственные роды могут не получиться, хотя показания для них в данном случае есть: возраст, слишком крупный плод, опасность для жизни матери через несколько месяцев. И тогда ребенка потащат из нее петлей, начнут в ней резать на части. Она тоже может погибнуть. Зина почти обрадовалась. Артем на это не пойдет. И не оставит ребенка, если он родится.

Артем выслушал ее, бледный и дрожащий от напряжения. Она нашла страшные картинки абортов на поздних сроках, показала ему целых младенцев в прозрачном мешочке — вся его защита в животе матери. И потом: головка со сломанной шейкой в петле, отсеченные ножки, ручки.

— Врачи считают, что нерожденные дети способны испытывать боль.

Она смотрела на своего доброго мужа. На самого гуманного человека из всех, кого она встречала в жизни. Его глаза были полны слез, он тяжело дышал, сдерживая то ли рыдания, то ли хрипы. И произнес то, что превратило ее в камень. В камень, в котором еще билось недобитое сердце.

— Мы пойдем на это, Зина, — сказал Артем. — Мы найдем хороших врачей, мы постараемся, чтобы ты это перенесла и выздоровела. Потому что у нас нет вариантов. Я жду только одного: когда мы с Викой сможем быть вместе. Я хочу, чтобы у нас с ней были свои дети. Свои, желанные дети. Испытывает боль нерожденный младенец или нет, но это вопрос минут. А пустить в жизнь ребенка, которого до рождения бросил отец, — это и есть преступление. Его несчастье будет расти вместе с ним. Я сразу узнаю бывших нелюбимых детей. Им никогда жизнь не в радость.

— Я услышала мнение своего мужа, — ровно сказала Зина. — Мнение мужчины. А давай привлечем к обсуждению и твою женщину. Это ведь и ее вопрос. Нам обоим это будет интересно.

— Ни в коем случае! — резко и уверенно отчеканил Артем. — Никогда Вика об этом не узнает. Она слишком молодая, слишком искренняя и порывистая. Она откажется от меня. Ее не устроит такая цена, с этими твоими картинками разрезанных младенцев. А я никогда тебе этого не прощу. Понимаешь, Зина, мы сейчас решаем вопрос мирно, я остаюсь твоим другом и близким человеком. Но только в одном случае: ты сделаешь так, как я сказал. В противном случае — война.

Для Зины вариант растить ребенка без мужа был исключен. Нет такого варианта. Она нашла врача, который пошел на это, в том числе и ради внушительного гонорара. И повела она себя, как привыкла. Договорилась с хирургом, что он сделает снимки этапов операции. Она сохранила этот архив — ее мальчика режут в ней на части. И потом предъявляют это ей. Да, она сначала на холодной злобе просто хотела когда-то причинить боль Артему, быть может, шантажировать его этим. Она хотела просто испугать меня, в лучшем случае оттолкнуть меня от Артема — автора убийства своего сына. Но ее не взял наркоз, так она вдруг почувствовала не свою боль, а боль того малыша, который еще верил ей, который плыл в ее водах к солнцу и любви. Он так испугался, увидев петлю и скальпель, он так громко и беззвучно рыдал и просил пощады, что Зина поняла, что такое материнский инстинкт. Так поняла: это смертельное чувство. Оно требует смерти за смерть. Казни за казнь. И вынесла свой приговор.

В конце этого рассказа она показала мне фотографии своего сына. Те самые, в процессе операции. И улыбнулась совсем уже безумно:

— А у тебя никогда не было детей.

Боже, с кем я боролась? За что? Я брела в полной темноте. И видел оттуда Артем, как тяжело мне тащить его грех, его преступление. Или это было его правом? Избавить своего сына от земных страданий до того, как он их узнал? Я — за аборты, как все вменяемые люди. Есть диктат медицинских показаний, есть категории людей, которым не дано быть родителями, есть жертвы изнасилования, вариантов масса. Но нет такого: богатая женщина в здравом уме, добрый, интеллигентный мужчина с профессией, влиянием, возможностями убивают своего сына. Не был бы мальчик сиротой, мыкающим горе по приютам. Никто гарантированно не рождается для бескрайнего счастья, но у сына Зины и Артема было бы перспективное будущее, были бы радости, любовь, победы. Ради чего Артем поставил на всем этом крест? Это ужасно, но ради любви ко мне. Ради эгоистичной, требовательной, все поглотившей страсти, которая пожалела крошки тепла и заботы для крошечного тельца, плывущего навстречу ножу. Да, преступление. Я — наследница. И сейчас Артему легче, чем мне.

Анечка

Мы живем, как калеки. Кажется, только об этом и думала я в следующие дни, которые терпела по своему обыкновению в полной изоляции от внешней среды. С отключенными телефонами и заброшенной электронной почтой. Я — на пике своих осознанных женских желаний и полной возможностью их удовлетворения, и мой прекрасный, неутомимый любовник. И никто нас не видит, никто не мешает. И даже его раны больше не болят. Но теперь он ходит за мной, как нянька. Я почти никогда не болею. Меня обходят вирусы и инфекции, видимо, отпугивает скверный характер. Но я знаю все симптомы тяжких недугов. Отчаяние может вызвать горячку с запредельной температурой. Вина разрывает сердце и блокирует его работу, так что не вздохнуть, не шевельнуться. Тоска слепит глаза, отбивает аппетит и отбирает всю силу рук и ног.

Кирилл меня поил-кормил, ставил градусник. И молчал. Ждал, пока сама расскажу. Но это — нет. Не скажу. Это не имеет ничего общего со словами. Моя жалость и тяжелая, острая боль по малышу, крик которого никто не услышал. Моя горечь из-за того, что у любви случилась такая жертва. И мое сомнение в том, что Артем погиб безвинно. Я по-прежнему горюю по нему, но ненависть к его убийце свернулась и распалась, как догоревший лист.

Да, мы — очень своеобразные калеки. Градусник, прохладительное питье, холодный компресс на лоб, валерьянка на ночь и часы нестерпимых, неутолимых ласк. И наслаждение, перемешанное с отчаянием.

Утром после ночи, которая длилась не меньше недели, мы синхронно вернулись к работе. Кирилл сел просматривать кино с мамой, искать то видео, о котором говорил в интервью. После налета на его квартиру там пропало все — документы и видеоматериалы вместе с компьютером. Но он многое хранил в «облаке». Но точно не помнил, сохранил ли он там то видео.

А я отправилась на поиски натурщицы картины «Анечка». Это оказалось проще простого. О самой акварели я нашла упоминание на одном из сайтов для художников. Там было сказано, что натурщицей Пастухова стала обычная соседская девочка. Снимок картины обнаружился на стене Анны Петровой Вконтакте. Выложила она его год назад. Последняя запись Анны — около полугода назад. Итак, Анна Петрова, Кратово. И звонок Сереже.

— Прости, что пропадала и телефон отключала. Высокая температура. Кирилл еле откачал. Вот такое поручение, Сережа. — Я рассказала ему об Анечке и подарке Пастухова. — Съездишь? Я пока не могу. Но жду очень результата. Картину, снимок из ВК сейчас сброшу. Адрес — где-то рядом с бывшим домом Пастуховых.

Сергей позвонил к ночи.

— Я нашел ее. Не знаю, почему тебе так важно было узнать о ней сейчас, но все оказалось печально. И я уверен в том, что тебе стоит преодолеть свою хандру и придуманные болезни. Давай завтра съездим вместе. Девочка не пошла со мной на контакт. Дело в том, что она калека. Нужен женский такт, чтобы она разговорилась. А я почему-то уверен, что тут все не случайно. И подарок ты этот получила не просто так.

Меня качнуло. Какой-то бред! Калека… Это слово, которое мучает меня столько дней.

— Да, конечно. Ты заедешь за мной утром?

Аня Петрова жила не в частном коттедже, как Пастуховы. У них с матерью обычная двухкомнатная квартира на первом этаже в многоквартирном трехэтажном доме. Сергей позвонил ей по телефону, и к нашему приезду дверь в квартиру была открыта. Девушка сидела в комнате у окна. У того самого: те же ели гладят лапами ее подоконник. Но она сидит в кресле, укрытая от пояса до пола клетчатым пледом. И руки ее тоже под пледом. Лицо… Я узнала бы ее лицо в любой толпе. Оно похудело, осунулось, потеряло детскую округлость. Аня не просто повзрослела. Она как будто перелетела из теплого, радушного лета в суровую и скупую зиму. В светлых, таких же распахнутых глазах отражались не солнце, не безмятежность голубого неба и даже не задумчивые шапки белого снега, которые так красиво лежат сейчас на елях, на подоконнике. В ее глазах — вечная мерзлота, острые осколки разбитого льда. На ее сухих губах, которые трудно представить себе улыбающимися, как будто пепел, — горький пепел разочарования. Я проглотила вязкую слюну паники и смогла подойти поздороваться.

— Аня, меня зовут Виктория. Это я нашла тебя по Интернету. Так получилось, что я теперь владелица твоего прекрасного портрета. Значит, я твоя поклонница. Петр Пастухов был моим другом. Картина — это его посмертный подарок. Я уверена в том, что нам есть о чем поговорить.

— Не знаю, о чем. — Голос у Ани был сухим, как ее губы.

— О тебе. Твоей жизни. Я — литератор. Пишу сценарии. Мне хотелось бы сделать фильм о девушке, которая вдохновила гениального художника.

— Моя жизнь? — Аня посмотрела на меня то ли с вызовом, то ли с болью. — А давайте. Я расскажу, только пусть он уйдет.

Мы с Сергеем не стали обсуждать это требование. Сергей мне сказал, что пошатается по поселку и дождется меня в машине.

— Он тебе не понравился? — спросила я, когда Сергей вышел.

— Нет, почему? Он красивый. Просто я ничего не скажу в присутствии мужчины.

— Ты не любишь мужчин?

— Они — враги. Все. И говорить об этом больше нечего.

Но мы поговорили. Она выпила заваренный мною чай, я нашла на столе не очень свежий магазинный кекс с изюмом и ужаснулась тому, что ничего не купила. Мама Ани днем работает воспитательницей в одном детском саду, ночью — сторожихой в другом. Она выплачивает кредит за операции.

А разговор получился хороший. То, что требовалось для того, чтобы мои раскисшие нервы собрались в крепко сбитую злость.

В машину Сергея я села, когда уже стемнело.

— Давай к какому-то магазину. Ты мог бы сказать мне, что у них нет еды.

— Не большая проблема, сейчас все исправим. Как разговор?

— Отлично. Ненавижу. Потом расскажу.

Часть тринадцатая. Я — не суд

Лот в аукционе

Аня стала известной в тот день, когда «Девушка у окна» Петра Пастухова была выставлена на первом большом вернисаже. Снимки этой работы появились во многих изданиях, ее показывали по телевизору. Журналисты, конечно, узнали, кто позировал художнику. Аню ловили на улице, фотографировали у школы, где она только что получила аттестат, приглашали на телепередачи. Она готовилась поступать на филфак педагогического института, от всех приглашений отбивалась. Но происходящее ее забавляло, казалось веселой игрой. Тогда она и выложила портрет на своей страничке Вконтакте. Особенно поражало то, что даже в Москве, в большой, хмурой и безразличной толпе, кто-то ее обязательно узнавал, на нее показывали пальцем, ей улыбались.

Художника Пастухова девочка знала с детства, любила, очень гордилась тем, что дядя Петя выбрал ее для настоящей картины. В доме Пастуховых она и познакомилась с Ильей. Тот приехал для того, чтобы упросить отца продать ему портрет. Аня знала, что сын дяди Пети коллекционер, и удивилась тому, с какой резкостью дядя Петр ему отказал. Понятно, почему отказал: зачем ему продавать такую хорошую картину? Но дядя Петя сделал это почти враждебно и велел сыну никогда к нему не обращаться с подобными просьбами. А этот сын Илья такой добрый, улыбчивый, ласковый. Во время обеда он рассказывал о своих благотворительных фондах: как они помогают больным детям.

Аня совсем не удивилась, когда Илья пришел к ней домой с предложением поучаствовать в благотворительной акции для помощи этим самым детям. Он сказал, что организует на своем сайте что-то вроде аукциона. Лот — встреча со знаменитостью. В данном случае это натурщица картины «Девушка у окна». От нее потребуется всего несколько часов времени. А победитель аукциона заплатит за это сумму, которой может хватить на чью-то операцию. Ане не пришло в голову ни отказаться, ни посоветоваться с Петром Пастуховым. Она согласилась.

В теплый летний вечер водитель Ильи привез Аню к его роскошному дворцу. Она была в том самом платье, в котором позировала его отцу. Подготовилась так: вымыла светлые волосы ромашкой, от чего они заблестели и затрепетали, как шелк под лампой, и надела туфли на высоком каблуке, которые мама купила ей на выпускной вечер.

Она шла по коридорам с яркими светильниками, по сверкающим полам комнат — и чувствовала себя Золушкой, которую ждет принц, отдавший ради этой встречи целое состояние на помощь несчастным детям. Она шла, и ей приветливо улыбались незнакомые, красиво одетые люди. Через некоторое время они все куда-то исчезнут.

Что было дальше, она могла бы и не рассказывать. Изнасилование грубым скотом, хамом и быдлом. Она знала о нем только то, что его зовут Григорием. Так он представился. И на ее крики никто не прибежал, и даже многочисленная прислуга куда-то подевалась. А хозяина Илью Пастухова Аня в тот вечер вообще не видела. Лишь когда Григорий перестал ее терзать и ушел, она, полумертвая от стыда и боли, сумела выйти в коридор. Пошла, качаясь на своих первых высоких каблуках, придерживая разорванное платье, известное многим по такой прекрасной картине.

Они с мамой проплакали всю ночь, весь следующий день. Думать о чем-то могла только мама. И она сказала:

— Кто они и кто мы, дочка? Этот негодяй заплатил за тебя деньги, которых хватит на чью-то операцию, — так ты сказала. Это очень большие деньги. Значит, непростой он человек. Ты даже не знаешь его фамилии. Да и имя может быть другое. Ничего, кроме большого позора, не выйдет для нас, если мы пойдем в полицию. Ты пойми: у нас никакой защиты. Очень страшно нам связываться с такими людьми.

Конечно, она была права, Анина мама. Только она не могла предположить, что они уже связаны с этими скотами — Ильей Пастуховым и его клиентом. Что это не та публика, которая умеет останавливаться в своих развлечениях и грязных фантазиях.

Прошло какое-то время, в течение которого Аня не выходила из дома, никому не звонила, не писала, они с мамой даже дома, вдвоем, говорили шепотом. А когда она, наконец, появилась на улице, ее схватили два человека и повезли в незнакомое место, где ее встретил с наглой и похабной ухмылкой тот же «принц» Григорий. На этот раз ее привезли для разговора. Точнее, для договора. Он хотел продолжения связи. И предложил такой ее формат. Ролевую игру. Он остается насильником. Она — рабыней и жертвой. Ее будут хватать на улице и везти к нему. Он будет ее насиловать, она должна сопротивляться, за это он обещал хороший гонорар. И, конечно, все добровольно. Никому не жаловаться, не сообщать. И чтобы мать ее не искала, когда она будет пропадать. Платить он ей будет регулярно. Назвал крупную сумму.

По этим условиям опытному человеку было бы сразу понятно: извращенец женат и, скорее всего, занимает видное место в обществе. Если бы Аня с мамой попытались что-то о нем узнать… Если бы им было с кем посоветоваться… Да нет, вряд ли победили бы и избежали последствий. Но они не решились обратиться даже к Петру Пастухову. Именно к нему Аня ни за что бы с такой историей не пришла.

Аня просто сказала Григорию:

— Нет. Ни за что. Лучше умру.

Эти слова, как факел, подожгли адскую смесь больных и проспиртованных мозгов человека, который привык считать себя хозяином жизни и венцом творенья. Он долго требовал ее согласия, торговался, угрожал. Потом пропал. Аня боялась поверить в то, что кошмар закончился. Но кошмар еще и не начинался.

В тот вечер Аня бежала от станции домой после консультации по английскому языку. Ее схватили, потащили в машину. Она даже не поняла, это был один человек или несколько. У машины человек с повязкой на лице сильно ударил ее, Аня потеряла сознание. Очнулась в лесу, на поляне, рядом с широким пнем. Мужчина с повязкой на лице положил ее на живот, ее руки протянул через пень, приклеил сильным скотчем. Рядом лежал топор. Он задал ей один вопрос:

— Ты согласна с условиями Григория?

— Нет, — ответила Аня.

Этот вопрос звучал двадцать раз. После каждого ее «нет» он рубил один палец — сначала на руках, затем на ногах. Когда Аня теряла сознание от боли, он тряс ее, бил по щекам, давал нюхать нашатырь. Последнее, что она помнит: он хрипит что-то нечленораздельное, больше не задает вопросов и рубит топором ее кисти и запястья…

— Ты его узнала? — спросила я Аню.

— Я уверена, что это был Григорий. Но голос был как будто измененным.

Как она оказалась на обочине проезжей части, Аня не помнит. Рядом с ней лежала коробка с ее пальцами. Ее отвезли в больницу, какой-то отчаянный хирург взялся все пришивать. Что-то получилось, что-то нет. Правая кисть не прижилась. С ногами все до сих пор под большим вопросом. Мать рассказала полиции всю историю. Но история всем показалась неправдоподобной. Илью Пастухова вызывали, потребовали объяснения по поводу аукциона и Григория, выигравшего лот.

— Это уважаемый бизнесмен из Сибири, который сразу потребовал сохранить его инкогнито. Я даже сам не знаю его фамилии, — заявил Пастухов. — Но я клянусь своим добрым именем, что посадил его лично в самолет. Потом он мне звонил не раз. И точно вам скажу, что в тот день, когда на девочку напали, Григорий звонил мне из Парижа.

И все. В рамках дела якобы искали неизвестных бандитов. Улик и свидетелей не обнаружили. Чудовищное преступление осталось нераскрытым. А версия Ани и ее мамы даже не была озвучена. Остался лишь портрет юности, прелестной, цветущей и благоухающей. Натура скорчилась от увечий, боли и горя под старым клетчатым пледом.

— Ты понимаешь, Сережа, что это был точно он, этот Григорий? — спросила я после того, как, наконец, набралась сил рассказать эту историю.

— Не уверен, — задумчиво проговорил Сергей. — Для этого нужно быть совсем безумным. Это связано, конечно, с ним, но, скорее всего, он нанял отморозков.

— А я уверена, что сам. Два момента. Она ему сказала: «Лучше умру». И он заставил ее жалеть о том, что она не умерла. И так долго растягивал мучения. Исполнитель бы этого не делал. Это раз. И нечленораздельное бормотание, когда он рубил ей руки и ноги. Исполнители не впадают в такой экстаз. Это два.

Видео Кирилла

Самые веские, окончательные и кровавые мотивы для того, чтобы сожрать друг друга, есть у пауков в банке. Они знают друг о друге все. Банка — это их мир, и каждый в банке хочет быть главным пауком. Им кажется, что уничтожение конкурентов и свидетелей — это путь к абсолютной власти над банкой. На самом деле чем меньше количество пауков, тем ярче мишени. Примерно так я видела теперь ситуацию с убийством Пастухова и покушением на Кирилла. Это дела тех, кто был в связке с Пастуховым. Но он, к сожалению, личность очень многогранная. Калейдоскоп подлостей: от финансовых махинаций, от грабежа под названием «благотворительность» до сексуальных преступлений, насилий и торговли людьми. Первое серьезнее, масштабнее, внушительнее, но только в том случае, когда речь идет уже о доведении до скамьи подсудимых схваченных за руки подельников. Но это случай крайне редкий. А до скамьи воровство и коррупция прекрасно существуют под именем «бизнес». И все по умолчанию принимают и уважают «бизнесменов», потому что это как раз и есть круг из банки. Высшее общество. Они смотрят друг на друга и видят собственное отражение в зеркале. Сдавать, убивать друг друга за дело общего грабежа — просто нелепо. Если это происходит, то по общей договоренности, с какой-то скрытой целью, и это всегда спектакль. Потому я отметаю ниточки Земцова. А вот сексуальные преступления, увечье невинной девочки, грязные, ущербные тайны — это большой повод. Серьезный мотив. На этом сгорали судьбы на самых прочных, золотых фундаментах. Потому что именно такой сладкой возможности ждут конкуренты из банки: это наверняка крах репутации. А у пауков она есть, они за нее борются. В почете только воровство, и как раз потому, что оно укрепляет фантом — семью. Его «облагородили». Самых доверенных свидетелей «морального падения» убирают.

— Надо искать Григория, — сказала я Сергею. — Любые расходы, привлечение всех людей, которые когда-либо работали у Пастухова, сотрудничали с ним… Я возьму большой кредит под свое наследство. Мы с этим справимся. Мне кажется, что убийца где-то недалеко. Почти уверена, что на виду. Илюша не водил знакомства абы с кем: он в этом смысле был сноб. Как все князи из грязи. Дом, в котором Григорий принимал Аню, по расстоянию — Подмосковье. Вел он себя там как хозяин. Байки Пастухова насчет Сибири и Парижа лишь убеждают меня в этом: Илья не сказал ни слова правды за жизнь. Это принцип.

— Можно вопрос? — перебил меня Сергей. — Как понять твой энтузиазм? У нас мало своих проблем? Почему мы сейчас все бросим и будем заниматься поисками обидчика Ани? Ты просто хочешь мести одному подонку? Так пожалела девочку?

— Впервые ты меня настолько не понял. Да, я хочу мести этому подонку. И для меня он сейчас олицетворение подонства. Я вижу в нем всех садистов и насильников, казни которым я бы хотела. Но это так, личная прихоть. На самом деле этот человек убил Пастухова. То ли как свидетеля, то ли чего-то не поделили, то ли Пастухов его шантажировал. Все совпадает по времени. Картина Петра, знакомство Ильи с Аней, аукцион, расправа, следствие, ложное свидетельство, сокрытие истины. И это хорошо, что он его убил. Но тот, кто убил Пастухова, заказал покушение на Кирилла. какой-то намек услышал в его интервью. Кирилл и сам не знает, что именно. И он где-то рядом. Вот мы и вернулись в наше дело. Да, и самое главное. Только этот портрет прислал мне Петр Пастухов. Все остальные работы сгорели в доме вместе с ним. Такое он принял решение — не оставлять о себе памяти. А эту картину он прислал мне. Это письмо, Сережа. Он знал, что я буду искать изображенную на портрете девочку.

— Лихо. Даже я никогда в такой категоричной форме не подавал свои смутные подозрения. Но во всем этом что-то есть, конечно. И это важно в виду того, что ничего другого у нас нет. По коням, как говорит Слава Земцов. И пора, наконец, разобраться с видео Кирилла.

— Да, он что-то нашел. Поехали к нам.

Кирилл выглядел расстроенным.

— Какая-то ерунда, ребята. Тут что-то не так. Я, видимо, запустил ложную интригу. Говорил по памяти. Сейчас пересмотрел. Там у них был просто дешевый маскарад с элементами жалкой порнухи. Полная самодеятельность. По делу: узнал я точно только комнаты в доме Пастухова.

— А кто снимал? — спросил Сергей.

— Мой приятель. Пастухов его нанял для этой цели: приятель так понял, что ему нужен был компромат на всех подряд и на всякий случай. Но ради такой фигни людей не расстреливают на улице. Я, честно, в унынии. У меня нет других предположений.

— А где сейчас этот твой приятель? На него можно выйти?

— Нет, к сожалению. Он погиб в автокатастрофе полгода назад.

— Печально, — сказал Сережа. — Как звали?

— Никита Кузнецов.

— Давайте все же посмотрим, — сказала я.

Интересно. Может, маскарад, может, и нет. Кирилл так сказал, наверное, потому что в непристойных позах запечатлены и люди в форме. Вот прямо так, не раздеваясь, — в кителе полковника, в штанах с лампасами генерала. Лица не очень четко, занимаются черт-те чем, конечно. Веселье…

— Тьфу! — сплюнул Сергей. — Козлы и козлихи.

— Много людей на этих вечеринках собирал Пастухов, — заметила я. — Все ведут себя так, как будто часто бывают здесь. Смотрите, как уверенно они достают из шкафчиков бутылки и рюмки, как входят и выходят: они очень хорошо ориентируются в доме. Я там была. Это очень запутанная и замороченная архитектура. Изыск в том, что все не на тех местах. Ты ищешь окно, а там — дверь. Стоит шкаф, откроешь его — это выход в коридор. Это нужно показывать. Кого-то узнаем. Для начала покажу Ане.

— А я бы в первую очередь показал следователю. Ты так раскомандовалась парадом, Вика, что забыла о том, что есть у нас командир. И без него мы — шайка любителей.

Профессионала в деле мы увидели к вечеру следующего дня. Я получила огромное удовольствие, наблюдая за бесстрастным и сосредоточенным выражением лица Земцова. С таким выражением читают протоколы допросов и задержаний, рассматривают снимки трупов в морге, слушают доклады о преступности. А этот симпатичный молодой мужчина смотрит сейчас что-то вроде оргий.

— Маскарад, говорите, гражданин оператор? — посмотрел он на Кирилла с насмешкой. — Вот этим определением вы и тогда сбили меня с толку. Когда я вас опрашивал по следам налета в клинике. Я подумал, вам виднее. Вы знаток постановки. А я вот с этим клоуном в генеральских штанах под голым волосатым задом сегодня сидел на одном совещании. Перед этим обменялись рукопожатием. И полковника, которому генерал делает минет, тоже неплохо знаю. Параллельные структуры. С этим можно начинать работать.

— Какая прелесть! — восхитился Сергей. — Ничто человеческое им не чуждо. Несмотря на холодную голову и чистые ноги, я, правда, все время путаюсь в этих уставных перечислениях частей тела.

— Там главное — горячее сердце, Сережа, — уточнила я. — Что мы в этом кино и наблюдаем.

— Попрошу без пошлости, — строго, как учитель на уроке, сказал Земцов.

— Да куда нам! — безнадежно махнула я рукой. — А у меня есть серьезное заявление. Верните последний ролик, прокрутите, пожалуйста, назад. Вот. Стоп. Этот мужчина, которого видим со спины: он поднимает бутылку правой рукой, — его опознала Аня Петрова. Это Григорий. Она узнала его по отсутствию одной фаланги на среднем пальце.

— Отлично. Правда, никто и не сомневался, что Григорий был вхож к Пастухову. Осталось лишь вычислить, кто это. Что еще дает нам свидетельство Ани? — спросил Земцов.

— Не знаю. Почему-то поразил этот обрубленный палец. Ее палач рубил ей пальцы. Если это Григорий — в чем я не сомневаюсь, — то в его представлении это может быть самой страшной пыткой. Допустим, он это пережил в детстве, и это было его главной болью.

— Мысль очень тонкая и любопытная, — скучно поддержал Земцов. — Но даже если Аня точно скажет: нападавший был без пальца, — мы ничего не докажем. Время упущено, нет улик, орудия преступления. Девочка была в тяжелом состоянии: могло показаться.

— О чем вы? О том, что у нас нет шанса найти преступника?

— О том, что наверняка мы докажем это в одном случае: его чистосердечное признание. А это из области фантастики.

— Тут я бы не зарекался, — оживленно заметил Сергей. — Есть способы.

— Сразу скажу: никаких твоих способов. Никто не будет тебя опять вытаскивать из клетки. Думаем. — Земцов встал, давая понять, что наше время истекло.

— Кроме способов Сережи Кольцова теоретически существуют и другие. Более мягкие. — Это я сказала главным образом себе.

Кирилл посмотрел на меня с беспокойством, Сергей и Земцов — с живым интересом.

Какое счастье: я никому ничего не должна. Я не обязана быть законопослушной, милосердной и справедливой. Я — не частный детектив, не папа римский и не суд. Я свободный человек, который позволяет себе маленькие женские слабости, когда захочет и в любом объеме. Но об этом не в таком составе. Мужчины. При всем их уме, храбрости и обаянии в голове у каждого квадратный ящик для мыслей, как для казенных бумаг.

Карлос и мораль

Кирилл начал работу над серьезным проектом. Съемки не только в Москве и не только в России. В его первый рабочий день мы прощались тяжело. По классике. «На позицию девушка провожала бойца…» «И каждый раз навек прощайтесь, когда уходите на миг…»

Когда Кирилл уехал, я села напряженно думать: как перетерпеть время до его возвращения. Нет, я не скучала, у меня было множество дел, я хотела бы, наконец, хоть немного привести себя в порядок. Волосы, ногти, маску на лицо. Но шевельнуться мешала заноза в сердце. Он может не вернуться, вот в чем беда. Никто не будет его стеречь в этом сложном проекте с постоянными перемещениями. Грош цена их программе защиты свидетеля. И вдруг одна фраза Кирилла, на которую я тогда не обратила внимания, возникла четко, как яркая надпись на стене. И кровь взорвалась в висках. Я схватила телефон.

— Сережа, приятель Кирилла, который прислал ему эти видео, погиб в автокатастрофе. Тебе это ни о чем не говорит? Ты веришь в то, что это была просто катастрофа?

— Не хотел пока этой темы касаться. Вы все тогда пропустили момент, я не стал заострять. Я проверил. Не было аварии. Никита Кузнецов ночью въехал на машине в свой пустой двор, а на него на полной скорости полетел грузовик. Удар лобовой. Машина всмятку, Кузнецов сразу погиб. Грузовик скрылся. На камере видеонаблюдения ясно видно: он был без опознавательных знаков. Совсем ничего.

— Не могу больше. Это ад, — вырвалось у меня.

— Держи себя в руках, Вика. Я свяжусь со Славой, постараемся как-то страховать. А ты займи чем-то голову. Поспи, напейся, съезди в бассейн или купи себе платье.

— Да, я именно так и поступлю. Сделаю все то, что ты назвал. Причем сразу.

Занять голову… Да легче разбить ее о стену! Я подошла к зеркалу, посмотрела на свои запущенные волосы, на ногти, которые я в последнее время просто на ходу стригла под корень. И лицо давным-давно без крема и косметики — это не лицо, а территория скорби. Это можно позволить себе однажды, раз в сто лет. После особенно жаркой ночи любви, когда твой мужчина, порабощенный твоей красотой, скажет, что ты хороша, как утренняя заря. И ты точно знаешь, что это правда, потому что видишь свое отражение в его глазах. И отражение в зеркале ничем не отличается. Один раз! Больше злоупотреблять дарами природы не стоит. Красота требует экономного расходования.

Терпеть не могу чувствовать себя такой чучундрой. Плохо то, что все это именно в таком виде мне сейчас импонирует. Только так я могу пройти по лезвию догадок и решений к единственно верной идее. Как найти врага. Как сделать это быстро, не теряя силы и времени на ошибки.

Когда возможности друзей-следователей ясны во всей своей ограниченности, нужен маг. Нужен человек, который берет на себя право отбирать чью-то жизнь и, стало быть, дарить жизнь тому, кто готов бессильно выпустить ее из рук. Нужен Карлос.

Он встретил меня в том же кабинете, где воздух обнимал меня, как теплый плащ-невидимка, в том же спокойном настроении, с тем же отечески-заботливым выражением холеного лица.

— Ты плохо выглядишь, девочка. Мне кажется, ты неправильно питаешься, мало спишь и не бываешь на свежем воздухе. И раз ты сама захотела ко мне приехать, наверное, у тебя очень большие проблемы. Я правильно понимаю?

— У меня не проблемы, — сказала я. — У меня адский клубок несчастий. У меня есть друг — частный детектив, который мог бы поймать игрушечного злодея в мультфильме. А я ему плачу. И есть представитель закона в погонах, который безрезультатно колотится о параграфы и стены, в промежутках пожимает руки извращенцам с генеральскими лампасами. И у меня нет выхода. Я должна найти того, кто хочет убить моего Кирилла. И наказать садиста, искалечившего близкого мне человека. Мне кажется, это одно и то же лицо. И оно на виду. Наверняка он же убил Илью Пастухова. Я все это знаю, чувствую, а доказать не могу. А время уходит. Я пришла к вам, Карлос, потому что вы точно не убивали маму. И потому что вы точно можете убить кого угодно.

— Какая искренняя и пламенная речь, — улыбнулся Карлос. — Ты так прелестна в гневе и отчаянии. Сразу захотелось предложить тебе самое простое из того, чего ты хочешь. Назови этого человека, я завтра пришлю тебе снимок его трупа. Ты этого хочешь?

— Не совсем, — ответила я, почему-то наконец отлегло от сердца. — Нет, мне не нужен снимок трупа. Мне даже не нужен собственно труп. Я должна быть уверена, что я права. Знать: вот такой человек — имя, фамилия, адрес, работа. Он сделал следующее: убил, изнасиловал, искалечил, охотится за Кириллом. Возможно, у него есть исполнители.

— А дальше? — с любопытством спросил Карлос. — Вот ты все это узнаешь. А дальше что? Передашь его в руки правосудия?

— В одном случае. Когда он сам будет об этом просить и во всем признается.

— Моя задача, кажется, усложняется. С трупом было бы легче.

— Карлос! Так ты издеваешься?

— Чудесно. Мы наконец перешли на «ты». На самом деле я не ерничал и не издевался. Я назвал самые невыполнимые пункты твоего плана. И один выполнимый. Но нет ничего окончательного. Будем работать. А пока давай снимем напряженность момента, твой стресс, который нам помешает все нормально обсудить. Пойдем в другую комнату. Выпьем вина, ты поешь чего-то горячего, фруктов. Послушаем хорошую музыку. Это невозможно видеть: нежная, трепетная женщина загнала себя в угол и рвется расправляться с преступностью.

Другая комната была восточным сладким сном. Все для расслабления, исцеления, пробуждения любви к себе. На таких диванах и креслах не спят, не отдыхают. С ними обнимаются. И даже на стуле не сидят, а принимают его ласки. Напитки и закуски определению не подлежат. Да, я отдохнула, расслабилась. Настолько, что вдруг обнаружила себя в слезах. Я рассказывала о младенце Артема, которого разрезали на куски, когда он плыл к свету. Это был красивый малыш, как Артем. Я рассказывала о безумии Зины, которая рассталась с последним козырем в войне против меня, а сейчас топит себя в наркотическом тумане. Я рыдала и почти кричала, описывая истязания Ани, девушки у окна.

Карлос гладил меня влажным бархатным взглядом, иногда промокал мои слезы большим белоснежным платком, который благоухал духами.

— Послушай, — сказал он, наверное, через час, не меньше. — Младенец получил то, на что не мог и рассчитывать. Его оплакиваешь ты, богиня справедливости. Артем… Да, я думаю, он был в своем праве, принимая жестокое решение. Любовь мужчины стоит очень дорого, дороже всего на свете. Она может потребовать жертв. Очень трудно выбрать мать своего ребенка. Его может родить чужой тебе человек и воспитать как врага. Это несчастье и оскорбление всей жизни. Зина пусть отправляется в свой ад. Там у нее много обезболивающего. Выбрось ее из головы. Девочке у окна мы поможем. Ее лечили не те врачи. Преступника найдем. И только ты решишь его судьбу.

— А Кирилл? Что с ним будет, пока ты все это сделаешь?

— С Кириллом — как получится. Я не бог. И он для меня — не ты. Я не закрою его своим телом от пули врага. Виктория, я не добрый волшебник и не меч судьбы. Я — всего лишь исполнитель своей любви. Ради нее могу убить, помиловать. Ради нее — спасти. Последнее — самое сложное и самое для меня нехарактерное. Я даже не стану пытаться спасти кого-то, кто не является моим главным объектом. Наверное, я стал слаб. Хочу спасти только тебя. От всего. Хочешь, я тоже расскажу о том, чего бы хотел? Только для себя?

— Не очень хочу. Но послушаю.

— Я бы хотел излечить тебя от последствий зверства Артура. Вернуть тебе способность стать матерью. Я бы хотел, чтобы ты подарила мне всего одну ночь. У меня взрослые внуки, но я знаю, что только ты родила бы самого прекрасного ребенка, о каком я мог бы мечтать. И я бы хотел отпустить тебя после этого на все четыре стороны. Чтобы ты была счастлива, как солнце или река, чтобы страдала, как ветер. Чтобы были в твоей жизни Кириллы, Артемы, Сергеи. И проходили бы как временные осадки. И оставалась бы ты как мать моего ребенка. Такие у меня мечты. А я не мечтатель. Я — циничный и жестокий торгаш. Покупаю самое лучшее. Для того чтобы продолжить в будущем свой вкус и стиль. Такая эгоистичная и недемократичная моя мораль. И ты венец ее. Анна была прекрасной женщиной, но она тебе в подметки не годилась.

— Ох, Карлос. — Мои слезы сразу высохли. — Я отвечу тебе тем же. Возьму то, что мне нужно, из всего, что ты предложил. На базаре как на базаре. Но спасибо. Ты красивый человек и красиво говоришь.

Часть четырнадцатая. Я — месть

Муж одной жены

У меня есть смешной секрет. Когда я встречаюсь с проблемой, которую не могу решить: посылка затерялась, Интернет глючит, в кране нет горячей воды, — я делаю только два звонка непосредственным виновникам. И не жду реакции. Озвучиваю проблему в самых драматичных тонах в соцсетях. Почти не читаю бурные комментарии с советами. Для меня это ритуал. Что-то вроде записки с молитвой. И практически всегда через час-два все само собой решается. Посылка прилетает, Интернет как часы, а водой можно сразу чай заваривать. Поездка к Карлосу стала для меня новой формой ритуала. Почему-то я не сомневалась: доверив Карлосу все, я уже этим сдвину застывшую ситуацию с места. Так и случилось. Вечером позвонил Сережа Кольцов и сказал, что едет ко мне с докладом.

Черт, как же предательски тает мое сердце, когда он заходит небрежной походкой и пытается погасить синий свет торжества в своих неотразимых глазах.

— Вот.

Сергей даже не присел, сразу протянул мне распечатанный снимок мужчины. Обычный тусклый казенный тип. А у меня от этого лица загорелись кожа и волосы. Да, конечно, это он. Беспалый Григорий. Убийца.

— Вижу, ты поняла. Это Григорьев Константин Семенович. Бывший депутат. Депутатство было номинальным. Для прикрытия обильного бизнеса. Легальных фирм сто семьдесят пять. Самые интересные — как раз нелегальные. Родом на самом деле из Сибири. Но в последние лет двадцать вряд ли его нога ступала по родной земле. Обитает в Москве и на Рублевке. Отдыхает на юге Франции в своем особняке или на вилле в Майами. Женат. Супруга Ирина Викторовна Григорьева владеет одним благотворительным фондом, а по декларациям богаче мужа раз в сто. И да, на среднем пальце правой руки у него нет одной фаланги.

— Что дальше? Как ко всему этому подступиться?

— Непросто. Но нормальные герои всегда идут в обход. У этой Ирины Викторовны множество планов, она организовала женское движение за семейные ценности. Миллионные гранты — направо-налево, проекты внедрения в умы и души, наглядная агитация, массовые мероприятия, издания каких-то трудов. Подозреваю, что на это льется бюджет. И я посетил один ее сходняк. Впечатлило. Голос у нее такой, что можно поднимать роту солдат в атаку. А выглядит… Нет, конечно, все прекрасно. Платье от какого-то бренда наверняка, прическа, украшения, все сверкает. Но я как завороженный смотрел в ее рот. Она очень широко его открывает во время речей. Там импланты, похоже, не в два ряда, а в четыре. И полное впечатление, что тебя затягивает в гигантскую мясорубку. И выйдешь ты фаршем.

— Фу, Сережа, — поморщилась я.

— Ты не дослушала. Я поговорил с милыми дамами-активистками в буфете. Как женщина с женщинами. Впечатление не случайное. Наш крутой бизнесмен Григорьев панически боится свою жену. И его можно понять: ради спасения свободы он записал на нее все украденное. Но у него не могли не появиться опасения по поводу собственной жизни теперь. Потому что Ирина Викторовна Григорьева — человек решительный и жесткий. И держит мужа в ежовых рукавицах. Знает она его как облупленного: их браку лет тридцать. Они учились в одном классе. Было время изучить все его сексуальные тараканы.

— Вот и объяснение его бешенству. Страх перед сильной женой загнал его извращения в глубокое подсознание, довел до маниакальности, потребовал самого агрессивного выхода. Он свихнулся, этот скот, которого жена возит мордой по полу.

— Похоже, что так, — согласился Сергей. — Какие идеи, заказчица?

— Я хочу познакомиться с Григорьевым. Случайно. В непринужденной и далекой от жены обстановке. Есть, наверное, у него замена потерянному раю Пастухова.

— Это мысль. Займусь.

Секта уродов

И у Земцова для меня были хорошие новости.

— Кажется, повезло. Взяли одного киллера. Просто схватили за руку до нападения на журналиста. Его сдал наш информатор. И его телефон был у нас, когда пришла эсэмэска с авансом. Ответили за него. Вычислили банк, от кого перевод, пока идем по цепи посредников. Но мои люди уже в системе. Результат неизбежен. Да, не сказал главного. Этот киллер и есть тот единственный, которого не нашли после нападения на Кирилла. Он признался. Подельники опознали. Появилась надежда выйти на заказчика обоих покушений.

Сережу я бы поцеловала за такие новости. Но для скромного и сурового труженика кровавой борьбы с криминалом это будет слишком большим шоком. Он привык терпеливо и мужественно сносить все наши шуточки по поводу «ментовской тупости», сапог и погон. И я просто подошла ближе и нежно погладила его сильное плечо под каким-то жутким пиджаком.

— Спасибо.

— Да ладно, — смутился Вячеслав. — Просто делаем свою работу. Теперь то, что есть по видео Кирилла. Круг фигурантов пастуховских гулянок в целом очерчен. Нашлись информаторы рядом, в круге и за ним. Немало известных имен. Отдельно выделяем Григорьева, которого вы подозреваете в ряде преступлений. О нем Сергей уже вам рассказал. Остальные, в том числе наши бравые родственные силовики, сейчас подвергаются деликатной проверке. Мы обратились за помощью к партнерам из экономической безопасности. Нужна зацепка: может, есть конкретное мошенничество, вымогательство, взятка, — для того, чтобы приблизиться к личным развлечениям. Сами по себе они защищены неприкосновенностью личной жизни. Другой вопрос, что одного человека, который вынес и распространил видео об этой личной жизни, убили, на другого покушались. Есть у меня один шанс из тысячи, что взятый вчера киллер выведет как раз на такого персонажа. Чувствуется опыт и набитая рука именно в устранении журналистов и операторов, то есть носителей информации.

— Получается, что Пастухова мог убить любой из них?

— Да, именно так и получается. Пастухов был рисковым человеком. Он собирал не просто влиятельных и богатых людей. Он из влиятельных и богатых выбирал людей с постыдными тайнами, сильными отклонениями и давал им возможность все это реализовать. Полагаю, это им очень дорого стоило. Ну а он расплатился, скорее всего, за утечку информации. Приятель Кирилла, который снимал, был прав. Пастухов держал этот компромат на всякий случай. Возможно, получалось пользоваться для шантажа.

— Секта уродов, — подытожила я.

— Да, красивое название. Практически все люди семейные, дети, гувернантки, моления в храмах по воскресеньям.

— А на мече, которым убили Пастухова, остались какие-то следы?

— Все осталось. И отпечатки пальцев, и кровь, которая принадлежит не только Пастухову. Видно, убийца порезался. Нападавший был в сильном гневе, с одной стороны. И в уверенности, что его не найдут, — с другой. Этот круг полностью подходит. Но просто так, на основании того, что они ходили в гости, таких уважаемых людей мы проверять на причастность к убийству не можем. А особого мотива пока не видим.

— Но Григорьев…

— К Григорьеву надо подобраться. Вот если будет доказано, что он изувечил Аню, тогда да. У него сильный мотив. Если это он калечил девочку, то лучше всех об этом известно тому, кто создал ему алиби.

— Я хотела спросить. Его признание — как оно должно выглядеть? Если он просто скажет: да, я мучил девочку в лесу, этого достаточно?

— Нет, конечно. Он должен доказать. Привести детали, которые следствие сможет проверить и представить суду. Мало ли причин для самооговора у психов?

— Поняла. До связи, до встречи. Спасибо.

Ане я позвонила сразу на выходе из отделения.

— Анечка, пожалуйста, вспомни какие-то детали нападения. Слова, повторяющиеся ругательства, что угодно. Я вечером позвоню. И еще: ты будешь лечиться. Мне обещали.

Последняя наложница

Иногда легче жить без логики. Конечно, киллеров вокруг больше, чем грязи, и они взаимозаменяемы. Но меня грел тот факт, что один, быть может, самый нужный, сейчас сидит в тюрьме под присмотром людей Земцова. И мне легче было дожидаться возвращения Кирилла.

Кирилл приехал страшно усталым, сразу лег спать. Вечером позвонил Сережа и сказал, что все получилось.

— Завтра. Примерно в это же время. Тебя представит Григорьеву один хороший человек. Полезный клерк, скажем так. Такие люди очень нужны своим хозяевам и продают их по сходной цене оптом и в розницу. У них свой бизнес.

— Хорошо. Я буду готова.

Так спокойно я ответила Сереже, а зубы у меня застучали от страха. Я металась и задыхалась рядом со спящим Кириллом до утра. И когда он уехал, начала собираться. Аня позвонила днем. Мы хорошо пообщались, с пользой. Сильная, умная, наблюдательная девочка.

Я вымыла голову осветляющим шампунем с ромашкой. Купила на ближайшей распродаже светло-серое в цветочек тонкое трикотажное платье, облегающее, с глубоким вырезом, расклешенной книзу юбкой. В секс-шопе выбрала самое дурацкое эротическое белье из ленточек и кружев. Производство Китай. Родина дешевого «чегоугодно». И одну вещь приобрела через сайт «Авито». Позвонила по объявлению, и этот раритет мне привез опустившийся, бывший интеллигентный человек. Сказал, что это имеет историческую ценность, и взял за нее три тысячи семьсот рублей.

Вечером я долго стояла под горячим душем, терла себя жесткой мочалкой. Это и был мой макияж для этого случая жизни. Через час на меня из зеркала посмотрела… Ну почти девушка у окна. Посветлевшие пряди открывали розовое чистое лицо с нежными и невинными глазами. А в вырезе платья дышала вполне девичья грудь. Не зря я целый день бегала смотреть на портрет Ани. Вошла в образ. Я надела свои лодочки на высокой и тонкой шпильке, накинула шерстяной кардиган и повесила небольшую сумку через плечо. Вышла сразу после звонка Сережи. Он посмотрел на меня, одобрительно кивнул, а затем представил:

— Знакомься, Вика, это Вадим Сергеев. Наш друг. Он рекомендовал тебя Константину Григорьеву как провинциальную актрису, которая ищет в Москве покровителей для того, чтобы попасть на большой экран. Твоя фотография Григорьева вдохновила. Встретит тепло.

Мы с Вадимом подъехали к массивному особняку, который казался младшим братом особняка Пастухова. У этих людей такое стереотипное мышление, что всякое отклонение от того, что есть у других, им кажется нарушением важного жизненного порядка. И стандарты красоты у них одинаковые, и набор уродств один. Вот и Григорьев. Он шел нам навстречу, глядя только на меня. У него широкая квадратная фигура, он немного косолапит огромными ступнями корявых ног. А с лица струятся пот и радость. Похоже, он здесь уже давно и как следует расслабился перед нашей встречей.

— Это Вика, — представил меня Вадим.

— Я понял, я бы узнал вас среди миллиона женщин. — Григорьев поцеловал мне руку, обдав волной дорогого парфюма, который показался мне отвратительно сладким и терпким.

— Константин. — Он представился мне своим настоящим именем. Из чего вытекает, что его совсем успокоили: он не ждет от меня беды. Провинциальная актрисуля, она же ради роли в Москве готова на все.

Мы сразу прошли в маленький кабинет, где стоял стол, накрытый на двоих.

Я делала вид, что ем и пью. Он жрал и пил по-настоящему. Это было существо, которое целый день притворялось человеком. Оно дождалось своей награды — этого часа, когда можно вот так пить, не боясь по пьяни брякнуть глупость, есть, как будто полжизни провел в концлагере. И предвкушать, как он сейчас начнет терзать незнакомую женщину. Вот этими огромными руками, на одной из которых нет половины пальца. Вот этим ненасытным телом, в крови которого живет зараза.

— Тебе все объяснили? — уточнил он, как во время торговой сделки. — Мне нравятся скромные, нежные женщины, которые боятся и уважают настоящего мужчину. Сильный мужчина может сделать им больно, но потом им всегда хорошо. Ты не просто ни о чем не пожалеешь. Ты будешь удивлена моими возможностями.

— Можете не тратить время на обсуждение условий. Я в курсе. Скажу больше. Мне самой нравится именно эта игра. Я — не новичок.

— Ты — чудо, — захохотал он.

Мы встали из-за стола, Григорьев дернул меня за руку, увлекая в сторону комнаты с гардиной вместо двери. И я наступила шпилькой на носок его ботинка. И постаралась налечь на эту точку всем весом.

— Ох! — взвыл он. — Япона мать! Что же ты такая неловкая?

— Прости, — нежно улыбнулась я. — Новые туфли.

Отлично. Это раз.

В комнате стояла круглая кожаная кровать. Рядом с ней со всех сторон торчали столбики из пола. И, конечно, на всех стенах висели и на полу лежали причиндалы для садомазо. Ремни, веревки и плети. Я повесила на один из крючков свою сумку нужным образом. Григорьев захотел сам снять с меня платье. Он даже это делал, стараясь причинить боль. Дергал, терзал. Восторженно посмотрел на мое вульгарное белье. И сказал:

— Оставайся так.

До смерти буду помнить эти жаркие поцелуи в губы. У него нормальный здоровый запах с примесью алкоголя. Но я бы легче перенесла лизания скунса. Даже если бы я ничего не знала об этом человеке, это тот тип, который вызывает мое отвращение. Я задыхалась и вырывалась, а он входил в раж, считая, что я уже выполняю условия договора. Боюсь и уважаю. И мечтаю о сильной боли.

Григорьев выпустил меня, исцарапанную и измятую, и по-хозяйски произнес:

— Ну вот, киска, а ты боялась.

Отлично. Это два.

А потом он обсудил со мной сценарий ночи. Рассказал свою больную манию. Историю, что его возбуждает. Он приходит домой, раздевается и ложится спать. Женщина-рабыня, которая со страхом ждала его возвращения, привязывает его руки и ноги к столбикам у кровати. Он просыпается, не сразу может освободиться. Затем рвет все преграды, добирается до нее… И она узнает, что такое настоящий мужчина.

Так мы и поступили. Он лежал, голый, а я его привязала к столбикам. Я не халтурила, привязала на совесть. Он посмотрел внимательно на меня и сказал, чтобы я сняла белье. Что так будет лучше. Я сняла. Он закрыл глаза и минут пять старательно храпел. Затем «проснулся».

— Эй, киска. Ко мне.

И это было три.

А дальше начинался мой сценарий.

— Посмотри на меня, — позвала я нежно.

И он увидел у меня в руке большую опасную бритву, купленную на «Авито» за три семьсот. Я поймала его взгляд и поднесла бритву к его яйцам.

— Ты не успеешь дернуться, — сказала я. — Я на самом деле не актриса, а хирург. Лишишься всего за несколько секунд. Без наркоза. Нужно отвечать на мои вопросы. Четко, для протокола. Все записывается.

— Сколько ты хочешь? — прохрипел он.

— Нисколько. Одна только правда. Ты искалечил Аню Петрову? Ты убил Пастухова? Ты послал киллеров убивать оператора Кирилла Кострова?

Он отвечал «нет» на все вопросы, пока я не сделала легкий надрез по всей длине его достоинства. Григорьев сдался, заплакал.

— Да, — сказал он. — Я должен был наказать эту девчонку. Я — больной человек. Травмированная психика.

— Как ты можешь подтвердить свои слова? Где топор?

— Я его выбросил.

— Думай. Или…

— Я сделал ее снимок тогда в лесу! На старый телефон. Он у меня спрятан.

— Где?

— Дома. На Рублевке. У гостевого домика есть беседка. Там под полом.

— Хорошо. Хуже будет, если его там не окажется. А ногу твою с этой страшной варикозной веной я уже вижу. Аня ее запомнила. Ты задрал штанины там, в лесу. Чтобы на них не попала кровь. Чистюля. И это четыре. Вместе с телефоном пять.

— Не понял, что ты считаешь?

— Неважно. Что насчет Пастухова и Кирилла?

— Я не делал этого. Клянусь!

Я коснулась его плоти лезвием, и он вновь крикнул: «Да». И еще раз «да». Я придвинула ногой телефон и левой рукой нажала вызов. Сергей с помощниками ворвались в комнату через несколько минут.

— Хорошо выглядите, — вежливо заметил Сережа.

А я, прежде чем одеться, подошла к лицу Григорьева и спросила:

— Запомнишь свою последнюю наложницу? Согласись, таких сильных ощущений ты не знал. Это будет греть тебя на зоне.

— Вставайте, граф, — подошел к нему Сергей. — Рассвет уже полощется. Накиньте какие-нибудь шаровары. У вас серьезное дело. Вы по собственному желанию едете писать явку с повинной. Замучила-таки совесть. А мы согласились вас сопровождать.

Я оказалась в светлеющем дворе. Сергей подогнал мне такси, и меня повезли домой. В другое измерение. На другую планету. В теплый воздух моего королевства. И меня радовало, что в этой адской, самой ужасной ночи моей жизни был результат. Значит, я неплохо ее провела.

Часть пятнадцатая. Путь к себе

Ошибки дилетанта

Два дня я переживала свой подвиг. Смывала с себя его последствия. Рассматривала на просвет каждую секунду, каждый жест, каждое слово. Состояние было таким, как будто у козла все получилось. Как будто меня колотили дубинками, топили в ванне, давили сапогами. И насиловали всеми предметами.

Потрясенный Кирилл взял неделю отгулов и обращался со мной, как с хрустальной или буйно помешанной.

— Не надо, — раздраженно оттолкнула я его руку с рюмкой, пахнущей валерьянкой. — Прекрати меня усыплять. Я не болею. Я догораю. Мне нужно изжить этот адский огонь бешенства. У меня все в порядке. По плану.

— Ты уверена в том, что без твоего тела не получилось бы закрыть амбразуру преступности?

— Уверена. И вот что я тебе скажу. Если бы все хотели, как я, узнать правду, они бы узнавали ее.

— Жалко, что ты не юрист. Хорошая тема диссертации: «Опасная бритва как стимул искренних отношений сторон в следствии».

— Речь об оперативной необходимости, кажется, так это называется, — запальчиво ответила я. — И я не следствие. И, к счастью, никогда не буду юристом. Мне вовсе не хочется вникать ни в законы, ни в технику безопасности на крови. Я была просто жертвой. Я в этой шкуре добивалась правды. У них так не получится.

— Я посмотрел твое видео, — задумчиво сказал Кирилл. — Хорошая камера… Сергей поделился шпионскими штучками? Отличный он провокатор. Ведет тебя к самым невероятным решениям, сам участвует как зритель. А заказчик — ты.

— И как тебе это показалось? Дикий кошмар? Мне страшно посмотреть. Никакой Зины не нужно, чтобы опозорить меня на всю жизнь. Потом, когда Григорьева посадят, мы будем все это сжигать под музыку.

— Как показалось… Я скажу. Как оператор. Я не пожалел бы нескольких лет жизни для того, чтобы снять такой восхитительный эротический триллер. Нужно быть дилетантом, чтобы сделать это из сумки за несколько часов. И, разумеется, нужно быть уникальной исполнительницей — воплощением ненависти, мести и соблазна. Мы точно не будем это сжигать. Вика, вернись. Стань хоть капельку нормальной. Поешь, поспи. Я боюсь до тебя дотронуться: меня бьет током. Ты сделала больше, чем могла. Давай ждать результатов.

Этот призыв помог. Получилось и поесть, и поспать. И когда Кирилл лег рядом, его не убило током.

А потом начался разбор полетов. Профессионально беспощадный и позорный для меня. Земцов оказал уважение и приехал с Сергеем к нам домой.

— Прежде всего, — сказал он торжественно, — я должен поблагодарить вас, Виктория, за поимку достаточно опасного преступника. С другой стороны, я обязан вас предупредить о недопустимости таких методов. В данном случае чудом не случилось никакой беды. Вы уцелели, и ваша жертва не пострадала серьезно. Более того, он не собирается писать заявление, поскольку сам инициировал столь пикантную ситуацию.

— Вячеслав, давайте пропустим торжественную часть, я вас умоляю. Расскажите, что у вас. Он все подтвердил? Аня вам сказала, что она помнит?

— Да. Аня рассказала, в какие моменты она отчетливо слышала эти выражения своего мучителя: «япона мать», «ну, вот, киска, а ты боялась», «киска, ко мне». Он говорил это, когда бил ее по щекам, чтобы она не теряла сознание от боли. И нога его с задранной штаниной и варикозной вздутой веной была перед ее глазами. Она описывала форму и размер, я по ее словам сделал рисунок. Все сошлось. Телефон со снимками мы нашли во время обыска. Супруга достаточно невозмутимо нам его выдала и расписалась в акте. В его галерее оказалась не только Аня. Мы нашли там и других избитых девушек. Это проверяем.

— Может, он их убил, как Пастухова?

— Насчет Пастухова. Григорьев его не убивал. Вы так его напугали, что он не сразу отказался от своего признания. Он был уверен, что вы действовали по согласованию с полицией, что он уже назначен на роль убийцы. Пытался «сотрудничать». Но путался в деталях. И главное. Отпечатки пальцев и кровь убийцы на мече принадлежат не ему. То же самое с нападением на Кирилла. Он плохо себе представлял, кто это. Тут вышел небольшой пережим, Виктория. Что для первого опыта простительно.

— Первого и последнего, — мрачно сказал Кирилл. — Надо отвадить ее навсегда от таких идей.

— Вика, не слушай их. Все было здорово. Ты лучшая, — вмешался горячо Сергей. — Ты сама говорила, что тебе плевать, кто убил Пастухова. Зато обидчик Ани сейчас получит свое. И все благодаря тебе. Ты жизнью, можно сказать, рисковала, пока они все сидели в тепле и чай пили. Я в это время мерз во дворе на шухере. И никакого спасибо.

— Неправда, — Земцов поднялся и пожал мне руку. — Я именно поблагодарить приехал. Дело на днях будет передано в суд. С остальным разберемся.

— Кто так казенно благодарит? — махнул Сергей рукой. — И Кирилл ее сейчас запилит.

Я сидела, оглушенная, после того, как они уехали. Кирилл не собирался меня пилить. Он смотрел с жалостью.

— Ты расстроена?

— Я в отчаянии. Как ни крути, но я заставила сознаться в убийстве невиновного в этом человека. Он, конечно, скот, но он не убивал. И киллеров к тебе не посылал. И это я, которая подписала столько возмущенных петиций по поводу произвола в наших судах.

— Вика, ты же недавно объясняла, какая пропасть между тобой и теми, кто обязан во всем разбираться. Ты совершила невозможное: изувер признался в преступлении. А убийство — это слишком тяжелая и подробная история, в ней должны разбираться профессионалы. Я не могу видеть твое отчаяние. Не знаю, как тебя утешить. Погоди. Где у тебя телефон Ани? Я хочу ей сказать, что все получилось, что дело передают в суд.

Он вышел в другую комнату, поговорил о чем-то с Аней. Вернулся и передал мне трубку.

— Вика, — рыдала Аня. — Я не знаю, что мне сделать и как тебя благодарить. Я готова умереть за тебя. Я думала, на свете есть один хороший человек — дядя Петя. Ему было плохо с сердцем, когда он узнал, что со мной сотворили. Он давал маме деньги и плакал. А потом сжег себя. Ты появилась, когда у меня не осталось ни одной надежды. Ни на что. Ты понимаешь, Вика? Почему ты молчишь?

— Я плачу. Ты меня захвалила, Анечка. Ты узнаешь, что на свете есть много хороших людей. Все будет хорошо.

Убийство без убийцы

Мне снилась узкая река без начала и конца. По ее берегам стояли высокие дома какой-то неведомой архитектуры. Над самой водой склонялись экзотические цветы. Вверху было ярко-голубое небо в клубах облаков. И одна маленькая лодка плыла по серой, волнующейся воде. Я сначала увидела сильные руки человека, который держал весла. У него были длинные пальцы. Потом мне открылись его печальные плечи. И вдруг солнце осветило его голову. Красивую, благородную голову с серебряными волосами. Он смотрел только вперед, не на меня. Но мое сердце сжалось и заскулило, таким пронзительным было прощание этого человека со мной.

Я вскочила, услышала собственный стон и только потом проснулась. Бросилась в другую комнату, схватила телефон.

— Простите, Александр Васильевич, что звоню среди ночи. Просто некогда ждать утра.

— Все нормально, Вика, — ответил Масленников. — Я работаю.

— Скажите, вы же делали экспертизу по самоубийству Пастуховых? Их тела в морге? Земцов сказал, что ищут родственников.

— Да, конечно. Это на самом деле самоубийство. Большая доза снотворного, следов посторонних в доме не обнаружено. Самоподжог.

— По их телам можно определить группу крови, ДНК?

— Конечно. Они умерли от отравления угарным газом. Тела обгорели, но это не пепел. А в чем проблема, Вика?

— Да господи боже мой! Возьмите же этот пастуховский меч. Сравните следы! И позвоните мне. Пока у меня сердце не разорвалось.

Масленников позвонил мне утром. Прошло столько часов, а я за все время не пошевелилась. Кажется, и не дышала. Да. Все так и есть. Я сделала это. Я узнала, кто убил Илью Пастухова. Вот и продолжайте не верить в потустороннюю связь душ. Петр Пастухов рассказал мне оттуда, как он искупил грех собственной жалости. Он спас от сиротства и пустил в мир чудовище, которое принесло много бед и страданий. Петр был окончательно наказан и уничтожен видом растоптанного ангела, которого воспела его кисть. Он был бессилен исправить последствия. Но он убрал причину. Отправил мне портрет Ани, похоронил убитого сына и поплыл по реке справедливости держать ответ.

Я затопила свой кукольный дом слезами. Я хотела пробиться в тот ад, где горит сейчас гениальный художник и дорогой мой человек, чтобы разделить его боль. Чтобы потушить там костер. Чтобы доказать перед небом, что он был прав. А мое горе в том, что никто не вернется. Мне все стали вдруг не нужны. Мешал Кирилл, раздражал Сергей. И вдруг страшно оскалилось одиночество. Тут и приехал Карлос. Не знаю, может, Кирилл ему позвонил.

— Я знал, что в выпавших на твою долю испытаниях будет этот час, когда все или почти все позади, а впереди не видно ничего. Вот потому я позаботился, чтобы этот момент был защищен хотя бы такими стенами. Ты хотела прожить без родства, а оно тебя настигло. Ты позволила себе кого-то пожалеть, а они ушли за пределы жизни. Ты искала убийц, а нашла двух несчастных: один сошел с ума от любви и зарезал твою мать, другой убил пасынка-негодяя и казнил себя огнем. Жизнь более жестока, чем смерть, потому что у нее открытые глаза. Давай подумаем о том, чем я могу тебе помочь.

— Да ничем. Кому вообще можно помочь, Карлос?

— Хорошо. Я неправильно поставил вопрос. Чем тебя можно отвлечь, порадовать? Не отвечай. Знаю ответ. Просто я думал об этом, когда ехал к тебе. Твоя мать была так прекрасна, что я подарил ей один из самых дорогих алмазов земли. Ты достойна множества сокровищ мира. Но они недостойны тебя. Беда нас, обычных мужчин, в том, что мы не можем тебе дать того, чего ты достойна. Это свобода. Свобода любить и ненавидеть, свобода брать и отказываться, свобода быть вот такой несчастной, как ты сейчас себе позволяешь. Ты прогнала всех. Я тоже уйду. Но знай: я постараюсь тебе помешать. Переплыви одна свои горести, и будет тот берег, на котором тебя встретит радость.

И они сделали это. Они все ушли. Кирилл даже не попрощался. А я поплыла. Нет, не к берегу. Мне не нужна пока радость. Мне бы не утонуть. Выплыву, значит, жизнь того стоит.

Возвращение

В моих днях не было времени. Но вдруг появились события. Земцов арестовал заказчика нападения на Кирилла. Он же заказчик убийства его друга-оператора, который хранил видео из пастуховского клуба уродов. Им оказался полковник Семенов, тот самый, которого так пикантно обслуживал генерал. Гром грянул. Тайное стало явным. Масленников мне немного объяснил клинику этих бойцов невидимого фронта. Они так втянулись в физические истязания людей, которые попадают в их лапы, что это напрочь сбило все человеческие и сексуальные ориентиры. Не секрет, что заключенных пытают и унижают по половым признакам. В результате сами палачи влюбляются в насилие. Нормальные отношения и нормальные чувства их больше не возбуждают. Вот они и употребляют друг друга. Такая любовь. А карьера нужна пуще жизни. Но пастуховский компромат оказывается в третьих руках. Обычное решение — убить, украсть.

Николай Бедун получил восемнадцать лет общего режима. Я приехала на оглашение приговора. Получила возможность попрощаться.

— Чем же все-таки вас так обидела мама?

— Она сказала: «Ты — пьяное ничтожество. Правильно я сделала, что убила твоего ребенка». Раньше она мне говорила, что случился выкидыш.

— И то и другое было ложью. Мама оставила девочку, назвала Дианой. Но отказалась от нее. Всю жизнь следила, посылала деньги. Диана умерла недавно от несчастного случая. Я похоронила ее вместе с мамой.

— Несчастные мы все люди, — сдавленно сказал Николай.

— Возвращайтесь. Пишите мне. Жизнь не кончилась. Я не желаю вам зла. Вы еще увидите настоящий фильм — вы и мама в главной роли.

Аня Петрова поехала в Израиль на лечение и новые операции.

Сережа Кольцов, занимаясь одним из своих дел, попал в жестокую перестрелку, был ранен. Мне позвонила Лиля, и я примчалась в больницу. Сережа лежал бледный и перевязанный. Томно взмахнул ресницами в сторону пакета с мандаринами.

— Тебе сказал хирург, что я буду жить?

— Отлично будешь жить. У тебя даже важные органы не задеты.

— Ты не разочарована случайно? Я к тому, что в одном твоем сценарии увидел такой эпиграф: «В настоящей трагедии погибает не герой. Погибает хор». Ты же мнишь себя героиней настоящей трагедии. На кого ни посмотришь — того нет.

— Юмор у тебя по-прежнему безобразный, но в нем что-то есть. Да, было очень похоже на то, что мне нельзя смотреть на людей. Они были живыми до моего взгляда. А теперь стольких нет. Так что поправляйся. Помоги победить настоящую трагедию. Если я тебе не надоела.

— Самое печальное, что нет. Лилька надоела, работает сегодня последний день. А ты — при всем моем желании… Нет. Ты впустила обратно Кирилла?

— Он ушел по-английски. Я его не прогоняла, обратно он не просился.

— Открою секрет. Твой добрый дядюшка Карлос нам обоим сказал, чтобы оставили тебя в покое. Мы даже не поняли, это ты его просила или он сам такой умный.

— Сам. Но это неважно. Мне нужно было побыть одной. Возвращайтесь. Кириллу я позвоню.

И я вернулась к себе. Вот моя жизнь — боль, радость, счастье и горе в одной секунде, в капле воздуха и блеске воды. Отражения многих лиц в лучах света, сладость разных голосов в тихих мелодиях.

Кирилл вернулся. Я встретила его другой: я не старалась быть вместе с ним. Я опять была одна, но с открытой обнаженной душой. Я, как до жизни с ним, опять забыла про халаты и ночные рубашки. Я спала днем, а работала и думала ночью. И так удивлялась, так сладко замирала, встретив его объятия.

Мы вместе встретили Новый год. Это всегда возвращение из путешествия по старому году.

— Ты мне нужен, — сказала я.

— Я без тебя не могу жить, — ответил он.

А ровно в двенадцать позвонил Карлос. Он сказал:

— Ты помнишь мою мечту? Она жива.

Вот так. И мы живы, и мечта Карлоса жива. Стало быть, трагедия потерпела поражение. Утром следующего года я вдруг рассмотрела между ресницами Кирилла свою радость. Вот и берег.

Ася остановилась, воткнула лыжные палки в снег и попыталась оттянуть рукав куртки, чтобы посмотреть на часы. Напрасный труд — перчатка задубела на морозе и не хотела гнуться. Поискала глазами солнце. Вон оно — белое, едва заметное на таком же белом небосводе, уже почти касается веток деревьев. Еще немного, и короткий зимний день перетечет в ночь. И тогда станет еще тяжелее. Правда, есть фонарики, но вряд ли Стас согласится ими воспользоваться — свет может выдать их местонахождение тому, кто идет по пятам. Или не идет? Ася обернулась, поглядела по сторонам. Кроме Стаса, чья спина маячит довольно далеко впереди, — никого. И почему она согласилась на эту авантюру? Ведь сразу поняла, что это не для нее! Сорок километров! Если посчитать дорогу на работу и обратно и прибавить походы по магазинам, столько она проходит за неделю.

Не останавливаясь, Стас оглянулся, недовольно махнул рукой, и Ася, сунув руки в петли палок, пустилась вдогонку.

— Ну ты чего? — спросил Стас, когда Ася с ним поравнялась. — Привала еще никто не объявлял. Сейчас спустимся, — он указал палкой на довольно крутой склон, — дальше будет распадок. Там накатанное место — можно и в темноте топать. Пройдем его, и останется всего ничего, километров тридцать.

— Как тридцать? — Асин голос предательски дрогнул. — А сколько мы уже прошли?

— Какая разница? И не вздумай реветь! — возмутился Стас, но навигатор достал и, шевеля губами, стал подсчитывать: — Восемнадцать километров за три с половиной часа. Очень даже неплохо. Но расслабляться рано.

— Значит, осталось двадцать два километра? — пытаясь справиться с отчаянием, спросила Ася.

— Да нет же, нет! — Стас поморщился от такой беспросветной бестолковости спутницы. — Я же сказал, после того, как мы пройдем распадок, останется тридцать километров, вернее, двадцать девять с чем-то.

— Но ты же говорил…

— У нас на хвосте специально обученные люди. Они ждут, что мы пойдем по самой короткой дороге. А мы, вопреки их ожиданиям, сделали крюк, и теперь у нас гораздо больше шансов уйти от преследования. Неужели это не понятно? — он уже почти кричал, и от этого крика, эхом разносящегося по притихшему сосняку, у Аси разболелась голова.

— Если бы ты заранее сказал…

— И что тогда? Что бы изменилось?

— Я не знаю… Голова болит… Сильно…

— Это от избытка свежего воздуха, — он уже взял себя в руки и даже попытался изобразить подобие сочувствия. — Ничего, еще часик — и устроим привал. Давай соберись! Я пойду не слишком быстро, а ты — за мной, делай как я. — И Стас двинулся вниз по склону.

Спускаться по глубокому снегу было непросто, и скоро у Аси заныли лодыжки. Зато, сконцентрировавшись на том, чтобы не упасть, она забыла о головной боли.

Ночь застала их в распадке, на узкой тропе, зажатой между двумя холмами, поросшими карабкающимися вверх соснами. Сначала в темноте растворились верхушки деревьев, а вскоре стало вообще ничего не видно, кроме эмблемы фирмы-производителя из светоотражающего материала на спине у Стаса — буквы «М» в тройном кольце.

«Как мишень», — сказал он, впервые примеряя костюм, но в целом снаряжением остался доволен. Костюмы и правда были замечательные. Легкие, практически невесомые, они защищали от холода и ветра. Производители гарантировали, что в них можно ночевать на снегу при температуре до тридцати градусов ниже нуля. И хотя Стас обещал, что спать под открытым небом они не будут, Ася уже успела убедиться, что безоглядно верить его словам не стоит.

Буква «М» впереди застыла. «Неужели привал?» — подумала Ася, чувствуя, что еще немного, и она усядется прямо на снег, причем так основательно, что сдвинуть ее с места сможет разве что бульдозер.

— Есть два варианта: устроиться на ночлег прямо здесь, — сказал Стас, — или добраться-таки до деревни. Тут совсем недалеко, не больше пары километров.

— Здесь, здесь! — энергично закивала Ася, и откуда только силы взялись.

— Здесь, здесь! — передразнил ее Стас. — Здесь придется грызть галеты из армейского пайка с чаем, не факт, что горячим. А в деревне может перепасть что-нибудь повкуснее. И спать у растопленной печки лучше, чем на снегу, пусть даже в фирменных костюмах. Синоптики, конечно, обещали, что температура ниже тридцати не опустится, но сама знаешь — они никакой ответственности за свои прогнозы не несут.

Асе абсолютно не хотелось есть. И к теплой печке не хотелось. Из всех желаний осталось только одно: упасть в сугроб, свернуться калачиком и уснуть. А еще лучше — предварительно отстегнуть голову, чтобы хоть ненадолго избавиться от вновь давшей о себе знать головной боли. Но Стас, похоже, твердо решил устроиться на ночлег в деревне и вникать в Асины желания не собирался.

— Пошли! — скомандовал он тоном, пресекающим любые попытки возражения.

«Пара километров — это примерно три тысячи шагов, — прикинула Ася, — то есть семьсот пятьдесят раз по четыре шага». Она машинально стала считать шаги: раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре. Как в школе на физкультуре, единственном предмете, по которому у нее всегда была тройка. Перед самым выпуском физрук Борис Васильевич пожалел неспортивную отличницу и пообещал закрыть глаза и нарисовать четверку, если Ася пробежит кросс. Всего один километр. Не на время, главное — благополучно добраться до конца дистанции. Ася морально готовилась к испытанию несколько дней и теоретически готова была пробежать не один километр, а марафонскую дистанцию — 40 с лишним. «Подумаешь, — уговаривала она себя, — всего четыре круга!» Но к концу второго круга закололо в боку, к концу третьего потемнело в глазах. До финиша она добралась, опираясь на плечо Стаса, который вместе с Ритой пришел поддержать одноклассницу. Рита! Это для нее предназначался Асин костюм с фосфоресцирующей буквой «М» на спине…

Тропа сделала поворот, огибая раскидистый дуб, и впереди путеводными звездами замерцали огни деревни. Ася вдруг почувствовала прилив сил; очевидно, что-то подобное испытывает до предела измотанная дальней дорогой лошадь, почувствовав запах родного стойла. Ноги задвигались быстрее. Раз-два-три-четыре, раз-два… Боковым зрением она заметила справа огонек. Что это? Неужели их догнали? Неужели расчеты подвели Стаса и весь этот бесконечный мучительный путь оказался напрасным? Ася остановилась и неуклюже поправила перчаткой выбившиеся из-под шапочки волосы. Свет мелькнул снова, и она успокоилась: он был слабым, теплым и живым, не похожим на мертвенный свет галогенных фонарей, которыми наверняка оснащены их преследователи.

— Стас! — окликнула она спутника. — Там, кажется, был свет!

Стас остановился, воткнул палки в снег.

— Кажется или был? Ась, давай, поднажми, немного осталось!

И в этот момент огонек мелькнул снова, и Ася явственно увидела совсем недалеко, метрах в тридцати, дом. Довольно высокий, он был полностью погружен в темноту, лишь в самом низу мелькал огонек, будто кто-то ходил по комнатам со свечой или керосиновой лампой. Свет завораживал, манил, обещая тепло и уют, но одновременно пугал. Кем мог быть хозяин дома, стоящего на отшибе, особняком от остального жилья? Во всяком случае, общительность и человеколюбие явно не относились к его характерным чертам. Интересно, что бы сказал Стас, услышав ее мысли? Они с Ритой всегда смеются над этой Асиной способностью придумать целую историю на пустом месте, называют фантазеркой. Стас не такой. Вот и сейчас он не стал тратить время на пустые разговоры, а решительно направился к дому.

Луч фонарика скользнул по затейливой резьбе, небольшому зарешеченному оконцу, напомнившему Асе проем в калитке монастыря из старого фильма, и остановился на кнопке вполне современного звонка. Рука Стаса потянулась к кнопке, и Асю вдруг охватило непреодолимое желание одернуть его — от двери веяло холодом враждебности, по сравнению с которым усилившийся к ночи мороз казался детской забавой. Но было поздно — Стас уже вовсю давил на кнопку, и Ася, сжавшись от страха, вслушивалась в нервные трели, взрывающие тишину странного дома.

Дверь распахнулась, будто изнутри ее с силой толкнули. На пороге стояла женщина в глухом черном платье. Высокая, абсолютно седые волосы туго стянуты в пучок. Хозяйке (для себя Ася решила, что женщина с такой величавой осанкой и гордой посадкой головы не может оказаться никем, кроме хозяйки особняка) было не меньше семидесяти, но язык не поворачивался назвать ее старухой. Казалось, это средневековая герцогиня открыла дверь своего замка, чтобы дать приют усталым путникам. Усиливали сходство массивные серебряные серьги с черными камнями, ажурный крест на груди и самая настоящая жирандоль с пятью свечами, которую женщина подняла, чтобы получше рассмотреть лица непрошеных гостей. При этом хрусталики, щедро украшающие светильник, тихо зазвенели и рассыпали по стенам блики, а в серьгах хозяйки вспыхнули и тут же погасли темно-малиновые звезды.

— Здравствуйте, — Стас, всю самоуверенность которого как ветром сдуло, изобразил что-то похожее на поклон и застыл в ожидании ответа.

Однако хозяйка продолжала хранить молчание, и Стас, уже слегка пришедший в себя, продолжил:

— Помогите, пожалуйста. Мы с женой, — он кивнул на Асю, — заблудились. Не разрешите ли вы переночевать в вашем доме?

«Зачем он соврал, что я его жена?» — промелькнуло в голове у Аси. Она не сводила глаз с бесстрастного лица хозяйки и уловила, что при слове «жена» ее тонкие губы слегка изогнулись в саркастической усмешке.

— Мы хотели попроситься на ночлег в деревне, — продолжил Стас, не дождавшись ответа, — но супруга очень устала и не может идти дальше. Вы же не допустите, чтобы мы замерзли на пороге вашего дома?

Стас в критический момент умел выглядеть очень убедительным, и сейчас был именно такой момент, но женщина продолжала безмолвствовать.

— Вы слышите меня? — он слегка повысил голос.

Хозяйка поморщилась:

— Слышу. Но считаю, что вам, молодой человек, и в особенности вашей так называемой жене лучше все-таки дойти до поселка. На лыжах тут не больше двадцати минут ходу, не успеете замерзнуть.

И она предприняла попытку закрыть дверь. Но не таким человеком был Стас, чтобы его удалось вот так запросто отшить. Он ухватился за дверную ручку и вкрадчивым голосом проговорил:

— Я понимаю ваше недовольство. Еще бы: являются среди ночи непонятно кто, нарушают покой, требуют к себе внимания. На самом деле нам достаточно уголка в прихожей. У нас есть спальники, мы приляжем тут, прямо под дверью, а с рассветом покинем ваше жилище.

— Это не мое жилище, я тут такой же гость, как и вы, — возразила женщина. — Сразу видно, что вы издалека и ничего не слышали об этом доме. В противном случае вы бы ни за что не захотели оставаться под его крышей даже на час, не то что на всю ночь.

— Да, мы чужие в этих местах, — Стас склонил голову, делая вид, что он сильно удручен этим обстоятельством. — Иначе не попали бы в подобную передрягу. Но я уверен, что вы не чужды христианского милосердия и не позволите нам замерзнуть на пороге.

Ася никогда не слышала, чтобы Стас выражался подобным образом, но, похоже, ему удалось расположить к себе хозяйку.

— Хорошо, — немного помедлив, согласилась она, — я пущу вас переночевать в холле. За последствия не отвечаю. Только лыжи оставьте, пожалуйста, снаружи.

И она на шаг отступила, впуская гостей в дом. Холл, в котором им был обещан ночлег, начинался сразу от входной двери и был неприветливым и холодным. Осмотревшись, Ася обнаружила большой камин. С двух сторон от него возвышались канделябры в человеческий рост. Легкой походкой, словно она не переступала ногами, а летела над полом, хозяйка (несмотря на ее заверения в обратном, Ася мысленно продолжала именовать ее так) скользнула к канделябрам и зажгла свечи.

Стало чуть-чуть уютнее, но ненамного — уж очень грустный запах стоял в холле. Запах одиночества, заброшенности. Так пахнет в домах, где долгое время никто не живет.

Хозяйка тем временем скользнула к двери, ведущей в глубь дома. Откуда-то в ее руке появилась довольно увесистая связка ключей. Звякнул металл, проскрежетал замок, отрезая вход в остальные комнаты.

— Ну, все, — заявила женщина. — Я ухожу. У вас еще есть время передумать. Я бы не советовала тебе, — взгляд ее глаз был устремлен на Асю, — ночевать здесь.

— Но п-почему? — впервые за время, что они находились в доме, вымолвила Ася.

— Старожилы этих мест говорят, что дом проклят. Ни одна женщина, которая провела хотя бы одну ночь под его кровом, не прожила после этого больше трех лет.

— Но п-почему? — снова промямлила Ася, позабывшая все слова русского языка, кроме этих двух.

Вопрос остался без ответа, — как была, в одном платье, с жирандолью в руке, женщина толкнула входную дверь и исчезла. Еще несколько мгновений с улицы доносился звон хрусталя, а потом все стихло.

— И долго будешь столбом стоять? — вывел Асю из состояния ступора раздраженный голос Стаса. — Давай стелиться. Похоже, кормить и согревать нас никто не собирается, будем довольствоваться тем, что есть.

Он стащил перчатки, сбросил рюкзак, пощупал стены, пощелкал пальцами по латунной дровнице с аккуратно сложенными поленьями, присел на корточки и заглянул под забрало рыцарю, гордо держащему в руках кочергу. Подошел к декоративному резному панно на стене напротив камина и восхищенно поцокал языком.

— Ась, глянь, красота какая!

Панно и вправду было очень красивым. На причудливо изогнутых ветвях, среди листьев, вырезанных так искусно, что была отчетливо видна каждая прожилка, прохаживались птицы. Клювы их были открыты, тонкие горлышки вытянуты и напряжены. Создавалось впечатление, что птицы живые, и только из-за какого-то досадного недоразумения холл не наполняют их звонкие голоса. Ася прикоснулась к дереву, и иллюзия жизни растаяла. Оно было холодным и мертвым. Откуда-то из переплетения ветвей тянуло сквозняком. Она отдернула руку, а тем временем Стас, обладающий более грубой душевной организацией, обследовал пальцами край панно.

— Эта штуковина тут неспроста, — заметил он, и тут же, подтверждая его слова, внутри стены что-то щелкнуло. Резное украшение оказалось не чем иным, как дверью.

— Я же говорил!

— Стас, что ты делаешь?! — вскрикнула Ася, возмущенная таким бесцеремонным посягательством на чужое добро.

— Да это шкаф! — сказал Стас, открывая дверь. — Пустой. Ни одного скелета! А ты боялась.

Шкаф, задняя стенка которого представляла собой старое запыленное зеркало, действительно был пуст.

Стас нажал на дверь, и она с тихим щелчком стала на место. Оглядевшись по сторонам в поисках места для отдыха, он направился к небольшой оттоманке, которая вместе с очагом, канделябрами, рыцарем, дремавшей в углу вешалкой с ветвистыми рогами и маленьким столиком для сумок и корреспонденции составляла все убранство прихожей.

— М-да, диванчик подкачал, — сказал Стас, пощупав обивку, — даже не знаю, как лучше — на нем или на полу.

Ася подошла поближе, коснулась пальцами ткани. Это был бархат необычно глубокого ультрамаринового оттенка, отсыревший и кое-где взявшийся пятнами плесени.

— Пожалуй, лучше на полу, — согласилась она.

Для ночевки на снегу у них в арсенале имелись легкие, практически невесомые спальники. Через мгновенье Стас уже расстелил оба спальника, пододвинул столик, смахнув рукавом пыль, положил на столешницу пачку галет, поставил термос с чаем и две пластиковые кружки. Затем стащил ботинки, уселся, вытянув ноги, и застонал от удовольствия.

— Здорово-то как, Аська! Всего-то лыжи снял, а ощущение… — Он замолчал, подбирая слова, но, очевидно, приходящие на ум выражения были слишком слабы, чтобы передать состояние охватившего его восторга, поэтому он предпочел оставить слова при себе.

— Садись! — Стас приглашающе похлопал по спальнику. — Сейчас мы с тобой врежем по чайку! Врежем?

Молчание спутницы волновало Стаса. Не хотелось ему связываться с ней, ведь знал, что из всех знакомых баб Аська — самая неподходящая кандидатура. Мало того, что доходяга, так еще и мнительная до безобразия. Как что в башку взбредет или кто скажет что не то — считай, всё пропало. Вот как сейчас эта бабка с ее бреднями. Теперь будет всю ночь себя накручивать, и какой после этого с нее ходок? И так отстают от графика. А все Ритка! Асю возьмем, Асю! Вот и взяли. На фига, спрашивается? А ведь когда-то он был в нее влюблен. С третьего класса их дразнили женихом и невестой. И мать подливала масла в огонь. Асечка то да Асечка се, цветочек экзотический. Ага, цветочек! Агава бледно-зеленая, Стас вспомнил любимый Асин цветок. Вот Марго — на самом деле цветок. Редкостный. Из тех, что питаются доверчивыми мошками, прельщенными их красотой. Со Стасом они — одного поля ягода, а Ася…

Она продолжала стоять, будто статуя в греческом зале. Что бы такое сделать, чтобы она немного расслабилась? Способа у Стаса было всего два. Первый — накатить по соточке. Но сейчас это невозможно — спиртного он с собой не взял и теперь пожалел об этом. Придется воспользоваться вторым, благо для этого, как говорится, все под рукой.

Стас встал, подошел к своей спутнице и, приобняв ее за талию, осторожно усадил на спальник.

— Чаю? — улыбнулся он одной из самых обворожительных своих улыбок, устраиваясь рядом.

Она сосредоточенно кивнула и спросила:

— Как думаешь, это правда, насчет проклятия?

— Дурочка ты моя сентиментальная! — Стас обнял Асю, притянул к себе.

— Думаешь, она нас пугала? Но зачем?

Договорить она не смогла, губы Стаса прижались к ее губам, его рука скользнула ей за пазуху.

На мгновенье Ася застыла, не веря в происходящее, а потом попыталась оттолкнуть Стаса. Чувствуя сопротивление, он отбросил все свои учтивые манеры. Движения стали грубыми, руки, стягивающие комбинезон, казалось, сдирали кожу. Ася почувствовала, что задыхается. Извиваясь всем телом, она сумела высвободить одну руку. И вцепилась Стасу в волосы, пытаясь оттащить от себя.

— Дура, больно! — взвыл он.

Приток кислорода и радость от маленькой, но все-таки победы прибавили Асе сил, и, схватив первое, что попалось под руку, она изо всех сил ударила ухажера по голове. Раздался оглушительный хруст. «Боже, я проломила ему череп!» — с ужасом подумала Ася и зажмурилась.

— Чокнутая ты все-таки, Аська! — донесся до нее возмущенный голос Стаса. — Ты ведь когда-то этого хотела. Признайся! Хотела?

Трупы не ругаются, и Ася, открыв глаза, тупо уставилась на смятую пачку галет. Вспышка ярости потихоньку уходила, уступая место раскаянию. А если бы ей под руку попался термос? Ведь она могла убить Стаса!

Возмущенно сопя, Стас налил чаю, отобрал у Аси злосчастную пачку, вытащил две галетины, положил сверху на Асину кружку (как покойнику — отметила она) и шумно отхлебнул из своей. Разговаривать не хотелось. Кто ее знает, эту чокнутую, еще расскажет все Ритке. Но, бросив раздраженный взгляд на Асю, вцепившуюся в кружку, понял — не расскажет. А еще понял, что Марго заранее просчитала ситуацию, потому и подсунула ему сестричку. Знала, что она ничего такого не позволит. Вот змеиная семейка! Отхлебнув еще глоток чаю, Стас засунул в рот сразу две галетины и заглянул в пачку — все остальные от столкновения с его головой превратились в обломки. Выуживать их по одному было лень, поэтому Стас запрокинул голову и вытряхнул в рот содержимое пачки, запив все это хорошим глотком чая. Покончив с довольно скромным ужином, он влез в спальник и, демонстративно повернувшись к Асе спиной, оставил «родственницу» наедине с ее фантазиями.

Асе же спать абсолютно не хотелось. Буквально заставив себя съесть галеты, она сидела, обхватив кружку обеими руками. Кружка была невысокой, округлой, умиротворяюще теплой, Асе казалось, что если она выпьет чаю, это тепло исчезнет и сразу станет холодно. И страшно. Хотя скоро ей все равно стало страшно. Вопреки уверениям синоптиков, за окном разыгралась настоящая буря. Деревья стучали промерзшими сучьями по стенам, будто умоляя пустить их погреться, ветер выл и швырял в окна пригоршни снега. А еще наверху, прямо над головой, кто-то ходил, и шаги эти, медленные и тяжелые, заставляли сердце сжиматься от страха. Не выдержав, Ася потрясла Стаса за плечо.

— А? Что? — вскинулся он спросонья и, разглядев напуганную Асину физиономию, недовольно проворчал: — Ну что тебе еще?

— Шаги! Слышишь? Наверху кто-то ходит!

— Кто-то ходит! — передразнил ее Стас. — Да бабка тутошняя и ходит. Ты что, думала, она в деревню почесала в одном платьишке и без валенок? Да? Тут небось рядом черный ход, она по нему и прошла в дом, а тебе дурочке лапши на уши навешала, чтобы ты сидела смирно и не рыпалась, по дому не шарилась. Все. Я спать, а ты как знаешь. До рассвета всего ничего осталось. В шесть подъем, завтрак — и вперед заре навстречу. Ты забыла, что у нас на кону? — И он снова повернулся к Асе спиной.

Однако Асино беспокойство все-таки передалось ему. Бормоча под нос что-то вроде «с кем поведешься», он вылез из спальника, забаррикадировал закрытую дверь с помощью оттоманки, вешалки и столика и с чувством выполненного долга улегся на место.

Ася тоже легла, закрыла глаза, но сон не шел. Тяжелая, размеренная поступь никак не вязалась в ее представлении с легкими, скользящими шажками хозяйки. Та, казалось, вообще не касалась ногами земли, а этот кто-то мерил комнату у них над головой тяжеленными шагами, будто не человек это был вовсе, а статуя Командора, явившаяся на званый ужин. Потом наверху скрипнуло то ли кресло, то ли диван, и шаги прекратились. Ася со страхом вслушивалась в звуки дома, но они, если и были, заглушались бесчинством пурги за окном, и страх потихоньку ослаб, уступая место сну.

— Может, хватит спать, принцесса в спальном мешке? — сквозь сон донесся до Аси голос Стаса.

Она открыла глаза, зябко потянулась. В комнате было темно — свечи догорели и погасли.

— Пора? — спросила Ася.

— Пора, пора, — проворчал Стас. — Ну ты и спишь! Наверное, можно из пушки палить — не разбудишь! Уже с полчаса хожу, баррикаду разобрал, дверь откопал — знаешь, сколько за ночь снегу намело! Завтрак накрыл, а ты все дрыхнешь.

Возле Асиного спальника и впрямь стояла чашка, накрытая, как и вечером, двумя галетинами.

Ей хотелось попросить Стаса не класть так печенье, но не было никакого желания нарываться на очередные колкости. Однако Стас почувствовал ее настроение, хотя истолковал его по-своему.

— Не куксись, у меня уже у самого эти галеты во где стоят, — он провел большим пальцем поперек горла. — Через два часа будем готовить обед. Примус запалим, кашки сварим. Будешь кашку?

— А где можно умыться? — не поддержала тему она.

— Извините, — Стас в шутовской манере раскланялся, — удобства у нас нонче во дворе. Умываемся снежком.

Ноги, руки, спина — все тело ныло от усталости и молило об отдыхе. Ася с трудом добралась до входной двери, открыла ее и ахнула. За порогом расстилалось искрящееся покрывало, окрашенное восходящим солнцем в розовый цвет. Воздух, сухой и морозный, был таким свежим, что его хотелось пить вместо наверняка уже остывшего чая с галетами.

Наскоро умывшись и позавтракав, они отправились в дорогу. Оказалось, что дом, в котором они ночевали, обнесен забором с широкими воротами, которые почему-то оказались открытыми. С левой стороны на заборе висела табличка с лаконичной надписью: «Продается» и номером мобильного телефона.

— Интересно, сколько стоит такой дом? — спросил Стас.

Асе интересно не было, и она лишь пожала плечами. Но Стас, который после возвращения домой твердо решил заняться улучшением своих жилищных условий, вытащил мобильный и занес номер в телефонную книгу.

— Вдруг пригодится, — прокомментировал он свои действия.

Ася обернулась и посмотрела на дом. Окна первого этажа были забраны ролетами, отчего казалось, что дом крепко спит. «Как-то нехорошо уходить вот так, молча, не попрощавшись, не поблагодарив за ночлег», — подумала она, и в этот момент внимание ее привлекло какое-то движение в окне второго этажа. Неясная тень мелькнула и скрылась за тяжелыми портьерами. Хозяйка? И, стянув перчатку, Ася помахала рукой, прощаясь с домом и его обитателями…

Content

Евгения Михайлова
Ночная радуга

Часть первая. А потом было убийство

Раз — ступенька

Два — ступенька

Три — ступенька

Часть вторая. Королевский плен

Победа над расставанием

Мимо главных могил

Нелюбимый сын

Часть третья. Эгоисты, или Пир на двоих

Плюс чужие дни

Ненавидеть Зину

Просто сын

Часть четвертая. Мой бог — протест

Право разрушить

Подарок Пастухова

Сиротство

Часть пятая. Бремя женственности

Первая тайна

Сестра

И Пастухов

Часть шестая. В кривых зеркалах

Соболезнования от Зины

Тот незнакомец

Со свиданьицем, Диана

Часть седьмая. Не ищите дна

А не убийца кто?

Встреча

Откровения Кирилла

Часть восьмая. Смерть покоя

Узнать все

Кукольный дом

Шанс Дианы

Час Зины

Часть девятая. Наследница

Лучшая роль

Подарок Диане

Мамин любовник

Часть десятая. Что на роду написано

Прощания

Суд над гордым ковбоем

Час Зины

Часть одиннадцатая. Жизни от конца

Илья Пастухов

Тот самый меч

Ниточки Земцова

Девочка у окна

Часть двенадцатая. Гости ада

Вот и признание

Приговор

Анечка

Часть тринадцатая. Я — не суд

Лот в аукционе

Видео Кирилла

Карлос и мораль

Часть четырнадцатая. Я — месть

Муж одной жены

Секта уродов

Последняя наложница

Часть пятнадцатая. Путь к себе

Ошибки дилетанта

Убийство без убийцы

Возвращение