Веселов Алексей

Веселова Валерия

Вызов Ланселоту: есть ли нынче рыцари без страха и упрека?

Новинка среди периодических изданий

Амадеус

амадеус роман

Еженедельные серии мини-романов!

Серия «Виражи любви»

вскружит Вам голову изощренными сюжетными интригами, причудливым переплетением неожиданных поворотов судьбы, расставаний и встреч, переживаний и настоящих чувств, для которых не бывает непреодолимых преград. В каждом выпуске Вас ожидает следующая увлекательная история любви, этого неподвластного времени чуда.

подписной индекс: * 24185, ** 46611

Серия «Дыхание страсти»

Настоящей любви всегда предшествует влюбленность. И пусть в этом состоянии мы теряем голову, гораздо важнее то, что в нем мы обретаем сердце… Есть множество причин, по которым герои этих ярких историй не должны быть вместе. Но было бы смешным противопоставлять той силе, которая влечет их друг к другу, какие-то жизненные обстоятельства. Есть лишь Он и Она — и они станут единым целым.

подписной индекс: * 24186, ** 46610

Серия «Дорога домой»

Разве может быть что-то дороже и любимее наших родных, с которыми мы делим все свои успехи и неудачи, этих самых близких людей, которые зачастую понимают нас лучше, чем мы сами? И есть ли хоть что-то, что дарило бы нам так много радости и доставляло больше беспокойства, чем наши дети — наша надежда, наше продолжение, наша сердечная боль? Эта серия посвящена историям о самом главном — о семье.

подписной индекс: * 24189, ** 46614

Серия «Готика»

Классика жанра. Здесь ужас и красота идут рука об руку, и перед лицом столь загадочного сочетания эти истории кажутся тем удивительнее… Рваная вуаль тумана закрыла мертвые болота… Призрачный сумрак разлился вдоль еле слышно вздыхающих стен старой крепости… И ничего не происходит… Верно, это — лишь арена для событий, и чтобы она ожила, нужно твое присутствие, дорогой Читатель!

подписной индекс: * 24187, ** 46613

Серия «По ту сторону»

Россия — огромная страна с загадочной душой, в ней скрыто множество тайн… Говорят, что тайное всегда становится явным. Но некоторым тайнам лучше оставаться нераскрытыми… Или? Читатель, готов ли ты к путешествию в мир, под оболочкой повседневности которого скрывается настоящий — невидимый для обывателя, неподвластный пониманию и опасный, живущий по совсем иным законам? Если да, то эта серия — для тебя.

подписной индекс: * 24188, ** 46612

* Каталог российской прессы «Почта России» (МАП)

** Объединенный каталог «Пресса России. Газеты и журналы» (Роспечать)

Каталог «Пресса России. Подписка 2006» (АПР)

Валерия и Алексей Веселовы

Вызов Ланселоту

Глава 1

Par Avion: m-me Rukavishnikova, Rodniki

После сортировки утренней почты Иван Васильевич Шлыков возбужденно потирал руки. Вид у него был празднично-озабоченный.

Наверное, так же чувствует себя невеста перед зеркалом в ожидании лимузина жениха. Сюда бутоньерку или чуть выше? Или жених в лимузине. До дома невесты всего ничего, а водитель — какая досада! — вдруг свернул на заправку, но вот автомобиль снова тронулся, и жених в нетерпении поглядывает в окно…

В столь замечательное состояние привело почтальона письмо из-за рубежа. Из Франции, как понял Шлыков после тщательного осмотра конверта на свету у окна и под лупой.

Уже сам по себе факт поступления к ним в Родники письма из-за границы заслуживал пристального внимания. А тут еще получателем отправления Par Avion значилась Ольга Рукавишникова, особа тридцати с хвостиком лет, прибывшая сюда из Москвы с мужем и тремя детьми.

Кто она такая? Да никто! И живет тут без году неделя. А вот поди ж ты — ее переезд в Родники уже замечен в Европе!

Шлыков еще раз наставил лупу на пухленький конверт, чтобы полюбоваться маркой. «Ланселот», — было написано там латинскими буквами сбоку от изображения молодого человека в рыцарских доспехах. Повздыхав, он аккуратно положил письмо на дно своей сумки, махнул по густым усам расческой и отправился по маршруту. Ему предстояло разнести двадцать московских газет, один журнал «National Geographic» и одно письмо из Франции.

Как ни крути, а письмо — и тем более такое — событие для любознательного почтальона. Адресаты в Родниках на протяжении десяти лет его трудовой биографии только умирали. А те, кто рождался, еще не получали корреспонденции по малолетству, и если кто взрослел и обзаводился семьей, тот все равно писем почему-то не получал и, видимо, не писал. Поздравительные открытки, конечно, были не в счет, и Шлыков их терпеть не мог. Ему нравились телеграммы. Вручать их — одно удовольствие, кстати, заодно можно и чаем угоститься.

Заметную убыль адресатов Шлыков связывал с предстоящим концом света. Он давно следил за публикациями на эту тему. Конец света то близился, то отдалялся — в зависимости от пролегания орбит астероидов, таяния ледников Антарктиды и положения дел на Ближнем Востоке.

Вообще-то Шлыков был уверен — на его век работы хватит. Да разве дело в этом! Он волновался о детях и внуках… Собственного потомства почтальон не имел и переживал за чужое. Особенно мучился за тех, кто уезжал из Родников в Москву. Было совершенно ясно — конец наступит сперва в мегаполисе. А жители малых селений потом еще долго будут ждать центральных газет и без толку тыкать по кнопкам телевизоров, в то время как специалистов по апокалипсическим новостям уже не будет в живых.

Конечно, только слепой в связи с этим мог не увидеть знамения в переезде Рукавишниковых в крохотные Родники, где насчитывалось семьдесят дворов.

Возбужденный Шлыков мигом разнес газеты. Мысли так и роились в его голове. Что? Где? Когда? Каждый из этих вопросов ставил его в тупик. Ну и письмо!

В сумке оставался еще журнал. Это было очень кстати, так как журнал выписывал сосед Рукавишниковых — военный пенсионер Пал Палыч Мишин. В отличие от подавляющего большинства жителей Родников, Мишин и свет повидал, и виды видывал.

Усы почтальона воинственно топорщились, когда он, по обыкновению три раза, нажимал на кнопку звонка. Но звонок у Мишина не работал. Как всегда, впрочем.

Привлекать к себе внимание хозяина криками было бессмысленно — в доме на полную громкость работал телевизор.

Поднявшись на цыпочки и хорошенько осмотревшись, Шлыков осторожно открыл калитку. Ему хотелось знать, во-первых, в каком положении относительно своей цепи находится кусачий барбос Мишина, а во-вторых, в каком настроении пребывает сам Пал Палыч — лучший знаток истории Родников.

Барбоса не было видно. Он крепко спал в будке после ночного бдения, и все же Шлыков из предосторожности сделал большую дугу по двору, проложив заметную дорожку в густом крапивнике в направлении распахнутого окна, и постучал по карнизу.

— Палыч, ты дома, что ль?..

Телевизор замолк. В глубине комнаты скрипнули пружины старого дивана, и перед Шлыковым предстал бледный хозяин в солдатской нижней рубахе.

— Иду мимо и ушам не верю!.. Мультики смотришь! — с деланным изумлением сказал ему Шлыков. — Как дите, ей-богу! Ты, Мишин, заслуженный человек, бывший майор, танкист.

— Гм, ты, Василий Иванович, не думай лишнего, а то дым пойдет из ушей…

Шлыкову хотелось расспросить майора кое о чем, и он не показал виду, что обиделся, услышав свое прозвище. Ивана Васильевича называли Василием Ивановичем по двум причинам: у него были востренький нос и шикарные усы, как у Чапаева, ну и из-за того, что он дважды тонул на Оке. Правда, в отличие от легендарного комдива в известном фильме, Шлыков не утонул. Кроме того, он боялся лошадей и… да много было отличий, поэтому Шлыков, конечно, нервничал из-за Чапая.

Судя по известной безуминке во взоре и красному носу, Мишин находился в том особом расположении духа, когда в нем работал один только дух, а все прочие процессы, включая пищеварительный, замирали. Хорошо зная, что в таком состоянии Мишина надо только направить в нужное русло, Шлыков взял быка за рога:

— У нас тут письмо из Франции. Марка на нем. С молодым человеком. Написано: «Ланселот». Что значит Ланселот?

— Ланселот значит имя, Василий Иванович.

— Ты мне, Пал Палыч, серьезно скажи, а то журнал твой попорчу. Что, не веришь? Скажу, под грозу попал, и мне за это ничего не будет.

— Вредный ты, а я добрый. И Ланселот был рыцарь добрый. За это и сподобился первым увидеть Грааль.

— Ну?!

— Вот те и «ну»! Давай сюда мою почту…

— Нет, Пал Палыч, кажется, дождь собирается… Что за чудо — Грааль этот?

— А это, Василий Иванович, сосуд. Из него сам Христос вино пил и апостолам подносил, а тебя небось батюшка из такого с ложки кормит, если причаститься придешь. Ходишь причащаться-то?

— Мне, Пал Палыч, некогда. У меня работы много. Людям окна в мир прорубаю.

— Если бы ты, Чапай, прорубил хоть форточку, да что там — хоть щелку самую малую, ты бы тоже Грааль увидеть сподобился. Так что не гунди. Давай прямо говори: чего спросить хотел?

Шлыков задумчиво пожевал губами воздух, словно это требовалось для усвоения полученных сведений. Положив на подоконник «National Geographic», он закинул следующую удочку:

— Не знаешь, чего это соседи твои, Рукавишниковы, приехали к нам в Родники? Ты вроде с Носиками ладил, которые им дом продали, говорили тебе, наверное…

— Суешь ты нос… Не продали Носики! Они подарили дом этот, понял?! Просто взяли и подарили… Ничего ты не понял. Давай-ка двигай ногами, а то люди тебя ждут, а ты тут пыль под столом короля Артура собираешь. Нехорошо, Василий Иванович…

Шлыков и это стерпел. Пыль — подумаешь! Мишин, конечно, не дурак. И если умный Мишин врет, а он, без сомнения, врет, значит, они в сговоре! Какие, спрашивается, дома в наше замечательное время могут стать подарком? Никакие! Подарить в наше время могут шоколадку. Куклу Барби еще могут подарить. Как и в прежнее замечательное время вообще-то. А от таких подарков больно уж попахивает чем-то «в особо крупных»…

Выйдя со двора Мишина, почтальон двинулся не прямиком к Рукавишниковым, жившим через улицу, а свернул за угол — в магазин. У Шлыкова кончились сигареты, а следовало подымить, чтобы вольготней раскинуть мозгами над словами Мишина. Надо было сопоставить письмо из Франции и непонятные подарки, и этот еще… Грааль. Все это мучило и жгло его разум.

И надо же было такому случиться — на пороге магазина «Продукты» Шлыков столкнулся с Ольгой Рукавишниковой! Она извинилась и быстрым шагом направилась восвояси.

Шлыков проводил Ольгу гипнотическим взглядом, но Рукавишникова не обернулась. Он поправил сумку на плече, недовольно хмыкнул в усы и, войдя в магазин, спросил продавщицу Машу:

— Чего купила Рукавишникова?

— Хлеб черный и батон плюс макароны и майонез, спички. Всего на шестьдесят три рубля сорок копеек. А что ты, Василий Иванович, так интересуешься? Ты какой разведки резидент?

Шлыков и здесь вынужден был пропустить обидные намеки мимо ушей, хотя душа его страдала.

— Я тебе, Мария, вот что скажу. У этих Рукавишниковых денег немерено. Иначе откуда у них этот дом? Купили, говоришь. А позвольте спросить: с каких таких законных доходов? Детей трое. Иван? — врачишка простой. Жена его со двора ни ногой, в магазин разве что… Чем занимается? Скажешь, шампиньоны надомно выращивает?..

Продавщица загоготала, подперев бока кулаками. Шампиньоны! Ну дает почта! Отсмеявшись, она предложила свою гипотезу:

— Может, они наследники какого-то шейха арабского!

Шлыкова аж передернуло от такой несусветной дремучести.

— Эх ты… одно слово, Маша! Где мы и где шейхи! А ты знаешь, какой счет за электричество они на почте оплатили? Триста рублей! Триста!.. Месяца не прошло, как они тут, смекаешь? То-то и оно… Чем люди занимаются при таком электричестве? Может, Ольга фальшивые доллары рисует и на станке печатает понемногу, чтобы незаметно… Она, говорят, художница, вот и малюет, хе-хе, на пропитание…

— Они в магазине рублями платят, — возразила Маша.

— Вот деревня! Доллары в Серпухове на базаре меняют, там же и мелочь берут, а то и в Москву ездят. Картошку-то они не сажали?

— Не сажали…

— Я и говорю, нечего художнику мараться об землю! Он у тебя за фальшивки десять мешков на зиму купит — и все дела.

— Рублями платят, тебе говорю, Чапай!

— Ты не обзывайся… Рублями… Вот я и смекаю: неспроста они сюда приехали. Места, вишь, понравились… Такое, ты меня извини, Мария, просто слушать смешно! Добрые-то люди к Москве тянутся, а не бегут из нее.

— Чего сам-то не едешь? Или ты недобрый?

— Дык…

— Вредный ты, Василий Иванович. И куришь всякую дрянь. На вот, забирай свою «Приму» и почту свою неси. Нашелся тоже, ошибка резидента!

Шлыков сдержался. Маша была женщиной без высшего образования, а значит, заслуживала в его глазах снисходительного отношения.

Сам он «академиев не кончал», зато очень много читал из современной литературы, отдавая предпочтение детективам и остросюжету. Насчет делания фальшивой валюты Шлыков был уверен, что дыма без огня не бывает. Раз люди пишут, а он читает, стало быть, надо держать ухо востро. Вот почему, в частности, он считал, что деланием фальшивой валюты занимаются все кому не лень.

Почему Шлыков не отдал Ольге письмо, встретив ее в магазине?

Вот еще здрасте! Как только на почте он разобрал фамилию Рукавишниковых на нерусском конверте с нерусскими марками и штемпелем, он сразу решил не бросать письмо в прорезь на заборе, как сделал бы в штатной ситуации, а вручить лично, под предлогом того, что считает своим долгом уточнить имя-отчество адресата. Служба у него такая — знать всех в лицо.

В поле, соответствовавшем нашему «откуда», на конверте стоял штамп с аккуратными черными буковками. Их Шлыкову разобрать не удалось, и это тоже давало определенную пищу для размышлений.

А вдруг это зарубежные подельники Ольги — такие же отпетые фальшивомонетчики? Прислали, допустим, последние инструкции о степенях защиты новых долларов.

Впрочем, тут Шлыков сам же и обругал себя в сердцах — это уж, как и арабские шейхи, ни в какие ворота не лезло.

Но что тогда, что?! Адресаты в Родниках, то есть на участке Шлыкова, писем из-за границы не получали. Другое дело — в Кудрино, на окраине которого и примостились Родники. Там, рассказывают, тонны зарубежной корреспонденции, журналы научные, словом, как и положено в молодом городке физиков.

Толстый конвертик-то… О чем можно столько писать?

Лично Шлыков переписывался только с родственниками в Калининграде. Они писали исключительно о погоде и передавали приветы знакомым, а вот его собственные письма были очень информативными, особенно в последние годы. Шлыков считал, что родственники, оказавшиеся в зарубежном анклаве, нуждаются в его моральной поддержке.

Однако вот он снова на Rue Lopuchovaya. Шлыков встал на цыпочки у калитки и вытянул шею, высматривая новых хозяев.

Глава 2

Портрет Ланселота, а индекса нет

Ольга закончила утрамбовывать землю вокруг последней из пяти бочек, врытых в тени раскидистой кроны старой яблони. Прищурившись, она изучала дела рук своих. Кажется, неплохо получилось. Правда — неплохо. Сюда еще скамеечку, или пенек, или…

Позавчера Ольга показала мужу журнал с фотографией нескольких «бочковых» озер в чьем-то саду с искусственным ландшафтом. Иван, ухмыляясь, признался, что такой красоты, как ему кажется, не увидишь и в Швейцарии. Но там сам Бог среди гор трудился, а тут люди… Пожалуй, увидит Господь это рукотворное чудо, и, глядишь, обзавидуется, рассердится и снесет все с лица земли. Что тогда?

— Бог не завистливый! — уверенно возразила Ольга.

— Может быть, ты и права. Но он ревнивый. И вот я напрягаю зрение и вижу, что между ревностью и завистью почти нет никакой разницы.

— Ладно тебе, пап! Если он на нас и рассердится, бочки все равно останутся! Они в земле… — заметила младшая дочь Мила.

Пришлось отцу сдаться.

Ох уж эти бочки! Весь вчерашний вечер Иван после работы выкапывал ямы, чертыхаясь и проклиная день и час рождения первого бондаря (ведь родился же он когда-то!). Зато теперь все было готово, и даже кое-где отсыпаны мелким гравием «берега».

Ольга отерла пот со лба и присела под яблоней.

Дни в Родниках неслись один за другим с какой-то просто фантастической скоростью и были заполнены трудами от зари до зари. Ольга как с цепи сорвалась — словно наверстывала то, что упускала годы и годы.

Она любила цветы. Не букеты к праздникам или дням рождения. Душа ее пела, когда она сажала семечко в землю. Вот первый росточек ткнется вверх, еще такой крошечный, но такой плотный сильный крепыш — он раздвигает черноту земли, наращивая бока. Затем стрелка новой жизни поднимается над краем горшка, еще неделя — и все, только следи, чтобы кошка не изгрызла…

Но то горшок. А тут — сад! И нужно успеть подсадить все, что еще успеет обернуться кустом и выбросить роскошный цветок!

— Тебе бы в Мичурины… — непонятно говаривала бабка, когда маленькая Оля приезжала погостить к ней в деревню и целыми днями возилась в одуванчиках и на грядках, вместо того чтобы бегать с соседскими девчонками или загорать на пруду.

В Мичурины Оля не пошла, но даже в тесной квартирке в Ясеневе умудрялась выращивать не меньше десятка сортов узумбарских фиалок, а на балконе — огурцы. Они цвели красивыми желтыми цветками, и соседки все удивлялись. Сначала они пытались угадать, что за растение, да все мимо попадали, а потом не могли понять: как так — у них не цветет, а у Ольги цветет.

И вот теперь, в Родниках, все ее время было заполнено обустройством сада, хлопотами по хозяйству ну и, конечно, керамикой.

Ольга Рукавишникова окликнула Наташу и Милу, возившихся в цветнике, — они обсаживали анютиными глазками земляной домик крота.

— Девочки, ау! Бочка готова! Ната, что делаем дальше?

Вопросы, вопросы… И все безотлагательные. Когда они жили в Ясеневе, таких вопросов было куда меньше. Вот кран потек: «Вань, посмотришь?» Или посерьезнее: «Сходишь на родительское собрание?», «Грачи прилетели — наверное, пора мыть окна?»…

— Мам, все ведь написано. Черным по белому. Мила, дай маме журнал!

Девчонки плюхнулись рядом с матерью на траву.

— Я знаю, что черным по белому. У меня руки грязнее. Ты уж прочти, дочь, сделай милость.

Она хотела еще прибавить «сделай такое одолжение», но вовремя остановилась. Ее раздражение и так несколько раз прорывалось наружу, и дети его чувствовали — Ольга уже ловила на себе их удивленные взгляды.

Наверное, она просто-напросто устала. Да и было от чего.

Сегодня с утра она успела закрыть четырнадцать банок варенья из садовой земляники. Ягода небольшими вкраплениями усеяла весь участок, словно это был лес, а не обжитое людьми пространство. Еще она успела замочить глину для дымковской игрушки, а после обеда обработать кусты смородины и высадить в цветнике рассаду.

Вчера она с дочерьми устраивала садик приправ и лекарственных трав на солнечной лужайке возле колодца. Ей ужасно не хотелось, чтобы их огород вытянулся вдоль забора привычными унылыми грядками. Ведь и овощи, и петрушка с укропом необычайно красивы — а вглядеться, так и просто волшебно красивы. Надо только правильно все обустроить.

Поэтому и нарядные листья салата, и кудрявую петрушку, и базилик, и шалфей, и тимьян, лаванду и фенхель они посадили не просто так, а чередуя в шахматном порядке с обыкновенной тротуарной плиткой.

А к вечеру у Ольги едва достало сил добрести до кровати. Уж на что старательно кряхтел вчера Иван, показывая, как он устал после рытья прудиков, но Ольга его не пожалела. Вполуха послушала виртуозные стоны и сетования и провалилась в сон, а с утра — снова за труды.

Наташа внимательно посмотрела на мать и, угадав ее настроение, попыталась развлечь.

— Ладно, — торжественно сказала она. — Так и быть, прочту еще раз. Слушайте же все. И не говорите, что не слышали!

Наташа отвесила поклон, по-балетному отставила ногу и прочла, держа журнал на отлете — так, ей казалось, держали грамоты глашатаи на рыцарских турнирах:

— «Пруд в бочке! Ничто так не оживляет сад, как водоем, даже самый небольшой, например во врытой в землю бочке. На дно бочки кладут два кирпича и ставят емкость, в которую сажают водные растения. Здесь будет расти и каждый год цвести даже нимфея…»

— Нимфея? — удивилась Мила. — Никогда не слышала. Наверное, ее цветки любят нимфы? — Не получив ответа сразу, Мила тут же переключилась на другой, более прозаический предмет: — А как же два кирпича? У нас нет кирпичей! А надо десять!

Мать только плечами пожала. Заменить камнями, и все. Но Мила так не думала. Как оказалось, для нее тоже много значило «черным по белому». Оглянувшись по сторонам, Мила тут же нашла выход:

— Кирпичи можно взять за забором — там целая куча рассыпана!

— Можно взять? — переспросила Наташа.

Ей было уже четырнадцать, и она, в отличие от младшей сестры, не была склонна к импульсивным решениям.

— Целая куча! Сама посмотри!

— То есть можно украсть? Это же чьи-то кирпичи! А что, если соседи заметят? — последовательно развивала мысль Наташа.

— Какая ты, Наташка, вредная!

— Почему я вредная? Я тебе по-человечески подсказываю. Ты же пойдешь днем, и тебя сразу заметят. А надо ночью. И чтобы у соседей ветер выл в трубе. Им неохота будет из постелей вылезать, и ты спокойно все украдешь.

— Что «все»? Я тебя побью сейчас…

— Все, что плохо лежит, конечно. Зачем оно соседям?

Мила набросилась на сестру, и на какое-то время сад Рукавишниковых наполнился топотом и воплями неопределенного содержания. Ольга от души хохотала и тоже бегала, спасая от ног дочерей посадки, а самих дочерей — от падения в зияющие ямы будущих прудиков.

Наконец, когда Ольга устала таким образом развлекаться, она клятвенно заверила, что попросит или купит у соседей эти злосчастные кирпичи. Дети угомонились, и Наташа, еще толком не отдышавшись, дочитала:

— «Прудик-бочка может стать любимым местом птиц, они будут прилетать сюда по вечерам и плескаться в воде, сидя на листьях нимфеи или на жердочке-мостке, если вы не поленитесь ее укрепить. Время от времени бочку придется чистить, а чтобы освободиться от личинок комаров, хорошо посадить в нее парочку золотых рыбок».

— Здорово! Значит, у нас будет своя золотая рыбка! Или десять! Да, мама? — обрадовалась Мила.

— Ну, не знаю… — нерешительно ответила Ольга. — Ведь у нас Липси… Для кошки это будет искушением. И для котов. Думаю, они вот-вот начнут к ней заглядывать — знакомиться. Да и зачем от комаров обязательно золотую рыбку?

— Милка желания хочет загадывать! И чтобы с неводом — как в «Рыбаке и рыбке», — сказала Наташа, смеясь. — Только лучше уж щуку, чтобы все исполнялось по ее велению. Здесь у нас не очень похоже на море… Но лучше ничего такого не заводить! Приедет братец кролик, то есть братец Кириллик, и обязательно потребует от нее чего-то вроде: «И будь у меня на посылках». И тогда все — прости-прощай: и дом наш, и мамина мастерская, и Родники вообще… Все сгинет. И останемся мы у разбитого корыта.

— Почему же у разбитого? — удивилась Ольга. — Мы в Ясеневе окажемся. И забудем все. Как и не было ничего.

— Ни-че-го?! — повторила за матерью шестилетняя Мила. — Ни заповедника, ни деток бизоньих, ни кабанов в дремучем лесу, ни колодца этого?..

Мила призадумалась. Перспектива вот так вот разом взять и потерять столько чудесных вещей ее совсем не радовала. Может, и в самом деле не стоит заводить золотую рыбку?

— Нет, Наташка! Опять воду мутишь! — спохватилась Мила. — Это же будет простая золотая рыбка, не волшебная. И все, что у нас есть, не от нее, а от чудо-дерева, где мы желания загадывали, когда ничего еще не было. Поэтому ничего и не исчезнет. И мы еще много чего назагадываем. Правда, мама?

Ольга нежно погладила младшую дочь по руке.

— Ну-ну, по-моему, наша жизнь и без того заполнена всякими чудесностями. Я бы сказала, даже перезаполнена. Чего доброго, скоро мы и сами начнем потихоньку превращаться в чудищ заморских. Или в кого-нибудь попроще. Представляешь, приходит наш папа с работы, а вместо любимой жены — спящая красавица. А вместо дочерей — царевны-лягушки! Он подумает: та-а-ак, как же их вылечить? Не знаю такой эпидемии. Придется звонить по 03!

— Ну да, мамочка! Конечно! Если жена, так сразу красавица. А мы с Милой — лягушки. Нечестно получается!

— Мама, в журнале сказано, ну черным по белому, что нужно золотых рыбок. От комаров и от мошек. Значит, без рыбок нельзя, — гнула свое Мила.

— Подожди-ка! — вдруг остановила дочку Ольга.

Увидев над забором голову в почтальонской фуражке, она попросила Наташу подумать, что еще можно сделать с прудиком, и поспешила к калитке.

Шлыков был разочарован. Он-то надеялся вручить письмо в доме и чувствовал себя обманутым. Впрочем, когда Ольга подошла, его лицо озаряла доброжелательная улыбка.

Улыбнулась и Ольга. Она вообще много улыбалась после переезда в Родники. Получалось это у нее само собой, безадресно, ну а если уж доводилось улыбаться местным жителям, она и вовсе расплывалась — улыбалась во всю ширь своего немного скуластого лица. И местные жители легко улыбались ей в ответ, хотя по-своему они были не меньше задерганы жизнью, чем люди в Москве.

— На ваш адрес пришло письмо из-за границы, — сообщил Шлыков. — Ждете?

— Письмо? Н-нет, не ждем… — озадаченно ответила Ольга.

— Ну, тогда это ошибка! — с удовлетворением сказал Шлыков. — Это бывает. Я так и подумал, что не ждете. Одно то, что индекса нету, уже факт!

— Какой факт? — удивилась Ольга.

Вместо ответа Шлыков присел на скамеечку у забора и жестом пригласил последовать его примеру. Когда Ольга уселась рядом, Шлыков достал сигарету и с удовольствием прикурил от балабановской спички. Дешевых зажигалок он не признавал, а дорогие справедливо считал непозволительной роскошью. Отмахнув от Ольги облачко едкого дыма, он повел свою речь издалека:

— Это настораживающий факт! Передачу «В мире животных» смотрите? Нет?.. А вот я регулярно. Помню сюжет на тему индийского слона. Его в сонном состоянии самолетом привезли в Африку и выпустили к другим животным.

— К слонам?

— Почему же — ко всем… Там и жирафы были, и страусы, и другие. И вот — его затоптали…

— Страусы?

Шлыков с подозрением посмотрел на Ольгу, но не увидел на ее лице признаков скрытого ехидства. Оно светилось все той же доброжелательной улыбкой.

— Слоны затоптали, конечно. Кто же еще! По телевизору, правда, только кости показали. Больно было смотреть… А вот наши зубры американцев не затоптали. Это я про бизонов ихних. У нас вообще к родственникам отношение другое. Ваши родители из Москвы будут?

— Из Москвы.

— Тоже талантливые художники?

— Нет. Они обыкновенные люди.

— Я и не говорю, что художники какие-то необыкновенные. Хотя вот смотрел передачу «В мире закона» про одного художника — он рисовал письма Поленова к этому… к Васнецову и продавал в Европе. Фальшивки как подлинники. Сотни тысяч долларов сорвал, пока раскусили подлеца!

Собеседники помолчали. Шлыков решил, что для первого раза достаточно: он дал намек, что держит ситуацию под контролем и знает, возможно, много больше, нежели можно было подумать, судя по его простоватому лицу. Насладившись впечатлением, произведенным на самого же себя, он сказал примирительно, как бы косвенно извиняясь за правду-матку, высказанную сгоряча:

— Ну, это дело десятое, а будете в Серпухове, обязательно зайдите в музей. Там есть этот Поленов, и, говорят, настоящий, понимаете, не фальшивый. Вам, как художнику, очень полезно… До свидания.

С этими словами Шлыков поднялся и церемонно, почему-то на польский манер, отсалютовал, двумя пальцами тронув козырек фуражки.

— Простите, а индекс?.. То есть — а письмо? — удивилась Ольга, тоже вставая.

— Письмо из-за границы. Видите, здесь марка французская. Читать, тоже извиняюсь, умеете? — Шлыков поправил очки на переносице и прочел с запинкой: — Републиквэ Франсайзэ ла постэ… и тут сбоку Ланселот. По ошибке, конечно. Ведь это, оказывается, никакой не древний король французский, а добрый английский рыцарь. Я всегда так и знал, что английский. А тут его портрет на французской марке, а индекса нет.

— Простите… Бог с ним, с Ланселотом. А где тут написано «кому»?.. Подвиньте палец… Вот! Ф-фу, не дымите в лицо, пожалуйста… Olga Rukavishnikova. Это же я! Это мне письмо!

— Не может быть! — воскликнул Шлыков удивленно. Он снова поправил очки и зашевелил тонкими губами, читая про себя. — Однако… оформлено как попало. Индекс — это первое. Другое дело, когда дети пишут: «Москва. Кремль». Тут понятно, что дойдет, хотя еще как сказать…

Тут уж Ольга не выдержала. Она выхватила конверт из рук Шлыкова, сунула в карман, сказала «спасибо» и была такова. Шлыков с удовлетворением отметил, что Ольга раза три оглянулась, как бы проверяя, не бросился ли он ее преследовать, чтобы отобрать письмо. Но разведка боем и так прошла с блеском, поэтому Шлыков беззлобно прокричал только:

— Я вечером зайду за марочкой! Хорошо? Детишки теперь не интересуются, а я по старой памяти…

Не дождавшись ответа, Шлыков отправился домой — пить чай с пряниками. После утраты письма из Франции его настроение ничуть не ухудшилось. В конце концов, он еще на почте прекрасно прочел, кому оно адресовано, и Ольга сама виновата, что чуть его не профукала — чего в доме-то не сидится? Вот если бы Шлыков застал ее не в саду, а в комнатах и как следует рассмотрел, какие там перемены после прежних хозяев… Тогда, конечно, дело другое: работу свою он прекрасно знал — отдал бы письмо сразу и беспрекословно.

Но и так ладно — договорился зайти за маркой. Шлыков даже решил побольше поразузнать кое у кого о Ланселоте, чтобы завтра прощупать Рукавишниковых насчет общей культуры.

Глава 3

Enne? Poque? Темп и несчастный случай

Дети обсуждали, как построить высокий арочный мостик над прудиком, когда мать вернулась со спасенным Ланселотом.

— Нам пришло какое-то странное письмо! — объявила она и на всякий случай еще раз оглянулась на забор.

— От Кира? — спросила Наташа. — Не иначе просится домой наш братик. Кефир его, бедняжку, пить заставляют или кроссы бегать…

— Кир не запросится! — убежденно возразила Мила. — Он хочет стать настоящим мушкетером, а мушкетеры не просятся.

— По-моему, наш Д’Артаньян хочет не мушкетером стать, а олимпийским чемпионом.

— А чем плохо? Мама с папой и мы — все будем радоваться, если он когда-нибудь привезет и повесит на стену золотую медаль!

— Меня не считай, пожалуйста! Его и так заносит… А настоящих мушкетеров не заносит. Они, Милка, уважают даже врагов и служат королю, а не своим прихотям, как некоторые.

Ольга с интересом выслушала эту перепалку:

— Не ссорьтесь, девочки… Бывает и так, что служить королю — значит служить его прихотям. Тогда уж лучше своим. Честнее, что ли. Или вопрос можно поставить по-другому: куда могут завести короля его прихоти? Но если все время задавать вопросы, служить станет некогда.

— Жаль, что папа на работе, — заметила Наташа. — Он бы вам все сказал…

— Ха! Ты хочешь прикрыться папой как щитом. Ты за это еще раз получишь! Защищайся, дева ночи! — сказала Мила и нацелилась на Наташу детскими грабельками, на одном зубце которых болтался длинный корешок чертополоха в мелких комочках земли.

— Откуда это «дева ночи»? — удивилась Ольга.

— Прочитала!

— Что-нибудь рыцарское, наверное? Не знаю, как там на самом деле, но говорят, что для служения рыцари выбирали предметы без прихотей — непорочных дев, Крест Господень или Грааль, к примеру… Кстати, это письмо не от вашего брата, а из Франции. Короля там давно нет, так что вряд ли меня зовут к нему на службу. Даже не знаю… Пойдемте в дом, помоем руки и попробуем прочесть.

Упрашивать никого не пришлось.

Ольга вскрыла конверт садовыми ножницами — других под рукой, как всегда, не оказалось.

Затаив дыхание — а как же! — дети следили, как мама вынимает сложенный вдвое лист бумаги. В конверте остался еще буклет, но письмо было, конечно, главнее.

Лист был заполнен убористым текстом, набранным на компьютере. Над текстом по центру располагалось цветное изображение какого-то здания. Судя по подписи — музея.

Навскидку можно было прочесть немного. Они разобрали только Olga и название города — Страсбург. Французского никто из них не знал.

— Неужели по-английски нельзя было написать! — возмутилась Наташа. — Язык международного общения! Я бы в два счета!

Ольга тоже возмутилась, но про себя. Она подумала, что у нее и с английским-то не так, как хотелось бы. Вслух она сказала другое:

— Французский тоже язык международный… Хотя дело не в этом. Возможно, они считают, что отправили письмо исключительной важности, понимаете? То есть они думают: если я пойму, насколько это для меня важно, то в лепешку расшибусь, но прочту. На любом языке. А если не пойму, то и ладно: раз так — ошиблись, значит, с адресатом.

— А если бы по-китайски? — спросила Наташа.

— Если ты считаешь, что на китайском невозможно написать действительно важное сообщение, то я не знаю… Короче, как быть — ума не приложу!

— С чем, мама? — спросила Наташа.

— Ну с переводом же!

Наташа вдруг хлопнула себя по лбу:

— Есть! Я попробую компьютерным переводчиком! Только придется сначала набрать текст вручную. У нас нет сканера и еще кое-чего нет, ну, вы не поймете все равно.

Ольга обрадовалась. В самом деле, хоть на что-то практическое пригодится этот компьютер!

Возбужденные близостью раскрытия загадки, Рукавишниковы направились на второй этаж, где в комнате Наташи стоял компьютер. Причем сразу по обеим лестницам: Ольга и Мила по той, что вела из прихожей, а Наташа по дальней, нескрипучей, по которой спускалась и поднималась всегда.

— Ну и хламник тут у тебя! — сокрушенно заметила Ольга, войдя в комнату дочери.

— Мама, это рабочий беспорядок, и я отвечаю за каждый клочок бумаги — здесь все нужное!

— И вот за это? — поинтересовалась мать, взяв засохшую корку хлеба с принтера и поднеся ее к своему носу.

Она рассеянно понюхала корку и вынула торчащий из принтера лист бумаги с распечатанным текстом. Несмотря на протесты дочери, мать прочла вслух: «В конце ноября в актовом зале училища прошел областной конкурс по парикмахерскому искусству, декоративной косметике и дизайну ногтей. А организован он был в соответствии с распоряжением главы администрации об…»

— Ногтей! — завопила Мила, давясь от смеха.

— Мама, это мое! — завопила и Наташа, выхватывая бумагу. — И это случайно распечаталось! А ты, Милка, вообще… Я просто никогда не знаю, что мне завтра пригодится. И никто этого не знает. Это очень креативно — не знать, откуда вырастут ноги… Ну, то есть каким ты будешь завтра и что тебе в этом завтра понадобится.

Ольга решила обозначить и свою позицию:

— А я вот почему-то всегда знала, что мне нужно. Достаточно взять глину и…

— Извини, мама, но глина, каменный цветок Данилы-мастера — это все прошлый и даже позапрошлый век. Сейчас в основе творчества информация — чистая, понимаешь?

— Да хватит вам спорить! — прикрикнула на старших Мила, испугавшись, что спор может затянуться, и она так и не узнает, что же им пишут из Франции. — Прям как две девчонки! Ясно, что без ногтей не проживешь. Давайте письмо почитаем!

— При чем здесь ногти? — удивилась Наташа. Она уже успела забыть, с чего начался спор. Но, потрепав сестренку по голове, согласилась: — Письмо так письмо! Оно, кстати, всего лишь информационный толчок. Если его мощность небольшая, ничего не изменится. Деревья останутся зелеными, и родник не пересохнет…

— А если большая, то реки потекут вспять? — спросила Ольга с улыбкой.

— Зря ты, мама, обсмеиваешь! Если человеку четырнадцать и он еще не зарабатывает, то его мысли несерьезные, да? А я, может, много чего обо всем этом думала. Только не успевала додумать. Не хватает времени ни на что стоящее…

Намек насчет времени вырвался не случайно. Наташе, как старшей, чаще других детей приходилось помогать матери по хозяйству. Плюс школа. Все так. Ольга понимала старшую. Но…

— Так потекут реки вспять? — повторила она.

— Я пока что честно скажу: не знаю. Но ты, мама, когда Библию читала, ты же спрашивала себя, почему Бог начал творить это все. Ничего не было. Значит, был толчок из пустоты.

— Пустотный… — уточнила Мила довольно заинтересованно.

Ольга сделала над собой усилие, чтобы собраться. Она сейчас не была готова к серьезному разговору.

— Из пустоты много не выжмешь. Только пустоту, — сказала она, стараясь говорить убедительно. — Когда ничего не было, тогда, по-моему, был только Бог. И никакой пустоты вообще-то не было. Значит, он творил из себя.

— А зачем ему что-то творить?

— А если я скажу, что Бог захотел стать Богом не только для себя, но и для чего-то и кого-то еще?

— Ну, я не знаю… Как ни крути, а все это очень похоже на информационный сброс. Информация копилась, копилась и все усложнялась, а потом лавиной пошло… И вот мы сейчас письмо переведем и тоже увидим — изменится ли после этого что-нибудь или…

Наташа включила компьютер.

Увы, дела с переводом пошли не так быстро, как она надеялась. Во французском алфавите многие буквы имеют написание, отличное от обычной латиницы, которой она хотела набрать письмо с клавиатуры. Наташа надолго застряла в таблице символов, копируя буквы с крышечками и хвостиками внизу и вверху.

Наглядевшись, как Наташа одним пальцем очень метко, но редко ударяет по клавишам, Ольга и Мила потихоньку занялись своими делами. Мила без спросу забралась на кровать сестры и принялась рассматривать иллюстрации в детской энциклопедии животных. Ольга незаметно вышла. Она решила загодя сделать ужин.

Прошло не меньше часа, прежде чем Наташа позвала мать. Она торжествовала по поводу своей победы над французским текстом, словно победила самих французов под Бородино.

Когда Ольга и Мила встали за ее спиной, Наташа включила программу перевода. На экране быстро-быстро, как по волшебству, сами собой заполнились пустые прямоугольнички, показывающие количество переведенного текста.

— Пять секунд — и все дела! — с гордостью прокомментировала Наташа. — Вот!

…Увы! Глазам Рукавишниковых предстал следующий текст.

«Мадам??????????????????!

Администрация mus? Е этнографический Страсбурга приглашает? Находить знания и путь ouvri? Re главы (начальника) с? Ramique, имеющий accept? Участие? Nergique в работе на выставке «звуки Slaves в сознании общей Европы».

Выставка вручит в рамках международной программы ЮНЕСКО «Традиционного сознания евроочи.? Enne? Poque? Темп и несчастный случай» и будет иметь длину с 28 сентября более ты? Ты 20 октября 2004 года.

Имеющий particip? В работе выставки? Название высокопоставленного посетителя и художника —????????? Вы? Couterez прелестный курс conf? Rence dirig? Для усовершенствования средств в activit? Cr? Atrice лица перед лицом?

Основания? О????? О? Е??? Культурного конфликта???????? В компании евроочи.? Enne. Тексты r? Sultats cach?? Опорожняют. Конфликт и caract? Re противоречивый responsabilit? Практические иллюстрации истории изделий XI–XX если? Cles средства блестящий для инспекции болезней? Sagr? Abies и???????????????? Сознания евроочи.?

Мы наличные деньги? Rons sinc? Rement, Что Вы были attir? Possibilit? Работать? Выставка qualit?????????????? Красивые possibilit? Нашего сектора с? Ramique народы Восточной Европы.

В? Tail Вы можете сообщить? V? Nement будущий (ближайший) в центре fran? Ais культурный в посольстве Франции? Москва.

L? Вы можете встретить r? Ponses? Черпая? Любые вопросы li? С организацией и условием Ваш? День во Франции.

Мы спрашиваем у Вас убедительным средством более ты? Ты на 15 июля когда он N? Cessaire сообщать? Cision accept? Вами.

Respectueusement…»

— Гм, очень интересно… Евроочи, правда, странные, — сказала Ольга, улыбаясь. — Похоже, мне пишут из Страсбурга… выставка у них. Какие-то наличные деньги… Но кто и кому их заплатит? И при чем тут я вообще?!

Наташа неестественно выпрямилась, тоскливо глядя на экран. Как-то не так вышло с демонстрацией возможностей ее любимой игрушки. Она пробормотала, что, может, она буквы какие-то неправильные вбивала, но других нет, таблица символов, наверное, неправильная, а главное — вообще-то в мире есть куда лучшие переводчики, просто у нее самый древний, да еще и пиратский.

— Чушь какая пустотная! — воскликнула Мила, закончив шевелить губами. — По-моему, они неграмотные. Кто же пишет столько вопросительных знаков! Я и то лучше напишу, тем более по-печатному…

Надо было что-то делать с Ланселотом. Было совершенно ясно, что такое странное письмо надо прочесть как можно быстрее.

Мила предложила дать самое срочное объявление в «Кудринский вестник». Чтобы переводчики с французского языка прочли и откликнулись. Подумав, Ольга отвергла это предложение: пока то да се, пройдет неделя, не меньше. Наташа робко намекнула, что можно дать объявление в Интернете. Но после «Enne? Poque? Темп и несчастный случай» авторитет ее компьютера, а заодно и Интернета сильно упал.

И вдруг Ольга вспомнила про школу. Когда она принесла документы для перевода детей, директор хвастал, что со следующего учебного года они вводят второй обязательный иностранный язык — французский. Не с первого, правда, а с пятого класса, но все равно — учитель-то наверняка уже есть. А если и нет, то уж кто-кто, а директор школы подскажет, как быть. Она полистала телефонный справочник и нашла нужный номер.

Длинные гудки… Ну да, конечно, — откуда взяться коротким? Каникулы ведь! И разумеется, директор дома. Но что теперь делать? Вспомнила! Этот самый директор приходится, кажется, зятем Михаилу Афанасьевичу, главврачу больницы, где работает Иван. А значит, директора можно легко разыскать через главврача!

И Ольга позвонила в больницу.

Сначала доктор Рукавишников был занят и не подошел к телефону. Потом позвонил сам и очень удивился, услышав про евроочи. Насмеявшись, Иван сказал, что у него очень тяжелый день, но ради такого случая, пожалуй, лучше все-таки считать его умеренно тяжелым. Что же до перевода, то это повод пригласить главврача в гости. Старикан читает по-французски. Во всяком случае, Иван видел на его столе «Le Monde». Если уж такой дока не справится, тогда дело швах и письмо придется сжечь и развеять по ветру.

— Да уж, швах еще тот! — сказала Ольга, закончив разговор.

— Какой швах? — тут же спросила Мила.

Но телефон зазвонил снова. Ольга сорвала трубку.

— И купи пряников, что ли, по дороге! — попросила она, по инерции продолжая только что законченный разговор с мужем. Но в ответ услышала чужой мужской голос. Он спросил с недоумением:

— Каких пряников?

— А вы кто?

— Это Николай Николаевич! Я тренер вашего сына… Не узнали?

Ольга начала извиняться на все лады, однако Николай Николаевич сразу перешел к делу:

— Приедете в воскресенье? Было бы неплохо и даже кстати. А еще лучше, муж пусть приедет или вы с мужем…

— Что-то не так с Кириллом? Мы вообще-то через выходные собирались… Случилось что?

— В общем… Не то чтобы случилось… Да что я темню — есть проблемы. Но вы не волнуйтесь!

— Не волнуйтесь? Я и не волнуюсь, Николай Николаевич! — Ольга не на шутку разнервничалась. — Он заболел? Ему плохо?!

— Приедете — поговорим. Жду…

Трубка захрипела и дала отбой.

«Так, Оля… спокойно. Спокойно. Если бы сын заболел, тренер так и сказал бы».

— Что-то не так, мама? — спросила Наташа.

— Н-не знаю…

Ольга встряхнула головой, отгоняя дурные мысли, и неловко пошутила:

— Верно, твой братец кого-то заколол на дуэли.

— Дуэлей не бывает! — возразила Мила.

— А Пушкин, Милка? Пушкина-то убили! — Наташа явно обрадовалась возможности перевести разговор подальше от «Ramique народы Восточной Европы». — Пиф-паф, и нету!

— Пушкин умер! Правда, мама?

— Его убили, убили! Ты что, совсем ничего не знаешь? Его убил Дантес! У них была честная дуэль на пистолетах!

— На пистолетах нечестно. Честно только на шпагах. Кир говорил, что шпаги выбирались одной длины!

— А если у кого руки короче?

— Он должен просто быстрее отскакивать! Если бы на шпагах, то Пушкина бы не убили.

— Тогда Пушкин бы убил, да? Это лучше, что ли?

— Да, лучше! Правда, мама?

Ольга вполуха следила за спором. Да и не знала она, как ответить на этот кажущийся таким простым вопрос младшей дочери.

Сейчас ее очень беспокоил Кирилл. Она набрала номер мобильного телефона, выданного Кириллу на спортивные сборы. Баловство, конечно, этот телефон. У них и в Москве-то не было мобильного, а тут, в Родниках, он и подавно не нужен. Но Ольга настояла на том, чтобы купить. Мальчику всего одиннадцать лет. И впервые один где-то на Волге. Незнакомые ребята, тренер. Мало ли что…

«Абонент временно недоступен». Скорее бы Иван пришел с работы. Что же там так или не так с их любимым абонентом, их маленьким ланселотиком…

Глава 4

Курица не птица?

Рукавишников вспомнил о звонке жены только перед уходом с работы. Он взглянул на часы. Восемь! Наверняка главный давно ушел.

И все же, выйдя из желтого одноэтажного здания инфекционного отделения, доктор на всякий случай свернул к белому двухэтажному корпусу, где располагались терапия, хирургия и еще довольно много всего, включая кабинет главврача.

На крыльце приемного покоя лежала старая, облезлая больничная псина. Она давно не лаяла и ела только хлеб, размоченный в молоке, но помирать не собиралась. Будучи уже неспособной следить за порядком, бегая по двору, собака все-таки несла свою службу, устроившись на коврике перед входом в главный корпус.

«Вот так живешь-живешь, а потом — на тебе, не можешь и голоса подать», — подумал Рукавишников.

Собака тонко разбиралась в больничной табели о рангах. Этот доктор был человеком относительно новым, но при этом заведовал целым отделением, поэтому она поднялась и слегка вильнула куцым хвостом.

— Ушел Михаил Афанасьевич? — спросил ее Рукавишников.

Собака свесила морду набок. Это походило на попытку обнюхать коврик — чтобы определить, куда именно тянется запах обуви главного врача. Сделав над собой усилие (ну и грязна!), он в знак благодарности потрепал собаку за ухом.

— Ну, ну! Ладно тебе… Я сам пойду и обнюхаю. Супруге обещал привести сегодня в гости Михаил Афанасьевича. Если не приведу — жена, знаешь, того, голову отгрызет.

Собака, будучи особой женского полу, не понимала такого рода шуток. Шумно вздохнув, она заняла исходное положение, сдвинувшись, правда, немного, чтобы можно было открыть дверь.

В приемном покое Рукавишникова обрадовала медсестричка Люся: не ушел Михаил Афанасьевич — он телек смотрит вместе с больными. Там КВН показывают. Видно, старикан не успевал домой на любимую передачу и предпочел остаться в больнице.

Рукавишников решил подождать в широком коридоре, через который пройдет главный, если только ему не придет в голову выйти из больницы через окно.

Вытянув ноги во всю длину, он поудобнее устроился в кресле, а чтобы не заснуть, сосредоточился на призыве, написанном громадными буквами в «шапке» доски, обклеенной объявлениями. Призыв гласил: «ОТКАЖИСЬ ОТ ТАБАКА! ЗАБУДЬ О РЮМКЕ! НЕТ СЛУЧАЙНЫМ ПОЛОВЫМ СВЯЗЯМ!»

Как много запретов и предостережений, подумалось Рукавишникову, а воз и ныне там. Человек только родится, а ему сразу: то нельзя, это не трогай! Может, надо иначе ко всему относиться, и здоровее получится?

Вот в Японии детям до семи лет разрешают все, что захочется. Хотя… Как сказать, как сказать. Да и Бог его знает, как там на самом деле в Японии! Мифы все, легенды, охотничьи байки побывавших… Про нас вон до сих пор говорят, что мы на улицах медведей с рук прикармливаем.

Откуда там Ольга письмо получила? Из Страсбурга? Он хотел бы надеяться, что это приглашение отведать страсбургский пирог, а не вызов для дачи показаний в суде по правам человека. А что, мало ли, все бывает…

Вот так, сидя в больничном кресле для посетителей и улыбаясь по поводу страсбургского пирога, Рукавишников потихоньку придремал.

Очнулся он, когда народ повалил в коридор.

Ему повезло еще раз: после КВН главврач пребывал в самом благодушном настроении.

Приглашение заглянуть на чашку чая с французской булочкой, то есть письмом, старый доктор принял с удовольствием, посетовав только на отсутствие словаря: «Пардон, придется петь с листа, а ливр увэр, как говорят ленивые хористы Гранд-опера».

Доктор сыпал прибаутками, вспоминая, как он студентом ухаживал за некоей мадемуазель Мари из Дижона: «Миленькая такая, пухленькая, марципановые губки, но это антр ну суа ди — между нами, доктор, — чтоб ни-ни! У нас в Родниках, упаси Боже, в губы не целуются! Шучу, шучу… Словом, она рыдала, уезжая из России, где, верно, навек оставила свое разбитое сердце. Оно здесь — в моем нагрудном кармане».

Для большей убедительности Михаил Афанасьевич похлопал себя по груди и солидно молчал весь остаток пути. Подойдя к двери Рукавишниковых, он постучал три раза.

— Айн, цвай, драй — не правда ли, звучит неплохо, так же, как и русское — раз, два, три. А вот французское «ан, до, труа» — вяло, а те же англичане считают просто смешно. Мы вот с вами, Иван Алексеевич, говорим благозвучно и с энергией, а пишем ужасно. Слишком сложная у нас орфография! Конечно, Москва — это Третий Рим, и ей все позволено. Но мы тут, в Родниках, недовольны. Понимаете, о чем я?

Рукавишников поднял брови, показывая, что мысль очень тонкая, и пробормотал, что он и вправду не умеет писать так же быстро, как говорить. И пора, в самом деле, приструнить ответственных за орфографию. Главврач рассмеялся: «Кха, кха, кха, хе-хе, доктор, а вы знаете толк!»

— Ну-с, и почему нам не открывают? — поинтересовался он, прислушиваясь. — Может, ключом?…

Рукавишников признался, что ключа не имеет, а не открывают им потому, что стучать — это неправильно. Кто хочет, чтобы Рукавишниковы его услышали, тот должен дернуть за веревочку. Стоит дернуть — и зазвенит колокольчик. Вернее, сразу три — на кухне, в ванной и на втором этаже.

Главврач с интересом пощупал веревочку, заметив при этом, что она мало походит на хвостик ослика Иа, который Сова использовала в качестве шнурка для звонка. Поэтому он и не сразу заметил. Михаил Афанасьевич продел палец в колечко и дернул. По всему дому рассыпался дробный трезвон.

— Ого! — воскликнул главврач восхищенно. — Малиновый!

— Колокольчики покупали в газетном киоске, — честно признался Рукавишников.

Доктор еще раз дернул за веревочку. Услышав звук отпираемого замка, означавший, что хозяева не спят и не умерли и вот-вот отопрут, Михаил Афанасьевич стал дергать за веревочку почти без перерыва.

Им открыла Наташа. Но доктор все звонил и звонил. Тут уж и остальные Рукавишниковы вылезли из своих углов, как муравьи на кусочек подмокшего рафинада. Собравшись на пороге, они терпеливо ждали, когда же маэстро соблаговолит исполнить последнюю трель своего импровизированного концерта. Наконец прибежала кошка Липси. Выгнув спину, она громко зашипела, чем и привела старого доктора в чувство.

— Простите. Заигрался, — сказал он и галантно раскланялся с Ольгой.

Затем церемонно извинился перед девочками, что пришел без баранок, и тут же потребовал чаю. Когда все уселись за стол, на переносице старикана появились роговые очки, в руках — загадочное послание. Его вместе с конвертом вручила Наташа, настороженно поглядывая на громадные руки хирурга, устроившие в доме колокольный погром.

— Гм! Тэк-с… — пробормотал Михаил Афанасьевич, разглядывая конверт. — Шевалье Ланселот в Rodniki! Гм!

Старый доктор по-французски промурлыкал «Мальбрук в поход собрался» и погрузился в чтение, шумно прихлебывая из чашки.

Ольга шепотом сообщила мужу о тревожном звонке тренера. Иван пожал плечами.

Читалось это так: давай не паниковать. Что зря нервы мотать из-за невесть чего? Если бы Киру глаз выкололи — это да! И тренер, кстати, тогда не стал бы темнить. Сообщить родителям и сбыть с рук на больничную койку в реанимацию, то есть, конечно, наоборот: сначала сбыть в реанимацию, а после огорошить родителей, — это первейшая заповедь всех тренеров.

Ольга забарабанила чайной ложечкой по стенкам чашки. Это означало: «Иван, ты страус, ты мамонт пуленепробиваемый!»

Всегда так пугавшаяся несчастий, которые могли коснуться ее детей, сейчас она почувствовала раздражение. Может, паниковать и не стоит, но нельзя же делать вид, что ничего не случилось! Другое дело — обычные, бытовые невзгоды или неприятности на работе. Тут полная безмятежность Ивана, пожалуй, служила неплохим балластом на судне семьи Рукавишниковых. Впрочем, эту безмятежность, может быть, еще не испытал настоящий шторм…

Старый доктор довольно неожиданно закончил чаепитие: перевернул чашку вверх дном на блюдце.

— У вас заварка хорошая — много танина. По его разводам можно гадать, как на кофейной гуще. Или как по полету птиц. Кстати, мой прадед по курам гадал. И именно он положил начало нашей лекарской династии — окончил в Серпухове ускоренные фельдшерские курсы. А потом — марш-марш на войну.

— С фашистами? — уточнила Мила, хотя куда больше ее волновали всякие гадания или того почище — колдовство.

— Нет, были и другие войны, о которых куры знали всю подноготную. Например, Первая мировая.

— Вы шутите, наверно! — сказала Наташа, с интересом рассматривая разводы на стенках своей чашки. — Это не в Родниках, а в Риме гадали по птицам. Если птицы как-то не так летали, римляне на войну вообще не ходили. К тому же куры не летают!

— Ну-ну, не летают… Попробуй сбросить эту птицу с высоты, и увидишь. Просто домашние куры ленивые.

— И что вашему прадедушке предсказали ленивые куры? Он их что, с крыши сбрасывал? — спросила Мила, корчившая рожицы своему отражению в самоваре.

— Зачем с крыши? И кто бы ему позволил!.. Нормальная курица после такого издевательства может стать ненормальной…

— И яйца перестанет нести! — подхватила Мила.

— Вот именно! Прадед был человеком малограмотным. Будь он царский оракул — он бы, может, революцию предсказал. А так… обыкновенный пророк в Родниках. Он ближе к вечеру приходил на чей-нибудь двор, ложился на землю перед курятником и смотрел, смотрел… Если у кого куры жили в доме, он ложился на пол в доме. Над ним смеялись, а между тем куры назвали ему все дворы в Родниках, куда после солдаты не вернулись с войны…

— А сам он вернулся?

— Как же он мог не вернуться! Тогда бы и меня тут с вами не было. И значит, письмо ваше прочесть было бы некому…

И тут же гадания были преданы забвению. Действительно — письмо! Срочное, загадочное письмо с Ланселотом!

— Вести вы получили хорошие. Вашу маму… Вас, стало быть, — пояснил Михаил Афанасьевич, обращаясь к Ольге, — приглашают поработать на выставке «Славянский акцент единой Европы»…

— Что еще за акцент? — полюбопытствовал Иван.

— Такого акцента нет! — уверенно сказала Наташа.

— Может, вы просто его не слышите, молодые люди? Во всяком случае, судя по письму, во Франции в сентябре-октябре планируются Дни славянской культуры. И в Эльзасе будут представлены традиционные народные ремесла. В Мюлузе — у них там Дом керамики. И вот столица Эльзаса, то бишь Страсбург, приглашает вас, Ольга, представлять гончарное искусство Руси. Ваять на глазах у публики, так сказать.

— Но почему меня? Откуда они вообще про меня знают? — недоумевала Ольга.

Михаил Афанасьевич пожал плечами.

— Наверное, в Культурном центре при посольстве Франции могут объяснить подробнее. Вот послушайте: «Там же Вы можете получить исчерпывающие ответы на любые вопросы, связанные с организацией и условиями Вашего пребывания во Франции. Просим Вас до 15 июля сообщить о принятом Вами решении».

— Ничего не понимаю! — воскликнула Ольга, покраснев от смущения. — Какое решение?! При чем тут я?!

— Пардон, тут я бессилен.

Михаил Афанасьевич встал, поблагодарил за хлеб-соль и спросил разрешения еще разок, на посошок, звякнуть в колокольчики.

Провожали его всем семейством. Старик дернул за веревочку, умиленно улыбаясь. Бог знает, что напомнили ему эти колокольчики. Наверное, что-то из времен его молодости. Может, какую-то историю, связанную с разбитым сердцем мадемуазель Мари из Дижона…

— Будь я помоложе, — на прощание сказал Михаил Афанасьевич, — да на вашем месте, мадам Рукавишникова, я бы навел для начала справки: какая погода обычно стоит в Страсбурге в октябре. Подобрал бы платья, юбки, наверно — ну, не знаю…

В наступивших сумерках все месте дошли до калитки. Старый доктор еще раз откланялся и поспешил домой.

— Вы забыли сказать, что нагадала чайная чашка! — крикнула ему вслед Мила.

Доктор приостановился.

— Кха-кха, маленькая фея… Моя чашка мне гадала, а твою в другой раз посмотрю.

— А вам что нагадала?

— Это секре-ет! — уже на ходу пропел доктор.

Девочки отстали от взрослых и шумно переговаривались, идя к дому по усыпанной мелким гравием дорожке. Мама едет работать в Европу! Класс!

На крыльце Иван обнял Ольгу за плечи, и она прижалась к нему.

— Иван… Я просто не знаю. Растерялась, как девчонка. Ну, откуда обо мне узнали в Страсбурге?!

— Почему нет? Ты же у нас талантливая. И вообще замечательная!

— Я же столько времени с глиной, считай, совсем не возилась. Тринадцать лет перерыва! Правда, теперь, после переезда, работаю много. Но это ведь крохи! Столько еще всего нужно вспомнить рукам!

Иван крепко-крепко обнял жену и поцеловал в нос и в губы. Тут подоспели дети, и Рукавишниковы все вместе вошли в дом.

Первым делом Ольга посмотрела на старинные настенные часы, доставшиеся им от прежних хозяев. Так! Поздновато, но еще можно попробовать дозвониться Кириллу. Раз набрала она номер, другой, третий…

Как и днем, телефон отвечал бодрым женским голосом: «Абонент временно недоступен», — и это могло означать что угодно.

— Просто он все деньги проговорил! — уверенно заявила Наташа.

— С кем же это он?… вот мерзавец! — с деланным возмущением воскликнул отец.

— А может, он другим давал звонить… — вставила Мила.

Это казалось очень правдоподобным.

Иван и тут в карман за словом не полез. Как видно, хотел отвлечь Ольгу от тревожных мыслей.

— Добряк нашелся! Да он просто транжира! Можно подумать, эти деньги с неба падают! И даже если с неба — разве там, на небе, все равно, на что они тратятся? Знаешь, Милка, сколько там денег?

— Где?

— На небе! Где ж еще!

Чувствуя, что разговор готов потечь в неконкретном русле, Ольга рассердилась:

— Если ты о небе, то на небе не о деньгах пекутся, а о том, чтобы отцы не забывали заботиться о конкретных вещах.

— О чем это, например?

— О том, чтобы дети не ставили в тупик свою мать! И чтобы телефон отвечал…

Иван не знал, на что решиться: атаковать, защищаться или пропустить мимо ушей… Ему на помощь пришла Мила:

— Разве нельзя быть добрым, просто добрым, и все? Как Буратино.

Отец зааплодировал:

— Ура! Наконец я понял, кто ты! Ты вовсе не девочка! Ну-ка, быстро-быстро вспомни, кто называл Буратино добреньким? Ну… Добренький, благоразумненький…

— Лиса Алиса — вот кто! Но, папа, это я, что ли, лиса? Я тебя побью за это!

Мила набросилась на отца, и они повалились на диван. К ним, не задумываясь, присоединилась Наташа. Ольга разулыбалась. Вот они, ее любимые, все под рукой, ну, кроме Кира, но это временно. Нормализуется все. И все будет хорошо.

Через минуту отец, красный, запыхавшийся, крикнул:

— Все, сдаюсь. Вы не добренькие буратины, а злые зануды мальвины!

Глава 5

Руки откушу!

Рассвело. В чистые-чистые окна дома Рукавишниковых хорошо видно ясное небо, куполом раскинувшееся над Родниками. Под таким небом человек растет как гриб. Распирает его под таким небом от силы.

Будильник разбудил Ольгу в половине шестого. Страсбург — это прекрасно, а Кирилл — тревожно, но сегодня ее ждут в Серпухове. По делу важному, и не только…

Холодный душ… Нет, лучше потеплее, сегодня на холодный нет настроения. Теперь кофта, брюки, чай, бутерброд с сыром и — готово!

Собравшись, Ольга распахнула окно, и весь утренний жар безотлагательных дел природы разом ворвался в гостиную. Ветер в листве, сумасшествие птичьего гомона и, конечно, утренняя перекличка животных — то петух закричит, то подаст голос корова. Ольгу даже немного шатнуло от волны, ударившей в грудь.

Кто же не любит эту первую минуту встречи с жизнью! Ту, что похожа на первый поцелуй и «доброе утро» от милого. Когда человек понимает, что он не пылинка в космосе, а часть большого-большого целого. Очень важная часть.

Десять минут седьмого. А автобус уходит в шесть тридцать. Время, время, время… Ольга чуть не бегом бросилась наверх, в спальню.

Сонный Иван вполуха выслушал короткую инструкцию: гречневая каша в духовке, не забыть сменить рубашку и хотя бы разок перед выходом на работу позвонить Кирилке.

Звонить сыну в такую рань Ольга не решилась — там, в его пансионате, жизнь начинается в семь. А потом пробежка, зарядка, уборка, завтрак, тренировка… Почти как в армии, сыну полезно.

Ольга поспешила к остановке на краю Родников. Дальше — лес, заповедник с зубрами и бизонами и Ока-река.

Она успела вовремя — старенький автобус «ЛиАЗ» как раз сделал круг перед почтой, чтобы развернуться в сторону Серпухова. На остановке было человек десять. В основном тетки с накрытыми белыми платками корзинами, наполненными до краев клубникой. Везли на Серпуховской рынок и редис, и молодую морковь, и зелень. Осенью повезут в багажниках машин и в колясках мотоциклов мешки с картошкой. Соседка рассказывала, что местная картошечка на рынке ценилась за вкусовые качества наравне с липецкой. Правда, земля здесь рожала негусто, и основной урожай съедался физиками и лириками Кудрино.

Минута — и автобус, нещадно гремя и пыхтя отвратительной газовой смесью, выехал из Родников. Сразу за последним домом — забор к забору — примыкал к Родникам город Кудрино, где Курчатовы со всей России проникали в тайны микромира. Физики еще спали, и никого не подобрал автобус с остановок сонного города.

Итак, Ольга ехала в Серпухов. Еще в мае, в первый свой приезд в эти места, Рукавишниковы побывали в женском монастыре, и матушка-настоятельница обещала подарить Ольге молодой кустик роз, особенно ей понравившихся.

Как хороши были розы! Уж на что много чего можно увидеть в Москве, а такой красоты Ольга еще не встречала. В последние два года она, правда, не ходила на выставки цветов, но вряд ли там было что-то похожее.

Жаль, название сорта матушка не помнила. И потому Ольга окрестила цветок Монастырской розой.

Наверное, это было правильное название, потому что как только Ольга сказала домашним, что едет в Серпухов за Монастырской розой, все сразу поняли, о чем речь.

Вообще-то Ольга должна была забрать цветок раньше, когда Рукавишниковы приезжали в монастырь во второй раз. Да просто забыла — забегались они в монастыре, заработались. А может, ей подспудно хотелось поскорей побывать здесь еще…

Иван тогда был на работе. Зато Кирилл еще не уехал в лагерь. Так что приехали они в монастырь вчетвером: она и дети. Ната, Мила и Кирюша развили бурную деятельность по уборке после ремонта одной из комнат в гостевом корпусе.

Пока дети, чихая и кашляя, поднимали пыль до небес, Ольга с матушкой разбирали старые иконы, вытащенные на свет Божий из сырого подвала. Ольга, конечно, не была экспертом по реставрации, но художественное училище все же окончила и кое-что понимала в этих делах. Потому с удовольствием помогла настоятельнице отобрать несколько черных, как сажа, тяжеленных досок, из которых мог выйти толк.

Эти черные доски с проступавшими на них ликами матушка собиралась отправить в Москву. Там и копоть снимут, и лики поправят согласно канону — одному надо строгость придать, а другому — благость.

Ольга глянула в окно — надо же, почти приехали! У дороги промелькнул указатель «Серпухов». И не заметила, как полчаса прошло. А Иван-то, наверное, еще и не проснулся…

Но ошиблась Ольга: ее муж давно не спал, хотя будильник для него она завела на восемь. В то самое время, когда автобус выезжал из Кудрино, кто-то прокричал в распахнутое окно их дома:

— Эй, хозяева!.. Хозяева!.. Рукавишниковы!..

Голос был мужской. Вроде знакомый. Только откуда?

Зевая, Иван выполз из кровати, но пока одевался и спускался на первый этаж, обладатель голоса исчез. Иван высунулся из дверей, повертел головой направо и налево, глянул вниз и зачем-то вверх — никого. Он спустился с крыльца, но и оттуда никого не увидел.

— Странно, — пробормотал Рукавишников, пожимая плечами.

А разбудил хозяина почтальон — Иван Васильевич Шлыков. Он решил перед работой заглянуть к Рукавишниковым за марочкой с портретом Ланселота, которую, как он полагал, ему пообещала Ольга. Да вот незадача…

У двери Шлыков долго и напрасно искал кнопку звонка, а веревочки с колокольчиками попросту не заметил. Отбивать руки о дверь он посчитал унизительным для своего звания и на всякий случай решил обойти дом кругом.

По дороге почтальон чуть не провалился в одну из бочек, врытых под яблоней. С изумлением уставясь на будущие рукотворные озера, он решил, что это какие-то западни для воров, правда, очень уж странные. Неужто Рукавишниковы все деревья в саду такими ямами обкопают, чтобы у них яблоки и груши не воровали?!

Затем он увидел распахнутое окно. Кликнув хозяев и не дождавшись ответа, Шлыков в сердцах ругнулся и быстро ушел со двора — время встречать «москвичонок» со свежей почтой, а за марочкой можно и позже прийти.

Перед уходом на работу Иван зашел к Наташе. Она спала, раскинув руки, спала сладко, что называется, без задних ног, но при появлении отца тут же приоткрыла глаз.

— Па, я все знаю: каша в плите, холодильником не хлопать, а то дверца отвалится, кошке курицу не давать…

— А то костями подавится, — подсказал отец.

— Да… — Наташа зевнула. — И еще — придумать что-нибудь на ужин…

— А то мама приедет голодная как зверь, и вам не позавидуешь!

С тем отец и ушел.

Глава 6

Последний день Помпеи

Проводив отца одним глазом, Наташа тут же и закрыла его. Она все прекрасно запомнила. Еще она знала, что надо сходить в магазин, прибраться и закончить наконец с прудиками под старой яблоней.

Девочки провалялись в постелях до начала двенадцатого. Окончательно проснувшись, они спустились в кухню.

— Давай не будем есть эту гречневую кашу! — сказала Мила, увидев на столе кастрюльку, которую Наташа достала из плиты.

— Почему?

— Она вчерашняя.

— А ты какая? Ты, что ли, будто бы не вчерашняя? Давай-ка за стол!

Мила тяжко вздохнула. Вот настырная эта Наташа! Уж она-то точно не меняется — и вчера такой была, и позавчера. Вообще, все окружающие мало меняются. Дедушка и бабушка, которые в Москве какими были год или два назад, такими и остались. И вот кошка Липси… Разве она была когда-то котенком? Нет, Мила такого не помнила. А вот она, Мила, меняется день ото дня. Вот недавно ее старый пододеяльник на тряпки разрезали — новые одеяла в него не влезают, а из-под старых ноги стали торчать. Нет, она не вчерашняя.

— Не буду я есть твою кашу! — твердо сказала Мила и скосила глаза на окно.

— Не будешь?! — возмутилась Наташа. — А что мама скажет, когда приедет и полную кастрюлю увидит?

— Не буду. Ты, Наташ, лучше в окно посмотри. Одного мальчика видишь?

— Ну, вижу. Колька соседский, и что? Кашу-то есть все равно придется, — не дала сбить себя Ната.

— Это не Колька. Это Сережка. Колька вчера налысо обстригся, потому что разозлился, что его все с Сережкой путают. Как ты думаешь, что он там у наших прудиков делает?

— Не знаю. Может, ему мостик понравился.

— А может, он в гости к нам хочет? Может, гречневой каши ему надо. Мама говорит, каша — штука полезная.

Мальчик оказался действительно Сережей. А Колька, его брат, сидел на яблоне, потому девочки его вначале и не увидели.

Войдя в дом и устроившись за столом, братья поведали, что пришли по делу — мама за солью послала. А у прудиков задержались ну совсем случайно!

— А че вы тут делаете? — спросил Сережка, переходя от обороны к нападению.

— Мы сейчас гречневую кашу будем есть! — ответила Наташа. — А вам не дадим!

— Очень надо нам вашу кашу!

— А у нас каша с бананами!

Мила вытаращилась на сестру, а Сережка возмутился:

— Че ты врешь! Такой каши не бывает!

— Почему это? — И Наташу, что называется, понесло: — Мы в Москве всегда такую кашу ели, а тут иногда только. Маме за бананами некогда в Серпухов ездить.

— Ну и че вы тогда сюда переехали? — грубовато спросил лысый Колька. Ему было завидно.

— А нам тут погреб понравился. И прохладно, и сухо. Здесь и бананы хорошо будут храниться, и маслята сушеные. Мы в Москве жили в Ясеневе, на опушке леса, там бананов и маслят видимо-невидимо, а своего погреба не было.

— Че?! Откуда в Москве бананы?

— Москва очень большая. Есть северная сторона и есть южная. Мы на самом юге жили, где теплее всего. У нас и пляжи были, как на Черном море. Одна беда: дом у нас был маленький, и одной стены в нем не было.

Мила даже расстроилась от зависти: ну врет и не споткнется! Наверное, школа все-таки много значит. А мальчишки растерялись. Наташа, наслаждаясь производимым впечатлением, продолжала:

— Да-да! Вы театр когда-нибудь видели? Там всегда одной стены нет. Вместо нее зрители сидят и в ладоши хлопают. Как раз такой дом у нас был.

— И че, подумаешь! — механически парировал Сережка и тут же возбужденно спросил: — А за деньги вас показывали?

Колька тоже открыл было рот, чтобы спросить о чем-то, и сразу закрыл: он не поспевал за событиями.

— Нет, не показывали. Для этого надо свой театр открывать. Это целый бизнес. Очень трудный. Одни безбилетники чего стоят! Мы эту стену открытую загородили просто. Мы там большую картину повесили. «Последний день Помпеи» называется. Там ужас просто какой нарисован.

— Ты че — издеваешься?

— Че-че — заладил! Я врать совсем не умею. Там Помпея нарисована в свой самый последний день. Когда извергался Везувий.

— Ну че ты! Знаю я про Везувий! — Побледневший от мыслей Сережка облизнул пересохшие губы. — Это вулкан. Там все погибли — и люди, и звери, и гладиаторы в цирке…

— Д-да-аа… — протянул Колька. — Интересно вы в Москве жили…

— Это еще что! Мы там такие истории жуткие пережили, что тебе вообще и не снилось!

— Мне и такое не снилось, если честно.

— Верю, Колька, верю, — снисходительно сказала Наташа. — Ну, как насчет каши с маслом?

Мальчишки переглянулись, и, как старший, то есть родившийся на двенадцать минут раньше, на вопрос ответил Сережка:

— Ладно, раз так. Мы банановую кашу еще никогда…

Тут Мила наконец не выдержала:

— Ну ты, Наташ, даешь… Такого я от тебя никак не ожидала! Бананов там нет. Там гречневая каша!

— Уверена?

Наташа заглянула в кастрюльку и вскрикнула испуганно:

— Как же так?! Куда они подевались? Это ты, Липси, съела?

Кошка сидела на подоконнике, облизываясь. Что именно она украла, было непонятно. Сережка и Колька бросились к ней, опрокидывая табуретки, но кошка не стала их ждать. Она мигом спрыгнула на пол и юркнула в дверь.

— Ладно, придется есть обычную, гречневую, — с сожалением сказала Наташа. — Вам, мальчики, сахарком посыпать? Мы с Милой сахар только в шоколадных конфетах едим. Сахар — это верная белая смерть.

Бывшую банановую кашу съели с удовольствием. Даже Мила. При этом она из принципа густо посыпала свою порцию белой смертью — пусть не думает Наташа, что самая умная! Только представьте, так издеваться над людьми!

Ели молча. Сережка и Колька косились на Наташу. Они и верили, и не верили. Хотелось верить — это да. Но и сомнительного было много.

Когда тарелки опустели, Наташа скомандовала всем идти в сад. Кто хорошо поел, тот должен хорошо поработать, иначе желудочный сок плохо вырабатывается.

Мальчишкам и в голову не пришло сказать, что работать в чужом саду — это совсем не такое удовольствие, как, скажем, таскать из него спелые августовские яблоки или, к примеру, угощаться той же кашей, пусть даже и без бананов. Правда, они не так уж сразу принялись за работу, сначала затеяв игру — кто больше ям перепрыгнет. Однако деловитость девочек передалась им быстрее, чем можно было ожидать, глядя на их индейские скачки и прыжки.

А когда мальчишки поняли, зачем бочки вкопаны в землю, они пришли в полный восторг. Надо же — рыбки! Надо же — нимфея!

А зимой?

А зимой рыбок и нимфею в аквариум. Это щуку в аквариум не пересадишь, а вот золотых рыбок…

Золотых!

Словом, работа закипела. Дети натаскали суковатых веток и мелкого щебня и соорудили мостики. Веток оказалось так много, что решили — не пропадать же добру! — сделать шалашик у самой яблони.

— Здесь можно будет лежать и глядеть, как плещутся рыбки в воде… — помечтала Мила.

В воде! А где же вода? Как быть с водой, не знала пока даже Наташа. В журнале написано: поставить в бочки какие-то бачки. И обязательно на кирпичи. Но кирпичей нет — мама у соседей не попросила.

— Ха! — обрадовался Сережка. — Кирпичи и у нас можно взять. Только зачем они?

— Ну, для этих — для бочков, то есть бачков! — пояснила Наташа. — Сначала кирпичи, потом бачки.

— А рыбки где?

— А че ты такой непонятливый — в воде, конечно!

Напрасно Наташа полагала, что Сережка непонятливый. Он просто не понял, зачем еще бачки на кирпичах, если есть бочки. Налил воды — и все! Куда вода денется?

— В самом деле! — сказала Наташа, подумав. — Ладно, давайте-ка для эксперимента заполним одну бочку.

— А лучше сразу все, чтобы мама обрадовалась! — воскликнула Мила. — Она приедет усталая, а у нас прудики готовы!

Наташа тоже понимала, что для усталой мамы будет просто замечательно отдохнуть у воды под яблоней. Вода — она ведь так успокаивает… Вот если б можно было еще и фонтан! Но это потом. А сейчас она поручила Сережке сделать скамеечку у прудиков, а сама с Колькой и Милой стала носить воду.

Пяти ходок с полным ведром от колодца до яблони хватило, чтобы понять: выбившуюся из сил Милу нужно отправить делать скамеечку, а Сережку перевести в водоносы.

Но, побегав с ведрами взад-вперед минут двадцать, и Сережка, и Колька, и сама Наташа так устали, что еле таскали ноги, а вода в бочке все еще плескалась на самом донышке.

Тогда решили выстроиться в цепочку, но так почему-то стало проливаться очень много воды.

Время шло, и как же медленно набиралась эта проклятущая бочка, хоть плачь!

— Нужно шлангом воду набирать! — придумал Сережка, когда они наконец заполнили половину первого прудика. — Только у нас такого длинного нет.

— Есть, есть длинный! У нас! — обрадовалась Мила. — На чердаке! Я сама где-то там видела, когда лазила. Только надо поискать…

На чердак так на чердак! Сколько можно без толку носить воду? С этим были согласны все. Наташа, правда, засомневалась: кроме прудиков, у них еще и магазин, и готовка, а на чердаке они обязательно застрянут надолго — каждому понятно, что там можно наткнуться на кучу интересных вещей… Да, как-то так получилось, что чердак младшие Рукавишниковы после переезда по-настоящему не исследовали. Наташа только раз поднималась наверх, а Мила, правда, побывала там раза три, но — с мамой.

Сережа в два счета доказал, что со шлангом они наполнят все бочки за пять минут, и тогда на остальные дела останется куча времени.

Наташа сдалась.

Глава 7

«Му» да «му», ничего я не пойму

Очень вместительный чердак Рукавишниковых освещался всего одной лампочкой. Эта лампочка, затянутая паутиной, и так-то еле светила, а вдобавок еще была загорожена там и сям высившимися остовами разломанных шкафов, поставленными друг на друга разбитыми стульями, громадными чемоданами с ремнями, но без крышек, поставленными на попа, облупившимися оконными рамами… Словом, были места, куда без фонарика нечего и соваться. Но фонарик у девочек был. В присутствии кавалеров они смело пошли обследовать самые глухие закоулки чердака.

Длинный шланг все никак не попадался им на глаза. Но зато были другие находки.

Наташа обнаружила круглую шляпную коробку. Сначала, правда, она подумала, что когда-то в ней был большой торт. Но, стряхнув с коробки слой пыли, увидела атласную полоску с изображением соломенной шляпы и надписью: «Шляпных дел мастер Сiмеонофф». В коробке кое-что было: связка разнокалиберных пуговиц, нанизанных на полуистлевшую нитку, спицы, плотно обернутые выбеленной холщовой тканью, цветастые шелковые лоскутки и множество мелких металлических финтифлюшек — видимо, деталей от швейной машинки. Лишенная оснастки машинка сиротела тут же, примостившись рядом с перевернутым круглым столом. О его торчащие вверх ножки чувствительно ударилась Наташа, что и привело к обнаружению шляпного короба.

Мила тоже кое-что нашла. Впрочем, судя по всему, ей не так повезло, как Наташе, и свою добычу она сунула в карман шортиков, чтобы рассмотреть ее позже.

Но главный куш сорвали близнецы. Вначале Колька нашел деревяшку, которую принял за конец лестницы. Попыхтев над ней самую малость, он понял, что в одиночку не сможет выдернуть ее из-под горы деревянных обломков.

Дело пошло, когда к нему присоединился Сережка. Поднатужившись, братья разом нажали, и старый хлам с грохотом посыпался во все стороны. Увы! Деревяшка оказалась просто деревяшкой.

Но когда поднятое их возней облако пыли плавно сместилось по течению воздуха в сторону, а мальчишки откашлялись и протерли глаза — перед ними вдруг предстал сундучок, окованный тонкими железными пластинами.

— Клад! — прошептал Сережка и тут же осекся.

Он воровато оглянулся и зажал Кольке рот:

— Тс-сс… Девчонки услышат!

Все напрасно. Предотвратить неизбежное было невозможно: слева и справа, услышав грохот, к ним уже пробирались Наташа и Мила.

Увидев сундук, девочки застыли на месте. Клад! Самый настоящий! Всамделишный!

Однако сестры пришли в себя на удивление быстро. Оценив размеры сокровищ, которые могли находиться в сундучке, Мила деловито объявила:

— Это наш клад!

Сережка попробовал воспротивиться, напирая на то, что именно им с Колькой пришло в голову пробить к сундучку дорогу. Он говорил так уверенно, что Мила растерялась. Однако тут были люди и постарше Милы.

Эти люди, а именно Наташа, не стали вступать в заведомо бесплодную дискуссию. Осмотрев сундучок, Ната сурово приказала Миле: «А ну, берись за ручки!» — и вскоре клад оказался у лестницы, ведущей с чердака.

Мила сбегала в дом за веревкой, и сестры с предосторожностями спустили сундучок вниз, на траву.

В создавшейся ситуации мальчишки могли рассчитывать разве что на милостивое позволение присутствовать при открывании сундучка и инвентаризации сокровищ. И они получили это позволение. Наташа мудро рассудила: в Родниках им еще понадобятся верные друзья. Она также решила подарить мальчишкам парочку каких-нибудь безделушек. Это ничего, что сокровище немного уменьшится: получить в подарок что-нибудь — это совсем не то, что претендовать на долю.

Открывать сундучок решили в доме: чтобы никто не увидел.

И вот сокровище в кладовке на втором этаже, подальше от любопытных глаз. Теперь самое главное — управиться с навесным замком. Он выглядел очень внушительным и надежным.

Мила предложила поковыряться в замке гвоздем, но близнецы воспротивились — лучше уж ломиком! Сбегали за ним в сарай. Наконец долгожданная минута настала — Наташа замахнулась и…

И тут по всему дому затрезвонили колокольчики. Мальчишки всполошились, вскочили и забегали. А Мила возбужденно зашептала:

— Это чужой! Мама приедет вечером, папа на работе. Кто бы это мог быть?

А это снова был Шлыков. Теперь он увидел веревочку и с увлечением дергал за нее.

Никто не открывал.

Почтальон еще дернул за веревочку, с интересом прислушиваясь к перезвону. А Наташа решила, что человек на крыльце точно знает: в доме кто-то есть.

— Придется открыть…

Вниз спустились все вместе. Наташа на цыпочках подошла к двери и спросила:

— Кто там?

Шлыков удивился. Он был уверен, что в доме никого нет. Ведь он трезвонил уже несколько минут!

— Это почтальон, откройте! — бодро отрапортовал он.

Дверь отворилась. Увидев перед собой детей, Шлыков сказал с укоризной:

— Ай-яй-яй! Разве можно отпирать посторонним, когда родителей нет дома?

Впрочем, Шлыкову было не до воспитания чужих деток, и он перешел к цели своего визита:

— Вашей маме пришла телеграмма.

— Из Франции! — воскликнула Мила, ничуть не сомневаясь, что так оно и есть. Ну что за чудесный день! — Только мама в Серпухове…

— Я могу расписаться! — деловито сказала Наташа. — Мне четырнадцать лет, я сейчас паспорт принесу…

Но Шлыков не согласился: телеграмму положено вручать лично адресату, а не кому попало. На это Наташа возразила, что она своей маме не кем попало приходится. Кроме паспорта у нее есть и свидетельство о рождении, где черным по белому — Наташа это подчеркнула — написано, кем именно ей приходится ее мать. И круглая печать имеется!

— Так что отдайте, пожалуйста, телеграмму, — подытожила она.

Почтальон, потрясенный таким напором, доходчиво пояснил, что есть порядок вручения телеграмм, где все-все расписано. В том числе и исключительные случаи, когда телеграмму может получить не сам адресат. Например, если он, этот адресат, умер.

— Но наш случай тоже исключительный! — заявила Наташа, постаравшись скрыть свое возмущение дурацким замечанием почтальона.

— Чем же ваш случай исключительный?

— Маме срочно нужна эта телеграмма для дела.

В отличие от Наташи, Шлыков знал содержание телеграммы и решил, что ее, пожалуй, можно и отдать этой настырной девчонке. Но с условием!..

И он применил тактическую хитрость.

— Ладно. Я вручу телеграмму, а вы отдайте мне марочку, которая на конверте была: я вчера вам принес.

— Ланселота?

— Да, рыцаря. Ваша мама обещала.

Как ни жаль было портить такой замечательный конверт, но раз мама обещала да еще плюс телеграмма…

Захлопнув перед Шлыковым дверь, Наташа и Мила пустились на поиски. Однако искать письмо в их громадном доме оказалось ничуть не легче, чем обшаривать чердак в поисках шланга.

Сережка с Колькой нервничали. Телеграмма их не интересовала, зато очень хотелось наверх, к заветному сундучку. Наконец Сережка не выдержал:

— Да скажите ему, что выкинули конверт, и дело с концом!

А куда деваться? Не найдя письма, Наташа именно это и сказала почтальону.

Но Шлыков ей не поверил. Чутье подсказывало: ТАКИЕ конверты не выбрасывают.

— Раз так, пусть ваша мама на почте телеграмму получит! Почта закрывается через час. А если не успеет, я телеграмму домой возьму.

С тем и ушел.

Мила сердито топнула ногой ему вслед. Да уж…

Дети заперли дверь и снова сгрудились у заветного сундучка. Наташа ударила ломиком раз, другой… Замок висел как ни в чем не бывало. Ударив еще несколько раз, Наташа отложила ломик и велела Сережке ковырнуть гвоздем. Гвоздь, огромный, кривой и толстый, тут же нашелся у него в кармане. Но Сережка не стал суетливо тыкать им в скважину. Сперва он опробовал тяжесть замка на ладони, затем подергал его, и — чудо! Одна дужка мягко вылезла из своего паза.

Вот оно что — замок и заперт-то не был! Это обдало Наташино сердце жаром подозрения. Как это, клад — и не заперт?!

Крышка немедленно была откинута, и жадным взорам предстали три одинаковые коробки, обернутые холщовой бумагой, проложенные между собой драным картоном и тряпками. Р-р-раз — и на пол полетели обрывки бумаги. Дети набросились на коробки.

К их глубочайшему разочарованию, там были… одни тетради.

— Да-а-а… — протянул Колька.

Вот и все, что смог изречь он в минуту, когда стало ясно — ничего драгоценного в сундучке нет.

Медленно приходили в себя дети, пряча друг от друга глаза, в которых гасли огоньки отраженного сияния ненайденных сокровищ. Бумаги, одни бумаги! На что они годятся, если… если только они, конечно, не содержат ключ к настоящим сокровищам?!

Наташа наугад взяла тетрадь в черном кожаном переплете. Открыв ее на первой странице, она увидела выцветшую чернильную надпись с завитками: «Сказки Анастасии Ильиничны Носик».

Ну, хоть что-то! Оставив все, как есть, на полу, дети спустились в гостиную, где можно было почитать и послушать, устроившись на диванах.

И Наташа прочла вот что:

— «В некотором царстве, в некотором государстве жил да был купеческий сын Саламин по фамилии Буйтур. Ездил он по городам и селам, покупал рожь да овес, а потом возил их обозами в дальние заморские страны, для чего пересаживался с верблюда на корабль, с корабля на телегу, а потом шел себе пешим ходом в сапогах-скороходах.

И вот как-то ни свет ни заря, среди бела дня, в одном городе не городе, в селе не селе, а повстречалась ему во чистом поле красная девица. Она коровушку пасла, Буренку. Понравились купеческому сыну Саламину Буйтуру и девица, и коровушка. Он с вопросами: кто таковы да как зовут вас, ясные солнышки?

Ничего девица не отвечает. И только Буренка «му» да «му» говорит Саламину Буйтуру.

Но вот день прошел, и вечер пришел. Девица коровушку домой погнала. Саламин Буйтур за ними следом. Вошел в дом, видит родителей девушки. Скинул шапку с буйной своей головушки Саламин Буйтур, в пояс низко им поклонился, как царям до того не кланялся, и говорит от всего сердца: «Знать, сама судьба купеческая привела меня в эти края. Отдайте за меня дочь вашу, красоту писаную! Буду ей мужем и защитником».

Ничего не ответили родители, только горько заплакали. За них сказала коровушка:

— И Настенька, и родители ее не говорят уж три года без малого.

— Что так? — спрашивает сын купеческий Саламин Буйтур.

— Пришел к нам лютый ворог — змей-чародей, горное страшилище, злым лихом аукнется, злым лихом и откликнется. Увидал он нашу Аленушку и захотел взять ее в жены. Да только Аленушка не пошла за него, и родители не стали ее неволить. И тогда змей-чародей заклял их нанемо-намертво, чтобы ни за кого другого добром не отдали девицу и чтобы она никому слова своего девичьего не дала. Каждый месяц в полнолуние прилетает змей-чародей, пьет мое молоко и тогда только снимает заклятие всего на полчасика — все уговаривает, чтобы дали ему согласие. Как раз сегодня ждем лиходея. Оставайся, сразись с ним, стань мужем Аленушки!

Крепко задумался сын купеческий Саламин Буйтур, а потом как ударит шапкой об пол и говорит:

— Эх, не пить мне больше винца до смертного конца!

С тем и пошел от своей суженой. Семьдесят раз по семь верст прошел добрый молодец, а все слышал, как буренка Настенькина жалобно мычала: «му» да «му».

Тут и сказке конец. Кто дослушал, тому леденец».

— Ну и ну… — разочарованно сказал Колька. — Я ничего не понял!

— Тут и понимать нечего — «му» да «му», — поддержал его Сережка.

— И что?

— А то, что корова тоже ничего не поняла!

Наташе сказка тоже показалась странноватой, но она решила защищать ее от нападок. Ведь это же их сказка! То есть из их сундучка. Пусть не сокровище, прямо скажем, но… И тут еще Мила влезла, как предательница:

— А я тоже не поняла. Я таких сказок вообще не слышала. Почему Саламин Буйтур не спас Настеньку? Даже глупо получилось. Он целый день за ней ходил и за коровой. Если он их не спасет, то больше никто — это же ясно. Ведь другой подходящий добрый молодец заедет, может, лет через сто, когда все умрут…

Подумав, Наташа сказала, постукивая пальцем по тетради, как это делала ее мама, если хотела, чтобы ее услышали:

— Сказка очень хорошая. Просто Саламин спасти ее не мог. Чем он голову стал бы рубить этому змею? Нечем! Не у всех же есть длинные мечи, волшебные к тому же. Вот если бы он сумел разобрать, что ему Буренка напоследок мычала, тогда, конечно, он спас бы Аленушку. И женился бы, я думаю.

— Какая еще Буренка?! — искренне возмутился Сережка. — Мычала она! В настоящих сказках коровы ясно говорят человеческим голосом: вырви, мол, из-под моего хвоста три шерстинки и, когда змей прилетит, сдунь их ему в пасть, он и подохнет. Просто это не сказка, а чушь! Подумаешь, клад нашли!

Крыть было нечем. Действительно ерунда полная. Вот так взять и уехать от любимой… Наташа чуть не расплакалась, но нельзя было. Мучимая гордостью, она сказала так:

— А мне понравилось, как он шапкой об пол, и я эту тетрадку себе заберу. А вы, гости, шагом марш домой! Тоже мне витязи стоеросовые — дурацкий шланг не нашли!

Глава 8

И зарубите на носу!

Первым вернулся отец. Он с интересом заглянул в бочку, которую условно можно было назвать полной. Пусть на озеро и не очень похоже, но хоть что-то. Берега, правда, истоптаны великанскими сандаликами… И мостики какие-то суковатые, сиротские с виду.

Наташа предложила отцу выпить чаю с бутербродами. А тут и мать приехала — радостная, с большим пакетом, из которого торчали зеленые шипастые веточки желтых, с лиловым отливом, роз.

Девочки только-только успели навести порядок на втором этаже. Сундучок, пусть и поруганный, был все же ценным предметом, поэтому из кладовки перекочевал под кровать к Миле. А все его содержимое отправилось к Наташе на стол.

Зайдя во двор, Ольга первым делом проверила прудики. Она осмотрела все то же, что и муж, и увидела следы бурной и бессмысленной деятельности, гору палок, досок — как ураган пронесся!

Ей не удалось устроить головомойку детям, хотя и следовало всыпать по первое число. Мила объявила матери с порога, что приходил усатый дядька-почтальон и требовал марку с Ланселотом, но они не нашли конверта и поэтому…

— Вот еще! — перебила мать. — Обойдется! Хорошо, что я письмо с собой захватила! А вы, я вижу, готовы все раздать, что ни спроси. А работа стоит…

Но девочки не дали ей развернуться. Они тут же пожаловались, что гадкий почтальон в отместку за Ланселота не отдал им телеграммы.

Ольга разволновалась.

Это Кирилл! От него телеграмма. Или о нем. Что-то случилось!

И, как была, Ольга полетела на почту с Монастырской розой в руках. Почта еще работала, но Шлыкова на месте уже не было. И телеграммы тоже не было. Ольге сказали: «Чапай унес!» — и предложили адрес.

При виде Ольги Шлыков самодовольно осклабился и перво-наперво поинтересовался Ланселотом.

Сузив глаза от бешенства, Ольга тихо и очень твердо сказала:

— Дайте мне телеграмму! Мою телеграмму.

— Или что? — ехидно поинтересовался почтальон.

— Или… — Ольга оглянулась, словно ища, чем бы ему пригрозить. Но не нашла и сказала первое, что пришло в голову: — …Или я вас вот этими розами заколю. Ну! И зарубите на носу: никакого Ланселота я вам не обещала!

Шлыков переполошился — так его в Родниках еще не осаживали. Он кинулся за телеграммой, лепеча:

— Как же так, как же так… Сами обещали, а теперь не дают. У меня уже есть рыцари… Только русские: «Три богатыря» есть, «Богатырская застава». Мне бы рыцарскую серию начать…

Наконец он подал Ольге телеграмму и замусоленный почтовый кондуитик:

— Вот, распишитесь, пожалуйста! Очень мне нужна ваша телеграмма!

Ольга расписалась, но не стала при Шлыкове читать телеграмму. И это после всех безобразий, которые она устроила в его собственном доме!

Возмутительно! Такого не случалось в его практике! Что ж, пришлось издали подглядывать, как Ольга, выйдя на улицу, раскрыла поздравительный бланк, на который почему-то была наклеена телеграмма. Шлыков знал, что в ней написано:

«Мама папа вышлите денег очень надо тысячу лучше больше тчк сын Кирилл».

Знать-то он знал, но не ведал, как дрогнуло сердце Ольги.

Когда она вернулась, все семейство встречало ее в саду. Девочки бросились к матери. Но сейчас это ее не радовало — ну есть сад, есть дом-дворец, любимый муж, дети, а покой?!

Покоя не было и нет.

— Из Страсбурга? Вот здорово! — обрадовалась Наташа, увидев цветастый бланк.

— Нет. Это от Кира…

Отец, прочтя телеграмму, присвистнул:

— Та-а-ак! Мать, сколько ты ему дала с собой?

— Иван, ты не о том…

— И все-таки?

Оказалось, что дала пятьсот рублей — ровно столько, сколько сказал тренер. По его словам, на месяц Кириллу вполне достаточно. Питание в пансионате усиленное, рассчитанное на спортсменов — рацион предварительно согласовывался с медиками. Экскурсии в Тверь не планировались. Прогулки на лодках пансионата входили в стоимость путевки.

Еще были деньги на организацию «последнего костра» с шашлыками, но они сразу пошли в общую кассу, и Кирилл к ним отношения не имел.

Может, у него полетело что-то из снаряжения? Вечно то проклейку надо менять, то какие-то болтики, а то и клинок сломается. Но ведь в пансионат Кирилл уехал с запасом снаряжения, как, впрочем, и остальные фехтовальщики.

Тысяча рублей… Можно новые кроссовки купить. Но вряд ли дело в кроссовках — сын так бы и написал. А написано по-другому, будто лично Кириллу Рукавишникову нужна тысяча рублей на какие-то цели, до которых никому не должно быть никакого дела.

— Еще вчерашний звонок, — напомнила Ольга. — Неспроста ведь тренер звонил.

Иван не забыл. Что-то не так с Кириллом. С их любимым ланселотиком…

Наташа, правда, фыркнула:

— И что — вы пошлете? Я, конечно, молчу, что мне давно сидиром пора менять. Это просто смешно — сидеть на четырехскоростном. Но я молчу…

И Мила молчала, красноречиво сопя. Ей тоже было на что истратить тысячу рублей. Отсопев, она принесла ручку и бумагу и попросила Наташу посчитать, сколько это может выйти… Тут Мила что-то горячо зашептала сестре на ухо, Наташа рассмеялась, но принялась считать.

— И что будем делать? — спросила Ольга мужа. — До воскресенья еще четыре дня…

Иван погладил жену по спине. Этот жест означал: «Не волнуйся, что-нибудь придумаем».

Он позвонил Михаилу Афанасьевичу. Видимо, тот не стал возражать против отлучки доктора Рукавишникова по чрезвычайным семейным обстоятельствам. Потому что после разговора с главврачом муж обнадеживающе подмигнул Ольге:

— Все в порядке! Можем завтра ехать.

— А как же мы? — опомнившись, возмутилась Наташа. До нее только теперь дошло, что родители уезжают. Без них и на Волгу.

— Ты же говорил, мы все вместе поедем! С палаткой, с ночевкой…

Отец не забыл о походе. Да, они собирались — костерок попалить, ушицы поесть, песни под гитару… Хорошее дело! Но сейчас им с матерью срочно надо к Кириллу.

И он торжественно поклялся, что на Волгу они еще обязательно съездят. Как и обещано. С костерком и ухой. Ну, пусть не на Волгу — на Оку-то уж выберутся! Может, даже в эти же выходные.

— И когда вы вернетесь? Что, если наш Кириллик наворотил такое, что неделю придется разгребать? — ревниво спросила Наташа.

Отец ей еще раз поклялся, что завтра вечером, что бы ни случилось — тайфун, град, цунами, — они с матерью будут дома.

— Вам бы только день продержаться…

— Да уж, — поддержала Ольга мужа. — И давайте продержимся без погромов. Что это вы устроили под яблоней!

Наташа покраснела, а Мила залепетала про Сережку и Кольку:

— Это, мама, такие дети, что за ними не уследишь!

— Ну, ну, — понимающе фыркнула мать. — Сейчас схожу к ним и спрошу, сначала по-доброму, а потом и по-злому: что же это вы, мальчики, мешали моим расчудесным доченькам поесть приготовить? Почему не пускали их в магазин?!

Крыть было нечем. Наташа и Мила побрели в кухню. Мать окликнула их:

— Начинайте чистить картошку, я переоденусь и помогу!

Целуя дочерей перед сном, Ольга вручила Наташе записку. На этот раз она решила составить для детей план деятельности по часам — пусть сверяются. Кроме завершения сегодняшних дел в саду девочкам предстояло размять и очистить глину для дымковской игрушки… Стоп! А ведь заказ на дымку предложил Костик, ее бывший однокурсник. Он, этот Костик, еще ни разу не пропустил ни одного мало-мальски заметного среди керамистов события. И наверняка слышал об эльзасской выставке. Ольга набрала московский номер.

Но Костик ничего об Эльзасе не знал и долго хохотал, услышав о «славянском акценте». Зато объяснил загадку письма с Ланселотом.

С месяц тому назад на одной из проходных московских выставок, где Костик, с головы до нос окутанный винными парами, раздаривал всякую мелочевку из работ своей мастерской, на него вдруг насели не то немцы, не то французы. Назови, мол, русский камрад, кто может поработать у нас демонстратором. Чтобы и внешность была славянская и эффектная, и чтобы с глиной был знаком… Чего демонстрировать, Костя не понял, но назвал камрадам имя Ольги Рукавишниковой:

— Ты же у нас самая что ни на есть эффектная!

Ольга улыбнулась. Костик был влюблен в нее еще в училище, и вот поди ж ты, все еще числит в эффектных…

Но про выставку Костик не знал:

— Ей-богу, Оля, какой Эльзас! Разве я бы смолчал?!

— Не забудь сказать ему большое, большое спасибо! — сказал Иван, который прислушивался к разговору.

— Спасибо! — послушно повторила Ольга и попросила Костика подготовить образцы игрушек, а мужу объяснила: — Я заеду к нему на обратном пути. Нам все равно ехать через Москву.

Спать Рукавишниковы легли рано, около десяти. Ольга положила на тумбочку у изголовья и письмо с Ланселотом, и телеграмму. Оба послания звали ее в дорогу. Одно в Страсбург. Другое под Тверь, где что-то неладное творилось с ее сыном.

Глава 9

Банкуйте мне по-быстрому!

К полудню следующего дня муж и жена Рукавишниковы подъезжали к пансионату «Волжанка», затерявшемуся в болотистой равнине под Тверью.

А накануне вечером в буфете пансионата их одиннадцатилетний сын Кирилл Рукавишников, солидно опершись на кий, как на меч, беседовал со своим партнером по бильярду Дмитрием Черновым.

Чернов был явно постарше Кирилла, лет пятнадцати-шестнадцати. С первого дня эти двое совсем непохожих мальчишек присматривались друг к другу, а потом их как прорвало. Они успели обсудить уже тысячу разных предметов. Правда, иногда Чернов с ужасом ловил себя на том, что говорит с салажонком. Четыре года разница! Да при других-то обстоятельствах этот пацан мог рассчитывать разве что на подзатыльник с его стороны или, в лучшем случае, на товарищеский пинок в зад!

Сейчас речь у них шло о недетских вещах.

— А ты влюблялся в кого-то? — спросил Кирилл, оглянувшись, словно проверяя, нет ли кого поблизости.

Но не осталось в буфете, где стоял бильярдный стол и где постоянно толклись мальчишки со всего пансионата, ни фехтовальщиков из Кудрино, к числу которых принадлежал Рукавишников, ни интернатских москвичей. Все уже перекочевали в спальный корпус — время отбоя.

А что же эта парочка? Чернов попросту игнорировал распорядок. По существу, он уже не был интернатским. Он — выпускник. Вот только комнату Чернову, единственному из всего выпуска, власти Москвы пока что не выделили, и директор интерната разрешил ему пожить вместе с младшими детьми в выездном летнем лагере, разместившемся в пансионате «Волжанка». Сюда же заселились и фехтовальщики, и группа детей из экспериментального озерковского детского центра, и еще несколько десятков многодетных семей — по социальным путевкам.

Своим «стариковским» статусом Чернов наслаждался и пользовался, конечно, вовсю. Оставшиеся не разобранными на лето интернатские смотрели ему в рот и терпели обращение «сынки».

Что касается Рукавишникова, то он среди фехтовальщиков держался особняком. Тренер новый, с мальчишками из секции недавно переехавший из Москвы Кирилл познакомиться толком не успел… Или не захотел. Да и зачем? Ведь теперь у него был Чернов.

Вопрос Кирилла не застал Чернова врасплох. Ответил он, правда, предсказуемо:

— Спрашиваешь!

— Расскажи.

— Тебе-то зачем? Лучше покажи, как шары бьешь от борта.

Рукавишников с готовностью (и тут же обругав себя за эту готовность) шагнул к ближайшему шару, прилипшему к борту стола. Он прищурился, выбирая цель, и веско прокомментировал:

— Главное — угол. Выберешь правильный угол — кий сам ударит с правильной силой…

Негромкий, мягкий, уверенный толчок, сухой треск шаров, неторопливая пробежка, полусекундное замирание, небольшой поворот шара вокруг своей оси на краю лузы — и шар уже в сетке. Чернов восхищенно прицокнул. В который уже раз он видел этот удар в исполнении Кирилла — и всякий раз искренне удивлялся.

— Йоу, ну ты даешь…

— Да это нетрудно. Тут угол. Там угол. Прикидываешь и лупишь. Выбора на самом деле нет. Ни у тебя, ни у шара. Шпагой труднее — она тяжелая. И у противника тоже шпага — не кий.

— Небось больно шпагой получать?

— Смотря как зацепят. Ну, синяк бывает небольшой, а так ничего. Однажды, правда, на каком-то чемпионате одного убили — маска не выдержала. Прям в лицо, то есть в глаз… представляешь?!

— Да-а, представил, как мозги раздвигает… Опасный у тебя спорт, Рукавишников.

— Вообще-то не очень. Ты же в защиту весь упакованный выходишь, как рыцарь на турнире.

— Слышь, а чего вы как-то не похоже на фильмы деретесь — сколько я в кино видел драк на шпагах, но такого ни разу.

— Кино — дешевка. Артистов по-другому учат. Их в настоящем бою сразу бы убили.

Чернов понимающе кивнул:

— С обычными драками или каратистами тоже так — на самом деле одного удара хватит, чтобы вырубить, а они все дерутся, дерутся… И все равно, кино — это класс! Боевики особенно. Хотя и дешевки. Но и в жизни ведь сплошные дешевки. Та же любовь твоя…

— Я не говорил, что моя!.. А что любовь?

— Дешевка это…

Чернов примолк. Рукавишников поглядел на него с уважением. Не треплется — и это правильно, по-мужски. Верно, пережил роковую любовь. Наверное, ОНА ему изменила или еще что-нибудь в этом роде, а то и покруче.

— Расскажи…

— Мамку с папкой люби пока что, а то много хочешь знать, — сказал Чернов покровительственно. — Жизни ты еще не нюхал… и не спеши.

— Я не маленький!

— Ну да, ты вон какие шары ложишь!

— Кладешь, — автоматически поправил его Кирилл.

— Что «кладешь»?

— Правильно говорить «кладешь».

— Не понял… — с сарказмом процедил Чернов. — По-русски, что ли, учишь говорить, Профессор?

Не в первый раз Чернов называл его Профессором, и Кирилл уже не обижался. Без прозвища не проживешь, а Профессор получше будет, чем тот же Бугай. Так обращались к Чернову несколько интернатских мальчишек из тех, что постарше. Поскольку интернатские порядки Рукавишникову были не указ, он обращался к Чернову по-своему.

— Извини, Дима. Я по привычке. У нас дома все друг за другом следят, чтобы правильно говорили.

— Порченный ты воспитанием… У меня вот мамы-папы не было, чтобы «русский» через два «с» научить писать. В интернате, знаешь, не до жиру с падежами. Особенно при старом директоре было круто. Заслуг у дедка выше крыши. Грудь в орденах. А дерганый такой, будто ордена эти на нервы ему пришпилены. Только ты, допустим, начнешь припухать, так сразу и затопчет.

— Ногами? — ужаснулся Кирилл.

— Когда чем… — туманно сказал Чернов. — А теперешний директор пока что с идеями носится. Так всегда с новенькими. Особенно которые только после института приходят. А повошкается немного с нами и стухнет. Не нами заведено, не на нас и кончится. Видали мы всяких и видали мы все. Лично меня в трех детдомах воспитывали. Везде сперва поют в одну дуду: велкам, сиротка, в нашу обитель добра — здесь ты будешь хеппи. Тебя, сиротку, тут сытно накормят, тепло оденут, крепко обуют, научат пользоваться носовым платком, любить слесарные тиски и бить строго в челюсть. Въезжаешь, о чем я? Не, Профессор, ты не поймешь.

— А чего понимать… Я вон здесь тоже без родителей, и ничего себя чувствую.

Чернова аж передернуло от такой наивности.

— Как же! Без родителей он! А если что, звякнешь вон по мобиле своей, и сразу примчатся небось как миленькие. Чего ж тебе и мобилу-то дали? Типа SOS, тону, погибаю.

— Нет, не так! И вообще, я не знаю, для чего мне ее дали. Я и не говорил по ней ни полслова. Не работает она почему-то.

— Как не работает? Я ж видел, ты своим пацанам давал, и все гуд было.

— А теперь молчит.

Чернов хмыкнул:

— Молчит… Эх, Профессор! Весь кредит тебе небось растрынькали. Как теперь у родаков денег попросишь?

— Я вчера после обеда телеграмму дал.

— Вот это правильно! Молодец! — Чернов был доволен. — А то скоро, может, и в буфет не станут пускать. Тут не бильярдная все же. А сколь пришлют?

— Ну, я цифру не называл… — поосторожничал Кирилл.

— И зря, братишка-Профессор! С некоторыми надо говорить языком цифр. Я бы со своими предками долго не чикался. А ну, сказал бы, банкуйте мне по-быстрому! Все, что положено, как наследнику. Деньгами, конечно. Мне с рухлядью возиться смысла нет. Вот бы посмотреть на них, как они скукожатся… А не хрена было плодить! Только где их искать, Профессор? Один я на свете, и хату вот еще не дают, зажали. И не рыпнешься, жалуйся не жалуйся.

Кирилл не ответил. С одной стороны, если бы можно было вот эдак сказать родителям и если бы ему дали все как наследнику, — он бы нашел, куда деньги пристроить. А с другой — это как же такое сказать! Гм, ладно еще сказать, а разве дадут? Сразу найдут тысячу причин, почему не дать.

— Если пришлют рублей хотя бы пятьсот, мы их, Профессор, на мороженое не потратим, — продолжал Чернов. — Прикинь, ты еще и пиво небось не пробовал? Какой же ты рубака-мушкетер, если так! ДʼАртаньян в твои годы уже винцом баловался — будь здоров. У них, у французов, с этим легко. Там этого вина так много, что и детям наливать не жалко.

— Откуда ты знаешь?

— Оттуда! Рассказывали знающие люди, что там и местные детдомовцы получают стакан к обеду. Ты литературу почитай, Профессор. Француз пиво не пьет. И водку тоже не пьет. Все вино да вино. Хоть залейся этим вином. Нам так не жить. Нашей водки хлебнешь — и сразу с копыт. За что нас, русских, и боятся везде.

— В фехтовании русских не очень боятся. Опасаются только. Шпагой много кто в мире владеет — французы те же, американцы, китайцы…

— Брось! Шпаги, мечи… Это теперь баловство для жирных. Они и на лошадь, и за шпагу — лишь бы жир сбросить. А тебя разводят, как мальчишку, чтобы ты буржуев развлекал и тонус их поддерживал. Но ты и есть мальчишка, Профессор. Ахи-охи, о спорт, спорт!..

Кирилл поежился. Вообще-то да, есть такое ощущение, что спорт — не для всех. Одни билеты на Олимпиаду в Афины вон сколько стоят. Тысячи долларов, если на все бои сходить. Им тренер в Москве называл цены — все прям упали.

— Нет, ты зря, Дима. Мне спорт много дает. Осанка, координация, у меня третий взрослый разряд уже. И тренер в Москве говорил, что у меня все данные: ноги и руки длинные, кисть перспективная, прыгучесть…

— Смешно! В чемпионы надеешься прыгучестью пробиться? Так тебя и пустили в чемпионы! В лучшем случае в тренеры пойдешь — таким же пацанам мозги пудрить. А в большой спорт не пустят. Там все схвачено.

— Откуда ты знаешь?! Если я в бою выиграю, значит, иду дальше, а противник считает очки.

— Ну, не знаю. Только рано или поздно увидишь. А будешь слишком много видеть, так и твоя маска — ни с того ни с сего! — вдруг не выдержит, и мозги профессорские через пробитый глаз потекут…

Кирилл с тоской изучал сбитые носки своих кроссовок. Если Чернов прав, то какой смысл, действительно? Но не может этого быть! Тренер… А что тренер? Он чемпионом не был.

— Ты лучше в бильярд тренируйся! — вслух размышлял Чернов. — Тут любой скажет, что у тебя данные. В бильярд запросто можно на деньги играть. Еще в карты можно, но если захочешь в карты сыграть, то могут замести. Надо в специальные заведения ходить, где есть разрешение от государства, а там свои порядки, и тоже высоко не выбьешься — кругом шулера банкуют. А бильярд во многих местах есть. Люди, типа, развлекаются. Никого не трогают, культурно киями машут. И ты всегда свою копейку зашибешь. Дураков много на дурняк бабло рубить. Это хороший, честный бизнес. Артистом этого дела станешь, чтобы, где надо, поддался, где надо, прижучил, и чтобы в кармане не пустело. А станешь большим артистом — будешь большими бабками ворочать. Тачка, красивые женщины — все твое!

«Женщины… Настоящая любовь. Это как настоящая дружба. Вот как у них с Черновым», — подумал Кирилл.

В буфет заглянул тренер Николай Николаевич. Увидев Кирилла, он прикрикнул:

— Рукавишников! Тебе режим не указ, что ли? А ну давай бегом в комнату!

— Во-во, Профессор! — усмехнувшись, сказал Чернов. — Марш бегом в люлю согласно режиму. И так до пенсии тобой помыкать будут. Предлог всегда найдется.

— А тебя, юноша, кто просил вмешиваться? — спросил тренер. — Может, Юрий Юрьевич ваш?

— Скрипач попросит… — издевательски смеясь, ответил Чернов. — Догонит и еще пенделем попросит.

— Ну, так я попрошу его проводить кое-кого. У вас тоже отбой.

— И что? Он колыбельную на скрипке пиликает? Или сказочку читает? Что у нас сегодня в программе — «Три поросенка»? Сомнительно это. Или, может, втирает, как Валентина, что никто нам теперь не помешает стать на правильный путь?.. Ну, родители наши, алкоголики и воры, не помешают в смысле, — пояснил он, обращаясь к Кириллу, но так, чтобы слышал и его тренер. — Воспитку послушать, так нам повезло больше, чем нормальным. У нормальных как — в рот маме с папой и тренерам всяким заглядывают, начальству, короче. А у нас независимость полная. Свобода. Равенство. Из книжек примеры приводит. Недавно из «Гамлета» чего-то зачитывала, ну, смех один… Хорошая тетка, не то что Скрипач. Даже жалко, ее тут с котлет, наверное, прихватило, с животом в больницу загремела. Без нее вообще теперь атас начнется.

— Рукавишников! Я не привык по два раза говорить! — напомнил о себе тренер.

— Да, да, профессор Рукавишников, — процедил Чернов, глядя тренеру в глаза. — Ты иди, топай, а то наругают и вообще на соревнования не поставят. И это конец — обидишься на судьбу и станешь обиженным: пить начнешь, курить и колоться, жизнь пойдет под откос, и так до могилы, и никто, Профессор, не всплакнет над твоей проваленной могилкой на кладбище для бомжей…

— Я позже приду, Николай Николаевич! — вдруг сказал Кирилл. — Никуда я не денусь. Поговорю тут с человеком до закрытия буфета и приду.

— «Человек» никакого отношения к тебе не имеет! Слышишь, Кирилл? Имей в виду: мне балласт не нужен. Приехал в лагерь — будь как все. Вчера ты в футбол не стал играть. Утром кросс шагом пробежал…

— Если захочу, я всех обгоню!

— Сегодня ты лучше первых, завтра — хуже последних. Но дело даже не в этом. В спорте, Рукавишников, одиночек не бывает, побеждает всегда команда!

— А если я объясняю этой команде, что я голкипер? Я всегда был голкипером, а команда не понимает и ставит меня в полузащиту! Я что должен делать?

— Ладно, Кир, иди бай, — разрешил Чернов. — Все это «слова, слова, слова», как Валентина вчера лепетала. Я тоже пойду, устал че-то шары гонять. Истощение нервное, наверное… Но ты подумай, про что я тебе толковал.

Глава 10

Позолоти ручку, Попович!

И Кирилл подумал. На утренний кросс он не вышел, сославшись на боль в ноге, а после завтрака и вовсе исчез куда-то, никому ничего не сказав.

Еще во время разминки Николай Николаевич надеялся: вот-вот появится. Но Кирилл не явился и после полуторачасовой тренировки, когда фехтовальщики разбрелись, каждый по-своему используя свободное время. Кто двинул с удочкой на Волгу, кто обживать шалаш, построенный накануне, кто лупить мячом по глухой стене спального корпуса. Николай Николаевич потолковал с Юрием Юрьевичем, воспитателем интернатских, и принялся опять названивать в Родники. Пускай родители срочно приезжают, и не в выходные, а немедленно! Может, это приведет мальчишку в чувство. Тот явно зарвался. Не дело тренера возиться с амбициями разгильдяев. Будь он чемпион, тогда еще куда ни шло, а так…

Но не отвечал телефон у Рукавишниковых — Наташа и Мила, а также примкнувшие к ним Сережка с брательником Колькой ушли возиться с прудиками в сад и звонков не слышали.

Порыскав по территории пансионата, тренер заглянул в буфет. Там он обнаружил немаленькую компанию, сгрудившуюся вокруг бильярдного стола. Здесь были и фехтовальщики, и интернатские, и еще какие-то мальчишки, местные, наверное.

На его появление никто не обратил внимания, и Николай Николаевич решил понаблюдать. У стола царил уже известный тренеру Чернов. Рядом с ним стоял Рукавишников, с обожанием глядя на своего кумира.

— Партия — тридцатка! — объявил Чернов. — Кто рискнет?

Вызвался Лукин — высокий для своих лет подросток, тоже из числа подопечных Николая Николаевича.

— Позолоти ручку! — велел ему Чернов.

— Чего?!

— Деньги, говорю, покажи. Мы не кашу-малашу в песочнице варить начинаем…

Лукин полез в карман:

— У меня пятьдесят одной бумажкой.

— Это ниче, сдачу найдем, когда расчет пойдет. Сделаешь Профессора — будет тебе счастье, сам понимаешь. Купишь себе конфет или пряников или помечтаешь о чем-то перед сном. С деньгами ты человек. Тебя любая собака с уважением обнюхает и хвостиком вильнет. Короче, суй бумажку в любую лузу. Это, друг, чистая предосторожность, а то, сам знаешь, лепил много крутом… Че, не догоняешь? Это чтобы не зажал ты, значит, с горя, если вдруг не повезет тебе. Кто еще любит деньги? В очередь, в очередь, господа!

Чернов королевал, и ему это явно нравилось — он так и лучился энергией. Кирилл подавил в себе смущение и даже восхитился другом. А что? Конкретно все. Тут деньги, так и надо…

Лукин обиженно сказал:

— Я положу, только я никогда не зажимал. Но пусть и Рукавишников свои тридцать в лузу положит!

— Ты, вижу, как и мы с Профессором, за честность? — спросил Чернов, ощупывая банкноту через дырки в сетке лузы.

— За честность!

— Тебя как звать, мушкетер?

— Алексей.

— Будешь Алешей Поповичем, богатырь ты наш!

— Пусть Рукавишников покажет деньги, то есть положит. Сюда. В эту же лузу, — потребовал Лукин.

Зная Лукина не первый год, Николай Николаевич понял, что парень решил стоять на своем, а стоять он умел крепко, по крайней мере со шпагой в руке.

Но здесь Лукин был без шпаги, и Чернов легко подавил его сопротивление:

— Есть правило: банк держит шишкарь, которому доверяют все клиенты. И шишкарь решает, кому доверять, а кого проверять. Я здесь шишкарь, а вы оба — мои клиенты. Если я доверяю Рукавишникову, то могу ручаться, что он при деньгах и тридцатка эта все равно что уже твоя, проиграй он тебе, конечно… Сознаешь, че говорю? А если банку не веришь, то ты до игры просто забираешь половину своей ставки и шагаешь отсюда искать другой банк, где тебя полюбят как родного…

— Как это — половину?

— Принцип, это только принцип, сэр! У всех свои принципы. Если бы у банков не было принципов, они бы только и делали, что грабили клиентов. Но этого нет в жизни, иначе кто бы захотел стать клиентом?! Ты рассуди, Попович! Ты время мое отнял? Скажешь, нет? И сейчас вот — отнимаешь. Ты другим дорогу перебежал? То-то и оно… «Я первый, я первый!», а до дела дошло, так за каждую копейку готов душу вынуть… Кто-то из-за тебя наверняка будет в убытке, если все желающие иметь честный поединок на бильярде не успеют обыграть Профессора до обеда.

Интернатские дружно загалдели, поддерживая Бугая. В случае успеха всего предприятия им было обещано по литру пепси на нос.

Кирилл слегка покраснел. Согласно предварительному уговору, он не лез в дела банка. Однако ж никакой тридцатки у него не было. В карманах банкира тоже шаром покати. Весь расчет Чернова держался на его непоколебимой уверенности в том, что Рукавишников выиграет. Причем не только первую партию, но и вторую, и третью, и четвертую. Красной ценой ставки игры на бильярде здесь, в буфете пансионата с детским, по преимуществу, населением, Чернов считал сто рублен. Начать можно и с тридцати. Когда же в банке заведется первая сотня, Чернов планировал раскрутить на партию кого-нибудь из взрослых. А там уж видно будет… Главное, как объяснил Чернов, поднять волну, а мусор сам поднимется.

Лукин уступил. Начинать по жребию выпало ему. Хмуро разбил он шары, выставленные клином…

Неудача.

Впрочем, Кирилла она не подзадорила. Он взял в руки кий. Главное, спокойствие, как отец говорит… Сосредоточенно обойдя вокруг стола, он примерился, мысленно проведя траекторию над зеленым сукном, изготовился и уверенно загнал сразу два шара в одну лузу.

Интернатские встретили его успех бурными аплодисментами.

— Браво, Профессор! — возбужденно крикнул Чернов.

Согласно тому же уговору, вторым ударом Рукавишников должен послать шар «в молоко», что Кирилл и сделал после показушной подготовки кия — он долго навощивал било бархатной тряпицей, потом намеливал…

— Черт! — воскликнул он. — С пальца соскочил…

Он потряс «предательской» кистью левой руки. Под шумное обсуждение такого вопиющего прокола Чернов сказал сокрушенно:

— Ты даешь. Профессор! Такой верняк ушел…

Лукин постеснялся занять случайно проигранную противником выигрышную позицию и ударил неудобный шар. С досадой он проводил его глазами, чувствуя, что промазал. Так и вышло, да и сам удар никуда не годился — его кий зарылся рыльцем в дырку на сукне, где стоял шар.

— Перебить! Перебить! Помеха! — закричали фехтовальщики.

Банк и группа поддержки из интернатских высказались против и перебить Лукину не дали. Рукавишников положил еще один шар, затем еще. Услышал: «Браво. Профессор!» — и скиксовал. Кий верхом сильно задел шар, и тот ушел в сторону, закручивая спирали.

Счет стал для Лукина критическим. Промазать нельзя. Он долго выбирал позицию, а когда наконец приготовился ударить, партия неожиданно прервалась — приехали родители Рукавишникова.

— Кирюша! — войдя в буфет, обрадованно воскликнула Ольга.

Такого сюрприза «профессор» от этой партии не ждал. Его удивлению не было предела. Откуда взялись родители? Должны были прийти деньги! После обеда он планировал зайти с Черновым на почту — проверить, не пришел ли перевод.

А тут такое…

— Мама!

Бросив кий поперек стола, он кинулся было к родителям, но разгоряченный Лукин крикнул:

— Ты куда? А партию не будешь доигрывать?!

Кирилл замер на полдороге. Ф-фу, как нехорошо! И еще тренер тут же, оказывается…

— Форс-мажор! — процедил Чернов и принялся выпутывать пятидесятирублевку из сетки.

— Погоди, ты чего… Деньги мои! — сказал Лукин и схватил его за руку.

Его тут же гурьбой оттерли интернатские.

— Нечестно! — крикнул Лукин.

На его глаза навернулись слезы.

— Гляди мне, Попович, далеко не заплывай! — зло, но спокойно сказал Чернов. — Был форс-мажор. Наводнение, буря, цунами. Абзац полный! Кто посмелей — лазит по брошенным домам и шарит по буржуйским комодам. И лохи не в обиде, слышь, Попович! Все лохи только рады, что живы и что пронесло.

— Ну-ну, не пронесло! — вступился за своего спортсмена Николай Николаевич. — Я тут с начала игры за тобой присматриваю. Считай, что полицию в море не смыло, и тебя взяли на первом же комоде. А за мародерство, чтоб ты знал, как и за пиратство, полагается вздергивать на рее.

Его вмешательство несколько запоздало: деньги успели перекочевать в карман Чернова, и расставаться с добычей он не собирался. Николай Николаевич крепко взял парня за локоть и предложил без лишних споров пройти к Юрию Юрьевичу. По карманам он, тренер, рыться не станет, а пусть-ка воспитатель своими средствами с ним разберется…

— За копейки, за копейки… — шипел извивающийся Чернов, уступая превосходящей силе.

— Мам, сделай что-нибудь! — попросил вконец растерявшийся Кирилл. — Дима, да отдай ты им деньги!

— Не унижайся, Профессор! — крикнул Чернов, влекомый тренером мимо застывших Рукавишниковых. — Лучше укусить сильного, чем кланяться…

— Да, укусить и выпить его кровь! — мрачно заметил Иван Рукавишников и спросил у тренера, с которым уже был знаком: — А что сделал сей боярин?

— Пап, это была шутка! Ну скажи им, Дима, ты ведь пошутил! Что они, шуток не понимают?..

— Пошутил, говоришь? — переспросил Николай Николаевич. — Ну, это ты говоришь, ты у нас тоже любитель шуток… А вот с твоими родителями нам предстоит совсем нешуточный разговор. Подождите меня, я скоро вернусь! — пообещал он Рукавишниковым и вышел, подталкивая Чернова вперед.

Один за другим, делая петлю вокруг оторопевших Рукавишниковых, из буфета вышли и взбудораженные дети.

Рукавишниковы остались одни, если не считать буфетчицы тети Зины. Ее расплывшаяся фигура виднелась в дальнем углу громадного зала, походившего, скорее, на танцплощадку и действительно служившего ею по субботам. Тетя Зина равнодушно протирала полотенцем граненые стаканы. Ее мало волновали наводнения и цунами. Все хозяйство тети Зины находилось на крутом берегу Волги, и, как бы река ни разлилась, волны ни за что не замочат любовно уложенного содержимого ее комода. Чего же боле?..

Глава 11

Выдрать — и делу конец!

Ольга встряхнула сына за плечи и внимательно заглянула ему в глаза.

— Что здесь случилось, Кирилл? И кто этот Дима?

— Это мой друг. Лучший друг…

— Сынок, но он старше тебя! Что между вами может быть общего?

— Мам, а ты разве не старше меня?

— Но я… Кстати, сестры передают тебе привет. Почему ты не спросишь, как они?

Кирилл понял, что мать не нашлась с ответом, и поспешил развить успех:

— Если бы все друзья были такие, как Дима, на земле все пошло бы совсем иначе.

— Ни войн, ни пожаров… — меланхолично прокомментировал это утверждение отец.

— Не шути, папа! Не понимаю тебя иногда.

— Ого! Если я стану серьезным, то сразу засохну, сынок. Это ты понимаешь? Неужели тебе хочется иметь в отцах соломенное чучелко?!

— Ладно тебе! — остановила его Ольга. — Все-таки скажи-ка, сын, что здесь случилось?

— Мы играли…

— Хороши игры, когда игроков уводят под руки! — не удержался отец.

— Мы играли в бильярд. Была ставка, небольшая…

— Ага! То есть играли на деньги. Это мило.

— Да, на деньги, папа! Когда играют на щелбаны…

— На щелчки, сынок.

— Какая разница! Когда играют на щелбаны, это считается нормальным, и все смеются, а если на эти бумажки — сразу ор поднимается до неба. Молитесь вы на эти бумажки, что ли?

— Ну, как сказать, малыш… Может, и молимся немного. Но сперва мы их рисуем. А что? — спросил Иван, стараясь не замечать, как морщится жена.

— Веришь, день-деньской сидим и рисуем, рисуем… И ночью тоже. Во всяком случае, я, ну во время дежурств. А ты в это время пускаешь слюни на подушку. Ты спишь и видишь, как на пару с сомнительными личностями просаживаешь результаты наших трудов в каком-нибудь казино или вот, например, в буфете этом. — Иван огляделся. — Раньше ты занимался фехтованием, а теперь, значит, сменил шпагу на кий. Слышь, мать, на одном снаряжении сколько сэкономим! И какая однобокость это фехтование — прыжки, отскоки несолидные. Пусть дитя развивается разносторонне. И потом… разве древесина не благороднее железа?! А что, сын, кстати, неплохо выходит?

— Неплохо! — с вызовом ответил Кирилл.

— И сомнительные личности включили тебя, Кирилла Рукавишникова, в круг своих приближенных? Вроде как престарелый Гаврила Романович Державин юношу Сашу Пушкина приблизил и благословил, во гроб сходя… Ольга, не лезь, дай по душам поговорить с отпрыском! Соскучился я, может, по нему.

— Дима не сомнительная личность! — возмутился Кирилл. — Вам про него тут наговорят, но лично я в нем не сомневаюсь.

— Ну да?! Знаешь, был один такой Малыш, который не сомневался в Карлсоне. А жестокие и недалекие отец и мать…

— Пап, я серьезно!

— Ладно. Если серьезно, то у нас с матерью времени мало — нам скоро возвращаться. И надо решить, едем ли мы вместе с тобой или одни.

— Как это — со мной?

— А вот так, дружище. Позволишь так себя именовать? Ну, из гуманизма. Ты еще гуманист или уже перерос? Словом, я против сомнительных игр на деньги и сомнительных звонков тренера, из-за которых мать с ума сходит. И тем более против сомнительных телеграмм с требованием выслать денег! Мы с матерью из вредности и лени не успеваем рисовать их в достаточных количествах. Да, сын, из вредности и лени — это как хочешь думай — мы не можем удовлетворить твое законное стремление на равных, то есть без щелбанов, дружить с личностями во всех отношениях в полном расцвете сил. Ты успеваешь снисходить?

— Я не хочу с тобой разговаривать! — вдруг вспылил Кирилл. — Ты раздуваешь комплексы неполноценности. Ты не умеешь быть свободным. То есть не хочешь, а это еще хуже!

— Ого! Как вырос наш мальчик! Или с чьих-то слов так поет? Оля, ты, наверное, в его годы еще в куклы играла. А я вот, как сейчас помню, хохотал до слез от «я тучка, тучка, тучка, я вовсе не медведь». И от поведения неправильных пчел, разумеется.

— Дешево так разговаривать! — отрезал Кирилл.

Разговор зашел в тупик. Ольга нацелилась расческой на стоявшие торчком волосы на голове сына, но Кирилл отстранился.

— Так! — сказала раздосадованная Ольга. — Едем домой. Наша электричка через два часа. А до нее еще на автобусе ехать. Там и поговорите недешево… Вещи, амуницию, надеюсь, искать не надо?

— А зачем ему амуниция? Она больше не понадобится. Если я ошибаюсь, меня, конечно, поправит тренер. Правда, как мы успели заметить, его трудно обвинить в человеколюбии. Наверное, мучил тут вас, кроссы всякие заставлял бегать… От бильярда, словом, отвлекал. Кстати, мне известна причина такого поведения: это все комплексы или их раздувание! Это они связывают человеколюбие по рукам и ногам. Люди, бывает, просто осатаневают.

— Я не поеду, — тихо сказал Кирилл.

— Что?

— Я не поеду! Что мне делать в Родниках? Опять с девчонками ссориться?

— А ты не ссорься. Хотя… Если твои сестрицы тоже не свободны от комплексов или, вроде этого тренера, опрометчиво их раздувают, тогда пусть не жалуются: они получают по заслугам. И пусть полной, так сказать, чашей упиваются праведным братским гневом!

Иван и сам уже чувствовал, что заговорился. Слова цеплялись одно за другое и все дальше уводили их разговор от чего-то главного и, в принципе, им всем троим понятного. Ивана спасло возвращение Николая Николаевича.

Он увидел, как сразу же подобрался сын. Кирилл явно был готов пойти на попятную, лишь бы не ехать сейчас в Родники.

Тренер предпочел говорить с ними наедине, и Кириллу пришлось удалиться. Далеко уходить он не стал, а уселся на скамейку неподалеку от столовой и стал ждать.

Взрослые вышли из корпуса только через полчаса. Увидев сына, Ольга тихо сказала мужу:

— Пусть он извинится, что ли…

— Он не станет извиняться, — возразил тот.

— Но почему? Он должен знать, что надо отвечать за свои поступки. И за слова, кстати, тоже.

— Не надо его ломать. Действительно, иногда лучше кусать сильных, как этот Дима Чернов удачно выразился. Хотя я лично всю жизнь старался избегать сильных. Их дружбы и ласки, ну и гнева, конечно, тоже. Не хотел нарываться, что ли. Не всегда это получалось, но я старался. Честно сказать, не знаю, насколько это правильно. Для меня-то, скорее, правильно, а другому подсказать не смогу.

Шедший чуть позади Рукавишниковых тренер нагнал их, и взрослые подошли к скамейке, где сидел Кирилл. Мальчик поднялся им навстречу. Николай Николаевич сказал всего пять слов:

— Идем. Обед. Тихий час. Тренировка.

Кирилл кивнул родителям и бегом пустился по дорожке, ведущей в спальный корпус, откуда ему предстояло возвращаться сюда же, в столовую, в строю фехтовальщиков. Не спеша последовал за ним и Николай Николаевич.

Рукавишниковы услышали от него немало прискорбного о своем сыне.

Он безобразно разболтан и ленив.

Не было утра, чтобы всем не пришлось ждать, когда Его Величество Рукавишников соизволит натянуть форму для утренней зарядки и выползти на улицу!

Постель Рукавишникова еще ни разу не была аккуратно застелена, даже во время его дежурства по этажу. Говорит: «Мое дело следить за порядком, а не наводить его, как белка в колесе».

Он хамит девочкам. Правда, только своим, фехтовальщицам, и только потому, что женское фехтование представляется ему несерьезным детским садом.

Он издевается над соперниками…

Тренер признался, что для своего возраста Кирилл получил неплохую подготовку, и сейчас он, пожалуй, лучший в группе в своей возрастной категории. Но очень скоро при таком отношении к тренировкам он потеряет все, что в него было вложено.

Да много всего было сказано. А главное — это Чернов! Среди спортсменов есть несколько очень развитых мальчишек, книжки обсуждают, фильмы — чего бы не подружиться с ними! Нет, надо было связаться с этим интернатским переростком, «самым отпетым из здешней публики», как уверенно выразился Николай Николаевич.

Рукавишниковы поняли, что тренер далеко не так решительно настроен на отчисление Кирилла, как это им показалось поначалу. Будь Кирилл неспособным к делу, разговора бы не было. Но давненько никто из фехтовальщиков Николая Николаевича не показывал хороших результатов на соревнованиях, и тренер, присматриваясь к манере ведения боя и цепкости Кирилла, решил, что на него можно сделать ставку. Пусть не ближайшей осенью, но уж весной — это точно.

— Гм, может, выдрать его разок-другой как Сидорову козу, — сказал Иван без тени улыбки. — Выдрать — и делу конец, станет как шелковый…

— Ну-у, этого нельзя! — Тренер удивленно взглянул на него. — Ни в коем случае. Мне боец нужен. Его только на помосте можно бить. И только шпагой, мастерством.

Старший Рукавишников довольно хмыкнул. Нормальный мужик, оказывается, этот Николай Николаевич!

Обсудив увиденное и услышанное, супруги решили, что Ольга на пару-тройку дней останется в «Волжанке». Она сделает все, чтобы «привести сына в чувство» и заодно нейтрализует влияние Чернова.

Рукавишниковы направились к административному корпусу. Предстояло договориться с директором «Волжанки».

Глава 12

Овцам ничего не нужно решать

Но ничего у них не вышло. Свободных мест в пансионате не оказалось.

— Все под завязку, очень удачный сезон, — сказала им Роза Яковлевна, администратор. — Правда, есть два номера люкс в коттеджике, но…

Она с сомнением оглядела Рукавишниковых, и им стало понятно, что она имеет в виду.

— Может, директор что-нибудь сможет решить… — неуверенно начала Ольга.

Но оказалось, что директор уехал в Тверь, или, как выразилась администратор, «решает вопросы в области».

— Ольга Дмитриевна! — вдруг окликнула Ольгу какая-то женщина в спортивном костюме.

А ведь могли и разминуться! Это была Анна Михайловна Светлова. Она заведовала Центром социальной реабилитации для детей и подростков в Озерках, поселке на западной окраине Кудрино.

Они познакомились в день отъезда сына. Фехтовальщики и примкнувшие к ним саблисты отправлялись из Кудрино на берег Волги на двух «Икарусах». Вместе с ними ехал и Центр в полном составе — семнадцать человек по списку, с Анной Михайловной во главе.

Увидав, что Рукавишниковы расстроены, она в пять минут выведала у них куда больше, чем сами Рукавишниковы того желали. И проявила чуткость, даже сверхчуткость — она сказала, что попробует что-то придумать.

Задержаться на несколько дней — «о, это правильное решение!». Оказывается, она знакома с Черновым, — «сложный мальчик, что и говорить». Видела она и Кирилла рядом с ним, — «мальчик тоже не простой, и сейчас их отношения проходят критическую точку, когда более слабый, — а вы понимаете, кто из них слабее, — может поплыть в руках сильного, как пластилин, и вернуть его в прежнюю форму будет очень трудно».

Ольга то надеялась, то пугалась. Трудно представить, чтобы их Кирилка вдруг сломался или растекся, как пластилин, и все же…

Словом, Анна Михайловна сумела покорить ее родительское сердце. Иван только хмыкал, с интересом поглядывая на эту женщину. Она говорила с ними так свободно, словно они были знакомы годы и годы. И говорила по делу.

Вот в чем состоял моментально возникший план Анны Михайловны. У интернатских заболела воспитательница, — «хороший воспитатель, смею вас заверить, и будет обидно, если с ней что-то серьезное». Анна Михайловна знакома с директором интерната, Еленой Игоревной, отдыхающей здесь в качестве руководителя летнего лагеря, и берется переговорить с ней о том, чтобы Ольга временно заменила заболевшую.

— Если повезет, — резюмировала Анна Михайловна, — будете с ними и жить, и питаться. И время найдется свободное, чтобы с сыном общаться, и с интернатскими, кстати, ближе познакомитесь…

Она все так ловко сводила к этому «повезет», что Ольга и сама подумала: вот бы повезло. Тем не менее она посчитала своим долгом выразить сомнение:

— Но я не специалист. Какой из меня воспитатель? Разве можно вот так, с улицы?

— А кто не с улицы? Не так уж и рвутся в интернаты эти самые специалисты. Надо быть сумасшедшим, чтобы рваться. Работа адова, в кармане кот наплакал. Знаете, Ольга Дмитриевна, как у нас бывает: человек пришел, пережил первый приступ легкой неврастении — и ушел. А оседает часто совсем другой — тот, кто переживать в принципе не способен. Он пришел, отработал с детьми, как токарь на заводе, и ушел, забыв об этих самых детях… До следующей смены. По-настоящему нормальные люди здесь — редкость.

— И вы думаете, я справлюсь?

Накат антирекламы заставил Ольгу задуматься.

— Да не бойтесь вы! — рассмеялась Анна Михайловна. — Специальное образование в нашем деле мало что дает. Иногда даже мешает, если со всем честно. Важно человеком быть. А у вас, чувствую, с этим все в порядке.

Ольга глянула на мужа. Иван чуть заметно кивнул — значит, не против…

Да и куда деваться? Если сейчас же не согласиться, то ничего другого не останется, как увозить сына.

— Идемте! — решительно сказала Ольга. — Но… А вы уверены, что повезет с вашей Еленой Игоревной?

— Повезет! Ей, что ли, охота самой возиться с девочками? Ведь если не вы — придется как миленькой, пока Валя не выздоровеет. Да и никакая она не моя!

— Не сумасшедшая, значит? — уточнил Иван, улыбаясь. Он вспомнил их разговор о том, что хорошим директором школы может быть только сумасшедший.

— Почему же! Очень даже! Только это сумасшествие особого рода. Ну, сами увидите. Не в ней дело, ведь так? Есть дела поважнее…

В спальном корпусе они поднялись на четвертый, «интернатский» этаж. Фехтовальщики жили этажом ниже.

Первое, что бросилось в глаза Рукавишниковым в самом начале длинной кишки коридора, — это плакат в виде большого листа ватмана, прикрепленного скотчем к плану-схеме эвакуации в случае пожара. Плакат украшала единственная надпись:

«Никогда не отказывайся от своей мечты. Следуй знакам! П. Коэльо».

Ольга вопросительно взглянула на Анну Михайловну и увидела за ее спиной, на противоположной стене, еще одно изречение. Его текст удивил Ольгу ничуть не меньше:

«Хорошо овцам. Им ничего не нужно решать. Может быть, поэтому они и жмутся ко мне! П. Коэльо».

Иван хохотнул.

— А что, — сказал он, поймав на себе предостерегающий взгляд Анны Михайловны, — я ничего! Я просто радуюсь: как хорошо и доходчиво сказано!

— Довольно странно, — неуверенно сказала Ольга, снова начиная сомневаться, в силах ли она обаять Елену Игоревну.

— Только не говорите об этом вслух. Елена Игоревна уверена: все, что она делает, — удивительно ново, свежо и благотворно для воспитанников. Простите, а что именно вам кажется странным?

— Ну… Я понимаю идею. Такие вещи цепляют. Но то я или другой взрослый человек, а иное дело — дети…

— Зато дети «жмутся ко мне», — обрадовался Иван какому-то повороту своей мысли, — а ты, Оля, не жмешься!

Анна Михайловна подхватила их под руки — «ну, будет уже!» — и подтолкнула вперед по коридору. Рукавишниковы не сопротивлялись и уже не удивлялись, увидев на стене комнаты, служившей пристанищем Елене Игоревне, еще одно масштабное изречение, на этот раз не подписанное, но, по-видимому, тоже принадлежавшее П. Коэльо:

«Чем необыкновенней что-либо, тем проще оно с виду».

Сама же Елена Игоревна была полной дамой приблизительно одних с Анной Михайловной лет. Ее энергичное рукопожатие и улыбка не обманули Ольгу: глаза Елены Игоревны пытливо смотрели на вновь прибывших, как недоверчивые стражники через решетку наглухо запертых ворот крепости. Не очень приятное впечатление производила Елена Игоревна с первого взгляда.

Впрочем, с первого взгляда на Волгу здесь, под Тверью, тоже ни за что не скажешь, что она впадает в Каспийское море…

Анна Михайловна изложила цель их прихода.

— А я уж подумала, что вы за кем-то из детей приехали… — со скрытой угрозой в адрес не едущих родственников ее подопечных сказала Елена Игоревна.

Она заново окинула Ольгу испытующим взглядом. Как и в первый раз, этот взгляд не выражал чрезмерного дружелюбия — ворота оставались на запоре.

— Что ж, договорились… Жить будете в комнате с девочками. Со старшими — у них всего неспокойнее. Знаете, тринадцать-четырнадцать лет, переходный возраст, половое созревание, гормоны… Ночью вы с ними. Ну, а днем сыграете с детьми разок в волейбол или на реку сводите. Еще, конечно, столовая: чтобы все — без исключения! — вовремя приходили и нормально ели. Остальное время — свободное. Так что сможете заняться и сыном. Вы что-то хотели спросить?

— Про Коэльо. Это что — эксперимент? — спросила Ольга, но, увидев холодно блеснувший за решеткой ствол мушкета, спохватилась: — Да что я, в самом деле… Извините. Спасибо вам большое за все…

Елена Игоревна снисходительно улыбнулась:

— Пожалуйста. А что касается цитат… Просто пытаемся внести свежую струю. У нас самый обычный интернат. Когда проработаешь в этой системе всю жизнь, никакого эксперимента не захочется. Но правда ваша, многие, очень многие любят эксперименты. Вот и у Анны Михайловны эксперимент…

Тут она улыбнулась еще снисходительнее, и Анна Михайловна не удержалась от реплики:

— Ну что вы, Елена Игоревна! Наш центр — это просто несколько… другая, что ли, форма обычных заведений нашей системы. Мы пытаемся сделать из детского дома настоящий дом для детей. Семью, если хотите. И знаете, иногда кажется, что дети воздают за это сторицей.

— А я что? Кто против сторицы?! Но сторица вещь конкретная. Я вот вижу, что и спонсоров для Центра вы подобрали, и детей экспериментальных, а так — что ж, мне все у вас нравится…

И Елена Игоревна покровительственно обратилась к Ольге. Похоже, в обмен на услугу она приглашала ее в союзницы.

— Вот так, Олечка, я работаю в простом интернате, и у НАШЕГО спонсора — у государства — таких сотни, и все они обычного типа. Вся разница с другими такими же заведениями — в одном слове: это МОЙ интернат. Понимаете?

— Я где-то слышала об этом, кажется.

Ольга немного разволновалась под перекрестным обстрелом двух асов интернатской системы.

— «Мы одна семья», верно? Вот и Анна Михайловна о том же говорит…

Елена Игоревна стерла с лица снисходительную улыбку. С таким сравнением она была не согласна:

— Сказать «мы одна семья» — это ничего не сказать! Разве мало семей, где людей ничто не объединяет, кроме общей кастрюли? У наших детей семьи нет — и в настоящее время быть не может. И что-то внушать им в этом смысле — значит внушать ложные представления. Подобная риторика, на мой взгляд, не имеет отношения к интернатам и школе вообще. Вы хотите поспорить? — спросила она Ивана, который напряженно покашлял.

— Мне бы на электричку…

Провожать его Ольга не пошла. Они поцеловались на прощание на лестничной площадке третьего этажа. Где-то очень близко лежал в постели их сын. Может, спал, но вряд ли. Слишком много событий… Сын, сынок, лучший в мире, Кирилка… Они не бросят его в беде.

— А на кого в трудную минуту рассчитывать этим? — спросила вдруг мужа Ольга, кивком указывая на четвертый этаж.

— Может, зайти с другой стороны и втолковать им, что трудные минуты — это всего лишь иллюзия? Живи, радуйся, другим не мешай — чего проще. Впрочем, что это я — жить так непросто.

Иван ушел. Ему предстояло в лучшем случае шесть, а в худшем — все восемь часов пути в Родники.

Ольга вернулась к Елене Игоревне выслушивать и запоминать «режимные» наставления.

— Аутсайдеров на произвол не бросать. Лидеров корректировать. Вы все сами увидите. Все у нас как везде — как и в любом коллективе, хотя бы и взрослом, — подытожила инструктаж Елена Игоревна и строго постучала по циферблату наручных часов. — Пора поднимать детей, — сказала она.

В открытую дверь заглянул привлекательный молодой человек. Он начал что-то говорить о Чернове, но Елена Игоревна его оборвала, заметив, что ей «все-все уже известно». Она сунула ему под нос свои часы и тут же познакомила с вновь прибывшей коллегой. Юрий Юрьевич, а именно так звали красавца мужчину, оказался воспитателем мальчиков.

Ольга получила под свою руку группу девчонок, живущих в четырех комнатах недалеко от выхода.

Директриса всучила Ольге волейбольный мяч и отправила к подопечным с напутствием:

— У вас все получится!

…Получится… Здесь не то слово — должно получиться, думала Ольга. И с девчонками, которым она нежданно-негаданно стала нянькой. И с сыном. И как он мог вляпаться в эту непонятную дружбу? Ей всегда казалось, что Кирилл верно чувствует людей. И сколько дней ей понадобится провести здесь, в «Волжанке», чтобы Кир снова стал прежним — стал ее мальчиком? Впрочем, прежним — это сомнительно. Такая мощная прививка абсолютно чуждого опыта… Он изменится… изменился!

…И зачем она только согласилась отправить Кирилла в спортлагерь! Теперь столько мучений… Но тут Ольге стало стыдно: если бы мальчики так и сидели всю жизнь рядом с мамашами, вокруг не осталось бы мужчин — одни счастливые матери, порхающие вместе со своими птенцами.

…Стоп! А как же Ланселот? То есть Франция… То есть посольство в Москве, где ждут ее решения? Успеется! Обождут евроочи. Сейчас ее место здесь.

…А какого эффектного типа ей представила Елена Игоревна! Вылитый Ричард Гир, только в очечках. Как там его… Илья, нет — Юрий!

…Да, эффектный. А она так и не сходила в парикмахерскую ни в мае, ни сейчас. А собиралась еще к пятнадцатому апреля, на свой день рождения… Теперь, наверное, вообще никогда… Да и непонятно, куда идти. В Москву не наездишься. В Серпухов разве что. А может, и в Кудрино найдется что-то приличное?

…И как там Мила с Наташей… Она вот в волейбол сейчас пойдет играть, а они где?

— Здравствуйте, девочки! — сказала Ольга, войдя в комнату под номером сорок шесть, ту самую, где жили старшие и где предстояло жить ей самой.

На Ольгу уставились три пары глаз.

— Меня зовут Ольга Дмитриевна. Я ваш временный воспитатель, вместо Валентины Федоровны. Она поправится и вернется, а я дальше пойду. Такие вот вкратце дела, если верите на слово.

Девчонки молчали. Они ей, конечно, поверили. Раз тетка говорит, что она новый воспитатель, значит, так и есть. Только радоваться особенно тут нечему.

Кто такая ты, тетка?

Откуда взялась? Мы-то думали немного расслабиться без воспитки. А тут…

Уловив вопросы, витавшие в воздухе, Ольга пошла в наступление:

— У меня предложение, — быстро заговорила она, — знакомиться на волейбольной площадке! Посмотрим друг на друга, мяч покидаем. Ну, заправляем постели и…

Ольга почувствовала, что ее слова падают в пустоту и, бросив невнятное «жду», ретировалась из комнаты.

Постояв немного в коридоре и собравшись с духом, она зашла в сорок седьмую. Здесь оказалось полегче. В комнате жили девчонки помладше, кроме того, одна из них, с длинной косой, была любительницей волейбола. Девчонки послушно засобирались, правда без особого энтузиазма:

— Вот если бы в пионербол… — протянула невысокая крепышка, глядя из-под нависающей на глаза челки.

— В пионербол так в пионербол. Кинем монетку: во что первое играть. Если выпадет решка — будет пионербол.

— Я побежала площадку забивать! — прервала Ольгу волейболистка с косой. Одевшись быстрее всех, она умчалась на улицу.

Гм, забивать…

«Это козла забивают!» — чуть не крикнула Ольга ей вслед по домашней привычке.

В сорок восьмой комнате, на Олино счастье, еще нашлись любительницы пионербола, а у двери сорок девятой Ольга столкнулась с Еленой Игоревной.

Рядом с ней возвышался Чернов.

— С героем этим знакомы уже? Дмитрий Чернов во всей, так сказать, красе. Мы с ним еще в Подольском детдоме воевали. Верно, Чернов? Он на пять лет раньше меня в Москву перебрался. Вижу, не впрок пошла ему столица — в Подольске-то он посмирнее был. А теперь мучайся с ним!

Елена Игоревна зашла к девочкам. Да уж, подумала Ольга, настороженно присматриваясь к Чернову.

Но парень ответил ей спокойным, ясным взглядом. Сейчас он совсем не был похож на затравленного и озлобленного звереныша, каким был утром в буфете.

Смотри-ка! Как преобразился… По виду и не скажешь ничего такого. А мои — разве мои детки не такие же? Артисты все до единого! — решила Ольга и протянула Чернову руку.

— Ну, будем знакомы. Ольга Рукавишникова! — с вызовом сказала она.

Чернов поклонился и с готовностью пожал ее руку. Совершенно как джентльмен. Ольга легко представила, как он тросточкой поправляет щегольски сидящее кепи.

И все же, все же…

— Ты дружишь с моим сыном? — спросила Ольга.

— Профес… Кирюха — он клевый пацан. Из наших никто не может пятьдесят раз отжаться от пола, как он. Даже я. Почему не дружить?

— Что ж… У Кирилла еще не было таких… взрослых друзей. И вообще неважно с друзьями, мы недавно переехали.

— Зря.

— Что зря? — не поняла Ольга.

— Зря вы из Москвы… Я, как получу свою квартиру, я зубами…

Их разговор прервали девчонки, выбежавшие из сорок девятой.

— Здрасьте, Ольга Дмитриевна, мы на площадку!

За ними вышла Елена Игоревна.

— Идите, будет еще время поговорить, — сказала она и удалилась вместе с Черновым.

Глава 13

Никто не валится с неба

После полдника Олины подопечные все, как один, убежали в кинозал смотреть очередной шедевр со Сталлоне, и она наконец смогла вырваться к Киру. Зайдя на «фехтовальный» этаж, Ольга остановилась в недоумении и обругала себя дурехой. Подумать только — она так и не удосужилась узнать, в какой комнате живет ее сын!

Постучав в одну, другую, третью дверь, Ольга вскоре убедилась, что на этаже никого нет.

Наверное, на тренировке, решила она и отправилась в спортзал. Не помешает убедиться в том, что ее милый сынок действительно тренируется, а не пустился во все тяжкие.

Кир был в спортзале. Присев на скамеечку и послушав с пяток минут бесконечные «выпад, финт, батман, защита, средняя дистанция, скачок, оппозиция, флеш-атака, флеш-атака же, черт побери», Ольга вышла на цыпочках. Пусть спокойно тренируется. Ни к чему смущать парня. А она зайдет к нему после… ну, хоть после ужина. Когда и у него, и у нее наконец наступит свободное время.

Но после ужина Ольга, к своему изумлению, нашла Кирилла в буфете. Он, похоже, чувствовал себя совершенно в своей тарелке и снова стоял у бильярдного стола с кием в руках. Тут же были и интернатские, и спортсмены — вся утренняя компания, включая Лукина. Маячил здесь и Чернов.

Черт их разберет, этих мальчишек! Ольга подошла к сыну:

— Кир, поди сюда!

— Я сейчас, — бросил он товарищам и отошел с матерью.

Ольга нервно покусывала губы.

— Кир, как это понимать: после всего, что было, и после того, как тебя едва не отчислили, ты снова здесь!

— А что? У меня свободное время. И мы не на деньги.

— На деньги! Посмел бы ты снова на деньги! И этот Чернов! Смотри, он делает вид, что не замечает меня. Чувствует, что мне такая твоя дружба не может понравиться.

Кирилл набычился:

— Мам, я сказал: Дима мой друг.

— Друг…

В Ольге все клокотало, но она сдержалась и даже предложила миролюбиво:

— А чего ты с другом взаперти тут сидишь! Зови его с нами. К Волге сходим, покажете мне дальний пляж. Мои девчонки сказали, что там просто здорово! Песок, земляника в двух шагах.

— Мам, ну какая сейчас земляника! Темнеет уже. А эти твои девчонки… Чего ты вдруг решила воспиткой заделаться? Ты же в школе не очень работать хотела, а тут…

— Заделалась и заделалась, — отрезала Ольга.

Объясняться не хотелось: он и сам все понимает. Дураком сынок не был.

— Ну что, зовешь лучшего в мире друга?

— Нет, мам. У меня партия. Я с Лукиным не доиграл, а еще с Самохиным, потом Медведев. Я обещал. Ты позови кого-нибудь из девчонок… Или просто не ходи далеко. Здесь везде берег хороший, беседки есть.

Ольга развернулась и ушла. Что же делать, что делать?

Спустившись к Волге, она долго смотрела, как вдалеке мальчишки перетаскивают груды весел с пристани лодочной станции в зеленый домик без окон. Из его распахнутой двери неслась громкая музыка, но к месту, где стояла Ольга, долетали только обрывки мелодий. Дул ровный и довольно крепкий ветер. Ей стало зябко. Будь рядом Кир, можно было бы обняться. Вместе теплее.

Размеренный плеск воды, редкие крики чаек утишили ее тревогу, и Ольга подумала, что как-нибудь все решится. Может, и очень скоро. Надо просто подождать, а жизнь, она терпеливых любит. И обязательно выкинет нужную карту.

Возвращаясь с берега, Ольга встретила Анну Михайловну. Вместе пошли они к шумному пансионату.

— Ну и как вам первый день? — спросила Анна Михайловна, когда они поднимались по лестнице спального корпуса.

— Устала как собака, — честно призналась Ольга.

— А вы знаете, — вдруг сказала Анна Михайловна, — что это не совсем правильно?

— Что неправильно? — удивилась Ольга.

— Неправильно говорят: «устал как собака». Собаки не устают, как и все животные вообще. У них циклы жизнедеятельности настроены так, что всякая активность прекращается задолго до наступления той критической точки, за которой может наступить усталость, требующая отдыха. Это на службе у человека животное может устать. Только человек не знает меры.

— Как это животные не устают? А птицы? Ведь не все долетают на юг, и не все возвращаются домой.

— Это сказки. Еще ни одна птица не свалилась с неба от усталости. Физически неспособные преодолеть перелет погибают еще в период пробных полетов. И не бывает, чтобы родители устали кормить птенцов. Если предстоит неурожай, в гнезде будет меньше яиц, вот и все. И птенец ни за что не устанет разевать клюв в ожидании пищи. Паук не устает ткать паутину и ждать свою жертву. Никто не устает. Тем более такое умное животное, как собака. И только неуемная натура человека переиначила этот порядок вещей. И не только в этом…

Они были уже на четвертом этаже. Анна Михайловна прислушалась к топоту детских ног в коридоре.

— Вот неугомонные. Тоже усталости не знают, наверное… А ведь засыпают как убитые, надо только постоять над ними минут пять.

— Может, нам не стоит так уставать? — спросила Ольга. — Может, нам всем чаще останавливаться и замирать, как те же пауки…

— А вы знаете, в чем смысл нашей суеты?

Ольга пожала плечами. Откуда ей знать! Тут бы знать, что случится в следующую минуту! Такая вот жизнь у нее теперь пошла — ничего нельзя предсказать. Разве что гадая на танине, оседающем на стенках чашки после чаепития, как это делает главврач Кудринской больницы.

Глава 14

Ольга, это судьба!

Ольга вошла в свою комнату.

— Та-ак…

Первое, что она увидела, — натянутая на гардину простыня, а на ней свое, как она сразу догадалась, поясное изображение: вот ее преувеличенно длинные руки, вот верх ее клетчатой юбки и еще нечто, отдаленно напоминающее ее прическу с пробором посередине.

Рисунок был выполнен углем, и лишь кое-где неизвестный мастер употребил фломастер, видимо, для придания произведению большей живописности.

Девочки перемигивались, следя за ее реакцией. Ольга безмолвно изучала портрет, страдая оттого, что не могла сообразить, как быть: проявить слепоглухоту или наказать за порчу имущества? Или… Что делать?

Уйти, хлопнув дверью? Выявить зачинщиков? Вычислить автора и отвести к Елене Игоревне?

Автор… Как роль домомучительницы Фрекен Бок, которую ей сейчас навязывали, так и этот самый автор были ей в равной степени омерзительны. Она, конечно, многое могла понять. Ну шутка. Ну порча того же имущества. Хорошо, хоть не на стене. Они так или иначе что-то бы испортили. Не на клочке же бумаги рисовать! Как человеку, причастному к искусству, последнее обстоятельство Ольге Рукавишниковой было особенно понятно. Но зачем же было пририсовывать оскорбительные висюльки вместо грудей?! То есть не так — зачем было вообще рисовать ее полуголой?!

— Ну, и кто же автор? Кто этот Микеланджело? — тихо спросила Ольга.

— Мы все равно не скажем. Вы лучше не спрашивайте! — ответила за всех Маша Цыплакова.

— Передайте ему… Или ей… Но, скорее, все же ему… передайте, что мне не очень понравилось.

Девочки хихикнули. Ольга повернулась и вышла в коридор. Напоследок она услышала: «Небось сиськи ей не угодили» и «Ничего нам Елена не сделает». Кто говорил — Ольга не разобрала.

Да и не хотелось ей. Скорее, скорее подальше отсюда!

За что? Было бы за что!

В коридоре она столкнулась с Юрием Юрьевичем — Гиром — воспитателем интернатских мальчишек. Увидев слезы в ее глазах, он схватил Ольгу за плечи:

— Что? Что они сделали?

— Н-ничего!

— Понимаю, — мягко сказал Гир и предложил свой идеально чистый носовой платок. — Вот, вытрите слезы. И давайте уйдем, ну хоть в телекомнату. Этим людям нельзя показывать, что они вас задели. Дай им волю, они бы всех казнили на медленном огне. Гильотины всякие — это инструменты не для них, можете мне поверить… Слишком быстро.

Телевизионной комнатой служил довольно большой зал. О его назначении говорили расставленные рядами стулья. Здесь же были два дивана, протертые и местами лоснившиеся. На один из них они присели.

Стыдясь, откашливаясь и сморкаясь в платок, Ольга рассказала и про портрет, и про висюльки, и про свое отчаяние.

— Наверное, это все из-за того, что я не профессионал! — сказала Ольга в завершение сбивчивого монолога.

Гир рассмеялся:

— Представьте, я тоже! Я консерваторский. Скрипач. Сюда, правда, приехал без инструмента, а в интернате нередко играю. Услаждаю, так сказать, слух молодых людей. Хотя все в песок, на мой взгляд. Они глухи и немы… А вы, как я слышал, здесь из-за сына?

— Вы, наверное, этого не понимаете…

— Лично я вас прекрасно понимаю. Представляю, каково вам было увидеть этот наш ужас — Чернова!

— Да-а, парень какой-то… сложный.

— Простите, но вы ошибаетесь, Ольга. Он конченый. Как почти все в интернате. Я с этим сталкиваюсь в работе ежедневно. Как подумаешь, что столько сил, нервов, общественных денег, наконец, улетает в трубу… Асоциальные реакции. Нравственная слепота. Эмоциональная глухота. И все это здесь процветает, и все ведет к одному — к тюрьме. Рано или поздно это случается практически с каждым вторым. И с Черновым так будет, и с другими. А кто не сядет, тот все равно третий сорт. Вашего мальчика, конечно, следует оградить от дурного влияния. Не понимаю, как спортивное руководство допустило, что фехтовальщиков расселили рядом с нашими охламонами!

Ольга слушала его очень внимательно. Она и сама раньше приблизительно так же думала, еще не почувствовав на собственной шкуре ни «глухоты», ни «слепоты» интернатских детей. И те несколько часов, которые она провела с ними, играя на площадке, разучивая песни к завтрашнему конкурсу «Мисс Волга», перебегая от стола к столу на ужине (чтобы съели гарнир из картошки с черными пятнышками), — все это пока давало немного пищи для новых выводов.

В телевизионную заглянула Елена Игоревна.

— Вот вы где! — удивилась она. — Не ожидала! А я-то вас по всем комнатам… Пора детей укладывать. Амурчики — в нерабочее время!

Дверь за ней с грохотом захлопнулась.

— Не обращайте внимания. Она всегда такая, — сказал Юрий, извиняясь за свое начальство. — Давайте после отбоя договорим. Уложите девиц и приходите сюда часиков в двенадцать. Чайку попьем, у меня есть кипятильник… Что вам к чаю купить? Что вы любите?

— Эклеры, — автоматически ответила Ольга и, пожелав спокойной ночи, отправилась к своим.

По совету Анны Михайловны она постояла минут по десять в каждой комнате, следя, чтобы девочки не открывали глаза и не перешептывались. К одиннадцати часам все ее подопечные, включая тех, у кого, по словам Елены Игоревны, играли гормоны, крепко спали. Простыня с портретом, конечно, исчезла.

Стараясь никого не разбудить, Ольга разделась и накинула халат, выданный все той же Анной Михайловной. Собственной сменной одежды у нее не было — так, кое-что по мелочам.

Ольга легла. Ужасно громко скрипнули пружины кровати. Черт, черт, черт!

Кажется, никто не проснулся. Спят как убитые.

А вот к Ольге сон все не шел, и мысли о том и о сем одолевали ее… «Прямо как усталые собаки висят на усталом загнанном волке», — подумала она об этих мыслях.

Потихоньку Ольга задремала, а потом вдруг очнулась, и мысли снова закружились и завертелись.

Под душ бы сейчас! Казалось, вода может привести в порядок сумятицу ее чувств. Как можно осторожнее Ольга соскользнула с кровати, врезавшись при этом в тумбочку, нашарила полотенце и вышла.

Слава Богу, душ и горячая вода на этаже имеются!

Простояв полчаса под бешеным напором воды, Ольга почувствовала себя обновленной. Вытираясь, она внимательно рассматривала свое тело в большом зеркале.

Все на месте. Икры чуть толстоваты, но это от рождения. И нечего тут карикатуры рисовать!

Усталость улетучилась. Спать расхотелось. Почитать, может быть? С собой она ничего не взяла, так хоть газету. Какие-то брошюрки вроде лежали на стеллаже в телевизионной…

Стараясь ничем не громыхнуть, Ольга вошла в телекомнату.

Приглушенно работал телевизор. И здесь же сидел Гир — Юрий Юрьевич. Ольга только теперь вспомнила, что, кажется, он хотел напоить ее чаем с… Кажется, речь шла об эклерах… Кажется, его можно называть Юрой. Ольга улыбнулась:

— Вы ждете…

— Уже двадцать две минуты первого! А я-то размечтался, что вы пораньше придете, и вот торчу здесь больше часа. И, представьте, страдаю. Как влюбленный мальчишка!

Он подошел к ней вплотную и, склонившись, поцеловал руку.

— Я очень рад, что вы пришли…

Ольга смутилась было, но тут же нашлась:

— А по-моему, вы не страдаете, а смотрите футбол. Разве нет?

— Ну, это так — время коротал. Чемпионат Европы все-таки… — Юрий виновато развел руками. — Не устоял… Сильный матч, эмоции через край. Но вы, Ольга, вы лучше любого футбола! И поэтому мы его выключаем… Вот так! Я вообще редко смотрю телевизор. Только спортивные программы да иногда что-нибудь по «Культуре».

— Вы как мой муж. У него всегда наготове речь против телевизора. А мой отец, между прочим, работает оператором на телевидении. Правда, он тоже не любитель голубого экрана.

— Видите! Очень рад, что мы с вами думаем одинаково. Это что-то да значит!

— Вот и ошиблись! Я как раз иногда очень даже люблю посмотреть… Есть ведь интересные передачи. И фильмы. Но только не фильмы ужасов. Я после них долго не засыпаю.

— А Елена Игоревна, между прочим, не возражает, чтобы дети постарше — такие фильмы смотрели. Вроде толковая тетка, но… Иногда я ее просто не понимаю. Разве по-настоящему умная женщина разрешит детям смотреть всякую мерзость? Я уверен, вы-то своим детям ничего подобного не позволяете.

Ольга кивнула.

— А книги! Я специально зашел в библиотеку — в нашу, в интернатскую, — продолжал Юрий. — Все в основном старые, еще с прежних времен. Можете представить их состояние! Открываю Пушкина, а там половина страниц повыдергана. У Пушкина! Вот, может, не к месту, но я процитирую любимое:

Мне не смешно, когда маляр негодный

Мне пачкает Мадонну Рафаэля,

Мне не смешно, когда фигляр презренный

Пародией бесчестит Алигьери.

— Я помню. Это Сальери говорит.

— Конечно, Сальери. Но я не об этом. Знаете, какие новые книги для библиотеки закупила наша Елена Игоревна в марте? — махнув рукой, Юрий сказал, не дожидаясь ответа: — На девяносто процентов детективы! На девяносто! Вы можете представить такое? В интернат привезли четыре большие коробки несусветной гадости, насколько я мог судить по обложкам. Объяснение было простым или даже примитивным: нечаянно-негаданно пришли деньги на библиотеку, целевые — для закупки книг, и надо было истратить их до конца квартала. То есть в течение одного дня. И она истратила… Да это же ни в какие ворота! Ну ладно, не хочешь классику… Но ведь есть прекрасные современные авторы, которых наши воспитанники просто не знают! Слыхом не слыхивали!

Ольга покраснела. А каких она сама-то знает современных писателей? Что читала? Да ничего! Ей все некогда. Ну, Мураками, еще этот… Пелевин из наших. Вот Коэльо недавно прочла, потому что Наташка притащила… А что, если этот Юрий Гир о чем-нибудь таком сейчас спросит?

— Да что мы все о книгах? — словно подслушав Ольгины мысли, успокоил Скрипач. — Давайте лучше говорить о вас, Оля.

Юрий, до сих пор расхаживавший между стульями, вдруг остановился у дивана, на котором она продолжала сидеть.

— Я слышал, что вы художник.

— Вам неточно сказали. Я керамист. Глина, горшки и все такое.

— Это еще интереснее! Видите! Вы и я — мы оба люди искусства. Поразительно, как порой сводит жизнь! Вы не представляете, как важна для меня встреча с вами. Я ведь работаю с этими, с позволения сказать, деточками уже несколько лет… Давно отошел от своего круга. А здесь ни до кого невозможно достучаться.

Юрий вдруг опустился на колени.

— Оля, это, наверное, судьба. Когда я увидел вас сегодня, стоящую рядом с мужем на ступенях столовой… я подумал: это ОНА! Та женщина, которая меня поймет. Та, с которой я снова стану собой. Вернусь в оркестр… Оля, я ведь играл! Боже, как давно это было!

Ольга недоуменно смотрела на его склоненную голову, вьющиеся волосы. Какой экзальтированный… Впрочем, его и вправду жаль. Жестокий, жестокий мир! Если бы, если бы можно было всем помочь, она бы помогла, о, еще как помогла! Музыканты не покидали бы концертных залов. Художники не выходили бы из студий. Артисты умирали бы только на сцене. Сантехники… А их куда девать? Может, сделать так, чтобы унитазы никогда не текли? Сантехники будут заниматься только монтажом, у них появится время для творчества.

Ольга очнулась от своих мыслей, когда вдруг осознала, что Юрий уже целует ей руки, и поцелуи поднимаются все выше и выше, и вот-вот доползут к коротенькому рукаву халатика…

Ольга вскочила.

— Я спать, пожалуй… Как собака… Устала очень… — говорила она, с усилием выдирая руку, попавшую в капкан цепких пальцев музыканта.

Как только ей удалось это сделать, она выбежала вон из телекомнаты. Юрий-Гир бормотал ей в спину что-то о чае и спрашивал, кажется, куда девать купленные специально для нее эклеры.

Стараясь не дышать и не врезаться в тумбочку, Ольга улеглась на кровать. Медленно сосчитала до десяти. Злости не было ни капельки.

Но было ужасно жаль себя. Как же так! И почему вдруг все это навалилось?

Ведь она могла бы сейчас возиться в саду, работать в мастерской и, наконец, готовиться к такой безусловно чудесной поездке в Страсбург! А вместо этого она тут словно шут гороховый, то служит безответной моделью для бездарных карикатуристов, то становится объектом сомнительных притязаний со стороны романтично настроенного музыканта. И все из-за кого? Из-за сына? Нет, во всем виноват этот омерзительный тип, этот Чернов!

Внезапный приступ злости на Чернова заставил ее повернуться на бок, но пружины так заскрипели, что Ольге стало не до злости. Она замерла, и постепенно сознание ее стало куда-то проваливаться. Ольга заснула.

Глава 15

Я только горшки леплю

Утро вечера, конечно, мудренее. Ольга проснулась первой, девчонки еще спали. Проснулась, потянулась, улыбнулась и… решила, что ничего ужасного в ее жизни не происходит.

А что случилось-то, собственно?

Девочки обидели, непристойно изобразив ее неглиже? Смешно. Они ведь не ее лично хотели задеть, а воспитку. Да, воспитку вообще. Никого больше они обидеть не могут, живут за забором, а воспитки приходят как с другой планеты и… уходят. А девочки остаются. Да и обидеть, наверное, по большому счету не хотели… просто нервишки пощекотать, проверить реакции. Так уж они устроены. Соловей поет. Рыба плывет. Волк ест всех подряд. И никто не устает быть собой.

Скрипач… Ему вообще надо спасибо сказать. Она уж и забыла, когда за ней кто-то всерьез пытался поухаживать… А приятно сознавать, что ты нравишься! Если бы еще без последствий… Сцену в телевизионной она сама и спровоцировала: нечего рассиживать с молодым мужчиной наедине, да еще среди ночи и к тому же благосклонно выслушивать любезности! Правда, у нее есть оправдание: она давно забыла, чем чреваты подобные ситуации.

Сын… Да, он ведет себя вызывающе и совершает в общем-то невероятные для него поступки. А что, если пришло его время оторваться от пуповины? Ну, задел мать ненароком. Откуда ему знать, что ненароком тоже получается чувствительно?!

Чернов… М-м-м, вот противный тип. Была б ее воля… И что нашел в нем Кирилл?! Хотя… что-то же нашел. И этого великовозрастного обалдуя что-то же притягивает в ее сыне…

Однако… не пора ли вставать?

Ольга выпростала руку из-под одеяла, чтобы посмотреть на часы.

— Ой, Ольга Дмитриевна, вы уже проснулись? — донесся с кровати у окна голосок Маши Цыплаковой. — А мы думали, что вы полдня проспите. Вы ведь поздно вернулись. Наверное, под утро, да?

Хм! Она-то была уверена, что девчонки спали… И что ответить? А ничего!

— Кто рано встает, тому Бог дает, — сказала Ольга и легко поднялась с постели. — Ты, Маша, идешь в душ? Нет? Значит, я первая.

И завертелось…

Завтрак, первенство пансионата по настольному теннису, репетиция конкурса «Мисс Волга»…

Почему-то все у нее сегодня получалось, и к обеду ей стало казаться, что ничего особенного, сверхъестественного не было в воспитании интернатских. Во всяком случае, если их не «воспитывать», а просто заниматься с ними каким-нибудь делом.

Перед обедом ее окружили девчонки и хором принялись извиняться за вчерашнее:

— Не ругайтесь на нас, пожалуйста, и не говорите Елене Игоревне. Вам все равно с нами не работать, а она замучает лекциями про это, как его… искусство карикатуры. Может, оно и интересное, но, когда говорят, говорят, говорят и ничего не показывают, это скучно. Правда? Вы же сами художник, и мы только поэтому…

— Я не художник. Это недоразумение, я всего лишь керамист, я только горшки леплю.

— Здорово! А кукол можете?

Когда выяснилось, что новая воспитка умеет и кукол, девчонки стали требовать, чтобы она им что-нибудь вылепила. Пришлось пообещать. Правда, глины не было, но пластилин, кажется, продается в выездной лавке.

Уложив девчонок после обеда, Ольга заглянула к сыну. Он спал, накрывшись с головой одеялом. Немудрено. Тренер, с которым Оля успела перекинуться парой слов в столовой, сказал, что сегодня Кир буквально выкладывался на тренировке.

Прихватив полотенце, Ольга пошла к реке. Искупаться, позагорать на Волге — это редкая возможность, что ни говори!

Когда возвращалась, до подъема оставалось целых пятнадцать минут. Можно заглянуть в буфет — утром подвезли свежие пирожные.

А в буфете оказалась очередь. Ольга стала в ее конец, но было ясно, что до подъема не успеть. И тут увидела она своего ночного соблазнителя. Скрипач как раз покупал бутерброд с семгой. Конечно, он призывно замахал руками, заметив Ольгу. Он был счастлив угодить, а заодно и извиниться.

Ольга едва дослушала его пространную речь, сводившуюся к тому, что она, Ольга, удивительная и нежная, а он, со своей стороны, готов ей помочь: понять, разобраться, выжить в этом террариуме. Она убежала из буфета, на ходу давясь крошками пирожного.

Сдаваться Ольга не собирается. Пока в мире есть кондитеры, ее не положишь на обе лопатки.

Глава 16

Фишка в том, чтобы не предать

Спальный корпус встретил ее запахом гари и дымом, выбивавшимся из игровой комнаты на первом этаже. Пожар?! Этого еще не хватало! Утром Ольга играла там с младшими в дартс. А рядом, у игровых автоматов, толпились не только дети, но и взрослые.

Она зачем-то бросилась вверх по лестнице — спасать своих подопечных, наверное, но вдруг увидела спускающегося сверху мужчину, который вел за руку ее Кирилла. Следом за ними шел Чернов.

— Сынок… Что случилось?

— А, так это ваш отпрыск? Следуйте за мной, мамаша!

Ну вот… Похоже, Кирилл снова что-то натворил. И Чернов этот…

Все вместе они прошли в административный корпус. Их ждала Роза Яковлевна, администратор «Волжанки». Здесь уже была и Елена Игоревна.

После настойчивых расспросов, понуканий и угроз Чернов и Рукавишников сознались в следующих деяниях.

Им понадобились деньги. Ну, на всякие мужские расходы. А где взять? Пресловутая тысяча рублей, погнавшая родителей Кирилла в дорогу, накрылась. Бильярдные доходы тоже. Кирилл дал слово тренеру, что играть на деньги он не станет.

И Чернов предложил: пока суд да дело, займемся игровыми автоматами. Чтобы выиграть нужную сумму. Но и здесь необходим стартовый капитал! Чернов сказал: обойдемся! Автомат нам и так деньги отдаст, надо только выбрать время, когда рядом никого не будет.

— То есть тайно, — подчеркнула администратор.

И немножко разобрать автомат: всего-то делов — что-то там законтачить.

— Сломать! — сказала администратор.

И автомат будет играть без жетонов! Они пришли в тихий час. Никто не хотел, чтоб горело, — а кто может этого хотеть?! Автомат уступил крестовой отвертке, но не сдался окончательно.

— Система безопасности, — усмехнулась администратор.

Он задымил… этот проклятый автомат. Наверное, из-за короткого замыкания — свет вырубило во всем корпусе.

Роза Яковлевна выдвинула очень неприятную версию, усугублявшую и без того тяжелое положение мальчишек:

— Как же, так я и поверила: чтобы играл без денег! Да они просто хотели разобрать автомат и снять кассу!

— Это неправда! — выкрикнул Кирилл.

Администратор хмыкнула:

— Как же!

Ольга хлопнула рукой по столу так, что все вздрогнули.

— Кирилл не умеет врать! — громко сказала она. — И не станет!

Тут уж администратор перекинулась на Ольгу:

— А вы-то откуда взялись? Я вам вчера ясно сказала: мест нет. Что же вы у нас в пансионате делаете?

Ольга взглянула на Елену Игоревну и сказала:

— Я работаю с интернатскими детьми, если вам так интересно. Вот мой руководитель. А это мой сын.

— Очень хорошо. Значит, ваш сын не врет? Значит, бесплатно поиграть — это не воровство? Очень хорошо! Я пока не вызывала милицию. Сейчас придет наш мастер. Он специалист, и он скажет, чего стоит шалость ваших правдивых деток. Видите ли, шалить дети могут бесплатно, а расплачиваться за последствия придется деньгами. И вы нам в двухдневный срок все оплатите. А уж кто, сколько и в каких долях, думаю, решите сами. По-семейному.

И мастер действительно пришел. Он сказал, что последствия пожара, на удивление, оказались невелики. Сгорели все сопротивления, изоляция — «ну и вонь!». Еще кое-что выгорело — придется заменить весь блок, подкрасить кое-что — словом, в тридцатку можно уложиться.

— Какую еще тридцатку? — грозно переспросила администратор.

— Ну, тысяч. Рублей, конечно. Я позвоню на фирму, узнаю, сколько потянет замена. Ну, будет около того. Еще повезло, что не в долларах, — прибавил мастер, с сочувствием глядя на растерянных взрослых.

Для кого как, а для Рукавишниковых и эта сумма была ощутимой. Без денег они никогда не сидели, но это были деньги на жизнь — «на горшок с кашей», как пошучивал Иван. Не переводились у них и доллары, числом ровно сто, причем одной бумажкой. Банкнота появилась в незапамятные времена и, естественно, не тратилась и в долг никому не давалась. Лежала себе и лежала. На всякий случай. Ольга еще переживала, что год выпуска 1994-й и банкнота устареет, а Иван успокаивал: не лопнут, не лопнут «президенты».

Елена Игоревна тоже пребывала в растерянности. Сумма, особенно если поделить ее пополам, не слишком большая для интерната. И не такое переживали. Да вот беда: Чернов уже не был интернатским. Официально они распрощались друг с другом. Но здесь-то он по такой же путевке, как и остальные! В свое время она радовалась, что удалось договориться. А теперь… Теперь не отвертишься — он их.

Но как неправильно все это! Елена Игоревна спиной ощутила холод в предчувствии предстоящих разбирательств по этому поводу. И еще эта Рукавишникова неофициально работает…

Поскольку заинтересованные лица никаких возражений относительно расплаты за порчу имущества не высказали, администратор закончила обсуждение ЧП.

Оказавшись на свободе, все четверо в нерешительности остановились у выхода из административного корпуса. Чернов и Кирилл смотрели на взрослых, а они, похоже, и сами не знали, что делать. Наконец Кир не выдержал:

— Ма, можно я на тренировку пойду?

Ольга неопределенно пожала плечами. Кирилл мгновенно исчез. Лениво переставляя ноги, ушел и Чернов — в столовую на полдник.

— С Черновым надо срочно что-то делать! — сказала Елена Игоревна. — Он до конца смены нам и не такое устроит. Хоть бы в Москве комнату поскорее выделили! Надо связываться с жилотделом. Ну а вы… Вы-то что собираетесь делать, Ольга?

— Не знаю. Придется звонить отцу. У него зарплата неплохая.

— Он что, министр?

— Да нет. Оператором на телевидении работает.

Телевидение? Какая-то идея смутно забрезжила в голове Елены Игоревны…

— А ваш отец не мог бы нам с комнатой посодействовать? СМИ все-таки. Ну, для Чернова…

А что? Попытка не пытка. Получив всю нужную информацию из досье на Чернова, Ольга пошла на переговорный, звонить отцу. Мобильник-то до сих пор не работает — кредит действительно кончился. Ольга не расспрашивала сына, куда он его расфукал. И так ясно, что трубку, полученную для экстренных звонков домой, он давал направо и налево.

После разговора с отцом Ольга немного успокоилась. Молодец ее папка! Он, ни слова не говоря, пообещал сегодня же выслать на ее имя деньги, оплатить телефон и насчет комнаты тоже пообещал.

Но главное беспокойство не отпускало — что делать с сыном?

Тренировка у него… Гений фехтования после дружеской вечеринки в трактире на страже добра и справедливости со шпагой в руках.

Дождавшись окончания тренировки, Ольга зашла за Кириллом. Они примостились на скамеечке тут же, в опустевшем спортзале.

— Что будем с тобой делать, Кирилл?

На этот раз сын не хорохорился. Граница допустимого была перейдена, и он это чувствовал.

Они говорили долго. Ольга рассказала, что в детстве и сама, бывало, дружила «не с теми» (так, во всяком случае, считали ее родители). Правда, Оля была тогда постарше Кира. И при всех обстоятельствах и дружбах она-то всегда оставалась сама собой. А вот у Кира это, похоже, не получилось.

— Почему ты думаешь, что не получилось? — с обидой спросил Кирилл.

— А ты как считаешь? Разве ты ни в чем не изменил себе прежнему? Вот ни на столечко?

Ольга показала кончик ногтя на мизинце. Ответом было молчание.

— Но ты, наверное, не виноват, — продолжила мать. — Ты просто не знал: чтобы построить новое, нельзя разрушать старое.

— Разве я что разрушаю?

— Вообще-то, да. Даже пожар устроил. Но я не об этом. Я о том, сынок, что, кажется, пришло время твоего взросления. А это значит, что у тебя должны появиться свои собственные ценности. Свой особый мир. Может, тесно тебе стало среди нас? Может, ты увидел, что вокруг много равноправных миров? Мне это понятно. Но только ты не учел одного: у тебя есть прошлое — мысли, поступки, люди, которых ты любил. И уважал. Ты как-то жил все эти годы, чем-то дорожил. Вся фишка в том, чтобы в погоне за собой, таким взрослым и таким новым, не предать…

— Я ничего и никого не предавал, — твердо сказал Кирилл.

— Это ты так думаешь. А я считаю иначе: вышло, что ты просто так, за здорово живешь, взял и отдал все прежнее на откуп этому самому Чернову. То есть, конечно, не просто так — взамен ты получил его ценности и представления о мире. Стоило ли?

Кирилл хотел что-то возразить, но теперь уже Ольга перебила его:

— Подумай, сынок. Я сказала тебе об очень сложных вещах. И не жду ответа прямо сейчас. Крепко подумай. И решай.

— Что решать, мам?

— Как — что? Мы же с этого начали: что нам делать, Кир? Потому что, признаюсь по секрету, без твоего решения я теперь никогда и ничего для тебя сделать не смогу. Ни памперс поменять, ни соску дать.

— Мне и не нужен памперс.

— Я догадалась.

Ольга улыбнулась и переменила тему:

— Пойдем после ужина купаться?

— Да я в бильярд… — начал было Кирилл, но посмотрел матери в глаза и сказал: — Лучше на дальний пляж. Я покажу тебе.

Глава 17

Головой о стену или как рыба об лед

Вечер выдался теплый и тихий. И так же удивительно тихо было на душе у Ольги.

Они хорошо провели время вместе. Сначала Кир собирал для нее землянику на том самом дальнем пляже. Потом они купались. Потом вместе пришли на ужин. А вечером, на конкурсе «Мисс Волга», Кир сидел рядом с матерью и вместе с ней болел за интернатских девчонок.

Показался и Чернов. Наверное, рыскал по территории, не обнаружив Кира на привычном месте у бильярда. Заметив Ольгу, он тут же растворился.

А теперь ее Кир, наверное, засыпает: спортсмены ложатся в десять, на полчаса раньше интернатских.

С Волги потянуло ветерком. Ольга вдохнула полной грудью.

— Хорошо как!.. Но — пора! — скомандовала она себе, встала и направилась к спальному корпусу. Нужно было укладывать девчонок.

Обойдя сорок шестую, сорок седьмую и сорок восьмую, Ольга зашла в последнюю, сорок девятую комнату, где спали младшие. Кровать Тани Лапшиной, милой девочки с рыжими хвостиками, была пуста.

— А где Таня?

Все молчали, выглядывая из-под натянутых до подбородков одеял.

— Барышни, где Таня? — повторила Ольга. — Вы что, откусили язычки? Ну-ка, отвечайте, куда она подевалась!

— Она в сорок третьей комнате, у мальчиков. Ее Юр Юрыч забрал.

— Скрипач? То есть как забрал? Зачем? А спать?

Вопросы сыпались, а девочки отмалчивались, и было ясно: не станут отвечать.

Тогда Ольга сказала: «Я сейчас» — и поспешила в сорок третью.

Дверь была приоткрыта, и, подходя, Ольга услышала:

— Двести пятьдесят два, двести пятьдесят три, двести пятьдесят четыре… Говори, Лапшина! Говори! Ты будешь говорить?

Ольга распахнула двери.

Таня Лапшина в трусиках и маечке приседала посреди комнаты мальчишек. По ее щекам текли слезы. Юрий Юрьевич, он же Ричард Гир, он же Скрипач без скрипки, стоял, прислонившись к подоконнику, и размеренно считал:

— Двести пятьдесят пять, двести пятьдесят… Вы? Это вы?! — только и смог сказать он, увидев Ольгу.

— Что здесь происходит?

— Н-ничего… То есть я хочу узнать, кто нарисовал ваш гнусный портрет. Мне только после ужина показали… Представляю, каково вам было, Ольга! А вот эта дрянь не хочет говорить… Как они смели!

Ольга задохнулась от гнева:

— Да как вы смели? И еще мной прикрываетесь! Да вы… Вы сами дрянь! Скрипач без скрипки! — Размахнувшись, она залепила воспитателю пощечину. Потом еще одну.

Очки Скрипача слетели с его изящного носа. Они ударились об оконное стекло, проехались по подоконнику и свалились на пол. Юрий схватился за щеку и присел на корточки, шаря по старому вытертому линолеуму.

— Сумасшедшая! Да я на эти очки две зарплаты потратил!

— Жаль, что не десять, — отрезала Ольга, притягивая к себе Таню.

Та дрожала и едва держалась на ногах.

— Иди ко мне. Ты почему раздетая?

Девочка всхлипнула, а с угловой кровати донесся смешок.

Только сейчас Ольга заметила головы мальчишек, выглядывающие из-под одеял.

— А ну, отвернитесь! Тоже мне! Чем вы лучше его?!

И тут девочку прорвало. Она зарыдала, уткнувшись Ольге в живот, и сквозь рыдания та услышала: «Он заставил».

Ольга развернулась к Гиру:

— Зарплату, говоришь? Да ты не зарплату — работу потеряешь! И это как минимум. Я тебе гарантирую!

Обняв Таню, она шагнула к выходу.

— Оля! Подождите! Да послушайте же!

Скрипач выскочил за Ольгой в коридор. Он еще хотел объясниться!

— Не желаю слушать!

— А я не отстану, пока не выслушаете! Ольга!

Их голоса разносились по всему коридору.

— Не кричите! Всех перебудите.

— А вы послушайте! Иначе буду кричать.

Ольга посмотрела на него. А ведь и вправду будет кричать.

— Ультиматумы он еще ставит… Ладно. Уложу детей и выслушаю. В телекомнате. Только вряд ли сможете что-то путное сказать. И, надеюсь, обойдется без глупостей! Ну, уйдите с дороги!

Ольга оттолкнула Юрия плечом и повела Таню к себе.

Умывшись и успокоившись, девочка рассказала, что перед отбоем Юрий Юрьевич вдруг стал дознаваться, кто разрисовал вчера простыню. Не добившись ответа от старших, он взял Таню, самую младшую из всех, и заставил почти голышом приседать на глазах у мальчишек. Пока не признается или она, или мальчишки. Но мальчишки только хихикали.

— Я ему ничего не сказала, — шмыгнула носом Таня. — Я вам скажу. Это Чернов простыню разрисовал. Он вас не любит. Из-за того, что вы мама Кирилла.

В дверь постучали. Это был Скрипач. Бледный, но настырный, отметила Ольга.

— Ольга, вы обещали. Я не отстану. Когда вы придете?

Не обращая на Скрипача внимания, она укладывала Таню.

— Ложись на мою постель, Танюша. И спи. Больше он такого никогда не сделает. Ни с кем. А я скоро приду.

…Ольга села на тот самый потертый диванчик, на котором прошлой ночью выслушивала такие правильные слова Юрия о книгах и о детях. Что он там еще говорил… Хорошо овцам… Нет, другое, что-то из Пушкина. Моцарт, Сальери… Как же после всего он мог? Как вообще человек может творить такое? Пародия ходячая — вот он кто! Сквозь дыры на фраке просвечивает убожество!

— Я вам объясняю, Оля: это звереныши. Я ничего такого от них не требовал. Только элементарное: кто сделал эту подлость — я про портрет ваш, Оля! Хоть это вы не забыли?

Ольга не ответила.

— Мне показали это произведение, по секрету… И вот ради вас, Оля, я, как последний олух, бьюсь головой о стену… или как рыба об лед… Кто сотворил? Неужели вам это безразлично? Такие вещи надо искоренять в зародыше!

— Девочки здесь ни при чем… — тихо сказала Ольга. И уже громче прибавила: — Все! Хватит об этом!

Дверь отворилась. Ну, кто еще?!

Сын… На пороге стоял Кирилл. За его спиной маячила фигура Чернова.

— Кирилл!

— Мама, что ты делаешь здесь? С этим…

Ольга мигом поняла, в чем дело. Она угрожающе посмотрела на Чернова:

— Что ты сказал моему сыну? Что я с Юрием?..

— Что сказал, что сказал… То и сказал!

В глазах Чернова читался вызов, и все-таки он отступил от надвигавшейся на него Ольги за спину Кирилла.

— Я тебя как человека спрашиваю!

Ольга сделала шаг к Чернову.

— Ну, пошутил… Пошутил я про шуры-муры! — ретировался он. — Никто шуток не понимает.

— Скажи это Кириллу!

— Кирилл, я пошутил!

— Я так ему сразу и сказал, что он врет! — сказал Кирилл, обращаясь к матери. — Но тогда что ты здесь делаешь?

— Так. Выясняю кое-что. По поводу одного портрета!

И Ольга снова метнула молнию в Чернова.

— Какого портрета? — Кирилл ничего не знал.

— А ты спроси у этого… у друга своего, — посоветовала мать.

Но спрашивать было уже не у кого. Дима Чернов был уже у лестницы и быстро-быстро сбегал по ступенькам вниз.

— Пойдем, сынище, я сама тебе все расскажу.

Ольга вздохнула. Не хотелось ей ничего никому рассказывать. Даже Кириллу. И думать больше ни о каких гнусностях не хотелось.

А тут еще этот Гир. Сидит как побитый… А все зачем-то пыжился, что-то доказывал… Неужели и вправду не понял?

— Надеюсь, с вами мы больше никогда не увидимся, — сказала она Скрипачу и, обняв сына, вышла из телевизионной.

Глава 18

Смешное имя для зверя

На следующий день Ольга открыла глаза — и кожей ощутила: все переменилось. Кончилось. Ее перестал тащить за собой мутный и грязный поток, в котором она барахталась с момента приезда сюда, на Волгу. А может, она попала в него раньше — когда получила телеграмму от сына? Или еще раньше — когда тренер позвонил? Кто знает…

Никто не знает, когда ударит гром, после которого крестятся мужики, отмечая нежданный поворот судьбы.

И никто не знает, почему кончается гроза.

Утро началось с того, что Ольга, еще до подъема, столкнулась с Анной Михайловной. Та, как и Ольга, вышла к Волге полюбоваться восходом.

— Я слышала, у вас вчера произошел инцидент с Юрием. Вообще-то я не любопытна, но вы так кричали…

Ольга рассказала ей все: и про портрет, и про Чернова, и про приседания в маечке… И даже про Сальери как-то само собой получилось рассказать. А еще про то, что она собирается к Елене Игоревне: требовать, чтобы Юрия отправили из пансионата. И уволили из интерната, конечно. Анна Михайловна выслушала ее очень внимательно.

— А знаете, Оля, — сказала она, — давайте лучше я к Елене Игоревне подойду. Если, конечно, вы мне доверяете. Не думаю, что она так легко согласится с вами. Ну, кто вы такая для нее, подумайте! А с этим Юрием она работает не первый год. И я подозреваю, что многому была свидетелем. А Юрий работает себе и работает… Да и кого на его место? Ведь в эту систему при наших-то зарплатах мало кто идет. Тем более из мужчин. И кстати, кто вместо него здесь останется? Мальчишки бесхозные будут. Валентина в больнице. Ситуация патовая. Даже если припереть Елену Игоревну к стенке — и то… Вы, как я понимаю, теперь уедете? Ведь с Кириллом у вас все наладилось, верно?

Ольга пожала плечами. Да, с сыном, наверное, наладилось. То есть не наверное, а она точно знает: все теперь будет хорошо с ее ланселотиком. И все же… Пока здесь Чернов, Кириллу не помешают лишние пара-тройка дней, проведенные рядом с матерью. Но самое главное — девчонки. Таня Лапшина… Ведь это ей Ольга обещала, что Скрипач больше ни за что и никогда…

— Я бы осталась. До выздоровления Валентины Федоровны. Только согласится ли директор?

— Это уж моя забота. Я знаю, на какие рычажки нажать, если заартачится. Слава Богу, в системе образования хватает нормальных людей. Думаю, покрывать такого типа им не захочется.

Анна Михайловна как в воду смотрела: Елена Игоревна действительно согласилась. Похоже, Анна Михайловна умела быть убедительной или действительно знала такие рычажки в системе, до которых Елене Игоревне дотягиваться еще не приходилось…

А потом заработал мобильный телефон. Звонил Ольгин отец. Он бодро сообщил, что деньги выслал, а с квартирой для Чернова и вовсе удачно вышло. Почти все решилось — и теперь Чернову надо срочно, просто немедленно ехать в Москву.

— Как тебе удалось?

— Факс туда, факс обратно. Даже говорить практически ни с кем не пришлось. Выделена ему комната, не волнуйся, Олюшка. Просто в интернат почему-то не сообщили. Пятнадцать метров, в Бибиреве. Окно, кажется, на юг. Ну, это я так просто… шучу. И, кстати, место в училище твоему Чернову зарезервировано. Хотя… он, конечно, свободный человек. Может и на работу пойти. Записывай, к кому и куда этому твоему Чернову явиться. И будь, дочка!

Просто замечательно! Ольга поспешила к Елене Игоревне, чтобы сообщить добрые известия. Но не успела сделать и двух шагов, как столкнулась с Таней Лапшиной.

Девочка протянула ей мехового зайца с розовыми лапками:

— Возьмите, Ольга Дмитриевна. Это Лева.

Ольга потрепала игрушку за мягонькие ушки.

— А почему Лева? Странное имя для такого зверя.

— Просто. Если зайца назовут Лев, он перестанет бояться.

— Интересно… — Ольга улыбнулась. — И ты хочешь, чтобы теперь он жил у меня?

— Пусть он поедет с вами. Только не надо его в чемодан. И пусть он помашет мне, когда сядете в автобус.

— У меня нет чемодана, Танюш. И не волнуйся, я никуда не еду, — сказала Ольга, поправляя сбившийся хвостик на голове девочки. — Я побуду с вами, пока Валентина Федоровна не вернется. А за Леву спасибо. Думаю, мы с ним подружимся.

Девочка недоуменно посмотрела на Ольгу:

— Но ведь Валентина Федоровна приехала.

— С чего ты взяла?

— Да, она зашла во все комнаты, а потом пошла к Елене Игоревне.

Вот это новость! Значит, она, Ольга, теперь свободна?! И Чернов уезжает!

Почти приплясывая, шла она к директрисе.

Елена Игоревна приняла ее настороженно. Да, Валентина Федоровна вернулась, это так. Но все же на всех детей маловато одного воспитателя! И раз в таком плачевном положении они оказались по ее, Ольгиной, прихоти, может, она снизойдет и останется?

— Чернову комнату выделили, — вместо ответа сказала Ольга.

Она знала, чем сразить директрису! Та моментально оттаяла. Чернов уедет!

Елена Игоревна расплылась в улыбке.

— Что ж, раз так, у меня для вас тоже добрые новости. Я переговорила с директором пансионата. Он согласился зачесть деньги, что остались от проплаченной путевки Юрия Юрьевича, в счет долга за сгоревший автомат. Ему сто лет в обед, автомату этому, как выяснилось… Может, и вообще спишут. Директору ведь и о следующем сезоне думать надо. Что, если мы откажемся? Ищи тогда клиентов… Так, значит, наш великий и ужасный Чернов уезжает! Значит, можно и от его путевки остаточек туда же…

Елена Игоревна запнулась.

— А как же Чернов доедет? То есть он доедет-то куда хочешь, но надо, чтобы в Москву. И чтоб в жилотдел. Порядок есть порядок… Как не вовремя Юрий Юрьевич уехал — и надо же было Анне Михайловне такую спешку устраивать!

Директриса с невольной неприязнью посмотрела на Ольгу, а Ольга, не задумываясь («Прям как пионерка какая-то!» — рассказывала она Ивану уже в Родниках), предложила:

— А я и поеду с ним. Мне и так надо в Москву — по работе и в консульство. Вот я Чернова и захвачу…

— Зачем ему в консульство? — растерянно спросила Елена Игоревна.

— Да ни за чем! Это мне надо. Но сначала я по всем адресам, нужным для получения квартиры, с ним за ручку пройду. А сегодня у нас переночует, в Ясеневе.

— Это после всего? Ну, знаете… Что ж, дело ваше. Вы сказали — я не против. Скорей бы избавиться. А переночевать он и в интернате сможет. Я предупрежу. Впрочем, сами решайте.

Чернов оказался легок на помине. Он постучал в дверь комнаты, где Ольга собирала свои немногочисленные пожитки. Оказывается, он давно в коридоре околачивался — ждал ее.

— Что, ограбить решил в довершение всего? Или извиняться вздумал? — наугад спросила Ольга, сурово нахмурившись.

Чернов опасливо поежился и сказал с заметной ноткой протеста в голосе:

— А что, попытка не пытка. Вам, может, и неохота метать бисер перед нами, свиньями, а нам не привыкать, мы люди простые, из алкоголиков, и нам прощения просить не стыдно.

Ольга с интересом смотрела на него. Теперь, когда этот мальчишка не представлял для нее и для сына угрозы, она готова была признать, что парень не глуп. И вообще… забавный немного.

— А про вас и Скрипача я Профессору, ну, Кирке в смысле, и сказать-то ничего не успел. Говорю: вот ты про любовь интересовался, а ты, брат, как сам смотришь, если… Ну, короче, почти ничего не сказал, а он как взовьется, как закричит, типа: «врешь, неправда!» — и как побежит…

— Куда глаза глядят, — уточнила Ольга.

— Зачем куда глаза… Я подсказал, где искать. А то бегал бы везде, людей нервировал. Ну, так что? — Чернов вопросительно посмотрел на Ольгу.

— Что «что»?

— Извинять будете?

— A-а, так ты уже извинился? Прости, не поняла. Что ж, почему не извинить за детские шалости в песочнице…

— Я серьезно. Вы нормальная… Все бы такие… Зачем бы я хотел вас обидеть? Глупо.

— Ты просто шутил.

— Нет. Вы поймите: я хотел, чтобы вы оставили нас с Кириллом в покое, ну, уехали бы — и все дела.

Изумлению Ольги не было предела. Так вот оно что… Не может быть! Этот пятнадцатилетний раздолбай, оказывается, просто-напросто ревновал к ней Кирилла! Значит, он ему дорог? Но почему? Что между ними может быть общего? И что с этим делать?

— А знаешь что, Чернов? Господь услышал твои молитвы: я уезжаю. Но ты не радуйся. Или наоборот — радуйся. Да, Чернов, радуйся и удивляйся: ты едешь со мной. В Москву. Тебе квартиру выделили. Так что собирай манатки. Автобус в половине третьего, и мы успеем на четырехчасовую электричку. Давай-давай! Не болтайся тут под ногами…

Ольга собрала вещи. Села на кровать. Хорошо, что все ушли. Валентина молодец, сразу на пляж всех потащила… Ольга достала письмо с Ланселотом. Пригляделась к марке. Прекрасное, мужественное лицо. Такое юное… Какие еще сюрпризы преподнесет ей рыцарь? Скоро многое прояснится. Но узнать — еще не прожить.

Завтра трудный день. Что еще осталось сегодня? Сын… Тренировка, кажется, закончилась.

Кирилл сам нашел мать. Он прибежал возбужденный. Чернов… Опять Чернов?! Да, Чернов только что виделся с ним и… извинялся…

— А ты?

— Не знаю. Если бы это касалось одного меня, я бы простил. Но он оскорбил тебя этим рисунком, и еще это вранье про Скрипача…

— Он и передо мной извинился. И я простила его. И знаешь, что я тебе скажу: не понимаю, как так у вас получилось, но ему очень важно, что ты ответишь. Ты, кстати, что ему сказал?

— Что тороплюсь. Что после поговорим. Если успеем…

— Если, если… Жить одними «если» — все равно что строить дом из песка. Как ни склеивай, все равно рассыплется. Помнишь, мы говорили, что нельзя предавать свое прошлое? У этого правила есть продолжение, сын: будь открыт своему будущему! Имей мужество встречать его открытым сердцем, и оно тебя не предаст.

Ольга еще что-то хотела сказать, но вдруг замолчала. Ей пришло в голову, что слишком многие люди — нормальные, хорошие люди — строят свою жизнь из одних только слов, вроде бы нормальных и очень хороших… Но по-настоящему жить им и некогда.

— Я знаю, что надо простить, — сказал Кирилл. — Я и сам хотел. Я только из-за тебя. Но, мама, а дальше? Дима уедет, я уеду, и все?

— Не думаю, что вы потеряетесь. Это уж ты поверь матери. Мы вот с квартирой поможем ему обустроиться. И в Родники он будет к нам приезжать. Иди, сын, иди к своему другу, и знаешь еще что… Больше не теряйся, пожалуйста.

Глава 19

Ты меня извини, конечно…

В вагоне электрички они уселись у окна друг против друга. Чуть жмурясь от удовольствия — ф-фу-у, наконец-то свобода! — Чернов солидно кашлянул в кулак и сказал Ольге:

— Сумочку-то покрепче держите, а то задремлете, а я возьму да и потяну…

— Слушай, Чернов, по-хорошему тебе говорю: почти ничего там нет!

— То-то и оно, что почти. Отщипну крошку, и то хлеб. Каждой тле красиво жить охота.

— Да ну тебя, Чернов! Вот балабол! Ты меня извини, конечно…

Они рассмеялись, а поезд, набирая ход, выкатил из Твери. «Вперед, вперед, вперед!» — в бешеном ритме отстукивали колеса.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Веселов Алексей и др Вызов Ланселоту: есть ли нынче рыцари без страха и упрека?

Валерия и Алексей Веселовы
Вызов Ланселоту

Глава 1 Par Avion: m-me Rukavishnikova, Rodniki

Глава 2 Портрет Ланселота, а индекса нет

Глава 3 Enne? Poque? Темп и несчастный случай

Глава 4 Курица не птица?

Глава 5 Руки откушу!

Глава 6 Последний день Помпеи

Глава 7 «Му» да «му», ничего я не пойму

Глава 8 И зарубите на носу!

Глава 9 Банкуйте мне по-быстрому!

Глава 10 Позолоти ручку, Попович!

Глава 11 Выдрать — и делу конец!

Глава 12 Овцам ничего не нужно решать

Глава 13 Никто не валится с неба

Глава 14 Ольга, это судьба!

Глава 15 Я только горшки леплю

Глава 16 Фишка в том, чтобы не предать

Глава 17 Головой о стену или как рыба об лед

Глава 18 Смешное имя для зверя

Глава 19 Ты меня извини, конечно…