Полевое руководство для научных журналистов

Переводчик Ольга Добровидова

Редактор Мария Ремизова

Руководитель проекта Д. Петушкова

Корректоры М. Савина, М. Миловидова

Компьютерная верстка Е. Кукалева

Дизайнер обложки Ю. Буга

© 2006 by National Association of Science Writers

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2018

© Электронное издание. ООО «Альпина Диджитал», 2018

* * *

Издание подготовлено проектом АО «РВК» «Коммуникационная лаборатория» и партнером проекта Университетом ИТМО. Миссия проекта — развитие системы внешних коммуникаций российских научных и образовательных центров.

* * *

Предисловие

(Тимоти Феррис)

Наука, несмотря на свою молодость, уже изменила наш мир: она спасла более миллиарда человек от голода и смертельных болезней, освободила миллионы от оков неведения и предрассудков и способствовала демократической революции, которая принесла политические свободы трети человечества. И это только начало. Научный подход к пониманию природы и нашего места в ней — этот обманчиво простой процесс системной проверки своих гипотез экспериментами — открыл нам бесконечные горизонты для исследований. Нет предела знаниям и могуществу, которого мы, к счастью или несчастью, можем достичь.

И все же мало кто понимает науку, а многие боятся ее невероятной силы. Для неспециалистов заявления ученых могут звучать так же туманно, как магические заклинания волшебников. Французы говорят, что закон напоминает машину, которая, сдвинувшись с места, обязательно кого-нибудь задавит — то же самое можно сказать и о внутренних механизмах науки. Технофобы предостерегают: науку надо остановить, пока дело не зашло «слишком далеко». Религиозные фундаменталисты предписывают праведникам изучать только одну (священную) книгу и обращаться к тому, что Галилей называл книгой природы, только если это служит подтверждением их веры. Модные профессоры учат, что наука — всего лишь совокупность принятых обществом мнений, которые меняются так же часто, как высокая мода. Поп-культура настолько подозрительно относится к науке, что, согласно одному исследованию, в американском кино ученых убивают чаще, чем представителей любой другой профессии, включая стрелков из вестернов и мафиозных киллеров.

Лекарство от страха перед наукой и ненависти к ней — не пропаганда или убеждение, но знание, которое передается в сюжетах, захватывающих внимание публики и вознаграждающих его. Научных журналистов и писателей, которые создают такие истории, немного, они не пользуются широкой известностью, и их часто недооценивают: как и спортивных и бизнес-журналистов, их слишком часто считают всего лишь переводчиками, а не «настоящими» писателями, как будто точный и образный абзац про биохимию или квантовую физику — меньшее достижение, чем такой же абзац, посвященный цветению лотоса или любовной интриге. Но у нас, тех, кто пишет о науке, есть и некоторые преимущества. Как покажут примеры, собранные в этой книге, нам принадлежат во многих смыслах лучшие сюжеты — имеющие важнейшее, эпохальное значение и при этом поразительно оригинальные. Кроме того, научные авторы обычно щедры духом. Подтекст этой насыщенной и приятной для чтения книги таков: «Тебе интересна научная журналистика? Приходи к нам и попробуй!» Последуйте совету, примите это приглашение, сделайте все, что от вас зависит, — и, готов поспорить, вы не сможете оторваться от нее.

От редакторов

За восемь лет с момента публикации первого издания «Полевого руководства для научных журналистов» мир во многом изменился — как изменилась и научная журналистика. Былой заповедник умников и умников, о которых пишут эти умники, эволюционировал, став одновременно и более сложной областью, как и сама наука, и более обыденной. Важнейшие вопросы сегодняшней политики — исследования на эмбриональных стволовых клетках, глобальное потепление, реформа здравоохранения, изучение космоса, генетика и право на частную жизнь, биологическое оружие — накрепко связаны с научными идеями.

Научная осведомленность еще никогда не была так важна для обычной публики. Здесь как раз и нужны научные журналисты, и поэтому пришло время обновить «Полевое руководство», уже ставшее незаменимой частью магистерских программ по научной журналистике по всей стране.

Когда мы впервые взялись за этот проект в середине 1990-х гг., для Национальной ассоциации научных журналистов (NASW) это было в новинку. Созданная в 1934 г. как закрытый клуб для десятка журналистов, сейчас ассоциация — профессиональное объединение с почти 2500 членов. Вместе с организацией росла и профессия, и сейчас как никогда важно четко понимать, в чем суть этой профессии.

Чтобы хорошо писать о науке, нужно прежде всего преодолеть языковую пропасть, работая переводчиком с научного жаргона исследователей на язык публики с зачастую рассеянным вниманием. Но хорошая научная журналистика на этом не заканчивается. Можно нарисовать фантастическую картину освоения космоса со всеми его блестящими игрушками, но вы обязаны исследовать и его провалы. Можно описать пользу от генетически модифицированных культур или выгоды от расшифровки человеческого генома, но следует изучать и их возможные риски. Недостаточно сконцентрироваться на одной только науке: лучшая научная журналистика рассматривает и защиту общества от рисков нового знания, а также говорит о цене «большой науки» и о том, кто эту цену платит.

Академическое сообщество недавно признало, как важно научным журналистам быть более подкованными, осведомленными и критически мыслящими в том, о чем они пишут. Сейчас программы подготовки по научной журналистике предлагают более 50 организаций. Кроме того, развиваются и стипендиальные программы для профессиональных журналистов, которые дают им возможность на время вернуться в ведущие университеты и получить специализированную подготовку. Мы приветствуем эти начинания и надеемся, что новое издание «Полевого руководства» станет их частью.

На этих страницах мы собрали статьи опытных научных журналистов не менее «звездного» состава, чем в первом издании. Когда мы как редакторский коллектив думали, кого лучше привлечь для той или иной главы о конкретных медиа (газетах, журналах, отраслевых публикациях, книгах, телевидении и радио, сети) или конкретных стилях (объяснительном, расследовательском, повествовательном, эссеистическом или стиле, который один из авторов назвал «вот-это-да-журналистика»), мы начали с того, что обратились к ведущим специалистам в этих медиа или стилях. И, представьте, они согласились нам помочь! Так что перед вами эссе, написанные лучшими представителями нашей профессии. Так что в каждой главе голоса разные, но этого мы и хотели — чтобы книга получилась «разговорной» и мудрой, будто ты присел рядом с доброй тетушкой или дядюшкой и они рассказывают, как что делается.

Эти прекрасные авторы написали не только о стиле, но и о содержании. «Переваривать» приходится столько информации — по некоторым оценкам, каждый год в США публикуется больше научных статей, чем за все время от изобретения печатного станка Гутенбергом до Второй мировой войны, — что разобраться в этом болоте новичку может быть особенно трудно. Так что мы попросили лидеров в нашей профессии рассказать, как они пробираются через информационный поток к жемчужинам, о которых стоит писать. Как видно из содержания книги, мы попросили их написать, как они освещают самые разные темы — от астрономии до зоологии, от мельчайшего микроба до самой Вселенной. Кроме того, у нас есть главы об инструментах, необходимых любому хорошему научному журналисту: как пользоваться статистикой, как соотносить противоречащие друг другу исследования, как писать о риске. Да и, если уж на то пошло, как писать в принципе.

Уже собрав весь материал для книги, мы увидели две повторяющиеся темы. Обе, похоже, характеризуют научную журналистику в начале XXI в. Первая — это повествование. Раз за разом наши авторы советуют искать сюжет, историю, которая заставит читателей задержаться и разобраться в научном материале. Это всегда было хорошим приемом — вспомните один из самых ранних научно-популярных бестселлеров, «Охотников за микробами» Поля де Крюи, которые регулярно переиздают с 1926 г. И сейчас все больше и больше авторов оценивают то, что сделал де Крюи, представив науку как одно большое сказочное приключение, как гениальный ход.

Второй то и дело повторяющийся совет касается баланса. Традиционная журналистика стремится к объективности, давая слово обеим сторонам в любом споре. Но часто бывает, что в ожесточенных научных спорах поиск «другой стороны» — медвежья услуга читателю. Не следует цитировать маргинальные точки зрения — тех, кто считает, что ВИЧ не вызывает СПИД, не верит в эволюцию или считает Землю плоской — только потому, что они существуют. В научной журналистике больше, чем где бы то ни было, баланс точек зрения требует не просто предоставить одинаковое количество строчек каждой стороне. Он требует авторского мнения, контекста и понимания, когда некоторые точки зрения нужно просто игнорировать.

Предисловие и эпилог «Полевого руководства» написали люди из числа самых талантливых представителей нашего ремесла. Каждый из них великодушно отложил в сторону свои дела, чтобы потратить время на размышления о сильных сторонах и вызовах нашей профессии, надеясь таким образом «подсветить» потайные уголки научной журналистики в помощь будущим поколениям. Мы бы хотели поблагодарить Тима Ферриса и Джима Гляйка, которые всю свою жизнь развивали научную журналистику собственным прекрасным примером. Тим — автор таких великолепных книг, как «Совершеннолетие на Млечном Пути» (Coming of Age in the Milky Way, 1988) и «Всё и вся: отчет о состоянии Вселенной» (The Whole Shabang, 1997), и однажды его назвали человеком, который пишет «так, словно его коснулась звездная пыль». Джим, которого один критик назвал «непревзойденным мастером», пишет не менее гениальные книги, среди них бестселлеры «Хаос» (Chaos, 1987) и «Гений» (Genius, 1992), а также «Исаак Ньютон» (Isaac Newton, 2003), вышедший в финал Пулитцеровской премии.

Раз уж мы выражаем благодарности, хотелось бы поблагодарить и всех остальных авторов, гонорары которых были настолько невелики, что они фактически работали для нас бесплатно. Они вели себя как настоящие профессионалы на всех стадиях процесса, быстро и тактично реагируя на, возможно, неудобные редакторские пожелания, исходившие не только от друзей и коллег, но и от нас троих. Спасибо, благодаря вам все было легко и просто.

Спасибо Джоан Боссерт, нашему редактору в издательстве Oxford University Press, за то, что она увидела необходимость обновить «Полевое руководство» и с энтузиазмом взялась за этот проект, а также ее ассистенту Джессике Сонненшайн. Спасибо Мэри Макарушка, чьи великолепные организаторские навыки помогли нам в срок собрать эту книгу, и Дайан Макгерган из NASW, которая всегда помогала, когда это было нужно. И спасибо организациям, которые предоставили столь важную финансовую поддержку реализации этого проекта: фонду Альфреда Слоана, Совету по развитию научной журналистики (CASW) и Национальной ассоциации научных журналистов.

Нам выпала честь подготовить эту книгу и довести ее до конца — задача, которую облегчила теплая дружеская атмосфера. Надеемся, что «Полевое руководство» поможет новому поколению научных журналистов войти в профессию с энтузиазмом, упорством и подготовкой. И надеемся, что вы будете получать от этой профессии удовольствие всю оставшуюся жизнь.

Дебора Блюм

Мэри Кнудсон

Робин Маранц Хениг

Часть первая

УЧИМСЯ МАСТЕРСТВУ

Дорогие студенты, будущие и начинающие научные и медицинские журналисты, добро пожаловать на курс молодого бойца по научной журналистике. Ох, как бы мне хотелось, чтобы у меня самой был в свое время такой курс! Моя жизнь изменилась в тот день, когда мой редактор неожиданно заявил, что я теперь новый медицинский журналист газеты Baltimore Sun. Человек, долгое время проработавший на этой позиции, совершенно неожиданно ушел, и мной «прикрыли брешь» в теме, которую надо было освещать. За одну ночь из журналиста общего профиля я превратилась в узкого специалиста — и это в городе всемирно известного Университета и госпиталя Джонса Хопкинса, а также большого и развивающегося госпиталя и медицинского факультета Университета штата Мэриленд, который к тому же находится совсем недалеко от Национальных институтов здоровья (NIH).

Я до этого не писала о медицине или науке и помню, как лихорадочно пыталась выучить какие-то научные термины по пути на свою первую встречу научных журналистов, организованную Американским онкологическим обществом. Там меня основательно напугала глубина знаний других журналистов, осыпавших вопросами ученых, которые выступали с докладами. Казалось, лучшие из них, судя по тому, как они высказывались, знали о теме не меньше, чем сами ученые. Я же на их фоне чувствовала себя не готовой даже просто быть на конференции о раке, не говоря уже о том, чтобы задавать вопросы и пытаться решить, каким будет мой материал. Так что я на собственной шкуре испытала, как невообразимо сложно «броситься» в тему и начинать работу медицинского или научного журналиста с нуля.

Вы, возможно, прямо сейчас готовитесь сделать такой прыжок. Вперед — я обещаю, постепенно вы обретете понимание, что такое новость, накопите знания и хорошие источники — и станет значительно проще. Вы узнаете «местность». Благодаря интенсивному чтению, подготовке текстов и общению с умными и заслуживающими внимания источниками вы научитесь понимать, что станет большой новостью и за чем стоит следить. Не успеете оглянуться, и вы сам один из этих журналистов, задающих острые, проницательные вопросы. Будет очень интересно!

Так что первая часть «Полевого руководства» — специально для вас. Авторы, опытные авторы, научат вас основам работы научного журналиста — от поиска идей и источников до точности и хорошего стиля. Затем в конце этой части два ярких автора помогут вам перейти на следующий уровень, поделившись своими знаниями, как найти тему и написать великолепный материал, отличающийся глубиной, стилем и авторским голосом.

Как можно больше читайте, советует в первой главе Фил Ям. Читайте материалы о науке в СМИ и научные статьи, которые пишут ученые в научных журналах. Если вы студент, через университет у вас должен быть доступ к PubMed, LexisNexis и другим базам данных. Узнайте у библиотекаря, как подключить домашний компьютер к университетским ресурсам. Доступ к PubMed и многим другим базам можно получить напрямую через сеть, но с помощью университета, подписанного на научные журналы, с большей вероятностью можно получить полные тексты статей. Очень важно развивать свою базу источников, и Фил объясняет, как это делать.

Две самые сложные и обязательные вещи для вас как научного журналиста — читать научные статьи и по-настоящему разбираться в статистике. Следует знать, как прочитать научную статью в журнале, и понять, стоит ли о ней писать. Чтобы принять такое решение, нужно понимать статистику и знать, какие вопросы задавать ученым о том, как проводилось исследование и что означают результаты.

Во второй главе Том Сигфрид объясняет значение рецензируемых журналов и рассказывает о самых читаемых из них. Он подробно показывает, как критически прочитать научную статью и оценить ее, а также комментирует систему эмбарго, о которой должны знать все научные журналисты.

Вас пугает статистика, вызывая ощущение собственной глупости, стыда и растерянности? Вы обратились по адресу. В третьей главе Лью Коуп объясняет, какие вопросы надо задавать, «чтобы отделить вероятную правду от вероятного мусора». Он также рассказывает о пяти принципах научного анализа и дает определения таким распространенным терминам, как «статистическая вероятность» и «статистическая значимость». Вооружившись информацией из этой главы, вы сможете не просто попросить ученого по-человечески объяснить, что он выяснил, но и задать глубокие вопросы, которые дают возможность проверить, поддерживает ли «скелет» научного исследования его выводы.

В четвертой главе те из нас, кто преподает научную журналистику в университетах, делятся техниками создания хорошего текста о науке. Это своего рода сборная солянка советов, которые вы сразу можете использовать на практике. «Используйте переходы — история должна „течь“. Если ваш текст будет перескакивать с места на место, точно водомерка на пруду, следить за ним будет сложно», — советует Дебора Блюм, используя при этом симпатичное сравнение (тоже совет).

Когда мы уже освоили базовые принципы, в пятой главе Нэнси Шут рассказывает, как «перевести свою историю на следующий уровень». Это требует значительных умственных усилий, и, после того как у вас появилась идея для большой истории, начинать надо с основательной репортерской работы. Нэнси пишет: «Я предпочитаю считать журналистику чем-то вроде укладки кирпичей — благородным ремеслом, но все же ремеслом». Она приводит четыре признака превосходной истории: «хорошая задумка, тщательное расследование, отличные герои и правильная перспектива». Когда все это сходится, пишет Шут, «результаты могут быть впечатляющими».

В качестве примера такого впечатляющего результата Нэнси приводит текст Атула Гаванде. Гаванде, практикующий хирург и одновременно один из нас, журналист, писатель и эссеист, с тем же успехом мог бы стать и примером для темы, которой заканчивается первая часть книги: голос и стиль в тексте. Все его тексты отличает одно общее качество — честность.

Стиль и авторский голос — качества, которые трудно определить и которым трудно научить, на мой взгляд — делают текст профессиональным и пригодным к публикации. Дэвид Эверетт называет их «вашей личностью на странице». В шестой главе он дает такой рецепт: «Стиль и голос возникают из простых элементов вроде ритма, пунктуации, глагольных времен, выбора слов, построения предложений, прилагательных и причастий» — список продолжается и включает в себя «другие художественные секреты». Звучит сложно, но волноваться не стоит. Когда вы дойдете в журналистике до оттачивания своей «личности на странице», вы уже будете владеть всеми этими инструментами. И искать свой стиль и голос будет интереснее всего.

Мэри Кнудсон

1. Поиск идей и источников

(Филип Ям)

Филип Ям делал первые шаги в журналистике в Cornell Daily Sun, независимой утренней газете города Итака в штате Нью-Йорк, пока изучал физику в Корнеллском университете. Через несколько лет после выпуска в 1986 г. он пришел работать выпускающим редактором в Scientific American. Через год стал пишущим редактором: он писал статьи и биографические справки и редактировал материалы, написанные учеными, а также был редактором колонки «Ученый-любитель». В сентябре 1996 г. Ям стал редактором отдела новостей журнала. Фил был стипендиатом программы по научной журналистике в Морской биологической лаборатории в Вудс-Хол, Массачусетс, и участником краткого курса Фонда Найтов в MIT. Тема прионов настолько его захватила, что он написал о них научно-популярную книгу «Патологический белок: коровье бешенство, хроническая изнуряющая болезнь и другие смертельные прионные инфекции» (The Pathological Protein: Mad Cow, Chronic Wasting, and Other Deadly Prion Diseases, 2003).

Работаете вы как фрилансер или в штате — рано или поздно вас начнет беспокоить тревожная мысль, а хороши ли задумки для текстов, которые вы собрались предложить своему редактору. Это случается с любым из нас. Единой формулы, как найти тот самый новый ракурс или свежую тему, нет, но кое-какие навыки и стратегии могут помочь развить нюх на научные новости и находить интересные сюжеты, которые понравятся редакторам.

Прежде всего изучите СМИ — как печатные, так и онлайн. Если вы думаете о карьере научного журналиста, вы, скорее всего, читали научно-технологические рубрики ведущих газет и просматривали научно-популярные журналы на прилавках.

Ознакомьтесь с еженедельными изданиями вроде New Scientist и Science News, а также с новостным разделом Science. Ищите более глубокие материалы: например, в обзорах Scientific American, разделах News and Views в журнале Nature и News & Commentary журнала Science.

Изучите сервисы рассылки и агрегаторы пресс-релизов, например Newswise, Eurekalert! и PR Newswire. Они регулярно рассылают уведомления по электронной почте и поддерживают сайты с возможностью поиска по материалам. Некоторые из этих сервисов потребуют от вас наличия опубликованных материалов для доступа к закрытой информации (например, к контактам ученых), другие — письма от редактора. Вы можете также подписаться на рассылки пресс-служб университетов, медицинских центров и других научных организаций и на различные отраслевые рассылки.

В поисках научной информации в интернете не забывайте про крупные правительственные сайты вроде сайтов НАСА, Национальных институтов здоровья, Национального института стандартов и технологий (NIST), а также Министерства энергетики, которое управляет национальными лабораториями. Помимо военных разработок эти лаборатории — в том числе Лос-Аламос, Брукхейвен, Оук-Ридж и Ливерморская лаборатория им. Лоуренса — занимаются исследованиями в области физических и биологических наук. Другие полезные ресурсы в сети — информационные рассылки и блоги, но имейте в виду, что информация там не проверяется так, как в журналах. Кроме того, понадобится терпение, чтобы прорваться через гневные тирады и болтовню, которые могут скрывать за собой хорошие заметки. Начинающему научному журналисту, наверное, полезнее всего читать блоги заслуженных ученых.

Можно искать сюжеты и напрямую в журналах. Однако имейте в виду, что для того, чтобы просматривать массу статей с непонятными заголовками, которые выходят каждый месяц, нужен опытный глаз. Сумели бы вы понять, что под заголовком «Лизосомотропные агенты и ингибиторы цистеиновых протеаз препятствуют аккумуляции прионных белков, ассоциированных с почесухой овец» прячется описание лекарств, которыми можно лечить коровье бешенство? Не волнуйтесь, никто не понял — пока год спустя, в 2001 г., похожий результат не получил другой коллектив ученых, которым повезло с пресс-релизом университета.

Несмотря на возможные трудности, просмотр журналов — это способ найти тему, которую не найдет больше никто. Для физических наук популярное место для таких поисков — онлайн-библиотека препринтов статей arXiv.org. Для биологических наук аналога пока нет, но мне кажется полезной PubMed — база опубликованных статей, которую ведет Национальная медицинская библиотека. PubMed — важный ресурс для поиска аннотаций и полных текстов статей из медицинских журналов, и мне как-то спокойнее, когда некая идея породила качественные статьи в ведущих журналах, написанные известными авторами.

Если вы студент университета, вы можете получить доступ к PubMed, LexisNexis и другим базам данных со своего домашнего компьютера, подключившись к ресурсам университетской библиотеки. Договоритесь о встрече с библиотекарем, который расскажет вам, как бесплатно подсоединиться к этим ресурсам через RAUL (Remote Access to University Libraries) или другую систему. Преимущество такого доступа в том, что библиотека подписана на большинство журналов, которые могут вас заинтересовать: с ее помощью вы сможете получать полные тексты статей, для которых иначе была бы доступна только аннотация. LexisNexis — это возможность быстро выяснить, есть ли в журналах, газетах или информационных рассылках что-то по теме, которая вас заинтересовала, или получить дополнительную информацию на эту тему.

Можно «следовать за деньгами» — это тоже себя оправдывает, утверждает Кристин Соарес, редактор Scientific American и бывший автор и редактор The Scientist. По ее словам, «если грантовое агентство вроде Национального научного фонда создает новую программу или государственная лаборатория объявляет, что только что утроила финансирование какого-то конкретного направления исследований, это может быть знаком, что научная область достигла некоторой критической массы, и к ней стоит присмотреться. Для этого, возможно, придется кропотливо просматривать Federal Register, официальный журнал правительства США, и/или подписаться на разнообразные рассылки (например, у Американского микробиологического общества и Американского института биологических наук есть рассылки о финансировании), но время от времени так можно очень рано „поймать“ тему, в которой будут новости».

Прекрасным источником тем могут быть награды. Нобелевские премии, которые объявляют в начале октября, часто выводят на первый план фундаментальные исследования, хотя иногда это как бы «капсулы времени» открытий прошлых эпох. Более современные исследования поощряет Фонд Макартуров, который выбирает молодых ученых, работающих в «горячей» области науки с темами, гранты на которые получить сложнее, чем на более простые. Так, в 2004 г. я попросил редактора Маргерит Холлоуэй написать о двух исследовательницах: Бонни Басслер, биологе из Принстона, которая изучает «чувство кворума» у бактерий (какие действия они предпринимают в зависимости от их количества), и Деборе Джин, физике, которая создала фермионный конденсат, новое состояние вещества с ультрахолодными атомами. Медицинская Ласкеровская премия часто «предсказывает» будущих лауреатов Нобелевской. Среди других менее известных ежегодных наград есть, например, премия Киото и премия Лемельсона.

Отслеживая, что происходит в мире, и отмечая, какие темы с наибольшей вероятностью попадут в печать, сеть или эфир, вы сможете выработать нюх на новости. Такой бэкграунд помогает найти новый ракурс и дать более глубокий анализ, которого обычно нет в оперативных новостях (как редактор новостей я стремлюсь, чтобы мои авторы анализировали материал как можно глубже). Чем больше вы знаете о том, что происходит, тем лучше будете узнавать хорошие сюжеты, когда они будут появляться на горизонте.

Именно благодаря этому я в свое время первым написал для Scientific American об открытии конденсата Бозе — Эйнштейна. Конденсат Бозе — Эйнштейна (КБЭ) возникает, когда плотный газ охлаждают до температуры в несколько миллиардных долей градуса выше абсолютного нуля. В соответствии с принципом неопределенности Гейзенберга — по мере того как скорости атомов газа уменьшаются, их позиции становятся более неопределенными и должны перекрываться — атомы конденсируются в один гигантский объект. Ученые задавались вопросом, может ли образоваться такой квантовый кубик льда, с 1925 г., когда его предсказали Альберт Эйнштейн и индийский физик Шатьендранат Бозе. Создание КБЭ было давней целью ученых, вокруг этой темы возникла гонка нескольких групп.

В 1994 г. исследователям удалось усовершенствовать технологию улавливания и охлаждения атомов до температур, при которых должен образовываться конденсат Бозе — Эйнштейна. Физики стали достигать все более низких температур — от тысячных до миллионных и миллиардных долей градуса выше абсолютного нуля. Собирая сообщения о новых низкотемпературных рекордах, я решил, что скоро кому-то удастся создать КБЭ. В мае 1995 г. я получил добро от редактора на материал об этой гонке, и в конце мая начал звонить физикам из Массачусетского технологического института, Национального института стандартов и технологии и Университета штата Колорадо в Боулдере.

Мой второй телефонный разговор с Эриком Корнеллом из NIST состоялся 5 июня — именно в тот день, когда команде Корнелла впервые удалось получить КБЭ из атомов рубидия. Я помню, как подумал, что я, наверно, единственный в мире журналист, знающий об этом открытии, и могу первым написать об этом в ежемесячном журнале.

Моя радость вскоре сменилась разочарованием, потому что Корнелл и еще один его коллега Карл Вайман решили, что хотят опубликовать статью в Science. Политика эмбарго на распространение информации этого журнала напугала ученых, и они перестали со мной разговаривать. Но у меня было достаточно информации, чтобы написать материал, больше всего меня беспокоило, что они могут отозвать свое открытие, пока наш августовский номер еще не был отпечатан. К счастью, все, кроме одной небольшой детали, в которой я ошибся — количестве пойманных атомов, — прошло хорошо: наши подписчики узнали о КБЭ в начале июля, за несколько дней до того, как открытие попало на обложку журнала Science и первую страницу New York Times.

Как и в любом другом виде журналистики, лучший источник — это люди. Если вы занимались наукой в университете, можно обратиться к профессорам, ассистентам преподавателей и даже однокурсникам, которые ушли в науку. Просто спросите у них о самом интересном из того, что сейчас происходит в их области.

Самый эффективный способ познакомиться с большим количеством источников — мероприятия. Самое крупное — во всяком случае, с точки зрения разнообразия тем — это ежегодная конференция Американской ассоциации содействия развитию науки (AAAS), которая проходит в феврале. Однако, как правило, выступающие на этой конференции не рассказывают о новых исследованиях, хотя на сессиях можно получить важную общую информацию.

Обычно полезнее бывают более мелкие события: почти в каждой дисциплине от антропологии до зоологии есть свои ассоциации или общества, которые проводят конференции, открытые для журналистов. Американское физическое общество (www.aps.org) проводит свою крупнейшую конференцию в марте, специалисты по физике конденсированного состояния собираются там, чтобы обсудить поведение твердых тел и жидкостей. Примерно через месяц проходит конференция общества, посвященная большинству других областей физики, в особенности астрофизике и физике элементарных частиц. Другие тематические встречи — в частности, по акустике, ядерной физике и оптике — проходят в течение года в разных городах страны. Американское химическое общество (www.chemistry.org) проводит две национальные конференции в год и несколько региональных мероприятий.

Национальные конференции обществ — это все равно крупные события: ноябрьская конференция Общества по нейронаукам (apu.sfn.org) собирает около 25 000 ученых. Такие мероприятия легко могут перегрузить ваш мозг. На ежегодной конференции Американской ассоциации сердца (scientificsessions.americanheart.org), которая тоже проходит в ноябре, обычно появляются самые крупные новости в кардиологии.

Чтобы управлять своим рабочим процессом, составьте план до того, как прибудете на большую конференцию, желательно даже до того, как сядете в самолет. Просмотрите программу и аннотации докладов. Затем составьте план выступлений, которые намерены посетить. В гостевых выступлениях разобраться обычно проще: большинство докладов на конференции готовят студенты магистратуры и аспирантуры, которые выступают перед своими непосредственными коллегами, и чтобы оценить такие доклады, нужно достаточно хорошо владеть темой. Правда, даже гостевые доклады могут быть сложными. Освещая мартовскую конференцию Американского физического общества, я обычно звонил выступающим за пару недель и пытался организовать встречу за чашкой кофе до или после их докладов. Таким образом я мог одновременно получить их безраздельное внимание и ответы на все свои вопросы и удовлетворить свою зависимость от кофеина. В стороне от микрофона и трибуны большинство экспертов более раскованны и гибки. Не обходите вниманием и организаторов групповых дискуссий: они могут дать вам нейтральный контекст.

Вместо того чтобы знакомиться с источниками на официальных встречах, можно попросить личной аудиенции. Исполнительный редактор Scientific American Мариэтт ДиКристина советует пользоваться своим местоположением — особенно если вы находитесь там, где нет других редакторов и авторов. ДиКристина отмечает: «Отличный способ найти новости — провести день в местной научной организации. Для начала можно связаться с пиарщиком и в идеале организовать себе целый день интервью. Пресс-секретарь может порекомендовать вам ученых, чьи работы могут быть вам интересны, или же вы сами выберете тех, кого хотели бы увидеть. Не скрывайте своих намерений: вы журналист и ищете сюжеты для статей, которые рассчитываете продать в издания». Вы не можете ничего обещать, но дайте понять, что рассчитываете опубликовать статью.

Мариэтт не рекомендует планировать больше одного интервью в час и советует «поддерживать связь с людьми, с которыми вы познакомились, чтобы развивать отношения и следить за продолжающимися исследованиями».

Как и при любом хорошем интервью, обращайте внимание на детали, которые иногда могут привести вас к лучшей истории. Так ведущий автор Scientific American Уэйт Гиббс смог в 1998 г. первым написать о росте новых нейронов у взрослых людей. Уэйт писал об исследованиях Элизабет Гулд, биолога из Принстона, которая в марте 1998 г. заявила, что у взрослых обезьян могут появляться новые нейроны, и это попало в новости. Он связался с несколькими учеными, многие из них из-за проблем с протоколом экспериментов относились к их результатам скептически. Одним из этих ученых был Фред Гейдж из Института Солка, он рассказал Уэйту о своих сомнениях, но добавил, что Гулд не обязательно не права — утверждение, от которого у внимательного журналиста уши встают торчком.

Вот как рассказывает об этом Уэйт: «Я почувствовал, что он чего-то недоговаривает, и стал расспрашивать дальше. Он сказал, что у него есть предварительные и очень интригующие результаты, но он пока не готов о них говорить, и предложил перезвонить через несколько недель». Тут появился соблазн отказаться от истории про работу Гулд — тогда он был уже новостным редактором журнала, — и выяснить, на что намекает Гейдж. «Я не отставал от Гейджа, и наконец в июле он разрешил мне приехать в свою лабораторию в Институте Солка. Мы договорились, что он расскажет о своем исследовании, но я не буду ничего публиковать, пока он не отправит статью в журнал и она не пройдет рецензирование». Уэйт провел с Гейджем несколько часов, обсуждая убедительные данные по теме куда интереснее мозга обезьян: что вопреки догмам из учебника новые нейроны могут расти в мозге взрослого человека.

Чтобы соблюсти нашу договоренность с Гейджем, мы отложили материал до следующего выпуска, а затем еще до следующего. К сентябрю 1998 г., когда я подбирал тексты для новостей в ноябрьском выпуске, Уэйт узнал, что статья наконец оказалась на рецензировании в журнале Nature Medicine и процедура проходит в ускоренном режиме. Поэтому я решил поставить наш материал главным в ноябрьский номер, который выходил в начале октября. Из вежливости Уэйт связался с журналом, чтобы сообщить редактору, что у нас выходит такая новость.

В итоге нам за это незаслуженно досталось — в ScienceWriters, рассылке NASW, нас пристыдили в материале о неконтролируемых нарушениях запрета на распространение информации. Но Nature Medicine установил свое эмбарго уже после того, как мы сообщили им о наших планах и сдали номер в печать, так что мы не нарушали правил самого журнала. Кроме того, было бы нечестно дать кропотливой работе Уэйта, его упорству и вниманию к деталям пропасть втуне лишь ради того, чтобы соблюсти ожидаемый запрет.

И последний совет: найдите кого-то, с кем сможете просто болтать — профессора, ученого, эксперта, коллегу, друга или наставника. Обмен идеями — отличный способ оставаться бодрым и находить новые точки зрения и подходы к теме. В конце концов, хорошая научная журналистика — это не столько про научное образование, сколько про любопытный и цепкий ум.

2. Новости из научных журналов

(Том Сигфрид)

Том Сигфрид родился в Огайо и переехал в Техас, закончив Техасский христианский университет в 1974 г. с дипломом по журналистике, химии и истории. В 1981 г. он закончил магистратуру Техасского университета. С 1985-го по 2004-й работал редактором по науке в газете Dallas Morning News. Ему принадлежат две научно-популярные книги: «Бит и маятник» (The Bit and the Pendulum, 2000) и «Странные штуки» (Strange Matters, 2002). За свою работу Том получил награды Американского химического общества, Американской психиатрической ассоциации, Американской ассоциации содействия развитию науки и Национальной ассоциации научных журналистов.

У криминальных журналистов есть преступления, у политических — выборы, у спортивных — игры, а у научных — научные журналы. На самом деле за год научных статей выходит больше, чем происходит игр, выборов и убийств во всех городах США вместе взятых. Так что научным журналистам приходится быть избирательными. Чтобы выбирать грамотно, надо прежде всего знать главные «новостные» научные журналы и то, какие исследования они публикуют. Нужно различать виды журналов и виды статей в них. И наконец, нужно понимать, как работать со сложной системой цензуры, которую накладывают на журналистов большинство журналов — вредное «удобство», которое носит название системы эмбарго на распространение информации.

Зная все это, вы можете сосредоточиться на репортерской работе и подготовке текста.

Меню журналов

Научных журналистов интересуют только рецензируемые научные журналы, т. е. те, где эксперты в тех или иных научных областях прочитали статьи и, возможно, предложили свои исправления и уточнения перед тем, как журнал их опубликовал. Многие научные журналисты традиционно выбирают материалы из «Большой четверки» рецензируемых журналов: Science, Nature, New England Journal of Medicine и Journal of the American Medical Association (JAMA).

Science и Nature — главные источники научных новостей, и это обоснованно. Это главные междисциплинарные журналы англоговорящего мира, и в них, соответственно, публикуются самые важные исследования, представляющие наибольший интерес для научного сообщества. Естественно, такие исследования, скорее всего, заинтересуют и широкую публику.

В последние годы к «Большой четверке» в качестве постоянных источников новостей добавилось еще несколько изданий — прежде всего Proceedings of the National Academy of Sciences, биологический журнал Cell и журнал по нейронаукам Neuron. Издательство Nature Publishing Group наводнило рынок «медийных» журналов целым рядом специализированных изданий, посвященных таким областям, как нейронауки, биотехнологии, генетика и наука о материалах. Среди других значимых медицинских журналов, например, Annals of Internal Medicine и несколько изданий Американской ассоциации сердца, в частности Circulation и Stroke. В 2003 г. интригующим новичком на рынке стал PLoS Biology от Public Library of Science — журнал открытого доступа, свободно публикуемый в сети.

Однако научные журналы, к которым чаще всего обращаются журналисты, не единственный источник сведений о значимых научных исследованиях, а для некоторых областей науки даже и не лучший. В зависимости от того, на какие темы вы пишете, вы будете узнавать новости из самых разных журналов, обслуживающих более узкие сегменты научного мира.

Если взять, к примеру, физические науки, вам нужно ознакомиться с журналами Американского физического общества, в том числе Physical Review Letters (publish.aps.org). Целый ряд журналов издает и Американское химическое общество (pubs.acs.org). По астрономии и астрофизике читать нужно Astrophysical Journal, а по геологии и науках о Земле можно начать с Geology и Geophysical Review Letters.

Многие из этих журналов доступны через онлайн-сервис Eurekalert! (www.eurekalert.org), где для зарегистрированных журналистов публикуются сводки лучших, по мнению самих журналов, статей в предстоящем выпуске. Обычно доступны и полные оглавления каждого номера и полные тексты статей. У Nature собственный портал для журналистов, а у Американского физического общества есть открытая страница для анонсов будущих статей (focus.aps.org) и сайт только для зарегистрированных журналистов, где можно получить полные тексты работ.

Пока все понятно. Но имейте в виду, что новости прячутся и в журналах, которые себя не рекламируют. Когда вы пишете о конкретной дисциплине, спросите у экспертов в этой области, какие журналы они считают авторитетными. Определив сто́ящие журналы в какой-то области, вы обычно можете подписаться на рассылку их оглавлений.

Еще стоит иметь в виду, что не все журналы существуют только для того, чтобы публиковать оригинальные исследования. Многие предназначены для обзорных статей, которые помогают ученым оставаться в курсе событий и трендов в их области. Обычно в таких статьях нет новостей, но в них можно найти важный контекст для них.

Эмбарго на распространение информации

Общая черта многих крупных журналов — требование соблюдать систему запретов на публикацию новостей. Новые статьи или верстка обычно доступны примерно за неделю до публикации в расчете на то, что журналисты, которые получают такой материал под запретом, соглашаются дождаться публикации и только после этого выпускать собственный материал. По идее, такая система дает журналистам время поработать над текстом, не опасаясь, что кто-то другой их обгонит.

Если бы этим политика эмбарго и ограничивалась, все было бы не так плохо. Но такие журналы обычно налагают еще и запреты для авторов статей, принятых к публикации. Иногда ученые должны подписать обязательство не рассказывать журналистам о своей работе (кроме случаев, когда сам журналист тоже взял на себя обязательство не нарушать запрета). Некоторые журналы разрешают ученым выступать с докладами на конференциях, но запрещают отвечать на вопросы журналистов. Бывали случаи, когда журналы запрещали авторам статей даже рассказывать о своих результатах коллегам на конференциях. Но вы, конечно, можете беспрепятственно писать о том, что ученый докладывает на конференции, которую вы посетили, нравится это журналу или нет.

Знайте, как работает система запретов, и имейте в виду, что кто-то может нарушить запрет. Для объемных статей полезно подготовить материал заблаговременно до окончания запрета, чтобы он был сразу готов к публикации, если кто-то все же нарушит запрет на распространение информации. После того как кто-то нарушил запрет, все остальные СМИ уже не будут его придерживаться.

Подготовка

Поскольку статьи доступны журналистам до публикации, у них обычно достаточно времени для подготовки к тому, чтобы сесть за работу. Пользуйтесь этим: не ждите до последнего, скачайте статью как можно скорее и соберите всю дополнительную информацию, скажем пресс-релизы или комментарии, сопровождающие статью.

Обычно требуется дополнительная информация из разных источников. Поищите авторов статьи в Google, чтобы понять, какими исследованиями они занимаются. Просмотрите архив собственного издания, чтобы узнать, о каких аспектах исследования там уже писали. Поищите в LexisNexis, что об этом писали другие. Поищите в PubMed или иных базах данных более ранние статьи тех же авторов или работы других ученых по смежной тематике. Если область, которой посвящена статья, вам незнакома, общая обзорная статья или статья в энциклопедии помогут освоиться с необходимой терминологией.

А затем — и это ключевой шаг в этом процессе — прочитайте статью.

Не все научные журналисты так делают. Кто-то читает пресс-релиз, мельком просматривает статью, а затем звонит ученым, чтобы задать пару вопросов. Если ваша цель — посредственный материал, можете действовать именно так. Но если хотите быть хорошим журналистом, нужно научиться читать научную статью критически.

Читая статью, я сначала обычно просматриваю аннотацию и читаю вводные параграфы, чтобы понять контекст исследования. Затем открываю раздел с конечными выводами, чтобы узнать, что авторы говорят о том, какие последствия будет иметь их работа и на что нужно обратить внимание, читая остальной текст. Затем я читаю статью, обращая внимание на моменты, которые могут вызвать вопросы (откуда взяты данные, насколько статистически значимы результаты, любые особенности методологии, наличие или отсутствие контрольных групп и т. д.). Затем смотрю таблицы с данными и графики, пытаясь понять, могу ли я разобраться, как эти данные иллюстрируют выводы авторов.

В течение всего процесса полезно записывать вопросы, которые у вас возникают. Следующий шаг — решить, кому из ученых их стоит задать.

Очевидно, нужно будет поговорить с кем-то из авторов статьи. Обычно первый автор в списке — это тот, кто сделал большую часть работы (часто аспирант или постдок), последний — более старший ученый или начальник лаборатории (который порой ничего не делал). Однако ведущие авторы, как правило, хорошо понимают суть исследования и лучше всех могут ответить на вопросы и дать для него контекст (а иногда они еще и действительно работали над ним).

Часто имеет смысл поговорить с несколькими авторами: не исключено, что они работали над разными аспектами исследования и у них могут быть разные мнения о значимости его результатов.

Для большинства статей на основе публикаций в научных журналах вам потребуется комментарий эксперта, не связанного с исследованием. Но некоторые журналисты, особенно те, кто не специализируется на науке, неправильно понимают это требование. Ваша задача — не найти того, кто не согласен с результатами, чтобы вы могли сказать, что ваш материал «сбалансированный». Это идиотская практика, которую нередко навязывают далекие от науки редакторы с устаревшими представлениями о том, что необходимо «дать слово обеим сторонам». (Такой подход, пожалуй, уместен при освещении политики или при обвинениях в нарушении закона, но совершенно не имеет смысла применительно к науке. Иначе каждый текст о космосе, где упоминаются спутники, был бы снабжен комментарием Общества плоской Земли.)

На самом деле сторонний комментарий нужен для того, чтобы представить читателям взвешенную оценку исследования разбирающегося в теме специалиста, который может понять и оценить его значение.

Разумеется, следует иметь в виду, что не все компетентные ученые одинаково оценят конкретную статью. К примеру, надо знать, не разделились ли ученые в конкретной области на лагеря с противоположными взглядами. В этом случае совершенно нормально просить комментарий у представителей каждого лагеря. С другой стороны, безответственно подавать точку зрения одинокого «диссидента» как равноправную установленному научному консенсусу.

Найти экспертов можно в разделе благодарностей и списке литературы в конце статьи. Можно попросить автора самому предложить коллег, знакомых с исследованием, на самом деле можно даже попросить указать тех, кто, скорее всего, имеет иную и даже противоположную точку зрения. Хорошие ученые подскажут вам их имена.

Еще один неплохой ход, особенно если вы спешите, — найти университет или другую научную организацию с сильными позициями в этой области. Тамошний пресс-секретарь обычно может быстро связать вас с нужным экспертом. Скажем, для статьи о субатомных частицах можно позвонить в Fermilab, а для материала о нанотехнологиях — в Калифорнийский технологический институт. А можно обратиться к пресс-секретарю соответствующего научного общества: например, в Американское астрономическое общество для статьи по астрономии или Американский геофизический союз для новостей в науках о Земле.

Проверяем факты

Не верьте тому, что написано в журнальном анонсе

Анонсы бывают полезны, но в них встречаются ошибки. (Стоило мне закончить это предложение, как я получил исправление в анонсе от Nature. Оказывается, эксперименты на кошачьих усах, о которых говорилось в анонсе, на самом деле проводились на усах крыс.).

Не верьте тому, что написано в пресс-релизе

Пресс-релизы тоже полезны, но и там попадаются ошибки. Проверяйте информацию из пресс-релиза по самой статье или у ее авторов (и ни в коем случае не берите цитаты прямо из пресс-релиза). Перепроверяйте общие сведения и контекст по другим надежным источникам.

Знайте о слабостях системы рецензирования

У некоторых журналов рецензирование строже некуда, но даже лучшие из них время от времени оступаются. Однажды в Physical Review Letters была опубликована статья, представляющая свидетельства того, что во Вселенной якобы есть определенное «направление» пространства. Любой человек хотя бы с элементарным пониманием устройства Вселенной знает, что пространство одинаково во всех направлениях. Но в статье говорилось, что поляризованные радиоволны чаще закручивались в одном направлении, а не в другом. Когда статья с таким мощным заявлением публикуется в таком престижном журнале, на это заявление стоит обратить внимание и, возможно, даже написать об этом.

Но меня статья не впечатлила. В исследовании заново анализировались старые данные наблюдений, не предназначенных для проверки предположений о направлении пространства. Результаты ученых были у порога статистической значимости. А некоторые данные, не поддерживавшие выводы статьи, из исследования просто выкинули. Я решил ничего об этом не писать.

Но некоторые газеты опубликовали статьи об этом. А где-то через неделю в сети стали появляться статьи других физиков, опровергающие выводы статьи в Physical Review Letters. О работе тихо забыли. Это была пустышка, одна из множества статей, не имеющих значения, даже временного, хотя по всем признакам она выглядела как настоящий сюжет из тех, о которых и должны писать научные журналисты. Мораль проста: даже если статья опубликована в рецензируемом журнале, это не означает, что она заслуживает того, чтобы о ней написать.

Спрашивайте авторов исследования, упоминались ли до этого их работы в СМИ

Следует убедиться, что то, что кажется вам новостью, это и правда новость и не было широко освещено год назад после презентации на конференции.

Спрашивайте о возможных конфликтах интересов

Скажем, нет ли у кого-то из исследователей доли в компании, которая может получить прибыль благодаря результатам работы? (Однако будьте осторожны, упоминая о таком конфликте, — финансовый интерес не отменяет результаты грамотно проведенного исследования автоматически. Нужно понять, может ли упоминание о конфликте интересов быть неверно истолковано как претензия к исследованию.)

Проверяйте банальные факты

Например, проверьте должность и место работы ученого. Иногда на первой странице журнальной статьи встречаются и такие ошибки.

Пишем текст

Как только вы решили, что эта научная статья заслуживает того, чтобы написать об этом новость, уже пора думать о первой фразе или абзаце — о том самом лиде. В чем суть новости? Что самое важное и самое интересное в этом исследовании? Как передать все это емко, понятно и увлекательно?

А уж дальше следуйте обычным курсом. Подкрепите лид фактами, добавьте цитату, которая ярко показывает значение работы. Приведите контекст — как общую информацию, так и предыдущие результаты. Добавьте детали, которые дают ответы на все возможные вопросы читателя. Напишите, какие последствия это будет (или не будет) иметь. Иногда стоит сказать, чего результаты работы не означают, как, к примеру, в случае новостей из мира медицины, где многообещающий результат не равен немедленному излечению от болезни.

Но всегда помните: порой лучшее решение — не писать ничего. Ежедневные новости из научных журналов — важный раздел научной журналистики, но она отнюдь не должна состоять только из них. Часто куда разумнее подождать, пока ученые опубликуют дополнительные исследования или пока вы лучше разберетесь в теме. В конце концов, интересам читателей вы служите лучше всего, когда пишете о науке объективно и с необходимым контекстом.

3. Понимание и использование статистики

(Льюис Коуп)

Льюис Коуп 29 лет проработал научным журналистом в газете Minneapolis — St. Paul Star Tribune. Он член правления Совета по развитию научной журналистики и экс-президент Национальной ассоциации научных журналистов. Коуп стал соавтором Виктора Кона из Washington Post, скончавшегося в 2000 г., во втором издании книги «Новости и цифры: Как писать о статистике и спорных вопросах в медицине и других областях» (News & Numbers: A Guide to Reporting Statistical Claims and Controversies in Health and Other Fields, 1989, 2001).

Врач заявляет о «многообещающем» новом лекарстве. Можно ли верить его заявлению или же оно основано на искаженной или ненадежной информации? Экоактивист утверждает, что свалка вызывает рак, а промышленник гневно это отрицает. Кто прав?

В это время эксперты то и дело меняют свои мнения, что нужно есть, чтобы оставаться здоровым. Другие эксперты никак не придут к согласию, что погубило динозавров. Каким научным исследованиям верить?

В этой главе мы поговорим о правильном (а иногда и неправильном) использовании статистики. Но не пугайтесь этого слова на букву «с»: хорошему научному журналисту не требуется заумная математика. А понадобится доля здорового скептицизма и умение задать хорошие вопросы о вещах, которые могли повлиять на качество научных исследований и другие заявления. Чтобы отделить вероятную правду от вероятного мусора, нужно получить ответы на следующие вопросы:

1. Проводилось ли научное исследование или же заявление сделано только на основе ограниченного количества наблюдений? Если исследование было, как оно было спланировано и проведено?

2. Что насчет цифр? Было ли исследование достаточно масштабным (включало ли достаточно много пациентов, экспериментов и т. д.), чтобы сделать убедительные выводы? Являются ли статистически значимыми его результаты? Эта фраза означает всего-навсего, что, согласно научным стандартам, маловероятно, что такие статистические результаты получились просто случайно.

3. Есть ли другие возможные объяснения выводов исследования?

4. Могли ли повлиять на выводы исследования какие-либо искажения, преднамеренные или нет?

5. Проверялись ли результаты другими экспертами? И как они соотносятся с другой научной информацией и представлениями?

Принципы проверки исследований

Чтобы получить ответы на эти вопросы, следует знать пять принципов научного анализа.

1. Определенность некоторой неопределенности

Эксперты постоянно меняют взгляды не только на то, что нужно есть, чтобы оставаться здоровым, но и на то, что нужно делать, если человек заболел. Все больше лекарственных препаратов и методов лечения оказываются дискредитированными после того, как новые исследования поднимают вопросы об их эффективности или безопасности. Даже форма Вселенной (точнее, форма Вселенной, по мнению ученых) меняется от статьи к статье.

Некоторые считают, что такие резкие перемены позорят науку. Но это просто часть нормального научного процесса, идущего как и положено.

Наука изучает статистическую вероятность истины. Выводы делаются на основе убедительных свидетельств, никто не дожидается недостижимых неопровержимых доказательств. Сложности окружающего мира и научного процесса только усиливают неопределенность.

Однако наука может двигаться вперед именно потому, что это всегда развивающаяся история, продолжающийся путь, в котором возможны корректировки. Везде — от медицины до астрономии, от геологии до психологии — прежние выводы постоянно перепроверяются и, если нужно, уточняются (а иногда и отбрасываются в сторону).

Необходимо объяснить это редакторам и начальству, а также читателям и зрителям. Некоторая неопределенность не должна мешать важным действиям, если общество понимает, почему в лучшем случае ученый может сказать так: «Вот убедительные свидетельства в пользу того, что это, скорее всего, правда. Пожалуйста, оставайтесь с нами, пока мы пытаемся узнать больше».

Теперь, когда мы переходим к деталям, помните, что не все исследования равнозначны.

2. Вероятность, мощность и большие числа

Вы слышали о новом лекарстве, прошедшем испытание на мышах? 33 % удалось вылечить, 33 % умерло, а третья мышь убежала. Эта старая шутка показывает, насколько важны численные показатели в оценке качества исследования.

Чем больше пациентов участвовало в исследовании, тем лучше. Чем значительнее доля успешного результата в испытаниях лекарства, тем лучше. Чем больше наблюдений за погодой сделают метеорологи, тем лучше они смогут предсказать, пойдет ли на следующей неделе дождь. Вот как числа влияют на статистическую вероятность того, что что-то является истиной.

Общепринятое численное выражение этого — значение P, которое определяется формулой, учитывающей количество анализируемых пациентов или событий. Значение P, равное или меньшее 0,05, обычно считается показателем статистически значимого результата. Это означает, что результаты могут быть простой случайностью в пяти или менее случаях из 100. Чем меньше значение P, тем ниже вероятность, что все это дело случая.

Другими словами, чем больше пациентов (или чего-то другого), тем надежнее показатель P.

Есть два связанных с этим понятия. Первое носит название мощность. Это вероятность обнаружить что-то, если оно на самом деле существует: например, рост числа заболеваний раком у людей, работающих с подозрительным химикатом. Чем больше число наблюдений или охваченных людей, тем выше мощность. Риск редкого, но опасного побочного эффекта у нового лекарства может не проявиться, пока оно не попало на рынок и им не воспользовались десятки тысяч или даже миллионы человек.

Второе — статистическая значимость. Если кажется, что загрязнитель вызывает прирост числа случаев заболевания по сравнению с фоновым уровнем на 10 %, это может действительно означать взаимосвязь, а может, и нет. Если показатель увеличивается в десять раз (как, например, риск рака легких у курильщиков по сравнению с теми, кто не курит), шанс, что такая взаимосвязь на самом деле существует, очень велик.

Научным журналистам нет нужды ничего считать самостоятельно — они должны просто сказать ученым: покажите свои цифры.

Ключевые вопросы, которые нужно задать: все ли ваши выводы основываются на статистически значимых результатах? (Насторожитесь, если не все, и предупредите своих читателей или зрителей.) Каково значение P — вероятности того, что ключевые результаты случайны? Было ли исследование достаточно обширным, чтобы обнаружить эффект, если он действительно существует? Есть ли другие статистические причины сомневаться в ваших выводах? Планируются ли более масштабные исследования?

Но то, что результаты статистически значимы, имеют достаточную мощность и т. д., еще не означает, что они верны или значимы. Так что наш список продолжается.

3. Существует ли другое объяснение?

То, что явления как-то связаны, еще не означает, что одно является причиной другого. Не крик петуха заставляет солнце вставать по утрам, а вирус в организме пациента может быть невинным прохожим, а не причиной болезни. Химическое вещество в городском водопроводе может не оказаться причиной болезней в этом городе. Чтобы выявить причинно-следственную связь, нужно проводить детальные исследования в лабораториях.

Вот пример: несколько ученых (и гораздо больше журналистов) полагают, что детская вакцинация могла послужить триггером для многих случаев аутизма. Но большинство экспертов считают, что это совпадение, а не причинно-следственная связь. «Связь» здесь только в том, что аутизм обычно проявляется в том же возрасте, когда детям делают многие прививки, утверждают эти эксперты. Но теперь проблема в том, что немало обеспокоенных родителей откладывают прививки от кори и других опасных заболеваний из ложного страха перед аутизмом. А во множестве материалов СМИ на эту тему не хватает статистики по смертности от этих детских заболеваний в те времена, когда вакцин еще не было.

Огромную роль может играть и временной охват исследования. Климатические исследования должны анализировать данные за многие годы, чтобы их не искажали обычные погодные циклы. Лекарство или метод лечения может вызвать ремиссию у онкобольного, но лишь время покажет, действительно ли это приводит к излечению или хотя бы просто увеличивает продолжительность жизни. Многие пациенты могут «выпасть» из долгосрочного исследования, и если это произошло потому, что их дела идут не очень хорошо, это повлияет на результаты.

Кроме того, существует эффект здорового работника. Ученый изучает рабочих, которые подверглись воздействию какого-то вещества, и выясняет, что в среднем они здоровее, чем население в целом. Но рано оправдывать это вещество: рабочие вообще, как правило, довольно здоровые люди — они должны быть здоровыми, чтобы получать и сохранять работу.

Некоторые колебания ожидаемы — это нормально: люди — сложные существа. Ежедневные биологические изменения возможны и у одного и того же человека и уж тем более между разными группами людей. Из-за такой изменчивости или иных экспериментальных ограничений в похожих исследованиях результаты могут незначительно, а иногда и значительно отличаться.

Список можно продолжать, но общие вопросы помогут вам не сбиться с курса. Спросите ученого (да и себя самого): «Можно ли предложить альтернативные объяснения полученных данных и результатов исследования? Достаточно ли долго длилось исследование, чтобы можно было сделать такие выводы?»

Чтобы обозначить широкий спектр причин, почему альтернативные объяснения могли быть проигнорированы, в науке обычно используется термин «предубеждение» или «искажение». Но научным журналистам стоит иметь в виду возможность влияния и других факторов и поинтересоваться у ученых: «Кто финансировал исследование?» Многие добросовестные ученые получают деньги от компаний, заинтересованных в объекте исследования. О таких вещах следует спросить и затем рассказать читателям или зрителям.

4. Иерархия исследований

По экономическим и иным причинам не все исследования равнозначны. В итоге некоторым можно доверять больше, чем другим.

В биомедицине особенно осторожно следует относиться к лабораторным исследованиям и исследованиям на животных (даже к тем, в которых было задействовано больше трех мышей), хотя они могут давать крайне важную информацию для исследований на людях. Многие эпидемиологические и медицинские исследования ретроспективны, т. е. изучают старые данные, статистику или воспоминания. Нередко это необходимо, но при этом слишком ненадежно: воспоминания меркнут, а исторические данные часто неполные. Гораздо лучше перспективные исследования, длительное время изучающие конкретную группу людей, иногда десятилетиями.

«Золотой стандарт» клинических исследований — двойное слепое исследование, когда пациентов методом случайного отбора определяют в экспериментальную или контрольную (сравнительную) группу. В контрольной группе пациенты обычно получают плацебо. «Слепота» в данном случае означает, что ни ученые, ни пациенты до самого конца исследования не знают, кто в какую группу попал. Так ни ожидания, ни надежды не могут исказить результаты исследования. Пациентов распределяют в группы случайным образом, чтобы ученый не мог подсознательно поместить в экспериментальную группу тех, кому, скорее всего, станет лучше.

Менее строгие исследования все же могут быть важны, а иногда даже необходимы. Но доверяйте строгим исследованиям. Спрашивайте ученых во всех областях: «Почему вы разработали именно такой план исследования? К каким из ваших выводов стоило бы отнестись с осторожностью?» И как можно чаще: «Требуется ли теперь более точное исследование?»

5. Сила рецензирования

Вы можете поставить большой плюс исследованиям, опубликованным в рецензируемых журналах, что означает, что перед публикацией они прошли оценку другими экспертами. Но это не гарантия: рецензенты — тоже люди. Кроме того, хорошие научные сюжеты могут обнаружиться на научных конференциях еще до того, как они появятся в рецензируемых журналах, и даже у ученых, которые только начинают исследования. Но такие истории требуют более осторожной работы и более серьезной проверки другими экспертами.

Спросите ученых: «Кто с вами не согласен? Почему? Как ваши результаты и выводы соотносятся с другими исследованиями и тем, что мы уже знаем?»

Бремя доказательств всегда лежит на ученых, которые идут против научной догмы. И в науке всегда любят подтверждающие исследования. Научные журналисты должны искать консенсус лучших исследований.

В книге «Новости и числа» мы даем такой итоговый совет: «Мудрые журналисты часто используют слова вроде „может“ и „данные указывают“ и редко — „доказательство“». Подчеркивайте степень неопределенности результатов, о которых вы пишете. Для большей уверенности не скупитесь на необходимые предостережения и оговорки.

Деньги и средние величины

Спрашивайте о затратах. Забавно писать или говорить о футуристической схеме, как сбить какой-нибудь астероид с курса на возможное столкновение с Землей, но сколько это стоит? Сможем ли мы себе это позволить? Особенно публику интересует стоимость любых новых медицинских процедур или препаратов. Спросите: «Будет ли лечение настолько дорогим, что вряд ли получит широкое распространение?» Если у ученых нет оценок затрат, в этом тоже есть новость.

Не давайте средним величинам сбить себя с толку. Люди могут утонуть в озере со средней глубиной чуть больше метра, если в центре его глубина — почти три. Средний участник исследования занимается физическими упражнениями три часа в неделю, но никто не упоминает, что большинство участников вообще этим не занимаются, а несколько просто одержимы физкультурой. Спрашивайте: «Какие цифры скрываются за средними величинами?» По радио говорят, «вы проживете дольше», если будете делать упражнения и правильно питаться. Данные показывают лишь то, что люди будут жить дольше в среднем — «вы» просто увеличиваете свои шансы на это.

Уровни и риски

Не путайтесь с относительными показателями. В Washington Post вышла статья под заголовком «Уровень авиационных аварий достиг максимума за 13 лет». В статье, как и во многих других материалах, где неправильно используется понятие «уровень» или «темп», не было ни слова об уровнях, только общее количество смертей и катастроф. Пришлось публиковать опровержение, в котором указывалось, что число аварий на 100 000 вылетов — а это и есть уровень, т. е. относительный показатель «столько-то на столько-то» — год за годом снижалось. (Заголовок был бы корректным, если бы звучал так: «Число аварий на авиатранспорте достигло максимума за 13 лет». В этом, как и во множестве других случаев, на мой взгляд, судить о том, что происходит на самом деле, честнее всего по относительным показателям.)

Следите за тем, как описываются риски. Кто-то приводит число смертей на тонну вещества, выброшенного в атмосферу, или смертей на 10 000 человек, подвергшихся воздействию. Другие упоминают ежегодное количество смертей или общий показатель за 10 лет. Есть много способов сделать так, чтобы что-то выглядело лучше или хуже. Убедитесь, что у вас полная и объективная картина.

Кроме того, обращайте внимание на разницу между относительным и абсолютным риском. Относительный риск — это степень увеличения риска развития заболевания. Например: исследование показало, что люди, подвергшиеся воздействию некого вещества (условный «агент пурпур»), вдвое больше рискуют заболеть определенным видом рака, чем те, кто с этим веществом не контактировал. Относительный риск равен двум.

Но, если смотреть на общее количество жизней, даже высокий относительный риск для редкого заболевания не так важен, как низкий относительный риск для распространенной болезни. Это учитывает показатель абсолютного риска. Он рассчитывается как «число случаев на х тысяч человек в год». Относительный риск может быть важен для оценки угрозы, тогда как абсолютные риски помогают оценить влияние какого-либо фактора на общественное здоровье или здравоохранение.

С осторожностью относитесь к кластерам. Когда вы слышите об очень большом числе случаев заболевания раком в каком-то районе или городе, это заслуживает дополнительного изучения, а вовсе не паники. При огромном числе населенных пунктов в нашей стране по чистой случайности в некоторых окажется существенно больше онкологических заболеваний (или врожденных дефектов, или чего-то еще). Это закон малых вероятностей.

Всегда помните, кто должен обосновывать свои утверждения. Допустим, кто-то говорит: «Откуда они знают, что это не вредит людям?» Наука не может доказать отрицательный факт. Бремя предоставления каких бы то ни было свидетельств лежит на том, кто заявляет о вреде.

Возможные проблемы с опросами

Опросы — это не только политика. Они помогают понять, что люди делают (или не делают), чтобы оставаться здоровыми, и считает ли общество, что мы должны больше тратить на исследование космоса или что-то еще. Но, чтобы им можно было доверять, опросы должны подвергаться научному анализу.

Опрошенные должны быть случайной выборкой из популяции, о который мы хотим что-то узнать (например, зарегистрированные избиратели на Среднем Западе или подростки, которые курят). Внимание: телевизионные шоу часто предлагают людям позвонить по телефону и выразить свое мнение. Но узнают об этой возможности только те, кто смотрит шоу, а позвонят — лишь те, у кого есть на этот счет твердые убеждения. Это не случайная выборка, и такой опрос не будет научным.

Чем больше людей опросили, тем меньше ошибка выборки. Ошибка, например, может быть равной «плюс-минус три процентных пункта». Это означает, что в 19 из 20 случаев (стандарт статистической значимости) результаты опроса будут точными в пределах трех процентных пунктов, если все остальное в нем сделано правильно.

Вопросы в социологическом исследовании должны быть составлены так, чтобы избежать любых искажений, которые могут подтолкнуть респондентов к тому или иному ответу. Спросите: «Как именно задавались вопросы? Кто финансировал опрос?»

И, наконец, опросы — это просто срез того, что люди говорят в определенный момент времени. Это может поменяться.

Главные выводы для опросов и вообще любых научных исследований: изучайте цифры, имея в виду, что «больше» обычно значит «лучше». Спросите себя, есть ли альтернативные объяснения для результатов опроса или исследования. Подумайте о любых возможных искажениях — намеренных или нет. И не забывайте, что некоторая неопределенность обязательно будет.

Эта глава основана на идеях, которые подробно рассмотрены в книге «Новости и цифры: Как писать о статистике и спорных вопросах в медицине и других областях» (издательство Университета штата Айовы; первое издание — Виктор Кон, 1989; второе издание — Виктор Кон и Льюис Коуп, 2001).

4. Как писать о науке: техники от преподавателей научной журналистики

Остальная часть этой книги посвящена тому, как выполнять разную журналистскую работу, освещать некоторые темы и использовать конкретные инструменты, а в этой главе мы заглянем в кабинеты нескольких преподавателей научной журналистики. Их техники помогут решить распространенные проблемы и покажут, как писать хорошо и понятно.

Десять советов, проверенных временем

1. Прочтите свой текст вслух. Так вы сможете расслышать ритм и пластику текста — читая про себя, сделать это трудно.

2. Не скромничайте. Попросите коллег прочесть черновик вашего текста. Мы все стоим слишком «близко» к собственному тексту, чтобы заметить проблемы в нем, и лучший друг любого писателя — беспристрастный читатель. Хорошие авторы привлекают таких читателей для всего подряд — от газетных заметок до целых книг (для последнего требуются очень хорошие друзья).

3. Воспринимайте лид как способ привлечь. Как вы заманите недоверчивого, а может, и незаинтересованного читателя «на чашечку чая»? Историю нужно начинать так, чтобы читателя захватило. Мой излюбленный базовый подход — соблазнительный лид, разделы «ну так что» (зачем я это читаю), «карта» (вот главные моменты истории). Такой подход подводит к следующему совету:

4. Как следует разберитесь с сутью своей истории и ее структурой, прежде чем начнете писать. Если представить текст как дугу или радугу, полезно знать, где она начинается и где закончится, чтобы заранее понимать, как выстроить эту дугу.

5. Не пренебрегайте связностью. История должна развиваться плавно. Если вы будете перескакивать с места на место, точно водомерка на пруду, воспринимать текст будет нелегко.

6. Используйте аналогии. Это прекрасный способ сделать науку яркой и осязаемой — только не переборщите.

7. И вообще, не переусердствуйте с украшательством. И никогда, никогда, никогда не используйте клише. Если вы хотите писать в своем стиле, общие слова не годятся. На моих занятиях нет никакого худа без добра, никаких котов в мешке и никаких ночей, черных, как смоль. Студент, который использовал в тексте три клише, у меня автоматически получает тройку.

8. Пишите по-человечески. Это касается не только научной журналистики, но и вообще любой темы, где хороший сюжет легко может утонуть в море жаргона.

9. Представляйте себе своего читателя. Мне помогает образ конкретной читательницы, которую наука вообще нервирует и которая бросит читать мой текст, как только я подсуну ей многосложный медицинский термин. Да, ей. Моя читательница — пожилая женщина в бигуди, которая засыпает над газетой. Если уж я смогу захватить ее, поймать знающего толк в науке читателя проще простого.

10. Получайте удовольствие. Наука — волнующее, приятное и важнейшее для обычной жизни дело. Если мы будем писать слишком напыщенно, то потеряем лучшие сюжеты, которые интереснее всего нашим читателям.

Дебора Блюм

Дебора Блюм — профессор журналистики Университета Висконсин — Мэдисон (и с 2015 г. руководитель программы Knight Science Journalism Fellowship в MIT. — Прим. пер.). Мэри Кнудсон преподает научную журналистику в магистерской программе по журналистике и писательскому ремеслу в Университете Джонса Хопкинса в Вашингтоне. Рут Леви Гайер преподает в той же программе, а также в Хэверфорд-колледже в Пенсильвании и на медицинском факультете Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Шэрон Данвуди — профессор журналистики и массовых коммуникаций в Университете Висконсин — Мэдисон. Энн Финкбейнер руководит магистерской программой по научной журналистике на писательских семинарах в Университете Джонса Хопкинса в Балтиморе. А Джон Уилкс возглавляет программу по научной журналистике в Калифорнийском университете в Санта-Круз.

Объясняем науку

1. Вопрос не в том, надо ли объяснять какой-то термин или процесс, а в том, как это сделать понятно и настолько доступно восприятию, что это станет просто частью вашей истории.

2. Используйте следующие стратегии объяснения:

• глаголы в действительном залоге;

• аналогии и метафоры;

• «объяснение с конца», когда вы сначала объясняете что-то и только потом даете термин или обозначение;

• отбор важнейших характеристик процесса и готовность отказаться от остальных, потому что слишком детальное объяснение скорее навредит, чем поможет.

3. Те, кто изучает успешные объяснения, выяснили, что, хотя примеры помогают, еще лучше использовать непримеры.

Непримеры — это примеры того, чем нечто не является. Такой пример часто помогает разъяснить, чем это что-то является. К примеру, если вы объясняете, что такое подземные воды, вы можете сказать, что хотя термин как будто бы предполагает водоем, вроде озера или подземной реки, это неточный образ. Подземные воды — это не водоем в традиционном смысле слова, как пишет Кэтрин Роуэн, профессор коммуникаций, это, скорее, вода, которая медленно, но непрерывно движется по трещинам и щелям в земле под нами.

Или, если вы пытаетесь объяснить, что такое хороший опрос, можно порассуждать о важности репрезентативной выборки, достаточного количества откликов и т. д., а затем привести примеры того, что не является хорошим опросом: опрашивать людей в местном торговом центре (бессистемная выборка), просить подписчиков журнала прислать заполненные анкеты из номера (плохой отклик) и т. д. Это даст вашему читателю возможность взглянуть на новую идею по-другому.

4. Четко понимайте, во что верят ваши читатели. Можно написать, что лучше всего кластер заболеваний объясняет простая случайность, но это может оказаться непродуктивным, если ваши читатели отвергают случайность как объяснение чего бы то ни было. Если вы знаете, что убеждения ваших читателей могут войти в противоречие с объяснением, которое вы даете, вы сумеете написать свой текст так, чтобы он не заставил их полностью «закрыться» от научной информации, которую вы пытаетесь донести.

Шэрон Данвуди

Пишем понятно и логично

В художественной литературе, где события подбираются из-за эмоциональной нагрузки, которую они несут, — исчезновение персонажа, не к месту вырвавшееся слово — годится любое количество событий. Кроме того, два последовательных события может не связывать ничего, кроме эмоций: хронология большой роли не играет, а уж логика и подавно. Просто присоедините сцену с оговоркой к эпизоду, в котором персонаж исчезает в тумане, и читатель наверняка догадается, в чем тут дело. В беллетристике связям не обязательно быть явными, мы и так все поймем.

В научной журналистике и научно-популярной литературе, где события связаны в логическую цепь, порядок имеет значение. В каждом абзаце предложения идут в нужной последовательности, а в каждом предложении — слова; ваша задача — эту последовательность найти. На карикатуре Сида Харриса Иоганн Кеплер говорит коллегам: «Смотрите, орбиты планет эллиптические», — а коллеги по очереди думают: «Что такое орбита?», «Что такое планета?», «Что такое эллиптический?» Главная проблема этих коллег — не научная терминология, а то, что доктор Кеплер явно изложил свою идею в неправильном порядке.

Иногда, когда последовательность мыслей не кажется верной, это и в самом деле так — проблема в отсутствующем логическом шаге. Самые очевидные примеры отсутствия логической связи встречаются на уровне слов в предложении. «Поскольку скорость света постоянна, мы видим галактики на большом расстоянии от нас как удаленные во времени». Эта фраза грамматически корректна и точна с фактической точки зрения, но для обычного читателя почти бессмысленна. Проблема в отсутствии логики, связывающей свет и галактики в пространстве и времени. Читателя надо взять за руку и провести по всей цепочке шаг за шагом. Например, я придумала отличное и при этом очевидное правило: начинайте каждое предложение со слова или фразы, которыми закончили предыдущее. Получается так: «Мы видим галактики только благодаря свету, который они излучают. Свету, покидающему галактику, лежащую на определенном расстоянии, и движущемуся с постоянной скоростью, требуется, скажем, 100 лет, чтобы достичь наших глаз. Мы видим галактику такой, какой она была 100 лет назад». Последовательность здесь А — Б, Б — В, В — Г.

Правило АБ/БВ работает и на уровне абзацев. По сути, это просто еще один способ сделать переходы в тексте. Если каждый абзац раскрывает одну мысль (как пишут Уильям Странк и Элвин Уайт в культовой книге «Элементы стиля»), то переходные предложения обеспечивают связки этих мыслей. Переходные фразы сообщают читателю, почему, прочитав вот это, он сейчас прочитает то-то. Если переход к новому абзацу выглядит неуклюже — «но сначала немного предыстории» — у ваших мыслей, скорее всего, неверный порядок, и у вас проблема со структурой текста. Еще один симптом той же проблемы — повторение тем в тексте: «Как я уже говорил», «Возвращаясь к ранней Вселенной», «Мы вернемся к этой теме ниже». Если вы обнаружили у себя эти симптомы, вернитесь к правилу АБ/БВ, сделайте глубокий вдох и начните сначала.

Правило АБ/БВ отлично работает с другим нерушимым правилом Странка и Уайта: самое важное слово в предложении — последнее. Однажды я брала интервью у психолога Марвина Мински и спросила его об этом правиле. «Естественно, — сказал он, — лучше всего мы помним то, что услышали в конце». То же правило применимо и к абзацам: самое важное предложение — последнее. Это правило очень удобно, поскольку, когда вы закончили писать абзац, предложения в котором заканчиваются самыми важными словами, скорее всего, для вас уже не представит труда понять, о чем этот абзац. А когда вы закончите статью, состоящую из абзацев с самыми важными предложениями в конце, вы будете понимать, о чем она.

Энн Финкбейнер

Представляйте логическую связь как алфавит. Чтобы правильно прочесть алфавит, начать надо с А, затем Б, В и далее до Я. В алфавите нельзя пропустить ни одной буквы — точно так же в логической цепочке в вашем тексте нельзя пропустить ни одного шага. Автор должен представлять себе неглупого читателя, незнакомого с предметом. Такой читатель узнает все, что следует знать о теме, только если вы, автор, сообщаете это вовремя. Не перепрыгивайте через мысли и не действуйте наудачу. Задача объяснить внимательному читателю нечто новое ясна, точна, интересна и чрезвычайно сложна.

Рут Леви Гайер

Фразы, которые можно убрать из текста: «является», «о том, что» и т. д. Местоимения there и it в английском языке только занимают место. Предложение ничего не теряет от перехода к «В мозгу есть 10 миллиардов нейронов» к «В мозгу 10 миллиардов нейронов».

Слова, которые можно удалить из текста: лишние определенные артикли и слова «очень». «Очень» хорошо звучит в разговорном языке, но будет лишним в письменной речи: сравните «Она очень красива» и «Она красива». Экономно расходуйте наречия.

Энн Финкбейнер

Рассказываем истории

Наука — это процесс, а не продукт, поэтому она так хорошо подходит для историй. Научные открытия не происходят сами по себе — их совершают люди. Хорошие авторы создают для читателя образ ученых, которые проводят эксперименты, фиксируют причинно-следственные связи, документируют свои наблюдения, выводят вещи из равновесия и радуются, а иногда и поражаются своим результатам. Настоящие ученые жаждут неожиданности, и когда это происходит, они счастливы.

Важно также объяснять общее, более широкое значение открытия. В нем может быть мало абсолютной новизны. Природа, как говорится, скупа. Если что-то сработало один раз, она использует это везде.

Вдумчивый автор углубится в свои интересы, сильные стороны, предрассудки и идеи, чтобы не только раскрыть саму историю, но и связать ее с окружающим миром — в науке, литературе и культуре, — что сделает ее интереснее и многограннее. Автор, который внимательно относится как к глубине, так и к широте проблемы, напишет нечто отличное от произведений других. Такой автор напишет историю, которая стоит потраченного на нее читателями времени.

Рут Леви Гайер

Задайте темп. Когда вы захватили читателей, нужно, чтобы они могли прочесть вашу историю быстро. Если история читается быстро, значит, она хорошо написана. Такая история движется с хорошим темпом — где-то спокойнее, описывая сцены и создавая предвкушение, где-то быстрее, показывая действия и выразительные диалоги. Именно темп вашей истории будет удерживать внимание читателей до самого конца. Если вы не зададите темп и не сможете удерживать его до последнего абзаца, до этого абзаца доберется не так много читателей.

Итак, как задать темп? По правде говоря, с ним придется «поиграть». Но начать можно с основ. Используйте действительный залог и сильные глаголы[1]. Используйте настоящее время там, где нужны непосредственность и дух приключений, и прошедшее — там, где в этом нет необходимости. Ставьте в стратегически важные места короткие предложения, которые будут работать как переходы к следующей части истории. Аллитерация, использование трех примеров и игра со структурой предложения также помогают задать нужный ритм. И, что не менее важно, избежать беспорядка.

Повествовательный стиль — по сути, комбинация художественных приемов, которые очень полезны в материалах о науке и медицине. Даже если у вас нет повествования, думайте о себе как о рассказчике. Используйте повествовательный стиль для всего материала или для его части. Вот его основы: детали, ожидание, цитаты.

Детали обеспечивают такую яркость описаний, что вы как будто помещаете читателя в самое сердце истории. Ожидание и предвкушение создает у читателя потребность читать, намекая на то, что будет дальше. Цитаты оживляют историю, придают ей достоверность, поднимают спорные вопросы. Цитаты могут быть душераздирающими, причудливыми или забавными. Они делают сложное понятным и дают слово другой стороне в сюжете. Разговорные цитаты помогают задать ритм повествования. Если ваша цитата не делает в тексте ничего из перечисленного, стоит над ней поразмыслить — возможно, ее лучше убрать. В интервью у вас всегда будут многословные, бессмысленные и перегруженные терминами цитаты.

Мэри Кнудсон

Три главные проблемы, возникающие у моих студентов, специализирующихся в исследовательских областях, и мои советы, как их с ними справиться.

1. Годы в академической среде, где ценятся тонкие различия и логическая изощренность мысли, выработали у многих из моих студентов кое-какие вредные привычки. Они норовят писать слишком длинные тексты, перегружая их скрупулезной детализацией, на которые у широкого читателя просто не хватит терпения.

Кроме того, — и это касается всех студентов, не только исследовательских специальностей — я убежден, что компьютеры провоцируют известную синтаксическую рыхлость текста и даже логорею (словоблудие) особенно теперь, когда тексты можно публиковать в сети, где, как правило, им не надо умещаться в строго отведенное пространство. Первые черновики могут, а, скорее всего, и должны иметь много огрехов, но эти огрехи надо исправлять — нужно отжать из текста очень массу воды, прежде чем давать его читателю. Поэтому в Калифорнийском университете в Санта-Круз мы стремимся к тому, чтобы найти самый короткий путь к мысли.

Совет: Редактируйте себя, чтобы сделать свои доводы как можно более краткими и одновременно запоминающимися.

2. Мои студенты часто слишком подробно изучают тему, а затем слишком подробно объясняют технические детали, которые они так кропотливо освоили. Редактор местной газеты Santa Cruz Sentinel, который берет моих студентов на стажировку, как-то сказал мне: «Они очень умные, но, если спросить у них, который час, они расскажут, как работают часы».

Совет: Не заблудитесь в лесу. Уделяйте тому или иному моменту столько внимания, насколько он важен для сюжета, а не насколько технически сложен.

3. Мои студенты часто слишком уважают именитых ученых — да и вообще всех ученых. Это может ухудшить их интервью и тексты. Студенты едва покинули лаборатории и по понятным причинам все еще хотят, чтобы в них видели ученых. Исследователи, конечно, рады тому, что приходится беседовать с коллегой, а не с обычным журналистом общего профиля, и с готовностью относятся к нему как к коллеге, а не как к журналисту. Я не устаю говорить студентам, что необходимо противостоять глубоко укоренившемуся, часто бессознательному желанию одобрения тех, кого интервьюируешь. И рекомендую подражать несколько дерзкому и несерьезному подходу к ученым и науке, как у журнала New Scientist.

Совет: Будьте несерьезными.

В дополнение к этим советам хотелось бы процитировать автора журнала New Yorker Веда Мету, который сказал, что научился у знаменитого редактора Уильяма Шоуна всегда добиваться «ясности, гармонии, истины и неизменного уважения к читателю».

Джон Уилкс

5. Ваша история на новом уровне

(Нэнси Шут)

Нэнси Шут проработала в журналистике 20 лет, она первой сообщала о вспышке атипичной пневмонии, писала о работе судебно-медицинских экспертов, идентифицировавших останки жертв теракта 11 сентября, и рассказала, как карикатурист Гэри Ларсон уморительно использовал науку. Где она только ни побывала — от российского Дальнего Востока, где она была первым стипендиатом программы Фулбрайта на Камчатке в 1991 г., до Галапагосских островов и Исландии. Ее статьи публиковались в изданиях от Smithsonian и Outside до New York Times. Она была заместителем главного редактора в US. News & World Report, руководя научной тематикой в журнале, и сейчас работает старшим корреспондентом в журнале в Вашингтоне, округ Колумбия.

«Не выбирай сложные истории, дорогая, — очень-очень давно сказал мне один редактор. — Они разбивают сердце».

Я подумала, что это чушь. Будучи молодой и амбициозной, я была готова ради сюжета провести несколько суток без сна. Редактор был пожилым, умудренным опытом и ценил истории, которые как по маслу проходят через редакцию так, чтобы он успел вернуться домой к семейному ужину со стаканчиком скотча.

Теперь, через двадцать с лишним лет после того хорошего совета, я тоже ценю простые истории. Но все равно пытаюсь браться за сложные. Раз в несколько лет, если повезет, мне удается найти такую и написать. И маленькая тайная радость от этого поддерживает меня на протяжении нескольких месяцев слишком коротких сроков и слишком малого пространства для текста.

Размышляя о том, что делает хорошую историю превосходной, превращает еще один день в офисе в материал для первых страниц портфолио, я вновь думаю о том редакторе, седом ветеране газеты Saturday Evening Post. «Не пытайся быть другой, — говорил он мне. — Пиши о том же, о чем пишут остальные. Это большие, по-настоящему важные истории». И он был прав. В научной и медицинской журналистике у нас, к счастью, нет недостатка в больших историях. Клонирование, рак, исследования Марса, сибирская язва, Большой взрыв, изменение климата, нанотехнологии, сердечно-сосудистые заболевания — все это о рождении, смерти, созидании и смысле жизни. Если уж эти темы не приведут вас на первую полосу, что тогда приведет? Но именно это многообразие и поток информации, который несет эти истории, создают соблазн ограничиться простой работой — отписываться по журналам, выбирать темы вслед за New York Times — и на этом все. Превосходная история требует куда больше.

Мне нравится думать о журналистике, как об укладке кирпичей, — благородном ремесле, но все же именно ремесле. Чтобы построить стену, мне нужны кирпичи. Чтобы построить отличную стену, мне нужны лучшие кирпичи на свете. Факты — это кирпичи истории, и поиск правильных кирпичей требует серьезной репортерской работы. Я не могу утверждать, что исчерпывающее расследование гарантирует отличную историю, но без него у меня не обошлось ни в одном из таких случаев. Процесс начинается совершенно невинно. Я ловлю себя на том, что стала собирать заметки на какую-то тему, которая раньше меня не особенно волновала: например, о популяционной генетике. Внезапно я замечаю, что увлечена возможностями использования ДНК-тестирования, что позволяет проследить маршруты движения древних людей из Африки в Европу и по всей Азии. Мне приходится создать папку о популяционной генетике в почтовой программе, чтобы собирать все ссылки на статьи и случайные электронные письма по теме. Я начинаю искать повод провести неделю на конференции по генетике в Колд-Спринг-Харбор. И еще я читаю и читаю. Скоро мой стол и пол в офисе завалены журнальными статьями, блокнотами и ксерокопиями книжных страниц. Вам знакомы эти явные признаки — я чрезмерно увлеклась темой.

Вы скажете: что за пустая трата времени, будь эффективной, переходи к делу. Но я знаю, что в процессе репортерской работы я учусь. Для технически сложной темы вроде популяционной генетики нужно дополнительное время, чтобы разобраться в том, что такое гаплотипы — группы генетических вариаций, по которым можно отслеживать родственные связи или их отсутствие — и дрейф генов (извините, в университете я изучала английскую филологию). В еженедельной газете мы не можем позволить себе роскошь публиковать заметку за заметкой по одной и той же теме, накапливая источники и информацию. Для этого слишком мало места. Поэтому я вклиниваю дополнительную работу между другими короткими заданиями, берусь за статью по смежной теме, которая приведет меня к нужному ученому или в нужный город, за свой счет останавливаюсь в бюджетном отеле. В общем, делаю все, чтобы найти время и разобраться в этой истории.

Внимательно присмотритесь к материалам, от которых невозможно оторваться, и вы увидите на них «пятна пота». Вот, например, текст «Клонируем Тревора» в журнале Atlantic Monthly, который написала Кайла Данн в 2002 г. Она взялась за огромную тему — клонирование человека. Об этом написаны тысячи статей, в том числе сотни — о компании Advanced Cell Technology Inc., биотехнологическом стартапе, который пытается клонировать эмбрионы человека для терапии стволовыми клетками. В 2003 г. эта история удостоилась премии Национальной ассоциации научных журналистов благодаря упорству Данн в документировании личных, политических и научных проблем с клонированием человека.

Данн потратила на это кучу времени. Она неделями наблюдала, как исследователи ACT пытались создать клонированный эмбрион из клеток кожи Тревора Росса, маленького мальчика с X-сцепленной адренолейкодистрофией, редким заболеванием, часто со смертельным исходом. Она поговорила с родителями Тревора, пробралась через доклады NIH и выступления в конгрессе, читала статью за статьей о дебатах вокруг клонирования. Но одного пота, увы, недостаточно, чтобы сделать из обычной истории превосходную. Данн знала, что ей нужна не только репортерская работа, но и редакторская. По тексту не видно, какими тяжелыми для нее, наверняка, были месяцы ожидания, пока люди из ACT получат жизнеспособные донорские яйцеклетки. Напротив, мы неожиданно оказываемся в лаборатории поздним январским вечером. Ученые пытаются «склеить» одну из клеток Тревора с редкой донорской яйцеклеткой. «Используя крошечный стеклянный стержень, как миниатюрную рапиру, с округлым кончиком, который может подталкивать клетку, не пронзая ее, [вице-президент компании по науке Хосе] Цибелли поместил яйцеклетку между двумя электродами в чашке Петри». Его целью было расположить яйцеклетку так, чтобы максимальный ток прошел через обе клетки, подтолкнув их друг к другу и «перемешав» их клеточные мембраны так, чтобы они соединились. Слишком слабый ток — и клетки не соединятся, слишком большой — и яйцеклетка, так сказать, «поджарится». Цибелли щелкает переключателем. Слияния не происходит. На часах была полночь, и подавленная команда начала разбирать оборудование. «У нас будут еще яйцеклетки. По крайней мере я на это надеюсь», — сказал Цибелли в пустоту.

Честно говоря, меня в этой истории захватило не описание позиции администрации президента Джорджа Буша по клонированию, которое приводит Данн. Меня захватил бедный Хосе Цибелли, в своей безумной полуночной гонке за право первенства в терапевтическом клонировании «зажаривший» донорских яйцеклеток на $20 000. На самом деле с помощью нужного героя рассказ о статистике может превратиться в поэму. Книгу Энн Фадиман 1997 г. «Дух тебя ловит, и ты падаешь» (The Spirit Catches You and You Fall Down) (так в дословном переводе с языка хмонг звучит название эпилепсии) можно пересказать одной фразой — «недопонимание в медицине, обусловленное межкультурными различиями, смертельно опасно». Но на этом довольно сухом медицинском пути Фадиман переехала в городок Мерсед в Калифорнии, стала своей в местной общине иммигрантов народа хмонг, ждала и слушала, пока не нашла нужных людей. Таким образом ей удалось рассказать душераздирающую историю Лии Ли, маленькой девочки с тяжелой формой эпилепсии. Фадиман показала, как сильно расходились взгляды на здоровье и болезнь, тело и дух у отважных родителей девочки и ее добросовестных врачей и как это обрекло Лию на смерть при жизни.

Делая свой материал о популяционной генетике в 2001 г., я выяснила, что ученые проверяли гаплотипы не только на собственном ДНК просто из интереса, но и на ДНК обычных людей, которым была интересна их родословная. Других генетиков сильно беспокоил этот подход в стиле «сделай сам»: их волновало, что неподготовленные люди могут неправильно понять информацию о наследственных заболеваниях или случайно выяснить, что человек, которого они называли отцом, на самом деле им не является. Во всем этом я увидела поразительную историю быстрой демократизации новой технологии. Я должна была найти этих генетических первопроходцев. Это было трудно, поскольку неприкосновенность частной жизни запрещает ученым раскрывать имена своих клиентов, к тому же они не особенно горят желанием бегать между пациентами и журналистами, договариваясь об интервью. Поэтому я сидела в интернет-чатах о генеалогии, приставала к популяционным генетикам с просьбой рассказать о моей работе, поговорила с множеством антропологов и даже спрашивала у сотрудников генетических лабораторий, изучали ли они собственную ДНК и готовы ли об этом поделиться.

Так я нашла Энди Карвина, 29-летнего IT-аналитика, который по своей ДНК искал корни своей семьи в Украине. Карвин отправил свой генетический материал в компанию Family Tree DNA — небольшую фирму в Хьюстоне, штат Техас, которая занимается именно такими разысканиями, поскольку его отец часто говорил, что они были из коэнов, еврейского сословия священнослужителей. Новые исследования по Y-хромосомам могли отследить общие гены коэнов на 3000 лет назад, ко временам Аарона, библейского прародителя этого сословия. С помощью генетического тестирования Карвин не только выяснил, что на его Y-хромосоме были маркеры коэнов, но и нашел такие же маркеры у другого мужчины в базе данных, т. е. 250 лет назад у них был общий предок. Так что в ноябре 2000 г. Карвин сел на поезд в Филадельфию и познакомился со своим генетическим «кузеном», 59-летним Биллом Скверски. «Мы тут же подружились, — сказал Карвин. — Я как будто навестил своего дядю».

Еще одним генетическим первопроходцем в моем материале была Перл Данкан, писательница с Ямайки, которая попросила прихожан церкви в Нью-Йорке родом из Ганы дать ей образцы ДНК в виде мазков со внутренней поверхности щеки, чтобы помочь восстановить семейную историю, затерявшуюся на кораблях работорговцев из Африки. Затем в частной лаборатории Данкан сравнила образцы ДНК прихожан с генетическим материалом своего отца и нашла достаточно совпадений, чтобы заключить, что ганские семейные прозвища ее предков не были случайностью. А Даг Мамма, искавший в интернете людей с похожими фамилиями, заплатил за исследование Y-хромосом незнакомых людей в Германии и таким образом нашел там родственников. Я долго и упорно искала героев, пока не нашла пожилую алеутку с Аляски, которая не просто протестировала свою ДНК, но и была готова об этом поговорить. Ее очень занимали собственные сибирские корни. На поиски ушло очень много времени, и часто я задумывалась, существуют ли вообще люди, которых я ищу. Но, когда я наконец села за текст, я знала, что собрала хороший материал.

Четвертый признак хорошей истории помимо большой темы, тщательной репортерской работы и интуитивного поиска правильных героев — перспектива. Читатели должны знать широкий контекст материала, почему он важен и как наука пересекается здесь с историей человечества. Это особенно важно сейчас, когда большинство людей узнает новости из электронных СМИ, где широты взгляда на вещи страшно не хватает. В своей книге Фадиман могла позволить себе роскошь большого текста и потратить несколько глав на объяснения, как бегство хмонгов от преследований в Лаосе и долгие годы в лагерях беженцев в итоге породили столько проблем с их переселением в США. В материалах для еженедельной газеты я в лучшем случае могу позволить себе несколько абзацев о последних двух десятилетиях генетических исследований, начиная с открытия метода полимеразной цепной реакции (ПЦР) в 1983 г., который упростил копирование и изучение ДНК, до последних работ, в которых доказывается, что неандертальцы почти наверняка не были предками современного человека. Но эти несколько абзацев могут быть самыми важными. Они показывают читателям не только, как развивалась наука — что сработало, а что нет, — но и как меняющиеся взгляды общественности и культурные императивы меняют саму науку. С ними мир становится хотя бы немного, но понятнее.

Я до сих с теплотой вспоминаю свой материал 1997 г. о проблемах ученых, которые пытались помочь в лечении 20 % американцев, злоупотребляющих алкоголем. В Европе, Великобритании и Австралии эту проблему давно считали угрозой общественному здоровью и использовали программы снижения вреда — стратегии, основанные на практических шагах по минимизации ущерба от зависимости, а не на стремлении к полному воздержанию. Однако исследователей, которые успешно проводили работу по распространению умеренного потребления алкоголя в США, в особенности среди студентов университетов и молодых военнослужащих, строго критиковало профессиональное сообщество, считавшее воздержание единственно верным решением. Только изучив долгую и запутанную историю отношений Америки с алкоголем и узнав, что в последние 100 лет алкоголизм в основном рассматривался как проблема морали, несмотря на растущее число свидетельств о его генетической подоплеке, я смогла объяснить читателям, почему умеренное потребление алкоголя даже сегодня почти никогда не рассматривается как стратегия лечения этой зависимости.

Когда одна статья объединяет хорошую идею, тщательную журналистскую работу, отличных персонажей и правильный взгляд на вещи, результат может быть поразительным. Один из примеров, который мне нравится, — статья Атула Гаванде в New Yorker в мае 2003 г. под названием «Отчаянные меры». В качестве темы он выбрал, по его собственным словам, «темную и жестокую сторону хирургических инноваций», т. е. то, сколько людей вы готовы замучить и убить, чтобы проверить новую теорию. Несмотря на такой впечатляюще страшный поворот, эта история не имела бы смысла без тревожной фигуры Фрэнсиса Мура, первопроходца трансплантологии, который в конце карьеры отвергал суровый подход «что угодно ради науки» своих ранних лет. Читая этот текст, я впервые осознала ужасающие человеческие жертвы, сопровождавшие постепенное развитие современной науки о трансплантологии (поначалу 98 из 100 пациентов с пересаженным сердцем умирали в течение полугода после операции) и вообще большей части медицины конца XX века. Гаванде поясняет, что с тех пор мы стали более осторожными. Теперь всего одна смерть может остановить все эксперименты по генной терапии (судя по всему, речь идет о Джесси Гелсингере, первом человеке, умершем при клинических испытаниях генотерапии в сентябре 1999 г. — Прим. пер.). Но в конце текста Гаванде, хирург по профессии, признает, что тоскует по временам раннего Мура, «человека, готового на все, чтобы спасти тех, кого, кажется, спасти уже нельзя». Были времена, пишет ученый, «когда мы пытались бы сделать все возможное, все что угодно — и, может быть, открыли бы что-то новое».

6. Ищем свой авторский голос и стиль

(Дэвид Эверетт)

Дэвид Эверетт возглавляет магистерскую программу по журналистике и литературе в Университете Джонса Хопкинса, где преподает документальную литературу и научную и медицинскую журналистику. Его работы получили множество местных и национальных наград, в том числе признание Общества профессиональных журналистов (SPJ), Национального пресс-клуба, Клуба международных корреспондентов (OPC), Одюбоновского общества (известной природоохранной организации в США. — Прим. пер.) в Мичигане, агентства Associated Press и Университета штата Миссури. Более двух десятков лет Эверетт проработал в 23 американских штатах и 11 иностранных государствах в роли корреспондента газет Detroit Free Press и Knight-Ridder. Он писал об окружающей среде, энергетике, политике, экономике, государственном управлении и политике в области трудовых отношений, работая выпускающим редактором, редактором городского раздела, корреспондентом в Вашингтоне, занимался журналистскими расследованиями и редактурой, а также стал соавтором трех книг. Его журналистские материалы, эссе, юмористические работы и рассказы продолжают выходить в газетах, журналах, литературных альманахах и в сети. Дэвид начал преподавать журналистику и писательское мастерство еще в 1986 г., оставаясь профессиональным журналистом. Он живет недалеко от Вашингтона, округ Колумбия.

Однажды я слушал магистерский курс одной популярной и высокообразованной писательницы об авторском голосе. В самом начале занятия несколько человек настойчиво попросили преподавателя дать определение этому понятию. Через несколько минут, пока она отвечала на вопрос, я почувствовал, что в аудитории растет недоумение. Через 10 минут растерянного обсуждения стало понятно, что преподаватель не может ответить на базовый вопрос. К нашему удивлению, она сказала, что узнает голос писателя, когда читает текст, но разве можно определить само понятие голоса или его литературного «близнеца» — стиля?

Сегодня, после долгих лет преподавания предметов именно об этом — и после многих лет собственного письма — я наконец понимаю растерянность той преподавательницы. Хотя все авторы стремятся к собственному индивидуальному стилю и мы все жаждем найти особенный голос для себя или своих героев, эти задачи по-прежнему самые сложные, и даже опытные практики могут скатиться в спор об их мистической сущности. Многие авторы научно-популярных текстов вынуждены при этом вступать в противоречие с нормами журналистики, которые подавляют или даже полностью уничтожают индивидуальный стиль. В этой главе я рассмотрю сложности и расскажу об инструментах авторского голоса и стиля, закончив упражнениями, которые призваны помочь авторам найти и отточить их собственный голос и стиль.

Когда о стиле говорят авторы текстов для газеты New York Times, американской Ассоциации современного языка (MLA) или научного журнала New England Journal of Medicine, они зачастую имеют в виду жесткие правила правописания, пунктуации, сокращения слов и другие нормы языка, закрепленные в «святых» руководствах и стайл-гайдах. Термин «стиль» в разговорной речи часто используется для характеристики назначения текста или профессиональной принадлежности автора: академический, научный, журналистский, «цифровой», литературный, постмодернистский и т. д. Для академического сообщества корни стиля уходят в классику Аристотеля, Цицерона и «дедушки» риторики, Гермогена, который делил стили на высокий, средний и простой. Писатель Бен Ягода в книге 2004 г. «Звук на странице: стиль и голос в письме» (The Sound on the Page: Style and Voice in Writing) определяет стиль как то, как писатель «использует язык, чтобы создать или отразить отношение к миру».

Для целей этой главы давайте определим авторский голос как его личность на странице. Стиль — это особенности нашего текста, формируемые внешними правилами или нашими собственными писательскими техниками и мышлением. Голос — это индивидуальность автора, наша собственная или та, которую мы копируем или создаем (а иногда неизбежно и та и другая).

В этих определениях стиль — это то, что отличает американский гимн в исполнении Барбры Стрейзанд, Эминема, Чарли Паркера, Бакуита Зидеко и Пласидо Доминго. Мелодия и слова одни и те же, но какую же огромную роль играет стиль! Голос — это то, чем отличается тот же гимн в исполнении Паркера, Эллы Фитцджеральд, Луи Армстронга, Билли Холидей и Уинтона Марсалиса. Все это джаз — один и тот же стиль, — но голоса будут разными. В научной журналистике стиль и голос означает, что одну и ту же тему можно дать Натали Энджир, Оливеру Саксу, Джону Макфи, Дайане Акерман, Эдварду Уилсону, Дэвиду Кваммену и Энни Диллард и результаты будут отличаться так же сильно, как нота до в строке «где свободных страна» у Эминема и Билли Холидей.

Для авторов стиль и голос возникают из простых элементов вроде текстового ритма, пунктуации, глагольных времен, выбора слов, построения фраз, выбора прилагательных и наречий или их отсутствия, а также более сложных художественных приемов вроде настроения, тона, структуры текста, темы и восприятия. Для авторского голоса то, что вы не пишете, настолько же значимо, как и то, что пишете. Посредством стиля мы вызываем у читателей определенные эмоции, не называя их. Вот некоторые примеры.

Палеонтолог Стивен Джей Гулд использует в своих текстах почти викторианский формализм, подчеркивая свой удивительный взгляд на незначительность человечества перед мощью антропологического времени. Его колонки для журнала Natural History, где он почти не употребляет более разговорные сокращения слов, полны выражений вроде «скорее», «более того», «признаю» и «похоже», а также риторических вопросов, его собственные ответы на которые очевидны.

Поэт и писательница-натуралистка Дайана Акерман тоже любит риторические вопросы, но она расширяет их цепочками фраз и образов, добавляя языковые «специи» и чувства, погружаясь в каждую деталь, задействуя поэтическую интуицию на всю катушку, раскрывая метафоры и усиливая эмоции, развивая ритм каждого предложения, двигаясь все дальше и дальше, лирично и прекрасно, пока мы не задаемся вопросом: как ей это удается? Затем она (как и я в этом абзаце) заканчивает краткой мыслью.

Эссеист Дэвид Кваммен, который пишет о природе, добавляет числа, теории и названия химических веществ к прямолинейным воспоминаниям и оригинальному выбору слов, чтобы писать о своей жизни, прошлой и настоящей в метафорической, по определению, окружающей среде. Однажды он сравнил начало своей взрослой жизни с точным измерением движения ледников.

В статьях и эссе о кулинарии писатель Элтон Браун использует тот же причудливый язык, кристально ясные объяснения и самоиронию, которые определяют стиль его кулинарных шоу на телевидении. «Большая миска жижи», — пишет Браун в статье для Bon Appetit о научной стороне хлебопекарных дрожжей и своих детских впечатлениях от них. «Миска была большая, — добавил он, — а жижа липкая, пузырящаяся и как-то плохо пахла». Благодаря словам «как-то», «очень круто» и «просто окочурился», а также фирменному стилю повествования от первого лица я практически слышу, как Браун говорит со мной со страницы.

Многие авторы ошибочно полагают, что голос и стиль возникают только из красивого письма. Но даже такая простая черта, как ясность, особенно когда ясность мысли сочетается с ясностью слова, может создать авторский голос. Взять, к примеру, «тест маркера». Эту поучительную технику я разработал, испортив по целой книге «Паломника у Тинкер-Крик» (Pilgrim at Tinker Creek) Энни Диллард и «Сосновой пустоши» (The Pine Barrens) Джона Макфи. Ядовито-желтым маркером я выделил явно лирические отрывки и фразы в каждой из книг. Быстро листая страницы, можно увидеть целые полосы желтого на страницах Диллард и лишь редкие вспышки цвета у Макфи.

Означает ли это, что стиль Диллард лучше стиля Макфи? Только если вы рассматриваете поэтику прозы. Более глубокий анализ Макфи показывает, что его стиль и голос определяют блестящая структура текста и поразительная ясность мысли. Немногие читатели, в том числе и эксперты по геологии, экологии, инженерному делу и другим областям, которые он затрагивает, усомнятся в работе, которую проделал Макфи, или в его метафорах. Его мастерство в объяснении и построении текста предполагает, как он сам однажды сказал, что его читатели умнее его, а его голос столь же проницателен, как и взгляд.

Напротив, в знаменитом первом эпизоде «Паломника» кошка, которая возвращается домой, оставляет кровавые следы на спящей Диллард. Как бы прекрасно ни была написана эта выразительная сцена, читатели знают, что она не проходит банальную проверку фактов на уровне средней школы. Оказывается, у Диллард в то время не было кошки, и она, следовательно, не горевала, когда эта вымышленная кошка умерла, как она пишет далее в тексте. Ее Пулитцеровская премия за «Паломника» была в номинации документальной прозы, но даже под впечатлением от поэтики Диллард и неустанных философских размышлений мы не можем не задаваться вопросом: а сколько в ее прозе собственно «документального»?

Для многих научных журналистов стремление к объективности ограничивает два главных инструмента создания стиля и авторского голоса — мнение и эмоции. В американских журналах, считающихся образцами литературного творчества (New Yorker, Outside, Atlantic Monthly, Vanity Fair, Harper's и прочих), большинство авторов полагается на свободу выражения мнения, недоступную авторам ежедневных газет или других журналов. Поэтому газеты и новостные журналы, даже регулярно получающие Пулитцеровскую премию, иногда не могут сравниться по качеству текстов с «литературными» журналами и книгами. Эмоции освобождают наши голоса.

Кроме того, помните, что стиль текста определяется изданием в не меньшей степени, чем самим автором. Хотя сегодня в авторах поощряют больше индивидуальности, стиль журналов Time и Newsweek все еще определяется свежими шутками, быстрым анализом и повышенной «читабельностью» текста. Сравните такой стиль со стилем другого журнала, New Yorker, где чаще всего используется пирамидальная структура повествования, убедительный интеллектуализм и плотный, сложный язык. Хороший автор может писать в стиле своего издания и тем не менее сохранять индивидуальность.

Научный журналист, помимо этого, знает, что стиль должен соответствовать содержанию и цели. Для новостей о свидетельствах существования жизни на Марсе, расследовании о перерасходе средств в недавней марсианской миссии и философском размышлении о возможном полете человека на Красную планету понадобятся разные стили. Кроме того, можно менять свой фирменный стиль и голос по мере того, как вы развиваетесь и меняетесь как автор.

Вот несколько упражнений, которые должны помочь, во-первых, лучше понять, как создаются стиль и голос, а во-вторых, найти и отточить собственную писательскую индивидуальность:

1. Изучайте сильные голоса. Учитесь выявлять конкретные технические элементы того или иного стиля и голоса. Читайте текст и составляйте их списки, подчеркивайте слова и фразы. Чем больше вы это делаете, тем легче становится. Например, в «Паломнике» Диллард удивительно сочетаются лиричный и неуклюжий языки, которыми она описывает жестокую красоту борьбы за выживание в природе. Она называет это «вечной грызней». Однажды я час подчеркивал в ее книге примеры использования этой смелой техники. Другие сильные голоса в научной журналистике и писательстве — Акерман, Гулд и Иэн Фрэйзер. Вы также можете записать и изучить устную речь. Например, у нынешнего президента США (имеется в виду Джордж Буш-младший, но для нынешнего президента США это тоже актуально. — Прим. пер.) характерны особая лексика, дикция и выразительные средства. Можете ли вы определить пять-шесть характерных черт президентского голоса?

2. Подражайте. Ван Гог научился писать картины, копируя Рембрандта и Делакруа, вам тоже стоит попробовать кого-то копировать. Напишите абзац или эпизод в стиле, например, Дайаны Акерман, поставив себе целью создать неотличимый от ее работ текст. Обменивайтесь своими упражнениями и обсуждайте подражание со своими коллегами по писательскому мастерству. Замечайте, как небольшое изменение в выборе слова может изменить авторский голос, что стиль и голос неотделимы от содержания. Один глагол может звучать скорее по-гулдовски, чем по-акермановски. Экспериментируя с подражаниями, обращайте внимание на то, какие вам даются проще и сложнее всего. Ваш уровень комфорта будет важной частью следующего набора упражнений, в котором вы начнете оттачивать собственные стиль и голос.

3. Свободное письмо и дневники. Свободное письмо — это техника, когда вы беретесь за ручку или клавиатуру в течение некоторого времени каждый день — для начала минут по 10 — и пишете все, что приходит в голову, не отрываясь и не обращая внимания на пунктуацию, орфографию, язык и даже выражение своих мыслей, придерживаясь одной темы и пытаясь записать первые же мысли, которые вас посещают, со временем переставая думать о том, что вы пишете и по каким правилам, и понимая, что тут и там возникают какие-то общие места, может быть, какие-то ритмы, лексические и синтаксические общие черты так, что, когда вы проделаете это упражнение каждый день в течение двух недель, вы посмотрите текст с бокалом пива или чашкой кофе и увидите тенденцию, увидите что-то свое. Другой вариант — дневник, в котором вы в течение месяца пишете о каком-то одном эпизоде своего дня и описываете как можно глубже свои чувства в этот момент, не переживая о том, как вы выражаете свои мысли, или о том, прочтет ли кто-то этот текст. Цель обоих упражнений в том, чтобы позволить проявиться вашей сущности и затем как можно внимательнее изучить результаты, как в первом упражнении. Подчеркивайте слова в собственном тексте и ищите свои техники.

4. Записывайте свою речь. Попросите кого-нибудь записать вашу речь без вашего ведома на встрече или за обеденным столом. Проанализируйте, как вы говорите, подумайте, совпадает это с тем, как вы думаете. Если да, то, скорее всего, как-то так вы пишете или должны писать без профессиональных ограничений стайл-гайдов или диктата редактора.

5. Учитесь редактировать стиль. Возьмите три абзаца из заметки в научном разделе New York Times и перепишите их сначала в стиле журнала по домоводству, затем как курсовую работу старшекурсника, в стиле журнала New Yorker, редакционной колонки в газете, записки для федерального министерства и, наконец, как электронное письмо вашей 16-летней племяннице. Что далось легче? Какие техники вы использовали? Чего избегали?

6. Не пишите о том, что знаете. Старайтесь избегать близких вам тем, особенно поначалу. Однажды у меня была студентка, которая по работе писала о СПИДе для правительственной структуры. На семинаре она тоже решила писать про СПИД, однако ей было тяжело вырваться из оков бюрократического стиля, который требовался от нее на работе. Поэтому я предложил, чтобы она писала о чем угодно, кроме СПИДа. Это сработало: она начала писать свободнее и талантливее. Затем, если вы решите последовать классическому совету и писать о том, что знаете, попробуйте сделать это совершенно по-другому, чтобы лучше понять собственный стиль. Если вы журналист-новостник или копирайтер в компании, попробуйте написать редакционную колонку о героях или темах, которые вы освещаете, для себя. Без условностей вашей профессии или рабочего места вы сможете использовать техники, которые раскроют ваш подлинный авторский голос. Обратите внимание, что страсть или личное отношение могут быть важными инструментами стиля. Чем эти упражнения отличаются от текстов, которые вы пишете ежедневно?

7. Изучите свои бумажные или электронные письма. В этих текстах мы чаще передаем чувства, а не идеи, пользуемся более разговорным языком. Поэтому какие-то черты вашего голоса могут лучше проявиться именно в таких материалах, а не в «серьезных» текстах, которые вы пишете как профессионал. Однажды я написал другу быстрое электронное письмо о встрече бойскаутов, писать (и, я подозреваю, читать) которое было веселее, чем все те записки для декана, которые я пишу на работе.

В конце концов ваша писательская индивидуальность подтверждается тем, насколько вам комфортно так писать. Со всеми этими упражнениями, анализом текста и риторическими спорами вы будете тем тоньше настроены на индивидуальность, чем чаще будете ее проявлять. Даже если вы не можете дать определение ни одному из двух терминов, чем больше в ваших словах авторского голоса и стиля, тем более оригинальным автором вы станете.

Часть вторая

ВЫБИРАЕМ СВОЙ РЫНОК

Первым делом поздравляю вас с блестящим решением.

Поскольку вы читаете этот текст, вы, скорее всего, журналист общего профиля, который решил переключиться на научную тематику, ученый, который решил стать журналистом, или студент, который надеется стать научным журналистом. Вне зависимости от того, кто вы, обещаю, ваша жизнь станет лучше. Моя, во всяком случае, точно стала, после того как я перешла с поста начальника бостонского бюро New York Times на позицию научного и медицинского журналиста газеты Boston Globe.

В мыслях о предстоящем переходе лучше всего мне помог такой совет: не бойся. Ты все сможешь. Мой кумир, Билл Най (ведущий популярного детского телешоу Bill Nye The Science Guy. — Прим. пер.), даже написал для меня вдохновляющую записку, которую я прикрепила на стене своего офиса: несмотря на свое невежество, я понимала СКР — страсть, красоту и радость — науки, и именно это имело значение.

Вы не просто сможете — вы должны. По моему нескромному мнению, именно в науке и медицине сегодня возникают самые увлекательные и важные новости в мире. Президентские кампании, войны на Ближнем Востоке — столько всего в общих новостях происходит циклами. Наука, скорее, движется вперед, как стрела, и это движение к знанию ближе всего к «должностной инструкции» человечества. Как вам такая жизнь в центре событий?

Довольно напутствий, поговорим о деле.

В этих главах несколько непревзойденных мастеров работы для разных видов СМИ поделятся своей мудростью щедро и лаконично одновременно. Многие их советы касаются конкретных форм: в главе 13 Карл Циммер рассказывает, как должна выглядеть хорошая основа для книги, а в главе 11 Джо Палька объясняет, как работает сюжет на радио.

А если вы пока еще решаете, как именно войти в научную журналистику, у них есть советы и на эту тему. Тэмми Пауледж в главе 15 рассказывает, как развивается и растет рынок онлайн-журналистики, а в главе 9 Рон Сили пишет, что в небольших газетах научные журналисты сегодня встречаются редко и вынуждены бороться за выживание.

Но у этих столь разных описаний есть и общая идея, которую, наверное, лучше всего передают слова, которые один мой голливудский друг сказал однажды заумному сценаристу скучных фильмов: «Решись быть секси».

Читателей надо соблазнить научной историей — как и любой другой, только еще сильнее, потому что, чтобы разобраться в ней, скорее всего, придется потратить больше усилий. (Мой любимый редактор добавляет: решись говорить просто. С простотой почти невозможно переборщить.)

Так что зовите это соблазнением или мастерством «продажи» — всем материалам это нужно, но в разных медиа по-разному. Как и разным аудиториям — будь то ученые или обычные люди, пользователи в сети или те, кто читает газеты за завтраком.

Колин Норман из журнала Science делится секретами, как привлечь ученых: они и так читают достаточно сухих научных статей, поэтому им нравятся статьи с контекстом и цветом, где из кусочков информации складываются тренды или возникают портреты известных людей.

Что же до простых читателей, то здесь тоже советов хватает, но я бы свела их к двум основным идеям.

Первое — значимость: как можно раньше и понятно объясняйте, почему эти научные новости заслуживают внимания вашей аудитории. (Моя любимая причина: вы, читатель, узнаете о себе много нового и навсегда измените представление о себе.)

Сжать сущность новости в достаточно емкую форму, чтобы поместить это в самом начале статьи, довольно сложно. Рон рассказывает, как за полторы минуты изложить понятным аудитории языком, что такое протеомика. Но это дело не только благородное, но и нужное.

Второе — то, что можно назвать сочностью. Мне нравится образ сока, потому что тут сочетается два момента: то, что вы пишете, должно выглядеть по-человечески аппетитно (герои должны быть яркими, а действия увлекательными), и это надо хорошо отжать, выкинув кучу жмыха. Да, больно выбрасывать плоды трудов, на которые ушло много мегагерц вашего мозга. Но такая жестокость вознаграждается сторицей.

Когда Мариэтт ДиКристина пишет в главе 16, чего ждет от вас редактор, она ни слова не говорит о том, что он оценит, насколько хорошо вы разобрались в сложной теме. И редактору, и любой аудитории хочется ясности, хороших примеров из жизни, плавного течения истории и тому подобных вещей.

И конечно, научные журналисты на любом рынке должны практиковать нечто вроде «антипродаж» — функцию, которую Ли Хотц называет функцией привратника. В главе 8 он пишет об увлекательной антропологической находке, о которой журналист его калибра (мои слова, не его) вполне мог бы написать передовицу в Los Angeles Times. Но заслуживала ли она такого внимания с научной точки зрения? Выяснить это предстояло как раз ему самому.

Роль привратника слегка охлаждает весь этот пыл продаж журналистской сознательностью. Это вопрос, который в соблазнении звучит так: «Будешь ли ты уважать меня наутро?» Будут ли вам доверять, если вы раздуете из истории сенсацию? Еще один аспект аналогии с продажами, который упоминают несколько авторов, — упаковка. Алан Бойл в главе 14 пишет: «Мы все теперь интернет-журналисты». По крайней мере, практически всем научным журналистам сегодня приходится мыслить мультимедийно и думать о видео или аудио.

Не у всех из нас это заходит так далеко, как у Алана на MSNBC, которому приходится придумывать тесты, посты в блог и фотогалереи к своим материалам. Но изображения настолько важны в науке и научной журналистике, что MIT даже провел специальную конференцию на эту тему пару лет назад. Какой бы формат вы ни выбрали, учитесь думать о графике и других мультимедийных инструментах, чтобы добавить к своей работе еще одно измерение.

Чтобы закончить на технической ноте, в этих главах полно технических советов, и, хотя это не то чтобы секреты мастерства, мне они кажутся очень полезными. Ли Хотц, например, сэкономил мне часы тестирования диктофонов, а Карл Циммер своими рекомендациями специального ПО может сэкономить вам дни борьбы с примечаниями. Кэтрин Браун в главе 12 рассказывает тем из вас, кто решился на карьеру фрилансера, как диверсифицировать свою работу, вести переговоры, управлять своими деньгами и оставаться в здравом уме, работая в одиночестве, дома, в спортивных штанах. А Дженис Тэнн, еще один успешный журналист-фрилансер (она не упоминает свои привычки в одежде), в главе 9 рассказывает об основах такой работы, начиная с необходимости выяснить, к кому вы обращаетесь в вашем письме с предложением темы — к женщине или к мужчине.

Джо Палька делится проверенным рецептом своего коллеги понятных интервью с учеными: можно притвориться, что вы подвыпивший потенциальный инвестор, который не даст им ни копейки, если они тут же не объяснят, чем занимаются.

Но главное, что все эти выдающиеся журналисты подробно и откровенно рассказывают, каково это — быть такими, как они.

И в их советах и предостережениях видно много СКР научной журналистики. Так что надеяться когда-нибудь повторить успех коллеги-кумира не просто можно, но и стоит того — и даже весело.

Кэри Голдберг

Кэри Голдберг пишет о науке и медицине для газеты Boston Globe. До этого она работала в штате New York Times (1995–2001) и была московским корреспондентом Los Angeles Times (1990–1995).

7. Небольшие газеты

(Рон Сили)

Рон Сили пишет о науке и окружающей среде для Wisconsin State Journal, ежедневной газеты города Мэдисон и второй по размеру газеты в штате Висконсин. Он освещает новости науки Висконсинского университета и пишет об экологических проблемах штата и севера Среднего Запада. Преподает введение в научную коммуникацию на кафедре естественно-научной коммуникации Висконсинского университета.

Теперь, когда мне исполнилось 50, я часто удивляюсь, что я не кто-нибудь, а научный журналист в ежедневной газете маленького, но интересного города, ежедневно погруженный в мир столовых клеток, белоголовых орланов с радиоошейниками, частиц марсианских метеоритов и странных болезней оленей.

Сейчас я не могу представить, где хотел бы быть, если не здесь, хотя иногда от извилистого пути, которым я сюда пришел, случайной природы всего этого у меня кружится голова — не говоря уже о том, как страшно бывает делать нечто под названием «протеомика» понятным для аудитории, у которой может быть всего полторы минуты на чтение того, что я написал.

В конце концов, когда-то давным-давно, еще в школе, я ужасно справился с заданием по вскрытию лягушки. А попытки разобраться, что именно Мендель делал со всем этим горохом, сводили меня с ума. Математика? Ну, можно сказать, что проблемы с алгеброй и уравнениями и привели меня в журналистику.

Тем не менее я здесь, в городе Мэдисон, штат Висконсин, на севере Среднего Запада, и на моих визитках написано, что я научный и экологический журналист газеты Wisconsin State Journal. За прошлую, типичную для меня неделю я подготовил и написал колонку о роботах, настрочил текст, почему человеку холодно зимой, надоедал чиновникам штата звонками, интересуясь, почему они не следят за исполнением нового закона о загрязнении окружающей среды, а также выпустил новости обо всем — от облаков ионизированного водорода в Солнечной системе до слушаний о разрешении на выбросы для местного завода.

Между заданиями я успел прочесть лекцию о научной журналистике на уроке биологии в местной старшей школе и выиграть один раунд постоянных игр в «Скрэббл» за моим рабочим столом в газете, где я обитаю в рабочее время.

Не проходит и дня, чтобы я не переживал, что могу потерять эту замечательную работу. Потому что штатные научные журналисты в маленьких и средних газетах в этой стране — вымирающий вид. State Journal — вторая по величине ежедневная газета в Висконсине с тиражом 95 000 экземпляров в будни и 150 000 в воскресенье. На самом деле в нашем штате полно хороших ежедневных газет в местах вроде Грин-Бей, О-Клэр и Ла-Кросс. Но журналистов, которые бы, как я, писали для своих изданий только о науке, мало. Чтобы понять эту тенденцию, достаточно подумать о журналистах, которых можно было встретить на последней конференции Национальной ассоциации научных журналистов. Скорее всего, они работают в пресс-службах университетов, пишут для крупных газет или журналов, работают как фрилансеры или пишут книги. Много ли вы встретили журналистов ежедневных газет из мест вроде Нэшвилла, Пеории, Форт-Уэйн или Абердина?

Почти наверняка не много, и очень жаль. Во времена, когда наука в той или иной форме пронизывает каждый уголок нашей жизни, один из самых важных источников научных новостей — ежедневные газеты — кажется, выделяет на эту тему меньше ресурсов, чем когда бы то ни было. Так что вот несколько моих рекомендаций для выращивания научных журналистов в небольших и средних ежедневных газетах. Это советы как для репортеров, так и для редакторов.

Прежде всего, если вы журналист, склонный к освещению науки, или редактор, который хочет сосредоточиться на научной тематике, сделайте это направление незаменимым.

Я годами писал в State Journal об экологических проблемах, протаскивая эти истории в газету наравне с убийствами, наводнениями и спорами о зонировании в мелких городках, которые освещал как региональный журналист общего профиля. Примерно 10 лет назад, когда наш научный репортер ушел работать в Science News в Вашингтоне, округ Колумбия, судьба этой вакансии повисла в воздухе. Я поскорее предложил, чтобы новый научный журналист писал и об экологических проблемах, ведь это по большей части тоже наука. Потом я долго добивался этого места и смог его получить. И это направление, наука и экология, оказалось одним из самых оживленных в газете, а для редакторов этого достаточно, чтобы оставить ставку. Как я и надеялся, когда предлагал объединить две темы, которым по отдельности в средней газете не выжить, вместе они приносят достаточно новостей, чтобы оправдывать эту ставку. Другие газеты объединяют науку с медициной или технологиями, что тоже имеет смысл и кажется неплохим способом сохранить науку в спектре тем.

Есть много аргументов в пользу сохранения научной тематики в газетах вроде State Journal. Во времена, когда среднего размера газета борется за аудиторию с телевидением и интернетом, наука, представленная ясно и лаконично, становится тем интересным и полезным материалом, который заставляет читателей читать дальше.

Недооценивать уровень сегодняшнего читателя газеты было бы ошибкой, но именно это происходит слишком часто. В погоне за читателем редакторы многих газет выбирают яркость и дизайн, крупные заголовки и короткие материалы.

Но лучший способ привлечь и удержать читателя, особенно для маленьких и средних газет, — предлагать важные и интересные истории, которые влияют на жизнь подписчиков и рассказывают о том, что их волнует. Немногие темы по этим показателям обходят науку.

Несколько последних историй послужат хорошими примерами и доказательством того, что в научной тематике есть важные и интересные новости, которые волнуют читателей и которые они ожидают увидеть в ежедневной газете, лежащей на их пороге. Два года назад в Висконсине у диких оленей обнаружилась хроническая изнуряющая болезнь, смертельно опасная для этих диких животных, — прионная инфекция мозга. Охота на оленей — практически символ Висконсина, так что это была важная новость. Открытие сезона охоты в ноябре — неофициальный праздник штата. Более 200 000 охотников со всей страны съезжаются в Висконсин, чтобы попытать счастья на охоте на оленей. За неделю они убивают примерно 700 000 животных.

Но еще больше культурная значимость этого события. Традиции оленьих лагерей передаются из поколения в поколения. Радиостанции ставят песни об охоте на оленей. Ярко-оранжевый защитный цвет становится модным — достаточно просто посмотреть на трибуны стадиона «Ламбо-Филд» во время игры команды «Грин-Бэй Пэкерз» в ноябре.

И все же по своей сути хроническая изнуряющая болезнь в Висконсине — это научный сюжет. Как научный журналист газеты я сделал тему болезни и ее влияния на штат своей. Я стал экспертом по ХИБ. Я нашел источники в Университете штата Висконсин, в том числе экологов и ученых, изучающих прионы — загадочные аномальные белки, виновников этой болезни.

Но помимо этого я работал и в «поле», разговаривал с охотниками и землевладельцами, расширяя тему так, как научный корреспондент крупной газеты не стал бы, но как это было нужно в небольшой редакции. Я задавал вопросы охотников ученым в университете и чиновникам в департаменте природных ресурсов штата. Больше всего вопросов было о том, есть ли риск заражения для людей. В отличие от энцефалопатии крупного рогатого скота, пока ученые не нашли никаких свидетельств, что ХИБ может приводить к болезни Крейтцфельдта — Якоба, опасной для человека версии прионной болезни от зараженного мяса. Эта история требовала внятных объяснений, как «работают» прионные болезни, что такое белки и какую роль они играют в нашем организме, а также способности отличить качественные научные исследования от некачественных.

Я не просто стал штатным экспертом по прионным болезням — я многое делал для того, чтобы наше освещение темы было ближе к среднестатистическому читателю, охотнику, который решает, идти ли на охоту, или его жене, которая тревожится по поводу оленины в морозильнике. Используя науку для расширения этой темы, я снова показал, что наличие штатного научного журналиста в State Journal оправдано. А наше регулярное и корректное освещение темы заработало для газеты уважение как ученых, так и охотников.

Впоследствии моя работа с хронической изнуряющей болезнью оправдала себя иначе. Когда в штате Вашингтон обнаружилась энцефалопатия крупного рогатого скота, я был в полной готовности рассказать об этой истории и ее влиянии на Висконсин. Я снова писал о научной подоплеке прионных заболеваний и о различиях между энцефалопатией КРС и хронической изнуряющей болезнью оленей. Я трудился не покладая рук, чтобы точно оценить и охарактеризовать риски — еще одна важная задача научного журналиста и информация, которая интересует аудиторию ежедневной газеты.

Сегодня на первой полосе особенно много историй, которые так или иначе связаны с наукой. Я очень стараюсь, чтобы редакторы нашей газеты это понимали, и редко упускаю шанс рассказать о научной стороне новостей, о которых мы пишем. Иногда я берусь за сюжет в качестве ведущего репортера, а иногда просто пишу врезку о научной стороне проблемы.

Когда осенью 2003 г. появились сообщения о дефиците вакцин от гриппа, я старался объяснить читателям, как работают вакцины и как принимаются решения о том, какие штаммы гриппа включить в вакцину для каждого сезона. В одном из своих материалов я рассказал, как работает система отслеживания гриппа, и вместе с читателями проследил ее путь от заболевших в клиниках маленьких городов Висконсина до Лаборатории гигиены штата и далее в Центры по контролю и профилактике заболеваний в Атланте. Мое сообщение не только объясняло научную сторону гриппа, но и «связывало» читателей в Висконсине с большой историей на уровне всей страны понятным и информативным образом.

Существенная часть моей работы касается отслеживания научных работ в лабораториях Висконсинского университета в городе Мэдисон. Университет обеспечивает меня не только ценными источниками, но и удивительными историями обо всем — от эмбриональных стволовых клеток человека (Висконсинский университет — мировой лидер в этой области) до визуализации работы мозга и науки об эмоциях. Штатный научный журналист дает State Journal возможность больше писать об этих захватывающих историях, не только о крупных работах, которые публикуются в известных журналах, но и о менее заметных исследованиях, которые пропустили бы журналисты общего профиля.

Большую часть времени у меня просто слишком много тем. Но это хорошо — это свидетельство того, что научная тематика для любой газеты сто́ит своих денег и усилий. И мне нравится думать, что многие сюжеты, о которых я пишу, не попали бы на страницы газеты, если бы я не обращал на них внимание редакторов. Скажем, я сомневаюсь, что мы стали бы освещать лекцию гарвардского биолога Эдварда Уилсона, а ведь эта история оказалась своевременной и интересной дискуссией о биоразнообразии в буквальном смысле у нас во дворе. Маловероятно, что кто-то поехал бы в Чикаго послушать Стивена Хокинга, объяснил последствия слабых федеральных ограничений по ртути для озер Висконсина или поговорил со странным товарищем, который действительно считал, что изобрел вечный двигатель в собственном подвале.

Я знаю, что читатели ценят эти усилия. Одна из радостей работы в газете небольшого города — за чашкой кофе в местном кафе видеть, как люди вокруг тебя читают газету, для которой ты пишешь. Читают, кивая, хмурясь, смеясь и время от времени делясь с соседом какими-то новостями. Помню, еще до того, как я стал писать о науке, я сидел в кофейне небольшого городка неподалеку от Мэдисона и увлеченно слушал, как три пожилых фермера пытались подсчитать, сколько лошадиных сил нужно, чтобы вывести шаттл в космос.

Люди интересуются новостями в местных газетах. Я знаю это уже около 30 лет, с тех пор как начал работать в такой газете. Пару лет я писал о фермерстве для еще более скромной ежедневной газеты в центре кукурузного района штата Иллинойс. Я привык к фермерам в грязных комбинезонах, которые приходили в редакцию, чтобы поделиться новостями обо всем на свете — от погоды до овоща в их огороде, похожего на Ричарда Никсона.

В каком-то смысле и в State Journal я пишу о науке именно для такого фермера. Близость к читателям делает вашу работу более тщательной и интересной одновременно. Очень здорово, когда в редакцию кто-то звонит, чтобы узнать, что за птица села на его кормушку или что за яркая звезда на небе рядом с Луной.

Конечно, у работы в маленькой газете есть и свои недостатки, особенно когда тиражи падают, а большинство изданий борется за выживание на рынке. Денег всегда очень мало, так что найти средства на командировку или даже на профессиональные конференции и учебу нелегко. Но есть несколько программ обучения или стипендий, которые частично или полностью покроют ваши расходы. Сайт Journalismjobs.com даст вам хорошую базу таких возможностей (сайт рассчитан только на США, хороший международный аналог — IJNet. — Прим. пер.)

Скромный бюджет и маленькая редакция означают, что вы не всегда занимаетесь наукой. В State Journal научный корреспондент не освобождается, к примеру, от участия в подготовке ежегодной деловой вкладки, освещения выборов в местный совет или дежурства раз в месяц в субботу по общему профилю.

Тем не менее такие азы журналистики не дают тебе зазнаться, и, хотя я научный репортер, в первую очередь я все же газетный писака, который точно так же «подсел» на срочные новости, большие истории и ощущение бумаги в руке, когда листаешь газету.

У науки есть свое место в этой проверенной временем среде, и мне нравится знать, что по крайней мере в Мэдисоне люди в кофейне за свои деньги получают стоящий продукт в качестве научных новостей в утренней газете.

8. Крупные газеты

(Роберт Ли Хотц)

Роберт Ли Хотц пишет о науке и технологиях для газеты Los Angeles Times. Большую часть своей газетной карьеры, с 1976 г., когда он писал для небольшой ежедневной газеты в районе долины Шенандоа в штате Виргиния, он работает научным журналистом. Он дважды получал национальные награды Общества профессиональных журналистов (SPJ) и трижды — награды в научной журналистике от Американской ассоциации содействия развитию науки. В 1986 г. он вышел в финал Пулитцеровской премии за освещение темы генной инженерии, а в 2004 г. — за материалы о катастрофе шаттла «Колумбия». А в 1995 г. в составе редакции LA Times он получил Пулитцера за освещение землетрясения в Нортридже. Ли Хотц — почетный пожизненный член научно-исследовательского общества «Сигма Кси», вице-президент и избранный президент Национальной ассоциации научных журналистов.

По меркам камней это был симпатичный камень — большой кусок розового кварца, сверкающий мелкими кристаллами, — но не такой, который украсил бы безымянный палец какой-нибудь старлетки.

Несмотря на это, сотрудники Американского музея естественной истории в Нью-Йорке обставили его так же шикарно, как фирма Tiffany могла бы обставить свой самый редкий бриллиант: отдельное место для экспоната, эффектное освещение и даже имя, будоражащее воображение зевак.

Этот камень был ручным топором, возраст — 350 000 лет. Обнаружившие его испанские археологи назвали его Эскалибур. Они же заявили, что это самое раннее свидетельство эпохи рассвета разума современного человека.

По мнению первооткрывателей, топор, найденный среди останков 27 древних мужчин, женщин и детей, мог быть самым древним из найденных археологами погребальных подношений. Если это действительно так, то он на 250 000 лет старше всех остальных свидетельств того, что древние люди чтили таким образом память умерших.

Как журналист я оказался в тупике.

Обнаружение такого камня давало возможность — новостной повод — для увлекательной истории. Но оно же вызывало ряд острых вопросов, с которыми я должен был разобраться, прежде чем с чистой совестью публиковать заметку о находке. Они возникают всякий раз, когда речь идет о потенциально значимом научном открытии. Это вопросы о корректности исследования, его важности для широкой аудитории и о том, могут ли независимые ученые подтвердить его ценность.

Есть и практические соображения. Сколько времени на это должен потратить журналист? Как быстро можно подготовить историю? Хватит ли в ней материала для схемы или другой иллюстрации? Можно ли получить фотографию? Сколько места на странице заслуживает открытие? Есть ли у него шансы попасть на первую полосу?

Заявление испанских археологов, конечно, было провокационным и, без сомнения, искренним. Но насколько оно надежно?

Исследование происхождения человека — область науки, определяемая скудостью свидетельств и противоречивыми гипотезами. Как сказал мне один палеоантрополог, «граница между реальностью и палеофантазией очень зыбкая».

Работая этаким «привратником», призванным отделить смысл от бессмыслицы, научный журналист может с легкостью потратить на изучение некорректного утверждения столько же времени, сколько на настоящую научную работу. В данном случае мне следовало спросить себя, есть ли у меня что-то, кроме спекулятивного энтузиазма археологов, сделавших открытие, чтобы обосновать такое экстраординарное утверждение.

Сам по себе камень не давал никаких зацепок, с помощью которых можно было бы показать его значимость. Как и у многих доисторических артефактов, его важность была вопросом контекста: обстоятельств, при которых он был найден, возраста отложений вокруг него, интерпретации находки археологами и в данном случае подразумеваемым одобрением Американского музея естественной истории, одного из самых старых и выдающихся научных учреждений страны.

Чтобы написать об этой истории, я поговорил с самими археологами, дважды возвращаясь к ним с дополнительными вопросами. Они хорошо говорили, были обаятельными, преданными своему делу, авторитетными и исполненными романтики.

В научно-исследовательском отделе музея работают ведущие специалисты по происхождению человека. С ними я тоже долго говорил. Хотя они решительно высказывались о важности находок, представленных в музее, о самом топоре они говорили осторожнее и предпочитали аккуратно уводить разговор от этой темы.

В рамках выставки кураторы музея провели двухдневную конференцию о состоянии научных исследований древности на территории нынешней Европы. Журналистов на научные дебаты не допустили — вместо этого для них провели отдельную сессию. На ней несколько ученых резюмировали обсуждение и представили тщательно выверенное заявление о важности представленных находок.

Такая сдержанность заставила меня задуматься.

Занимательные находки часто представляют в ведущих рецензируемых научных журналах вроде Science или Nature. Я выяснил, что о топоре такой публикации не ожидалось. Работу, как мне сказали, позже детально опишут в менее «звездном», но уважаемом европейском журнале по антропологии.

По сути, выставка в музее была публичным заявлением о предположениях ученых. В научном каталоге выставки находкам было посвящено 147 страниц текста на двух языках. Самому топору, однако, было отведено всего две страницы, большую часть которых занимала крупная цветная фотография. Ее сопровождал один краткий абзац.

Очевидно, что о мошенничестве или сознательном обмане не было речи. Но я тем не менее задумался, не преувеличили ли испанские археологи значимость своей находки. Другие ученые, вероятно, слишком вежливы, чтобы публично раскритиковать идею, очень уж осторожно ее хвалили.

К этому моменту я уже потратил на эту историю два дня, и в других обстоятельствах отказался бы от нее как от слишком спорной или предложил бы заметку о выставке нашему туристическому разделу. Однако одно из преимуществ работы на очень крупную газету вроде LA Times состоит в том, что у журналиста зачастую больше свободы следовать своему любопытству и разбираться в интересной истории, имея в виду, что в любой момент эту работу могут прервать срочные новости, за которые придется тут же браться.

В моей первой газете, ежедневной районке с тиражом 11 000 экземпляров и редакцией из 10 человек, я должен был писать три-четыре заметки в день, а затем еще и записывать некрологи и набирать сообщения о свадьбах. В LA Times журналист может потратить на одну историю недели или даже месяцы, работая над ней с упорством и глубиной, которых маленькая газета не может себе позволить. В частности, научные журналисты в LA Times достаточно свободны в выборе своих заданий.

У газеты около тысячи репортеров и редакторов, более двух десятков из которых пишут о науке, технологиях, медицине и экологии. Научный редактор напрямую подчиняется управляющему редактору и посещает ежедневные планерки, на которых принимаются решения, как развивать истории и сколько места на них отводить.

За место в газете каждый материал должен бороться. Особенно острая конкуренция разворачивается за место на первой полосе. Обычно на нее попадают семь-восемь материалов.

Научные журналисты часто считают, что научным новостям должен отводиться специальный еженедельный раздел, полагая, что таким материалам нелегко конкурировать за место с «серьезными» новостями. Мы в LA Times, однако, уверены, что важные научные новости легко могут соперничать с другими в насыщенной новостной повестке дня. Тем не менее в любой крупной ежедневной газете ваша задача — найти сюжет из области науки, который мог бы попасть в печать благодаря либо своей практической значимости для читателей, либо ценности для науки в целом, либо способности увести читателя в увлекательный и чудесный мир научных исследований.

Я не хотел так быстро отпускать эту историю с топором.

Обсудив ее с научным редактором газеты Эшли Данн, я понял, что сама неопределенность может стать основой моего материала. Это была любопытная именно своей неопределенностью идея. Ученые подвели свою гипотезу о разуме древнего человека к самому краю того, что вообще можно было извлечь из неодушевленного объекта.

В своей репортерской работе я дошел до момента, когда надо было больше опираться на собственные ресурсы. Когда дело доходит до сбора информации, любой репортер вынужден быть скупердяем. Многие из нас доводят это до уровня расстройства личности. Как и большинство моих коллег, я веду множество файлов по темам, которые в один прекрасный день могут «прорасти» в печать.

С этой точки зрения цифровая редакция — это благо. Как журналист я действительный член Партии цифровой эпохи. В каждом аспекте своей работы я использую компьютерные инструменты. Возможно, нет более надежной технологии хранения и извлечения информации, чем ручка и бумага — у меня всегда с собой блокнот со всепогодной бумагой, чтобы можно было делать заметки под дождем, — но электроника может очень здорово облегчить жизнь научного журналиста.

Работе с любой компьютерной программой приходится учиться, так что важнее всего найти инструмент, который подходит для ваших целей, и упорно его изучать. Рабочие привычки должны быть именно привычками, набором укоренившихся приемов, настолько же простых и автоматических, как слепая печать.

Я храню в специальной программе, похожей на приложения, которыми пользуются консультанты по продажам, контакты сотен источников. Многие люди для этой цели используют Microsoft Outlook, главным образом потому, что он уже установлен на многих компьютерах, но последние 15 лет я пользуюсь CRM-программой управления информацией под названием Commence от фирмы Commence Corporation. Это позволяет соотносить контакты людей с конкретными материалами или темами и привязывать их к текущим проектам, спискам дел или встречам в календаре. Это позволяет на ходу настраивать базы данных под конкретные задачи и синхронизировать их на всех компьютерах, которыми я пользуюсь дома, в офисе или в поездках. Она также обновляет мои контакты в КПК.

Для интервью я использую цифровой диктофон Olympus. Качество звука у него лучше, чем у пленочных диктофонов, ничего не заедает, кассеты не теряются, и запись нельзя стереть по ошибке. На карте памяти можно хранить 22 часа записей. Чтобы качество записей было лучше, я пользуюсь внешним стереомикрофоном размером примерно с бутылочную крышку.

Все свои интервью я переношу на компьютер, где их легко архивировать для поиска и расшифровки. Поскольку интервью хранятся в виде цифровых записей, я просто подключаю диктофон к компьютеру и скачиваю файлы одним кликом мышки. Затем я могу их прослушать, отредактировать, индексировать в своем каталоге или записать на внешний носитель для хранения.

С цифровой записью работать проще, чем с аналоговой, которую надо постоянно механически перематывать, чтобы записать точную цитату. Качество звука обычно тоже лучше, поскольку нет шуршания пленки или других механических помех. Нет магнитофонной ленты, которая может запутываться и провисать, или оксида на ней, который со временем разрушает ее. Я заметил, что многие мои коллеги на радио пользуются минидисковыми диктофонами, записывающими звук на небольшие CD, или цифровыми устройствами — и те и другие дают сочетание качества, пригодного для радиовещания, и легкости редактирования звука.

В надежде, что я смогу положить конец тягостной расшифровке интервью вручную, я экспериментировал с несколькими программами распознавания звука, например с Dragon NaturallySpeaking от ScanSoft. Пока, однако, эти программы можно натренировать распознавать только один голос. Они не справляются с голосовым разнообразием, с которым сталкивается научный журналист. Но я не теряю надежду.

С недавних пор я стал носить с собой цифровую камеру Canon (сейчас уместнее будет говорить о смартфоне с качественной камерой. — Прим. пер.). Я фотографирую все, что вижу в лабораториях или при интервью, в качестве графических заметок, чтобы поймать детали мест и людей, для которых я могу оказаться недостаточно наблюдательным.

Хотя многие газеты все еще пытаются смириться с мультимедийным потенциалом цифровой вселенной, мне нравится иметь возможность предложить читателям фрагменты моих аудиозаписей или цифровые фотографии в качестве дополнительного материала к заметке, опубликованной на сайте или в блоге. Для сбора новостных заметок, научных статей, веб-страниц и всего того, что может мне однажды пригодиться, я использую программу askSam от askSam Systems (для этих же целей хорошо подойдет программа Evernote с расширением Web Clipper. — Прим. пер.). С ней я могу вводить информацию напрямую в базу данных или импортировать ее из любого электронного источника — страницы в интернете, PDF, электронной почты, текстовых файлов, таблиц и других программ. Эта программа автоматически формирует из информации базу данных, в которой можно легко искать данные с максимальным из встречавшихся мне функционалом. С ее помощью я собираю цифровой архив по темам, которые мне интересны: например, нейронаукам или американской космической программе. Я использую ее, и чтобы собирать материал для крупных историй.

Копии рабочих файлов я храню на флешках — одна на брелоке с ключами, другая в портфеле, — так что даже в пути я всегда могу одолжить компьютер и получить доступ к нужной мне информации.

К этим ресурсам я и обратился, чтобы найти ученых-экспертов в этих областях, которые могли бы поместить находку в более широкий контекст научного поиска. Вскоре я разговаривал с независимыми экспертами из Испании, Смитсоновского института в Вашингтоне, округ Колумбия, из Стэнфорда, Музея естественной истории в Париже, Университетского колледжа Лондона и Центра исследований эволюции человека в британском Кембридже. Игра в телефонные «догонялки» в таком количестве часовых поясов дорогая и порядком изматывает. Я часто использую электронную почту, чтобы представиться и организовать интервью.

За полторы недели у меня начала оформляться история об археологии сознания. Камень здорово иллюстрировал проблему документирования эволюции сознания. Интервью с независимыми исследователями в этой области дали мне достаточно уверенности в находке, чтобы я представил ее читателям.

Тогда же я начал работать с нашим арт-отделом. Инфографика — незаменимый элемент научной новости. LA Times особенно тщательно подходит к дизайну страниц, и материал, в котором есть цепляющие взгляд элементы, выигрывает по сравнению с остальными.

Чтобы поместить топор в более широкий контекст, мы сделали тайм-лайн с основными моментами в истории эволюции человеческого сознания. Мы также подготовили карту раскопок. От сотрудников музея я получил цветные фотографии топора и ученых, работавших в жутковатой пещере, где его нашли.

Параллельно я отправил своему редактору резюме истории, которую собирался написать. В этой форме история начинает сражение за место в газете. Обычно такое резюме включает оценку длины материала, дату предполагаемой готовности и все визуальные элементы, которые его будут сопровождать. Резюме обычно включает первые абзацы будущего текста. Таким образом вышестоящие редакторы, которые решают, как история попадет в газету, могут получить представление о характере и стиле текста. Его качество может помочь новостному материалу выбраться из газетных недр на первую полосу.

Затем я стал писать черновой вариант текста. Через пару-тройку дней и после 5–6 переписываний я закончил текст на 2000 слов, готовый к редактированию. Мой редактор задал мне кучу вдумчивых вопросов, которые должны были усилить историю, отточить ее основные моменты и улучшить стиль. Кроме того, у редактора были для меня хорошие новости: история о топоре претендовала на «витрину» газеты — первую полосу воскресного номера, у которого самый большой тираж.

Статья начиналась так:

Нью-Йорк. Для первобытных рук, которые умело выточили его из розового кварца 350 000 лет назад, сияющий каменный топор вполне мог выглядеть как церемониальный клинок. Его обнаружили в глубинах испанской пещеры среди останков 27 древних мужчин, женщин и детей — нетронутый и одинокий, топор стал вечной данью умершим, в чьих костях его нашли.

Для археологов, раскопавших это доисторическое лезвие, уникальное захоронение — убедительное, но противоречивое и, возможно, самое раннее свидетельство зарождающейся духовной жизни человечества.

Обычно в субботу перед выходом моей статьи в воскресном издании я работаю в офисе, чтобы ответить на любые вопросы и просьбы редакторов текста. Однако к тому моменту, как я пришел в редакцию рано утром 1 февраля 2003 г., мой редактор уже звонил мне.

Срочные новости стерли все материалы с первой полосы воскресного номера.

При посадке в штате Флорида шаттл «Колумбия» разрушился в воздухе, разбросав обломки на территории семи штатов и убив экипаж из семи человек. Мы все бросились отрабатывать эти срочные новости.

К чему-то настолько эзотерическому, как доисторический топор, мы вернулись только несколько недель спустя.

Однако, поскольку я изменил заход в истории, она, к счастью, стала вневременной. Выставка в музее, которая стала поводом для пресс-конференции, теперь заслуживала лишь упоминания по ходу дела.

В воскресенье, 22 февраля, мой материал о кварцевом топоре вышел на первой полосе раздела международных новостей, заняв более трех четвертей страницы древними загадками человеческого сознания.

9. Массовые журналы

(Дженис Хопкинс Тэнн)

Дженис Хопкинс Тэнн последние 20 лет успешно работает как фрилансер для массовых журналов. Она запустила рубрику «Лучшие врачи Нью-Йорка» для журнала New York и «Лучшие врачи в Америке» для American Health. Ее статьи публиковались в Columbia Journalism Review, Family Circle, Self, Woman's Day, Child, Parade, Vogue, The Carnegie Reporter, Reader's Digest и многих других изданиях. В соавторстве с доктором Ли Райхманом она написала книгу «Бомба замедленного действия: глобальная эпидемия туберкулеза с множественной лекарственной устойчивостью» (Timebomb: The Global Epidemic of Multi-Drug Resistant Tuberculosis, 2002) и еженедельно пишет об американских новостях в медицине для BMJ (British Medical Journal). За свои тексты по медицинской тематике Дженис получила 11 наград. Она экс-президент Американского общества журналистов и авторов, один из руководителей Нью-Йоркского клуба женщин-новостников, член Национальной ассоциации научных журналистов и Гильдии авторов.

Мне нравится понимать, как что работает: почему бляшки скапливаются в артериях, как микробиологи определяют различные штаммы бактерий, как хирурги разделяют сросшихся близнецов, почему одни медицинские центры лучше других. Я хочу давать людям информацию, которая поможет им принимать оптимальные медицинские решения. Самый увлекательный способ узнавать такие вещи и информировать публику — писать для журналов.

Большинство журнальных статей начинается с предложения, также называемого письмом-запросом. Вот как я начала свое письмо в журнал Child:

Ева-Мария — энергичная четырехлетняя красотка с большими темными глазами, блестящей стрижкой под пажа и дырой в сердце.

Врачи сказали, что дыру можно заделать, но для операции придется вскрыть грудную клетку, а после нее останется шрам по центру ее маленького тела. Еве-Марии придется три дня провести в отделении детской интенсивной терапии и по крайней мере семь дней в госпитале.

Как объяснить четырехлетнему ребенку, что такое серьезная операция на сердце? Родители Евы-Марии надеялись найти способ спасти ее от боли, шрамов и длительного восстановления.

Им повезло. Хирурги в Нью-Йоркском медицинском центре, впервые опробовавшие минимально инвазивные операции на сердце у взрослых, сегодня используют ту же технику для лечения пороков сердца у детей, таких как у Евы-Марии.

Редактору понравилось мое предложение, и он выдал мне задание — статья в итоге вышла под заголовком «Нежный ремонт для крохотных сердечек» в августовском номере журнала за 2000 г.

Рынок

Основные рынки для материалов о здоровье и медицине — массовые журналы, женские журналы, журналы для родителей, издания о здоровье и научно-популярные издания.

С тиражом почти 36 миллионов и аудиторией 80 миллионов человек — почти треть всей страны — «дедушкой» массовых журналов можно считать Parade. Это воскресный журнал 350 газет (имеется в виду, что журнал выходит как тетрадка-приложение в воскресном «толстом» номере газеты. — Прим. пер.). Parade активно пишет о здоровье: он публикует одну большую историю в месяц и колонку. У него есть и специальные выпуски о здоровье и долголетии, здоровье мужчин и женщин, а также выпуски, привязанные к объявленным неделям тех или иных болезней. Другие массовые журналы, пишущие о здоровье, — Reader's Digest, The Atlantic Monthly, Harper's и еще многие региональные издания вроде New York Magazine.

Женские журналы разнятся между собой, но все они считают своих читателей занятыми людьми, у которых не так много времени на медицинские материалы. Бывший редактор рубрики здоровья в Woman's Day Джиллиан Роули говорит, что их типичная читательница «хочет упростить свою жизнь и делать все быстро и легко, но при этом сохранять хорошую форму и здоровье — свое и своей семьи. Информация, которую мы даем своим читательницам, должна быть полезной». Woman's Day и Family Circle рассчитаны на женщин 30–40 лет, а More — на женщин за сорок. Журнал Self же, по словам старшего редактора Элизабет Энн Шоу, для более молодых женщин, 25–40 лет, «очень здоровых, активных и высокообразованных».

Журналы для родителей, как правило, пишут о здоровом развитии детей и обычных проблемах (ребенок отказывается есть овощи), а не о редких болезнях, хотя иногда и они готовы взяться за драму, как показал мой опыт с Child.

Журналы о здоровье — это, например, Health, Prevention, Men's Health, Fitness и Shape. В Health много историй о популярной психологии. Prevention часто изучает «естественные» методы лечения. Men's Health нацелен на «мужской разговор» с большим количеством советов и врезок. Fitness и Shape склоняются к сюжетам о физкультуре. Кроме того, многие медицинские факультеты и центры делают собственные рассылки о здоровье, и многие из них опираются на фрилансеров.

Из научно-популярных журналов самый известный — Scientific American, читатели которого — преимущественно мужчины за сорок с высоким доходом. Новостной редактор Филип Ям говорит, что журнал серьезный, но более легкий и живой, чем раньше. Он рассказывает обо всех областях науки, не только о медицине. Как и многие редакторы, Ям хочет, чтобы его удивили, дали «увидеть старую идею под новым углом». В эту же категорию попадают журналы Popular Science, Discover и Wired.

Какой бы журнал вы ни выбрали, прочитайте несколько номеров, прежде чем предлагать тему для статьи. На сайте журнала вы можете найти инструкции для авторов, их же можно получить после звонка в редакцию.

Предложение

Ваше предложение темы должно убедить редактора, что у вас хорошая задумка для материала, вы хорошо пишете и что текст надо доверить именно вам. Большинство моих запросов редакторам начинается с фразы, которая впоследствии становится лидом для моего текста. Редакторам нравятся письма, из которых видно, что вы нашли героев и экспертов для интервью. Из моего предложения материала о Еве-Марии было очевидно, что я уже поговорила с хирургами и нашла пациентку.

Отправляйте письмо правильному редактору. Не шлите запрос анонимному «Редактору рубрики здоровья» или «Редактору» — найдите имя этого человека в выходных данных и убедитесь, что не сделали в нем опечаток. Если имя редактора подходит как мужчине, так и женщине, например Бретт или Лесли, выясните, кому вы пишете. У управляющего редактора одного крупного еженедельного издания как раз такое имя, и он пропускает запросы, где написано «мисс», потому что, как он говорит, журналист, который не удосужился выяснить, что редактор — мужчина, его изданию не нужен.

Всего несколько лет назад журналисты клали в конверт отпечатанное на машинке письмо и свои лучшие заметки и отправляли по почте. Сегодня большинство редакторов предпочитают электронную почту. Но бывает по-разному: некоторые журналы предпочитают обычную почту, потому что они получают так много писем и спама, что многие ценные электронные письма до них не доходят. Кое-кто из редакторов тоже предпочитает обычную почту, потому что распечатанное письмо и записи на бумаге проще просмотреть и передать кому-то другому.

Узнайте, что больше нравится редакторам, позвонив в журнал и спросив. Если вы шлете свой запрос электронной почтой, укажите в теме письма, что это предложение темы.

После того как вы нажмете «Отправить», ваше письмо, скорее всего, попадет в черную дыру. Большинство редакторов не отвечает на письма, которые их не заинтересовали. Некоторые письма теряются в почте. Если вам не отвечают две или три недели, напишите редактору или позвоните. Вежливо напомните о своем предложении и вставьте его копию в письмо. Если и после двух напоминаний вам не отвечают, считайте, что с этим изданием ваши отношения закончились.

Предложение сразу в несколько изданий имеет смысл, когда у вашей задумки есть временные ограниченная и вы предлагаете тему редакторам, с которыми еще не работали. Если вы знаете редактора, попробуйте воспользоваться формулировкой, которую предлагает член NASW Робин Мехия: «Я предлагаю эту тему только вам. Поскольку тут важны сроки, я был(а) бы благодарен(на) ответу к такому-то числу. Если я не получу от вас ответа, буду считать, что могу предложить тему куда-то еще».

Авторы переживают, что, если они отправят свою идею сразу в несколько мест, она может приглянуться двум редакторам. Такое происходит редко. Если это случилось, вы можете выбрать лучшие условия или сделать два разных материала на одну и ту же тему.

Контракт

Не начинайте работать над статьей, пока у вас на руках нет договора, даже когда редактор очень просит прислать текст к утру понедельника. Мой коллега начал работу над срочным материалом до того, как получил договор, а затем — сюрприз — в договоре было сказано, что журнал ему не заплатит, пока не получит записи интервью. Но никто не сказал ему, что все надо записывать, и к этому времени он уже успел взять несколько интервью. Стойте на своем и говорите, что не начнете работу, пока не увидите договор. Для этого существуют факсы.

Раньше журналы покупали «серийные права на первую публикацию в Северной Америке», которые давали им право опубликовать ваш текст один раз на континенте. Авторы туристических заметок часто перепродавали свои материалы в соответствующие разделы газет по всей стране. Авторы «вечнозеленых» текстов, подходящих для многих журналов (например, «10 советов, как поддерживать порядок в гостиной» или «Самая важная информация в вашем резюме»), часто хорошо зарабатывали на перепродаже текстов.

С приходом электронных баз данных и интернета все изменилось. Издатели захотели получать все права на материал — не потому, что они могли перепродавать их на тех же рынках, что и авторы, а потому что они хорошо получали за продажу всего содержания журнала в базы данных.

Гарантии и правила компенсации — еще одна проблема. Некоторые контракты требуют, чтобы вы оплачивали дорогих адвокатов своего издания, если кто-то решит подать на журнал в суд. Они также могут попросить вас дать гарантию, что «материал не содержит клеветы, непристойностей или других нарушений закона и не нарушает ничьи имущественные права, право на частную жизнь или другие права третьих лиц». Вы не можете этого сделать, потому что такие решения выносит суд. В такие пункты договора авторам нужно вставлять «насколько мне известно». Если материал острый, юристы издателя должны проверить его на предмет клеветы.

Контракт является предметом переговоров. У многих журналов есть две или три версии договора, и сначала они попытаются уговорить вас подписать ту, в которой за ними остаются права на перепечатку текста. Если вам не нравится ваш договор, попробуйте вежливо сказать, например: «Мой адвокат не любит, когда я подписываю договоры с переуступкой всех прав. Не могли бы вы прислать мне другой вариант?»

Автор может попросить журнал изменить договор, и многие журналы на это пойдут. Полезные советы по договорам дают организации авторов, особенно Американское общество журналистов и авторов. Иногда все, что вы можете сделать, получив особенно неудачный договор, который издатель отказывается обсуждать, — это отказаться от задания и не писать для этого журнала. Я, как и многие мои коллеги, так и делала.

Пишем и сдаем текст

Написание статьи — это процесс сбора слишком большого количества информации и последующего отсеивания лишнего. Я стараюсь по возможности брать интервью, присутствовать на операции и идти в лабораторию сама. Я записываю интервью, когда могу это сделать, но обычно жду только самые важные цитаты. Кроме того, я все аккуратно записываю. Диктофон может отказать, а в операционной от него меньше толка, чем от записи того, что вы видите.

Что касается структуры текста, я начинала работать в газетах, где нет такой роскоши, как время. Я научилась выстраивать историю у себя в голове, прежде чем садиться писать. Иногда я, однако, сталкиваюсь с особенно противной историей, у которой, кажется, нет никакой естественной структуры. Тогда я пробую написать отдельные части этой истории и потом связать их между собой. Часто по мере того, как я это делаю, и возникает структура.

Один из способов организации материала — in medias res («с середины», как говорили римляне). Вы начинаете с кульминации, а затем объясняете читателю, что к этой кульминации привело, что случилось потом и чем в итоге разрешилось дело. Еще один популярный метод — начать с трогательной истории, чтобы завлечь читателя. Я называю этот способ «заходом с Милдред, 34-летней матерью двоих детей». Затем вы объясняете, насколько распространена проблема Милдред, на какие признаки надо обращать внимание, как эту проблему диагностируют и лечат, и даете советы, как найти квалифицированную помощь. Еще один вариант вступления — упомянуть новостной повод или историческое событие, а затем объяснить, как это произошло и к чему привело.

Редактор может попросить вас внести правку или добавить еще какую-то информацию. В некоторых адских журналах один редактор прокомментирует ваш текст и попросит внести исправления, а когда вы все сделаете, новая версия попадет уже к другому редактору, который снова попросит вас что-то исправить, и т. д. … В других журналах ваш текст получат сразу все редакторы, и их комментарии и просьбы поправок попадут к вам одновременно.

Вам должны заплатить, как только вашу статью примут к публикации, а не когда опубликуют. До «выплаты за отмену статьи», которую никто не любит, должно доходить, только когда все, кто участвует в подготовке материала, сделали все что могли, и статья просто не вышла. Но иногда новый редактор меняет свое мнение и просто отказывается от вашего текста. Тогда вам должны заплатить полную сумму, потому что вы выполнили задание, а журнал отказался от материала по своим внутренним причинам. Вознаграждения за отказ от публикации могут быть от 10 до 100 % гонорара, но обычно это 25–30 %.

Когда вашу статью приняли и отредактировали, ее, скорее всего, проверит умный молодой фактчекер, который может спасти вас от ошибок. Дайте этому человеку копии ваших источников с пометками, где вы взяли информацию, и список людей, с которыми вы говорили, с номерами их телефонов.

Некоторые журналы просят у вас ваши заметки, записи интервью и расшифровки — об этом вы должны знать заранее. Я не всегда записываю интервью и почти никогда не расшифровываю их, но, если журнал этого хочет, я прошу оплатить затраты на расшифровку точно так же, как они платят за путешествия и телефонные разговоры. Я не люблю давать журналам информацию, которая напрямую не относится к материалу, за который они платят, — не исключено, собеседник сказал мне что-то, не связанное с темой статьи, что станет поводом для материала в другое издание.

Вы должны посмотреть верстку или какую-то другую итоговую отредактированную версию вашей статьи перед публикацией на случай, если в процессе редактуры в нее закралась ошибка, которая даст читателю неверную и опасную информацию или просто выставит журнал и вас самих в дурном свете.

Самое лучшее

Самая лучшая награда за всю эту тяжелую работу — помимо вашего имени в отпечатанном номере рядом с хорошей статьей — это написанная от руки благодарность от кого-то, чью жизнь вы спасли. Я получила несколько таких писем. Самое трогательное пришло от женщины из Калифорнии, у которой успешно вырезали опасную опухоль мозга благодаря моей статье в Parade и которая потом родила двух чудесных детей. Такие истории стоят всего вложенного в них труда.

10. Отраслевые и научные журналы

(Колин Норман)

Колин Норман — новостной редактор журнала Science, где он управляет, насколько это вообще возможно, разношерстной командой штатных и внештатных журналистов с множеством наград. У него есть степень бакалавра по науке Манчестерского университета в Великобритании, но нет диплома по научной журналистике. Он учился — и продолжает учиться — на рабочем месте, сначала в Nature как штатный корреспондент в Лондоне и Вашингтоне, округ Колумбия, а затем в WorldWatch Institute в американской столице как старший исследователь, где он много и вдумчиво писал о науке, технологиях и обществе. Ненадолго излечившись от желания писать книги с помощью «Бога, который хромает» (The God That Limps, 1981), книги о социальных последствиях новых технологий, он вернулся в еженедельную журналистику, присоединившись к команде Science в 1981 г. в качестве автора и редактора раздела новостей.

Однажды я спросил своего друга, политического репортера влиятельной британской ежедневной газеты, есть ли у него какой-то образ читателя, с которым он садится за пишущую машинку (да, пишущую машинку — это было давно). Он ответил: «Это человек, который шевелит губами, когда читает».

В то время я, имея только степень бакалавра, начал работать репортером в Nature, журнале, который читают передовые ученые — и даже Нобелевские лауреаты. Легкомысленное замечание моего друга несло в себе важную мысль, поэтому оно мне и заполнилось: не бойтесь своих читателей.

Работа на научный журнал и правда может напугать любого. Часть ваших читателей будут знать о теме вашей заметки куда больше, чем вы, а еще большая часть мигом обнаружит ваши ошибки. В то же время, если вы пишете для междисциплинарного журнала вроде Science или Nature и надеетесь привлечь внимание астрофизика, например, к статье о генетике, вам придется объяснить некоторые базовые термины, и нужно сделать это так, чтобы не оттолкнуть тех, кто уже хорошо разбирается в теме. Кроме того, вы пишете для очень занятой аудитории, так что она оценит хороший текст. Ученым и так трудно разбираться в научных статьях в журнальном номере, и они скорее пролистнут страницу, чем будут пробираться через слишком сложную новость. И, наконец, возможно, самое главное — вы создаете контекст для исследования, о котором пишете. Ваши читатели могут сами разобраться в результатах исследования, прочитав статьи, но не смогут сами понять, как эти результаты согласуются с новым модным направлением в науке или как это исследование толкала вперед жесткая конкуренция. Это — ваша задача.

Итак, из чего складывается хороший материал для профессионального издания? Помните, ваши читатели — сообщество ученых: довольно специализированное, если вы пишете для журнала вроде Chemical and Engineering News, или очень широкое, если вы работаете на Science или Nature. Как и у любого сообщества, у ученых есть общие интересы и заботы — не только о последних научных результатах, но и о силах, которые формируют это сообщество изнутри и снаружи, в том числе тренды, конфликты, личности, конкуренция, государственная политика и, конечно, деньги. Хороший материал для отраслевого журнала отвечает интересам конкретного сообщества.

Возьмем, к примеру, статьи о новых научных результатах, которые составляют основную массу работы журналиста. Когда журнал Science лет 35 назад впервые опубликовал журналистские материалы о научных исследованиях, сама идея казалась еретической. Считалось, что только ученые могут авторитетно и точно писать о науке. Иногда мы и сегодня слышим такое. Но новостная рубрика журнала Science быстро стала самой читаемой благодаря актуальности материалов, объективности, контексту и ясности. Новостные заметки о научных исследованиях понравятся ученым, если они сделают новые результаты понятными и выстроят смысловые связи, которые могут быть неочевидны из сухого текста научной статьи. В них также должны быть мнения других ученых о сильных и слабых сторонах и о следствиях того или иного провокационного результата — информация, которая поможет занятому читателю фильтровать научную литературу.

Критерии, по которым научные результаты отбираются в число новостей в отраслевом журнале, не так уж и отличаются от тех, которые используют авторы журналов общего профиля: выводы должны быть важными, предпочтительно провокационными, иметь следствия, выходящие за пределы узкой области исследований и т. д. Но есть и подвохи. Некоторые результаты с большей вероятностью заинтересуют читателей отраслевого журнала: вызовы традиционным в определенной теме идеям, результаты в очень быстро развивающейся области знаний, междисциплинарные выводы. Пример, который попадает во все эти категории, — поток данных о малых молекулах РНК в последние годы, благодаря чему наши представления о том, как экспрессия генов меняется в разных средах, подверглись пересмотру. Новостные заметки и обзоры о малых молекулах РНК стали появляться на страницах научных журналов примерно в 2000 г., и мы внесли эту область в число научных прорывов года по версии журнала за 2002 г. Сейчас, когда я пишу этот текст, эта тема пока не очень широко освещается в СМИ, в том числе и потому, что большая часть непосредственных выводов пока не выходит за пределы лаборатории. Но в научном сообществе это очень горячая тема.

Лучшее место для поисков таких историй — научные конференции, где можно не только увидеть первые публичные выступления о последних результатах, но и услышать публичную и частную критику этих результатов из уст других ученых. Такая комбинация может принести солидные дивиденды. Мой коллега по журналу Science, Дик Керр, например, на конференции в начале 2003 г. услышал серию докладов, авторы которых предлагали поразительное объяснение некоторым странным явлениям на поверхности Марса: по их словам, периодические изменения угла вращения Марса вокруг своей оси привели к тому, что вода с полюсов попала в более низкие широты в виде грязного снега. Другими словами, на Марсе, возможно, бывали ледниковые периоды. Дик собрал мнения об этой гипотезе, показал материалы своим источникам и в апреле 2003 г. написал заметку в Science, где впервые использовал выражение «Марс-льдинка». Научная статья об этих результатах через несколько месяцев вышла в Nature, и вскоре выражение «Марс-льдинка» стало частью лексикона планетологов.

Допустим, у вас появилась задумка для текста о научных результатах, который понравится читателям отраслевого журнала, и вы убедили редактора, что ее стоит написать. Как это сделать? Есть соблазн придать веса вашему тексту, стараясь выражаться, как ученый. Это большая ошибка. В фокус-группах, которые мы проводим в Science, и в повседневном общении с учеными постоянно мелькает одна мысль: научные статьи практически нечитабельны для специалистов другого профиля, их трудно понять даже ученым из той же области. В раздел новостей и обзоров ученые идут за понятным и ясным текстом. Так что избегайте узкоспециального языка, используйте сокращения по минимуму и не включайте слишком много нудных подробностей эксперимента. На самом деле текст для широкой научной аудитории пишется примерно так же, как и текст для широкой публики. Читатель, которому нужна более детальная картина исследования, найдет ее в научной статье.

Но вы столкнетесь с несколькими проблемами, характерными для научной журналистики, рассчитанной на научную аудиторию. Самая очевидная из них: некоторые читатели будут экспертами по теме, и вы не удержите их внимание, если будете писать слишком общо, тогда как большинству читателей — специалистам по другим дисциплинам — все же понадобятся некоторые объяснения. Чтобы пройти по лезвию бритвы, вам пригодится несколько трюков. Вставляйте определения в текст как бы «между делом», а не развернуто, как будто вы просто напоминаете читателю: «Два коллектива исследователей объявили, что им удалось создать бозе-эйнштейновский конденсат — агрегатное состояние вещества, в котором группа частиц ведет себя как единый огромный квантовый объект». Не нужно давать определение ДНК, но если вы в чем-то сомневаетесь, кратко напомните, что это. Опять же, конкретный образ читателя очень поможет, когда вы сядете за клавиатуру: пишите о физике для биолога.

Еще одно отличие: читатели будут требовать от вас высочайшего уровня точности, куда выше, чем в газете. Не бойтесь задавать вопросы, пока не разберетесь, и не бойтесь возвращаться к своим источникам, чтобы что-то уточнить, проверить факты и получить отклики на новую информацию, которую вы собрали в рамках своей репортерской работы. Ваши ошибки будут тут же использованы против вас. Однажды из-за путаницы в подписи к изображению мы назвали краба моллюском, и на нас посыпались письма в духе «если даже Science делает такие ошибки, неудивительно, что уровень научных знаний в стране так чудовищно низок».

Если точность имеет первостепенное значение, нужно ли просить собеседника прочесть черновой вариант текста? Это вопрос, который может вызывать ожесточенные споры. В Science журналисты сверяют факты с источниками и иногда предлагают им прочитать черновик, ясно давая понять, что этим черновиком нельзя ни с кем делиться и что мы просим лишь проверить факты. Обычно такое чтение черновиков оказывается полезным.

Нужно также внимательно следить, чтобы в тексте были указаны ключевые соавторы исследования. В Science мы довольно часто получаем жалобы, что не упомянули статью — как правило, конкурента, — которая привела к результатам, о которых мы пишем. Очевидно, вы не сможете проследить всю интеллектуальную историю какого-либо открытия, но для сообщества читателей научных журналов ссылки имеют очень большое значение. И если за каким-то результатом стоит напряженная конкуренция, это тоже должно быть частью истории.

Действительно, самые запоминающиеся материалы в профессиональных журналах — это истории об интеллектуальных спорах, конкуренции, которая движет областью исследования, и героях таких противостояний. Такую историю, может быть, трудно написать, в том числе и потому, что сами ученые могут неохотно обсуждать мотивы, которые входят в противоречие с мифом о том, что наукой и учеными движут только наблюдения и поиск истины. Но наука — это высококонкурентная область, полная живых и интересных персонажей. Писать о науке, концентрируясь только на данных, — все равно что, освещая работу конгресса, писать только о законодательстве.

Конфликты могут привести вас в горячие области исследований (самые жаркие споры обычно вызывают важные научные проблемы), и с их помощью можно живо писать о сложных темах в науке. Классический пример работы в таком жанре — серия статей (впоследствии опубликованная как книга «Нобелевская дуэль» (The Nobel Duel) 1981 г.), написанная для Science Николасом Уэйдом, который теперь работает в New York Times. Он описал 22-летнюю гонку Роже Гиймена и Эндрю Шалли по выделению гормонов мозга, для которой нужно было кропотливо измельчать тонны мозгов животных и скрупулезно искать микроскопические количества неуловимых пептидов. Главная причина, по которой оба не оставляли эти попытки, как ее красочно описал Уэйд, — взаимная неприязнь и страх, что конкурент решит задачу первым. Гонка закончилась фактически вничью, и они разделили Нобелевскую премию по физиологии и медицине. Описание прорывных исследований через взаимодействующие силы, промахи и победы, стоящие за данными, — это наука с человеческим лицом, которую поймут многие ученые.

Недавно Дженнифер Кузин описала одну из самых активных областей в исследованиях долголетия на страницах новостного раздела Science, рассказав о жестком соперничестве Леонарда Гуаренте, известного специалиста в области старения, и его бывшего постдока Дэвида Синклера, который сейчас придерживается других взглядов. Исследования на дрожжах касались механизмов, которые могли бы объяснить, почему снижение потребления калорий увеличивает продолжительность жизни. Эти исследования могут быть приложимы и к млекопитающим, которые тоже дольше живут на диете, близкой к голоданию, но биология здесь настолько сложная, что, просто описывая ее, вы быстро потеряете среднестатистического читателя. Однако подача ее в контексте противостояния учителя и ученика «оживила» исследования так, что они стали понятны множеству разных ученых.

Подобные статьи читают охотно, потому что в них обрисованы силы, управляющие наукой, — они подыгрывают интересам сообщества. (Некоторые ученые могут возражать. Читатель однажды пожаловался мне, что в Science слишком много слухов, но потом тут же привел несколько свежих примеров из заметок, которые явно читал.) Другой популярный вид текстов — истории о внешних факторах, влияющих на науку: политические игры агентств и государственных органов, финансирующих научные исследования, растущее влияние бизнеса на науку, законы и правила, карьерные перспективы, нарушения научной этики и отношение общества к науке. Все эти внешние силы вместе — ключевые элементы научной журналистики для ученых.

Когда вы пишете о науке для научного журнала, думайте об этом так же, как журналисты Wall Street Journal думают о бизнесе. Точно так же как бизнес-журналистика — это гораздо больше, чем новости компаний и котировки акций, научная журналистика — это не только данные. Ученым — вашим читателям — крайне интересно все научное сообщество. Помните об этом, когда садитесь за клавиатуру.

11. Научная журналистика на ТВ и радио

(Джо Палька)

Джо Палька — старший научный корреспондент NPR. Он пришел в журналистику из науки — у Джо кандидатская степень по психологии Калифорнийского университета в Санта-Круз, где он работал в области физиологии сна у человека. В 1999–2000 гг. Джо возглавлял Национальную ассоциацию научных журналистов. У него множество журналистских наград, в том числе премия за научную коммуникациию Национальных академий наук и награда NASW. Он живет в Вашингтоне, округ Колумбия, с женой и двумя сыновьями.

Когда я только перешел из печатной журналистики на радио, люди все время спрашивали, не скучаю ли я по текстам. Вопрос казался забавным и в то же время обидным. Я не перестал писать тексты, я просто стал писать иначе — да даже не так уж и иначе, просто короче. Но через какое-то время досада прошла, и я решил, что этот вопрос — своеобразная форма лести. Хорошие материалы на радио — интимные, личные истории, когда читателю кажется, что с ним говорят, а не вещают. Они не должны звучать постановочно или как чтение книги вслух — они должны быть похожи на разговор за обедом. Сьюзен Стамберг однажды сравнила хорошие радиоматериалы с тайным подслушиванием очень интересного разговора за соседним столиком в ресторане.

Радио дает людям возможность использовать воображение. Вот, к примеру, интервью, которое я взял у Гарольда Вармуса, когда тот в 1993 г. стал директором Национальных институтов здоровья. Я хотел показать Вармуса как ученого из академической среды, которому плевать на нормы вашингтонской бюрократии. Поэтому я взял у него интервью по пути на работу, но не в правительственной машине, на которых ездит большинство высших чиновников, а так, как он всегда добирался на работу, — на велосипеде. Вам не нужно было видеть, как Вармус крутит педали на оживленной дороге; чтобы выстроить картинку у себя в голове, вам хватало звука близких автомобилей и велосипедной цепи, скользящей через переключатель передач.

Работа на радио бывает разной. Я писал материалы и на 30 секунд, и на 30 минут. Сейчас это случается реже, но бывали и часовые документальные передачи. Но во всех форматах, коротких или длинных, есть одно ключевое правило: история должна развиваться прямолинейно. Зрители или слушатели не могут быстро промотать к началу, чтобы вспомнить, что случилось пять минут назад. Если с момента представления героя прошло слишком много времени, представьте его еще раз.

Лучшие тексты для радио и ТВ — это истории. Они привлекают внимание аудитории. И дают вам структуру: у истории есть начало, середина и конец. У них есть герои. Они создают конфликт, что помогает вам увидеть научный вопрос с более интересной стороны.

На радио журналисты иногда попадают в ловушку, концентрируясь на звуках и забывая об истории. Рассказывайте свою историю, а звук пусть помогает вам это делать. Но, по правде говоря, чаще всего у вас не будет какого-то примечательного звука для истории. Если вам удастся найти примечательные звуки в лаборатории молекулярной биологии, вы круче меня: у меня выходит только белый шум холодильников и вытяжных шкафов.

Так что берите интересные интервью. Разумеется, это сложнее, чем вам кажется. Ученые, как известно, любят жаргон, и заставить их перестать им пользоваться — задача почти невыполнимая. Вы всегда можете использовать прием моего коллеги Джона Нильсена. Дайте понять вашим собеседникам, что вы пьяный потенциальный инвестор, у которого нет ни малейшего представления об их исследовании и который не даст ни копейки, пока ему не объяснят, чем они тут занимаются.

Текст для ТВ или радио — это, конечно же, текст для устной речи. Я слышу слова, которые набираю, иногда я даже шевелю губами, когда пишу. Есть очевидные скороговорки, которых нужно избегать, вроде «Карл у Клары», но есть и менее очевидные фразы, которые кажутся безобидными, пока вы не произнесете их вслух. Если вы пишете для себя, вам просто придется поэкспериментировать, чтобы понять, что работает, а что — нет. Я, например, выяснил, что трудно выговорить «исследователи определили», но из какого-то мазохизма продолжаю вставлять эту фразу в свои сценарии.

Другой фактор, который надо учитывать, — объем легких. Можете сделать прекрасные описания тонкой структуры породы на Марсе, но, если предложения слишком длинные, слушатели не услышат ничего, кроме ваших попыток набрать воздуха.

Ограничивайтесь предложениями не более 10 слов. Это совсем не трудно. В обычной речи люди постоянно так делают. Я делаю так прямо сейчас. Не стесняйтесь использовать части предложений. Используйте глаголы действия. Лучше всего подойдут глаголы, которые позволят опустить наречия. Как насчет «прохаживаться» вместо «идти медленно»? Или «тащиться»? Или «брести»?

В типичной истории для радио повествование чередуется со звуковыми фрагментами, или синхронами. Обычно я сначала подбираю звуковые фрагменты, а потом пишу «вокруг» них, всегда держа в уме развитие сюжета.

Если вы надумаете записать собственные радиоматериалы, вам понадобится кое-какое базовое оборудование. Звукоинженеры могут над вами посмеяться, но любительская техника дает совершенно приемлемый звук, особенно если вы просто записываете интервью или звуки в лаборатории или на телескопе. Вам обязательно нужен хороший разнонаправленный микрофон.

Редактирование звука когда-то было ужасной морокой: нужно было с помощью лезвия бритвы и специальной ленты для склейки разрезать и по-новому склеивать магнитную ленту. Эти времена закончились: редактирование цифрового аудио — просто мечта. Если ваши этические принципы это позволяют, вы можете вычистить цитаты, убрав из них «эээ», «нууу» и лишние зависимые предложения на свое усмотрение.

Цифровое редактирование аудио также дает возможность поправлять звук, добавлять фоновые треки и делать плавные переходы между фрагментами, т. е. все, для чего когда-то требовалась полностью оборудованная студия. На телевидении, как и на радио, моя коллега Пегги Гиршман с NBC получала тот же вопрос, что и я: «То есть вы больше не пишете тексты?» Как она говорит, тексты — это тоже часть работы, но за редким исключением никто не работает только с ними. Большинство пишущих журналистов на ТВ — продюсеры или репортеры в кадре, хотя в отделах документального видео есть аналитики и помощники продюсеров, которые обычно помогают продюсерам с текстом.

В наши дни, при нынешнем качестве видео с любительских камер, можно задуматься о собственных документальных фильмах. Цифровой монтаж видео на домашнем компьютере позволяет даже новичку делать видеорепортажи приемлемого качества. Они могут не пойти в эфир в таком виде, но точно покажут ваши способности и, возможно, откроют для вас новую карьеру.

Точно так же, как радио зависит от звуков, телевидение зависит от картинки. Но есть и сюрприз, на который мое внимание обратила Пегги: оно в той же мере зависит от истории. Не от истории в смысле «Было бы здорово в начале моего материала рассказать байку», а скорее, как «Мне нужно показать что-то, с чего я могу начать сюжет». Как применяется этот принцип, зависит от того, какую историю вы делаете.

Наука на телевидении обычно попадает в одну из двух категорий материалов: краткий новостной сюжет длиной от полутора до трех минут или документальный фильм на 30–60 минут.

Краткий новостной сюжет обычно привязан к выходу статьи в научном журнале, каким-то новостям от государства или вспышке болезни. Такие сюжеты выходят в вечерних новостях местных или сетевых каналов или в еженедельных передачах на кабельном телевидении.

Вот пример типичной истории — исследование в журнале New England Journal of Medicine о том, что с точки зрения прекращения сердечного приступа более дешевая стрептокиназа работает лучше, чем другой препарат, растворяющий тромбы, tPA. Чтобы сделать об этом материал, надо придумать сюжетную линию. Вот как это представляет Пегги:

Сначала ведущий новостей кратко пересказывает суть истории и представляет репортера. Затем репортер (вы) что-то рассказываете закадровым голосом на фоне картинки. Что это за картинка? Почти всегда это пациент. В конце концов, это история, и вы должны завлечь ею зрителя с пультом от телевизора в руках, который может переключить канал за долю секунды. Начинать с результатов исследования нельзя — людям нужен контекст, что делают эти препараты. Начинать с изображения кровеносного сосуда и результатов исследования было бы скучно и, возможно, даже непонятно. Поэтому вам нужен пациент, чтобы показать суть дела. Обычно его находят через местную больницу или врачей, которые участвовали в исследовании.

Вы берете у пациента интервью. В идеале он все еще в больнице после сердечного приступа, так что память свежая. Чуть хуже будет снимать пациента в его доме. Ищите какое-нибудь интересное занятие пациента, чтобы избежать пресловутого «прогулочного кадра», когда человек без видимых на то причин идет по коридору. Хотя иногда журналист идет и разговаривает с кем-то, вам всегда необходимо интервью на одном месте, для которого обычно требуется тихое место и дополнительное освещение.

Еще один важный элемент сюжета — интервью с экспертом, желательно автором исследования. Иногда медицинские журналы или пиар-агентства публикуют запись интервью с авторами статьи в виде видеорелиза, к которому добавляются фотографии лаборатории и подсъемка (например, кадры таблеток, которые расфасовываются по аптечным флаконам). Продюсерам, у которых нет ресурсов для собственных интервью и съемок, такие видеорелизы могут быть очень полезны, если они при этом помнят, что в этих материалах исследование представлено в максимально позитивном свете. Иногда такие релизы пытаются выдать за новость то, что ею не является, и на них не нужно обращать внимание. В зависимости от того, каковы правила в вашем СМИ, вы можете использовать эти кадры или интервью, если будете соблюдать в своем материале баланс мнений. Вы также, вероятно, захотите поговорить с местным доктором — обычно это врач, лечивший пациента, у которого вы брали интервью. Чтобы представить врача в вашем сюжете, потребуется снять, как он что-то делает, — иначе прогулочные кадры неизбежны.

Для исследований, где есть хоть какие-то спорные моменты, вам понадобится ученый, не согласный с выводами авторов. У любого из ученых вы возьмете в лучшем случае два 10-секундных отрезка видео. Рассказав историю пациента, в том числе 10–20 секунд на интервью с ним, объяснив выводы исследования с комментариями ученых и закончив свой сюжет, вы потратите все имеющееся у вас время.

Наконец, вам понадобятся дополнительные подсъемки: стрептокиназы, tPA, отделения скорой медицинской помощи, изображения тромба. Часть этих кадров может быть доступна бесплатно в пресс-релизах или у организаций вроде Американской ассоциации сердца. Творчески используя графику (взятую у кого-то или нарисованную дизайнером специально для телерепортажа), вы можете, например, показать схему основных выводов или анимацию работы противотромботического препарата. Все это понадобится для двухминутного сюжета.

В работе над сценарием вы используете изображения, но не описывая их, а иллюстрируя ими содержание материала. Говоря о том, сколько людей могут использовать эти лекарства, вы можете показать, например, отделение скорой помощи. Это не очень красиво, но вам нужно чем-то дополнить текст. На экране всегда должно быть какое-то изображение.

Большие материалы во многом похожи на краткие новостные уже тем, что для них тоже нужна история. Но здесь задача гораздо труднее — нужны более длинные сцены, чтобы развивать конкретных персонажей.

Перед телевизионным продюсером Джо Блаттом, который делал для NOVA документальный фильм о поиске топ-кварка, стояла нелегкая задача. Явления, которые ему надо было проиллюстрировать, абсолютно невидимы для глаза — не самая удачная ситуация для телевидения. Так что Джо нужно было найти общительных, четко выражающих свои мысли и — самое главное — значимых в этой области людей. Его бюджет, как и у многих документальных фильмов, был рассчитан на 15–20 съемочных дней, т. е. столько дней он мог использовать свою команду. Надо было все тщательно планировать, чтобы он мог снять все что можно. Так что во время эксперимента в Fermilab Джо со съемочной группой были в зале управления, когда ускоритель разгонял частицы. Получилось много кадров людей перед компьютерами, но эти люди оживленно разговаривали и были погружены в научную работу. У этой передачи был очень солидный бюджет на графику, чтобы с ее помощью пояснять все термины.

Чтобы раскрыть персонажей-ученых, иногда их нужно показать с другой, более мягкой стороны: например, за пивом с коллегами в баре после работы.

Только после того как вы провели всю съемку, собрали видео и интервью, можно начинать писать сюжет. Но большая его часть уже должна быть в голове у продюсера: какие нужны сцены, чтобы проиллюстрировать ключевые моменты истории? Как наилучшим образом сочетать говорящих в кадре людей, их действия и собственный закадровый текст? Как вместить сложное научное объяснение в 30 секунд анимации, на что рассчитан мой графический бюджет? Как объяснить научную сторону вопроса, параллельно раскрывая характеры персонажей, чтобы зрители могли следить за сюжетом?

Это вызов, который, однако, приносит огромное удовлетворение, когда ты с ним справился. Ни одно другое средство передачи информации, даже радио, не может задействовать все чувства человека. Зрители могут познакомиться с учеными, с помощью анимированной графики разобраться в сложных идеях, вместе с вами побывать в Антарктиде или в джунглях Амазонки. Возможно, это не писательское мастерство в классическом понимании (одинокий автор в кабинете), но вы используете все свои навыки, чтобы творчески завладеть умом и воображением зрителя. Вот почему, когда люди спрашивают, скучаю ли я по текстам, я просто улыбаюсь и чувствую себя удовлетворенным.

12. Фриланс

(Кэтрин Браун)

Кэтрин Браун недавно основала коммуникационную компанию EndPoint Creative, которая занимается созданием и редактурой текстов для научных, медицинских и технологических организаций. До этого она 12 лет работала с Science, Scientific American, Discover, Popular Science, Technology Review, New Scientist и другими журналами как успешный фрилансер. Кэтрин ранее состояла в правлении Национальной ассоциации научных журналистов, где также возглавляла комитет по фрилансу, а в 1999 г. получила награду ассоциации для молодых научных журналистов.

Живя на окраине Вашингтона, округ Колумбия, я часто сталкиваюсь с классическим вопросом на вечеринках: «А чем вы занимаетесь?» Услышав в ответ, что я фрилансер, люди реагируют по-разному. Одни наклоняются ближе, задерживают дыхание и выражают восторг, насколько, должно быть, романтична и свободна моя жизнь. Другие цокают языком, склоняют голову и бормочут, что моя жизнь, вероятно, безрадостна, если приходится выживать благодаря текстам.

Правда же где-то посередине.

Среди преимуществ фриланса гибкость занимает ведущее место. Сегодня я могу писать о биологической защите, а завтра — о психическом здоровье. Я могу работать в библиотеке, на своей веранде или, да, в спортивной одежде. Мое время принадлежит только мне. Цена за такую роскошь? Ответственность. Фрилансеры — это предприниматели. Наша задача — искать для себя работу, договариваться о ней и решать все деловые вопросы — от налогов, страховки и пенсии до визиток и бумаги для принтера.

Если вы начинаете или собираетесь начать карьеру научного журналиста-фрилансера, вот несколько практических советов.

Диверсифицируйтесь

От клонирования и стволовых клеток до освоения космоса, продуктов питания и окружающей среды — наука занимает видное место в жизни общества. Для фрилансеров это хорошая новость. Не ограничивайтесь несколькими СМИ, которые плохо платят, когда вы можете расти и учиться (не говоря уже о том, что и больше зарабатывать), диверсифицируя свою работу. Сегодня успешные фрилансеры часто помимо обычных журнальных статей пишут книги или работают над проектами для некоммерческих организаций, сайтов, корпораций, государственных органов и пиар-агентств.

По мере того как вы диверсифицируетесь, ищите одного или нескольких базовых клиентов, которые будут постоянно заказывать у вас материалы. Кроме того, попробуйте проверенную технику карьерного роста. Если вам нужен опыт, нет ничего плохого в том, чтобы поработать на городскую газету или небольшую НКО (больших денег этим не заработаешь). Потом вы можете развивать этот опыт — работать с этими же клиентами, используя материалы для них, чтобы анонсировать куда-то еще более крупные проекты.

Диверсификация не означает, что писать надо все и обо всем. Что если у вас страсть к какой-то одной области — к примеру, к физике? Точно так же, как штатные авторы постоянно работают с какой-то одной темой, некоторые фрилансеры предпочитают специализироваться на чем-то, что они смогут изучить от корки до корки. И это возможно. Одним из решений будет разнообразная база клиентов — например, журналы общего профиля и отраслевые издания, книги, работа на ассоциации — в одной области.

Учитесь вести переговоры

Фрилансеры часто видят работу в СМИ как столкновение Давида и Голиафа. (Угадайте, кто из этих двоих вы.) Но самые успешные авторы во всех областях утверждают, что переговоры с издателями это не обязательно мрак и ужас. Прежде чем подписывать контракт или соглашаться на условия задания, подумайте. Каковы ваши цели? Возможно, чего-то вам требуется больше — больше денег, больше времени, больше прав? Если да, попросите об этом. Если вы годитесь, чтобы выполнить работу, вы годитесь и для того, чтобы договориться о сделке. Навыки ищите на семинарах или в книгах о том, как заключать сделки.

Управляйте своими деньгами

Лучшие клиенты платят хорошо и вовремя — а еще есть все остальные клиенты. Для кого бы вы ни писали — для журнала, НКО или пиар-агентства, — скорее всего, дожидаться своих денег вы будете 30 дней (и дольше). Однако, пока вы ждете, ваши счета не ждут: затраты — от ежеквартальных налоговых выплат до счета за телефон — будут накапливаться. Поэтому вам нужен бюджет. Сколько вы тратите каждый месяц? Сколько зарабатываете? Самостоятельно или вместе с бухгалтером оцените свои доходы и расходы, чтобы убедиться, что деньги приходят вовремя.

Пишите хорошо

Это очевидно, но все же стоит повторить: когда ты фрилансер, значение имеет каждый текст. Не ведите себя легкомысленно. За последние 12 лет я научилась вести собственный рабочий график фрилансера. Но на этом пути были и болезненные ошибки, и утомительная полуночная работа. Держите под рукой календарь и всегда сразу просите дать вам больше времени, если понимаете, что оно вам понадобится, чтобы выполнить задание хорошо.

Как сделать так, чтобы это работало

Некоторые люди практикуют фриланс какое-то время, а затем опрометью возвращаются в офис. Часто они приводят одну и ту же причину — изоляцию. Работа в штате — это работа командного игрока, а фриланс — индивидуальный вид спорта. Кто-то хорошо справляется с долгими часами тишины, а кто-то быстро становится похож на персонажа Джека Николсона в «Сиянии». Если вы подумываете о фрилансе, спросите себя, сможете ли вы часами (днями, неделями и месяцами) работать в одиночестве.

Даже фрилансерам-затворникам иногда надо выходить из заточения. И часто. Во-первых, это хорошо для дела. Нужно общаться с коллегами, обедая вместе или посещая мероприятия местных профессиональных групп. (Ищите список таких местных групп на сайте NASW: www.nasw.org.) Если вам не нравится тусоваться, заставляйте себя ходить туда хотя бы раз в месяц. Даже если вы ни с кем не обменяетесь визитками, так поделитесь с коллегами историями и вместе посмеетесь, и ежедневная тишина будет переноситься легче. Но если вам совсем не нравится общаться, засучите рукава и за дело — волонтеры нужны любой организации.

Вы также можете получить какие-то дельные советы о жизни. У каждого свой стиль работы фрилансера. Кто-то предпочитает одеться, выйти из дома и работать в арендованном офисе. Другим нравится выходить из спальни в халате и садиться за компьютер с кружкой кофе. Вы можете найти систему для своего безумия в чьем-то распорядке дня.

Так мы подходим к последнему моменту. Без обязательных совещаний и коллег, с которыми можно поболтать, фрилансеры иногда делают за день больше, чем их коллеги-штатники. Пользуйтесь этим. Если за последний год вы сделали пару десятков творческих проектов, составьте резюме, в котором они будут ярко представлены. Если вы пишете на разные темы, попробуйте отправлять редакторам вместе с анонсом список своих свежих статей, разбитых по темам. Если вы на чем-то специализируетесь, напишите резюме проекта, в котором проявите глубину своих знаний. В конце концов, каждый фрилансер пользуется своими уникальными талантами — и если вы сделаете свою работу хорошо, эти таланты проявятся в полной мере.

Ресурсы

• Рассылка American Society of Journalists and Authors Contracts Watch: www.asja.org.

• National Writers Union: www.nwu.org.

• NASW Freelance: https://www.nasw.org/all-about-freelancingThe ASJA Guide to Freelance Writing, Tim Harper, ed. (New York: St. Martin's Griffin Paperback, 2003).

13. Научно-популярные книги

(Карл Циммер)

Карл Циммер пишет научно-популярные книги, статьи для журналов и газет и ведет собственный блог. Его статьи выходят в New York Times, National Geographic, Newsweek, Popular Science, Discover, Natural History, Science и других изданиях. Он автор таких книг, как «Душа во плоти» (Soul Made Flesh, 2004), «Эволюция. Триумф идеи»[2] (Evolution: The Triumph jf an Idea, 2001), «Паразиты. Тайный мир»[3] (Parasite Rex, 2000) и «На краю воды» (At the Water's Edge, 1998). Он также ведет собственный блог о науке — «Веретено» — с 7000 просмотров в неделю. Карл с отличием окончил Йельский университет, получив степень бакалавра по английскому языку и литературе в 1987 г. В 1989 г. он присоединился к команде журнала Discover, где с 1994 по 1999 г. занимал должность старшего редактора. В 2002 г. он стал стипендиатом программы Фонда Джона Саймона Гуггенхайма. Он получил награду за лучший материал о здравоохранении Панамериканской организации здравоохранения и награду Американского института биологических наук.

У каждого научно-популярного текста своя траектория, своя история жизни. Вы решаете, что хотите что-то написать, находите тему и издателя, изучаете ее, пишете, а затем, если все прошло хорошо, ваш материал публикуют. Эти моменты есть в жизни каждого текста, будь то статья для журнала, новостная заметка на ленте информагентства, пост в блоге или книга. Но эти жанры чем-то похожи на животных. У каждого вида своя история жизни. Все животные рождаются, растут и достигают зрелости, но у каждого вида свой путь от одного этапа к другому. Нельзя сравнивать жизнь поденки с жизнью черепахи. Перед вами история научно-популярной книги. Я надеюсь, что, описав ее, я смогу убедить вас, что книга — это не просто очень длинная статья, но совсем другой зверь.

Идея

Идеи для книг возникают разными путями. Идея моей первой книги, «На краю воды», пришла ко мне в один прекрасный день в 1996 г., когда я сидел за рабочим столом в редакции Discover. Я только что закончил статью о том, как 360 миллионов лет назад наши далекие предки, похожие на рыб, вышли на сушу. Я просматривал опубликованную статью, поглядывая на стопку своих заметок и бумаг. Стопка была высотой сантиметров 30. (Я очень медленно разбираю бумаги на своем столе.) В материал попал где-то сантиметр из всей этой информации. Все остальные удивительные «истории внутри истории» — о принципах эволюции, которые иллюстрируют эти животные, о полутора веках научных дебатов вокруг этой главной загадки нашей истории — никогда не увидели бы свет. Я подумал о других моих статьях, посвященных другим великим эволюционным преобразованиям, и всех деталях, которые я не упомянул из-за ограниченности журнальных площадей. И решил написать книгу.

Мне кажется, это популярный путь к первой книге. Другие книги рождаются, когда к авторам обращаются с просьбой написать книгу-компаньон к телесериалу или выступить соавтором ученого. Или же научный автор просто просыпается однажды утром и понимает, что хорошую книгу на тему «икс» пока никто не написал. Как бы вы ни пришли к своей идее, остановитесь на минуту и подумайте о перспективе когда-нибудь увидеть свою книгу на полке новых поступлений в книжном магазине.

После этого вы должны решить: действительно ли вы можете справиться с этой книгой?

Книжный бизнес может быть жестоким до абсурда. Издатели принимают лишь незначительную долю всех предложений авторов. Большинство авансов, особенно за научно-популярные книги, меньше $50 000 — и на них предполагается прожить как минимум год, а то и два или три. После всего этого, даже если вы получите контракт на книгу, выживете на авансе и ваша книга будет опубликована, она все равно будет одной из примерно 195 000 книг, выходящих за год.

Хотя статистика мрачная, она не должна быть причиной для полного отчаяния. Научно-популярные книги редко покоряют крепость бестселлеров в нон-фикшн, где обитают в основном книги о политике, истории и профессиональном рестлинге. Время от времени книги вроде «Ружья, микробы и сталь» (Gans, Germs, and Steel) Джареда Даймонда (1997) или «Элегантная Вселенная» (The Elegant Universe) Брайана Грина (2003) срывают куш, и литературные агенты, редакторы и авторы потом годами пытаются повторить этот трюк. («Эта книга станет для переменного тока тем же, чем „Долгота“ (Longitude) стала для часов!») Но солидное число научно-популярных книг преуспевают и чуть ниже уровня бестселлера. Обычно в успешных книгах есть хорошая история, убедительные аргументы или необычный новый взгляд на мир. Иногда бывает и все вместе. Спросите себя, есть ли у вашей задумки что-то из этого набора.

Если после всех раздумий вы все еще не отказались от своей идеи, прежде чем писать предложение издателю, нужно провести последнюю проверку: вы ее любите?

Любовь имеет решающее значение для книги по трем причинам. Во-первых, читатели могут понять, что душа автора не лежит к его собственному тексту. Во-вторых, книга будет большой частью вашей жизни — от предложения до рукописи и публикации — по крайней мере пару лет. Если вы ее не любите, однажды вы возненавидите ее и, как следствие, себя. И, наконец, есть вероятность, что, когда ваша книга выйдет, вы просто увидите, как она канет в безвестность. Вам нужно любить свою задумку достаточно сильно, чтобы быть довольным уже тем, что ваша книга просто существует.

Предложение

Если ваша задумка прошла эти проверки, пришло время писать предложение. Успешные предложения бывают очень разными: одни занимают 10 страниц, другие — 100. Но у большинства есть общие черты. Они показывают, что автор спланировал ход всего повествования. Очевидно, вы не можете знать всех подробностей, пока полностью не изучили вопрос, но редактору нужно быть уверенным в вас. Помимо этого предложение должно продемонстрировать, что вы можете написать книгу. Это особенно важно, если вы никогда раньше не писали книг. У книг симфоническая структура, где малые сюжеты раскрываются на фоне больших, где отступления и исторические экскурсы переплетаются в логичном завершении спустя несколько глав. Расширенный план книги или тестовая глава убедят редактора, что вы способны решить такую задачу.

Написание предложения — больше, чем просто способ получить контракт. Чем больше вы поработаете над вашим предложением, тем меньше придется работать над книгой. Важно, например, убедиться, что вам будет о чем рассказать в 75 000–100 000 слов, но не слишком много. Идея хорошей журнальной статьи в книге растворится до неузнаваемости. Однако, если вы выберете слишком обширную тему — скажем, всю историю космических полетов или обзор всех важных инфекционных болезней, — вы можете потратить 10 лет на многотомный опус.

Я сам едва не попал в эту ловушку, планируя «На краю воды». Сначала я хотел написать 10 глав, каждая из которых была бы посвящена одному эволюционному переходу — рыб из воды на сушу, птиц с суши в воздух и т. д. Когда я понял, какой длинной станет моя книга, то провел радикальную хирургическую операцию. В своем предложении я описал план текста всего о двух переходах: рыб на сушу и китов-млекопитающих обратно в воду. Я рад, что был готов отказаться от своих амбициозных планов: «На краю воды» даже с таким скромным охватом оказалась куда длиннее, чем я ожидал.

Когда вы пишете предложение для издателя, нужно подумать и о структуре книги. Спросите себя, какое повествование лучше подойдет для вашей истории. Некоторые хорошие научно-популярные книги выстроены как гонка — из недавних примеров можно вспомнить «Геномную войну» (The Genome War) Джеймса Шрива (2004), в которой государственные и частные научные коллективы стремились первыми закончить проект расшифровки генома человека. Другие книги, как, например, «Долины и хребты» (Dasin and Range) Джона Макфи (1982) — как сложные медитации. Макфи едет через всю страну с геологом, вплетая в поездку историю и геологию. Бывает и эпос, как «Сотворение атомной бомбы» (The Making of the Atomic Bomb) Ричарда Роудса (1987), которая следит за судьбой ошеломляющего набора персонажей в течение многих лет. Возможно, будет удобнее воспользоваться какой-то из этих структур, но ваша тема может потребовать и собственной структуры.

Контракт

Когда уже есть подготовленное предложение, я рекомендую найти себе литературного агента. Не очень-то хочется отказываться от 15 % своего заработка, но хороший агент стоит каждой копейки своей комиссии. Чтобы найти хорошего агента, посмотрите научно-популярные книги, похожие на ту, которую вы намерены написать. Обычно в числе прочих благодарностей авторы упоминают и своих агентов. Найти адреса этих агентов можно в свежем издании каталога Literary Marketplace.

Если все пройдет гладко, вы найдете агента, а агент найдет вам одного или нескольких издателей, готовых обсудить контракт на вашу книгу. Хотя агент может здорово помочь вам в переговорах, вы и сами должны хорошо понимать, что должно и не должно быть прописано в контракте. Вопросы составления контракта сложны и выходят за рамки этой книги; чтобы узнать об этом больше, обратитесь к сайту Авторской гильдии (www.authorsguild.org).

Исследование

Если вы достаточно хорошо поработали над предложением вашей книги, разобраться, что вам потребуется узнать, чтобы ее написать, должно быть относительно просто. Это не пройдет легко или быстро, но по крайней мере вы будете знать, что нужно сделать.

Многие навыки, необходимые для сбора материала для коротких форм, применимы и к книгам. Более того, книги в этом настолько похожи на журнальные статьи, что иногда можно с выгодой для себя черпать материал для книги из статей. (Тем не менее будьте осторожны — редактору может не понравиться идея спонсирования вашей работы над книгой, а вам может не захотеться публиковать свои самые интересные материалы в виде статей, которые выйдут задолго до книги.) Для книг, как и для научных статей, я провожу много времени с учеными, изучаю, как они работают, беру у них длинные интервью и работаю с расшифровками, чтобы написать материалы об их открытиях.

По моему опыту, самая большая разница в работе над книгой и работе над статьей — в объеме чтения. Когда я пишу книгу, я провожу много времени в библиотеках в поисках старых книг, научных статей, писем, блокнотов и других документов, чтобы разобраться, как Аристотель повлиял на Дарвина, к примеру, или как алхимия помогла возникнуть науке о мозге. Такие исследования могут потребовать от вас поездок в специализированные библиотеки, на что может уйти куча времени. Но в последние несколько лет компьютерные базы данных сделали исторические исследования намного проще. Для моей последней книги «Душа во плоти» весной 2002 г. я ездил в Англию, чтобы посмотреть книги и буклеты XVII в. в Британской библиотеке и Бодлианской библиотеке в Оксфорде. Если бы мне нужно было проделать эту работу сегодня, я бы смог выполнить ее, не отходя от письменного стола. База данных под названием Early English Books Online содержит все книги на английском языке до 1700 г. Это прогресс.

Написание книги

Сев писать книгу, вы поймете, насколько хорошим было ваше предложение. Может оказаться, что ваши исследования влекут вас в другом направлении, не туда, куда вы собирались. Не стоит от этого отмахиваться, но нельзя и позволить тянуть себя во все стороны сразу. Иногда, уже засев за книгу, я обнаруживаю, что требуется найти новый материал еще на целую главу. Можно сделать перерыв и провести дополнительные исследования, так вы вернетесь к рукописи со свежим взглядом.

Мой опыт подсказывает, что лучше не начинать писать, пока не проделаешь всю необходимую исследовательскую работу. Нет нужды разузнавать каждую деталь, но неплохо овладеть своей темой, прежде чем пытаться сделать из нее какое-то повествование.

Собственно написание книги ставит несколько особенных логистических задач. Вы работаете с горой информации, которую невозможно удержать в голове. Найдите способ эту информацию организовать. Мне удобна визуальная форма подачи информации, так что я пишу план книги на больших листах, которые прикрепляю к стене. Попутно я подмечаю, как разные части моего материала складываются в единый нарратив, отмечая это множеством стрелок между страницами плана. Еще неплохо вести учет своих источников в программе типа EndNote. Она позволит вам с минимальными затратами собрать сноски и библиографию.

На последних стадиях написания книги нужно избавиться от массы фактических и стилистических ошибок, которые неизбежно закрались на ваши страницы. Вы сами должны быть своим фактчекером, а не ваш издатель. Постарайтесь показать фрагменты своей рукописи как можно большему количеству источников. Каждый найдет там свои ошибки.

Чтобы выявить стилистические ошибки, я показываю рукопись жене, проницательному читателю и великолепному редактору. Другие авторы читают свои рукописи вслух на диктофон и потом слушают записи. Признаю, они выносливее меня.

Окончание

Когда я сдал рукопись «На краю воды» издателю, мне казалось, что я создал идеальный объект. Моя работа была окончена. Это заблуждение, как я с тех пор узнал, распространенное среди авторов-новичков. На самом деле это как если бы родители решили, что их ребенок всего двух лет от роду готов переехать в собственную квартиру. От этого заблуждения нужно избавиться как можно скорее, если вы хотите, чтобы ваша книга имела успех, потому что много работы еще впереди.

Сначала вам придет письмо от редактора. Редактор вернет вам рукопись с письмом такого содержания: «Дорогой Карл, большое спасибо за прекрасную рукопись. Она великолепна. Есть всего несколько мест, где нужно кое-что подправить…»

Затем последует несколько страниц с изложением масштабных изменений, которые ваш редактор, скорее всего, назовет «мелкой правкой». Возможно, придется убрать из текста целые главы. Другие потребуется, наоборот, переписать. А когда вы отложите письмо и посмотрите саму рукопись, вы увидите, что она вся испещрена красными чернилами.

Это правильно. Редактор делает то, что должны делать все редакторы. Кое-где ваш редактор может быть не прав, и вы должны сопротивляться правке, которая ухудшит вашу книгу. Но редакторы правы гораздо чаще, чем авторам хотелось бы признать. Вы потратите несколько недель на серьезную работу с замечаниями редактора.

Но и теперь ваша работа не закончена. За вашу рукопись берется литературный редактор, который проверит ее на предмет нестыковок, плохой грамматики и несовершенного языка. Затем идет корректор. Прежде чем стать реальной книгой в обложке, рукопись может пройти через пять-шесть версий редактуры. Вам придется перечитывать книгу до тех пор, пока вас не затошнит от каждого слова — а потом еще несколько раз. (Здесь любовь к вашей теме поможет вам не сойти с ума.)

И даже когда редактура завершена, на ее место приходит новая работа. Редакторам нужно написать текст для каталога, текст на обороте книги, текст на внутренней стороне глянцевой обложки. Им нужно разослать рукопись, чтобы собрать рекламные отзывы. Нужно встретиться с маркетологами, чтобы понять, как продавать книгу в магазины, и с пиарщиками, чтобы понять, как ее подавать вообще. Редактору потребуется ваша помощь на протяжении всего пути, даже если вам для этого придется отвлечься от работы над рукописью и ответить на длинный список вопросов. Чем больше помощи вы окажете, тем с большей вероятностью ваша книга будет иметь успех.

Продаем книгу

Возможно, вам покажется, что это не ваша работа как автора книги, но сейчас это придется делать и вам. У вас как у научного журналиста в голове есть база данных для продвижения книги, которой уступит любой пиарщик. Вероятно, где-то за полгода до выхода книги вам стоит поговорить с пиарщиками, чтобы понять, что они планируют делать и как вы можете им пособить. (Если вы будете только наседать на пиарщика, книге это не поможет.) Подумайте, где вы можете выступить с лекциями — от музеев до церквей. Изучите онлайн-сообщества, которым может быть интересна ваша книга (группы поддержки больных раком, футуристы и т. д.). Создайте сайт, если у вас его еще нет. Если вы начнете работать над журнальными статьями, которые выйдут примерно тогда же, когда и ваша книга, подумайте над темами, которые привлекут читателей к вашей книге, о которой нужно подробно рассказать в разделе «об авторе». Каждый день думайте, что вы можно сделать, чтобы продвинуть свою книгу, — по крайней мере пока не начнете работать над новой.

14. Общая аудитория в сети

(Алан Бойл)

Алан Бойл — научный редактор сайта MSNBC. Его первой работой в журналистике была должность ночного редактора в газете Cincinnati Post, после этого он работал на разных позициях в Spokesman-Review в городе Спокейн, штат Вашингтон, и Seattle Post-Intelligencer, постепенно переходя от редакторской функции к авторской. Как редактор иностранных материалов для газеты Post-Intelligencer в 1990-е гг. он помогал проводить семинары по онлайн-журналистике для российских журналистов и написал гид по онлайн-журналистике для журналистов Азиатско-Тихоокеанского региона в рамках программы ЮНЕСКО. В 1996 г. он стал членом стартовой команды MSNBC.com и вскоре сосредоточился на теме науки и космоса. В 2002 г. его репортаж о генетической генеалогии получил награду NASW и премию Американской ассоциации содействия развитию науки.

Посмотрим правде в глаза: теперь мы все интернет-журналисты.

Вы можете работать в журнале или газете, на телеканале или радиостанции, но ваш материал почти наверняка окажется опубликован еще и в сети. Вы или ваше издание может подготовить для онлайн-версии эксклюзивный материал — кулуарные заметки, интерактивную графику или блог.

Или же вы, как и я, можете быть журналистом, чьи работы появляются почти исключительно в интернете.

До того как я попал на MSNBC, телеканал с собственным сайтом, я 19 лет проработал в ежедневных газетах. Так что я все еще воспринимаю интернет как онлайн-газету с большим количеством текста, несколькими иллюстрациями и кое-какими своими фишками. Но со временем онлайн-журналистика становится независимой от газет — точно так же, как телевидение начиналось как радио с картинками и постепенно стало самостоятельным новостным форматом.

На мой взгляд, принципы онлайн-журналистики — справедливость, точность и полнота, например — такие же, как и в офлайн-журналистике. Но средства передачи информации влияют на сообщение, как и качества, которые в каждом СМИ считаются наиболее важными. Те, кто работает на агентства, ценят скорость публикации материала, газетчики — эксклюзивные источники, журналам нужна глубина раскрытия темы, а на радио и телевидении важны звук и картинка, благодаря которым и возникает сюжет. Все эти факторы важны и для материалов в сети, но кое-что делает онлайн-журналистику уникальной: сетевые авторы ищут возможность рассказать историю, используя специальное ПО.

Давайте рассмотрим подробнее, как разворачивалась одна мультимедийная история, а затем перейдем к тому, как можно использовать в своей работе инструменты и игрушки нашего ремесла.

Кейс: Катастрофа шаттла «Колумбия»

Освещение запусков и посадок шаттлов обычно проходит по стандартному образцу: из редакции MSNBC на западном побережье в городе Редмонд, штат Вашингтон, я постоянно обновляю наш материал о посадке, начиная с маневра схода с орбиты, как и любой журналист информагентства.

Однако первого февраля 2003 г. посадка шаттла пришлась на утро субботы, когда трафика в сети меньше всего. Поэтому я немного отошел от обычного формата: я решил выспаться и дать редакции на восточном побережье отработать посадку «Колумбии».

Когда я проснулся от телефонного звонка в шесть утра, я совсем не думал о шаттле. Но, когда редактор спецпроектов Майк Моран сказал, что он пропал, я мигом понял, что случилось нечто ужасное. Когда я добрался до редакции, несколько редакторов и продюсеров уже вышли на работу, чтобы помогать небольшой смене выходного дня, а художники были на пути в офис.

Кроме них ехали и интерактивные продюсеры (ИП), чья роль уникальна для интернет-журналистики. ИП собирают текст, изображения, аудио и видео и превращают их в программный код. Получающиеся интерактивные материалы помогают рассказать историю или объяснить проблему в формате, удобном для интернета.

Пока Майк продолжал следить за срочными новостями, я помог начать работу над новыми интерактивными материалами. Одним была аннотированная графика со стадиями возвращения шаттла на Землю, а другим — гид по шаттлу и его компонентам. Мы также обновили краткие биографии экипажа и тайм-лайны полетов шаттлов, чтобы обозначить на них новую трагедию, и подобрали видео телеканала NBC, чтобы иллюстрировать ими историю по мере ее развития.

Запустив работу над интерактивными материалами, я вернулся к главной теме — и по мере того как я следил за развитием событий, я начал думать, какие последствия трагедия «Колумбии» будет иметь для всей космической программы. Что будет с Международной космической станцией и всеми нашими планами многомиллионного туризма и развлечений? Было очевидно, что в обслуживании МКС НАСА придется полагаться на Россию и что в космосе еще долгое время не будет поп-звезд или миллионеров. В перерывах между обновлениями главного материала я собирал информацию для врезки о будущем МКС.

Редакторы из редакции Западного побережья рассказали телепродюсерам MSNBC на Восточном побережье, что я отрабатываю тему МКС, — и это понравилось телевизионному блоку. Мне позвонил продюсер, провел предварительное интервью и запланировал три выхода в телеэфир на эту тему, вплоть до 23:30 по времени западного побережья.

За время трагедии MSNBC получила сотни электронных писем от пользователей, которые спрашивали о происходящем и о программе шаттлов. Я собрал материал из самых популярных вопросов и ответов на них, а также помог нашему редактору колонок создать почтовый адрес для соболезнований.

К тому моменту, как субботу сменило воскресенье, я передал главный материал пишущему редактору вечерней смены и настроил интерактивные материалы и вставки, которые создавались в течение дня. У меня было начало врезки про МКС, но эта история окончательно оформилась только через несколько дней. Моим последним заданием было обновление блога со ссылками на наш почтовый ящик для соболезнований и им подобные.

«Это были длинные 19 часов, — написал я в посте в 01:23 по местному времени в воскресенье. — Почему-то кажется, что мне нечего больше добавить, кроме соболезнований и молитв семьям погибших астронавтов и всем остальным в НАСА».

Конечно, в последующие дни можно было много чего добавить. Это была моя не первая 19-часовая смена в сети и не последняя.

Пишем для интернета

Тексты в сети должны быть короче и бодрее, чем в бумажных СМИ. Это, безусловно, проблема для научных журналистов, ведь подробности исследования могут быть крайне важны. Но есть способы сделать даже сложную историю более понятной для активных пользователей сети.

Пишите прямо

Лиды в стиле информагентств обычно работают лучше, чем непрямые журнальные лиды. Это не мешает добавить немного драматизма в начало вашего текста. На самом деле текст, который принес мне награду NASW за онлайн-материалы («ДНК помогает разобраться в тайнах одной семьи», msnbc.msn.com/id/3077144), начинался с непрямого лида:

Редмонд, штат Вашингтон. Я сжал в руке телефонную трубку и начал трансатлантический обратный отсчет: с помощью ДНК-теста, который можно было заказать по почте, я собирался узнать, действительно ли мой ирландский «кузен» приходится мне кузеном. На другом конце провода была невеста моего кузена, которая зачитывала список из 10 чисел, а я сверялся. Первое число? Есть. Второе? Есть. Пока все идет хорошо.

Мой квест подходил к концу после четырех лет изучения семейного древа Бойлов…

Я попытался дать общее представление, о чем будет материал, в первом абзаце и изложить суть истории в первых четырех абзацах. Смысл в том, что в статье для сети надо быстро переходить к сути дела — возможно, это хорошее правило и для остальных СМИ.

Разбиваем на кусочки

На сайте MSNBC тексты могут растягиваться до 1200 слов, прежде чем редакторы начнут возражать. В таких случаях мы стараемся разбить историю на модули или кусочки по 300–600 слов, разделенные подзаголовками. Это улучшает читаемость текста в сети, поскольку история не выглядит слишком сложной, и читатели могут пропускать фрагменты, если захотят. Это также дисциплинирует авторов. Так что отточите свое мастерство планирования и разбейте историю на составные части.

Модульная разбивка упрощает работу с техническими подробностями материала, которые могут заинтересовать только часть читателей. Например, во времена расцвета HotWired.com Симсон Гарфинкель обычно ставил в своей технологической колонке Packet переключатель «Для гиков». Кликнув по нему, вы открывали технические подробности в нужных местах колонки. Еще один клик — и вы возвращались к сокращенной версии колонки.

Добавляйте «аксессуары»

Здесь имеется в виду быстрый переход от модульной разбивки к такой подаче материала, когда дополнительные детали истории становятся кликабельными частями или вставками в ней. Графика на основе Flash, блоги, форумы, чаты и другие аксессуары могут даже стать основным способом рассказать историю. В процессе затопления российской станции «Мир» мы писали апдейты на форуме MSNBC, после чего добавляли их в материал.

Ставьте гиперссылки

В отличие от журнала, газеты или теле- и радиоэфира, в материалах в сети можно давать гиперссылки на другие онлайн-ресурсы. Таким образом, вместо того, чтобы в деталях объяснять, что такое полимеразная цепная реакция, вы можете дать краткое и понятное объяснение и ссылку на авторитетный источник для читателей, которым нужно больше информации. Это дает возможности, о которых мечтал Вуди Аллен в фильме «Энни Холл», когда он вытащил настоящего Маршалла Маклюэна, чтобы разрешить спор о взглядах Маклюэна на СМИ.

Инструментарий мастера игрушек

За годы интернет-журналисты разработали стандартный набор техник для выхода за пределы статичного текста, фотографий, аудио и видео старых СМИ. Вот несколько часто используемых инструментов и примочек:

Галереи

Слайд-шоу — это серия фотографий с подписями, которые вы просматриваете по одной. Подписи к ним можно усилить с помощью звука или видео. Видеогалерея — разновидность этого инструмента, в которой вы пролистываете серию видеороликов. Примером такой галереи на MSNBC может быть «Неделя в фотографиях» (www.msnbc.msn.com/id/3842331/).

Всплывающие окна

Самостоятельные flash-ролики могут стать виртуальной экскурсией, объяснять, как что-то работает, или рассказывать историю. Примеры таких роликов можно найти на странице ссылок (family.boyle.net/spj/) или в симуляторе энергетической политики на сайте MSNBC (www.msnbc.com/modules/fuel_future/game/).

Опросы

Наши «опросы в прямом эфире» выясняют у пользователей, что они думают по спорным вопросам: считаете ли вы, что нужно запретить исследования на стволовых клетках? Существуют ли инопланетяне? Но такие штуки никогда нельзя рассматривать как полноценные социологические опросы, и как научный журналист вы наверняка уже знаете почему — из-за нерепрезентативной выборки в таком исследовании. Это просто развлечение, еще одна игрушка.

Квизы

Это квизы с несколькими вариантами ответа, которые оценивает компьютер (обычно они сделаны с помощью Javascript). Вы можете использовать их как головоломки или в более серьезных целях: например, для быстрой оценки риска сердечно-сосудистых заболеваний, как у нас на MSNBC (www.msnbc.com/modules/ quizzes/heart_dw.asp).

Вставки в текст

Большие подборки фактов — от глоссариев до тайм-лайнов и информации о ключевых действующих лицах — можно помещать в специальные прокручиваемые или кликабельные области в тексте. Например, можно посмотреть справку о шаттле и астронавтах в одной из историй MSNBC о катастрофе «Колумбии» (www.msnbc.msn.com/id/4088826/).

Форумы

Онлайн-форумы — возможно, самый интерактивный инструмент, который вы можете добавить в свой материал. Они дают пользователям возможность обсуждать новости между собой и с экспертами, которые следят за обсуждением. Но, как правило, на них уходит много усилий: модераторы должны следить за болтунами, балаболами, лжецами и спамерами. Форум Habitable Zone (www.habitablezone.com) был примером «хорошо воспитанного» сетевого сообщества. На MSNBC мы обычно пользуемся почтовым ящиком, т. е. онлайн-разделом «письма в редакцию» (www.msnbc.msn.com/id/4045141/) или чатом в виде IRC или подобия ток-шоу, где вопросы задаются модератору (chat.msnbc.com).

Блоги

Эти массивы датированных записей в сети могут работать как дневник журналиста, колонка коротких сообщений, как способ стимулирования и организации обратной связи с материалами или как гид по интересным сайтам (www.cosmiclog.com). Но их можно использовать и при срочных новостях: сайт Spaceflight Now, к примеру, очень удачно использует формат блога (их рубрика Mission Status Center) в освещении запусков ракет, посадок марсоходов и трагедии «Колумбии» (www.spaceflightnow.com/shuttle/sts107/status.html).

Короче говоря, научные материалы в сети могут использовать инструменты, которых вы не найдете больше нигде. Вот лишь некоторые примеры:

• Слайд-шоу, в котором показаны лучшие фотографии телескопа «Хаббл», и голосование о наиболее понравившихся снимках.

• Кликабельная инфографика, иллюстрирующая, как работают марсоходы НАСА, куда они отправляются и зачем.

• Тест, который помогает пользователям оценить риски для своего здоровья.

• Модерируемый форум, где пользователи могут оставить свои комментарии о каких-либо проблемах со здоровьем.

• Интерактивный документальный материал об атаках 11 сентября, в котором с помощью снимков, звуков и баз данных объясняется, как и почему рухнули башни Всемирного торгового центра, кто это сделал и кого коснулась трагедия.

И в этом особенность научной журналистики в сети: вы не ограничены одним печатным форматом для своей истории. Есть кое-какие правила, но они новые и постоянно меняются. Интернет-журналистика, вероятно, ближе всего к созданию игрушек — настолько это весело.

15. Научная аудитория в сети

(Табита Пауледж)

Табита Пауледж пишет о науке и медицине уже более 30 лет. Получив магистерскую степень по генетике в Колледже Сары Лоренс, она работала в биоэтической организации Hastings Center. Ее статьи выходили в Scientific American, Washington Post, New York Times, Current Biology, PLoS Biology, The Scientist, BioScience, Archaeology, Health, Popular Science, Nature Medicine и Lancet и др. Тэмми была старшим редактором в Nature Biotechnology и редактором-основателем The Scientist, а сейчас работает редактором в издании Национальной академии наук Issues in Science and Technology. Она автор книги «Ваш мозг: откуда вы его взяли и как он работает» (Your Brain: How You Got It and How It Works, 1994). Тэмми дважды получала стипендию от Центра специализированной журналистики Найтов и почетную награду Общества технической коммуникации. Она писала для различных онлайн-изданий для ученых, в том числе BioMedNet, HMS Beagle, Genome News Network, SAGE KE и The Scientist.

В эти трудные времена по крайней мере один рынок для научной журналистики, по-видимому, растет: профессиональные издания, особенно в сети. Этот рынок может принести нежданное профессиональное удовлетворение. Когда пишешь для ученых, можно игнорировать модные темы в научной и медицинской журналистике. В сети вы можете посвятить себя темам, которые вам интересны, погружаться в технические детали и писать о них с удивительной гибкостью и свободой.

Как и все остальное в мире доткомов, онлайн-издания для ученых появляются и исчезают. Я, например, все еще оплакиваю BioMedNet, который издательство Elsevier закрыло в конце 2003 г. Несколько лет BMN был значимым рынком для научных журналистов. Он публиковал по крайней мере два текста в день и освещал несколько ежегодных конференций по фундаментальной науке.

Но есть и хорошие новости: некоторые онлайн-издания с печатными приложениями чувствуют себя хорошо. Сайты вроде TheScientist.com (www.the-scientist.com) и NewScientist.com (www.newscientist.com) публикуют уникальный контент, который не попадает в бумажную версию. Топовые еженедельные журналы также публикуют ежедневные новости онлайн — в их числе Nature (www.nature.com/news) и Science (sciencenow.sciencemag.org). Это же делает и Scientific American (www.sciam.com), который привлекает как любителей науки, так и самих ученых. Материалы в этих онлайн-изданиях — обычно короткие тексты по 400–600 слов — пишут как штатные авторы, так и фрилансеры.

Одна из главных отличительных особенностей онлайн-журналистики для ученых — она совсем не похожа на привычные материалы. Она напоминает традиционную печатную журналистику, но, как правило, с меньшим количеством ограничений. И ее лишь слегка украшают всякие цифровые штуки. Отраслевые издания для ученых не гонятся за мультимедийным контентом, так что слова в вашем материале не должны уступать место документальному видео, интерактивным тестам, flash-анимации и чатам. Гиперссылки — да, но слайд-шоу или шикарная статичная графика будет появляться очень редко.

Нет тут и масштабной командной работы. Обычно над материалом работаете вы и ваш редактор, который часто дает вам свободу делать материал таким, каким вы хотите его видеть. Это отличается от обычной интернет-журналистики, где вы можете быть частью команды, другие члены которой считают вас самым слабым звеном.

В онлайн-журналистике, как и в печатной, когда вы пишете для ученых, у вас больше тем. «Для специализированной аудитории я глубже погружаюсь в то, как результаты исследования воспринимают другие ученые в сообществе, — говорит фрилансер Дэн Фербер. — Вместо короткой цитаты-реакции я могу изучить препятствия, с которыми столкнулись ученые, и то, как они их преодолели».

Научные новости для ученых — растущий сетевой рынок, который требует стиля, отличающегося от типичного стиля крупных журнальных материалов. «Не перечесть успешных журнальных авторов, которым ужасно не понравилось писать для меня новости, потому что они просто не обращали внимания на стиль, — признается редактор новостей сайта TheScientist.com Айван Орански. — Мы тщательнее работаем с источниками и обычно пишем лиды, которые содержат новость, а не интересный сюжет или бэкграунд». Айван говорит, что его авторы должны уметь написать как про последнее исследование какой-нибудь лаборатории, так и про пожар в этой же лаборатории.

Вне зависимости от того, пишете ли вы новости или большие материалы, для специализированной онлайн-аудитории потребуется несколько иной тон. Не нужно давать определение терминам или описывать базовые для науки положения вроде необходимости воспроизводить результаты исследования. Но это баланс, которого некоторым авторам трудно достичь, утверждает Кристин Скэрз, бывший редактор новостей на TheScientist.com.

«Возьмем в качестве случайного примера проект HapMap Национального института исследования генома человека, — говорит она. — Для общей аудитории нужно будет сосредоточиться на основных подробностях, чем там занимаются, и на итоговом практическом приложении на уровне „потребителя“. Для научной аудитории вы будете писать о структуре проекта и его финансировании, об участниках и новых научных методиках или процедурах, которые там применяются».

Бывший редактор BioMedNet Генри Николз отмечает, что ориентация на научную аудиторию сильно расширит спектр того, о чем вы пишете. «Многие интересные истории, скорее всего, не попадают в СМИ общего профиля, так как они слишком сложные», — утверждает он.

В сети следует писать кратко и быстро. Онлайн-публикации обычно более краткие, чем печатные: в них короче отдельные абзацы и сам текст. Здесь исходят из предположения, что читателю трудно воспринимать большое количество текста с экрана. Но мало кто осознает, что писать можно и очень, очень много. Для тех из нас, кто любит развернуться: онлайн-издания — для ученых, во всяком случае — обычно гибче подходят к размеру текста. Иногда значительно гибче — на сотни слов.

Знаю, это не то, что слышали вы. И неправда, что в большинстве массовых онлайн-изданий, где всем заправляет графика, редакторы убеждены, что их пользователи читают, как третьеклассники, и слова — наименее важная часть материала. Но ученые — отличные читатели (умеют ли они писать, конечно, другой вопрос), и им обычно нужны подробности — много подробностей. Им привычно продираться сквозь тяжеловесные тексты коллег. Ваши тексты на этом фоне будут им в удовольствие, даже если их придется читать с экрана компьютера.

Читатели обычно воспринимают онлайн-издания как газеты: быстрые статьи, одноразовые материалы и быстрое чтение. Сами издания думают о себе точно так же. Это делает интернет-журналистику хорошим способом войти в профессию. «Есть постоянный спрос на контент, — говорит Кристин, которая сейчас работает в бумажной версии Scientific American. — Через онлайн проще войти в профессию, обучиться кое-каким хорошим привычкам, если у вас хороший редактор, и заработать несколько первых материалов в портфолио. А опытным авторам это поможет превратить неиспользованные идеи из большого проекта в несколько быстрых историй, которые принесут дополнительный доход».

16. Научная редактура

(Мариэтт ДиКристина)

Мариэтт ДиКристина заняла пост исполнительного редактора Scientific American весной 2001 г. До этого она работала исполнительным редактором Popular Science, где провела почти 14 лет. В 2001 г. Космический фонд вручил Popular Science свою награду имени Дугласа Морроу, отметив ее заслуги как автора и редактора статей на космическую тематику для этого журнала. До журналов она работала репортером в Gannett Westchester Newspapers, сейчас известных как Journal News, и стрингером для нескольких газет в Нью-Йорке и Массачусетсе. Мариэтт входит в правление Национальной ассоциации научных журналистов, в прошлом она занимала пост председателя правления Нью-Йоркской ассоциации научных журналистов. Она изучала журналистику в Бостонском университете, живет в Вестчестере, штат Нью-Йорк, с мужем и двумя дочерьми.

Давайте будем честны. Редакторы, как скажет вам любой автор, не очень-то и умны. Они могут уверять вас, что им нужны истории, которые расскажут читателям что-то важное об окружающем мире, но на самом деле им хочется чего-то увлекательного. Они не могут уследить за авторской логикой. Их утомляют сложные тексты, и им не хватает терпения для скучных фактических подробностей. Они путаются, когда в повествовании слишком много героев, а избыточные цитаты их раздражают. И они не очень-то любят длинные слова.

Другими словами, мы, редакторы, во многом напоминаем читателей, которых мы — и вы — хотим привлечь. На самом деле мы особенный вид читателей, выживание которых зависит от способности думать, как аудитория наших изданий. Это касается любой редактуры, не только научной. Авторы могут менять тон или подход для разных рынков, но редакторы живут и дышат тем же, чем и наши читатели. Мы должны усвоить их интересы, понять, кто они и чего ждут от наших журналов, газет или сайтов. Редакторы знают, какой уровень научного языка читатели поймут, а какой — нет. Кроме того, каждый из нас хорошо понимает уникальную миссию своего издания.

Многие говорят, что, прежде чем стать хорошим редактором, нужно быть хорошим автором и репортером. Нам, редакторам, приятно так думать. Авторский опыт помогает в хорошей редактуре, и такой редактор больше ценит точку зрения репортера. И, разумеется, при необходимости редактор должен уметь присоединиться к работе над материалом и закончить его подготовку и исправления. Но, помимо того, чтобы самому уметь хорошо писать, редактор должен уметь мыслить критически, видеть и оценивать хороший текст или понимать, как извлечь максимум из не очень хорошего текста.

Особенно когда речь идет о науке, которая может быть сложной и запутанной, у редактора должен быть острый глаз на детали. Нам нужно быть организованными, уметь видеть структуру статьи, которой еще нет, или находить недостающие элементы или пробелы в логике, которая должна все это скреплять.

В каком-то смысле работа редактора как в научном, так и в любом другом издании похожа на работу телевизионного продюсера. Помимо уточнения сюжетной линии мы отвечаем за всю «упаковку» (воспользуюсь термином журнальной отрасли). Для этого мы координируем работу автора, дизайнеров макета, иллюстраторов, фотографов и фоторедакторов. В глянцевом, богатом иллюстрациями издании вроде Scientific American эта роль продюсера особенно важна и требует уймы времени.

Редакторы контролируют и ведут производство материалов от первого задания до финального макета. Мы жонглируем статьями в нескольких номерах: закрывая один, мы начинаем работу над вторым и продолжаем над третьим. Это нелегко в ежемесячном издании вроде моего и безумно трудно в еженедельном вроде Science или в научной редакции ежедневной газеты.

Но прежде всего я думаю о редакторе как о первом читателе — человеке, который в идеале поработает для автора доской для идей, тренером, штатным защитником и конструктивным критиком для достижения общей цели — превращения хорошего материала в отличный. Как редакторы выполняют эти функции? Кто все эти люди в выходных данных? Каковы их задачи?

Наверное, проще всего будет набросать ответы на эти вопросы, проведя вас по гипотетическому пути текста от анонса до публикации. Предположим, статья выходит, скажем, в Scientific American. В еженедельных и ежедневных бумажных и цифровых изданиях будут похожие системы, хотя наверняка и не такие сложные.

Предложение

Когда автор отправляет редактору запрос, предлагая написать какой-то материал, письмо сначала прочтет редактор, отвечающий за этот раздел журнала или за эту тему: к примеру, это может быть материал для новостного раздела журнала или большая статья о миссии на Марс. Редакторы, которые дают такие задания, редактируют текст, когда он приходит, и затем координируют работу с другими отделами до его публикации, называются линейными. Они обычно занимают средний или высокий уровень в редакционной иерархии, поэтому у них по крайней мере несколько лет опыта оценки идей и обычный для такой профессии бэкграунд, возникший после долгого отслеживания различных областей науки и технологий. В выходных данных такие редакторы могут обозначаться как младшие или старшие.

Если вы штатный автор журнала, линейный редактор ведет и ваш материал — но вам, скорее всего, не нужно писать для него развернутое предложение, как фрилансеру. В любом случае, что со штатным автором, что с фрилансером, если история выглядит интересно, линейный редактор работает с автором, чтобы максимально улучшить идею, запрашивая недостающую информацию и всячески помогая довести предложение до ума, чтобы у него было больше шансов быть принятым.

Когда предложение выглядит достаточно хорошо, линейный редактор отправляет его одному или нескольким вышестоящим редакторам, которые в выходных данных обозначены как управляющий редактор, исполнительный редактор и главный редактор, или в случае Scientific American совету редакторов.

Кстати, если вы впервые отправляете запрос в это издание, позвоните и узнайте, как зовут линейного редактора, которому вы собираетесь адресовать письмо. Но не пытайтесь анонсировать текст по телефону. Большинство редакторов, которые получают по несколько предложений каждую неделю, не будут покорно сидеть, пока вы предлагаете им текст по телефону, если у них не налажены с вами хорошие рабочие отношения. Кроме того, что ожидаемо, редактору нужен образец вашего текста, т. е. само письмо-предложение темы, как один из факторов, которые помогают решить, стоит ли идти на риск и брать нового автора.

Задание

Если ваше предложение принято, линейный редактор пишет вам письмо-задание. Когда я пишу такое письмо, я в подробностях описываю, чего жду от автора, в том числе суть истории, дедлайн и ее объем. Перечисляю требования к графике или иллюстрациям и иногда даже называю конкретных людей, с которыми нужно поговорить. Совет: если вы первый раз работаете с редактором и не получили письмо-задание, сделайте себе одолжение и напишите его сами («Как мы обсуждали по телефону, я…»). Когда в задании что-то идет не так, часто это происходит из-за того, что у одного из вас в голове один образ, а у другого — другой. Если вы в чем-то не уверены, всегда полезно спросить и зафиксировать результат в письменном виде.

Вместе с заданием редактор отправляет автору и контракт. У нас в Scientific American, как и у большинства журналов, есть юристы на всякий случай, но обычно редакторы тоже кое-что смыслят в договорах. С годами мы набрали достаточно знаний о договорных делах, чтобы ответить на большую часть правовых вопросов авторов и обсудить эти права, если это необходимо.

Первый черновик

Когда от автора приходит материал, для редактора заканчивается работа, связанная с заданием, и начинается построчная редактура. Редактор внимательно читает статью, а другие редакторы — например, руководящие, которые одобряли исходное предложение — тоже ее прочтут и дадут свои комментарии. Им нужно знать ответы на главные вопросы: хороший ли у статьи анонс? Так же известный, как вводный абзац (вводка на профессиональном жаргоне), анонс — это крайне важное описание того, что получат читатели, если дочитают историю до конца. Лично я считаю, что для научных материалов анонс даже важнее, чем для каких-то других. Когда много лет назад я была газетчиком общего профиля, я могла позволить себе роскошь знания, что мои читатели тут же поймут важность, к примеру, открытия нового центра искусств или поджога здания. Когда вы пишете для общей аудитории, нельзя делать такие предположения о научных темах.

Это часть бодрящего вызова в научной журналистике и частая причина для огорчений. На этой стадии редактуры задают важные вопросы и получают ответы на них. Работает ли ракурс, избранный для освещения темы? Есть ли в тексте какая-то общая логика или сюжетная линия? Помимо хорошего лида, т. е. вступления, есть ли в материале какие-то живые истории и другие привлекательные моменты, за которые при чтении будет цепляться глаз? Нет ли неловких формулировок? Подходит ли тон статьи для издания? Достаточно ли хороши в тексте переходы от раздела к разделу, от абзаца к абзацу, от предложения к предложению? Есть ли там определения и понятные аналогии, необходимые, чтобы быть уверенным, что читатель сможет уследить за текстом и не разочаруется в нем до такой степени, что сдастся и перелистнет страницу?

Сколько бы мы ни проработали в этой области, научные редакторы должны сыграть роль здесь читателя-неофита, выискивая слабые звенья в цепочке информации или развитии повествования.

Отзыв

Честно говоря, моя цель как редактора — как можно меньше вмешиваться в текст, иначе какой смысл нанимать автора с его уникальным голосом и опытом? Но рукопись редко нуждается лишь в нескольких небольших правках. Чаще, особенно если текст написан начинающим журналистом или по крайней мере новым для издания автором, статья потребует правок — иногда довольно значительных. В этом случае редактор может написать письмо-рекомендацию. Как и исходное письмо с заданием, такая рекомендация нужна, чтобы автор понял, как удовлетворить потребности издания. Поскольку теперь у редактора есть черновик статьи, это письмо, скорее всего, будет гораздо подробнее, с указаниями автору на конкретные места в тексте. К письму будет прилагаться отредактированный текст статьи, включающий любые вопросы, предложения вставок или сокращений и идеи по перекомпоновке текста. Обычно такое письмо пишет и подписывает один человек — редактор, который давал задание, — но за ним стоит и работа руководящих редакторов. В Scientific American мы иногда пишем, какой вопрос возник у какого редактора, в других изданиях письмо написано от первого лица, за которым стоит коллективное «мы».

Построчная редактура

Когда приходит следующий черновик статьи, линейный редактор вместе с коллегами снова его просматривают. Если мы можем принять статью к публикации, линейный редактор запустит процесс оплаты. (Обычно этот же человек принимает и отправляет в бухгалтерию любые документально подтвержденные затраты автора, которые покроет редакция.) Теперь редактор завершит построчную редактуру, т. е. просмотрит текст строка за строкой, чтобы убедиться, что все на своем месте. Когда эта работа выполнена, статья отправляется к литературным редакторам.

Производство

Теперь материал попадает в производственный процесс издания. Здесь иллюстрации и текст на какое-то время разойдутся, чтобы вновь встретиться в итоговом макете страницы.

Если я редактор текста, то я выступаю контактным лицом по всем этим вопросам, защищая интересы автора и статью на всех этапах производства. Сначала я встречаюсь с арт-директором, который отвечает за визуальное представление материала. Получив предложения от автора, команда соберет план макета страницы. Обычно редактор пишет заголовки, подписи к фотографиям и другие элементы, привлекающие читателя к материалу. Авторы могут (и должны) предлагать свои идеи, хотя последнее слово остается за редактором.

Здесь нужно сказать несколько слов о научных иллюстрациях. В научно-популярных изданиях работа над иллюстрациями может быть такой же кропотливой, как и написание статьи. Если ваша цель, к примеру, показать, как мозг обрабатывает визуальную информацию, которую получает от глаза, редактор может набросать что-то вроде раскадровки — серии картинок с подписями, соответствующими представлениям автора об информации, которую нужно с их помощью передать. Как и у самого текста, у каждой иллюстрации должна быть главная мысль. Картинки и подписи объясняют, что происходит сначала, что потом и т. д. Все чаще научные иллюстраторы специализируются на конкретных темах, так что они тоже могут провести собственные исследования или найти ресурсы, которые помогут им сделать из набросков редактора или автора красивую и информативную графику. Вдобавок к иллюстрациям фоторедактор может нанять фотографа, чтобы сфотографировать ученого на месте работы, поискать подходящие снимки в фотостоках или в портфолио других фотографов или, возможно, просмотреть микрофотографии и другие материалы из лаборатории.

Текст тем временем оказывается у выпускающих редакторов. Они проверят грамматику, орфографию, пунктуацию и стилистику текста. Там, где линейный редактор отвечает за общую форму, тон и логику материала, выпускающий редактор вычитывает его по отдельным фразам или даже отдельным словам. Полагаю, разница в редактуре здесь похожа на разницу между изучением пера невооруженным взглядом, чтобы увидеть, как его цветные части образуют общую форму, и разглядыванием того же пера под микроскопом, чтобы увидеть, как волоски крепятся друг к другу.

Во многих журналах статью также внимательно просматривают фактчекеры, которые тщательно проверяют каждую деталь, используя расшифровки интервью, ссылки на статьи, книги и записи телефонных звонков. Такой фактчекинг, скорее всего, чаще практикуется в ежемесячных журналах, чем в более регулярных изданиях. В случае срочных новостей, которые идут в завтрашний утренний выпуск — или, если на то пошло, прямо сегодня в сеть, — за проверку фактов отвечает репортер. На самом деле так должно быть всегда. Если ошибка попадает в статью, вы удивитесь, как часто оказывается, что ее сделали в самом начале и потом каким-то образом не поймали. По очевидным причинам, важно, чтобы каждый чувствовал себя лично ответственным за точность фактов, которыми мы делимся с читателями.

Иллюстрации и текст вскоре вновь встречаются. Сегодня это происходит в электронном формате, где автор, редактор и художник могут сразу увидеть, как именно будет выглядеть страница. Редактор размещает текст на странице, перечитывает его еще раз, если это необходимо, вносит правки от фактчекеров и автора. В конце выпускающие редакторы вычитывают эти исправления. Статья может пройти через несколько версий, пока ее не сочтут готовой к публикации, и автору предложат утвердить каждую версию — если вам этого не предложили, лучше попросить самому. Затем мастер печати проведет последнюю сверку готовой страницы, которые сегодня печатают в цвете, но часто называют по старинке синими копиями, или синьками (когда-то они выглядели как синий негатив). Затем приходит время запускать печатный станок — в буквальном смысле.

Ваш опыт работы с редакторами, конечно, будет отличаться от того процесса, который я здесь описала. Как и сама наука, творческий процесс редко проходит так гладко. Например, у всех этих безымянных редакторов будут имена, таланты и эго. Они могут показаться вам блестящими или тупоголовыми, полезными помощниками или проклятьем вашей жизни. Но быть частью дела, которое рассказывает людям о науке, стоит всех этих сложностей и головной боли.

Часть третья

ПИШЕМ РАЗНЫМИ СТИЛЯМИ

Теперь, когда вы прочитали об основах композиции историй и о том, как выбирать свой рынок, вы готовы к следующему шагу: размышлениям о множестве разных стилей, которые вам доступны. Разные стили потребуют от вас разных талантов и будут испытывать вас на прочность в разных направлениях. Какую часть своей точки зрения вы хотите раскрыть своим читателям? Насколько агрессивно вы хотите «копать» пресс-релизы и статьи? Сколько сил вы хотите отдать на объяснения научной подоплеки, а сколько — на историю?

В следующих шести главах вы найдете советы о том, как писать разными стилями: о ежедневной работе с новостным потоком, где Гарет Кук (глава 17) советует вам грамотно расставлять приоритеты в списке интервью, сначала позвонив тем, до кого будет труднее всего добраться, а тех, кому вы будете звонить на мобильный телефон или в более ранний часовой пояс, оставив на потом; об информативном и поясняющем тексте, где Джордж Джонсон (глава 20) предлагает вам думать о своей теме как о черном ящике, который нужно распаковать, снимая слой за слоем упаковку; и о «вот-это-да-журналистике» — этот яркий термин придумал Роб Кунциг, который расскажет вам, как искать и использовать «маленькие зерна удовольствия и радости», за которые многие из нас и полюбили науку (глава 19). От Джейми Шрива (глава 21) вы узнаете, как лучшие авторы повествовательных текстов заманивают читателей в кроличью нору первыми предложениями, перед которыми нельзя устоять, а от Роба Канигела (глава 22) — о «писательских эксцессах» и «шумных, назойливых вспышках вашего воображения», которые отличают лучшие научные эссе. (Кстати, эссе Роба о научных эссе само по себе станет одним из лучших научных эссе, которые вы прочитаете в этом году.) А Антонио Регаладо (глава 18) расскажет о трудных уроках расследовательской журналистики, дополнив их советами о том, как вы можете вычислить мошенничество или некомпетентность, просто «прочесав» документы или даже спросив у источника, откуда это ему известно.

Все эти подходы требуют некой интриги, движения вперед, которое удерживает внимание читателя и заставляет его читать дальше. Этот импульс наиболее очевиден в повествовательной прозе, там, где есть начало, середина и конец текста. Но он есть в лучших материалах научной журналистики независимо от стиля. «Оставайтесь с нами, — говорит Джордж Джонсон о том, какой сигнал мы даем читателю в объяснительных материалах. — Пока вам просто придется мне довериться». Насколько бы сложным ни был материал, в этом заключается негласная договоренность между читателем и автором: «Просто доверьтесь мне». Доверьтесь мне, и я введу вас в тему шаг за шагом, покажу, почему на нее нужно обратить внимание, заставлю вас захотеть это сделать, предложу вам активные глаголы, полезные метафоры и все, что потребуется, чтобы донести мою мысль.

Каждый из разных стилей письма создает у читателя уникальный набор ожиданий. Если перед нами эссе, то читатель ждет определенного личного отношения к теме; если это повествование, он ждет ярких деталей и довольно большого количества интриги. Если это расследовательский материал, то читатель готов удивиться и, возможно, возмутиться; если это «вот-это-да-журналистика», он готов поразиться. Но за всеми этими ожиданиями стоит то доверие, о котором говорит Джордж. Доверие, которого мы просим у своих читателей, требует от нас самого пристального внимания. Читатели рассчитывают на то, что мы напишем материал, который стоит прочитать.

Вещь, которая объединяет все эти подходы, — упор на хорошую, понятную, ясную и оригинальную прозу. Не важно, какую форму вы выберете, — от вашей работы будет мало толку, если вы плохо напишете текст. Даже под давлением ежедневного дедлайна у вас есть время, как отмечает Гарет, для красивой фразы. Не перебирайте с писательским языком (если вы не пишете эссе; в эссе простительна некоторая склонность, как говорит Роб Канигел, «душить языком»), но всегда думайте над тем, как найти нужное слово, чтобы выразить свою идею. Ищите способ сказать нечто совершенно неожиданным образом, как в предложении, которое Джейми приводит в пример как отличное начало отличного повествовательного текста: «Они переживают за здоровье мертвого человека».

Джордж Джонсон резюмирует задачу хорошего автора как «объяснить странное понятными словами». Мне очень нравится такое описание нашей работы. Мне нравится и как Роб Кунциг описывает святой Грааль научной журналистики, предмет, который мы ищем на протяжении всей карьеры: то, в чем есть «история, поэзия… удивительный главный герой» — и, кстати, «немного отличной науки».

Один момент, который наши авторы прямо не проговорили, все же стоит держать в голове: когда вы решаете, как будете писать свой материал, хороший способ понять, какой стиль вам подходит лучше всего, — читать, читать, читать. Если вас привлекает повествовательный стиль, читайте не только примеры хорошего нон-фикшн, но и романы, рассказы и даже пьесы. Так вы разовьете у себя слух к особенному языку и темпу хорошего повествования. Если вы хотите размяться в написании научных эссе, погрузитесь не только в собрания «лучших эссе», о которых говорит Роб Канигел, но и в эссе вообще: в журнале New Yorker, в мемуарах, в разделе колонок вашей газеты. Для расследовательской журналистики перечитайте книги вроде «Всей президентской рати» (All the President's Men) — книга не обязательно должна быть посвящена науке, чтобы вы могли чему-то с ее помощью научиться. А если вам нужны вдохновляющие примеры постепенного «разворачивания» сложной идеи, которое лежит в основе как объяснительной научной журналистики, так и подхода «вот-это-да», попробуйте искать их в самых разных источниках — от поваренных книг до домашних руководств по ремонту.

В самом своем разнообразии и чистой красоте главы третьей части служат примером того, насколько разной может быть научная журналистика. В этой части, возможно, ярче, чем в других частях книги, вы увидите, что значит иметь «стиль и голос», о которых вы прочитали в первой части. Лучшие научные авторы — блестящие собеседники, которые привносят в свою работу свою личность и талант. Это мы и увидим в следующих шести главах: увлекательные разговоры (односторонние по своей форме, но в любом случае не стесняйтесь отвечать) с одними из самых успешных научных журналистов в стране, которые личным примером покажут вам, как научились работать так хорошо.

Робин Маранц Хениг

17. Оперативная журналистика

(Гарет Кук)

Гарет Кук, научный журналист в Boston Globe. В 2005 г. получил Пулитцеровскую премию в номинации объясняющей журналистики за материалы о стволовых клетках. Он закончил Университет Брауна в 1991 г. с двумя степенями бакалавра: по международным отношениям и математической физике. До того как он пришел в Globe, Гарет работал на ряд других изданий: Foreign Policy, U. S. News & World Report, Washington Monthly и Boston Phoenix. Он живет в бостонском районе Джамайка Плейн, штат Массачусетс, с женой Амандой и сыном Эйданом.

Едва войдя в редакцию, я сразу понял: что-то не так. В отделе городских новостей толпились редакторы и о чем-то переговаривались. В офисе работали телевизоры. Люди выглядели не просто напряженными — они казались по-настоящему встревоженными. Пока я шел к своему столу, я увидел изображение горящего здания. Это был Всемирный торговый центр. Я стоял и смотрел, как рухнула вторая башня. В голове у меня была та же мысль, что и у многих других: как это могло произойти? Но я еще и газетчик и сразу понял, что необходим научный материал: почему рухнули башни? Через шесть-семь часов у меня должна была быть статья, отвечающая на этот вопрос.

Перевести историю с замысловатого научного жаргона на человеческий язык и так-то нелегко. Дедлайн делает это еще более сложным делом — на ум приходят слова вроде «увлекательно» и «пугающе». У научного репортера столь срочные новости появляются нечасто. Когда я несколько лет назад перешел в научную журналистику, одной из больших неожиданностей для меня стало то, что многие новости в ежедневных газетах на самом деле пишутся не оперативно. Я поражался, как кому-то удается всего за день разобраться в какой-нибудь сложной научной статье о происхождении человека или о сверхновых, добраться до всех важных людей и написать ясную и элегантную статью. Разумеется, многие крупные журналы работают по системе эмбарго на распространение информации, когда журналисты заранее получают статьи и могут подготовить материал, который не будет опубликован, пока научный журнал не выйдет в свет.

И все же бывают моменты, когда научную новость нужно написать оперативно, либо потому, что пришло какое-то срочное известие, либо потому, что у вас есть эксклюзив, с которым вам не хочется пролететь. На подобный случай, мне кажется, у каждого, кто так зарабатывает на жизнь, есть свой набор инструментов. Успех безжалостно требует внимания к тому, на каком этапе рабочего процесса вы находитесь, который сейчас час и что вам еще нужно. Паника — главный враг оперативной журналистики, особенно когда материал сам по себе сложный. Паника означает, что вы не можете думать нормально. Что вы не можете мыслить творчески. Сдерживать панику помогает план.

Со временем инструменты работы с дедлайном стали частью моих размышлений над материалом, даже когда жесткого дедлайна нет. Они помогают сосредоточиться, даже если на текст у меня есть неделя, месяц или год.

Так что утром 11 сентября я сел за стол и попытался привести мысли в порядок. Я обратился к своим проверенным инструментам оперативной работы. Возможно, какие-то из них пригодятся и вам.

Первым делом прикиньтесь дураком

Прежде чем хвататься за телефон и как можно быстрее бросаться в безумие сбора информации и написания текста, неплохо какое-то время подумать о сюжете с простейшей точки зрения. Почему это будет кому-то интересно и что именно они захотят узнать? Какая информация совершенно необходима для успеха этого материала? С кем абсолютно точно надо поговорить? Это хороший способ начать двигаться в правильном направлении, и, кроме того, он послужит своего рода «рулем» в течение дня. Иногда может казаться, что вы хорошо продвигаетесь и собираете интересный материал, но к концу дня вы поймете, что не ответили на самый простой вопрос, ответ на который точно понадобится читателям (и редакторам). Это будет неудачей.

Время от времени в течение дня полезно возвращаться к этим базовым вопросам. Изложив суть истории кому-то (редактору, другу или близкому человеку), вы сможете заметить в ней пробелы. Что касается текста, который я написал 11 сентября, я знал, что людям захочется узнать, как рухнули башни. Иными словами, они захотят узнать, как они стояли и как атака смогла их разрушить. В идеале мне надо было поговорить с инженерами, которые могли бы ответить на эти вопросы.

Сортировка информации

С первых минут работы над материалом и затем в течение всего дня я веду список звонков, которые нужно сделать, в порядке «триажа» (метод сортировки пострадавших в медицине катастроф. — Прим. пер.). Если до кого-то по каким-либо причинам трудно дозвониться, они попадают в начало списка. Если я уверен, что смогу связаться с ними позже — у меня есть их мобильный телефон, они живут на Западном побережье и т. д., — они идут в конец списка.

Обычно первые несколько звонков — это не интервью, а запуск процесса по поиску людей, которые мне нужны, или нужной информации, на который уйдет какое-то время. Обновляемый список звонков заставляет меня всегда держать в уме то, что у меня уже есть и что мне нужно, и вести план, по которому к концу дня у меня будет материал.

Когда взорвался шаттл «Колумбия», первые мои звонки имели мало шансов на успех — я позвонил знакомому, который мог знать кого-то из бывших высокопоставленных чинов в НАСА, к примеру. (В тот раз звонок не помог мне с материалом, однако пригодился позднее.)

Обычные подозреваемые

Есть несколько вопросов, которые можно использовать в любом интервью почти на любую тему. К тому времени, как вы зададите их все, у вас обязательно появятся другие вопросы. Так что перед вами вопросы из рубрики «О чем спрашивать, когда у вас ноль секунд на подготовку»:

Что в этом нового?

Что не ново?

В чем важность этого события и почему?

Кто с вами не согласится?

На каких свидетельствах основан этот вывод?

Кто финансировал это исследование?

Что будет дальше?

С кем еще стоит поговорить?

Как вы связаны с этой темой и почему она была вам интересна?

Как я могу связаться с вами позже, например вечером?

Еще одна вещь, о которой нужно помнить: надо противиться желанию положить трубку. Люди часто говорят самое важное в конце разговора. Не счесть случаев, когда кто-то в конце разговора говорил: «Ну, вы знаете», — и затем произносил что-то крайне важное. Всегда спрашивайте, нужно ли вам еще что-то знать об этом вопросе.

Найдите великолепную идею

Ну, может быть, не великолепную, но дайте себе время сделать что-то необычное. Не садитесь за работу сразу. Как бы мало времени у вас ни было, его почти всегда хватит на то, чтобы попробовать реализовать хотя бы один маловероятный план (чем вы заполните пропуск во фразе «Как было бы здорово, если бы я нашел ______»?), и на то, чтобы попытаться написать что-то интересное.

На самом деле очень важно дать себе какое-то время на подготовку текста. Помните, ваша задача — передать как можно больше информации, и плохой текст этому помешает. Например, я помню, как однажды делал материал о космическом аппарате, который ученые сбросили на поверхность астероида Эрос (названного в честь греческого бога любви) незадолго до Дня святого Валентина. По пути к фонтанчику с питьевой водой я подумал, что было бы забавно написать эту новость как трагическую историю любви.

В итоге у меня получился такой лид: «Почти за 200 миллионов миль от Земли и всего за два дня до Дня святого Валентина один из ценнейших спутников НАСА совершил самоубийство во имя любви».

Ясность

Лучшие новостные тексты прежде всего написаны ясным языком, и к этому нужно стремиться. Это особенно верно для научных новостей, которые и так трудно понять и написать. Убедитесь, что вы поняли научную основу вашей истории и продумали, как внятно и точно ее объяснить. Когда у меня дедлайн, я обычно весь день постоянно разговариваю с источниками, объясняю, как понял какой-то сложный момент, и прошу предложить объяснение получше.

В то же время нужно пораньше определить, какие сложные научные термины придется объяснять, и задаться вопросом, действительно ли читателю нужно об этом знать. Если да, сможете ли вы объяснить их так, чтобы все поняли?

В течение дня 11 сентября мне удалось поговорить с несколькими инженерами. Они говорили, что многие из их коллег тоже задумались о том, как башни могли рухнуть. И в общих чертах объяснили мне суть того, что сейчас уже хорошо известно: пожар, который начался после столкновения, расплавил стальные конструкции, которые удерживали башни. Когда рухнул первый из этажей, он упал на следующий, создав эффект домино, который инженеры называют «прогрессивное разрушение».

Дополнительная информация

Еще один способ обеспечить ясность — начать писать текст задолго до того, как закончится репортерская работа. Очень часто есть материал — например, история вопроса или какой-то другой бэкграунд, — который должен попасть в материал, но при этом не является новостью. Назовем эту информацию дополнительной к основной информации, из которой складывается лид истории.

Возьмем экстремальный пример: допустим, вам надо написать новость о выступлении президента, которое назначено на восемь вечера, о кардинальном изменении государственной политики по вопросу стволовых клеток. Лидом этого сюжета, естественно, станет то, что скажет президент, и то, какие последствия будет иметь эта речь. Но вы также знаете, что о многих других вещах можно написать заранее: недавняя история госполитики, аргументы за и против ее изменения, почему эти изменения происходят сейчас и т. д. Когда придет время писать сам текст, кое-что из этого вам придется переписать, но как же вы будете радоваться, что начали работу в три часа дня, а не в полдесятого вечера, когда ваш редактор уже кричит.

Даже в более обыденных ситуациях часто есть возможность кое-что написать заранее, пока вы ждете, что вам кто-то перезвонит. Написание текста — довольно очевидный способ узнать, чего вы еще не знаете. Кроме того, он дает возможность вернуться к тексту и улучшить его после репортерской работы (и возможность небольшой передышки для мозга).

Есть опасность в этом переусердствовать. Не стоит тратить слишком много времени на написание текста заранее, потому что это отнимает время у репортерской работы, и вы можете написать больше, чем вам в итоге понадобится (читайте: вы потратили время зря).

Контекст

Помимо того, чтобы узнать саму новость, читателям нужно знать, почему она имеет значение и почему именно сейчас. Убедитесь, что у вас есть очень хороший и очень ясный ответ на эти вопросы и что он стоит в начале текста. Часто именно это отличает профессиональную версию текста от любительской.

Еще одна задача в оперативной работе — писать текст определенного объема. Редакторы не станут мириться с материалом, который получился длиннее, чем должен был. Обычно вы с редактором в течение дня договариваетесь, какого объема должен быть текст. Я часто проверяю объем текста, пока пишу, помня о заданных рамках. Хотя соблюдение нужного объема материала может показаться еще одним сложным требованием, это может избавить вас от лишней работы. Часто, добравшись до середины текста, я понимаю, что не смогу даже упомянуть в нем несколько тем.

По масштабным темам вроде 11 сентября много журналистов сразу пишут несколько материалов. Обычно один берет на себя лид в определенной истории, а остальные отправляют ему свои части истории, где рассказывается то, что они выяснили, которые можно вставить в этот материал. Так происходит потому, что логика репортерской работы не всегда следует логике текста, который хотят прочесть читатели.

Например, я в своем материале о башнях сосредоточился на инженерах, а коллега прислал мне фрагмент о реакции архитекторов и символическом значении зданий. Это сделало мой текст богаче и интереснее.

В то же время авторы других, более обширных материалов о случившемся хотели узнать от меня в общих чертах, что я узнал о причинах разрушения башен, потому что главные тексты на эту тему должны были упомянуть — более кратко, чем в моем тексте, — почему здания могли обрушиться. Редакторы управляют этим процессом, но, как и в любом командном виде спорта, невозможно ничем заменить прямое общение между журналистами, оно необходимо, чтобы все знали, кто и что делает.

Точность

Страшно, но это так: ошибки допускать нельзя, а в каждой статье их можно сделать по миллиону. Сдав текст редактору, я распечатываю его и, если есть такая возможность, иду в тихое место. Затем ручкой подчеркиваю каждый факт, который вижу, стараясь придерживаться максимально параноидального состояния.

Перепроверяя факты, я отмечаю их. Обсудите любые технические объяснения с тем, кто точно знает, как работает то, что вы объясняете, чтобы убедиться, что вы не сделали где-то какое-то незаметное и необоснованное допущение. Кроме того, неплохо помогает прогулка, я проветриваю голову и уже могу вспомнить, что хотел перепроверить.

Заканчиваем хорошо

Здравый смысл подсказывает, что концовка новости не так уж и важна. Это наследие тех дней, когда новости обрезали в прямом смысле с конца. Очевидно, что важные подробности должны попасть в начало истории, но это вовсе не означает, что концовка должна быть скучной.

Постарайтесь закончить текст так, чтобы у читателей возникло ощущение завершенности. (Не обязательно заканчивать цитатой.)

Я представляю себе структуру новости как вечеринку. Когда гости приходят, поздоровайтесь с ними и скажите, что тут происходит, но не перегружайте их информацией. По мере того как они привыкают к обстановке, убедитесь, что они поговорили с теми людьми, с которыми вы хотели их познакомить. Делайте вид, что вам весело, даже если испытываете стресс. Когда приходит время расходиться по домам, попрощайтесь и можете даже вручить им подарок. Кто знает, возможно, они захотят прийти и на следующую вашу вечеринку.

18. Журналистские расследования

(Антонио Регаладо)

Антонио Регаладо — научный корреспондент журнала Wall Street Journal. В 1991 г. закончил Йельский университет со степенью бакалавра по физике, в 1995 г. получил степень магистра журналистики по программе научной и экологической журналистики Нью-Йоркского университета. Как член редакционного коллектива Антонио принимал участие в освещении атак 11 сентября 2001 г., за которое Wall Street Journal был удостоен Пулитцеровской премии в номинации срочных новостей.

Когда руководитель биотехнологической компании, о которой я много писал, выпустил свои мемуары, я получил возможность понять, как он видит журналистов, в частности меня.

Этот руководитель, Майкл Уэст из компании Advanced Cell Technology Inc. в Вустере, штат Массачусетс, винил меня в некотором неприятном внимании, которое досталось его небольшому предприятию по клонированию. На с. 193 своей книги «Бессмертная клетка» (The Immortal Cell, 2003) он написал обо мне так: «Антонио Регаладо — скорее детектив, чем репортер» (выделено мной).

Полагаю, доктор Уэст был и в самом деле поражен усилиями, которые я потратил, чтобы узнать об исследованиях его компании. В то время ACT была первопроходцем в использовании спорной технологии под названием «терапевтическое клонирование». Я сходил в патентное ведомство и просмотрел объемные файлы. Позвонил почти всем, кто когда-либо работал с этой компанией. Задавал неудобные вопросы. И не принимал отказов.

Хотя книга доктора Уэста описывает меня как довольно неприятного типа, «детектив» — это один из самых больших комплиментов, которые мне когда бы то ни было делали. Кроме того, из его пассажа я узнал, что мой подход к репортерской работе сильно отличается от подхода других журналистов, с которыми он имел дело.

Большинство научных журналистов заняты объяснением научных проблем неспециализированной аудитории. Репортеры берут сложный материал и подают его так, чтобы читатели могли его понять. Учитывая, какую роль наука играет в современной жизни, рассказывать о ней понятным языком — вероятно, самая важная задача нашего сообщества.

Но иногда мы, научные журналисты, склонны почивать на лаврах. Мы слишком охотно доверяем ученым и их добрым намерениям и забываем о скептицизме. Слишком часто мы позволяем Science, Nature и Journal of the American Medical Association кормить нас новостями с ложечки каждую неделю.

Сет Шульман, журналист, который писал о токсичных отходах и правительственной цензуре науки, как-то сказал мне, что его определение журналистского расследования — это «история, которая не хочет, чтобы ее рассказали». Поэтому в расследованиях «слитые» отчеты и конфиденциальные записки так часто играют важную роль. Иногда материальный «бумажный след» — единственный способ узнать, что на самом деле думали люди.

Быть научным «детективом» — значит смотреть на вещи критичнее. Я, например, обычно предполагаю, что ученые рассказывают мне не все. Я всегда думаю о тайных мотивах. И что касается научных данных — я тоже думаю, что здесь можно задавать трудные вопросы. Обычно факты безобидны, мотивы — невинны, а с наукой все в порядке. Но не всегда. Чаще, чем вы думаете, немного покопав, можно найти свидетельства нарушений этики, коммерческих связей или просто плохих исследований.

У исследований ACT «красные флажки» были во всех трех областях. Доктор Уэст считал, что проект его крохотной биотехнологической компании, целью которой было клонировать человеческие эмбрионы для исследования стволовых клеток, — большой медицинский прорыв. Другие считали, что это шаг в сторону ферм эмбрионов и клонов детей.

По правде говоря, у меня были подозрения, что компания втайне хотела выращивать клонированных эмбрионов ради их органов. Безумие? В том же году Робин Кук опубликовал «Шок» (Shock), жуткий медицинский триллер о секретном проекте по клонированию младенцев в небольшой компании неподалеку от Бостона. «Шок» явно был списан с ACT, но это был художественный вымысел, а не факт.

Мои попытки докопаться до истины в конце концов привели меня в огромный читальный зал Ведомства по патентам и товарным знакам США в Кристал-сити, штат Виргиния. Я просматривал патентные заявки компании — и вдруг… вот оно. Описание, как получать пригодные к пересадке ткани от «эмбрионов, плодов и потомства, в том числе человеческого».

Это было не неопровержимое доказательство. Патентные заявки всегда пишутся так, чтобы учесть все вообразимые способы применения технологии, даже маловероятные. Но все же я подтвердил свое самое эксцентричное подозрение — ученые ACT по крайней мере думали о клонировании эмбрионов и новорожденных ради их органов.

Написать о фабрике младенцев не вышло, но я все же использовал то, что выяснил. Через несколько дней после моей поездки в Кристал-сити Wall Street Journal опубликовал расследование, как патентное ведомство пыталось не дать ACT и ряду других компаний получить законные права на клонированных эмбрионов. 20 августа 2001 г. я и моя коллега Мира Луис написали статью под названием «Этические нормы препятствуют широко распространенному патентованию достижений в работе с эмбрионами», которая начиналась так:

По мере того как клонирование и использование стволовых клеток развивается невероятными темпами, университеты и компании заявляют свои патентные притязания на новые технологии. В США количество патентных заявок в этих двух областях только за последний год увеличилось на 300 %.

Но этические запреты, закрепленные в патентном законодательстве США и Европы, мешают ученым получить патенты на некоторые новаторские биологические изобретения.

В США вопросы вызывает 13-я поправка к Конституции, отменившая рабство. Патентная документация показывает, что юридический запрет на владение людьми усложнил для Geron Corp и Advanced Cell Technology Inc задачу по патентованию медицинского применения клонирования человека.

Хотя задача репортера зачастую состоит в том, чтобы выяснить, что происходит за кадром, некоторые из лучших расследований в научной журналистике просто ставили вопрос: а что если эксперты банально не правы? Это не типичные тексты о «растратах», «проступках» или «плохих парнях». В этих случаях журналист изучает некорректные научные гипотезы, теории или результаты.

Фрилансер Гэри Таубс нашел для себя нишу в поисках и раскрытии таких ошибочных представлений. В двух обширных статьях, опубликованных в журнале Science, о влиянии на здоровье соли и жира в продуктах питания Гэри показал, что на самом деле за некоторыми общепринятыми медицинскими рекомендациями стоят мнения, а не факты.

«(Политическая) наука о соли», опубликованная в Science в 1998 г., начиналась так:

Во времена, когда советы по питанию бесплатно раздают практически все — от чиновников до личных тренеров, родственников, которые хотят как лучше, и незнакомых людей в очереди к кассе, — одна рекомендация выдержала испытание тремя десятилетиями: ешьте меньше соли, и у вас не будет высокого давления, вы проживете дольше и будете здоровее.

Следующие 9000 слов в статье были посвящены тому, что такой общепринятый взгляд на соль на самом деле не основан ни на каких достоверных данных. Опасность соли стала общеизвестным фактом благодаря повторению, а не на основе научных аргументов. По словам одного исследователя, которые Гэри цитировал в статье, государственная кампания против соли выходила «далеко за пределы научных фактов».

Ключевой фактор в такой работе — признание того, что в науке часто одной наукой дело не ограничивается. Хотя все теории должны быть основаны на данных, на практике на науку могут сильно влиять иные факторы — от денег до эгоизма исследователей. В случае с солью, как писал Гэри, корень проблемы был в том, что сложные и противоречивые научные данные пытались сжать до примитивных советов о здоровье.

Гэри дал мне следующее определение журналистских расследований журналистики в области науки: «Это не о том, чтобы раскрыть заговор или следовать за деньгами. Это о том, действительно ли эти данные означают то, что кажется ученым?»

Такая работа непроста. На историю о соли Гэри потратил год и взял интервью у 80 экспертов. Но базовый подход может взять на вооружение любой журналист, задавая ученым простые вопросы вроде: «Откуда вы это знаете?» Очень скоро вам станет ясно, где данные неполны или неоднозначны и какие предположения часто стоят за научными заявлениями.

Статья в Science о соли и следующая статья о жире получили престижную награду Национальной ассоциации научных журналистов. С этими текстами, как и с другими, заслужившими награды, материалами радиостанций, телеканалов и газет, можно ознакомиться на сайте www.nasw.org. Рекомендую всем, кому интересны глубокие материалы о медицинских и научных исследованиях, начинать именно с них.

Другая богатая тема для журналистских расследований в области науки — любые опыты, где в научных экспериментах участвуют добровольцы: например, испытания новых методов лечения.

Правила, по которым сегодня проводятся исследования на людях, восходят к суду над нацистскими врачами в Нюрнберге (Германия) после окончания Второй мировой войны. Некоторые из них проводили эксперименты над людьми в концлагерях. Так называемый Нюрнбергский кодекс, разработанный в ходе судебного процесса, гласит, что в погоне за знаниями никогда нельзя наносить вред неосведомленным и не дававшим согласие на участие в опыте.

Грань здесь тонка. И в наши дни крупные финансовые интересы слишком часто заставляют ученых закрывать глаза на этику и здравый смысл. Это и выяснили журналисты газеты Washington Post Дебора Нельсон и Рик Вайс в 1999 г., когда начали разбираться в обстоятельствах смерти 18-летнего Джесси Гельсингера, добровольца, принимавшего участие в испытаниях генной терапии в Пенсильванском университете. В их первой статье, вышедшей в сентябре 1999 г., руководитель испытаний назвал смерть Джесси несчастным случаем:

«Это было трагическим и неожиданным событием, — сказал Джеймс Уилсон, директор Института генной терапии человека при университете. — Надеюсь, через месяц мы всесторонне его изучим и сможем рассказать всем, кто в этом заинтересован, что мы узнали».

О, сколько тут было лукавства. Изучая научные статьи, формы согласия пациентов и тезисы докладов конференций, журналисты обнаружили, что в этом исследовании были серьезные недостатки. Университет не сообщил в Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов (FDA), что ученые уже наблюдали серьезные побочные эффекты от препарата в опытах на обезьянах и у двух других пациентов. А у доктора Уилсона имелись финансовые связи с биотехнологической компанией, которая занималась генной терапией и получила бы косвенную выгоду в случае успеха испытания. Другими словами, погибший молодой пациент не получил всю информацию об эксперименте в нарушение базового требования информированного согласия.

Эффект от журналистской работы Washington Post проявился в следующие несколько месяцев. Расследуя эту историю, Дебора и Рик узнали еще о нескольких незарегистрированных смертях в других университетах. Последовало федеральное расследование, эксперименты были остановлены, а Национальные институты здоровья разработали новые правила, чтобы сделать испытания безопаснее для пациентов.

Основной урок для журналистов газеты был в том, что ученые поступились этикой и здравым смыслом, по всей видимости, ради славы и финансовой выгоды от успешного эксперимента. Финансовые связи с биотехнологическими компаниями сегодня стали обычным явлением, особенно в биологии. На карту поставлен самый ценный актив ученых — объективность.

Журналист как минимум должен всегда интересоваться, есть ли у ученого финансовая заинтересованность в результатах исследования. Многие ведущие биологи основали биотехнологические компании, а некоторые владеют их акциями. Другие ученые могут входить в состав так называемых научно-консультативных советов, получая $20 000 или больше в год за консультации и право использовать их имя.

У большинства крупных университетов есть отделы «передачи технологий», задача которых — патентовать открытия ученых и продавать их компаниям. (Обычно ученые получают от этого свою долю доходов.) Попробуйте узнать, какое изобретение приносит больше всего средств вашей альма-матер. Чтобы связаться с отделом передачи технологий в вашем университете, найдите его на сайте Ассоциации технологических менеджеров университетов (www.AUTM.net).

Источники и ресурсы

Люди — самый главный источник почти в любой истории, но важной частью журналистского расследования будет умение находить документы, которые помогают рассказать эту историю. Вот три источника документов, полезных в журналистских расследованиях в области науки:

Патенты и заявки на них

В 1998 г. я написал для журнала Technology Review текст под названием «Трудная охота на главную клетку». Это был материал о попытках изолировать эмбриональные стволовые клетки человека, и в статье я писал о пяти-шести компаниях, участвовавших в этой гонке.

В то время (за полгода до того, как ученые объявили, что получили клетки) в сети и в научной литературе почти не было информации об этих удивительных клетках. И многие ученые работали в атмосфере почти полной секретности. Так как же я их нашел?

Оказалось, что большинство из них молча, но довольно активно подавали патентные заявки.

Идея патентной системы состоит в том, чтобы стимулировать инновации, давая инвесторам монополию на их идеи на 20 лет. Но есть и обратная сторона медали: чтобы получить патент, изобретатель должен довольно подробно описать свою идею в патентной заявке. Эти заявки, как и выданные патенты, сегодня легко найти в сетевых базах данных, которые ведут Ведомство по патентам и товарным знакам США (www.uspto.gov) и Европейский союз (www.espacenet.com).

Научные журналисты редко пользуются этими огромными хранилищами технической информации, в том числе и потому, что все это довольно сложно. Но патентные базы данных дают возможность заглянуть в исследовательские проекты, о которых нет информации в других местах. Так я нашел материал для своей большой статьи о стволовых клетках. Я помню, что один из ученых, которым я позвонил, Роджер Педерсен из Калифорнийского университета в Сан-Франциско, сначала отказывался даже признать, что работает со стволовыми клетками. Вот он удивился, когда я стал зачитывать ему его собственную заявку на патент!

Закон о свободе информации

Федеральный закон о свободе информации (FOIA) и подобные ему на уровне штатов — важный инструмент в арсенале научного журналиста. В случае исследований, финансируемых государственными органами, некоторые документы вы сможете получить только благодаря этому закону.

Я использовал FOIA, чтобы получить образцы почерка одного из подозреваемых в истории с письмами с сибирской язвой 2001 г. и чтобы узнать, сколько лабораторий работают с вирусом атипичной пневмонии. Не из каждого запроса на раскрытие информации получится материал, но нужно пробовать использовать этот механизм, чтобы понимать, как он работает.

Недавно у меня появилось подозрение, что Роджер Педерсен, тот самый ученый, с которым я столкнулся, готовя материал про стволовые клетки, пытается клонировать человеческий эмбрион. Как обычно, доктор Педерсен отказывался со мной говорить, а пресс-служба университета прямо отрицала, что кто-либо из его сотрудников занимается клонированием эмбрионов.

Я им не поверил. Мой коллега по Wall Street Journal Дэвид Хэмилтон догадался, что можно использовать закон о раскрытии информации штата Калифорния. Используя этот инструмент, мы, вероятно, могли бы получить все лабораторные записи доктора Педерсена и, возможно, даже электронные письма и расходные квитанции. Но с любыми запросами о раскрытии информации важно как можно сильнее сузить свою цель — так вы с большей вероятностью получите документы, которые ищете.

В конце концов мы запросили любые формы согласия на манипуляции доноров яйцеклеток (они нужны для клонирования), а также любые документы университетского комитета по этике, в которых упоминались яйцеклетки. Университет 10 месяцев тянул время — а наши юристы слали им письма с угрозами, — а затем мы, наконец, получили документы. Как я и подозревал, группа доктора Педерсена получила разрешение на использование сотен яйцеклеток из университетской клиники планирования семьи для экспериментов по клонированию!

Два полезных материала о том, как оформлять требования о раскрытии информации, — гид Университета Джорджа Вашингтона (www.gwu.edu/~nsarchiv/nsa/foia_user_guide.html) и инструкция Репортерского комитета в защиту свободы слова (www.rcfp.org/foiact/).

Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов

FDA, которое одобряет и лицензирует лекарства в США, — еще один важный источник документов. На своем сайте управление публикует предупреждения производителям лекарств, которые не прошли проверку, списки врачей, нарушивших его правила, и стенограммы собраний его внешних научных консультантов. Читать такие стенограммы может быть очень любопытно: плюсы и минусы новых препаратов часто обсуждаются предельно прямо.

После того как фармацевтическая компания получает одобрение своего нового препарата, FDA публикует документы, которые она подавала в управление. Немногие журналисты знают, что эти документы существуют, но юристы и компании-конкуренты регулярно получают эти подробные документы.

Для репортера, готового углубиться в тему, документы FDA могут быть ценным источником неприукрашенной информации. Научный журналист Стивен Холл рассказывал мне, что они стали главным источником в его материале о кларитине, лекарстве от аллергии, для обложки New York Times Magazine. Стив, который страдает аллергией, заинтересовался этой темой, когда его врач сказал, что, по его мнению, этот хитовый препарат с многомиллионными продажами мало кому помогает.

Когда Стив занялся этой темой, документы FDA раскрыли ему истинную суть дела: в попытках придумать лекарство от аллергии, не вызывающее сонливости, производитель кларитина стал внедрять его в таких низких дозах, что он едва может справиться с аллергиями.

Полный каталог одобренных FDA лекарств и сопутствующие документы с недавнего времени можно найти в сети по адресу www.accessdata.fda.gov/scripts/cder/drugsatfda.

Журналистские расследования стоят потраченных на них усилий. Они могут повлиять на политику государства или отрасли, помочь обезопасить людей и изменить наше общество к лучшему. Для многих журналистов расследования становятся жемчужинами карьеры. Они, как и их редакторы, считают такие материалы лучшими своими работами.

19. «Вот-это-да-журналистика»

(Роберт Кунциг)

Поколесив в молодости по Европе, Роберт Кунциг прослушал курс истории науки в Гарварде в основном для собственного удовольствия. Загадывая на будущее, Кунциг рассчитывал, что может стать зарубежным корреспондентом. Но с таким академическим бэкграундом он был более интересен редакторам как научный журналист. Статья в Newsday о распаде протонов принесла ему работу в Scientific American, затем он поработал еще в нескольких местах и 14 лет — в журнале Discover, где и по сей день остается редактором. За это время он получил ряд наград, в том числе две премии Американской ассоциации содействия развитию науки за статьи в журналах и премию британского Королевского общества в 2000 г. за книгу «Изучая глубины» (Mapping the Deep). В 1996 г. Роб с семьей переехал в Дижон (Франция). Он все-таки стал зарубежным корреспондентом — зарубежным научным корреспондентом.

Несколько лет назад я узнал, что черные дыры вращаются. И по мере вращения увлекают за собой ткань пространства-времени, закручивая ее, подобно торнадо. «Где же ты был все это время? — спросите вы. — Это же прямое следствие общей теории относительности! Лензе и Тирринг предсказали его более 80 лет назад». Я это упустил. Когда я (вроде бы) понял это, я был счастлив. Мне захотелось кому-то об этом рассказать — и, к моему большому счастью, платят мне как раз за это.

Ради таких дней я и занимаюсь научной журналистикой — «вот-это-да-журналистикой», если угодно. Многие мои коллеги сегодня считают такой подход устаревшим, наивным и даже немного декоративным — сейчас в моде журналистские расследования. Шэннон Браунли недавно, получая свою более чем заслуженную награду за критические статьи о медицине, сказала: «Разве настоящий сюжет не о том, как работают наука и медицина? Я говорю о структурах власти, о влиянии, о деньгах».

Мне такие вещи не особенно интересны. Я согласен, иногда это важно — без сомнения, важнее для рака груди, чем для исследований черных дыр, и тем важнее, чем более прикладное у вас исследование. Одна из настоящих историй о медицинских исследованиях, возможно, как раз о том, как иногда их результаты искажаются из-за конфликта интересов. Власть, влияние и деньги — постоянные человеческих отношений, как секс и насилие. И иногда научному журналисту приходится писать о них, точно так же как автору, пишущему о бейсболе, приходится с тяжелым сердцем писать о переговорах о контракте спортсмена или допинговом скандале.

Но «настоящим сюжетом» в бейсболе остается сама игра, и в науке, на мой взгляд, сюжет тоже в том, чем наука отличается от других человеческих занятий, а не в том, чем она на них похожа. Я говорю об идеях, экспериментах, истине и красоте. И прежде всего я говорю о тех маленьких самородках радости и удовольствия, которые притягивают нас, как ученых, так и журналистов, к науке, хотя с нашими высоченными IQ мы могли бы искать где-то большей власти, влияния и денег. Фрагменты нового знания, элегантные цепочки рассуждений, гениальные эксперименты, которые заставили бы любого воскликнуть «Вот это да!», если бы люди еще использовали такие слова. Или, как говорил мой учитель в Scientific American Деннис Фланаган, «это самая поразительная вещь, которую я когда-либо слышал».

Постоянно меняющаяся история того, что мы знаем о мире и откуда мы это узнали, — вот что интересует меня в научной журналистике. Это целина. «Наука — это то, чем занимаются ученые», — так Фланаган однажды попытался отмахнуться от философски настроенного голландского журналиста, который спросил его об определении науки. На голландском это звучало смешнее и поэтому осталось на его доске объявлений: Wetenschap is wat Wetenschappers doen. Я уже 20 лет хожу по лабораториям ученых и звоню им по телефону, интересуясь, чем они занимаются. Скорее всего, я буду делать это и следующие 20 лет.

Если вам интересен мой подход, могу дать вам несколько полезных советов.

Не бойтесь

Ученые могут производить пугающее впечатление: они столько всего знают о таких сложных вещах. Однако, как редактор Scientific American, я вскоре выяснил, что большинство ученых не очень хорошо умеют делать одну вещь — тексты. Иногда их некомпетентность казалась даже симпатичной — так трудно им было дать ясное и логичное описание их работы, которое было бы понятно и интересно умному обывателю. А ведь письмо — полагаю, все с этим согласятся — одно из главных проявлений человеческого интеллекта. Урок здесь такой: ученый знает больше вас (по крайней мере, в своей теме), но он не может делать то, что делаете вы. Каждый из вас делает нечто важное, и вы нужны друг другу. Никому из вас не стоит злиться на другого.

Держите свое сознание открытым

В нашем деле, как и в науке в целом, есть сильное стремление к специализации. Так проще, ведь это здорово снижает затраты на то, чтобы разобраться в материале, если иметь в виду написание статьи (что может быть очень важно для фрилансеров, как я уже понял). Так у вас больше шансов получить эксклюзив, потому что развивать контакты во множестве дисциплин трудно. Кроме того, вы можете быть увлечены какой-то одной областью. Но я всегда противился специализации — вплоть до того, что даже пересекал фундаментальный водораздел между физикой и биологией. Для Discover я писал статьи, например, о физике элементарных частиц, астрономии, освоении космоса, океанографии, нейробиологии, генетике, биомеханике, археологии, палеоантропологии и валютных реформах. Начинать с нуля в новой области интересно: это помогает радоваться тому, что вы делаете, и, следовательно, делиться этой радостью с читателями. При этом специализация может привести к скуке и пресыщенности — и то и другое смертельно опасно.

Одна из моих профессиональных слабостей в том, что я не фонтанирую идеями для текстов: время от времени мне приходят в голову хорошие идеи, но, бывает, я получаю их и от редакторов. (Я понимаю, что начинающий журналист такой роскоши лишен.) Таким образом я обнаруживаю, что мне интересны темы, которые, возможно, не показались бы мне подходящими.

Так я написал один из лучших своих материалов. Несколько лет назад моя коллега по Discover, Сара Ричардсон, предложила мне написать о биотехнологической компании в Исландии, основанной генетиком по имени Кари Стефанссон, который хотел провести генетический анализ всего населения страны. Мне казалось, что в этом сюжете полно медицинских выводов, этических вопросов и даже потенциальных конфликтов интересов — другими словами, мне он многообещающим не показался. Но я все равно им занялся. И обнаружил, что помимо всего этого в нем есть и история, и поэзия, и отличная наука, и поразительный главный герой. Она заставила меня выложиться в полную силу.

Недавно Сара спросила меня в письме, не хотел бы я написать о загадочных конических золотых шапках бронзового века, найденных в Германии. Я ответил, что, конечно, хотел бы.

Помните, что идеи не менее интересны, чем люди

А чаще даже интереснее. Если вы в это не верите, почему же вы тогда стали научным журналистом? Тем не менее все мы склонны писать много текстов о людях. Иногда мы делаем это, потому что этот конкретный ученый действительно очень интересен, но иногда рассказ о нем просто становится готовой темой повествования. С возрастом, однако, мне стало меньше нравиться погружаться в чью-то жизнь на пару дней и затем превращать это в рассказ, как будто я на самом деле знаю этого человека. Кроме того, я терпеть не могу описывать внешность людей.

Это непросто, но вы можете строить текст только на основе идей и их развития. В последнее время я старался сосредотачиваться на узко сформулированных идеях, так как это позволяет углубиться в тему и максимально отсрочить тот неприятный момент, когда вы взмахиваете руками и признаете, что больше не в состоянии ничего объяснить. Несколько лет назад я прочитал статью в рубрике News and Views в журнале Nature, которую написал физик Фрэнк Вильчек, — там он описывал несколько недавних экспериментов на ускорителях, которые вроде бы подтверждали теорию квантовой хромодинамики, в разработке которой Вильчек принимал участие. На основе этого материала я написал очень хороший текст о том, что протон может состоять в основном из глюонов и пустоты, а не кварков, и откуда физики это знают.

Другой похожий материал на первой полосе Discover о вращающихся черных дырах был, по сути, разбором статьи из научного журнала Monthly Notices of the Royal Astronomical Society — строго говоря, одной иллюстрации к ней. (Я не держу этот астрономический журнал на тумбочке у кровати, меня к этой истории подвел пресс-релиз.) Этот маленький «колючий» график предположительно показывал первые свидетельства того, что черные дыры закручивают пространство-время и при этом работают как огромные электромагнитные генераторы. «Вот это да! — подумал я. — Как они могут такое утверждать?» Боюсь признаться в этом журналистам, но я написал тот текст, не вставая со стола, пользуясь только телефоном и электронной почтой. И до сих пор не представляю, как выглядят ученые, которые написали ту статью.

Сделайте текст красивым

Большинством ученых, по крайней мере в какой-то степени, движет красота — она должна мотивировать и вас. Читайте свой текст вслух — тихо, в своем кабинете с закрытой дверью, ведь ваша задача не испугать окружающих вас коллег, а услышать, как звучат ваши слова. Они должны быть красивыми. По крайней мере один абзац в каждом тексте должен звучать очень красиво. Вопреки тому, что вам скажут другие преподаватели писательского мастерства, это не тот абзац, который нужно удалить еще до того, как вы сдадите текст, — якобы раз он так вам нравится, значит, он точно пурпурный (отсылка к литературоведческому термину «пурпурная проза» — вычурный и витиеватый, чрезмерно украшенный текст. — Прим. пер.). Напротив, этот абзац вы должны защищать насмерть, когда редактор полезет в ваш текст своими грязными ручищами.

Один из самых гнусных врагов красоты — рутина. Большинство из нас обычно пишет тексты, похожие друг на друга. Боритесь с этим. Редакторы будут донимать вас своими лидами в стиле «погружения в атмосферу», абзацами-резюме и выносами из текста — сопротивляйтесь им (вежливо). Есть и другие лиды, и другие подходы, в том числе и те, которые никто до этого не использовал.

Например, в 1994 г. Джон Сибрук написал для журнала New Yorker статью, которая называлась «Имейл от Билла». Что тогда, что сейчас мне было плевать на Билла Гейтса, и я не помню, что написал о нем Сибрук. Но я помню, как он это сделал: вся статья строилась вокруг его переписки по электронной почте с Биллом Гейтсом. Для меня это было свежо и ново, и я жалел, что сам до этого не додумался.

Красоту можно найти не только в отдельных абзацах, но и во всей структуре и в ритме текста. Когда я продумываю текст, в первую очередь я думаю о переходах между частями, которые в идеале будут соответствовать визуальным разрывам на печатной странице. Эти разрывы — ваши самые большие знаки препинания, и они, как запятые и точки, создают ритм. После этого я ищу связи между частями текста: для меня статья — не последовательность абзацев, сшитая одной длинной нитью повествования, а сеть или ткань. Скажем, если я знаю, что в конце текста мне понадобится какой-то источник, я стараюсь представить его заранее, чтобы не сразу же потом прогнать со сцены, я ищу связь в тексте, которая позволит представить его в начале или середине материала. Звучит банально, но я убежден, что таким образом создаю резонансные моменты в тексте, который становится от этого более приятным для чтения.

Когда я особенно остро ощущаю скудость своих талантов, я беру с полки книгу стихов, которая там пылится. Открываю ее на каком-нибудь прекрасном отрывке, читаю вслух и со свойственной мне скромностью говорю себе, что тоже могу создать нечто подобное. Конечно, обычно это не помогает, но это неплохой способ провести несколько минут.

Наслаждайтесь

Можете даже попробовать пошутить. Я не имею в виду уморительные шутки в стиле Дэйва Барри — это, пожалуй, несовместимо с требованиями научной журналистики. Но всякий раз, когда вам удается чуть-чуть облегчить текст, вы помогаете читателю чувствовать себя комфортнее, читая материал, над которым неизбежно придется поломать голову. Приехав в Исландию, чтобы написать о генетических исследованиях Кари Стефанссона, я нашел время прочесть исландские саги. Я заметил, что Стефанссон, амбициозный и напористый ученый, который к тому же пишет стихи, немного смахивает на Эгиля, одного из самых известных героев исландских саг, — ученый был похож на него настолько, что я смог добавить в свою статью для Discover такой вот абзац:

Эгиль сочинил свой первый дерзкий стих, когда ему было три года, и он на всю жизнь сохранил привычку отвечать на прямые вопросы спонтанными стихотворными строками. А еще он рано показал себя как хороший воин. В «Саге об Эгиле», в главе, которая называется «Эгиль на игре в мяч», шестилетний герой учится смиряться с поражением в спорте: «Грим тогда держал мяч, и вот он кинул его, а другие мальчики бросились за мячом. Эгиль подбежал к Гриму и всадил ему топор глубоко в голову».

Я бы в любом случае придумал, как использовать историю об Эгиле, в конце концов, я считаю вершиной кинематографического искусства эпизод в «Сбрось маму с поезда», где Дэнни Де Вито бьет Билли Кристала сковородкой по голове. Но так вышло, что история с Эгилем предвосхитила другой момент в тексте, когда Стефанссон уклоняется от вопроса об этических последствиях его работы, сначала цитируя стихотворение Одена, а затем в шутку предлагая бросить меня в ближайшее озеро.

Какими странными иногда бывают ученые! Когда я работал над текстом о развитии мозга у плода, югославский нейрофизиолог из Йеля Паско Ракич рассказал мне, как научился своему мастерству у русского ученого из Гарварда, Павла Яковлева. Яковлев собрал целую коллекцию из тысяч человеческих мозгов, которые он погрузил в целлоидин и нарезал, как колбасу.

Годы спустя, когда Яковлев умер, завещав добавить в коллекцию его собственный мозг, Ракич отправился отдать учителю дань уважения. «Я посмотрел на слуховую кору, увидел пирамидальные клетки, — вспоминал Ракич, — и сказал: „Я разговаривал с этими клетками“».

Когда ученые говорят что-то подобное, найдите способ это использовать, даже если это будет отступлением в тексте.

Будьте скептиками

Само собой, если бы вы не были скептиком от природы, зачем бы вам становиться научным журналистом? Скептически относитесь к тому, что говорят ученые, как они сами скептически относятся друг к другу. Будьте настроены критически, когда этого требуют их слова и действия. Разумеется, следуйте за деньгами, когда чутье вам подсказывает, что это нужно сделать. Но всегда помните, что 95 % ученых — ну, раз уж я сам выдумал эту цифру, пусть будет 99 % — честные люди с благими намерениями и без конфликтов интересов. Это обычные люди (большинство из них), которые делают нечто необычное. Они трудятся на передовом краю знаний, и им очень трудно объяснить всем остальным, чем они заняты. Каждую неделю они просят помочь им в этом со страниц Nature, Science и PNAS. Вот это да! Иногда я поражаюсь, что мир так устроен — как будто специально для меня. Но, думаю, для вас в нем тоже найдется место.

20. Объяснительная журналистика

(Джордж Джонсон)

Джордж Джонсон пишет о науке для газеты New York Times из Санта-Фе, штат Нью-Мексико. Он лауреат премии Американской ассоциации содействия развитию науки. Две его книги — «Странная красота: Марри Гелл-Ман и революция в физике XX века» (Strange Beauty: Murray Gell-Mann and the Revolution in 20th-century Physics, 1999) и «Пожар в голове: наука, вера и поиски порядка» (Fire in the Mind: Science, Faith, and the Search for Order, 1995) — вышли в финал премии Королевского общества. Его последняя книга — «Звезды мисс Ливитт: Нерассказанная история женщины, которая придумала, как измерить Вселенную» (Miss Leavitt's Stars: The Untold Story of the Woman Who Discovered How to Measure the Universe, 2005). Джордж — соруководитель семинара по научной журналистике в Санта-Фе и бывший стипендиат фонда Алисии Паттерсон. После окончания университета штата Нью-Мексико и Американского университета он писал о работе полиции для газеты Albuquerque Journal. В сети его можно найти на сайте talaya.net.

Я довольно точно помню, когда пришел к мысли, что на свете нет ничего настолько сложного, что сколько-нибудь разумный человек не смог бы это понять. Как-то в один из летних дней, когда мне было лет 15 или 16, я и мой лучший друг Рон Лайт решили, что хотим разобраться, как работает гитарный усилитель. Мы оба играли в посредственной гаражной группе 1960-х. Рон потом стал довольно известным гитаристом, а я постепенно понял, что мой талант не связан с музыкой. Уже будучи увлеченным маленьким ученым, я смог усвоить логику базовой теории гармонии достаточно хорошо, чтобы исполнять простейшие последовательности действий, басовые риффы, и, если уж очень нужно, мог сыграть и соло, ужас всех любителей концертов. Но мой подход к инструменту был чисто интеллектуальным — в моей игре не было ритма, а может быть, души.

Разглядывать символы на схеме усилителя Рона фирмы Fender казалось мне бесконечно более интересным, чем читать музыку с листа. Мне хотелось узнать, что на самом деле означает эта впечатляюще запутанная схема, как электричество течет по лабиринту проводов и деталей таким образом, что малейшая вибрация гитарной струны приумножается во столько раз, что сотрясает стены гостиной, а соседи звонят в полицию.

Дело было в ламповую эпоху, еще до того, как эффективные транзисторы и микрочипы сменили эти светящиеся стеклянные трубки. Электроника была довольно проста для понимания. Я уже знал кое-какие из ее основ из книги «Второе руководство для мальчиков по радио и электронике» (The Boys' Second Book of Radio and Electronics) и руководства для бойскаута, чтобы получить знак отличия за успехи в области электричества (на разноцветной нашивке был изображен кулак, сжимающий молнии). В типичной схеме были резисторы, которые, как понятно из названия, сопротивляются электрическому току. В ней были конденсаторы — тоже с подходящим названием, — которые хранят электрический заряд. Были туго намотанные индукционные катушки из медной проволоки, которые удерживали энергию в виде электромагнитного поля. Наконец, там были сами радиолампы — таинственные емкости со светящейся пустотой, в которых, собственно, и происходит усиление.

Поначалу обилие деталей и сложность схемы, показывавшей, как все эти элементы сочетаются в покрытым винилом деревянном ящике фендеровского усилителя, казались непреодолимыми. Я чувствовал, как закипает мой мозг. Но с помощью несколько более продвинутых книг из публичной библиотеки города Альбукерке я понял, что выбрал неверный путь. Надо было разбить схему на кусочки, разобраться с каждым и снова собрать.

Вскоре я уже мог поставить палец на схему и проследить путь вибрирующего электросигнала — копии звука бренчащей гитары или ухающего баса — по лабиринту волнистых линий. Каждая из таинственных ламп, как я понял, была всего лишь рычагом. Крохотное колеблющееся напряжение от гитары попадало в первую лампу, где оно использовалось для управления сеткой с гораздо большим напряжением. Получалась более мощная копия исходного сигнала, которая отправлялась в следующую лампу и снова усиливалась. Шаг за шагом волновые колебания усиливались настолько, что в движение приходила коническая диафрагма динамика, которая отправляла по воздуху волны к барабанным перепонкам, стимулируя слуховой нерв — своеобразный нейронный звукосниматель, который снова превращает вибрации в электрический сигнал для мозга. К тому времени, как я поступил в колледж, я уже мог найти неисправную цепь и починить. Я умел добавлять лампы в простенький усилитель Deluxe Reverb, превращая его в более мощный и дорогой Super Reverb. Я был поражен, что смог так сильно продвинуться даже при минимальном понимании сути дела.

Когда я пытался разобраться, как работает телевизор, компьютер или молекулярная «схема» внутри клетки, техника была все та же: обвести линией небольшую часть схемы и считать все, что окружено этой линией, черным ящиком. Если хотите, можно закрасить эту область черным цветом — пока мы ее игнорируем. Вы можете принять как данность, что при определенных условиях на входе ваш черный ящик будет выдавать нечто на выходе. Позже, если захотите, можно заглянуть под крышку и детальнее рассмотреть, что у него внутри. Или можно отступить подальше, объединяя части механизма во все более крупные и грубые сегменты. Большинство людей смотрит на телевизор и видит один большой черный ящик, который получает сигналы из воздуха и волшебным образом превращает их в звук и картинку. Любое устройство, каким бы сложным оно ни было, можно понять на разных уровнях абстракции.

Тогда я еще не знал, что смотрю на мир глазами научного журналиста.

Предположим, вы хотите описать, как работает клетка мозга, т. е. нейрон. В одной из первых глав книги о памяти я позволил себе два больших абзаца:

Каждый нейрон получает электрические импульсы через древовидную структуру, называемую дендритом, тысячи крошечных «веток» которой передают сигналы клетке. Если использовать компьютерную терминологию, дендрит — это устройство ввода нейтрона. Одни из поступающих сигналов стимулируют нейрон, а другие, наоборот, подавляют. Если плюсов больше, чем минусов, нейрон срабатывает, посылая собственный сигнал по отростку, называемому аксоном. Аксон — это устройство вывода. Через узлы, называемые синапсами, он передает сигналы дендритам других клеток…

Этого было достаточно, чтобы сформировать мысленный образ механизма, не отпугнув слишком многих читателей. Затем, чтобы двигаться по тексту как можно быстрее, я легким движением руки описал почти век исследований одним предложением, которое, как я надеялся, привлечет читателей к тому, что будет дальше: «В результате получается схема за гранью воображения. Один нейрон может получать сигналы от тысяч других нейронов, а его аксон может ветвиться, передавая сигналы тысячам других нейронов…»

Затем общий образ синапсов:

Информация внутри нейронов передается электрическими сигналами, но, когда сигнал добирается до конца аксона, его нужно переправить через синаптическую щель с помощью химических соединений, которые называются нейротрансмиттерами. На другой стороне синапса, у дендритов, есть структуры, называемые рецепторами, которые опознают такие сигнальные молекулы. Если их достаточно много, следующая клетка посылает сигнал…

В книге по ходу дела я бы открывал все больше черных ящиков, показывая читателю микроскопические ионные каналы, которые открываются и закрываются, вызывая изменения в клетках. Описывал бы молекулярные каскады, которые усиливают синапсы, связывая нейроны в сети, кодирующие новые воспоминания.

Но пока мне было достаточно простой коды: «Нейрон можно считать клеткой, которая специализируется на том, чтобы преобразовывать химические сигналы в электрические и обратно».

Этот осколок информации я хотел бы оставить в голове читателя.

Чаще приходится создавать образ явления более сжато. В статье для журнала Time мне едва удалось развернуть внешнюю упаковку черного ящика:

Ученые давно считают, что построение воспоминаний — как игра в нейронный конструктор. Под шквалом ощущений из внешнего мира мы сцепляем клетки мозга таким образом, чтобы формировать новые схемы электрических соединений, отвечающие за образы, запахи, прикосновения и звуки.

С учетом того, что в 2000 слов надо было уместить очень много материала — новые теории о том, как опыт оставляет свой след в мозге, — мне пришлось оставить сам нейрон в ящике. Для моих целей достаточно было думать о нем как о цельном блоке, который соединяется с другими блоками в неврологические карты-воспоминания.

Не важно, пишете вы статью для газеты, книгу или нечто среднее, план действий всегда одинаков. Вы начинаете с упакованного черного ящика. Несколькими мазками набрасываете грубый мысленный образ, активируя нейроны в мозге читателя: теория суперструн, начинаете вы (это был текст для New York Times), — это «математическая музыка, которую исполняет оркестр из крошечных вибрирующих струн. Каждая нота в этой космической симфонии представляет собой одну из множества разных частиц, которые формируют материю и энергию».

Чуть позже вы снимаете еще один слой: «Чтобы дать струнам достаточно пространства для виртуозного исполнения мелодии, физикам-теоретикам пришлось добавить к знакомым нам трем измерениям пространства еще шесть — свернутых так плотно, что изучать их можно только с помощью мощного до абсурда ускорителя размером с галактику».

Вы продолжаете свой рассказ. Пока не важно, почему для того, чтобы изучать очень маленькие вещи, нужна огромная энергия. Не объясняйте слишком много слишком быстро: «Это правило субатомного мира: все меньшие расстояния требуют для изучения все больших энергий».

Намекните читателю: оставайтесь с нами. Пока просто доверьтесь мне.

В том тексте я так и не добрался до хорошего, четкого объяснения связи между энергией и размером. Для того, о чем я собирался писать дальше, хватало и такого поверхностного описания. Но эту идею можно описать с помощью метафоры. В обычный микроскоп нельзя увидеть объекты значительно меньше клетки — для этого лучи видимого света слишком большие и неуклюжие. Более мелкие детали требуют более коротких волн рентгеновского микроскопа. Рентгеновские лучи, конечно, проникают глубже видимого света (меньшая длина волны = большая частота = большая энергия), так что можно продолжить мысль: чем меньший объект надо подсветить, тем выше должна быть частота волн и тем мощнее пучок.

Не каждому физику понравится такое объяснение (хотя именно физик, Мария Спиропулу из Fermilab, предложила мне такую аналогию). Под метафорический ковер мы замели здесь самые разные тонкости квантовой механики. Иногда приходится довольствоваться хорошим приближением. Мы — заинтересованные аутсайдеры, которые пишут для других заинтересованных аутсайдеров, используя вместо математики метафору. Получается здорово, если удается объяснить незнакомые вещи знакомым языком.

Математик Джон Маккарти любит добавлять к своим записям в интернете такую поговорку: «Тот, кто отказывается от арифметики, обречен на бессмыслицу». Иногда даже научному журналисту приходится добавить в текст немного очень простой математики. Грамотно поданные числа оживают и становятся метафорами.

Когда я писал «Краткий путь сквозь время» (A Shortcut Through Time, 2003), мне нужно было продемонстрировать потенциальную мощность невидимого глазу экспериментального устройства — квантового компьютера. Такой компьютер из 64 атомов в теории мог бы выполнять 18 квинтиллионов операций одновременно. Обычному суперкомпьютеру, к примеру, тому, что недавно построили в Лос-Аламосской национальной лаборатории, писал я, для этого потребовались бы миллионы триллионов процессоров:

Так что при прочих равных условиях он занимал бы 750 триллионов акров, т. е. примерно три триллиона квадратных километров. Он не поместился бы на нашей планете: площадь поверхности Земли — всего около 520 миллионов квадратных километров, так что суперкомпьютер, по мощности сопоставимый с невидимым квантовым компьютером из 64 атомов, занял бы 5000 Земель, и это при условии, что вы научились размещать оборудование на плавающих в океане платформах.

В своих заметках («Мелким шрифтом», своеобразном построчном толковании природы и пределов научной журналистики) я показал, как получил такую величину, и немного повеселился:

Лос-Аламосский компьютер вмещает примерно 12 000 процессоров на половине акра. Так что, допустим, что на одном акре поместилось бы 24 000 процессоров, и такой компьютер, грубо говоря, выполнял бы столько же одновременных операций. Получается, что, чтобы выполнить 18 квинтиллионов операций, площадь нужно увеличить в 18×1018 / 24×103 раз — получается около 750 триллионов акров. Один квадратный километр — примерно 247 акров, так что у нас получается более 3 триллионов квадратных километров, что в 5000 раз больше площади поверхности Земли. На самом деле один процессор может выполнять больше одной операции за цикл, так что, возможно, наша воображаемая машина заняла бы всего тысячу Земель. Еще возможно, что совсем скоро процессоры будут в 10 раз быстрее, и нам хватит всего ста планет. Так это обычно и выходит с такими расчетами на салфетке: смысл всей этой арифметики в том, чтобы показать, что это действительно будет очень большой компьютер.

Научный журналист — по большому счету иллюзионист. Колдовство его работает на благо — оказаться как можно ближе к научной истине.

Адаптирован фрагмент книги «Краткий путь сквозь время: Дорога к квантовому компьютеру» (A Shortcut Through Time: The Path to the Quantum Computer) Джорджа Джонсона (New York: Alfred A. Knopf, 2003).

21. Повествовательная журналистика

(Джейми Шрив)

Самая свежая книга Джейми Шрива — «Геномная война: как Крейг Вентер пытался захватить код жизни и спасти мир» (The Genome War: How Craig Venter Tried to Capture the Code of Life and Save the World, 2004). Закончив курс для писателей в Айове в 1979 г., Джейми писал рассказы в литературные журналы, а потом решил стать научным журналистом. С 1983 по 1985 г. он возглавлял пресс-службу Морской биологической лаборатории в Вудс-Хол, штат Массачусетс, где основал стипендиальную программу для научных журналистов. В числе его книг «Загадка неандертальца: раскрытие тайны происхождения современного человека» (The Neandertal Enigma: Solving the Mystery of Modern Human Origins, 1995) и «Ребенок Люси: открытие предка человека» (Lucy's Child: The Discovery of a Human Ancestor, 1989) в соавторстве с Дональдом Йохансоном. Джейми живет в Саут-Оранж, штат Нью-Джерси, и пишет для Atlantic Monthly, National Geographic, New York Times Magazine, Wired и других изданий.

«Вселенная состоит из историй, а не атомов», — писала поэтесса Мюриэл Ракисер. Некоторые физики могут с этим не согласиться, но сила сюжета и его способность завладевать вниманием слушателя совершенно точно повсюду видна в нашем обществе, ее корни уходят далеко вглубь истории — возможно, так же далеко, как и корни самого языка. Есть даже некоторые свидетельства, что мозг так устроен, что информация запоминается лучше, если она передается в повествовательной форме. Как научный автор вы должны пользоваться этой склонностью всякий раз, когда возникает такая возможность.

Говоря простым языком, повествование, или нарратив, — это последовательность событий с началом, серединой и концом. В этом смысле нарратив живет в самой науке: возникновение Вселенной, история жизни бабочки, воздействие антитела на патоген — все это, по сути, повествования. В широком смысле научная статья — это тоже повествование, в котором есть гипотеза (начало), определяющая методы исследования (середина), которые приводят к каким-то результатам и выводам (конец). Возможно, вам выпадет возможность выстроить историю вокруг течения какого-либо естественного процесса или следуя за протоколом какого-то эксперимента.

Однако в большинстве случаев хорошее повествование требует не только начала, середины и конца — обычно нужны герои, какой-то контекст, в котором они взаимодействуют, и некое скрытое напряжение (конфликт между двумя группами, работающими над одной задачей, или очень медленное, пошаговое течение экспериментальной операции, где на кону стоит человеческая жизнь). Для развития персонажей и нарастания напряжения нужно место, поэтому большинство повествовательных материалов научных авторов выходят в виде журнальных и газетных статей или книг. Но даже журналист, у которого жесткий дедлайн, может добавить в свой материал повествовательные элементы, особенно в лиде в качестве зацепки или по всему тексту статьи, чтобы уравновесить сложные научные концепции.

Какими бы ни были измерения вашего материала, соблазняйте читателя убедительным началом, иначе он никогда не доберется до середины или конца истории. Начало вашего текста — кроличья нора, через которую читатель покидает реальность и оказывается в мире вашего повествования. Вы хотите вывести его сознание из равновесия, спровоцировать зуд, который сможет унять только погружение в историю. Вот начало очень известного рассказа о большом открытии:

Я никогда не видел, чтобы Фрэнсис Крик держался скромно. Возможно, в другой компании он так себя и ведет, но я его таким не видел. И к нынешней его славе это не имеет никакого отношения. Сейчас о нем много говорят, чаще всего почтительно, и, может быть, однажды он встанет в один ряд с Резерфордом и Бором. Но все было совсем не так, когда осенью 1951 г. я пришел в Кавендишскую лабораторию Кембриджа, чтобы стать членом небольшой группы физиков и химиков, изучавшей трехмерные структуры белков. Крику тогда было уже тридцать пять лет, и тем не менее он был почти никому не известен…

Это, разумеется, начало неподражаемой «Двойной спирали» (The Double Helix) Джеймса Уотсона. Кроличья нора у Уотсона — намек на характер Фрэнсиса Крика, особенно на его вечную нескромность, противопоставленную резким переменам в его репутации, о которых мы, очевидно, вот-вот услышим. Мы еще очень плохо понимаем, кто такой Крик, что такого он совершил, что из безвестности сразу попал в фигуры, перед которыми благоговеют, или как он связан с рассказчиком. Но мы точно хотим об этом узнать. В последующих главах мы узнаем очень многое о ДНК, теориях и экспериментах, которые привели к открытию ее структуры. Но перелистывать страницы нас заставляет взаимодействие персонажей, а не молекул. «Действующих лиц [в истории ДНК] было пятеро, — пишет Уотсон в предисловии, — Морис Уилкинс, Розалинд Франклин, Лайнус Полинг, Фрэнсис Крик и я». Поставьте персонажей в центр вашей истории, и пусть наука вытекает из их взаимоотношений.

Конечно, большинству научных авторов не повезло открыть структуру ДНК или как-то иначе пережить события, которые они описывают. Первые две главы в сборнике Давы Собел «Лучшие научные писатели США 2004 года» представляют два разных подхода к созданию мощных лидов. Иногда поиск и исследование истории сами по себе дают устойчивую структуру для повествования от первого лица. Этот подход использует Дженнифер Кан в статье «Разобран на запчасти» для журнала Wired, которая начинается так:

Телевизор в палате мертвого человека работает всю ночь. Сейчас идет программа «Товарищи по кораблю» — романтическое реалити-шоу, которого едва слышно за шипением аппарата искусственного дыхания. Время — четыре утра, я здесь уже шесть часов, сижу в углу, пока три медсестры по очереди возятся с набором капельниц. Они переживают о здоровье мертвеца.

Здесь читателя привлекает разительное несоответствие между обыденностью сцены в больничной палате и тем фактом, что пациент мертв. Обратите внимание на умелое использование деталей: в хорошем повествовании не просто можно потратить место и время, чтобы рассказать, какая передача идет по телевизору, какие еще звуки есть в комнате, где и как долго сидит рассказчик и т. д. — это необходимо. Заметьте, что Кан не торопится рассказать, почему медсестер так заботит мертвец, — это пример хорошего темпа повествования, так важного для историй. Мы узнаем, что это история про донорские органы, только в третьем абзаце текста. К этому моменту нас уже затянуло глубоко в кроличью нору.

В большинстве случаев больше подойдет повествование от третьего лица, не загромождающее текст навязчивым «я». Вот еще одно начало истории с отличным темпом, на этот раз в третьем лице, из рассказа «Отчаянные меры» Атула Гаванде для журнала New Yorker.

28 ноября 1942 г. случайная спичка подожгла бумажные листья искусственной пальмы с электрической подсветкой в углу ночного клуба «Коконат Гроув» неподалеку от театрального района Бостона — так начался один из самых страшных пожаров в истории Америки. Пламя перекинулось на ткань, драпирующую потолок, и разошлось повсюду, охватив клуб за считаные минуты. В клубе в тот вечер была почти тысяча человек. Немногочисленные выходы были заперты или заблокированы, и сотни людей оказались в ловушке. Спасателям пришлось ломать стены, чтобы до них добраться. Всех, кто подавал какие-то признаки жизни, отправляли в два госпиталя — Общую больницу штата Массачусетс (MGH) и Городской госпиталь Бостона. В Городском госпитале медсестры и врачи лечили ожоги пациентов стандартным образом. В MGH же хирург-бунтарь по имени Оливер Коуп решил поставить на жертвах пожара эксперимент. Фрэнсис Дэниелс Мур, на тот момент интерн-четверокурсник в отделении хирургии, был одним из двух докторов, работавших в отделении скорой помощи, когда туда стали поступать пациенты. Этот опыт и этот эксперимент изменили его, и поэтому изменилась современная медицина.

Спокойный и суровый стиль повествования Гаванде передает ужас и силу пожара той ночью гораздо лучше, чем если бы он стал бросаться словами вроде «ужас» и «мощь». На самом деле Гаванде усиливает свой тон только в последних двух предложениях, когда мы понимаем, что на самом деле эта история не о пожаре в клубе «Коконат Гроув», а о человеке, чей опыт изменил современную медицину. Это хорошо спланированный темп повествования.

Вот первое предложение другой научно-популярной истории: «Своего первого неандертальца я встретил в парижском кафе, напротив станции метро „Жюссьё“». Признаюсь, я горжусь этой фразой, с которой начинается моя третья книга «Загадка неандертальца». С другой стороны, у меня на эту фразу ушло два года. Мысль, которую я хочу донести, не то, что я пишу медленно (хотя это тоже правда), а то, что ваше повествование будет хорошо лишь настолько, насколько хорошо вы его подготовили. Вам нужно познакомиться не только с научной сутью вопроса, но и с личностями ученых и других персонажей, из которых состоит ваша история. Даже если вы просто хотите сделать повествовательный лид или использовать нарратив как основу для описательного материала, все равно нужно достаточно хорошо знать, как выглядят и что думают ваши персонажи, чтобы передать их индивидуальность. Если вы пишете полноценный рассказ, нужно как следует узнать их прошлое, их надежды и страхи, сильные и слабые стороны, слабости, тики, обиды, привычки и манеру речи, не говоря уже о том, как они ловят такси, убирают волос из чашки с кофе и разворачивают шоколадку. (Все это, естественно, в дополнение к той работе, которую придется проделать, чтобы уверенно написать о научном исследовании, которое они ведут.) Через две недели, два месяца или два года работы вы можете обнаружить, что не используете 95 % деталей и наблюдений, которые вы записали. Ничего страшного: сам акт сбора информации придаст авторитет тем 5 %, которыми вы оживите своих персонажей и которые будут заставлять читателя переворачивать страницы.

Вообще говоря, есть два способа собирать информацию: наблюдать за событиями, когда те происходят, и интервьюировать их участников после событий. Если повезет, вы можете найти историю, которая разворачивается прямо сейчас. В этом случае постарайтесь подобраться как можно ближе к самим событиям, пока их участники готовы терпеть ваше присутствие. Моя последняя книга «Геномная война» — это рассказ о гонке за генетическим кодом человека между правительственным проектом «Геном человека» и частной компанией Celera Genomics. Я смог получить эксклюзивный доступ к Celera с самого начала проекта и провел с ними два года. Если вам удастся обеспечить себе такое же место наблюдателя — мухи на стене, не жертвуя журналистской независимостью, сделайте это. Но не привлекайте к себе внимания: ученые не обрадуются журналисту, тычущему им в лицо диктофон и задающему вопросы прямо посреди эксперимента, особенно пока вы еще не очень известны. Установите контакты с как можно большим количеством людей — не только с шишками, руководящими проектом, но и с их коллегами, постдоками, аспирантами, техниками, секретарями, уборщиками и охраной. Ваша задача — слиться не с коллективом, а с мебелью. Чем скорее вам поверят, тем быстрее вы станете частью фона. Внимательно наблюдайте за своими героями: небольшой привычный жест в вашем тексте может стать важной деталью. Один из моих героев в «Геномной войне» имел привычку почесывать ухо указательным пальцем — особенно на встречах, когда говорилось то, что ему не хотелось бы слышать. В то же время приглядывайтесь к возможностям для нарратива — они могут оказаться не там, где вы поначалу думали. Начиная работу над книгой, я считал, что драматическое напряжение возникнет из гонки между правительством и частной компанией. Хотя это очень публичное противостояние привнесло в текст немало драматизма, я обнаружил, что трения внутри самой компании служат не менее мощным двигателем для повествования.

В отличие от ученых Celera, руководители проекта «Геном человека» не позволили мне наблюдать за их работой. В таком случае или когда все действие в вашем повествовании закончилось до того, как вы начали работу, придется полагаться на интервью с участниками и искать в них подробности, которые нужны, чтобы воссоздать цепочку событий и взаимодействие персонажей. Разумеется, понадобятся вопросы, которые помогут получить информацию о том, что произошло. Но помимо этого вам нужны и сведения, где это случилось, кто и что говорил, каким тоном, какое было выражение лица у говорящего и все, что придет вам в голову и поможет воссоздать точное описание события. Допустим, произошла какая-то встреча, которая стала поворотной точкой в вашей истории. Кто сидел рядом с кем? Какими были форма стола, цвет ковра, пейзаж за окном? Даже если сами по себе эти детали незначительны, вопросы о них могут заставить вашего собеседника вспомнить другие, ясные и полезные подробности. Попытайтесь настроить собеседников на разговорный лад. Затем перестаньте задавать вопросы и дайте им рассказать историю. Дополните эти воспоминания деталями от других участников и письменными свидетельствами вроде плана встречи и стенограмм.

Помните, что важной частью повествования могут быть мысли ваших героев в ходе самого действия. «Если вы спросите человека, о чем он думал, — пишет в предисловии к своему бестселлеру „Горячая зона“ (The Hot Zone, 1994) Ричард Престон, — вы можете получить ответ, который будет богаче и человечнее, чем любой поток сознания, который способен придумать писатель». Не забывайте задавать этот важный вопрос.

Когда приходит время садиться писать, преимущество повествования в том, что даже сама хронология событий создает какую-никакую основу структуры вашего текста. Если вы хорошо подготовились, самым сложным может оказаться решение, какие эпизоды оставить, а какие — убрать. Где ключевые моменты вашего действия — собрания, на которых принимались решения, встречи в коридоре или на улице, которые имели далеко идущие последствия? Какие взаимодействия лучше всего раскрывают личность и мотивацию ваших героев? Где естественная кульминация истории? Можете ли вы двигаться назад во времени от этой точки, чтобы отобрать материал, который лучше всего к ней подводит? Не забывайте, что, когда ваши читатели попадут в вашу историю через кроличью нору, большинство из них захочет оставаться в напряжении до самого конца истории. Помните, что нужно задавать читателю правильный темп: выдавайте подсказки с умом, и пусть события развиваются капля за каплей. В конце глав или разделов нужно периодически оставлять главную историю в подвешенном состоянии. Если вы работаете над книгой или большим журнальным текстом, можно время от времени отходить от главной истории к параллельным.

В начале, возможно, имеет смысл дать читателю какой-то справочный материал, который поможет понять, что происходит. Кроме того, иногда придется прерывать повествование, чтобы объяснить научную сторону вопроса. Ищите ситуации, где такие объяснения будут плавно вытекать из действий героев. Биографическая справка об ученом, в которой рассказывается о его предыдущих работах, может как подсветить индивидуальность персонажа, так и дать читателю информацию, необходимую, чтобы понять новые исследования. Мыслите сценами. Возможно, внутри повествования есть контекст, куда вы можете добавить научные объяснения: скажем, персонаж объясняет суть своих исследований обывателям на встрече, где его речь совпадает с тем, что вы хотите донести до читателя.

В «Демоне в морозилке» (The Demon in the Freezer, 2002) Престон, мастер описания болезней, имеет кучу возможностей описать разрушительные последствия оспы для человеческого организма. Но ему нужно еще и рассказать читателям, что происходит при этой болезни на биохимическим уровне. Обратите внимание, как в этом абзаце он начинает такой разговор с увлекательной сцены:

Когда сестры милосердия открыли дверь в комнату пациента, пораженного оспой, в коридор потек сладковатый, болезненный и приторный запах, не похожий ни на что из того, что уже встречалось сотрудникам госпиталя. Это был не запах разложения, потому что его кожа была целой. Но гнойники на коже испускали запахи, исходящие от его тела. Тогда это называлось дурным запахом оспы, а сегодня врачи называют его запахом цитокинового шторма.

Цитокины — это молекулы-посыльные, которые движутся в кровотоке. Клетки иммунной системы используют их для передачи друг другу сигналов, когда иммунная система реагирует на нападение захватчика. При цитокиновом шторме система сигналов расстраивается, иммунная система выходит из равновесия и дает трещины, как падающая сеть. Цитокиновый шторм становится хаотичным и в итоге приводит к резкому падению артериального давления, сердечному приступу или остановке дыхания, а также к неприятному запаху от кожи, как будто что-то дурное протухло в бумажном пакете…

Ищите подобные творческие возможности незаметно внести в текст научные объяснения — и, конечно, пишите ярко, с сильными глаголами, хорошими метафорами и острыми деталями. Вашим читателям может так понравиться ваша история, что они и не заметят, как узнали что-то новое.

22. Научное эссе

(Роберт Канигел)

Роберт Канигел написал сотни журнальных статей, эссе и обзоров для таких изданий, как The Sciences, New York Times Magazine, Johns Hopkins Magazine, и десятков других. Он автор книг «Подмастерье гения» (Apprentice to Genius, 1986) о наставничестве среди ведущих ученых, «Наилучший путь» (The One Best Way, 1997), биографии первого эксперта по эффективности Фредерика Уинслоу Тейлора и «Человек, который знал бесконечность» (The Man Who Knew Infinity, 1991), книги, отмеченной Нью-Йоркской публичной библиотекой и дошедшей до финала премий Национальной ассоциации книжных критиков и газеты Los Angeles Times. Он получил награду по научной журналистике Американской химической ассоциации в 1989 г. и звание «Автор года» от Американского общества журналистов и писателей в 1998 г. В 1999 г. Канигел стал преподавать научную журналистику в MIT, где он руководит магистерской программой по этой дисциплине. Он заканчивает книгу о коже и кожзаменителях.

Эссе — разрушитель жанров.

Публицистические жанры — статья, рецензия на книгу, мемуары, новость — формируют своеобразную таксономию, подобную той, которую биолог накладывает на царство животных, а астроном — на небесные объекты. А эссе — это жанр, который подрывает саму идею жанра. Это не новость. Оно несет отпечаток личности автора, его мысли, опыт или неподражаемый взгляд. Но помимо этих немногих критериев само слово «эссе» мало что говорит о материале.

Научное эссе может быть формальным и даже величественным, как пространные системные рассуждения главного редактора журнала Science Дональда Кеннеди об изменении климата, которые изначально были лекцией. Оно может быть забавным, как воспоминания Алана Лайтмана о том, как проваленный университетский проект по электронике сделал из начинающего физика экс-экспериментатора.

Оно может душить своим языком, как богатые описания анатомии у Ричарда Сельцера в «Смертные уроки: Заметки об искусстве хирургии» (1976).

Я воспеваю кожу, уложенную тонкими слоями, точно пахлава, чьи цвета могут пристыдить рассвет, одновременно и ножны, на которые мы наносим свою подпись, и инструмент, который нас восторгает, защищает и удерживает в нашем естественном месте.

Эссе может касаться жизни и смерти, космоса и бесконечности. Оно может быть легким, как элегия логарифмической линейке, которую я написал примерно тогда, когда ее стал заменять карманный калькулятор:

Долгие ночи, проведенные за физическими и химическими задачами, обнаруживали механические особенности каждой линейки, точки, где она сдвигалась плавно и где за что-то цеплялась. Не было двух одинаковых линеек: одолжил линейку друга — той же марки, той же модели, возможно, купленную всего через несколько минут в том же студенческом магазине, — и чувствуешь себя неуютно. Это не твоя линейка — неровности у нее другие.

Научное эссе может быть по-спартански строгим. Или же может восхитительно отвлекаться по сторонам, как это часто случается у Стивена Джея Гулда. «Для неискушенного взгляда, — как-то написал Гулд, — усоногие ракообразные скучны, как заклепки».

Это во многом объясняется ошибочным представлением, что они никуда не ходят и никогда ничего не делают. Но на самом-то деле они лишь иногда никуда не ходят и ничего не делают — в остальное время жизнь рачка полна приключений и путешествий, фантасмагорических превращений, отважной борьбы, судьбоносных решений и питания.

Эссе может быть небольшим бриллиантом, как классическая работа Джона Холдейна 1928 г. «О правильном размере». Оно может быть длинным меланхолическим мемуаром, как «Апология математика» (A Mathematician's Apology) Готфри Харди. Оно может воспевать неоднозначность или пузыриться с непреклонной убежденностью, как «Кремниевая липа» (Silicon Snake Oil) Клиффорда Столла.

Эссе настолько открыто, в нем столько возможностей, что оно редко ограничивается только самим эссе. Было бы изрядной глупостью утверждать, что рассматривать эссе только как пространные размышления, которые оказываются в коллекциях таких же размышлений, значит жестоко ограничивать его. Рецензия на книгу — это эссе на тему этой книги. Колонка — эссе на 800 слов, которое составляет противоположность редакционной статьи в газете. Введение в книге — это эссе, которое оформляет историю, репортаж или научные рассуждения, содержащиеся под этой обложкой. И в конце книги тоже эссе — заключение.

В большинстве книг есть отрывки, которые, не называясь эссе, тем не менее несут на себе печать индивидуальности — это отступления от барабанной дроби фактов, дат и цитат, которые читаются как эссе. Возьмем описание телескопа Хейла в Паломарской обсерватории в «Первом свете» (First Light) Ричарда Престона 1987 г., где он представляет себе небеса как

палимпсест, исписанный историями одна поверх другой, восходящими к началу времен. Телескоп, смотрящий в глубину, стирает с палимпсеста слой за слоем: он увеличивает и восстанавливает мелкие бледные буквы на нижних слоях рукописи. Небо можно представить себе и как книгу, разбитую на главы, которые рассказывают историю. Когда телескоп смотрит в небо, он читает эту историю задом наперед — от последних глав к первым.

Такую же примесь эссеизма можно найти и во многих хороших журнальных статьях.

Эссе о науке или об ученых, конечно, ставит перед автором особые задачи, самая очевидная из которых — чисто интеллектуальное упрямство нуклеотидов, фракталов, ферментов и кварков. Что делать бедному эссеисту? Взглянуть науке в лицо, обогнуть ее при помощи метафоры и аналогии или просто проигнорировать все сложное? Вы стоите на пороге лаборатории, указывая на гели, лабораторную посуду и центрифуги, но не двигаясь вглубь? Или же решительно входите и беретесь за дело?

Разумеется, то, насколько глубоко следует погружаться в науку, — проблема всей научной журналистики, которая не исчезнет просто потому, что вы пишете эссе, а не новость. Иногда — это глас усталого реализма — решение принимают за вас. Потому что как автор, а не ученый, вы знаете недостаточно много или недостаточно глубоко, чтобы вам было что рассказать, тогда лучше держать язык эссеиста за зубами. Но иногда, возможно, вам есть что сказать о наноинженерии или о Розалинд Франклин, кроме голых фактов. Стоит ли это говорить? Стоит ли рискнуть показаться дураком? В этом большая загвоздка для эссеиста.

В наши дни, когда научные открытия и псевдооткрытия соревнуются за заголовки, а научные суперзвезды бродят по коридорам своих университетских вотчин, читатели сталкиваются с кварками и квазарами, протонами и прионами. Они спотыкаются о термины и научную номенклатуру, поражаются невообразимо большим расстояниям и невообразимо малым, плутают на темной пограничной территории между наукой и псевдонаукой, путают то, что они знают, с тем, что думают, что знают, знали когда-то, но забыли, и тем, чего не знали никогда. Читателю в этом случае нужна помощь, и ее обеспечивает научный журналист. Но у научного эссеиста больше свободы представить контекст, который будет шире одного дня пресс-релизов от медицинского центра и пресс-службы университета, обратиться к своим знаниям в областях, далеких от науки, медицины и технологий, обернуться к прошлому и поразмышлять о будущем, используя силу языка.

И, как всегда, привлечь свой жизненный опыт.

Эссе об осязании может выиграть от воспоминаний автора о замшевом пиджаке, сшитом для него, и прикосновении рук портного к его телу. Эссе о загрязнении могут украсить ваши впечатления от струящихся на чистом пляже сточных вод. Все тексты состоят из «тамошней» информации и фактов и «здешнего» субъективного, эксцентричного и личного. Эссе дает большую свободу последнему.

Конечно, всему свое место и время, эссеистическое мастерство отчасти зависит от умения понять, когда его стоит написать. Прорыв в лечении СПИДа в журнале Nature? Спасибо, но читателю, скорее всего, не нужно ничего, кроме фактов. В первый день нас, скорее всего, мало заботит история открытия, настроение исследователя и тем более настроение автора. Но позже — даже дня через два — уже другая история. Возможно, рассказ о «родственном» открытии, сделанном 40 лет назад? Или о центральной роли новой важнейшей лабораторной технологии? Каждый вопрос — это потенциальное эссе, где чувства автора подчиняются какой-то новой точке зрения, уходящей дальше заголовков сегодняшнего дня и даже прошлого года.

В биографии Фредерика Уинслоу Тейлора, эксперта по эффективности и апостола научного менеджмента, я решил не замедлять повествование о его жизни анализом ее значения. Но анализ был нужен: влияние Тейлора распространилось по всему промышленно развитому Западу, а его представления об эффективности придали нашей жизни ее нынешний облик. Поэтому с резким изменением тона и акцента в конце книги — но пока Тейлор в повествовании был еще жив — я начал писать «Репортаж из конца века» (вдохновленный концовкой «Истории служанки» (The Handmaid's Tale) Маргарет Этвуд), который дал мне возможность взяться за наследие тейлоризма в чем-то похожем на эссе.

Бороться. Писатели всегда сражаются со своим материалом. Осмыслить его. Отдать должное всем его элементам. Извлечь историю из сухих фактов. Эссе как форма воспевает такую борьбу. Образованное от французского глагола essayer (пытаться, стараться), кажется, само слово отмечает нашу борьбу.

В моем длинном эссе я отошел далеко от жизни Тейлора во влияние научного менеджмента, его распространения по разным странам, его место в истории технологии, его корни в американской прогрессивной традиции. В разделе под названием «15 лишних движений в поцелуе» я рассмотрел культурную позицию эксперта по эффективности и задался вопросом о том, что же такое научное было в научном менеджменте. Я сравнил Тейлора с Генри Фордом, изучил место тейлоризма в тоталитарной идеологии СССР и нацизма.

Это уже слишком? Конечно, я беру одну из крайностей, описывая, что может пойти не так в эссе и, возможно, пошло не так в этом эссе — когда эссеист берет слишком широкий диапазон, оставляя мешанину из идей, мыслей, фактоидов и мнений, которым не хватает фокуса, которым не место в одном материале или которых просто больше, чем читатель может переварить.

Но я думаю, что противоположная крайность — слишком мало материала, — если и не встречается чаще, во всяком случае, более коварна. Здесь дело не в том, что текст подает что-то «неправильно», что он непрофессиональный или страдает недостатком мастерства. Но ему не хватает амбиций: автор останавливается слишком рано, ограничивает территорию, по которой блуждает его разум, и в итоге выходит нечто примитивное, стандартное или просто неинтересное.

Мы знаем врагов хорошего научного репортажа: плоские лиды, мутный слог, махровая неточность. Как научный эссеист вы сталкиваетесь со всеми этими врагами — и с другими. Вы, к примеру, можете недостаточно вложиться в текст или, напротив, вложиться слишком сильно и поддаться пустому солипсизму. Или слишком рано закончить — не пытаться, не бороться, но удовлетвориться первыми же простыми ответами, которые придут вам на ум. Или так и не зацепиться за то, что вы пытаетесь сказать. Или обманываться, считая, что вам на самом деле есть что еще сказать, когда это не так. Хм.

Не уверен, что эссе — этот разрушитель форм, не подвластный правилам: стоит анализировать. Дело не в том, что эссе невозможно проанализировать, разбить на составляющие и кодифицировать, изучить примеры каждого типа, найти в них шаблоны. В «Искусстве личного эссе» (The Art of the Personal Essay) Филип Лопейт упоминает аналитическую медитацию, обличительную речь, мозаику, мемуары — без сомнений, некоторые ученые зарабатывают этим на жизнь. Но я не уверен, что будущему эссеисту есть что почерпнуть из такого анализа. Скорее, использовать богатства эссе — значит оставить последние попытки удержаться за форму, отправиться в путешествие, не совсем понятно куда. Дэвид Кваммен начинает свое эссе «Воронка» 1992 г. с описания смертельно опасного эпизода в порогах реки Гэллатин в штате Монтана, сравнивает водовороты с огромными вращающимися щетками на мойке машин, упоминает ламинарное течение, напряжение сдвига и числа Рейнольдса, затягивает нас в анатомию и физиологию сердечных клапанов и рассказывает, как Леонардо да Винчи изучал движение семян травы, выброшенных в реку, таким образом получая

рисунки грациозной турбулентности, которые выводит вода, сталкиваясь с препятствием или падая с высоты: завитки, вихри, пенные шапки, длинные волны с гребнями, спирали внутри спиралей, все эти формы, накладывающиеся друг на друга, создавая прозрачную глубину.

Мы смакуем каждое свободное слово и мысль.

Но вся эта чертова свобода предполагает, что написание эссе покажется новым и странным тем, кто воспитан суровой дисциплиной газетной журналистики или даже работой на журналы с отсроченными дедлайнами. Острый фокус и хорошо определенный предмет, который почти в любом другом виде журналистской работы будет желательным, ограничивает размах и амбиции эссе. Не то чтобы эссе позволяет дряблость — в конечном счете оно требует такой же строгости и постоянной саморедактуры, как и все хорошие тексты. Но можно не слишком торопиться обращаться к этим верным профессиональным инструментам: можно потерпеть какое-то время свои писательские эксцессы и остаться открытым для шумных и назойливых вспышек своего воображения.

Часть четвертая

ОСВЕЩАЕМ НАУКИ О ЖИЗНИ

В четвертой и пятой частях вы познакомитесь со специализированной научной журналистикой — эксперты расскажут, как освещают астрономию, здоровое питание, психическое здоровье, науки о Земле и т. д., сознательно сузив свою специализацию.

Это почти противоречит тому, что большинство из нас начинают карьеру как авторы широкого профиля, пишущие о различных научных открытиях и тенденциях. В этом есть понятная логика: небольшая концентрация внимания и беспокойный ум, кажется, естественны для журналистов. Нам нравится наша способность переключаться с области на область и с темы на тему.

Специализация — сознательный выбор какой-то конкретной темы — обычно приходит позже. Такой выбор делают многие фрилансеры: это позволяет им использовать накопленные знания, а не исследовать каждую тему с нуля. В крупных газетах журналисты тоже чаще специализируются на более узкой тематике: например, для освещения медицины иногда приглашают в штат врачей.

Но, хотя это описывает мой карьерный путь — от газетного научного журналиста к специализации на науках о поведении, — я хотела бы для начала подчеркнуть ценность и даже важность научных журналистов, которые пишут обо всем.

Мое внимание обратил на это Ли Хотц из Los Angeles Times на одной конференции несколько лет назад. Он описал научных журналистов как последних универсалов в научном сообществе. Он считал — и теперь я с ним согласна, — что панорамный обзор широкоугольного объектива, который предпочитают журналисты, сильно недооценен.

В отличие от самих ученых, часто плотно «упакованных» в свои специализации, научные журналисты по своей природе междисциплинарны. Мы обычно видим — и часто любим создавать — связи между различными областями знаний. Такой «вид сверху» позволяет нам выявлять тенденции, связывающие между собой разные дисциплины, часто замечая общие черты, которых не видят ученые.

Приматолог из Университета Эмори Франс де Вааль, пишущий как для широкой, так и для научной аудитории, однажды сказал, что видит собственную область науки более ясно, когда пишет для обывателей: он меньше занят предвосхищением возражений коллег и лучше концентрируется на том, что хочет сказать.

Так что, хотя мы, редакторы этой книги, в четвертой и пятой частях попытались собрать широкий спектр текстов о том, что такое специализированная журналистика и как в ней преуспеть, эти мнения нужно воспринимать в контексте. Мы предлагаем их вам, надеясь, что они тоже окажутся полезны в междисциплинарном смысле.

Универсалу может показаться, что все специализации, о которых здесь говорится, — на самом деле один профиль. Для тех, кто хочет по-настоящему специализироваться на одной теме, вопросы, которых мы здесь касаемся, помогут лучше понять, что это может означать. Тем же, кто уже выбрал конкретную область исследований, мы надеемся все же дать полезные советы в смежных областях или помочь взглянуть на их специализацию свежим взглядом.

И хотя эти главы посвящены сложным научным областям, я бы хотела подчеркнуть еще один момент. Ни в этой, ни в следующей частях книги вы не найдете отдельных глав по фундаментальным наукам — химии, биологии и физике.

Роскошь исследовать только тайны физики или описывать только шипение химических реакций есть у совсем немногих журналистов. Как правило, эти науки переплетаются с нашей работой: мы пишем о биологии вируса, химии токсина, физике оружия, взрывающегося на Земле, или сверхновой, вспыхнувшей очень далеко.

Конечно, порой и нам посчастливится найти хорошую историю о чистой, фундаментальной и элегантной науке.

Тогда наша задача в том, чтобы всегда убеждать наших читателей (и наших редакторов), например, что кристаллическая структура льда — это действительно повод для журналистского текста. Иногда достаточно просто предложить будущее применение знания: например, что прочность кристаллической структуры может позволить строить более крепкие здания. Большинство ученых могут рассказать вам о таком применении — иногда они даже пишут о нем в заявке на грант.

Однако, чтобы лучше понять эту тему, я обратилась к Филу Яму из Scientific American. Как редактору новостей Яму часто приходится сталкиваться с проблемой превращения истории о фундаментальных исследованиях в интересную журнальную статью. В первую очередь он порекомендовал подумать о том, чтобы написать статью о самом ученом, — позаимствовать драму для описания научной работы из его личной истории.

И добавил: «Однако мои любимые фундаментальные научные истории — это те, что переворачивают мои знания из учебников или по крайней мере противоречат общепринятой точке зрения. Например, что живые организмы могут синтезировать 21-ю аминокислоту помимо стандартных 20, или что наследственная информация может передаваться через белки, а не только через ДНК и РНК, или что у взрослых млекопитающих могут формироваться новые нейроны — все эти сюжеты, так сказать, переписывают учебники».

Разумеется, его слова можно применить ко всем темам, о которых мы расскажем, что еще раз подчеркнет междисциплинарную природу научной журналистики.

Мы, редакторы, разделили эту часть книги на «истории о науках о живом» и «естественно-научные истории». Хочу сразу признать, что деление произвольное. Никто на самом деле не думает, что науки о живом существуют обособленно, например, от экологических исследований.

Тем не менее главы четвертой части книги очевидно связаны как с научной точки зрения, так и по содержанию. Остроумная первая глава Шэннон Браунли, посвященная освещению медицины, задает, на мой взгляд, правильный тон — смесь умной, проницательной репортерской работы и внимания к людям, которых касаются медицинские решения, т. е. ко всем нам. Пол Рэйберн в главе 26 о психиатрическом лечении изучает похожие вопросы применительно к области, которая заслуживает куда больше внимания, чем она сейчас получает.

И этот баланс между хорошим освещением научной стороны дела и хорошей аналитикой сохраняется на протяжении всей части книги. Эссе Антонио Регаладо о генетике человека (глава 28) прекрасно подчеркивает необходимость смотреть на эту область науки осторожным и скептическим взглядом. Кевин Бегос (глава 27) предлагает собственный глубокий взгляд на науки о поведении и их нередко темное прошлое. Мэрилин Чейз (глава 24) дает продуманную историческую картину лечения инфекционных болезней, а Стив Холл (глава 29) — изящное исследование политизированных тем клонирования и стволовых клеток. Наконец, у Салли Сквайрз (глава 25) получается провокативный текст о науке о питании. На протяжении всей четвертой части книги вы увидите, как эта группа выдающихся журналистов не только пишет о самой науке, но и показывает реальные этические дилеммы, которые идут рука об руку с научными открытиями.

Были времена, когда вы бы не увидели таких этически сложных точек зрения в книге о научной журналистике. На заре нашей профессии упор делался практически только на корректное объяснение научного материала, что, конечно, тоже важно. Но, по мере того как мы узнавали больше о нашем ремесле, мы поняли, что корректное объяснение научного вопроса предполагает и признание того, что науку делают люди, иногда они совершают ошибки и что хорошая журналистика рассказывает и об этой стороне дела.

Без излишнего хвастовства скажу, что признание важности баланса между наукой и ее этическими последствиями — это область, в которой научные журналисты иногда могут превзойти ученых. У нас есть преимущество широкоугольного объектива и наблюдения на расстоянии. Оно научило нас, что, независимо от того, специалисты мы или универсалы, освещение мира науки — от самых ярких его мест до самых темных углов — это один из самых ценных наших вкладов в общее дело.

Дебора Блюм

23. Медицина

(Шэннон Браунли)

Уйдя из U. S. News & World Report во фриланс в 1999 г., Шэннон Браунли пишет о медицине, здравоохранении и биотехнологиях для таких изданий, как Atlantic Monthly, Discover, New York Times Magazine, New Republic, Time и Washington Post Magazine. Шэннон — лауреат премии имени Виктора Коэна за мастерство в медицинской журналистике и Национальной ассоциации научных журналистов, она является сотрудником New America Foundation, где занимается темой взаимосвязей между отсутствием научного обоснования в медицине, низким качеством здравоохранения в США и бесконтрольно растущими затратами.

Медицинские журналисты прошли период душевных метаний и переоценки нашей роли как журналистов и четвертой власти. Должны ли мы просто освещать медицинские новости, новые результаты и «прорывы», о которых пишут в медицинских журналах? Или же мы должны стать критиками медицины, раскрывать коррупцию и преступления, как это делают наши коллеги в политике, военной и бизнес-журналистике?

Когда я начинала работать в этой сфере в 1980-х, медицинским журналистам нравилось именовать себя переводчиками. Наша работа заключалась в просеивании медицинских журналов, выборе ценной информации и переводе с жаргона науки и статистики на язык, понятный обычным читателям.

За прошедшие годы мы отлично справились с задачей перевода и распространения информации. На самом деле мы, возможно, справились с этим даже слишком хорошо, потому что, просто описывая все стоящие открытия из профессиональных журналов, пресса помогает продавать медицинские продукты и услуги обществу, жаждущему хороших новостей о своем здоровье. В результате мы непреднамеренно придали медицине глянец и лоск, вместо того чтобы писать о ней честно.

По мере того как медицина все более коммерциализируется и политизируется, медицинские журналисты все чаще становятся критиками и контролерами. Нам все еще приходится писать о медицинских новостях, но для каждого нового результата мы должны обеспечить необходимый социальный, политический и научный контекст. Сегодня корректное освещение медицинской темы требует больше, чем просто понимания молекулярной биологии, основ разработки клинических испытаний или описания относительного и абсолютного рисков. Корректная работа требует понимания роли, которую отрасль играет в продвижении медицинской науки. Она побуждает нас сомневаться в предположениях, что такое болезнь.

Например, наберите в поисковой системе LexisNexis термины «С-реактивный белок» и «заболевания сердца» и найдете десятки историй о том, что С-реактивный белок (СРБ) — новейший и лучший предиктор болезней сердца. Но вы с трудом найдете во всей этой писанине вопросы, лучше ли СРБ, чем наши нынешние предикторы болезней сердца, например уровень холестерина в сыворотке крови или стресс-тесты. Вы увидите еще меньше заметок, авторы которых задаются вопросом, помогают ли тесты на СРБ избежать сердечных приступов или же они просто приводят к тому, что все больше и больше пациентов начинает принимать статины, снижающие уровень холестерина.

Чтобы написать глубокую, аналитическую и скептическую заметку о таком открытии, как СРБ, нужно несколько вещей:

1. Вы должны понимать его научную основу. Что такое С-реактивный белок и как он может быть связан с заболеваниями сердца? Прочтите по крайней мере аннотацию и выводы исследования.

2. Вы должны кое-что знать о предыстории исследования. Почему кто-то решил, что СРБ вообще нужно изучать? За этим нужно будет пойти к ученым.

3. Нужно найти по крайней мере один источник, готовый скептически взглянуть на исследование и рассказать, как еще можно интерпретировать результаты, полученные его авторами.

4. Вы должны задаться вопросом, кому выгодно освещение результатов этого исследования. Для начала неплохо выяснить, кто его финансировал. Были ли это Национальные институты здоровья, которые обычно финансируют исследования, направленные на фундаментальное понимание заболевания? Или же работу оплатила фармацевтическая компания, которая, возможно, хочет использовать ее результаты для продвижения теста на СРБ?

Из этих четырех заданий последнее, наверное, покажется медицинским журналистам самым странным. Более половины всех клинических исследований в США финансируется не федеральным правительством, а фармацевтической или биотехнологической отраслями. В последние два десятилетия доля частного финансирования науки стабильно возрастала, а вместе с ней усиливался и контроль бизнеса над тем, какие исследования проводятся, какие из них публикуются и, как следствие, что вы рассказываете своим читателям. Например, многие журналисты не знают, что фармацевтическая отрасль постоянно скрывает данные, которые могут отрицательно сказаться на объеме продаж. Маркетинговые отделы фармкомпаний часто помогают разрабатывать исследования. И хотя нам неприятно думать, что на ученых можно повлиять с помощью денег, многочисленные исследования показывают, что те из них, кто работает за отраслевые деньги, существенно чаще находят у продукта своего спонсора выгоды, чем те, кто получает финансирование от государства или от независимых источников.

Вот что имеет значение для медицинских журналистов: фармацевтические компании и в меньшей степени биотехнологическая отрасль регулярно используют свои финансовые отношения с учеными, т. е. с людьми, на которых полагается общество по части непредвзятой информации, чтобы искажать медицинскую науку. Слишком часто фармацевтические компании видят в ученых-медиках потенциальных пиарщиков своих продуктов, а в медицинских журналах — всего лишь инструмент маркетинга. Доктор Ричард Хортон, редактор престижного британского медицинского журнала Lancet, в марте 2004 г. в эссе для New York Review of Books писал, что журналы «превратились в структуры по отмыванию информации для фармацевтической отрасли».

Это означает, что вы должны знать, на чей хлеб мажете масло, когда сообщаете о результатах нового исследования. Многие научные на вид исследования на самом деле оказываются тем, что доктор Бернард Кэрролл, почетный профессор Университета Дьюка, называет «эксперимерканты» (experimercials). Такой гибрид эксперимента и рекламы работает не во благо науки, а для увеличения рынка сбыта уже одобренного к выпуску препарата. Многие «эксперимерканты» дают статистически значимые результаты, но при этом не дают никакой ценной информации. Скажем, в недавнем исследовании нескольких сотен пожилых пациентов с депрессией половина получала антидепрессант «Золофт», а другая половина — плацебо. Исследование показало, что настроение в группе пациентов, принимавших «Золофт», в среднем чуть-чуть улучшилось по сравнению с группой плацебо, и эта разница была статистически значима. Но, если бы вы прочитали мелкий шрифт в этой статье, то узнали, что сами пациенты в среднем не чувствовали себя лучше.

В наши дни в журналах, особенно для специалистов, полно таких «эксперимеркантов». Можно ли винить в этом фармацевтические компании? Опубликованные результаты таких исследований дают производителям лекарств возможность ссылаться на них в своих маркетинговых материалах. Если о таком «эксперимерканте» некритически сообщается в СМИ, компания получает бесплатную рекламу для конечного потребителя.

Теперь, когда мы знаем некоторые правила работы с медицинской литературой и подстерегающие на этом пути ловушки, давайте посмотрим, как замечательно пресса осветила одно новое исследование, но не смогла поставить его в нужный контекст. Об этой работе объявили на конференции в марте 2004 г., и передовицы о ней вышли везде — от городской газеты Нового Орлеана до New York Times. Вот первые строки статьи на первой полосе Washington Post: «Высокие дозы популярного препарата, снижающего холестерин, могут резко усилить защиту от сердечного приступа и снизить риск смерти, согласно исследованию, которое, по мнению многих экспертов, скорее всего, коренным образом изменит стратегию лечения от главной причины смертности в нашей стране».

Читатели сразу понимают, что это большая новость. Газета написала, что при исследовании (клиническом испытании высоких доз двух статинов — Lipitor и Prevachol) выяснилось, что у пациентов на более высоких дозах статина, у которых, следовательно, были ультранизкие уровни холестерина, риск сердечного приступа и смерти был на 16 % ниже, чем у пациентов с нормальным холестерином на обычных дозах статинов. Затем в материале цитировался доктор Кристофер Кэннон, кардиолог бостонской больницы Brigham and Women's Hospital, который руководил исследованием: «Это говорит о том, что снижать холестерин очень важно не только у пациентов с высоким риском, но и у всех».

Вот она, отличная идея материала: сверхнизкий уровень холестерина с помощью высоких доз статинов — вероятно, хороший выход для всех пациентов с риском заболеваний сердца.

Но на самом деле в исследовании говорится не это — вот где многие журналисты в погоне за хорошими новостями ввели своих читателей в заблуждение. Исследователи изучали конкретную группу пациентов — людей, у которых уже были серьезные болезни сердца. Исследование коснулось только самых больных пациентов, и среди них не было ни одной женщины.

Это означает, что более высокие дозы статинов, возможно, снижают риск сердечного приступа только у мужчин (а среди последних — только у тех, кто уже серьезно болен). В исследовании нет никакой информации, принесут ли лекарства какую бы то ни было пользу тем, кто пока не так тяжело болен.

Второе: в большинстве материалов читателям не давали никакого реального объяснения, что такое 16 %-ное снижение риска. Если вернуться к исходной статье, можно увидеть, что риск сердечного приступа в группе на стандартной дозе статинов составлял 26 %, а в группе с более высокой дозой — 22 %. Так что абсолютное изменение риска — всего четыре процентных пункта.

Почему так много медицинских журналистов не разъяснили читателям ограниченности этого исследования? Потому что журналистика так устроена, что мы превозносим хорошие новости. Ни редакторам, ни читателям не нужен текст, в котором, по сути, говорится «Незначительный результат, никого спасти не удалось» (я позаимствовала эту мысль у моего коллеги — Джо Пальки с NPR). Это означает, что все стороны — как ученые, так и журналисты — хотят сделать акцент на положительных результатах или, во всяком случае, на результатах впечатляющих. 16 %-ное снижение относительного риска звучит куда лучше, чем 4 %-ное снижение абсолютного. (Вспомнить, что означают эти термины, поможет глава 3 о статистике.)

Еще одна причина, почему СМИ неверно написали об исследовании: результаты в том виде, в каком они подавались, подтверждают то, что нам вроде как уже известно. Зачем искать источник, который будет критиковать исследование, когда совершенно очевидно, что если лекарства могут помочь самым тяжелобольным пациентам, то тем, у кого болезнь не такая тяжелая, они, вероятно, помогут еще больше?

Так что же делать медицинскому журналисту? Представьте себе, что солидный журнал только что опубликовал исследование, о котором вы должны написать для своего издания. С большой вероятностью это исследование финансировала фармацевтическая компания, и у большинства топовых исследователей, к которым вы обратились бы за интервью, могут быть конфликты интересов, которые искажают их мнения, что делает их неподходящими источниками. Но вам нужно работать быстро, потому что редактор требует скорее сдать материал.

Ваша первая остановка — Кокрейновское сотрудничество, международная некоммерческая организация медиков, ученых и специалистов по статистике, которая оценивает свидетельства эффективности и безопасности многих процедур, тестов и лекарств. Кокрейновское сотрудничество — лучший источник объективной, научно обоснованной информации о текущем положении любых дел в медицинской практике — от препаратов от болезни Альцгеймера до хирургических операций на колене. Вы совершенно точно сталкивались с кокрейновскими обзорами, даже если не знали, что перед вами именно они. К примеру, несколько лет назад вышло громкое датское исследование об эффективности маммографии. Это как раз было кокрейновское исследование — его можно найти на www.cochrane.org. Подпишитесь на кокрейновскую библиотеку, если у вас еще нет доступа к ней.

После того как вы поискали информацию в кокрейновской библиотеке, обратитесь к пациентской организации за информацией о контексте нового исследования. Трудно найти болезнь, для которой не существует пациентской организации, но вы должны знать, что не все такие организации одинаково полезны. Сегодня нельзя быть уверенным, что перед тобой настоящая группа пациентов, которая заботится об интересах людей, а не искусственная лоббистская организация, созданная фармацевтической отраслью для продвижения каких-то лекарств. Например, группу Freedom From Fear в 2001 г. основали компания GlaxoSmithKline, производитель антидепрессанта «Паксил», и PR-компания Cohn & Wolfe для продвижения этого препарата в лечении генерализованного тревожного расстройства. Репортеры по всей стране получали пресс-релизы от этой организации и разговаривали с пациентами, которых она представляла, когда GlaxoSmithKline запустила свою маркетинговую кампанию. В сухом остатке компания расширила рынок для лекарства с потенциально серьезными побочными эффектами за счет людей, которым оно, может быть, не нужно.

Если вы хотите избежать таких искусственных организаций, обратитесь сначала в Center for Medical Consumers (www.medicalconsumers.org). За строгим антилекарственным взглядом на любые психиатрические препараты обращайтесь в Alliance for Human Research Protection (www.researchprotection.org). Если они сами еще не изучили тему вашего исследования, они подскажут, куда обратиться.

Теперь, когда у вас есть некоторое представление, что могут сказать критики исследования, можно звонить ведущему автору и брать у него интервью, лучше понимая возможные слабости исследования и его выводов.

Теперь начинается самое сложное. В какой-то момент в вашем разговоре с учеными вы должны задать вопросы об их отношениях с производителем препарата. Имейте в виду, что ученые не привыкли к таким вопросам, и многие из них начнут возмущаться из-за одного предположения, что на их работу мог как-то повлиять источник ее финансирования. Тем не менее нужно начать задавать такие вопросы, если мы хотим хоть как-то разобраться в контексте исследования и понять, как о нем писать. Кроме того, трудные вопросы — это ваша работа, так что подверните штанины и смело шагайте на глубину.

Прежде всего спросите прямо: откуда ученые взяли деньги на исследования?

Допустим, финансирование они получили от бизнеса. Следующий вопрос: кто инициировал исследование — сами ученые или компания? Другими словами, чья это была идея? Если исследование инициировала компания, какие у нее были рычаги контроля над организацией эксперимента и информацией о нем? Видел ли исследователь, с которым вы разговариваете, все данные? Анализировал ли их?

Следующий вопрос: кто писал статью — ученый или компания? Если ученый признает, что статью за него писали в компании или PR-агентстве, вдвойне важно, чтобы вы нашли источники, готовые посмотреть критически на результаты этого исследования.

И наконец, есть ли у ученого, с которым вы разговаривали, или его соавторов финансовые связи с компанией? Есть ли у них, к примеру, контракт на консультационные услуги или опционы на акции компании? Состоит ли ученый в бюро спикеров этой компании? Некоторые журналы, например New England Journal of Medicine и JAMA, заставляют ученых раскрывать такую информацию, но не все ученые соблюдают эти требования. Спросить прямо — хороший ход.

Подобные вопросы могут дать вам совершенно иную историю, которая принесет пользу вашим читателям. Здравоохранение, как и медицинская журналистика, переживает период переоценки ценностей, но без помощи СМИ провести значимые реформы не смогут ни врачи, ни конгресс. Наша задача — не восхвалять каждое крохотное продвижение, но светить фонариком в темные углы, где большой бизнес и медицинская наука пересекаются.

Четыре книги помогут вам задуматься о темах, поднятых в этой главе:

• «Пилюля стоимостью 800 миллионов: правда о себестоимости новых лекарств» (The $800 Million Pill, The Truth Behind the Cost of New Drugs) Меррил Гузнер (Merrill Goozner, Berkeley: University of California Press, 2004).

• «Лучше, чем здоров: Американская медицина встречается с американской мечтой» (Better Than Well, American Medicine Meets the American Dream) Карл Эллиот (Carl Elliott, New York: W. W. Norton & Company, 2003).

• «Нужно ли мне провериться на рак? Скорее всего, нет, и вот почему» (Should I Get Tested for Cancer? Maybe Not and Here's Why) Гилберт Уэлш (H. Gilbert Welch, Berkeley: University of California Press, 2004).

• «Взлет и падение современной медицины» (The Rise and Fall of Modern Medicine) Джеймс Ле Фану (James Le Fanu, New York: Carroll & Graf, 1999).

24. Инфекционные болезни

(Мэрилин Чейз)

Мэрилин Чейз, медицинский репортер Wall Street Journal, с отличием закончила программу бакалавриата по английскому языку Стэнфорда и получила магистерскую степень по журналистике в Калифорнийском университете в Беркли. Она начала писать о здоровье и медицине в начале 1980-х гг. и сейчас пишет в основном об инфекционных болезнях. Автор книги «Бубонная чума, или Черная смерть, в Сан-Франциско во времена королевы Виктории» (The Barbary Plague: The Black Death in Victorian San Francisco, 2003).

В каждой истории о вспышке инфекционной болезни содержится множество историй поменьше, и каждая раскрывает свой аспект этого мощного пересечения людей и медицины.

Есть история пациента, история тела, атакованного микроскопическими захватчиками, история борьбы за здоровье и жизнь.

Есть история микроба — история того, как бактерия или вирус попадает из своего природного резервуара в тела животных или людей, путешествует в их крови, заселяется в органы и устраивает бардак на клеточном уровне.

Есть драматические события в лабораториях, где люди в масках или скафандрах химзащиты выращивают и анализируют микроорганизмы, чтобы опознать их, охарактеризовать их свойства и, наконец, найти ахиллесову пяту, которая обеспечит нам эффективную контратаку.

Есть истории врачей, которые используют все имеющиеся у них инструменты диагностики и лечения. Когда таких инструментов мало, есть истории их изобретения — сначала грубых и со множеством побочных эффектов, а затем все более сложных, включая узконаправленные лекарства и вакцины. Есть истории клинических испытаний, исследователей, которые вместе с добровольцами ищут баланс между надеждой на исцеление и риском вреда, — истории с подкладкой из эгоизма и альтруизма.

Есть истории компаний, корпоративных менеджеров, которые берут эти научные открытия и запускают испытания, производство и сбыт препаратов или вакцин и, конечно, получают с этого прибыль. Есть истории регуляторов, попыток Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов найти баланс между острой необходимостью дать зеленый свет жизненно важным препаратам и мерами по обеспечению безопасности и соблюдению клятвы Гиппократа — «не навреди». И есть истории политических и финансовых мотивов.

Эти точки зрения — личные и политические, общественные и финансовые — часто сталкиваются между собой. Многие из самых острых историй разворачиваются вокруг таких конфликтов.

Глобальная битва с ВИЧ-инфекцией богата столкновениями научных и социальных целей. Один из недавних таких конфликтов касается препарата, который можно использовать для предотвращения заражения. Этот препарат — «Тенофовир» — проходит испытания на людях, которые не могут или не хотят избежать опасности заражения вирусом иммунодефицита человека (ВИЧ) с помощью презервативов, воздержания или верности одному неинфицированному партнеру.

В числе групп риска, которым может потребоваться такой препарат, — проститутки и сексуально активные геи, которые не могут или не хотят использовать другие средства защиты от ВИЧ. Никто не знает, сработает ли препарат. Но возможность превентивной терапии, которую специалисты называют «доконтактной профилактикой» (PrEP), угрожает перечеркнуть годы социальной рекламы в здравоохранении, направленной на изменение поведения людей. Один эксперт так охарактеризовал тревогу многих коллег: «Мы не хотим распространять идею, что можно принять таблетку и … сколько влезет». Недавно клинические испытания доконтактной профилактики в Азии и Африке были свернуты на фоне протестов из-за того, что ученые не обеспечили добровольцам адекватную защиту от ВИЧ или лечение.

Отрицание вспышек эпидемии — вечная тема в освещении инфекционных болезней, потому что для бюрократов эпидемия — это клеймо, пятно на политической репутации, урон торговле и туризму. Нежелание правительств признать угрозу распространения коровьего бешенства ради защиты мясного животноводства в итоге привело к высоким рискам и экономическому ущербу. Замедленная реакция многих стран на эпидемию ВИЧ способствовала тому, что к 2004 г. число заболевших во всем мире достигло 40 млн человек (к 2016 г., по данным ВОЗ, 36,7 млн человек. — Прим. пер.). Первая реакция Китая на вспышку атипичной пневмонии зимой 2002–2003 гг., когда правительство сначала преуменьшало количество случаев странной новой пневмонии, препятствовала радикальным мерам борьбы с болезнью. Когда весной 2004 г. были снова выявлены случаи атипичной пневмонии, волнение распространилось по всему миру.

Но ни одна страна не является исключением в отрицании эпидемий. Эта ошибочная политика повторяется и повторяется со времен черной смерти в Европе в середине XIV в. Порочный круг отрицания, запоздалого ответа, распространения инфекции и человеческих страданий с тех пор охватил весь мир.

В США политики тоже скрывали правду. Не так давно я несколько лет изучала вспышку чумы в Сан-Франциско в 1900 гг. для своей книги. Торговые корабли завезли в город зараженных чумой крыс, а пострадали от вспышки смертельного заболевания бедняки Чайна-тауна, в которой их же и обвинили. Власти города и штата обвиняли пациентов в распространении болезни, врачей, ставивших диагнозы, — в том, что те выдумывают катастрофу, и почти на 10 лет опоздали с эффективной программой контроля над чумой. Это было спланированной акцией губернатора штата, мэра города и Торговой палаты. В результате официального отрицания чума перекинулась с городских крыс на диких белок и распространилась на восток в Скалистые горы. Хотя некоторые газеты вступили в сговор с коррумпированными чиновниками, другие боролись с политическим заговором молчания и писали правду.

Вернемся в сегодняшний день: пренебрежение вспышкой 1900 г. до сих пор обходится дорого. Чума, которой позволили распространиться век назад, до сих пор сохраняется у сельских и диких грызунов на юго-западе, особенно в районе «четырех углов» на границе Нью-Мексико, Колорадо, Аризоны и Юты. Люди каждый год заражаются чумой после контакта с зараженными блохами. Если ее быстро не диагностировать и не лечить антибиотиками, она и сегодня ведет к тяжелым последствиям и смерти.

Незнакомые с предупреждениями истории политики и бизнесмены в последние годы занижали риски от коровьего бешенства, атипичной пневмонии и птичьего гриппа. Как это часто бывает, расплачиваются за это уязвимые пациенты. Сегодня, как и раньше, журналисты могут сыграть ключевую роль в предоставлении точной и объективной информации о здравоохранении.

Как писать о вспышке заболевания? Поговорите с врачами, которые лечат пациентов в эпицентре вспышки, но не ограничивайтесь только официальными каналами или каким-то одним источником. Хороший ход — развитие «слоев» источников по инфекционным болезням, эпидемиологии, лабораторным исследованиям, здравоохранению и защите прав пациентов. Полезно составить для себя представительный пул экспертов по любому заболеванию — людей, которым вы верите и которые помогут вам разобраться, что происходит, и объяснить, в чем важность той или иной информации.

Крупные ведомства по здравоохранению — например, Национальные институты здоровья или Центры по контролю и профилактике заболеваний (CDC) и их коллеги по всему миру плюс Всемирная организация здравоохранения в Женеве — узлы сети эталонных лабораторий, которые получают образцы анализов пациентов, подтверждают диагнозы, объявляют об эпидемиях и их окончании и координируют кампании по искоренению болезней и контролю над ними. Но, поскольку это крупные организации, они не показывают человеческий масштаб эпидемии — так что вам все равно потребуются местные источники.

После террористических атак 11 сентября, когда возник призрак биотерроризма, я несколько дней провела в региональной лаборатории в Беркли, штат Калифорния, разговаривая с микробиологом Джейн Уонг, которая пыталась подтвердить или опровергнуть использование биологического оружия. Эта история выросла из обычного звонка в департамент здравоохранения Калифорнии — еще до того, как всплыла история с конвертами с сибирской язвой. Как медицинский журналист я просто интересовалась, как готовятся к гипотетической угрозе. Лаборатория дала мне разрешение приехать и посмотреть на все своими глазами, пока это еще было возможно, потому что потом паника вокруг сибирской язвы заставила многие такие лаборатории ограничить публичный доступ.

Но, к счастью, я успела туда до этого. Попав внутрь, я услышала, как ученые обсуждают инцидент на местном водохранилище: кто-то глубокой ночью проник на его территорию на моторной лодке. Я была там, когда привезли образцы для проверки воды на загрязнение. И видела, как доктор Уонг исключала различные патогенные микроорганизмы из списка потенциальных биотеррористических угроз. То, как она проводила лабораторные анализы и выращивала культуры микроорганизмов, каждую со своим цветом и запахом, стало для меня открытием. Мой материал помог развеять мифы о пугающей процедуре и дал читателям возможность попасть в центр событий. Тогда я не думала, что он окажется пророческим, — я просто пыталась дать местный медицинский взгляд на атаки 11 сентября. Эта история показывает, насколько ценной может оказаться быстрая реакция.

Когда случается эпидемия, прорваться к авторитетным источникам через шквал звонков от СМИ может быть трудно или даже невозможно. Но есть способы ускорить процесс поиска источников. Предварительная домашняя работа (чтение о болезни) поможет вам задавать умные вопросы, которые, в свою очередь, обеспечат вам наилучшее интервью с источником.

Пара слов о поиске источников: на развитие отношений с ними требуется время. Но лучшие репортеры, которых я знаю, тратят на это очень много времени и ресурсов. Это особенно ценно в науке, предмет которой крайне сложен. Один по-настоящему увлеченный журналист был знаменит тем, что не просто коллекционировал визитки, но и помечал на обратной стороне каждой место, где познакомился с экспертом, и тему разговора. Это очень полезный навык. Бывает неплохо освежить память замученным работой ученым, сказав, что вы встретились на прошлогодней конференции по микробам и таблеткам, на секции о некротизирующих инфекциях, а теперь вы пишете продолжение этой истории и т. д.

Освещая новые препараты, нужно всегда исходить из того, что, если нечто звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, скорее всего, это неправда.

Когда вы начинаете работать над материалом о многообещающем препарате, полезный совет — спрашивать не о том, токсичен ли он, а о том, в чем его токсичность. Любой достаточно сильный препарат в достаточно высокой дозе будет иметь какие-то побочные эффекты. Так что, даже когда источник утверждает, что препарат на 100 % безопасен, добивайтесь подробностей: токсичен ли он для печени, почек, костного мозга? В каких дозах? Так вы избежите истории с ложной или наивной надеждой на чудесное исцеление.

Когда журналисты пишут об исследованиях в области терапии, ими легко манипулировать. Компании, которые пытаются привлечь финансирование в разгар решающего клинического испытания, могут предложить вам посмотреть некоторые данные или взять интервью у пациента, который чудесным образом излечился с помощью их препарата. Опасайтесь таких фрагментированных данных, которые опускают неудобные факты, что всем остальным лечение так не помогло. История одного пациента — это единичный случай. Он не говорит об эффективности препарата — для этого нужны данные обо всех пациентах. Так что, если вы используете такие истории, делайте это с осторожностью. Ищите баланс между обещанием исцеления и возможными рисками. Сообщайте читателям, что из одного случая, каким бы убедительным он ни был, нельзя сделать выводы.

Несколько слов об интервью: в области инфекционных болезней есть множество человеческих историй, точек зрения пациентов, их семей, ученых и врачей, которые изучают и лечат их болезни. Но журналисты часто попадают в ловушку, так увлекаясь героем своего интервью, что получается заказная статья или восхваление. Это происходит, когда автор не создает для сюжета объективный фон, который сделал бы историю заслуживающей доверия. Опять же, все дело в балансе.

Ресурсов у вас много: большинство крупных медицинских организаций ведет энциклопедические сайты, которые регулярно обновляются новостями и статистикой по всему спектру заболеваний и методов лечения. Вот некоторые из наиболее полезных:

Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) в Женеве (Швейцария) ведет статистику по всем эпидемиям на www.who.int.

Объединенная программа ООН по ВИЧ/СПИД (ЮНЭЙДС) ежегодно обновляет статистику по эпидемии на www.unaids.org.

Центры по контролю и профилактике заболеваний США в Атланте поддерживают огромный сайт со всеми материалами — от статистики по гриппу до туристической медицины: www.cdc.gov. У них же есть сайт о биотерроризме, биологическом оружии, контрмерах и готовности к чрезвычайным ситуациям — https://emergency.cdc.gov/bioterrorism/.

Майкл Остерхольм из Миннесотского университета, в недавнем прошлом советник федерального правительства, ведет хороший сайт по инфекционным болезням на www.cidrap.umn.edu.

Национальный институт аллергии и инфекционных заболеваний, подразделение Национальных институтов здоровья в Бетесде, штат Мэриленд, ведет полезный сайт www.niaid.nih.gov.

Изучая какую-то область исследований, я полагаюсь на Medline и другие базы журналов, к которым у меня есть доступ через PubMed, сервис Национальной медицинской библиотеки, где хранятся десятилетия медицинских исследований в виде аннотаций. Вы можете найти ее, задав в поисковике PubMed, или на странице www.ncbi.nlm.nih.gov/PubMed/.

У многих профессиональных организаций, таких как Американская ассоциация здравоохранения (www.apha.org), тоже есть полезные сайты.

В сети можно найти огромное количество информации для общей аудитории и для специалистов, которая поможет вам заметить тенденции в поведении потребителей и придаст яркости и человечности вашим материалам. Но не на всех сайтах можно найти достоверные данные. Читайте эти материалы на свой страх и риск.

Добавьте в свой календарь главные ежегодные конференции по инфекционным болезням, например ICAAC (Междисциплинарную конференцию по антимикробным агентам и химиотерапии). Кроме того, есть ежегодная Конференция по ретровирусам и оппортунистическим инфекциям (CROI) и Международная конференция по ВИЧ, которая проводится каждые два года.

Среди зимних научных конференций можно отметить конференции Keystone Symposia по передовой науке. Конференции проходят по самым разным темам — от ВИЧ до вакцин; там можно получить ценные сведения и возможность познакомиться с учеными на постерных сессиях и поговорить с ними в кулуарах. Это отличный способ обогатить свои знания, список идей и коллекцию визиток.

После двух десятков лет работы с медициной для Wall Street Journal я все еще не могу представить себе более динамичной и интересной области, чем инфекционные болезни. Я никогда не забуду, что мне по секрету сказал один человек с ВИЧ. Он сказал, что думает, что тот день, когда мир победит СПИД, будет похож на праздник со знаменитой фотографии времен конца Второй мировой: по улицам пройдут парады, и незнакомые люди будут обнимать друг друга под дождем из конфетти. Он не дожил до этого дня, но я надеюсь, что буду в центре событий, когда это произойдет.

25. Наука о питании

(Салли Сквайрз)

Салли Сквайрз — отмеченный разными наградами медицинский журналист газеты Washington Post, где она в числе прочего является одним из авторов колонки Lean Plate Club для Washington Post Writers Group. Она также ведет еженедельный онлайн-чат Lean Plate Club по вторникам на www.washingtonpost.com. Салли пишет о науке из Вашингтона с 1981 г., сначала как федеральный медицинский журналист Newhouse Newspapers, а затем, с 1984 г., как соосновательница рубрики о здоровье в Washington Post. Она часто выступает на телевидении и радио как медицинский комментатор. У Салли две магистерские степени Колумбийского университета: по журналистике и по нутрициологии. Автор книги «Секреты Клуба постной тарелки» (Secrets of the Lean Plate Club, 2005) и соавтор «Светофорной диеты для детей» (The Stoplight Diet for Children, 1987), Салли Сквайрз — первый среди журналистов почетный член американского Общества образования в сфере здравоохранения и первый лауреат премии Американского общества наук о питании и Американского общества клинической нутрициологии.

Если бы кто-то двадцать лет назад сказал мне, что новости о питании будут регулярно попадать на первые полосы крупных газет — и часто даже в передовицу, — я бы, наверное, посмеялась. Да, конечно, за эти годы новости о питании или массе тела периодически попадали на первую полосу. В 1998 г. комитет Национального института сердца, легких и крови изменил определение избыточного веса. 29 млн американцев легли спать с нормальным весом, а проснувшись, узнали, что с точки зрения государства до здоровой массы тела им нужно сбросить 3–5 кг. Эта история, о которой я писала для Washington Post, попала не просто на первую страницу — на самый верх.

Мой текст начинался так:

Федеральное правительство планирует изменить определение здорового веса — этот спорный шаг грозит миллионам американцев диагнозом ожирение.

По новым правилам примерно 29 млн американцев, вес которых сегодня считается здоровым, станут толстяками и получат рекомендации делать все, чтобы не набирать вес. Тем, кто уже ощущает неблагоприятные последствия для здоровья вроде высокого давления, высокого уровня холестерина или диабета, будут рекомендовать похудеть на 3–5 кг до более безопасного веса.

Но в дополнительном материале для раздела о здоровье я написала чуть более интересный лид:

Что общего у олимпийской чемпионки по горным лыжам Пикабо Стрит и игрока третьей базы бейсбольной команды «Балтимор Ориолс» Кэла Рипкена-младшего?

По новым федеральным правилам у обоих избыточный вес.

Так что же делать им и миллионам других взрослых людей, внезапно получивших диагноз лишнего веса, со своими килограммами? Атлеты вроде Стрит и Рипкена — особый случай, но как быть всем остальным?

В этом материале я смогла дать читателям более подробное объяснение индекса массы тела — нового показателя здорового веса, заменившего старые таблицы роста и веса компании Metropolitan Life Insurance, в которых для определения здорового веса использовались тип телосложения, рост и пол. Мне удалось это сделать, потому что в еженедельной рубрике о здоровье у меня больше места — и иногда в зависимости от новостей больше времени на то, чтобы переварить последние результаты и дать читателям более подробные объяснения.

Новости о здоровом питании стали по-настоящему набирать популярность в 2000-е гг. Одним из первых материалов, протоптавших тропинку на первую полосу газеты, стал доклад Национальной академии наук. В нем говорилось, что особо крупные дозы распространенных антиоксидантов вроде витамина С, витамина Е, бета-каротина и селена не снижают риск онкологии, заболеваний сердца, диабета, болезни Альцгеймера и других заболеваний. Рост популярности пищевых добавок на основе антиоксидантов и тот факт, что Washington Post написала об этом первой, вывел историю на первую полосу, а меня — в эфир вечерних новостей NBC Nightly News с Томом Брокау. (У Washington Post есть рабочее соглашение с NBC News, так что у журналистов часто берут интервью по горячим темам.)

Все началось с того, что в процессе своей журналистской работы я выяснила, что Совет по пищевым продуктам и питанию Института медицины Национальной академии наук готовится выпустить новый доклад о том, что распространенная практика приема больших доз витамина С и других антиоксидантов не имеет смысла. Такие доклады Академии наук обычно тщательно скрываются и имеют строгие ограничения на распространение информации. Но, поскольку я получила эту информацию еще до сообщений от Академии наук и подтвердила ее в нескольких других источниках, мы опубликовали заметку. Чтобы быть уверенной, что я даже близко не нарушила никаких запретов, я старательно избегала любой информации от Академии наук. Мне, разумеется, пришлось им позвонить, чтобы взять комментарий. Здесь начались торги: меня просили отложить материал до выхода доклада, я отказывалась. Мы так и перезванивались, пока Академия наук наконец не нарушила собственный запрет и спешно не назначила пресс-конференцию, чтобы представить доклад.

Так отменилось мое интервью в вечерних новостях, но текст мы все равно опубликовали на первой полосе:

Нет никаких убедительных свидетельств, что прием больших доз витамина С, витамина Е, селена и бета-каротина снижает риск онкологии, заболеваний сердца, диабета, болезни Альцгеймера или других заболеваний — об этом вчера сообщил совет Национальной академии наук.

Несмотря на распространенное убеждение, что высокие дозы таких антиоксидантов могут защитить организм от самых разных болезней, в том числе от обыкновенной простуды, у ученых недостаточно данных, чтобы рекомендовать американцам принимать эти добавки в дозах, больших, чем необходимо для нормального функционирования организма, говорится в докладе. На самом деле очень высокие дозы могут привести к проблемам со здоровьем, согласно докладу, в котором впервые устанавливаются верхние пределы потребления витаминов С и Е, а также селена.

С тех пор материалы о здоровом питании и избыточном весе нередко попадают на первую полосу, иногда даже захватывая желанную позицию вверху страницы. Результаты программы предотвращения диабета просто при изменении образа жизни — есть поменьше, сбросить несколько килограммов, больше заниматься спортом, что поможет предотвратить диабет более чем у половины людей в преддиабетическом состоянии — тоже попали на первую полосу. Там же оказались новые рекомендации по контролю за уровнем холестерина в крови в комбинации с лучшей диетой, упражнениями и лекарствами, снижающими холестерин.

Обзор популярных диет от Министерства сельского хозяйства США тоже легко попал на передовицу. Там у него было много читателей! Та же история с материалом о новых таблицах массы тела для детей, которые помогут бороться с детским ожирением. На первую полосу попали доклад Гарвардской школы здравоохранения о преимуществах средиземноморской диеты и материал о том, как федеральные власти пытаются предложить для борьбы с эпидемией ожирения меры, похожие на антитабачные программы.

Это не случайно: что едят люди и в каких количествах — горячие новости в стране, где двое из трех взрослых жителей имеют лишний вес. У 44 млн человек по крайней мере 13 лишних килограммов, т. е. они попадают в категорию тучных. Еще у 123 млн лишний вес, который перейдет в ожирение, если ничего не предпринимать.

Болезни, связанные с лишним весом, за счет лечения и потери производительности труда обходятся нам более чем в $200 млрд в год. Примерно 112 000 человек каждый год умирают от ожирения. По потерям здоровых лет жизни ожирение конкурирует с курением, поскольку приводит к сердечно-сосудистым заболеваниям, раку, инсульту и диабету — четырем из 10 главных причин смертности в США.

Растущий обхват талии — проблема не только американская: в марте 2003 г. Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) сообщила, что хронические заболевания, связанные с лишним весом, обошли по заболеваемости и смертности инфекционные болезни. В своей презентации на Конференции по экспериментальной биологии в Вашингтоне в 2004 г. Айлин Кеннеди, декан Школы питания университета Тафтса (и бывший заместитель помощника министра сельского хозяйства США), отметила, что некоторым развивающимся странам приходится одновременно бороться с недоеданием и лишним весом. В одной из 10 семей в таких странах, подчеркнула Кеннеди, один член семьи недополучает калории, а другой — напротив, получает их слишком много.

Конечно, интерес к питанию касается не только потребления пищи. Пищевые добавки — многомиллиардная отрасль для общества, которое, кажется, предпочитает проглотить таблетку, а не получать необходимые витамины и минералы с пищей. Благодаря Закону о пищевых добавках 1994 г. витамины, минералы и растительные добавки вроде зверобоя почти не контролируются.

Идут споры о генетически модифицированных продуктах, о пищевой безопасности от ртути и полихлорированных дифенилов в морепродуктах до антибиотиков в курятине и гормонов в говядине. Должны ли мы питаться местными продуктами? Органической пищей или продуктами без пестицидов? Цельнозерновыми продуктами или продуктами с добавками? Короче говоря, новости о здоровом питании — яркая и нередко сложная тема.

Хотя средства на специальных корреспондентов по этой теме есть только у нескольких крупных изданий — Washington Post, New York Times, Wall Street Journal, USA Today, — многие СМИ освещают ее по крайней мере время от времени. Много внимания питанию уделяют и женские, и другие профильные журналы: например, Prevention, Men's Health и Natural Health.

Так как же писать о теме, которая настолько тесно переплетена с жизнью читателей и которая, кажется, непрерывно меняется? На этой неделе ученые говорят о пользе кофе, а на следующей — о его опасности. В этом году жир — неприличное слово, а в следующем все советуют потреблять больше здорового жира, например из рапса, рыбы и орехов. Нет ничего удивительного в том, что Food for Thought, социологический опрос, который каждые два года проводит некоммерческая отраслевая организация International Food Information Council, показывает, что нынешнее общество часто не разбирается в правильном питании.

Вот что я выяснила за время освещения этой темы.

Перепроверяйте информацию

Науку о питании иногда считают нестрогой дисциплиной — тем важнее, чтобы то, о чем вы пишете, имело проверенную научную основу. Я начинаю с небольшого замаха: действительно ли, скажем, потребление белка помогает стимулировать метаболизм? Затем я иду в сервис PubMed Национальной медицинской библиотеки в поисках литературы. Скачиваю аннотации статей, отмечаю авторов и начинаю просить их об интервью по телефону или по почте. Если я изучаю витамины, минералы или другие пищевые добавки, еще один хороший ресурс — отдел пищевых добавок Национальных институтов здоровья. Там я копаюсь в IBIDS — базе данных отдела по рецензируемой и нерецензируемой литературе (сейчас — подраздел PubMed. — Прим. пер.). Для занятий физкультурой я тоже начинаю с PubMed, а затем связываюсь с Американским колледжем спортивной медицины в поисках экспертов или ищу их в собственном каталоге Sourcetracker, программе, созданной бывшим журналистом специально для СМИ. Эта программа удобно подключается к Lotus Notes.

Оставайтесь в курсе событий

Все больше и больше исследований питания попадают в самые известные журналы: New England Journal of Medicine, JAMA, даже Science. Но если вы действительно хотите разобраться, что происходит, читайте American Journal of Clinical Nutrition, Journal of Nutrition или Journal of the American Dietetic Association.

По другую сторону Атлантики хорошие статьи попадаются в European Journal of Clinical Nutrition. Еще полезные журналы — к примеру, Appetite и Obesity Research. В числе мероприятий, которые стоит посетить, — конференция по экспериментальной биологии Федерации американских обществ экспериментальной биологии (FASEB) и ежегодная конференция Североамериканской ассоциации исследований ожирения.

Исследование, опубликованное в сентябре 2003 г. в American Journal of Clinical Nutrition, стало хорошим новостным поводом для моей колонки. Вот как она начиналась:

Что едят вегетарианцы?

Этим вопросом задались исследователи в статьях для American Journal of Clinical Nutrition, который посвятил большую часть номера в этом месяце тем, кто не ест мясо, птицу и рыбу.

Или по крайней мере утверждает, что не ест.

Оказывается, некоторые из тех, кто называет себя вегетарианцами, на самом деле регулярно едят мясо, птицу и рыбу. Просто они делают это реже, чем их всеядные сограждане.

Ищите спонсоров исследований

Конгресс в последние годы почти удвоил бюджет Национальных институтов здоровья, но исследования питания по объемам финансирования все еще догоняют другие области после десятилетий безразличия к ним. Так что многие такие исследования спонсируются пищевой отраслью и производителями пищевых добавок. Это не обязательно влияет на их результаты, но мы в Washington Post, как и в большинстве других крупных газет, обычно указываем, что ту или иную работу оплатил бизнес. И не думайте, что такие связи между отраслью и учеными касаются только неизвестных и отсталых университетов. Поддержку крупных промышленных групп получают и очень известные ученые. В любой непонятной ситуации лучше спросить. То же самое касается физической активности: когда недавно мне попалось исследование о Curves, франшизе спортзалов специально для женщин, один из первых вопросов, который я задала, — кто его оплачивал. Я думаю, вы можете угадать ответ на этот вопрос.

Раскидывайте сеть широко

Сегодня обычно рекомендуют питаться разнообразно и в меру — такой же совет можно дать и научным журналистам, пишущим о питании. Идеи интересных новых теорий приходят из разных мест, так что ищите их.

Вот пример: «вирус жира». В короткой заметке, опубликованной в 2000 г., я писала о необычном исследовании, которое ведет доктор Ричард Аткинсон в Университете Висконсина в Мэдисоне: «Как бы странно это ни звучало, появляется все больше свидетельств, что потенциальной причиной по крайней мере некоторой доли случаев ожирения может быть распространенный вирус. Хотя пока эти исследования ведутся в основном на животных, предварительные результаты работ на людях подтверждают их выводы».

Обновленная заметка в июле 2004 г. рассказывала, что Аткинсон разработал анализ крови на аденовирус-36, так называемый «вирус жира». В обеих заметках цитировались ученые, которые давали более широкий контекст для этой новой гипотезы и подчеркивали, что это именно гипотеза с некоторыми многообещающими, но предварительными подтверждениями. Даже с учетом этого мы опубликовали эти материалы, потому что они описывали необычный и новый фактор в эпидемии ожирения.

Используйте свежие продукты

Наука о питании не так сложна, как ракетостроение, к тому же что в питании, что в другой части уравнения массы тела — в физической активности — у читателей много личного опыта. Умные и запоминающиеся тексты делают любую тему более удобоваримой, но особенно хорошо это работает в материалах о питании и физкультуре, которые иначе могут показаться скучными.

Добавьте щепотку скептицизма

В 2003 г. сотрудница Гарвардской школы здравоохранения попала в заголовки газет, выступив на конференции Североамериканской ассоциации исследований ожирения с докладом о мечте любого, кто сидел на диете: по ее словам, те, кто ест меньше углеводов, могут потреблять на 300 калорий больше, чем на маложирной диете, и терять столько же веса. Это провокационное заявление предполагало, что низкоуглеводные диеты каким-то образом ускоряют метаболизм, и широко разошлось в СМИ. Но результаты в работе, которая не прошла рецензирование, необходимое для публикации в журнале, были статистически незначимы, и на данный момент эта статья так и не была нигде опубликована.

Ищите как можно больше консенсуса

Мой профессор по научной журналистике в школе журналистики Колумбийского университета, Кен Гольдстейн, научил меня важности этого момента. Работа на Reader's Digest помогла закрепить этот навык, потому что тамошние редактор и фактчекер настаивали, что мнения тех, кого я цитирую в статье, должны более-менее совпадать друг с другом.

Разумеется, можно писать о новых областях исследования (помогает ли потребление кальция ускорить похудение?), но вы должны убедиться, что эту точку зрения разделяют больше чем один-два ученых. Экспертные группы, организованные федеральным правительством или крупными государственными организациями (Институтом медицины Национальной академии наук, Американской ассоциацией сердца, Американской ассоциацией диабета, Американской ассоциацией диетологии (ныне Академия питания и диетологии. — Прим. пер.), Группой по профилактике или Кокрейновское сотрудничество), обычно отражают общее и основанное на данных мнение.

Доклады могут быть сухими, но их ингредиенты обычно старательно прожевали большие группы экспертов. Так что, будь то рекомендации Национальной академии наук, сколько витаминов, минералов, белков и углеводов мы должны потреблять ежедневно, рекомендации по потреблению соли или по борьбе с ожирением от Национального института сердца, легких и крови или государственная Инструкция по пищевой пирамиде, вы везде найдете научный консенсус — как раз то, чего жаждет общество.

26. Психическое здоровье

(Пол Рэйберн)

Пол Рэйберн — автор книги «Знакомый с ночью: Путь родителя к пониманию депрессии и биполярного расстройства у своих детей» (Acquainted With the Night: A Parent's Quest to Understand Depression and Bipolar Disorder in His Children, 2004). Он был старшим редактором и автором в Business Week до мая 2004 г., а до этого работал научным редактором и старшим научным корреспондентом в Associated Press. Пол писал для New York Times, Popular Science, Child, American Health, Technology Review и многих других газет и журналов. Он также автор книг «Марс: Раскрывая секреты Красной планеты» (Mars: Uncovering the Secrets of the Red Planet, 1998) и «Последний урожай: Генетическая игра, которая угрожает разрушить американское сельское хозяйство» (The Last Harvest: The Genetic Gamble that Threatens to Destroy American Agriculture, 1995). Пол, в прошлом президент Национальной ассоциации научных журналистов и лауреат ее премии, родился в Детройте и учился в Массачусетском технологическом институте. Живет и работает в Нью-Йорке вместе с женой, писательницей Элизабет Девита-Рэйберн.

Я начал писать о психиатрии и психологии только после того, как сам столкнулся с психическими заболеваниями в своей семье. В конце 1990-х гг. моему сыну Алексу поставили диагноз — биполярное расстройство. Через несколько лет у моей дочери Алисии начались приступы тяжелой депрессии. Даже после того как это случилось, я не хотел писать о психическом здоровье. И только испытав на себе страдания, которые вызывают эти недуги, я все же поддался. Если я хотел помочь своим детям, мне нужно было гораздо больше узнать о психиатрии — как об исследованиях, так и о лечении.

С моим опытом научной журналистики я мог бы ограничиться научными статьями и конференциями, основой работы любого научного журналиста. Но я быстро понял, что с таким подходом увижу лишь небольшую часть общей истории. Во-первых, исследования в науках о поведении, как я всегда подозревал, находятся на довольно примитивной стадии. Ученые гораздо больше знают о сердце, почках и клетках опухолей, чем о мозге. Это понятно: мозг — куда более сложная структура.

Проблема, однако, в том, что психиатров редко учат тому, что мы знаем о мозге. «Большая часть продвинутой подготовки молодых психиатров — скорее, стажировка, в которой наука о мозге играет совсем малую или нулевую роль», — пишут в своей книге «Без ума: Кризис в психиатрии» (Out of Its Mind: Psychiatry in Crisis, 2002) гарвардский психиатр Дж. Аллан Хобсон и журналист Джонатан Леонард. По их словам, «знания о мозге у многих практикующих психиатров все еще довольно неформальны или даже случайны, поэтому психотерапия и психофармакология изолированы друг от друга даже сейчас, когда наука о мозге может питать и сочетать их, делая сильнее».

Для журналистов это означает, что, если мы хотим понять психиатрию, психологию и психические болезни и качественно писать о них, следует не только читать научные журналы и ходить на конференции по нейронаукам. Нужно попасть в окопы, т. е. в дома, умы и сердца семей, страдающих психическими заболеваниями.

Вы уже знакомы с такими людьми, даже если не знаете об этом. Когда я начал писать о собственном опыте, связанном с болезнями моих детей, я обнаружил, что десятки моих друзей, знакомых и коллег находятся в точно такой же ситуации. Люди, которых я знал по 15–20 лет, спрашивали меня: «Над чем ты работаешь?» И когда я им отвечал, они часто рассказывали истории о своих детях, родителях или братьях и сестрах, страдающих психическими расстройствами. У таких историй редко бывает счастливый конец. Во многих случаях семьи до сих пор страдают и ищут помощи для брата с шизофренией, который последние 20 лет провел в больницах, или для ребенка, который не справляется со школой, принимает психотропные препараты уже несколько лет, но все еще живет без диагноза, и ему не становится лучше. Иногда это история о близком человеке, страдания которого были так сильны, что он не мог смотреть в будущее и выбрал смерть.

Конечно, нам как научным журналистам нужно обращать внимание на науку. Психиатрические исследования редко попадают на страницы Science, Nature или New England Journal of Medicine. Только JAMA, единственное из популярных среди научных журналистов изданий, регулярно публикует статьи о психиатрии, и обычно это лучшие исследования. Главный источник новостей о психическом здоровье — Американская психиатрическая организация. Многие исследования, которые представляют на их ежегодной конференции, небольшие и сомнительного качества, а большая часть программы конференции посвящена непрерывному образованию психиатров, а не последним исследованиям. Но внимательно изучая программу и аннотации докладов, вы сможете узнать о большинстве важных клинических испытаний.

Разумеется, на конференции вы не узнаете точку зрения реальных пациентов в реальном мире. В 2003 г. впервые был поднят вопрос, могут ли некоторые антидепрессанты, в том числе «Прозак», «Паксил» и «Золофт», повышать риск самоубийства у подростков. Недостаточно поговорить об этом с чиновниками из Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов и с авторами исследований этих лекарств. По работе я общался с родителями подростков. Во многих материалах СМИ, похоже, подспудно предполагается, что родители хватаются за любую возможность обеспечить детям преимущество в школе и дома, пичкая их лекарствами. Я выяснил обратное: родители мучились, принимая решение, давать ли детям лекарства, изменяющие их мозг. Новые вопросы о возможном риске самоубийства еще усилили эти страдания. В результате у меня получилась личная история, которая передавала совсем другую мысль по сравнению с текстами, которые я читал. Я написал об этом в комментарии для утреннего выпуска NPR. История начиналась с попытки самоубийства моей дочери и моего решения давать ей антидепрессант. Продолжалась она так:

Сейчас появляются свидетельства, что, возможно, и сами антидепрессанты могут спровоцировать попытку самоубийства. Их принимают миллионы детей, но нет ни одного исследования, которое могло бы сообщить родителям, не превышает ли риск пользу от них. Врачи и чиновники делают обоснованные предположения, но они ничего не знают наверняка. Исследования, которые оценили бы риски от антидепрессантов для детей, пока не проводились.

Пока моя дочь продолжает принимать антидепрессанты, и после нескольких тяжелых лет ей значительно лучше… Я сделал то, что рекомендует большинство врачей, — продолжил давать ей лекарства, опасаясь, что без них депрессия вернется и поставит ее жизнь под еще большую угрозу…

Новости о фундаментальных исследованиях мозга лучше всего искать на сайте и на ежегодной конференции Общества нейронаук. Если вы сравните новости оттуда с новостями от Американской психиатрической ассоциации, вы быстро увидите разделение, которое Хобсон и Леонард обсуждают в своей книге. Эти люди не говорят на одном языке. Нейробиологи редко рассматривают последствия своей работы для психиатрии, а психиатры, кроме научных сотрудников, недостаточно хорошо понимают жаргон и посылки нейронаук, чтобы осознавать эти последствия. Это, разумеется, означает, что здесь есть прекрасная возможность для журналистов, которые могут связать эти разобщенные дисциплины текстами, объединяющими новости психиатрии и нейронаук.

Истории о психическом здоровье гораздо шире просто научных новостей. Большинство страховок покрывает психические болезни в меньшей степени, чем прочие заболевания. Обычно визиты к психиатрам и психотерапевтам оплачиваются хуже посещений других врачей, количество оплачиваемых дней в стационаре меньше, а за психотропные лекарства приходится выкладывать из своего кармана больше, чем за остальные медикаменты. Страховки могут накладывать более жесткие ограничения на врачей, которых можно посещать. В материалах о медицинских исследованиях всегда важно коснуться расходов: кто может позволить себе новые лекарства и диагностические процедуры и как это скажется на общих затратах на здравоохранение в стране? Но из-за страховых ограничений эти вопросы становятся вдвойне важны в случае психиатрических исследований.

Когда я работал в Business Week, я решил написать статью о законопроекте в конгрессе, который обязывал бы покрывать страховкой психические болезни наравне с другими заболеваниями, — так называемый паритет психического здоровья. Об этом написано много текстов, но ни один не отвечал на вопрос, который мне казался главным: сколько будет стоить такое улучшение страховки для психического здоровья? Отрасль предсказывала катастрофические последствия для экономики США, а правозащитники в сфере здравоохранения говорили, что у страны нет другого выбора, кроме как понести такие затраты. Но каковы же были эти затраты? После долгих поисков я обнаружил доклад института RAND — сухой экономический документ, в котором говорилось, что паритет психического здоровья увеличит расходы на здравоохранение на 1 %. Вот как я использовал эту информацию:

Оппоненты вновь предупреждают о затратах, но новые данные и несколько независимых исследований свидетельствуют, что расходы работодателей на обеспечение паритета психического здоровья будут очень невелики — менее 1 % прироста затрат на здравоохранение…

Одно из новых исследований провела корпорация RAND. Изучив 24 страховых плана по психическому здоровью, которыми пользуются 140 000 человек, авторы исследования заключили, что дополнительные затраты на обеспечение паритета психического здоровья составят менее 1 %. Исследователи из RAND также оценили затраты на психиатрическую помощь в Огайо, где паритет был введен десять лет назад. «Их расходы абсолютно стабильны — не было никакого резкого роста, никакой катастрофы», — утверждает автор исследования, экономист Роланд Стерм.

И я не остановился на этом. Оказалось, что паритет недавно был введен для сотрудников федеральных органов. И прирост затрат составил около 1 %. Очевидно, что паритет психического здоровья не разрушит экономику США. Но в слишком большом количестве материалов источники в отрасли говорили именно об этом — без каких-либо данных, подтверждающих такой сценарий.

Если вы пишете о психическом здоровье, чрезвычайно важно поговорить с пациентами и их семьями, чтобы получить более полную историю. Это может оказаться довольно трудно: сама идея может пугать. Мне, во всяком случае, было страшновато, потому что я не знал, чего ожидать от таких разговоров. Но выяснилось, что многие люди с такими проблемами очень хорошо их понимают и очень понятно рассказывают о своем опыте — как и страдающие раком, диабетом или другими болезнями. Конечно, не все так четко понимают, что происходит. Люди с психическими заболеваниями не умнее и не глупее нас. На самом деле они и есть мы — только болеющие.

Интервью людей с психическими заболеваниями и их семей требуют определенной степени чувствительности, которая не требуется при общении с исследователями. И здесь могут возникать сложные этические вопросы.

В одном недавнем интервью я попросил родителей ребенка с биполярным расстройством описать его симптомы. Они, естественно, были экспертами по проблеме своего ребенка и очень подробно все объясняли. Их ребенок, как и многие другие дети, долго ходил по психиатрам и психотерапевтам, прежде чем ему поставили диагноз. Теперь они начали лечиться по новому плану, который работал лишь отчасти. У ребенка все еще были сложности в школе и дома. Для этого материала я общался с несколькими исследователями, изучающими биполярное расстройство у детей. Когда я описал одному из них симптомы, о которых говорили родители, он на какое-то время задумался и сказал мне по телефону: «Сомневаюсь, что у этого ребенка биполярное расстройство».

Если это действительно так, ребенка неправильно лечили. Это создало для меня этическую дилемму, с которой я раньше не сталкивался. Должен ли я сказать об этом родителям? Я мучился этим пару недель, а затем снова позвонил ученому, объяснил проблему и спросил, что мне делать. Если я скажу родителям, что их ребенку поставили неверный диагноз, я должен иметь возможность перенаправить их к этому человеку, который живет от них за полторы тысячи километров, чтобы узнать, что им делать. Ученый сказал, что лучше оставить все как есть. Он мало чем мог помочь, а ребенок, по крайней мере частично, реагировал на лечение. «У них есть свой план, и мы не должны его нарушать», — сказал он. Мне его ответ не понравился: на месте родителя я бы хотел о таком узнать. Но не все было так просто. Например, ученый полагался на мой пересказ того, что мне рассказали родители. Он никогда сам не осматривал ребенка и не мог поставить окончательный диагноз. Так что я не стал ничего говорить родителям. И не знаю, правильно ли поступил. Меня до сих пор это гложет.

Лучшие источники информации о психическом здоровье — добровольные организации по защите прав пациентов. Это, например, Национальный альянс психически больных (www.nami.org), Национальная ассоциация психического здоровья (www.nmha.org) и специализированные группы вроде Фонда детского и подросткового биполярного расстройства (www.bpkids.org), Альянса поддержки больных депрессией и биполярным расстройством (www.dbsalliance.org) и др. Многие из этих групп проводят свои ежегодные конференции, и у всех есть сайты с ценной информацией. У некоторых есть и свои чаты, часть которых открыта для всех. Чтение сообщений в таких чатах и на форумах — отличный способ узнать, что беспокоит самих пациентов и их семьи. Многие из этих групп также могут помочь вам с экспертами и активистами, которые дополнят точки зрения ученых, с которыми вы поговорите. NAMI и NMHA активно лоббируют конгресс и медицинскую отрасль в интересах людей с психическими расстройствами, так что у них можно получить информацию о законодательных инициативах и новостях страхового бизнеса.

Национальный институт психического здоровья — главный государственный источник финансирования исследований в области психических болезней и их фундаментальных научных основ. На его сайте (www.nimh.nih.gov) можно найти пресс-релизы о недавних открытиях и краткие описания различных видов психических расстройств. Вы можете подписаться на их рассылку, в которой вам будут приходить уведомления о новых сообщениях на сайте, в том числе и о научных исследованиях. Американская психиатрическая ассоциация (www.psych.org) поможет вам найти экспертов как по науке, так и по отраслевым проблемам здравоохранения. Эта организация, разумеется, действует в интересах врачей, которые иногда совпадают с интересами пациентов, а иногда — нет. Американская психологическая ассоциация (www.apa.org) освещает куда более широкий круг вопросов, чем психические болезни, но и она может быть ценным источником информации и тоже предоставляет список экспертов.

Вы можете, как я, заполнить несколько книжных полок изданиями, полезными для освещения темы психического здоровья. Главный источник — последнее издание Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам (DSM). Это издание — с обновлениями — называется DSM-IV-TR (на момент выхода книги, сегодня доступно DSM-V. — Прим. пер.), но в большинстве случаев вам пригодится и более старый выпуск. Это стандартное руководство по диагностике психических расстройств. Это довольно любопытная вещь — своеобразное меню в китайском ресторане, которое, если очень сильно упрощать, работает так: найдите два симптома из столбца А, три симптома из столбца Б и один симптом из столбца В — и перед вами тревожное расстройство! Эта книга существует потому, что пока нет диагностических тестов на психические болезни, так что, ставя диагноз, психиатрам приходится полагаться на каталог симптомов. В этой книге есть официальные и признанные подробные описания многих видов психических болезней, и хотя с ее помощью вы не сможете ставить диагнозы самостоятельно, она однозначно поможет вам задавать правильные вопросы на интервью.

Когда вы пишете о психическом здоровье, полезно помнить еще одну вещь. Многие из историй, с которыми вы столкнетесь, будут невероятно грустными и трогательными. Но финал не всегда мрачный. Мои дети чувствуют себя гораздо лучше, чем несколько лет назад. Они получают хорошее лечение и понимают, как им бороться со своими недугами. Я вижу для них светлое будущее. И оно будет светлыми для многих пациентов и их семей, с которыми вы познакомитесь в процессе работы над своими материалами. Иногда даже у грустных историй бывают счастливые концы. Если вы хотите, чтобы ваш материал был честным и точным, отведите пару абзацев на надежду. Все и правда будет хорошо.

27. Биология поведения

(Кевин Бегос)

Кевин Бегос занимается журналистскими расследованиями в Winston-Salem Journal и недавно был стипендиатом программы Knight Science Journalism Fellowship в Массачусетском технологическом институте. Он первым из журналистов получил доступ к тысячам засекреченных документов Совета по евгенике Северной Каролины, по указанию которого за период с 1929 по 1974 г. было стерилизовано 7600 человек. Серия его материалов о евгенике получила награды сообщества журналистов и редакторов, Гильдии газет и Общества профессиональных журналистов (SPJ). Раньше Кевин работал в Вашингтоне, округ Колумбия, где писал о политике (особенно в сфере охраны окружающей среды). Он также писал из Ирака, Афганистана, Пакистана, Судана, Западного берега реки Иордан и других стран. Сейчас работает над своей первой книгой о евгенике в США в послевоенное время.

В 1970 г. нобелевский лауреат Уильям Шокли сделал громкое заявление: средний IQ у темнокожих существенно ниже, чем у белых, и афроамериканцев с низким интеллектом нужно стерилизовать за счет общества.

Нобелевскую премию Шокли получил за работу в Bell Telephone Labs, которая привела к изобретению транзистора. Он не был экспертом ни по генетике, ни по биологии, ни по социологии, ни по какой-либо другой области, связанной с интеллектом, поведением или размножением. А просто использовал статус нобелевского лауреата, чтобы получить широкое освещение в СМИ своего плана стерилизации.

Почему журналисты с такой охотой писали о Шокли? Отправили бы они или их редакторы проблемного ребенка, которому нужна помощь, в мастерскую по ремонту телевизоров или сломанный компьютер к психологу из Гарвардского университета? Почему же тогда они стали цитировать физика Шокли в статьях о расе и интеллекте?

Тема биологии и генетики поведения ставит много подобных вопросов. Это увлекательная область, но она заведет вас на довольно сложную территорию. Вы (и ваши источники) часто будете метаться туда-сюда между совершенно разными научными царствами — лабораторией, где все традиционно основывается на химии, биологии и экспериментах, которые можно воспроизвести и подтвердить, и теоретической наукой, где люди пытаются находить и объяснять широкие понятия жизни. Люди, с которыми вы столкнетесь, будут специалистами в конкретных областях, но некоторые из них, сознательно или нет, будут пытаться делать масштабные выводы, как какая-то идея или открытие повлияют на человечество.

Это сложная, запутанная, спорная тема, которая так и ждет, чтобы журналисты попали в ее жадную пасть, откуда она потом выплюнет нас мелкими кусочками.

Ладно, это я (слегка) утрирую. Но здесь бывает крайне трудно даже понять, с чего начать. Есть Дарвин и клеточная биология, психология, социология, религия и политика. Есть исторические фигуры вроде Берреса Скиннера и современные звезды вроде Ноама Хомски из MIT и Эдварда Уилсона и Стивена Пинкера из Гарварда. А где-то с краю притулилась еще и тема расизма. Надо ли вспоминать Гитлера и опасную идею господствующей расы каждый раз, когда вы пишете о поведенческой генетике?

Если коротко, то это зависит от материала. Когда у вас дедлайн? Какого объема требуется текст? Есть большая разница между газетной заметкой на 800 слов, которую нужно написать за день, и развернутым материалом на 1500 слов, на который у вас есть неделя, или еще более длинным журнальным текстом, который пишется за месяц. Работая с генетикой и биологией поведения, легко увлечься исследованием и подготовкой текста. Это хорошо с интеллектуальной точки зрения, но вам как журналисту стоит обращать внимание вот на что. То, какой вы пишете текст — длинный или короткий, газетный или журнальный, местного или федерального значения, — повлияет на любое решение, которое вы принимаете.

Сложность темы может оказаться благом. Сейчас проводится столько исследований, что, скорее всего, вы сможете найти интересный способ написать на разные темы. Например, вам интересны томографии мозга, зрение и человеческие эмоции. Вот лид из статьи Стефана Лавгрена для National Geographic в марте 2004 г.:

Одинаково ли мы видим мир? Чтобы ответить на этот вечный вопрос, группа израильских ученых пошла в кино. Используя магнитно-резонансную томографию (МРТ), ученые наблюдали за активностью мозга у добровольцев, которые смотрели классический вестерн Клинта Иствуда «Хороший, плохой, злой».

Я не скажу вам, чем закончилось это исследование, но готов поспорить, вам любопытно это узнать — и вашему редактору тоже было бы любопытно.

Или, скажем, вы нашли ученого, который изучает поведение опасных преступников и то, как можно помочь им социально реабилитироваться. Вы можете добавить к этому исследованию интервью с заключенными, возможно, даже с жертвами преступлений и их семьями. Так, вместо истории о том, сможет ли наука когда-нибудь в будущем исцелить опасных преступников, у вас получится личный и яркий материал, готовы ли жертвы и общество принять и использовать подобный научный прорыв.

В науке много таких вопросов. Должны ли мы больше узнать о поведенческих компонентах генетических различий или структуре и работе мозга? Продвинутые генетические тесты дадут родителям (и, возможно, страховым компаниям) шанс обдумать многие аспекты «плана» своего ребенка еще до его рождения — нужно ли разрешать такие тесты? Томография дает нам все более детальную картину активности мозга — можно ли использовать такие материалы в суде? Будет ли полиция будущего делать подозреваемым томограмму и анализ ДНК, как сейчас берет отпечатки пальцев и фотографирует?

Такие этические вопросы принципиально отличают биологию поведения от других тем вроде ультралегкого и прочного материала или прорывной разработки микропроцессора. В более строгих научных дисциплинах можно относительно легко найти сведущего эксперта, который скажет, что икс — это прорыв, или, наоборот, не прорыв, или решение какой-то проблемы, которая озадачивала всех в этой области. В любой научной новости найдутся разногласия, но вы сумеете найти людей, которые смогут аргументировать свою позицию. Например, они скажут, что «это не прорыв, потому что мы уже знали нечто очень похожее из предыдущих исследований» или «вот чем это отличается от более ранних работ».

Найти альтернативную точку зрения для истории о поведенческой генетике несколько сложнее. Нужно осторожно относиться к любому «эксперту», который заявляет, что новое исследование — однозначный прорыв. Ищите знающих и взвешенно мыслящих людей в той же области, которые могут дать вам свои оценки и цитаты. Придерживайтесь основ журналистики: ищите разные точки зрения, но используйте только те, которые иллюстрируют общепринятое мнение. Если вы занимаетесь спорной статьей, которая вышла в уважаемом журнале, и нашли много людей, которые сильно (и предметно) ее критикуют, это важно. Если знающие люди присоединяются к общему мнению, это тоже важно, но надо помнить исторические уроки вроде истории с Шокли, расой и IQ. А если вы и в самом деле застряли с противоречивой историей, где мнения экспертов разделились примерно поровну, постарайтесь внимательно рассмотреть этот научный вопрос и подчеркните, что, возможно, требуется изучить его еще детальнее, прежде чем он будет разрешен.

Некоторые ученые могут со мной не согласиться — как и некоторые журналисты, — но я бы сказал, что в каждой спорной истории о биологии поведения ближе к ее началу нужна точка зрения на то, стоит ли обществу пользоваться этим знанием, даже если мы его уже получили. Хорошо, что такие мнения, если они приведены в начале материала, срабатывают, даже когда они достаточно коротки.

Давайте попробуем проверить эти правила на гипотетическом сценарии. Представьте, что вы узнали, что через два дня будет опубликовано невероятно важное и спорное исследование. В нем содержатся убедительные свидетельства, что фундаментальные генетические различия между белыми и темнокожими приводят, например, к разнице в половом поведении. Это большая новость — о ней нужно написать, но у вас не так много времени.

Трудно рассчитывать, что у вас получится быстро связаться по телефону со Стивеном Пинкером или Эдвардом Уилсоном, но, возможно, они вам и ни к чему. Если вы пишете для региональной или корпоративной аудитории (в газете на юге страны или в издании для соцработников), попробуйте привлечь к материалу того, кто сможет взглянуть на научный материал с точки зрения реального мира. Это не означает, что соцработник в вашей статье будет комментировать научную базу исследования, но он вполне может поговорить о том, как эти выводы можно использовать — во благо или во вред. Такой местный или специализированный угол зрения дает вам два преимущества: в истории появляются кто-то близкий вашим читателям и точка зрения, которая выходит за пределы простой компоновки высказываний разных ученых в споре о том, корректно ли это исследование.

Обращайте внимание вот еще на что: когда ученые рассказывают о каких-то невероятно интересных исследованиях, которые они «планируют опубликовать», почти всегда стоит дождаться по крайней мере того, что статья будет принята к публикации в солидном журнале. Рецензирование — не идеальная система, но оно играет свою роль. Если вы цитируете юриста, который «планирует подать иск в суд», вы пишете об угрозе, а не о юридическом вопросе. Те же правила касаются науки. Говорить не значит сделать.

Быстро написав за два дня текст о генетике, расах и сексуальности, вы все-таки понимаете, что эта тема, как и многие другие в биологии поведения, на самом деле заслуживает куда большего объема и временных затрат. Но как убедить редактора дать вам возможность глубоко изучить ее в более обширном материале, который не будет при этом посвящен новейшему препарату от рака или другой болезни?

Тут поможет уникальный ракурс. Посмотрите, как Анахад О'Коннор написал о смежной теме — влиянии серотонина на поведение — в статье в New York Times в мае 2004 г. О'Коннор цитирует Элен Фишер, антрополога из Университета Ратгерса и специалиста по биологии любви:

«Мы знаем, что существуют реальные сексуальные проблемы, связанные с лекарствами, усиливающими действие серотонина, например с антидепрессантами, — говорит Фишер. — Но когда вы наносите вред сексуальным желаниям и возбуждению человека, вы также ставите под угрозу его способность влюбляться и любить».

В статье отмечалось, что Фишер и ее коллега исследовали мозг влюбленных и что «страсть питают андрогены и эстрогены. Привязанность регулируется окситоцином и вазопрессином. А влечением, по их словам, управляют высокие уровни допамина и норэпинефрина, а также низкие уровни серотонина».

О'Коннор закончил свою статью предостережением, которое, на мой взгляд, необходимо в той или иной форме почти во всех материалах о биологии поведения: «Каждый человек уникален, — говорит доктор Фишер. — Некоторые так привязаны к кому-то, что для них это ничего не изменит. Но люди должны знать, что эти лекарства притупляют эмоции, в том числе и положительные, которые составляют основу романтической любви».

Напоминание о том, что в конечном счете биология поведения изучает личности, подводит нас к некоторым важным этическим моментам, о которых не стоит забывать. К сожалению, ученые иногда злоупотребляют своим авторитетом, чтобы поощрять расистское, сексистское или другое дискриминирующее поведение, — а журналисты безропотно за ними следуют.

Вот материал Washington Post начала прошлого века:

ГЕНИИ И ЕВГЕНИКА

Знаменитые люди сотрудничают, чтобы улучшить человечество

ТРЕБУЮТСЯ ФЕДЕРАЛЬНЫЕ ЗАКОНЫ

Доктор Дэвенпорт, биолог из Нью-Йорка, заявляет, что сегрегация в рамках страны и устранение дефективных приведут к совершенным мужчинам и женщинам — миссис

Харримен оказывает проекту финансовую поддержку.

Этот материал 1915 г. посвящен плану по массовой стерилизации «дефективных» людей, а председателем комитета разработчиков был Александр Белл. В следующие несколько десятилетий подобные взгляды были очень распространены в Америке. Пресса была тут как тут, заверяя читателей, что евгеника — утверждающая, что человечество можно разводить, как скот или злаки, избавляясь от слабых и давая возможность размножаться сильным — основана на науке. Профессора из Гарварда, Йеля, Принстона, Калифорнийского технологического института и других ведущих университетов были на передовой движения за евгенику. Они получали финансирование на свои исследования от фондов Рокфеллера и Карнеги, а их статьи публиковали Американская ассоциация содействию развития науки и ведущие журналы.

Гитлер и другие нацистские вожди не скрывали, что программы принудительной стерилизации сотен тысяч немцев в 1930-х гг. напрямую основывались на американских законах, отмечает историк Штефан Кюль. Посетив Германию в 1934 г., калифорнийский специалист по евгенике Чарльз Гете написал своему коллеге Юджину Госни: «Вам будет интересно узнать, что ваша работа сыграла большую роль в формировании мнений группы интеллектуалов, которые стоят за Гитлером в этой эпохальной программе [стерилизации]. Всюду я чувствовал, что на их взгляды очень повлияла американская мысль…»

Большинство ученых (и журналистов) после Второй мировой войны отказалось от поддержки стерилизации для целей евгеники. Но не все.

«Опасность кроется в группе идиотов, где есть физически привлекательные индивиды с IQ ниже, чем показания термометра в январе, — писал журналист Честер Дэвис в большом материале на целую полосу воскресного выпуска газеты Winston-Salem Journal and Sentinel в 1948 г. — Кроме того, они размножаются как кролики». Заголовок гласил: «Аргументы за стерилизацию — качество против количества».

Выход книги «Колоколообразная кривая» (The Bell Curve) в 1994 г. показал, что расизм в академической среде еще жив, и, хотя сегодня таких взглядов придерживается меньшинство, другие события показывают, что журналистам нужно еще осторожнее освещать революцию в генетике.

«Этические проблемы, которые затрагивает евгеника, почти наверняка присутствуют и в нынешних генетических исследованиях, они останутся и в будущем», — предупреждает Стив Селден, историк из Университета штата Мэриленд. «У них не было технологий, необходимых, чтобы добиться их целей, — сказал Селден о сторонниках евгенического движения начала XX в. — У нас эти технологии есть».

Ему вторит гарвардский биолог Эдвард Уилсон — в своей книге «Непротиворечивость» (Consilience, 1998) он пишет, что в следующие 50 лет человечество, скорее всего, «подобно богам, получит власть над своей судьбой». Это будущее, по его словам, «поставит самые глубокие интеллектуальные и этические дилеммы в нашей истории».

Нам как журналистам придется уделять внимание не только науке и технологиям, которые стоят за этой фантастической генетической революцией, но и человеческим судьбам и этике.

28. Генетика человека

(Антонио Регаладо)

Антонио Регаладо — научный корреспондент Wall Street Journal. До этого с 1998 по 2000 г. он работал в журнале Массачусетского технологического института Technology Review, где писал о биотехнологии, робототехнике и патентных делах. С 1995 по 1998 г. Регаладо работал на Windhover Information в Норуолке, штат Коннектикут, — издательство отраслевых журналов о фармацевтической, диагностической отрасли и производителях медицинского оборудования. Его статьи о нормировании в здравоохранении стали частью серии публикаций, получивших премию фонда Национального института управления в здравоохранении в 2004 г. и вышедших в финал Пулитцеровской премии.

В наши дни генетические исследования движутся быстрее, чем нематода при прикосновении раскаленной платиновой иглы. Каждую неделю научные журналы сообщают о множестве новых открытий генов у мышей, червей и людей. Как научному журналисту все это осветить?

Конечно, дело это безнадежное. Так что я стараюсь никогда не забывать, что часто лучшие возможности для материалов кроются не в самих открытиях, а в научных инструментах, которые за ними стоят. Примеры тем для таких «инструментальных историй» — ДНК-чипы, протеомика и новые технологии визуализации вроде зеленого флуоресцентного белка (GFP), который заставляет рыбок данио рерио и других лабораторных животных светиться.

Работая с технологиями, которые используют в биологических исследованиях, я вывел для себя отлично работающее правило. Конечно, не все истории можно вписать в одни и те же рамки, а лучшие тексты и вовсе их разрушают. Но важно знать, откуда обычно берется технологическая история и как ее писать.

Мне нравится представлять биологию как большую луковицу, которую быстро очищают. Десятки тысяч биологов каждый день снимают с нее чешуйки, раскрывая, как работают механизмы жизни. Но я никогда не видел особого смысла в изучении каждого кусочка луковой шелухи на предмет его новостного потенциала. (Некоторые мои знакомые редакторы скептически называют очередные известия о гене сердечного приступа или шизофрении новостями о «гене недели».) Иногда лучше сосредоточиться на новых техниках и способах очищать луковицу.

Такие «инструментальные» истории — крупный формат, который может быть привязан к новостной повестке, но тренды обычно «живут» дольше. Они переживают множество новостных циклов, и в конечном счете почти каждое СМИ в медийной пищевой цепи осветит самые крупные из них. От вас зависит, когда ловить эту волну. Некоторые журналисты делают упор на первенство, другие предпочитают смотреть, как разворачивается история, и написать о ней в подходящий для их аудитории момент.

В любом случае рассказ, как новая технология меняет биологические исследования, — это отличный способ показать читателям, да и самому увидеть, как на самом деле работает наука. От мощных секвенаторов до клонирования и последних новшеств в области биомедицинской визуализации — зачастую именно новые технологии определяют, какие исследования проводятся, и влияют на планы организаций вроде Национальных институтов здоровья, финансирующих научные исследования.

К примеру, знаете ли вы, что в 1980-х гг. группа ученых предложила амбициозный проект под названием «Проект белков человека», в рамках которого собиралась описать все наши белки? Он так и не был реализован. Вместо этого NIH поддержал «Геном человека» по одной важной причине: белки изучать было трудно, а вот гены — значительно проще. Инструменты диктуют направление развития науки. Секвенирование генома — пожалуй, лучший пример этого феномена. Технология достигла точки, в которой лаборатории, полные жужжащих машин, поставляют нам данные 24 часа в сутки.

Технология секвенирования породила геномную отрасль. Она изменила науку и наши представления о том, как писать о генетике. Настоящий сюжет не в том, что ученые нашли какой-то ген — теперь они находят их пачками. Сюжет в том, как они его нашли.

Машины или подробности того, как работает какая-то технология, читателям не очень интересны. Лишние детали тексту только мешают — стоит поискать другой способ рассказать вашу историю. К счастью, за всеми этими изобретениями всегда стоят люди, зачастую крайне интересные. Вспомните о Кэри Муллисе, странноватом серфере, который изобрел полимеразную цепную реакцию (ПЦР). Или, например, о Крейге Вентере, биологе-бизнесмене, который основал компанию Celera Genomics, секвенировавшую геном человека.

Острый язык Вентера и бестактное поведение помогли превратить проект расшифровки генома человека в гонку между государственными и частными структурами, в которой амбиции и зависть, всегда сопутствующие науке, вышли на первый план. Хотя журналисты в основном сосредоточили внимание на этом состязании и личности Вентера, за работой Celera стояло технологическое нововведение — новый аппарат с 96 тонкими стеклянными капиллярами, который мог секвенировать гораздо быстрее. В статье для журнала Time в январе 1999 г. Майкл Лемоник и Дик Томпсон писали:

Когда чуть меньше 10 лет назад стартовал проект «Геном человека», сторонники сравнивали его с Манхэттенским проектом или с полетами на Луну — проект такой сложности и масштаба могло реализовать только государство с его финансовыми и аппаратными ресурсами…

Дальше в статье описывался шок, который ученые из государственных учреждений испытали при появлении Celera и других похожих проектов, которые не только привнесли в процесс «идею прибыли», но и «нашли способы ускорить процесс расшифровки». Новый инструмент мог очистить «луковицу» генома человека в рекордно короткие сроки.

Просматривая статьи за тот период, примерно с 1998 по 2001 г., я нахожу лишь немного текстов, в которых попадается слово «капилляр». Еще меньше текстов, где упоминается соперничество между Perkin-Elmer Corp (компанией, которая финансировала работу Celera и заработала сотни миллионов долларов, когда курс акций последней резко вырос) и Amersham-Pharmacia Biotech в гонке за создание новых инструментов. Почти ни в одной статье не сказано, что единственная причина, почему государственный проект не отставал от частных, в том, что эти ученые тоже приобрели продвинутые секвенаторы.

Думаю, некоторые важные аспекты этой превосходной истории мы упустили. Но журналисты по понятным причинам сосредоточились на жесткой конкуренции за право первым расшифровать человеческий геном и на выходках Вентера. В иерархии журналистских клише история об инструменте все еще находится ниже «гонки» и «безумного гения».

Бизнес-журналы, которые получают информацию от венчурных инвесторов, чьи вложения готовы к выходу в свет, часто первыми замечают новые технологические тренды в биологии. Например, журналист Дэвид Стипп в 1997 г., задолго до того, как о них стали писать мэйнстримовые издания, поместил ДНК-чипы на обложку журнала Fortune. На обложке было красивое изображение данных чипа на цветном стекле, а заголовок гласил: «Прорывные генетические чипы — микропроцессоры преобразили нашу экономику, на них заработали огромные состояния, они изменили нашу жизнь. ДНК-чипы могут сыграть еще большую роль».

Аналогия Стиппа между компьютерной революцией и ДНК-микрочипами была эффектной и хорошо оформленной. Он торопился рассказать читателям, что новая технология вот-вот изменит биологию фундаментальным образом, который тем не менее был им понятен:

Биочипы, которые изменят мир, официально называются ДНК-микрочипами и поразительно похожи на чипы, с которых началась информационная эпоха. Но вместо транзисторов внутри них плотная сеть молекулярных «пинцетов», захватывающих ДНК. Они дают исследователям возможность анализировать тысячи генов одновременно — по сути, очень быстро прочитывать книгу жизни.

Компания Affymetrix в городе Санта-Клара, штат Калифорния, представила первый биочип всего год назад. Тем не менее поразительные возможности этой технологии уже становятся ясны. Исследователи Affymetrix используют ДНК-чипы в самых разных исследованиях — от происхождения рака до генетических мутаций, которые делают ВИЧ устойчивым к лекарствам. Исследователь рака в Affymetrix Дэвид Мэк признается: «Я так счастлив, что могу этим заниматься».

Последняя цитата понравилась мне, как только я ее прочитал. Когда вышла статья Стиппа, я писал пространные статьи о ДНК-чипах для отраслевого журнала. Эта статья помогла мне увидеть большой журналистский потенциал истории об инструменте, и в немалой степени именно благодаря ей я оказался в Wall Street Journal.

Важное предостережение: некоторые журналисты чрезмерно увлекаются аналогией с компьютерным чипом. В нескольких статьях (даже в Wall Street Journal) указывалось, что ДНК-чипы сделаны из кремния. В большинстве случаев это не так — они сделаны из стекла или пластика. Если вы пишете о каком-то новом инструменте, не пожалейте времени, чтобы разобраться, как он работает.

Не все инструменты ученых приобретают такую известность, как ДНК-чипы, но биологи постоянно изобретают новые техники, и более важные из них обычно развиваются предсказуемым путем. Я уже несколько раз наблюдал этот феномен, так что вот вам несколько советов по поиску таких историй.

Обычно первым шагом становится публикация статьи о новом методе в научном журнале, нередко малоизвестном. Последствия открытия могут быть неочевидны, но, если новая технология работает, ее захотят испытать и другие ученые, и компании начнут занимать свои позиции на рынке. Как только появляется деловая активность, отраслевые журналы вроде Chemical & Engineering News или новостная рубрика журнала Science обычно первыми замечают интерес к технологии.

Журналистам, работающим в центральных СМИ, обязательно нужно читать отраслевую прессу. Несмотря на то что там много информации, интересной только инсайдерам отрасли, эти издания остаются отличным местом для поиска сюжетов, заслуживающих внимания более широкой аудитории. Даже рекламные объявления в Science или Nature могут навести вас на модную технологию.

Еще один способ найти такую историю — просто спросить. В 2002 г. я брал интервью у Филипа Шарпа, лауреата Нобелевской премии, управляющего Центром исследований мозга в MIT. Я спросил его: «В чем самая крупная на сегодняшний день биологическая история?».

Он ответил, что это РНК-интерференция.

Эта история оказалась классическим сюжетом об инструменте. РНК-интерференция — это технология, которая позволяет ученым точечно отключать любой ген внутри клетки даже у живых животных. Этот новый метод уже тогда получил распространение в академической среде, и после пары звонков венчурным инвесторам мне стало ясно, что бизнес тоже подключился к этому делу. Мне приятно думать, что Wall Street Journal первым опубликовал на эту тему передовицу в августе 2002 г., которая начиналась так:

Идея Ричарда Йоргенсена была довольно проста: вывести ярко-фиолетовые петунии, внедрив в клетки растения дополнительный ген, отвечающий за фиолетовый пигмент. Каково же было его удивление, когда он увидел белые цветы.

Этот неожиданный результат не подчинялся никакой генетической логике. Попав на обложку уважаемого ботанического издания, загадочные итоги работы Йоргенсена породили целую волну научных исследований. Сейчас, спустя более 10 лет, биологи начинают понимать, что пошло не так в его лаборатории, и считают эти результаты важным достижением.

Ученые, изучавшие загадку петуний, обнаружили очень важный элемент работы клетки — процесс, с помощью которого клетки растений и животных, по-видимому, подавляют активность отдельных генов. Ученые утверждают, что это открытие помогает объяснить многие загадки фундаментальных процессов жизни, и уже используют его в поисках новых лекарств. Венчурные инвесторы также ставят на то, что эта технология породит «суперлекарства», работающие как молекулярные торпеды против ВИЧ или рака. Десятки компаний и научных лабораторий уже присоединились к поискам применения новой технологии.

По версии журнала Science РНК-интерференция стала прорывом года, и о ней написали многие газеты и журналы. Материал Дэвида Стиппа в Fortune даже называл ее «биотехнологическим прорывом на миллиард долларов»!

Пчелы, жуки и биопреступники

История нового инструмента в генетических исследованиях проходит несколько стадий. Поначалу на фоне частых упоминаний в СМИ все осознают революционный потенциал технологии, которая позволяет быстрее или качественнее очищать биологическую луковицу. Затем ажиотаж спадает, чтобы вновь вернуться, когда для хорошо известной технологии придумывают новое революционное применение.

К примеру, когда проект «Геном человека» подходил к завершению, ученые стали использовать свои огромные мощности для расшифровки ДНК других организмов. Это придало истории о геномике новый поворот, теперь усилия были направлены на расшифровку генома каждого организма в экосистеме. Неизбежный сдвиг внимания сам по себе стал сюжетом, на который обратили внимание журналисты. 28 февраля 2003 г. Лори Макгинли, которая возглавляет блок медицинской журналистики в вашингтонском бюро Wall Street Journal, написала материал для первой полосы с классическим для газеты многогранным заголовком, подчеркивающим странные детали:

Естественный отбор:

После человека в очередь на расшифровку генома выстраиваются стада животных

Собаки, шимпанзе и простейшие обзавелись своими сторонниками в этой игре с высокими ставками

Разработка идеальной пчелы

Текст был посвящен тому, как Национальные институты здоровья собирались «закончить большую часть своей работы над геномами человека, мыши и крысы» и по мере высвобождения секвенаторов запустили соревнование — чей геном будет расшифрован следующим. В истории упоминалось множество сторонников различных видов, в том числе Дэнни Уивер, «пчеловод в четвертом поколении», которого Лори использовала в лиде своего материала.

Это был интересный материал. Но одна из самых серьезных и значимых перемен, связанных с геномикой, — наша способность очень быстро расшифровывать геномы микробов, в том числе вирусов и бактерий. После 11 сентября 2001 г. эта возможность приобрела особую важность в связи с реагированием на биологические угрозы, как искусственные, так и естественные.

Для научных журналистов все началось с конвертов с сибирской язвой, отправленных в конгресс и редакции СМИ в октябре 2001 г. Это выглядело как идеальное преступление: убийца не оставил на конвертах отпечатков пальцев и сбил с толку следователей ФБР с помощью обманчивых деталей вроде вымышленных обратных адресов.

Но человек, отправивший эти конверты, не учел, что сегодня уже можно делать с помощью технологии секвенирования генов.

Я знал, что специалисты по микробам в Институте исследований геномики (TIGR) в Гейтерсберге, штат Мэриленд, уже пару лет работают над расшифровкой генома возбудителя сибирской язвы. Я подозревал, что расшифровка штамма, который отправил таинственный биотеррорист, станет для них приоритетом, и сделать это можно будет быстро. После нескольких звонков Wall Street Journal заполучил эксклюзив: Национальный научный фонд планировал выделить TIGR $200 000 на секвенирование генома бактерии, выделенной из спинномозговой жидкости Роберта Стивенса, фоторедактора в American Media Inc, который стал первой жертвой биотеррориста.

Все хотели знать, совпадет ли ДНК смертельно опасной бактерии с ДНК бактерий в запасах конкретных ученых или лабораторий. Неожиданно срочные новости о расследовании стали выдавать научные репортеры New York Times, Washington Post и Baltimore Sun, а не их коллеги из криминальных отделов.

Случай с сибирской язвой открыл новую область исследования — геномную эпидемиологию. Теперь ученые могут почти мгновенно расшифровать ДНК опасного микроорганизма и получить важную информацию о том, откуда он появился. И сибирская язва стала только началом: после первой вспышки атипичной пневмонии в 2003 г. и распространения птичьего гриппа H5N1 в Азии генетическая информация стала появляться в рекордно быстрые сроки. Геном возбудителя атипичной пневмонии расшифровали за месяц, а вируса птичьего гриппа — за неделю.

Кто бы мог подумать, что уже привычные технологии секвенирования генома вновь попадут на первые полосы? Когда в апреле 2003 г. был расшифрован геном возбудителя атипичной пневмонии, New York Times поставила на первую полосу заметку Дональда Макнила-младшего:

Канадские ученые на выходных объявили, что расшифровали генетический код вируса, который, вероятно, вызывает тяжелый острый респираторный синдром (атипичную пневмонию).

Секвенирование генома, которое компьютеры Агентства по раку Британской Колумбии в Ванкувере завершили в субботу в четыре утра после шести дней непрерывной работы по 24 часа в сутки, — первый шаг к разработке диагностического теста и, возможно, вакцины.

Макнил добавил в свой материал элементы истории об инструменте, упомянув, как быстро работали секвенаторы. Но самым важным моментом здесь было их практическое применение, поскольку генетический код был очень важен для понимания природы тяжелого заболевания. Сегодня сверхбыстрая расшифровка генома становится для ученых основным методом реагирования на вспышки заболеваний и, следовательно, постоянной темой для журналистов, пишущих о здравоохранении.

Но хорошие журналисты выходят за рамки реакции на новостной повод. Вот, например, подход Деборы Маккензи из журнала New Scientist: внимательно прочитав статью, которую исследователи проекта TIGR опубликовали в журнале Science в 2002 г., она доказала, что смертельно опасная сибирская язва больше всего похожа на бактерии из запасов военной лаборатории в Форт-Детрик, штат Мэриленд. А когда птичий грипп пришел в Таиланд в январе 2004 г., она в скором времени написала, что этот вирус родственен штаммам, ранее обнаруженным в утином мясе в Китае.

При таком количестве эксклюзивов я задумался, не использует ли сама Маккензи какие-то научные инструменты. Мне представилось, как журналистка, сидя за столом в редакции, копается в базе данных GenBank Национальных институтов здоровья. Я написал ей письмо, и она ответила, что науку она оставляет для тех, кто занимается ею профессионально. «Мы — журналисты, — написала мне Маккензи. — Мы не занимаемся наукой, мы о ней пишем. Но мы достаточно хорошо в ней разбираемся, чтобы раскапывать результаты, о которых следует рассказать».

Так ли это? Учитывая скорость развития геномики и количество генетической информации в сетевых базах данных, я думаю, пройдет не так много времени, и предприимчивые журналисты начнут использовать инструменты биологии, чтобы опережать даже самих ученых.

29. Клонирование человека и стволовые клетки

(Стивен Холл)

Стивен Холл — автор четырех признанных критиками книг по истории науки: «Невидимые границы» (Invisible Frontiers, 1987) о рождении биотехнологии, «Карты следующего тысячелетия» (Mapping the Next Millennium, 1992) о новых формах картографии, «Столпотворение в крови» (A Commotion in the Blood,1997) об иммунной системе и раке и «Продавцы бессмертия» (Merchants of Immortality, 2003), получившей премию Национальной ассоциации научных журналистов, — об истории регенеративной медицины, в том числе научной, экономической, политической и этической сторонах исследований стволовых клеток и клонирования. Он работал редактором и автором в New York Times Magazine, а также писал для Atlantic Monthly, Science, Technology Review, Discover, Smithsonian и многих других журналов. Он живет в Бруклине, Нью-Йорк, с женой и двумя детьми и сейчас работает над книгой о росте и комплекции человека.

Из бесчисленного множества интервью, которые я взял у ученых за эти годы, лишь однажды в ответе на вопрос я увидел нечто похожее на стриптиз. В декабре 1999 г. я оказался в изысканном зале частного Union Club в Нью-Йорке и беседовал с биологом по имени Леонард Хэйфлик. Мало известный широкой публике, Хэйфлик — один из немногих ученых, чье имя навсегда связано с одним биологическим феноменом. Это «предел Хэйфлика», который получил название в честь экспериментов, которые биолог проводил в конце 1950-х — начале 1960-х гг. Они показали, что человеческие клетки, выращиваемые в чашке Петри, будут некоторое время делиться, а потом достигают какого-то предела и делиться перестают. У этого факта есть очевидные следствия в области клеточной биологии, старения и бессмертия (in vitro), и предел Хэйфлика стал не чем иным, как семенем, из которого выросли оживленные споры в области биологии старения — споры, которые не удается разрешить уже около четырех десятилетий.

Из-за этой истории Хэйфлик внимательно следил за недавними работами по биологии старения и регенеративной медицине, что, в свою очередь, поместило его в самый центр дискуссии об исследованиях эмбриональных стволовых клеток человека и «терапевтическом клонировании». К моменту моей беседы с Хэйфликом его давний друг Майкл Уэст пытался получить человеческие эмбриональные стволовые клетки с помощью клонирования — особенно спорным способом, т. е. помещая ядра человеческих клеток в яйцеклетки… коров. Между делом я спросил Хэйфлика, что он думает об экспериментах Уэста.

Хэйфлик в ответ закатал штанину. И показал крохотную ямочку на правом колене. «Человеческие клетки, которые использует Уэст для работы с коровами, взяты вот отсюда», — сказал Хэйфлик. Мне пришлось привстать и нагнуться, чтобы разглядеть маленькое углубление на его коже. Это было поразительно: Леонард Хэйфлик, отец теории клеточного старения и один из столпов геронтологии, некоторым образом разрешил себя клонировать. Помимо очевидного вывода, что даже самый невинный вопрос может привести к удивительному ответу, ответ Хэйфлика дал мне и еще один урок: яркие персонажи могут дать сюжетную нить, нужную, чтобы оживить спорную тему.

Как и любые другие истории, научные споры и этические дилеммы лучше всего поддаются описанию через определение и драматизацию судьбоносных решений, которые принимают ваши герои. Взяв это за общий принцип работы над любым лонгридом, я всегда стараюсь набросать хронологию, понять, кто главные герои, и определить ключевые моменты в повествовании, когда один из главных героев — это может быть врач или ученый, пациент или специалист по этике — должен принять решение, как действовать, которое однозначно раскрывало бы его намерения. Момент принятия решения высвечивает спорную тему и баланс между потенциальной выгодой и личными, частными или общественными затратами. В данном случае Майкл Уэст взял на себя роль общественного, научного и этического провокатора в национальном обсуждении темы исследований на эмбриональных стволовых клетках, и у его решения заниматься экспериментами по клонированию сначала с коровьими и человеческими, а потом и только человеческими клетками будут научные, общественные, политические, этические, финансовые и личные последствия. Оно давало отличную возможность рассказать историю. Участие в ней Хэйфлика давало неожиданный бонус в виде шанса исследовать более глубокую научную историю, корпоративные интересы и личное соперничество, которые сформировали сегодняшнее обсуждение проблемы.

Споры всегда трудно освещать, особенно когда вопросы касаются не только качества научных исследований и их выводов (могут ли стволовые клетки принести медицинскую пользу?), но и сложных этических проблем. Можно ли с точки зрения этики обосновать уничтожение человеческого эмбриона ради стволовых клеток? Можно ли провести границу между репродуктивным клонированием, когда ученый надеется получить ребенка, и терапевтическим, которое призвано облегчить страдания людей?

Эти спорные темы наглядно показывают сложные переплетения политической риторики и подспудных интересов. Компании стремятся продвигать свои корпоративные интересы, и в области исследований стволовых клеток и клонирования есть хорошо известные прецеденты попыток ввести журналистов в заблуждение. Я и сам, вероятно, заблуждался — даже в готовности использовать историю про колено Хэйфлика в своем материале о Майкле Уэсте. Написав материал, который в итоге попал на обложку New York Times Magazine, я безвозмездно прорекламировал ученого, у которого были финансовые и социальные мотивы усиливать разногласия в этом вопросе. На самом деле несколько других изданий — например, U. S. News & World Report, Atlantic Monthly, Scientific American и Wired — впоследствии тоже печатали в разной степени «эксклюзивные» истории по этой же теме об Уэсте и его компании. В некоторых из этих эксклюзивов раскрывались подробности исследований до того, как они были опубликованы в научной литературе, или описывались «прорывы», которые вызывали отвращение у общественности и законодателей и обоснованный скептицизм в научном сообществе.

И тут я расскажу о самом, вероятно, важном активе журналиста, который пишет о спорных научных темах, — критическом суждении.

Когда вы пишете на такую тему, первое, что вы должны сделать, — критически рассмотреть ее основные предпосылки. В нашем случае, например, надо понять, сможем ли мы вообще клонировать человека. С того самого момента, как в 1997 г. ученые сообщили о клонировании овечки Долли, эксперты предполагали, что клонирование человеческого ребенка «неизбежно», что сама по себе техника очень проста и это только вопрос времени. Но так ли это?

Прежде всего нужно понять, что мы будем считать успешным экспериментом на человеке. Действительно, ввести ДНК из взрослой клетки в яйцеклетку, из которой удалили хромосомы, — технически тривиальная задача, но мне представляется, такая техника должна надежно, без исключений, обеспечивать получение генетически здорового индивида, чтобы считаться безопасной и эффективной, т. е. успешной. Какова вероятность этого? Как я начал понимать, она не так уж и велика. Но я научный журналист, а не ученый, так что для меня было крайне важно развивать инструменты критического мышления.

Затем важно понять, к кому вы обращаетесь в поисках информации и хороших цитат. Как и во всех аспектах научной журналистики, работа со стволовыми клетками и клонированием требует сбалансированности интриги и привлекательности интересных героев от науки и докучной, но необходимой оценки их научной базы. Кого вы будете цитировать: в высшей степени харизматичного ученого, который занимается сомнительными исследованиями, или отличного исследователя, в каждой реплике которого куча профессиональных терминов, оговорок и ужасной грамматики? Я всегда стараюсь выбирать хорошую науку, но это означает, что вам придется еще как следует потрудиться, чтобы сделать ее понятной. А мелкие истории, на которые вы полагаетесь, должны быть не просто хорошими, но и отражающими строгие научные реалии.

Разговоры с экспертами, конечно, полезны, но гораздо полезнее слушать, как эксперты говорят друг с другом. Поэтому я люблю ходить на конференции и всегда читаю краткие отклики, опубликованные в научных журналах, где ставятся под сомнение данные или выводы опубликованной статьи.

В случае клонирования человека в том, как я отношусь к его перспективам, сыграли важную роль две конференции. В декабре 2001 г. на конференции по регенеративной медицине биолог Таня Доминко сделала весьма отрезвляющий доклад о своих безуспешных попытках клонирования приматов в Университете здравоохранения штата Орегон в Портленде. На экране одна за другой мелькали фотографии жутковатых, бесформенных и обреченных на смерть эмбрионов, а Доминко рассказывала о «фильме ужасов» — своих более чем 400 попытках клонировать обезьяну. После этой презентации никто не назвал бы клонирование человека простым или неизбежным. (Джина Колата из New York Times, насколько мне известно, единственная, кто написал об этой презентации в прессе, но она все равно стала фундаментальной частью научной платформы, на которой разыгрывались бушующие этические дебаты.)

Как быть с Долли и другими животными, кроме приматов, которых удалось «успешно» клонировать? Многие практики из этой области заявляют, что животные нормальные и здоровые, однако в августе 2001 г. Национальная академия наук провела семинар по клонированию в Вашингтоне, где стало понятно, что технологии пересадки ядра не только ужасно неэффективны, но и почти всегда создают у клонированного эмбриона генетические отклонения, обычно в виде геномного импринтинга. В результате почти все животные — в том числе, наверное, и Долли, у которой перед смертью в 2003 г. диагностировали преждевременный артрит — страдали генетическими дефектами, которые приводили либо к спонтанному прерыванию беременности, либо к серьезным проблемам развития.

Подспорьем, чтобы разобраться в подобных утверждениях, может стать опыт. Для одной из своих ранних книг об иммунотерапии рака, «Столпотворение в крови», я наблюдал за экспериментами, в которых проводились испытания потенциальных лекарств от рака на мышах, и я обратил внимание, что ученые часто говорили, что животные, получившие эти крайне токсичные препараты, «абсолютно нормальны» или что-то в этом духе. При испытаниях на людях эти лекарства часто вызывали серьезные побочные эффекты. Так что я придумал одно остроумное правило для работы с экспериментами на животных: пока мы не можем спросить у мыши или другого животного, как оно себя чувствует, ненаучно делать вывод, что с ним все хорошо. Мне кажется, это хорошее правило для всех экспериментов на животных, в том числе и для клонирования.

Такое внимание к научной стороне этического спора не случайно. Как я отмечал в своей книге об исследованиях стволовых клеток, «Продавцы бессмертия», если признать, что для работы со стволовыми клетками и клонирования этика слишком важна, чтобы оставлять ее на усмотрение ученых, то верно и то, что наука слишком важна, чтобы отдавать ее на откуп биоэтикам, политикам и экспертам в других областях. В любом спорном вопросе, где замешана наука, прежде чем давать слово сторонам спора, нужно разобраться с научной проблематикой.

Спор, само собой, порождают разногласия, и нужно выслушать мнение каждой стороны. Крайне важно передать, в чем суть спора, но не менее важно и не стать просто площадкой для недостойной риторики. Отсюда еще одно, несколько еретическое, наблюдение: сбалансированное освещение спора зачастую не так важно, как кажется.

В ходе общественных обсуждений, предшествовавших решению по стволовым клеткам, которое в августе 2001 г. принял президент США Джордж Буш, прошло и как бы научное обсуждение относительных плюсов от исследований эмбриональных стволовых клеток (для получения которых эмбрион необходимо уничтожить) по сравнению со стволовыми клетками взрослого организма (где этого не требуется). Научный аргумент состоял в том, что, если взрослые стволовые клетки действительно такие гибкие, как утверждали некоторые эксперты, нет никакой необходимости получать эмбриональные клетки этически неоднозначным путем. Проблема с этими «дебатами», на мой взгляд, состояла в том, что почти никто из ученых, в том числе и биологов, работающих со взрослыми стволовыми клетками, не придерживался такой точки зрения. Большинство ученых считало, что пока еще слишком рано выбирать какой-то один подход. Мне очень трудно было найти известного ученого, который не считал бы, что нужно активно изучать и взрослые, и эмбриональные стволовые клетки.

Так откуда же возникло представление, что мнения ученых расходятся по этому столь важному вопросу? В прессе, телепрограммах и на слушаниях в конгрессе постоянно попадался молодой человек по имени Дэвид Прентис, который на собственном сайте называл себя экспертом по исследованию стволовых клеток и советником сенатора Сэма Браунбека, вероятно, главного оппонента исследований на эмбриональных стволовых клетках и клонирования в конгрессе. Оказалось, что Прентис, на тот момент биолог в Университете штата Индиана, чьи взгляды напоминали лозунги консервативных движений против абортов, не имел никакого практического опыта работы со стволовыми клетками. У него не было ни одной публикации по этой теме в рецензируемых журналах, и в интервью он даже признался мне, что его заявка на грант Национальных институтов здоровья для исследований в этой области не прошла отбор. Он неоднократно упоминал старые исследования по пересадке костного мозга как свидетельство того, что стволовые клетки взрослого организма уже слишком развитые, чтобы исключить потребность в эмбриональных стволовых клетках.

Биоэтик Томас Мюррей, президент нью-йоркского Центра Гастингса, проницательно заметил, что один из механизмов современных политических войн вокруг науки — создание иллюзии разногласий в научном сообществе. «Следуя примеру табачной отрасли, пролайферы поняли, что не обязательно, чтобы на вашей стороне было много ученых», — писал Мюррей в эссе 2001 г.

Десятилетиями лоббисты табачных компаний использовали нескольких ученых, готовых выражать сомнения в тех или иных научных свидетельствах о связи курения с болезнями и смертью… Противники исследований на эмбриональных стволовых клетках надеялись, что им удастся произвести впечатление на политиков и повлиять на журналистов с помощью всего одного ученого, чья отличающаяся точка зрения способна создать ощущение «баланса», подобно тому, как табачные компании на слушаниях, а иногда и в научной литературе использовали своих немногочисленных союзников в научной сфере.

Так что, как ни странно, попытки сбалансированного и справедливого освещения вопроса без необходимого анализа и контекста могут парадоксальным образом вводить в заблуждение и приносить вред.

Это произошло с освещением семинара по клонированию, который в августе 2001 г. провела Национальная академия наук. Из благородных побуждений добиться баланса многие журналисты, освещавшие эту встречу, как мне представляется, слишком мягко отнеслись к нескольким исследователям, заявившим о намерении клонировать людей, несмотря на возражения других ученых и всего общества. Этих исследователей — итальянского эксперта по ЭКО Северино Антинори, «эксперта по сперме» из Кентукки Пэйнза Завоса и Бриджитт Буасселье, директора по науке Clonaid — компании по клонированию, связанной с культом раэлитов, справедливо называли «отщепенцами» и «диссидентами». Однако такие характеристики даже в переносном смысле описывают образ мыслей, а не уровень компетентности. Общество, в том числе и представители конгресса и Белого дома, вне всяких сомнений, прочли заметки об этом семинаре и здраво заключили, что «диссиденты» клонирования достигнут успеха, если им немедленно не помешать законодательными санкциями или иными методами. Истинную же суть этого семинара мало кто озвучил: имеющиеся у нас данные показывают, что им не удалось бы достичь успеха по научным причинам, и эти данные в последние несколько лет стали лишь еще более убедительны.

Я согласен, что стандартный объем газетной заметки обычно не позволяет сколько-нибудь детально описать технические препятствия на пути к клонированию человека. Но и сам по себе объем материала в обсуждении многих научных конфликтов становится частью проблемы: краткость и сбалансированность, как ни странно, могут создать ложное впечатление возможности. Этот сценарий развития событий достиг печального и неприглядного пика в декабре 2002 г., когда раэлиты объявили, что клонировали девочку по имени Ив. Все газеты страны сочли нужным написать об этом заявлении, которое сейчас уже считается фальшивкой. Если бы во всем этом споре науке уделялось больше внимания и если бы редакторы лучше разбирались в научных данных или хотя бы больше доверяли журналистам, которые в них разбираются, мне кажется, никто, кроме таблоида National Inquirer, не стал бы даже упоминать о пресс-конференции раэлитов.

С объемом заметки связано мое последнее предпочтение: от объема вашего материала зависит, насколько глубокий контекст и детали вы сможете в нем дать. В коротких статьях о стволовых клетках и проблеме клонирования приходится использовать что-то вроде политической скорописи, чтобы передать разницу в позициях сторон: скажем, частое преувеличение потенциальных выгод или пламенные описания вреда, которые так любят пролайферы. Эти заготовленные, «консервированные» характеристики часто выглядят карикатурными. В более крупном журнальном формате я мог рассказать о ранней истории спора об исследованиях на эмбрионах в США, преподнося информацию в лучшем историческом контексте. В книге у меня было еще больше свободы для подробных описаний битв пролайферов и ученых, заинтересованных в исследованиях на человеческих эмбрионах, в 1970-х гг. и того, как это напрямую связано со спорами о стволовых клетках и клонировании. Весь этот исторический контекст предвосхищает нынешние проблемы. Благодаря ему можно увидеть, что то, что мы, судя по газетам, считаем научными спорами сегодняшнего дня, на самом деле совсем не ново.

Часть пятая

ОСВЕЩЕНИЕ ЕСТЕСТВЕННЫХ НАУК

В прекрасном эссе о текстах о природе — а такие тексты по определению должны быть прекрасными — Маккей Дженкинс в главе 33 так пишет о своем стиле: «Это воображение, перспектива или „взгляд на вещи“… Хитрость в том, чтобы изучить пространство между тем, что мы видим, и тем, что можем себе представить».

Если это звучит слегка напыщенно, что ж, именно так относятся к своей работе многие профильные журналисты. Похвалив в предисловии к четвертой главе журналиста-универсала, здесь я хочу признать значение научных журналистов, которые работают с конкретными областями мира науки и расширяют наши представления об этих областях.

Всякий, кто когда-нибудь работал научным корреспондентом в газете, знает: наука — самая широкая из всех профильных специализаций. Репортеры административных новостей пишут о делах мэрии, журналисты, специализирующиеся на образовании, — о школах и школьных советах, а вот научный репортер сегодня может писать об астероидах, завтра — о разработке вакцины от ВИЧ, послезавтра — о сонарах. Это вселенная без границ.

Другими словами, специализация на научной журналистике как таковой редко бывает скучной и узкой. Научные журналисты-универсалы по праву гордятся своей работой по причинам, которые я привела во введении к четвертой главе, а еще потому, что, чтобы угнаться за постоянно меняющимся ландшафтом науки, нужны настоящий талант и мастерство. В пятой части книги этому есть отличный пример, когда Гленнда Чуи из San Jose Mercury News рассказывает об освещении наук о Земле (глава 34) — одном из направлений ее работы.

Но журналистская специализация примечательна другими своими аспектами. Профильные журналисты тоньше знают конкретную тематику и обладают базой первоклассных источников, которые знают и уважают их работу. Они учатся быстро отличать инновационные исследования от старых отработанных идей. Часто им дают больше места, чтобы рассказать об ученом, тенденции или просто интересном исследовании. В результате профильные журналисты получают важное для карьеры преимущество — национальную известность в своей теме.

Некоторые журналисты, в том числе и я, двигаются в этом направлении медленно. Мне понадобилось 10 лет работы научным корреспондентом широкого профиля, чтобы решить, что я хочу сузить свой фокус и что сюжеты, которые чаще всего меня привлекали, относились к наукам о поведении. Другие авторы начинали со специализации, как, например, Кен Чанг, открывающий пятую часть книги, — в магистратуре он занимался физикой и технологиями и теперь пишет на эти темы для New York Times.

Кен предлагает проще смотреть на необходимость научного образования для хорошего научного журналиста: «Не нужно быть инженером-электриком. Не нужно знать, как рассчитывается электрический импеданс. (Я едва-едва умею переводить показатели из метрической системы в английскую.) Но, когда вы пишете об электрической сети, полезно знать, чем постоянный ток отличается от переменного».

По его словам, важно пройти где-то обучение или самостоятельно изучить «процессы, которые связаны с тем, что в конечном счете попадет в текст». В этом случае он имеет в виду конкретные процессы выработки и распределения электроэнергии.

Таким образом, мы очень удачно подходим к другому моему замечанию относительно специализации и рабочего процесса — с совсем другой стороны.

Разумеется, наука сама по себе — это процесс, незавершенный труд, долгая последовательность экспериментов по какой-то конкретной проблеме, чтобы получить положительные, отрицательные или нулевые результаты, которые дают ответ на конкретный вопрос или преследуют высокую цель проверки какой-либо теории.

Для СМИ, ориентированных на новостной повод, эти результаты экспериментов логичным образом становятся событиями. Часто их называют прорывами — некоторые из нас даже стали называть прорыв «словом на букву П». Истории о прорывах по понятным причинам срабатывают лучше, чем истории о процессе: в них есть необходимый тексту драматизм и актуальность. Само слово «процесс» зачастую сразу погружает редакторов новостей в спячку.

Но истории на букву П могут и серьезно исказить истинную ценность эксперимента, а чехарда таких историй (соль вредна; нет, она полезна; нет, она все-таки вредна) не помогает ни читателям, ни самой науке (которая в данном случае все еще доказывает, что с потреблением соли связаны вполне реальные риски для здоровья).

Автор, который годами следит за какой-то областью науки, пристально изучает ее, ездит на конференции, читает профессиональные журналы, может оценить правдоподобие нового сенсационного заявления. И, напротив, сможет понять истинный потенциал неразрекламированного доклада на постерной сессии, мимо которого пройдут многие другие журналисты.

Это не превращает таких журналистов в ученых, но дает им превосходные возможности объяснить и интерпретировать то, что делают ученые.

Таким образом, у нас есть вдумчивое рассуждение Уши Макфарлинг, как писать об изменении климата, его истории, политической составляющей и научной основе, где предложен и показательный пример того, что может пойти не так, когда журналист хватается за сюжет, не изучив его предыстории (глава 35); рекомендации Майка Лемоника, как распознавать тенденции, мерцающие на границах Вселенной, до того, как о них напишут астрономы (глава 31); и советы Энди Ревкина, одного из лучших экологических журналистов наших дней, как писать о постоянно меняющейся, полной неопределенности, а иногда и тревожной области науки (глава 32). Кристин Расселл добавляет сюда свой глубокий анализ сложностей описания риска в журналистском материале (глава 36).

С этим я возвращаюсь к мысли из начала этого текста — о способности автора изучать пространство между известным и неизвестным. Эти журналисты постоянно и хорошо работают на этой неизведанной местности. На практическом уровне такая способность опирается на тяжкий труд, который я описала выше и которому посвящена эта часть книги.

Наука лучше всего проявляет себя именно в этом неизведанном пространстве, раздвигая границы познания, осторожно продвигаясь вперед и отступая назад — всем этим брожением в потемках без карты местности — и поразительной работой исследователя в этих условиях.

И лучшие научные журналисты тоже учатся выходить в эти неизученные пространства, не только чтобы описать пункт назначения, но и чтобы запечатлеть потрясающие подробности самого пути познания. Давайте подготовимся, чтобы взять от таких экспедиций все, пусть даже неожиданное, а иногда и пьянящее.

Дебора Блюм

30. Технологии и инженерное дело

(Кеннет Чанг)

Изучая физику в магистратуре Иллинойсского университета в Урбана-Шампейн, Кеннет Чанг работал в Национальном центре суперкомпьютерных приложений (NCSA), где был создан Mosaic, первый браузер, отображающий веб-страницы с картинками. NCSA играл ведущую роль во взрывном развитии интернета, и Кеннет написал большую часть ранних версий «Руководства по HTML для начинающих» (A Beginner's Guide to HTML), а также разработал первую страницу Центра в сети в 1993 г. Через год он оставил свою работу в области физики — тщетную попытку контролировать хаос, — но вместо того, чтобы искать успеха и богатства в сети, стал научным журналистом. Он окончил курс по программе научной журналистики в Калифорнийском университете в Санта-Круз и после череды стажировок и временной работы оказался в ABCNEWS.com на самом пике ажиотажа вокруг интернета, когда уже было слишком поздно реализовывать опционы на акции. В 2000 г. стал членом редакции New York Times в качестве научного журналиста, освещающего физику и смежные науки.

Когда в моем родном штате Нью-Джерси несколько лет назад провели дерегулирование электростанций, мой отец сказал: «Как это? Как я могу покупать электричество у другой компании? Если провода те же самые, как другая компания может подавать электричество в мой дом?»

Я ответил: «Не знаю».

Возможно, вы лучше меня разбираетесь в теме, и ответ вам очевиден. А может, вы тоже не знаете. В любом случае подумайте, как бы вы могли объяснить это кому-то еще. Я еще вернусь к электросети немного спустя.

Эта глава посвящена не технологиям. Я никогда не писал и не пишу о последних микропроцессорах Intel или айподе и не могу рассказать, как отличить настоящий биотехнологический стартап от пустышки. Я газетный научный журналист, который большую часть времени нежится в разряженном воздухе Чуда и Радости Человеческого Познания, делая материалы о галактиках, нейтрино и динозаврах. Я радостно отвечаю пиарщикам, предлагающим мне написать о каком-нибудь высокотехнологичном девайсе: «Извините, для меня эта штука слишком полезная».

Но, конечно, в научной журналистике есть важный технологический аспект, призванный объяснять, как научные основы стволовых клеток, сверхпроводников, нанотехнологий и т. д. повлияют на повседневную жизнь — это взгляд с позиции «что это означает для прохожего на улице».

Эта часть статьи может быть написана поверхностно и плохо. Вот пример: почти все статьи о высокотемпературных сверхпроводниках — материалах, которые могут проводить ток почти без сопротивления при относительно высоких температурах — включают фразу «когда-нибудь могут появиться летающие поезда».

Звучит здорово и поверхностно отвечает на вопрос, в чем заключается практическое применение технологии. Но летающие поезда дают слишком мало представления о том, чем ученым и инженерам интересны эти материалы, в чем их преимущества и недостатки и каковы препятствия для производства полезных приборов на их основе.

К тому же высокотемпературные сверхпроводники были открыты в 1986 г. Вы видели, чтобы поезда летали? (Единственный коммерческий поезд на магнитной подушке в Шанхае не использует высокотемпературные сверхпроводники.) В этом случае журналист выполнил свой долг рассказать о практическом приложении технологии, но это объяснение настолько обманчиво, что оказывает читателю медвежью услугу.

Но, если сделать это правильно, прикладные аспекты технологии могут стать частью истории, передающей ощущение чуда.

Мир вокруг нас полон «черных ящиков» — машин, которые для многих людей полностью соответствуют тому, что Артур Кларк сказал о высоких технологиях, которые неотличимы от магии. Микропроцессор Pentium состоит из десятков миллионов транзисторов. Что такое транзистор и что он делает? Спросите своих друзей и членов семьи или даже технологического журналиста — от большинства вы получите в ответ «эээ» или «я не знаю».

Что в таком случае люди узнают из заметки о самом маленьком или самом быстром в мире транзисторе?

На каком-то уровне не обязательно знать, что такое транзистор, чтобы понять, что маленькие и быстрые транзисторы сделают компьютеры быстрее. Но для хорошего научного журналиста это возможность приоткрыть занавес и показать читателю мир технологической магии.

Когда я пишу о более мелком, производительном и быстром транзисторе, я стараюсь добавлять в текст фразы, объясняющие, что транзистор — это переключатель, управляемый напряжением, а позиции «вкл» и «выкл» соответствуют единицам и нулям, с помощью которых считает компьютер. Я стараюсь объяснить, как работает этот переключатель: электрический ток проходит через транзистор, как вода через садовый шланг, и подать напряжение — все равно что наступить на шланг, прекратив подачу воды.

Это объяснение не сделает из читателя инженера, но развеет хотя бы часть мистики вокруг технологии.

Вот несколько советов, как писать о технологических приложениях науки, — или по крайней мере вот что делаю я.

Упрощайте по максимуму

Есть знаменитая фраза Альберта Эйнштейна: «Все следует упрощать до тех пор, пока это возможно, но не более». Способ последовать этому совету — упростить чрезмерно, а потом отступить назад.

Испытывайте свои идеи на экспертах: они исправят недочеты и помогут вам отточить объяснение.

Для раздела New York Times, посвященного столетию полета братьев Райт, я написал заметку о том, что люди до сих пор ожесточенно спорят, как правильно объяснить работу крыльев. (С наукой там все в порядке, просто это сложно объяснить.)

Один лагерь считает, что лучшее объяснение — старые добрые законы Ньютона, в частности тот, который гласит, что «для каждого действия есть равное и противоположное противодействие». В этом случае крыло — просто механизм, направляющий воздух вниз. По законам Ньютона нисходящее движение воздуха создает равную и противоположно направленную силу, толкающую крыло вверх, — и самолет летит.

Я попытался чрезмерно упростить это объяснение: «То есть по сути молекулы воздуха отталкиваются от нижней поверхности крыла и толкают его вверх?»

Мой эксперт сказал: «Нет».

И объяснил, что воздух, отталкивающийся от нижней стороны крыла, создает некоторую тягу, но большая часть подъемной силы создается движением воздуха вниз по верхней части крыла. Эксперт спас меня от объяснения, которое звучит абсолютно разумно, но на самом деле неверно, т. е. от самой предательски опасной ловушки в нашем деле, и указал мне на следующую часть необходимого объяснения. (Так почему же с верхней части крыла воздух стекает вниз?)

Ищите привычные единицы измерения

Краткое отступление: если вы пишете для американских изданий, найдите сайт или программу, которые переводят метрические единицы в дурацкие и устаревшие английские. Так вы избежите кое-каких глупых ошибок. Однако еще лучше, чем дюймы, фунты и галлоны, сработает сопоставление с привычным объектом. Когда зонд Lunar Prospector нашел на Луне воду, я подсчитал, сколько это в плавательных бассейнах.

Ищите аналогии

Замечание: изъясняйтесь конкретными легко представляемыми словами. Например, один из методов анализа на сибирскую язву или ботулизм — использование антител, которые, точно ключ к замку, подходят к белкам возбудителей этих болезней. К антителам прикреплены светящиеся молекулы, так что, когда мы обнаруживаем бактерии, они подсвечиваются, как рефлекторы велосипеда.

Если ученый не дает вам понятного объяснения, спросите прямо: «Есть ли какая-то аналогия, которую можно было бы использовать?»

Немного знаний не помешает

Не нужно быть инженером-электриком. Не нужно знать, как рассчитывается электрический импеданс. (Я едва-едва могу переводить показатели из метрической системы в английскую.) Но, когда вы пишете об электрической сети, полезно знать разницу между постоянным и переменным током. Еще лучше иметь представление о том, что инженеры имеют в виду, когда говорят «по фазе» или «не по фазе». Для этого не обязательно учиться в университете. Вы никак не сможете узнать все, что полезно знать, вместо этого, когда вы работаете над историей, изучайте процессы, которые связаны с тем, что в конечном счете попадет в текст.

Используйте собственный опыт

В статье о новой технологии хранения информации от IBM, когда в тонкой пленке прокалываются крошечные дырочки, я сразу подумал: «Ух ты, прямо как старые компьютерные перфокарты». Я использовал эту аналогию, потому что для многих читателей она работает как понятное сравнение, хотя и подумал, что немногие люди моложе 40 лет видели перфокарты — ну разве что в музее науки. Аналогия с перфокартами также наводила на мысль, которую я хотел выразить в статье: что после десятилетий перехода от механических систем к электронным сегодняшние технологии могут и слегка сдавать назад.

Давайте контекст

Мы уже выяснили, что я не люблю фразу «когда-нибудь могут появиться летающие поезда» в статьях о высокотемпературных сверхпроводниках. Что же тогда выберу я? На самом деле я был бы не против такой фразы в какой-нибудь из ранних статей в 1980-х гг., если бы за ней следовало пояснение: «Но сначала придется разобраться, как делать из этой хрупкой керамики гибкие провода. Высокотемпературные сверхпроводники, скорее всего, сначала найдут применение в высокоточном научном оборудовании».

Теперь вы будете меньше удивляться, что у нас до сих пор нет летающих поездов.

(Чтобы вы не запутались: с тех пор ученые действительно выяснили, как делать провода из высокотемпературных сверхпроводников, и вскоре они и правда могут найти широкое применение в кабелях для передачи большого объема электроэнергии. Но первым приложением высокотемпературных сверхпроводников действительно стала высокоточная научная техника. Главная причина, почему у нас нет летающих поездов, — их дороговизна, а большинство людей и так предпочло бы летать на самолете.)

Вернемся к электросети.

Когда в августе 2003 г. отключилось электричество на северо-востоке США и востоке Канады (самый масштабный блэкаут в истории Северо-Американского континента), я все еще не представлял, как электричество движется по проводам и как электроэнергия, которую Enron поставляет в Калифорнию, собственно, попадает в Калифорнию. Я просто слепо принимал на веру, что каким-то образом она туда попадает.

После блэкаута редактор попросил меня написать статью о технологиях, которые помогут сделать сеть более надежной. Это означало, что мне придется наконец выяснить, как она работает.

Меня смущало мое образование физика, которое подсказывало, что невозможно поднять или снизить ток только на одном участке сети, невозможно направить электричество из точки А в точку Б.

Роберт Лассетер, профессор электротехники Висконсинского университета, наконец мне все разъяснил: я мыслил неверно. Когда мой отец в Калифорнии покупает электричество, никто не упаковывает электроэнергию в красивую коробочку и не отправляет ее по линиям электропередачи к месту назначения.

Это больше похоже на огромный резервуар с водой, из которого множество людей пьет через трубочку. Воду, которая потоком вливается в резервуар (так выглядит электростанция в нашей аналогии), нельзя направить ни в одну конкретную трубочку. Покупая электричество, вы как бы платите кому-то за то, что воду, которую вы выпили, заменяет другая вода, и резервуар остается полным.

Долгожданное понимание все еще предстояло оформить в текст. Моя первая попытка написать начало этого текста была довольно педантичной:

В каком-то смысле электросеть проста. Сила тока в проводе — это напряжение, деленное на сопротивление провода, и даже сложные сети можно описать, зная несколько базовых принципов, или правил Кирхгофа, которые изучают в старших классах школы и на первых курсах по физике в университетах.

Во всех остальных смыслах электрические сети очень сложны.

Вторая попытка после совета моего редактора, Джо Секстона, играла на аналогии с резервуаром:

Электричество течет куда ему вздумается. Оно идет по пути наименьшего сопротивления, точно вода, текущая вниз с горы.

Этот факт, возможно, недооценили на прошлой неделе, когда люди пытались понять, как блэкаут за считаные секунды мог охватить девять американских штатов и одну канадскую провинцию.

Электросеть — это не программируемая сеть, наподобие телефонной или интернета, где данные можно отправить по конкретному пути до конкретного адреса. Скорее, энергосистема — это нечто вроде резервуара, электростанции работают как стекающие в него ручьи, а потребители пьют оттуда через соломинки.

Джо передумал, ему захотелось чего-то более эффектного. Он предложил так переписать заход (бойтесь электронных писем от редакторов, которые начинаются словами «Кен, я тут немного поиграл с началом текста…»):

Даже в XXI в. электричество остается огромным и опасным зверем, которого трудно приручить и еще труднее контролировать. Люди со всей своей изобретательностью и технологическими хитростями все еще мало что могут указывать электричеству — куда ему течь и где остановиться.

Электросеть — это не программируемая сеть, наподобие телефонной или интернета, где данные можно отправить по конкретному пути до конкретного адреса. И электричество куда сложнее контролировать, чем, скажем, воду в водопроводе. Электричество не сидит смирно в одном резервуаре, а движется туда-сюда по сложной сети линий электропередачи. Так что количество электричества, произведенное в каждый конкретный момент времени, должно соответствовать его потреблению, иначе система разрушит сама себя.

Как полагают многие эксперты, чтобы понять, чем же является то, что американское общество в последние 12 дней, полных раздражения и растерянности после крупнейшего блэкаута в истории страны, несколько бездумно называет национальной электросетью, не помешала бы доля смирения.

Эта сеть — и с этим, пусть и втихомолку, согласны эксперты — не что иное, как гигантская ежедневная лотерея, и довольно-таки высокомерно полагать, что миллионы километров старых медных проводов могут освещать Америку, не подвергаясь опасности разъярить зверя буквально в любой момент.

Я отправил ему письмо, в котором написал, что тут слишком много театральности, что сеть отнюдь не постоянно балансирует на лезвии бритвы в шаге от разрушения и что редкость крупных блэкаутов доказывает, что большую часть времени система работает очень хорошо.

Еще пара писем друг другу — сохранение некоторого драматизма, более трезвый взгляд, устранение излишне технических подробностей — и у нас получился вариант, который, кажется, понравился обоим. Статья вышла на первой странице:

Повседневная работа национальной электросети — это во многом настоящее чудо, ежесекундный баланс чрезвычайно изменчивого электричества, которое иногда, как бешеный зверь, само себе на уме и может вмиг причинить огромный ущерб.

Электросеть, устройство которой часто недопонимают, — это не программируемая сеть вроде телефонной или интернета. Электричество нельзя отправить из одного места в другое в красивой упаковке.

Скорее, сеть — это огромный невидимый резервуар, в котором количество энергии, передаваемой в него в каждый момент времени, должно совпадать с количеством потребляемой электроэнергии.

Через несколько дней ко мне подошел Виктор Мэзер, выпускающий редактор отдела национальных новостей, которого я даже и не особенно знал, и сказал, что из всей кучи статей, которые вышли после блэкаута, только из моей ему стало понятно, как работает электросеть.

Услышать это было приятно. Статья оказалась больше, чем просто попыткой ответить на вопросы моего отца много лет спустя. Я почувствовал, что сделал нечто полезное.

31. Науки о космосе

(Майкл Лемоник)

Майкл Лемоник — старший корреспондент журнала Time, где он работает с 1986 г. Он написал более 40 главных материалов номера на самые разные темы, в том числе о сверхновых, сверхпроводимости, физике элементарных частиц, египтологии и космологии, и дважды удостоился премии Американской ассоциации содействия развитию науки. Майк закончил Гарвард в 1976 г. со степенью бакалавра экономики, а в 1983 г. получил степень магистра журналистики в Колумбийском университете. Свою карьеру Майк начал в журнале Science Digest и какое-то время работал исполнительным редактором журнала Discover. Он писал для Discover (шесть выносов на обложку), People, Science 83, American Health, Audubon, Playboy и Washington Post. Майкл — автор трех книг об астрономии: «Свет в конце Вселенной» (The Light at the Edge of the Universe, 1991), «Другие миры» (Other Worlds) (в 1998 г. получила премию Американского института физики) и «Эхо Большого взрыва» (Echo of the Big Bang, 2003).

Астрономия — единственная область науки, где вопросы в буквальном смысле имеют космический масштаб. Астрономы пытаются ответить на самые глубокие вопросы, какие только можно себе представить, над которыми философы бьются тысячелетиями. Какого размера Вселенная? Сколько ей лет? Из чего она состоит? Одиноки ли мы во Вселенной или же на планетах, вращающихся вокруг каких-то далеких звезд, живут другие разумные существа? С чего начался космос и чем он закончится?

Всего 10 лет назад ни на один из этих вопросов мы не могли дать сколько-нибудь определенного ответа. Теперь благодаря новым мощным космическим обсерваториям и хитроумным технологиям изучения неба астрономы разрешили некоторые из них. Теперь мы знаем, что Вселенной 13,7 млрд лет, что более 100 планет вращаются вокруг звезд, похожих на Солнце, в наших космических окрестностях, и что космос, скорее всего, будет вечно расширяться, пока не сгорят все звезды и не исчезнет сама материя. Мы знаем, что гамма-всплески — взрывы такой мощности, что мы десятилетиями не могли их понять — это взрывы звезд, по силе поражающие воображение.

И все же осталось много загадок. Астрономы знают, что видимые звезды и галактики составляют примерно лишь пятую часть вещества Вселенной. Остальное — некая таинственная темная материя, которую можно увидеть только по ее гравитационному воздействию на видимые объекты. Поиски темной материи — одна из главных задач современной астрономии. Кроме того, мы ищем не просто планеты, а планеты, похожие на Землю, у звезд неподалеку от нас. Массивные газовые гиганты, похожие на Юпитер, которые мы нашли, впечатляют, но, насколько нам известно, для жизни, этой главной цели искателей планет, нужно что-то поменьше и потверже. Хотя астрономы давно бросили искать жизнь в нашей Солнечной системе, биологи дают им новую надежду. Оказывается, жизнь может существовать в куда более суровых условиях, чем мы думали (горячие источники, лед Антарктики, горные породы), — это означает, что она может существовать и под поверхностью Марса или в океанах под ледовым покровом Европы, спутника Юпитера.

Кроме того, всегда есть сюрпризы. В 1998 г. астрономы нашли свидетельства существования темной энергии, которая долго считалась чисто теоретическим явлением. Оказалось, что Вселенная полна странной антигравитационной силы, которая все быстрее и быстрее расталкивает галактики. Никто не знает, что может быть источником этой поразительной энергии. Астрономы ежедневно бьются над этим и десятками других вопросов в обсерваториях и перед экранами компьютеров, то и дело собираясь вместе, чтобы обсудить последние данные (а часто и поспорить о них).

К этому моменту проницательный читатель уже мог догадаться, что мой интерес к астрономии не случаен. Когда я стал писать об астрономии, в мою задачу входило сделать так, чтобы все остальные — те, кто не испытывает такой страсти к расширяющейся Вселенной — разделили со мной это увлечение. Я должен был разобраться в научных вопросах достаточно глубоко, чтобы уметь пересказать их своими словами, ясно и точно. Термины вроде холодной темной материи, ядерного синтеза, кривизны Вселенной и углового момента, которые я всегда принимал как данность, должны были стать частью моего рабочего словаря. Я всегда читал об астрономии из простого интереса. Писать о ней — все равно что учить иностранный язык, до этого годами обходясь примитивным разговорником.

И как и в случае с иностранным языком, единственный способ понять эти идеи — постоянное повторение. Мне нужно было услышать что-нибудь два или три раза (а иногда и 20, и 30 раз), прежде чем я действительно понимал это на уровне интуиции. Так что я читаю все, до чего могу дотянуться: газеты с хорошими авторами по астрономии (New York Times, Washington Post, Boston Globe, Los Angeles Times, San Francisco Chronicle, San Jose Mercury News, Dallas Morning News), популярные журналы вроде Discover, специализированные издания вроде Sky & Telescope и Astronomy, а также более научные журналы, например Science, Nature и Astrophysical Journal.

Еще я читаю множество книг по астрономии. Я призываю всех прочитать «Через смутную Вселенную» (Through a Universe Darkly, 1993) Марши Бартусяк, «Одинокие сердца космоса» (Lonely Hearts of the Cosmos, 1991) Денниса Овербая и «Путешествие к Великому аттрактору» (Voyage to the Great Attractor, 1994) Алана Дресслера. Воздержитесь от чтения «Краткой истории времени» (A Brief History of Time, 1998) Стивена Хокинга, которую ошибочно преподносят как понятную. Вместо этого прочитайте его же книгу 2002 г. «Мир в ореховой скорлупке» (The Universe in a Nutshell) — чудесное, информативное и прекрасно проиллюстрированное издание. Скромность не позволяет мне предложить вам одну из моих собственных книг. Но если вы настаиваете, я не возражаю.

Книги нужны для понимания предыстории. Чтобы узнать, что происходит сейчас, я в основном полагаюсь на источники, которые помогают мне пробираться через тысячи научных статей, выступлений на конференциях и докладов, которые выходят каждый год. В числе полезных людей, например, пресс-секретари университетов и редакторы основных научных журналов широкого профиля. К примеру, и Science, и Nature подают дополнительный сигнал, нечто вроде приподнятой редакционной «брови», когда они считают, что статья особенно интересна, — они пишут к ней приложение в виде новостной заметки. (Обычно в ней проще разобраться, чем в исходной статье.) Кроме того, за неделю до публикации они показывают журналистам статьи, которые выйдут в этом номере, под запретом на распространение информации, давая возможность подготовить хорошо продуманный материал к выходу статьи.

Помимо этого астрономия как таковая, а именно ее профессиональное объединение — Американское астрономическое общество (AAS) — может похвастаться необычайно эффективным пресс-секретарем. Стив Маран, астроном из Центра космических полетов имени Годдарда НАСА и талантливый научный автор, — один из лучших специалистов по обнаружению больших историй и предупреждению журналистов (сейчас аналогичную должность занимает Рик Финберг. — Прим. пер.). Он проводит брифинги для прессы во время двух крупных ежегодных конференций общества, связывает репортеров с астрономами и помогает объяснить значение той или иной публикации.

Но самое важное в продолжающихся историях — налаживать контакты с самими астрономами, чтобы вы могли узнать, чем они занимаются, еще до того, как это попадет в пресс-релиз или научную статью. Как налаживать такие отношения? На это требуется время, но это не так уж трудно. Главное требование — здравый смысл.

Астрономы — такие же люди, как и все остальные: они обычно рады помочь вам (и вашим читателям) понять, в чем суть какого-то наблюдения или теоретического прорыва и почему это важно. Взамен они просят лишь одного: чтобы вы постарались как можно точнее все это передать. Для этого необходимо расспрашивать и не бояться глупых вопросов. Но вы не должны быть совсем уж круглыми дураками, поэтому нужно постоянно читать. Можно спросить, что такое квазар, если вы этого не знаете, но даже новичок в теме астрономии должен это знать.

Однако большинство ученых не рассчитывает, что вы хорошо знаете их тему. Если вы не будете задавать вопросы, когда чего-то не понимаете, вы можете прослыть равнодушным человеком или же, что ничуть не лучше, человеком, который не видит разницы между пониманием и непониманием какой-либо идеи. Как правило, астроном предпочитает, чтобы вы трижды переспросили, чтобы убедиться, что все поняли правильно, чем спросили бы один раз и опубликовали чушь.

Но и в этом случае я обычно спрашиваю о возможности повторного интервью. Даже имея за плечами два десятка лет опыта, я иногда возвращаюсь в редакцию, сажусь за текст и понимаю, что не задал очень важный вопрос. Если я предупредил ученого, что это произойдет, и заранее получил разрешение еще раз с ними связаться, он всегда готов ответить на этот вопрос. В конце концов, у них самих тоже такое случается. Поскольку растерянность может настичь меня во внерабочее время, я всегда беру рабочий и домашний телефон (и разрешение звонить на домашний), а также адрес электронной почты.

Кроме того, я заранее предупреждаю свои источники, что я могу попросить взглянуть на текст или какую-то его часть перед публикацией. Некоторые журналисты все еще считают подобное недопустимым, и в политической журналистике или расследованиях это действительно так, если вы кого-то в чем-то обвиняете или раскрываете какие-то нелицеприятные факты. Но, когда вы объясняете свидетельства существования огромной черной дыры в ядре далекой галактики, риск, что астроном откажется от своих слов или позвонит адвокату, минимален, а вот риск ошибиться велик.

Все ваши благие намерения не стоят ломаного гроша, если опубликованный текст окажется плохим. Такое возможно, если тщательная репортерская работа не была дополнена ясным текстом. Очень часто попадаются материалы, в которых все написано верно, но общее впечатление от них — хаос и путаница. Правила написания хорошего научно-популярного текста те же, что и для любого другого: пишите ясным языком и структурируйте свою историю так, чтобы она выглядела логичной. К концу каждого абзаца читатель должен думать: «Я хочу узнать об этом больше», — а вовсе не: «Может, уже хватит об этом читать?» Лучше поскупиться на прилагательные, а не переборщить с ними: так ваш текст не будет выглядеть вычурным.

Вот пример, взятый из моей главной статьи номера журнала Time за 2000 г. о судьбе Вселенной, который, надеюсь, проиллюстрирует эти замечания. В этом абзаце я объясняю, что произошло, когда две независимые группы наблюдателей попытались выяснить, насколько замедлилось расширение Вселенной с момента Большого взрыва, изучая сверхновые, т. е. взрывающиеся звезды.

К 1998 г. обе группы поняли, что происходит что-то очень странное. Космическое расширение должно было замедляться, незначительно или сильно, в зависимости от того, много во Вселенной материи или мало, — эффект должен был проявиться в том, что удаленные от нас сверхновые выглядели бы ярче, чем можно было ожидать, по сравнению со сверхновыми поблизости. Но на самом деле они казались более тусклыми — как будто расширение ускоряется. «Я все прогонял и прогонял числа через компьютер, и результаты были бессмысленными. Я был уверен, что в программе ошибка», — вспоминает Адам Рисс, астроном Института исследований космоса с помощью космического телескопа (STScI). В это время группа Перлмуттера уже почти год билась над попытками разобраться, откуда берутся их собственные безумные результаты.

В конце концов обе группы решили последовать совету Шерлока Холмса: когда ты исключил все невозможное, то, что осталось, сколь невероятным оно бы ни было, и будет правдой. Расширение Вселенной действительно ускорялось, что означало присутствие какой-то мощной антигравитационной силы, которая расталкивала галактики, в то время как притяжение влекло их друг к другу. «Нам здорово помогло, что у группы Сола оказался такой же результат, что и у нас, — говорит Рисс. — Когда у тебя странные результаты, лучше не оставаться с ними один на один». Обе группы объявили о своих выводах почти одновременно, и ускоряющаяся Вселенная стала научным открытием 1998 г. по версии журнала Science.

Еще важно при необходимости давать определения понятиям, которые вы используете, полагаясь на собственный опыт. К примеру, не нужно объяснять читателям, что такое звезда или планета. Но, вероятно, стоит хотя бы мимоходом пояснить, что такое галактика. И, скорее всего, придется объяснять, что такое квазар, космическое микроволновое фоновое излучение или красное смещение.

Наконец, нужно научиться понимать, что́ из текста стоит убрать. Почти у каждого из нас есть мучительный опыт, когда плохой рассказчик томит слушателей бесконечной историей с кучей не имеющих значение подробностей. Из фонового шума тут трудно извлечь сигнал. В научной журналистике дела обстоят почти так же. В научном исследовании нет или почти нет незначительных деталей. Но некоторые факты, логические выкладки и идеи важнее прочих — а если вы включите в текст все, среднестатистический читатель безнадежно запутается.

Поскольку мы стремимся добиться ровно обратного эффекта, хорошие научные авторы убирают из текста множество деталей, прыгая в дедуктивном процессе ученого через три ступеньки. Мы знаем, что делаем, и ученые понимают, что мы вынуждены так поступать. Лучшие научные журналисты как раз и находят точку равновесия между потоком лишних фактов и чрезмерным — до неточностей — упрощением, создавая тексты, которые достаточно точны и при этом удобочитаемы.

Если у меня есть какие-то сомнения, сбалансировал ли я свою историю, я пробую объяснить ее суть знакомому, который мало что понимает в науке, и ученому. Если она понравится обоим, я все сделал верно и написал хороший, точный и актуальный текст. Если я буду делать так раз за разом, астрономы поймут, что мне можно доверять, и начнут сами звонить мне и рассказывать о своей работе, о материалах, которые я, возможно, захочу изучить. Они будут охотнее реагировать на мои звонки с просьбами рассказать, что интересного или увлекательного они слышали в профессиональной тусовке. Почти все, о чем имеет смысл писать, активно обсуждается в профессиональном сообществе еще до широкой огласки. Полезно знать, что обсуждают ученые.

Наконец, хотя очень приятно находить важные новости задолго до того, как они будут у всех на слуху, еще приятнее выявить общую тенденцию. Здесь вам понадобится серьезный интерес к теме и способность удивляться, как удивляется обычный человек поразительным явлениям, скрытым во Вселенной.

Когда на астрономической конференции в 1983 г. я услышал, как кто-то рассказывает о гравитационном линзировании — оптической иллюзии в космосе, которая возникает, когда сильное притяжение галактики поблизости создает двойное изображение более удаленного квазара, — этот феномен показался мне настолько странным и интересным, что я убедил редактора дать мне задание написать об этом большой материал. Это оказалось началом темы, которая спустя два десятка лет стала одной из самых горячо обсуждаемых в астрофизике. Помимо прочего астрономы используют гравитационное линзирование для точных прямых измерений расстояния до далеких галактик, для определения массы и распределения темной материи в скоплениях галактик, для поиска планет, проходящих по диску далеких звезд, а в начале 2004 г. и для обнаружения галактики, настолько удаленной от нас, что она образовалась всего через несколько сотен миллионов лет после Большого взрыва, — и все благодаря феномену, о котором Эйнштейн однажды сказал, что у нас никогда не получится его наблюдать.

И это еще одна вещь, которая мне так нравится в астрономии: здесь всегда происходит что-то новое и интересное. В 2003 г. ученые, работающие с мощными инфракрасными телескопами, обнаружили объект, который они назвали Седной, — в три раза дальше Плутона и примерно на треть меньше, вполне возможно, один из многих таких миров на окраине нашей Солнечной системы. И даже давая телескопу «Хаббл» отработать свое, НАСА постепенно готовит новый телескоп, «Джеймс Уэбб», который сможет заглянуть еще дальше в глубины темных веков космоса, когда родились первые звезды. А теоретики тем временем рвут на себе волосы, пытаясь понять природу темной энергии, которая заставляет расширение Вселенной ускоряться. Следующие несколько лет будут прекрасными для тех, кто пишет об астрономии.

32. Окружающая среда

(Эндрю Ревкин)

Эндрю Ревкин пишет о науке и окружающей среде уже два десятка лет, в последнее время — в качестве журналиста New York Times. Он автор книг «Сезон пожаров: Убийство Чико Мендеса и битва за амазонский тропический лес» (The Burning Season: The Murder of Chko Mendes and the Fight for the Amazon Rain Forest, 1990, 2004). Эндрю получил множество наград, в том числе премию за научную коммуникацию Национальных академий наук, две награды Американской ассоциации содействия развитию науки и премию Общества расследовательских журналистов и редакторов.

Взгляд с позиции прошлого обычно выражается с оттенком бравады. Вот, например, такая фраза: «Вам сейчас все так легко дается». Но, глядя на недавнюю историю экологических новостей, получаешь совершенно противоположное впечатление. Несколько десятилетий назад любой человек с блокнотом или камерой мог посмотреть куда угодно и запечатлеть яркий пример разграбления природы и пренебрежительного отношения к ней. К их чести, лишь немногие журналисты и авторы смогли разглядеть приближающуюся катастрофу, которая была прямо перед глазами. Но по крайней мере эта катастрофа была видна.

Сегодня вызовы в экологической журналистике куда серьезнее по целому ряду причин. Некоторые из них касаются тонкостей и сложностей оставшихся проблем с загрязнением и охраной окружающей среды (после того как с очевидными проблемами разобрались). Это вовсе не точечное загрязнение в виде стоков с бескрайних фермерских полей и городских лужаек или, например, танкер Exxon Valdez, разливший свою нефть в океан у побережья Аляски.

Здесь будет полезно немного поразмышлять. Большинство журналистов моего поколения выросли в эпоху неминуемой катастрофы. На упражнениях по защите от ядерного взрыва времен холодной войны мы постоянно прятались в школьном подвале. Призрак безмолвной весны гулял на ветру. Мы выросли в мире, где экологические проблемы было легко найти и описать. В зависимости от того, где именно на берегу Гудзона вы стояли, почва была покрыта клеем, красителями, краской или другими материалами, указывающими на ближайшую к реке фабрику. А сама река была, разумеется, резервуаром для отходов из канализации, так что в большинстве мест купаться было нельзя. На дымовых трубах не было фильтров. В бензине был свинец.

Затем ситуация начала меняться. В словарь общеупотребительных слов прокрались «смог», «кислотный дождь» и «токсичные отходы». В то же время граждане США почувствовали прилив духа после того, как из-за общественных протестов прекратилась война. Новой мишенью стало загрязнение окружающей среды. Газеты писали о Дне Земли с воодушевлением, а не как о причудливом анахронизме. Республиканский Белый дом и конгрессмены обеих партий приняли пакет законов, улучшающих качество воды и воздуха и защищающих дикую природу. Поразительно, но эти законы начали работать.

До самого конца 1980-х гг. главные экологические проблемы того времени, а значит, и новости, касались знаковых событий, обычно катастрофических. Сначала случилась трагедия со свалкой в Лав-Канал, за которой быстро последовало законодательство об устранении накопленного экологического ущерба. Затем Бхопальская катастрофа, после которой появились первые законы о доступе населения к информации о химикатах, которые хранят и выбрасывают в окружающую среду заводы и фабрики. Чернобыль продемонстрировал опасность, на которую инцидент на АЭС «Три-Майл-Айленд» только намекнул. Авария танкера Exxon Valdez указала на экологические риски, связанные с добычей и перевозкой нефти в заповедных уголках природы.

Но теперь суть экологических новостей, как правило, совсем другая, и корректно осветить эту и без того сложную тему становится еще сложнее. Говоря о корректности, я имею в виду не только точность. Точным может быть любой набор тщательно проверенных фактов, но при этом он может неверно передавать степень значимости, кошмарности или срочности ситуации. В этом заключается дополнительный уровень ответственности — и сложности — для журналиста.

Уже в начале 2004 г. эти сложности заставляли мою коллегу по New York Times, опытную медицинскую журналистку Джину Колата, рвать на себе волосы, сражаясь с очередной статьей в журнале Science, в которой утверждалось, что в атлантическом лососе с акваферм уровень содержания полихлорированных бифенилов и других загрязнителей выше, чем в обычной морской рыбе. Авторы статьи подсчитали, что риски от этих загрязнителей означают, что потребителям не стоит есть лосося чаще чем раз в месяц, несмотря на всю пользу для здоровья от рыбы. Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов было несогласно с этими выводами, заявляя, что обнаруженные в рыбе концентрации загрязнителей в десятки раз ниже федеральных ограничений. Некоторые ведущие токсикологи, не связанные с производителями морепродуктов или другим бизнесом, горячо оспаривали расчеты риска, сделанные учеными.

Джина аккуратно объяснила новые научные результаты. В последний момент, чтобы убедиться, что читатели, которые вечно спешат, получат необходимый контекст, она добавила в первое предложение очень важное уточнение: «Новое исследование более 700 особей лосося, как дикого, так и с ферм, показало, что у рыбы из аквакультуры концентрации ПХБ и других загрязнителей стабильно выше, хотя их уровни гораздо ниже допустимых пределов, установленных федеральным правительством» (курсив мой).

Даже с такой оговоркой и мнениями нескольких ученых, приведенных ниже в тексте, которые подчеркивали, что польза для здоровья от лосося больше, чем любой небольшой риск от полихлорированных бифенилов, читатели остались в недоумении. В некоторых супермаркетах на полках начала скапливаться рыба. Мой брат, кардиолог и исследователь препаратов для лечения сердца, прислал мне срочное письмо с вопросами: «Что это еще за новости с лососем с ферм, диоксином и ПХБ? Это правда? Я ем его три раза в неделю».

Я несколько лет писал о полихлорированных бифенилах в контексте загрязнения на дне реки Гудзон. По моему мнению, которым я поделился с братом не как журналист, а просто как гражданин, который вынужден принимать решения в непонятных условиях, лосося можно было есть и наслаждаться этим (возможно, избегая коричневатой жировой ткани и, к печали любителей суши, кожи).

Но это было мое мнение и мой здравый смысл.

Что же делать журналисту? Первый шаг прост: знай своего врага. Знайте, в чем состоят препятствия для вашей эффективной работы как экологического журналиста, чтобы иметь готовые стратегии и преодолевать их или обходить.

Вот несколько основных черт новостного процесса, которые, с моей точки зрения, препятствуют освещению экологической тематики или искажают его.

Тирания новостного повода

Новости — это почти всегда то, что произошло сегодня: началась война, случилось землетрясение. Напротив, большинство крупных экологических тем нынешнего века касаются сложных, обширных и плохо изученных явлений. Недавно Национальный исследовательский совет выяснил, что стоки с парковок, бензоколонок и дорог ежегодно отправляют в прибрежные экосистемы нефтепродуктов на полтора танкера Exxon Valdez. Но попробуйте-ка это сфотографировать или найти способ написать об этом так, чтобы редактор первой полосы понял, что это означает.

Вот как я написал об этом в своем тексте, который научный редактор New York Times хотел поставить на главную страницу, хотя в итоге он вышел на 14-й полосе 24 мая 2002 г.:

Большая часть нефтяного загрязнения прибрежных вод США попадает туда не из танкеров или нефтеплатформ, а с бессчетного количества улиц с пятнами бензина, протекающих газонокосилок и других источников на суше, поэтому его трудно предотвратить, заключила в новом докладе комиссия Национальной академии наук.

Тысячи крохотных разливов нефти, которые ручьи и ливневая канализация несут в море, в совокупности составляют один танкер Exxon Valdez — 10,9 млн галлонов (41 300 кубометров. — Прим. пер.) нефти — каждые восемь месяцев.

Из всех экологических историй сегодняшнего дня по важности (по крайней мере для ученых) и по незаметности ни одна не превосходит глобального потепления. Многие эксперты утверждают, что это будет решающей экологической проблемой для этого и следующего поколений и что нужно действовать прямо сейчас, чтобы предотвратить огромный рост выбросов парниковых газов, связанных с потеплением. Но вы никогда не увидите в крупной газете заголовка вида «Глобальное потепление наносит свой удар — урожай погиб, побережья затоплены, растения и животные исчезают». Все это может произойти в ближайшие годы, но не станет новостями в привычном понимании.

Научные результаты в экологии по своей природе носят постепенный характер, они спорные и полны статистики с большими погрешностями. Во всех редакциях, которые мне известны, слово «постепенный» означает верную смерть для истории, и тем не менее именно так можно описать большую часть исследований.

На фоне такого несоответствия журналисты и редакторы иногда вынуждены выносить вперед самые сочные — и, скорее всего, наименее вероятные — аспекты какого-либо экологического открытия, особенно днем, когда все в редакции ищут в каждом тексте идеи для первой полосы. Они делают это на свой страх и риск, в том числе и риск вызвать у читателей еще больше скепсиса и сомнений относительно ценности СМИ — особенно, когда через месяц в новостях начинают утверждать противоположное. Следите, как изменится отношение к лососю и пользе или вреду для здоровья: оно обязательно изменится, а затем изменится еще раз.

Нормально ли, что текст живет всего один день? В отделе новостей ответ на этот вопрос в основном утвердительный. Нормально ли это для общества — не уверен.

Иногда сложнее всего отключить инстинкт репортера и настоять на том, что материал не тянет на первую полосу или что на него нужно 300 слов, а не 800. Попробуйте так сделать. Это идет вразрез со всем вашим журналистским нутром, но это возможно — точно так же можно научить себя брать яблоко, когда хочется печенье.

Тирания баланса

Журналисты давно опираются, как на костыль или знак скорописи, на проверенный временем метод поиска сторонника и противника для любого вопроса — от абортов до ядерного оружия. Для журналиста это быстрый и легкий способ показать свою непредвзятость. Но это еще и легкий способ запутать читателя, когда дело касается сложных экологических проблем, да и просто заставить сомневаться, что СМИ служат какой-то полезной цели.

Когда этим злоупотребляют, это неизбежно приводит к тому, что подчеркиваются полярные мнения по спорному вопросу, а не средние, где, скорее всего, и находится консенсус. Не помню, где услышал это впервые, но удобство и одновременно слабое место этой практики выражается правилом: «На каждого кандидата наук найдется равный и противоположный кандидат наук».

Одно решение, не самое простое, состоит в том, чтобы развивать отношения с учеными в разных областях — токсикологии, климатологии и т. д., — в чьей экспертизе и объективности вы сами не сомневаетесь. Они должны стать вашими постоянными помощниками, скорее, личными гидами, а не источниками для материала.

Другой способ я называю «истиной в маркировке». Убедитесь, что понимаете мотивацию людей, с которыми говорите. Если ученый помимо чисто научной области работает на Маршалловский институт (отраслевой экспертный центр, возражающий против экологического регулирования) или на экоактивистскую организацию Environmental Defense, упомянуть об этом — обязанность журналиста.

В недавнем материале о политике в отношении климата я так описал Пэта Майклза, известного скептика в этой области, который пользуется поддержкой консервативных и отраслевых организаций:

«Климатология сейчас очень политизирована», — сказал доктор Патрик Майклз, климатолог Виргинского университета, который, сотрудничая с Институтом Катона, либертарианской организацией в Вашингтоне, критиковал утверждения, что глобальное потепление представляет значительную угрозу.

Такое мнение может иметь право на существование в истории о политике, но его, пожалуй, лучше избегать там, где дело касается только науки. То же касается и биолога, работающего на Всемирный фонд дикой природы.

Тепло против света

Одна из главных сложностей работы с экологической тематикой — поиск подходящего способа добиться иного баланса: между «теплом» эмоциональной составляющей материала и более сдержанным «светом» науки и статистики.

Возьмем, к примеру, кластер рака — район, где наблюдается множество онкологических диагнозов. Журналист, пишущий материал об этом, должен сложить несколько кусочков пазла. Можно эмоционально написать текст, полный страданий матери, потерявшей ребенка из-за лейкемии в районе, где промышленные выбросы когда-то загрязнили источник воды. А можно написать материал с холодной статистикой эпидемиологии, которая в этом конкретном случае, вероятно, не сможет однозначно доказать, что рак вызван именно загрязнением.

Не важно, как вы построите историю, — читатель все равно может остаться в уверенности, что к смерти привело загрязнение.

Яркие примеры того, как журналисты находят баланс между «теплом и светом», можно найти в неопределенности, страхе, заверениях политиков и ажиотаже активистов после разрушения башен Всемирного торгового центра. Весь Нижний Манхэттен был окутан облаком пыли из цемента, кремнезема, штукатурки и асбеста. Я со своими коллегами из местных и федеральных СМИ был погружен в эту историю. Кто-то педалировал тему страха и опасности с помощью огромных заголовков. Некоторые сами делали опасные вещи, акцентируя внимание на том, что не было доподлинно известно или оставалось неясно, в то время как мы писали о совершенно определенном риске, который был очевиден, — риске для рабочих без специальной защиты, которые карабкались по дымящимся развалинам.

Некоторые аналитики подвергли нас критике, что мы игнорируем предупреждения об опасности пыли, оседающей вокруг разрушенных башен. Но я готов ответить за каждое свое слово, кроме одной фразы, написанной второпях (ах, эта тирания времени!), где я некорректно написал, что в пробах воздуха не было обнаружено вредных веществ. На самом деле их обнаружили, но в очень низких дозах и только в непосредственной близости от башен.

Те, кто подчеркивал потенциальные угрозы, опирались на заявления некоторых ученых и компаний, которые добивались всеобщего внимания и оценивали риск в отношении асбеста в окрестностях башен относительно пороговых величин, разработанных для хронического воздействия на рабочем месте — совсем другой ситуации. Страха было много, а фактов — мало.

Вероятно, где-то через два поколения после 11 сентября, пройдет достаточно времени, чтобы выявить закономерности в статистике рака у тех, кто столкнулся с загрязнением. Но в те дни любой, кто заявлял о явной и реальной опасности, по крайней мере на мой взгляд, вел себя безответственно.

Но выполняли ли они свои профессиональные задачи? По меркам СМИ ответ, скорее всего, да. Обязанность журналиста — раздвигать границы. Поиск того самого нового компонента истории, который указывает на неправомерные действия, — ключ к попаданию на первую полосу. Я это чувствую так же остро, как и любой другой журналист. Все, на что я надеюсь в своей работе и работе других журналистов, — это стремление обуздать чисто новостные инстинкты, попытаться понять и передать предварительный характер научных данных, сохранить в черно-белой истории хотя бы некоторые оттенки серого.

Великий разрыв

Для экологических журналистов есть один способ начать вырабатывать навыки, которые улучшают баланс «тепла и света», усиливают способность передавать сложную информацию, не усыпляя читателей и редакторов, и помогают разрушать помехи для эффективной коммуникации с обществом.

Этот способ — больше общаться с учеными. Лучше чувствуя ритм прорывов и неудач в науке, журналист с меньшей вероятностью забудет, что наши знания об эндокринных дизрапторах, полихлорированных бифенилах или климате постоянно меняются. Для этого нужны те редкие моменты между срочными новостями — конечно, их мало, — когда можно поговорить с экологами или токсикологами, которые попали в поле вашего зрения не потому, что их университет прислал пресс-релиз.

Чем больше ученые и журналисты общаются в нормальном режиме, без ежедневного новостного дедлайна, тем больше вероятность, что общество с помощью СМИ поймет, что может и чего не может наука предложить в спорах о сложных вопросах, как потратить редкий ресурс или изменить поведение.

Есть и еще одна причина это делать. Точно так же, как общество стало скептично относиться к ценности новостей, скепсис и страх в отношении журналистики испытывают и многие ученые. В этом есть и их вина. Я был на конференции в Ирвайне, штат Калифорния, по улучшению взаимодействия науки и общества, и одна исследовательница рассказала о своем ужасном опыте общения с журналистом, который ничего не понял и переврал все ее слова. Я спросил ее, позвонила ли она этому журналисту или в его издание, чтобы начать диалог и не просто исправить ошибки, но и предотвратить новые.

Она этого не сделала. Ей даже в голову не пришло.

Пока атмосфера не изменится настолько, что ученый сможет сделать такой телефонный звонок, а журналист — ответить на него, у всех нас будет много работы.

33. Природа

(Маккей Дженкинз)

Маккей Дженкинз закончил Массачусетский университет в Эмхерсте, Высшую школу журналистики Колумбийского университета и Принстон, где получил кандидатскую степень по английскому языку и литературе. Ранее он писал для Atlanta Constitution, Outside, Orion и многих других изданий. Автор книг «Последний хребет: эпическая история 10-й горной дивизии армии США и атаки гитлеровской Европы» (The Last Ridge: The Epic Story of the U. S. Army's 10th Mountain Division and the Assault on Hitler's Europe, 2003), «Белая смерть: трагедия и героизм в зоне схода лавины» (The White Death: Tragedy and Heroism in an Avalanche Zone, 2000) и «Черно-белый Юг: раса, секс и литература в 1940-е годы» (The South in Black and White: Race, Sex, and Literature in the 1940, 1999) и редактор сборника рассказов Питера Маттисена (2000). Его последняя книга — «Кровавый водопад реки Коппермайн: безумие, убийства и столкновение культур в Арктике, 1913» (Bloody Falls of the Coppermine: Madness, Murder, and the Collision of Cultures in the Arctic, 1913, 2005). Маккей — профессор английского языка и литературы и сотрудник программы журналистики Университета штата Делавэр. Живет со своей семьей в Балтиморе.

Не так давно, в начале моего курса «Литература о земле», я спросил своих студентов-бакалавров, почему им так трудно находить темы для текстов. В чем проблема с описанием природы?

Второкурсник поднял руку, и, как это часто бывает, ответ оказался более широким, чем я рассчитывал. «О природе в Делавэре писать трудно, потому что в Делавэре нет никакой природы», — сказал студент.

В этих словах было нечто символическое, выражающее трудности, которые возникают у молодых писателей, когда они пытаются понять, что значит «писать о природе». Моим первым побуждением было перечислить всю «природу» штата, которой пренебрег студент: побережье Атлантического океана, заливы Делавэр и Чесапик, Аппалачи с одной стороны и химические фабрики DuPont, огромные свалки и бесконечная городская застройка — с другой. Вместо этого я сделал паузу и дал комментарию повиснуть в воздухе. О чем именно мы говорили?

Неспециалисту «литература о природе» может показаться особенно пугающей, потому что на первый взгляд кажется, что в ней нет человеческой драмы, повествовательной траектории, начала, середины и конца, в отличие от других тем: скажем, полиции, судов, политики или спорта. Эта тема может показаться слишком специализированной, тяжеловесной или мизантропической. Она может выглядеть слишком абстрактной и даже бессмысленной, особенно для городской аудитории, для которой «природа» — это то, что они видят, когда едут в дорогой отпуск на запад. Существует легенда, что один нью-йоркский издатель забраковал рассказ «Там, где течет река» (A River Runs Through It) Нормана Маклина, потому что «в нем было слишком много деревьев».

Но в Делавэре или где бы то ни было еще нам не хватает не природы, а воображения, перспективы, видения. Да, в месте вроде Делавэра нет ни гор в четыре километра высотой, ни арктических фьордов, ни экваториальных тропических лесов, которые у американцев из пригородов ассоциируются с «природой». Но именно поэтому такое место оказывается настолько полезным для разговора об описании природы. Хитрость в том, чтобы увидеть тонкости и синекдохи, изучить пространство между тем, что мы видим, и тем, что можем себе представить, поразмышлять о «тени», которая, по словам Томаса Эллиота, лежит «между образом и реальностью». Описания природы — это история о зорком глазе и ясном уме, а не о волшебной красоте пейзажа.

Я говорю это, чтобы отделить описания природы от «экологической журналистики», которая меньше увлечена метафизикой и больше — освещением бесконечного процесса перетягивания каната в политике, экономике и экологическом активизме. Эти области пересекаются: и та и другая, к примеру, сильно зависят от полевых исследований. Но там, где экологические журналисты апеллируют к исследованиям, чтобы какой-то тезис был более убедительным, тот, кто пишет о природе, сделает из них повод к размышлениям. Перспектива пилотируемого полета на Марс дает широкие возможности и тем и другим, как и океан, истощенный хищническим ловом рыбы, или план реинтродукции волков. Другими словами, наука может быть целью, шагом в продолжающейся истории или средством, нужным, чтобы мы открыли глаза и увидели все более и более широкие контексты.

Поскольку большая часть описаний природы не касается мира людей, одна из наших задач в том, чтобы понять, как размышлять о вещах, малодоступных человеку, и как их описывать. Мне кажется, задача журналиста или автора в данном случае похожа на задачу поэта: найти самые яркие детали, чтобы описать высокие, нередко абстрактные вершины вдохновения. Альдо Леопольд, глядя на «бешеный зеленый огонь», потухающий в глазах волка, которого он только что убил, понимает, что должен перестать думать как человек и начать думать как гора. Рэйчел Карсон, вспоминая машины, распрыскивающие ДДТ по газонам спальных районов середины века, помогает увидеть не только опасность пестицидов, но и неоправданную дерзость самих технологий. ДДТ — тема для экологического журналиста, а вот высокомерие — тема для автора, пишущего о природе.

Объясняя эту мысль своим студентам, я часто рисую диаграмму в виде небольшого круга со стрелкой, указывающей на круг побольше. Большой круг — это абстрактная идея: вымирание видов, глобальное потепление, биология смерти, сознание волка. Маленький круг — это деталь, наблюдение, интервью, экспедиция, которые дают читателю доступ к большой идее. В некотором смысле заполнить маленький круг ничуть не легче, чем большой. Имея желание изучать абстрактные идеи, как выбрать стратегию повествования, чтобы донести эти идеи? Где взять ложку сахара, чтобы подсластить лекарство? На книжных полках полно отличных примеров, любой из которых можно прочесть как образец структуры и настроя текста. Общее у них, как и у любого хорошего документального текста, — сюжетная дуга: истории экспедиций, природных катаклизмов, духовного пути, этнографии или научного исследования, на которые, как на раму, натягиваются более крупные философские вопросы.

Дэвид Кваммен отлично выразил эту мысль в эссе «Синекдоха и форель» в сборнике «Дикие мысли из диких мест» (Wild Thoughts from Wild Places, 1998): форель — это и рыба, и идея, символ чего-то большего, в данном случае целой экосистемы. Задача автора — помнить и о форели, и о водоразделе. Если писать о статистике количества форели в конкретном ручье, вы упустите и более широкие экологические последствия, и метафизику живого существа, суть которого можете передать лишь приблизительно. Если абстрактно писать о состоянии экосистем северных Скалистых гор, вы упустите поэтическую конкретность рыбы. В хорошем тексте должно быть и то и другое.

В книге «Белая смерть» я попытался по сути сплести две линии: человеческую историю о пятерых мальчиках, трагически погибших в Национальном парке ледников в Монтане, и природную историю снега и лавин. Книга движется от попытки установить исторический рекорд покорения гор, катастрофического несчастного случая и беспрецедентной спасательной операции к описанию древней истории, научных основ и фольклора о самой таинственной и зловещей силе природы. В нескольких местах в этой книге я пытаюсь объединить обе линии, описывая гору с риском схода лавины как сцену, на которой часто разыгрываются человеческие драмы. Поскольку не все мои читатели бывали там, где сходят лавины, я решил использовать более универсальный источник тревоги.

Прогулки или катание на лыжах в «стране лавин» — это как прогулки в долине, где, как известно, живут гризли. Ваши чувства обострены. Вы слышите самые тихие звуки — скрип ветки, треск каждого сучка. Там, где живут медведи, возможно, первый раз в жизни вы понимаете, что находитесь не на вершине пищевой цепи. В этот миг ничто не имеет такого значения, как направление ветра. Где-то там бродит сила, которая, если вы совершите ошибку или вам не повезет, может вас прикончить. То же верно и для зимних гор. Когда каждый шаг по крутому склону может стать последним, ты внимательно смотришь, куда ставишь ногу. Красота этого состояния в том, что эта динамика, эта невольная концентрация делает картинку четче. Время замедляется. Ваши действия имеют значение.

В следующей книге, «Последний хребет», у меня была другая задача. Во-первых, эта история привлекла мое внимание, потому что меня интересовала не военная история, а судьбы ветеранов, вернувшихся с войны и ставших самыми главными в стране альпинистами, лыжниками и защитниками природы. Как автор, который твердо верит в баланс между полевой и кабинетной работой — особенно над книгой, которая опиралась на тысячи страниц писем и военных документов, — я чувствовал, что очень важно самому увидеть места, где тренировались и воевали солдаты. Поскольку для этого требовалось съездить в Колорадо и Италию, это было несложно. Но, чтобы блуждать по этим местам, у меня было несколько важных эстетических причин. Многие молодые люди, которые попали в эту экспериментальную дивизию, родились и выросли в Новой Англии и никогда не были на западе, пока не прибыли в тренировочный лагерь Кэмп-Хейл в 2800 м над уровнем моря в Скалистых горах Колорадо. В ходе тренировок они неделями жили в палатках на высоте 3,9 км, даже зимой. С учетом этого я хотел увидеть эти места такими, какими их видели они со своим коллективным опытом гор в Новой Англии. Мне казалось, что моменты реальных описаний также дадут читателю возможность передохнуть между мучительными сценами лишений и насилия.

Когда весна все-таки наступила, горы, где на альпийских лугах расцвели дикие цветы, отозвались на нее взрывом цвета. На восточном краю лагеря вдоль тропинки, ведущей к перевалу Кокомо, со скал рушились водопады. В воздухе неожиданно повеяло полынью и зажужжали сухим треском кузнечики. Горные сойки перепархивали с обожженных дочерна коряг на тощие голые кустики полыни, обрамлявшие каменистые вершины, словно оленьи рога. В теплую погоду мужчины могли ловить рыбу и играть на лугу в футбол. Но даже весной дневного света в долине не хватало. Линия горизонта с таким количеством горных пиков вокруг проходила на километр выше казарм. Осины с корой словно блестящая белая замша покрылись листьями и напомнили тем, кто вырос в Новой Англии, о родных березах. Сами горы со склонами, испещренными каменистыми оползнями, выглядели как помесь зубчатых Белых гор в штате Нью-Гэмпшир и округлых Зеленых гор Вермонта. Возвышаясь к востоку от Купер-Хилл, покатые склоны хребта Чикаго выглядели так, как будто с Луны на землю упал кусок Вермонта.

Тексты Энни Диллард выделяются как яркостью описаний, так и чудесами таинств, которые они вызывают в памяти. Наблюдая полное солнечное затмение, вымывшее все краски из холмов в центральной части штата Вашингтон, где она стояла, она пережила трансцендентальный ужас.

Дырочка на месте солнца совсем небольшая. Ее видно по тонкому кольцу света. В тишине мои глаза высохли, артерии опустошились, легкие замерли. Не было никакого мира. Мы были мертвецами этого мира, вращаясь круг за кругом на орбите, застрявшие в земной коре, пока Земля катилась вниз… Значение этого зрелища превосходило всю его фантастичность. Оно разрушило сам смысл.

«Научить камень говорить» (Teaching a Stone to Talk, 1982)

Новостная заметка о затмении — это экологическая журналистика. Описание мгновения конца света — это текст о природе.

Билл Маккиббен в книге «Конец природы» (The End of Nature, 1989) пишет, что наша зависимость от ископаемого топлива настолько навредила атмосфере Земли, что люди стали не просто биологическими созданиями. Мы стали силой природы, как солнце или сила притяжения, и Маккиббен не уверен, что мы будем мудро распоряжаться такой мощью. Барри Лопес в «Арктических мечтах» (Arctic Dreams) говорит, что инуиты называют европейцев «люди, которые меняют природу». Описание последних исследований о глобальном потеплении — это экологическая журналистика. Размышления о нашей способности управлять силами, которыми когда-то владели античные боги, — это описание природы.

Питер Маттиссен в своей первой нехудожественной работе представил момент, когда два рыбака разбили последнее в мире яйцо бескрылой гагарки. Еще один вид исчез навсегда. «Человек, пытаясь вообразить, что может лежать за долгими световыми годами звезд, за границей Вселенной, за пустотой, чувствует себя потерянным в космосе; сталкиваясь с вымиранием видов, которое еще до него столько раз происходило на земле и наверняка будет происходить, когда исчезнет он сам, человек видит другую пустоту и чувствует себя одиноким во времени».

С 1959 г., когда Маттиссен написал эти слова, ситуация сильно ухудшилась. Человечество прошлось сапогами по экосистемам планеты, вызвав вымирание, невиданное со времен столкновения Земли с гигантским астероидом. Нас сравнивают с другими бесконтрольно размножающимися видами, но в отличие от крыс, ворон и тараканов мы несем ответственность за превращение пышных экосистем в пустыни. Хорошая новость в том, что через 10 миллионов лет после того, как вымрут люди, планета может восстановить свои экологические богатства. Тут рукой подать до эпизода из фильма «Матрица», где злобный агент Смит быстро находит создание, на которое больше всего похож человек, — вирус. В «Горячей зоне» (The Hot Zone, 1994) Ричард Престон идет еще дальше. Вирусу Эболы, прячущемуся внутри зараженного человека, который вот-вот приземлится в нью-йоркском аэропорту, Манхэттен кажется мясным отделом. Люди и правда отнюдь не вершина пищевой цепи. Вот вам и тексты о природе.

Конечно, это неприятные мысли. Но даже неисправимый мизантроп вроде Эдварда Эбби согласен, что Девятую симфонию Бетховена написал человек. Так странно, что мы, точно Шива, способны и на великолепное созидание, и на сногсшибательные разрушения. И то и другое будет отличной темой для текста о природе. «Мы на самом деле похожи на белок или, скорее, гиббонов, только пользуемся инструментами, говорим и пишем, — пишет Энни Диллард в книге „На данный момент“ (For the Time Being, 2000). — Мы случайно набрели на искусство и науку. Мы — животные, чья кора головного мозга разрослась, которые пишут энциклопедии и летают на Луну. Можно ли в это поверить?»

Действительно, кроме возможности писать о естественной истории, т. е. рассказывать историю вида, пейзажа или экосистемы такая литература дает автору нон-фикшн еще лучшую возможность исследовать эфемерное, невидимое и таинственное. Как можно писать об эмоциональной жизни животных, таинственных свойствах снега или способности инуитского шамана перевоплощаться в белого медведя? Как писать о рождении и смерти? Что мы на самом деле знаем о природе, жизни и нашем месте в мире? К тому моменту, как человек проживает 60 лет, 20 из них он проводит во сне. Что происходило все это время? Все мы Рипы ван Винкли. Учитывая, что даже у митохондрий в наших клетках свои ДНК и РНК, пишет Льюис Томас в «Жизнях клетки» (The Lives of a Cell, 1974), как мы можем быть настолько уверены в себе? «Можно построить убедительное доказательство того, что как самостоятельных объектов нас не существует, — пишет Томас. — Мы сдаемся в аренду, нас делят, в нас живут. Внутри наших клеток энергию, заставляющую нас искать совершенства каждый божий день, нам дают митохондрии, и в строгом смысле они нам не принадлежат. Это самостоятельные крошечные создания. Без них мы бы не смогли пошевелить ни одной мышцей, постучать пальцем, о чем-то подумать». Буддийский монах скажет, что границы, которые, как мы полагаем, отделяют нас от других существ, иллюзорны. Все дело в контексте, взаимосвязях и взаимозависимости. Эколог с этим согласится.

В самом деле, в некоторых областях даже ученые чувствуют себя все более комфортно, признавая пробелы в том, что мы можем узнать. Теория хаоса и квантовая физика — лишь некоторые примеры областей, которые признали, что самое лучшее, на что мы можем рассчитывать, — лишь приближение к тому, что мы можем узнать о тайнах природы. Стол, на котором я пишу это эссе, сделан из дерева, но и физик, и даосский мудрец согласятся, что в дереве больше пустоты, чем самого дерева. Как это возможно? На этот и все подобные вопросы мастер дзен Сун Сан отвечает: «Не знаю». Спросите у канадского инуита, куда отправляются мертвые после того, как покинут землю, и получите такой же ответ. Не знаю. Смирение в этом ответе — это смирение, которым наполнено столько хороших текстов о природе. В пространстве между атомами дерева прячется тайна. Лучшие тексты о природе всегда будут занимать яркое место между строгой наукой и художественной абстракцией. «Готовность принять существование тайны бодрит воображение, — пишет в „Арктических мечтах“ Барри Лопес, — а изображение придает форму Вселенной».

34. Науки о Земле

(Гленнда Чуи)

Гленнда Чуи пишет о науке для газеты San Jose Mercury News, где освещает самые разные темы — от землетрясений до глобального изменения климата, нанотехнологий и поисков жизни во Вселенной. Кроме того, она преподает в программе по научной коммуникации Калифорнийского университета в Санта-Круз. Хотя она никогда не изучала науку, Гленнда давно ею интересуется: первое землетрясение она пережила еще в детстве — в три года — в районе залива Сан-Франциско. Чуи была членом команды из сотен репортеров своей газеты, получивших Пулитцеровскую премию за освещение землетрясения Лома-Приета в 1989 г. В 2001 г. она получила премию за особые успехи в научной журналистике Американского геофизического союза.

В августе 1999 г. я стояла среди руин разрушенного жилого дома неподалеку от Измита (Турция) — одного из 60 000 зданий, разрушенных за 40 секунд самого мощного почти за целое столетие в этом большом городе землетрясения.

Современное здание было окружено деревьями и зеленью. В сохранившейся комнате стояли диван и стол, полно было цветов в горшках— теперь уже на открытом воздухе. На остатках стены аккуратно висело женское пальто. Вокруг веяло запахом смерти, и мне подумалось, не похоронена ли владелица пальто под обломками под моими ногами. Меня отправили в Турцию написать научный материал — рассказать об уроках, которые можно извлечь из этого землетрясения, читателям, которые живут рядом с поразительно похожей системой разломов в Калифорнии. Но, осматривая следы разрушений от землетрясения вместе с командой ученых и инженеров, я понимала, что науку тут не отделить от политики.

Покрытые потом, смешанным с пылью от разрушенных зданий и известью, которую разбросали, чтобы предотвратить распространение болезней, мы своими глазами увидели, что силы природы, уничтожившие более 17 000 человек, действовали в сговоре с жадностью и коррупцией.

Некоторые здания были построены прямо на Северо-Анатолийском разломе. Его кротовые норы прошлись по казармам, которые погребли под собой 120 армейских офицеров, по эстакаде, рухнувшей на автобус, по мосту, без которого четыре деревни оказались отрезанными от помощи. Исследователи обнаружили бетон с кавернами, рассыпавшийся в руках, и фрагменты пенопласта там, где должна была быть металлическая арматура.

А вот другие, хорошо укрепленные здания, задетые разломом и даже те, по которым он прошел основательно, выстояли: например, один многоквартирный дом сдвинулся метра на три и остался без крыльца. Другой дом разрезало пополам: одна часть обрушилась, а в другой уцелели даже стекла в окнах. «Как такое возможно? — не уставал поражаться один из инженеров. — Это здание никак не могло устоять во время землетрясения».

Эта смесь науки, политики и человеческой натуры — лишь часть того, что делает науки о Земле такими интересными. Они выходят за пределы кабинетной геологии и тектонических плит к землетрясениям, наводнениям, ураганам, извержениям вулканов и оползням — природным катаклизмам, которые касаются тысяч людей и меняют курс развития цивилизаций. Они захватывают океаны и атмосферу, погоду и изменение климата, магнитные поля, солнечные бури и то, как живые организмы взаимодействуют с окружающей средой, — все это сливается в единую беспорядочную массу, из которой получается наш мир.

На самом деле геофизика, изучающая физику Земли, не ограничивается даже нашей планетой. В широком смысле она затрагивает все, до чего дотягивается притяжение Солнца, в том числе и планеты, и примитивные астероиды на границах Солнечной системы, которые время от времени прилетают к нам и приводят к вымиранию целых видов.

Как газетчик общего научного профиля могу сказать, что науки о Земле — одна из моих любимых тем не только потому, что эти темы сами по себе такие интересные, но и потому, что они нравятся читателям на каком-то фундаментальном уровне. В каждом уголке мира своя угроза природной катастрофы. В Калифорнии люди хотят знать, когда будет следующее землетрясение. Им хочется разобраться в геологических механизмах глубоко под ногами, которые медленно-медленно готовятся к следующему большому толчку. Для жаждущей информации публики почти нет слишком мелких или слишком сложных моментов в науке о землетрясениях.

В других местах это могут быть ураганы, извержения вулканов или наводнения или, скажем, риск, что ваш любимый пляж разрушит эрозия. Людям интересно знать, меняется ли климат и как это может повлиять на погоду и дикую природу — не говоря уже о цене их жилья на берегу.

Есть и другие очень важные для общества вопросы: действительно ли у нас заканчивается нефть? Будет ли экономика, основанная на водороде, иметь отрицательные последствия для атмосферы? Правда ли, что скоро магнитные полюса Земли поменяются местами?

Есть и несколько странные вопросы: когда появились фотографии Усамы бен Ладена в Афганистане, эксперты Геологической службы США пытались по окружающему ландшафту понять, где именно они были сделаны.

И, конечно, большинству из нас интересны глобальные и далекие от практических материй вопросы: как возник наш мир? Почему он так подходит для жизни, когда вокруг столько неподходящих для нее планет? Была ли когда-нибудь жизнь на Марсе?

«Науки о Земле обычно гораздо более конкретны и более понятны для людей. Они не так абстрактны, как чистая физика, астрономия или биология, — говорит Ричард Монастерски, который пишет для Science News и Chronicle of Higher Education. — Нет ничего проще, чем продать истории о землетрясениях и вулканах или о том, как сформировалась Земля, о падениях огромных метеоритов и марсоходах, которые путешествуют по Красной планете».

Как же освещать такую широкую и все расширяющуюся область знаний?

Мыслите локально

«Познакомьтесь с геологом в местном университете, — советует Дэвид Перлман из San Francisco Chronicle. — Он подскажет вам, какие журналы читать, а вы узнаете, чем они занимаются». Развивать такие отношения просто необходимо: когда появится важная и срочная тема, ученый, с которым вы знакомы, с большей вероятностью вам перезвонит.

Нужно узнать как можно больше и о местных катаклизмах. Что бы это ни было — ураганы, землетрясения, наводнения или оползни, — никогда не будет слишком рано начать собирать важные карты и доклады, выявить экспертов поблизости и вдали, а также разработать план освещения этого события на случай, если, как это часто бывает, вы останетесь без телефонной связи и электричества. План чрезвычайной ситуации нашей газеты предполагает, что при мощном землетрясении дороги окажутся заблокированы; в нем прописана стратегия взаимодействия журналистов и редакторов, которые будут писать о землетрясении там, где оно их застанет. У меня в машине лежат туристические ботинки и рюкзак с едой, водой, фонариком, блокнотом и другими предметами первой необходимости.

Как и для любой другой темы, ведите исчерпывающий список источников, разбитый на группы по темам, на компьютере, где легко будет найти то, что вам нужно. Записывайте домашние и мобильные телефоны, если возможно. Если вы находитесь в районе, подверженном катаклизмам, распечатайте список самых важных источников и держите его под рукой дома и в офисе на случай, если компьютер будет недоступен. У меня такой список хранится в карманном персональном компьютере, и я обновляю его каждые несколько месяцев. Узнайте, есть ли у вашего ведомства по чрезвычайным ситуациям система оповещения на пейджеры или электронную почту в случае стихийного бедствия.

Выходите в поле

Рич Монастерски видел, как самая молодая порода на Земле, словно растаявшая карамель, течет из вулкана на Гавайях, сплавлялся по реке Колорадо ради материала о том, как появился Гранд-Каньон, и садился на вершину ледовой шапки Гренландии на самолете, оснащенном лыжами. На сотни километров вокруг простиралась плоская белая пустыня из снега и льда.

«Там было просто невероятно, — пишет он, — ты получаешь возможность посетить самые удаленные и потрясающие места на Земле, потому что специалисты по этим наукам, как правило, не сидят в своих офисах безвылазно».

«Если вам нравится проводить время в экзотических местах, — добавляет Рич, — обычно удается найти подходящую историю и написать о ней». Он сам проводил отпуск на раскопках в Китае, о которых писал для Discover, и изучал геологию реки Замбези в Южной Африке, где работал для журнала Earth.

Он обещал жене, что по Замбези они сплавляться не будут. Но вот они уже подходят к самым большим порогам в мире, по которым сплавляются туристические компании. Одной рукой Рич схватился за страховочный трос плота, другой — за спасательный жилет жены.

«Смогу ли я удержать и Шери, и плот? Если придется отпустить что-то одно, что это будет? — писал Рич. — В конечном счете это не имеет значения. Пройдя огромную волну, буквально через несколько секунд мы неожиданно переворачиваемся. Меня кидает из стороны в сторону в воде, и кажется, что меня словно смывают в унитаз… Когда я наконец всплываю, я один и не держусь ни за Шери, ни за плот».

Рич говорит, что журналистская работа не только не отвлекает его от отдыха, но и делает его интереснее: «Она дает тебе множество информации и контактов, которые ты не получил бы как турист».

Но, чтобы выйти «в поле», не обязательно уезжать за тысячи километров. Рэнди Шоустек, журналист еженедельной газеты Американского геофизического союза Eos, советует обратиться к ученым, узнать, чем они заняты, и напроситься с ними. «Вы лучше поймете, кто эти люди, и у вас лучше получится описать их работу хорошим красочным языком», — уверяет Рэнди.

Быстрые советы

Тщательно описывайте специализацию ученых. Не каждый ученый, изучающий землетрясения, — сейсмолог, и не каждый, кто выходит в море, — океанограф. В эпоху междисциплинарных исследований границы между областями науки часто размыты; спросите самих ученых, как описать их работу.

Откажитесь от шкалы Рихтера

Эта проверенная временем шкала измерения силы землетрясений уже не используется так широко. Ее заменили другие куда более точные шкалы. Геологическая служба США использует для характеристики мощных землетрясений шкалу магнитуды. В своих материалах я просто пишу, например, что землетрясение составило 7,1 по шкале магнитуды.

Следите за научными журналами, рассылками и сайтами

Для хорошего и надежного бэкграунда в теме я рекомендую следующие материалы:

Журналы

• Издания Американского геофизического союза, в том числе еженедельная газета Eos, девять научных журналов, в том числе Journal of Geophysical Research, Tectonics и Global Biogeochemical Cycles.

• Geology, который издает Геологическое общество США.

• Bulletin of the Seismological Society of America.

• Bulletin of the American Meteorological Society.

Рассылки

• CCNet: новости и обсуждения столкновения с астероидами, массовых вымираний и астробиологии, а также изменения климата с известной долей скепсиса. (Пример темы: вызвало ли столкновение с кометой в 536 г. ядерную зиму, запустив серию катастроф, которые привели к Темным векам?) Чтобы подписаться, свяжитесь с Бенни Пайзером по почте b.j.peiser@livjm.ac.uk.

• NEO News: новости и комментарии об околоземных объектах и их столкновениях; чтобы подписаться, напишите Дэвиду Моррисону по адресу dmorrison@arc.nasa.gov, дополнительную информацию можно найти на http://impact.arc.nasa.gov.

Сайты

• Ссылки о землетрясениях и научных организациях всего мира: www.geophys.washington.edu/seismosurfing.html

• Магнитуда, число жертв и другая информация о серьезных землетрясениях (начиная с 1556 г.) обновляется по мере поступления новой информации: http://earthquake.usgs.gov/activity/past.html (прокрутите до пункта «Мир: список мощных землетрясений»).

Конференции

Самую большую и общую конференцию каждый декабрь проводит в Сан-Франциско Американский геофизический союз. На нее приезжают примерно 10 000 человек, которые представляют 9000 докладов и постерных выступлений. Сборник тезисов этой конференции такой толстый, что журналист Science Ричард Керр разрезает его ножом для бумаги на более удобные части. Охват этой конференции постоянно увеличивается. Недавно добавились биогеонауки, исследования того, как все живое влияет на атмосферу, океаны, погоду, климат и геологию, и наоборот. Хотя на конференции союза работает хороший пресс-центр с обзорной сессией в самом начале и несколькими пресс-конференциями каждый день, она может показаться слишком обширной. Если хотите найти неочевидные истории, придется их раскапывать. Некоторые журналисты ищут свои любимые темы, ученых или организации по ключевым словам в тезисах работ. Другие заранее звонят председателям секций и спрашивают, что нового. Но проверенная временем стратегия — просмотреть сборник тезисов страница за страницей, помечая потенциально интересные работы желтыми стикерами. Это, конечно, трудоемко, зато приносит свои плоды: так я в разные годы находила истории о строительстве искусственных кос на реках, инвестициях в погодные фьючерсы и использовании ночного освещения Земли для изучения научных вопросов.

Раскрывайте идеи через людей

Одна из моих любимых историй посвящена Азаде Табазаде, которая сбежала из Ирана еще подростком, чтобы удовлетворить свой интерес к химии — чего ей, как женщине, не удалось бы сделать при строгом исламском режиме. Она рассказала трогательную историю о своей жажде знаний и возможностей и о своих надеждах относительно ее маленьких дочерей. В этом материале я постаралась не только показать, кто она, но и описать ее образ мыслей:

Сидя за обеденным столом в Лос-Альтос-Хиллз, [она] наливает себе стакан кока-колы.

Ее шестилетняя дочь рассматривает стакан и спрашивает: «Почему на стенках столько пузырьков? И почему их нет в середине стакана?»

Большинство родителей пожало бы плечами, но Табазаде, химик из Исследовательского центра НАСА имени Эймса в Маунтин-Вью, надолго задумывается о пузырьках. Результат выходит далеко за рамки стакана с газировкой: она разрабатывает поразительную новую теорию о том, как замерзают капли воды в облаках, — теорию, которая может фундаментальным образом изменить наши представления о том, как человек влияет на атмосферу Земли и разрушает защитный озоновый слой.

Мы слишком редко описываем в научных материалах людей. В науках о Земле у нас широкий выбор: энтузиасты, которые следят за космическими полетами в интернете, люди, живущие в регионах природных катаклизмов. И, конечно, сами ученые: откуда они берутся? Что ими движет? Как они живут? Вся эта информация делает науку интереснее, а ученых человечнее.

Освещая последствия землетрясения в турецком Измите, я старалась запечатлеть чувства ученых и инженеров, которые прибыли на место событий, пока еще продолжались поиски выживших. «Заниматься беспристрастной наукой, когда вокруг тебя страдают люди, может быть нелегко», — написала я.

Ученые не хотели мешать спасательной операции или намекать, что их работа важнее, чем жизни людей или помощь пострадавшим. Тем не менее им очень хотелось исследовать трещины в земле и поврежденные здания до того, как будут уничтожены ключевые свидетельства, — эта информация может защитить людей от следующего бедствия.

Один геолог сказал: «Я уже 25 лет изучаю землетрясения, и трудно не испытывать к ним живой интерес. Но нельзя забывать, что ты направляешься в зону бедствия. В этом есть такой аспект — помогаю ли я кому-то своими действиями?» Он сказал, что собирая вещи, обнаружил, что положил в сумку пару кожаных перчаток — таких, в которых копаются в обломках. «Я подумал: зачем они мне? Надеюсь, что не понадобятся, — сказал геолог, — но все равно положил их в сумку».

35. Климат

(Уша Ли Макфарлинг)

Уша Ли Макфарлинг, научный журналист газеты Los Angeles Times, пишет об изменении климата и специализируется на науках о Земле и планетарных исследованиях. До прихода в газету в 2000 г. писала о науке в вашингтонском бюро Knight Ridder, работала в отделе науки и здоровья в Boston Globe и писала о городской жизни в газете San Antonio Light. В 1992 г. Уша стала стипендиатом программы Knight Science Journalism Fellowship в MIT. Получила степень бакалавра по биологии в Университете Брауна и степень магистра по этологии и биопсихологии в Калифорнийском университете в Беркли.

Если планируете писать об изменении климата, без толстой кожи не обойтись. Сегодня эта тема — одна из самых политизированных в научной журналистике. Ничего удивительного, если учесть, что́ стоит на кону. Экологические активисты опасаются за будущее нашей планеты, а политики-консерваторы и короли энергетики боятся ограничений на выбросы, которые могут угрожать процветанию страны.

Как и во всех спорных областях, представители обеих сторон моментально атакуют материалы — и их авторов, — которые не продвигают их точку зрения. Консервативные экспертные организации критиковали меня за преувеличение потенциальных рисков изменения климата, а экологи — за их приуменьшение. Меня утешает мысль, что, если я раздражаю обе стороны, значит, поступаю справедливо.

В каком-то смысле критики освещения этой темы в СМИ правы. На мой взгляд, во всей научной журналистике эта тема освещается хуже всего. Это связано с тем, что политические кампании по дезинформации мутят здесь воду, а о науке о климате, очень сложной и исполненной неопределенности, трудно писать.

Многие заметки об изменении климата преувеличивают потенциальные проблемы или слишком сильно все упрощают. Тема освещается неравномерно: когда от ледового щита Антарктики откалывается особенно крупный айсберг или когда на Восточное побережье приходит экстремальная жара, материалов очень много, а вот прохладной осенью все они испаряются. Изменение климата без достаточных оснований связывают с самыми разными событиями — от вспышек малярии до сокращения численности видов.

Изменение климата часто оказывается на ничейной территории между специализациями журналистов. Это не просто научная история — она и политическая, и внешнеполитическая, и экономическая. Лучше всего было бы, если бы климат освещался со всех этих сторон, но чаще случается так, что за тему не берется никто.

Научные журналисты с их знаниями, способностью переводить с научного жаргона и терпением к деталям лучше всего подходят на роль передовиков климатической журналистики — возможно, погружаясь время от времени в политику и экономику, когда это необходимо.

Эта тема с ее бесконечными обратными связями и отсылками к прошлому может выглядеть пугающе. Но изменение климата и споры, которые его окружают, в обозримом будущем никуда не денутся. Важность темы повысится, если и когда последствия изменения климата станут более заметны. Вот что я думаю о сложностях, с которыми могут столкнуться журналисты, освещающие эту тему, и о том, как этого избежать.

Основы

Температура Земли регулируется парниковым эффектом, который запирает тепло у поверхности планеты — газы вроде двуокиси углерода и метана пропускают к поверхности Земли излучение Солнца, но не дают ему вернуться обратно в космос.

На протяжении всей истории Земли климат сильно колебался от жаркой эпохи динозавров до ледниковых периодов. Эти колебания естественны, по большей части они вызваны изменениями в количестве тепла от Солнца, а также изменениями орбиты Земли и количества углекислого газа в атмосфере.

В последние тысячелетия Земля знала теплые и холодные периоды, которые не были связаны с деятельностью человека. Но долгосрочный тренд последнего века — потепление, и с 1970-х гг. его скорость была особенно велика. Это потепление совпадает с резким ростом концентрации парниковых газов, в том числе CO_2, которые выбрасывают в атмосферу автомобили и заводы.

Критиков у этой позиции предостаточно. Одни утверждают, что Земля не разогревается, а замеры температуры ошибочны. Другие считают, что ученые пока не доказали, что увеличение выбросов углекислого газа привело к росту температуры. Третьи согласны, что парниковые газы вызвали потепление, но считают, что у него необязательно будут катастрофические последствия.

В обзоре Национальной академии наук 2001 г. было сказано, что позиция научного сообщества на данный момент состоит в том, что потепление у поверхности Земли в последние 50 лет, скорее всего, вызвано антропогенными выбросами парниковых газов и что оно, вероятнее всего, продолжится. Авторы доклада отмечали, что из-за естественной изменчивости климата и неточностей компьютерных моделей, которые используют для его прогнозирования, в этом вопросе сохраняется неопределенность.

Вот несколько фактов: XX в. стал самым теплым за последнюю тысячу лет. 10 самых теплых лет с того момента, как мы начали вести регулярные наблюдения в 1800-х гг., по данным Национального центра климатической информации США, пришлись на период с 1990 г. На момент написания этого текста три самых жарких года — 1998, 2002 и 2003 (сейчас это 2016, 2015 и 2014 гг. — Прим. пер.). Во всем мире сокращаются площади ледников и морского льда. Температура выросла на 0,5 °C (по последним данным, на 1 градус. — Прим. пер.).

К 2100 г., по прогнозам ученых, средняя температура на Земле вырастет на 1,4–5,8 °C. Результаты такого потепления остаются горячо обсуждаемой темой. В числе вероятных последствий, например, подъем уровня Мирового океана, засухи и распространение болезней, а также благоприятные явления вроде более долгого сельскохозяйственного сезона. Некоторые ученые также отмечают возможность «резкого изменения климата», когда температура поднимется до определенного критического порога, после чего климат резко изменится, вызвав радикальные перемены температуры и сдвиги океанических течений.

Политика

Многие годы различные группы, которые убеждены, что глобального потепления нет, используют в своих интересах доктрину баланса, которой стараются придерживаться журналисты. Другими словами, когда журналист цитирует ученого, который утверждает, что изменение климата — это проблема, он обычно тут же приводит слова того, кто придерживается противоположного мнения. Подход «50 на 50» не учитывает растущего единодушия ученых (и даже политиков) в вопросе глобального потепления.

Я получила похожий урок о сбалансированности в Вашингтоне, когда освещала дискуссию, можно ли излечить кого-то от гомосексуальности — с такой идеей выступали некоторые религиозные группы. Один из ее сторонников был психиатром и состоял в Американской психиатрической ассоциации. Почти все другие члены этой организации возражали против его позиции и считали, что лекарство нанесет вред. Ассоциация опубликовала свою официальную позицию по этому вопросу.

Было бы безответственно по отношению к читателю процитировать одного психиатра, который поддерживает попытки лечения от гомосексуальности, и одного психиатра, который выступает против. Такая журналистика мнений вводит читателя в заблуждение, не упоминая о том, что сторонник лечения гомосексуальности среди своих коллег находится в меньшинстве. То же верно и для изменения климата. Важно давать контекст в виде более широкого мнения ученых. Кроме того, важно указывать, кто выступает с каждой позиции, и, если они говорят о науке, указывать их научные аффилиации.

Эколог, которого волнует сокращение численности видов растений и животных из-за изменения климата, не будет авторитетом по вопросу о физике парниковых газов, как и экономист, озабоченный регулированием угольной отрасли. Вы можете попросить тех, у кого берете интервью, раскрыть источники своего финансирования, чтобы таким образом понять, что ими движет. Не получают ли они деньги от энергетической отрасли, Всемирного фонда дикой природы, Национального научного фонда или экспертной организации с политической позицией?

Важно не пытаться тонко очернить тех, кто выступает с позиций меньшинства. Называя кого-то скептиком, отрицателем или маргиналом, вы принижаете его точку зрения. Будьте открыты для новых идей. Тот, кто сегодня в меньшинстве, в будущем может оказаться прав. Вы не хотите в будущем опозориться со статьями, в которых были слишком категоричные заявления — вроде статей 1970-х гг., которые предупреждали о надвигающемся ледниковом периоде. Обязательно возвращайтесь к критикам за свежими точками зрения. Реакция на научные позиции развивается вместе с ними.

Обращайте внимание на людей, которые хотят использовать науку для продвижения своих политических позиций или отрицают ее. Это, к примеру, нефтегазовая и угольная отрасли и автомобильная промышленность, которые финансируют различные общественные программы против ограничений выбросов углерода. То же самое касается и экологических организаций, которые могут преувеличивать влияние изменения климата, чтобы поддерживать интерес общества или привлекать финансирование.

Вот хороший пример — сообщения о том, что белые медведи вымрут в ближайшие десятилетия. Хотя на южной границе своего ареала животные испытывают давление, большинство экспертов по белым медведям считают, что немедленное вымирание этим хищникам не грозит.

В одной популярной статье было высказано предположение, что из-за изменения климата в Африке чаще случаются вспышки малярии. В другом аналитическом материале рост числа вспышек малярии связывался с перенаправлением финансирования здравоохранения в Африке от малярии к ВИЧ-инфекции и СПИДу. Громкие заявления требуют тщательной журналистской работы и анализа.

Что можно противопоставить политическим манипуляциям? Факты. Или в том случае, когда о фактах не так-то легко договориться, самый последний консенсус ученых.

Лучший способ найти такой консенсус — обратиться к свежим докладам Национальной академии наук или Межправительственной группы экспертов по изменению климата (МГЭИК). Кто-то скажет, что это тоже политические документы, но я с этим не согласна. В этих докладах обобщено большое количество новых исследований из самых разных источников. Они составляются и одобряются группами ученых, в том числе и теми, кто критикует общепринятую позицию по вопросу глобального потепления.

Сложность

Два года я писала об исчезающих во всем мире льдах: тающей снежной шапке Килиманджаро, Национальном парке ледников в США, который через несколько десятков лет останется без ледников, и судах, свободно преодолевающих Северо-Западный проход, когда-то скованный льдом.

Потом я нашла отличный сюжет: ледники Калифорнии тоже исчезают. Редакторам он понравился. Во-первых, многие из этих офисных созданий даже не знали, что в Калифорнии есть ледники. Во-вторых, эффектные снимки льда на вершинах Сьерра-Невады делали эту историю очень красивой.

Эту информацию я получила от эколога в Национальном парке «Секвойя», который возглавлял трудную научную экспедицию по повторной фотосъемке ледников, чтобы узнать, уменьшились ли они в размерах. Они действительно «похудели» и весьма существенно.

Чтобы доработать историю, я позвонила нескольким специалистам по льду, которые сказали, что не удивлены. Я нашла книгу о ледниках Калифорнии, из которой можно было взять больше подробностей. История была уже почти готова, когда я сделала еще один телефонный звонок, который перевернул все с ног на голову.

Самый крупный ледник Калифорнии находится на севере, на горе Шаста. Поиски в сети показали, что ледники этой горы изучал специалист из Калифорнийского университета в Санта-Круз.

Я связалась с ним, когда уже была готова сдавать материал редакторам. Он подтвердил, что действительно изучает ледники горы Шаста и что они растут. Сердце у меня екнуло. Я подумала, что новая информация сделает мою простую и понятную историю сложнее и запутаннее. В чем же было дело?

Мое предположение — что недавнее потепление влияет на ледники Калифорнии — оказалось верным. Теория ученого состояла в том, что потепление увеличивало количество осадков, т. е. снега, в окрестностях горы Шаста, отчего ее ледники и растут. Летние температуры поднялись не настолько сильно, как на юге, чтобы растопить ледник. Я закончила материал, который оказался чуть сложнее, чем я думала, и сдала его редактору.

Из этой истории нужно вынести два урока. Во-первых, в теме изменения климата опасайтесь всего, что кажется простым. Со всеми этими взаимозависимостями тема изменения климата полна контринтуитивных фактов. Второй урок — нужно «сделать дополнительный звонок». Было бы очень неловко написать текст под заголовком «Ледники Калифорнии тают», не упомянув, что самый крупный ледник штата вообще-то растет.

Как добраться до нужного источника

19 августа 2000 г. я открыла воскресный номер New York Times и увидела на первой полосе текст с громким лидом: «Северный полюс тает». В материале рассказывалось о двух ученых, которые в качестве лекторов на туристическом корабле отправились на Северный полюс и неожиданно обнаружили, что там нет льда. Водные просторы на месте льда подавались в тексте как нечто невиданное, нечто, чего не было в последние 50 миллионов лет, и как дополнительные свидетельства реальности глобального потепления.

Читая текст и рассматривая удивительные фотографии водяного Северного полюса, я (снова) расстроилась. Помню, как подумала: «Ну вот, конец света наступил, да еще и в моей теме, а я его пропустила».

Мне, разумеется, нужно было развить эту тему. Поэтому я позвонила нескольким гляциологам, которых, как это ни странно, довольно много на юге Калифорнии. Они сразу же сказали, что это не признак надвигающейся катастрофы. Морской лед — это достаточно тонкая ледяная пленка на поверхности океана, в котором бушуют мощные волны. Трещины во льду образуются постоянно и по всей Арктике, а их ширина может достигать нескольких километров.

То, что на Северном полюсе была открытая вода, — просто неудачное совпадение для туристов, которые заплатили тысячи долларов за путешествие и возможность постоять на вершине мира. New York Times опубликовала правку и уточненный материал, но уже после того, как Дэвид Леттерман предложил ей сменить слоган с «Все новости, достойные быть опубликованными» на «То, что мы узнали от парня, который говорит, что его друг об этом слышал».

Эта история не призвана обидеть Джона Ноубла Уилфорда, автора заметки и, на мой взгляд, прекрасного научного журналиста. Такой неприятный инцидент мог произойти с любым из нас.

Двое уважаемых ученых, бывших на борту того корабля, обеспокоенные проблемой изменения климата, рассказали эту историю газетчикам. Как показалось журналисту, они сообщили отличную эксклюзивную новость. Но это были биологи, а не специалисты по льду. Журналисту следовало позвонить гляциологу, прежде чем публиковать такую потенциально тревожную заметку. Хотя информация о капризах морского льда усложнила бы историю, он все равно первым опубликовал бы отличный текст, что на Северном полюсе нет льда — впечатляющий лид для корректного материала о том, как лед в Арктике отступает и становится тоньше. И смог бы избежать попадания в шоу Леттермана.

Неопределенность

Люди, для которых вы пишете, не говоря уже о вашем редакторе, хотят узнать, что же все-таки будет с климатом. Действительно ли впереди ждут проблемы? Если уж самые мощные суперкомпьютеры не могут ответить на этот вопрос, у вас это тем более не получится. Ответ «не знаю» не очень удовлетворяет любопытство, но иногда приходится отвечать именно так.

Иногда вы можете использовать неопределенность как мотор для своего повествования, отыскав драматизм в том, на что ученые готовы пойти, чтобы ответить на вопросы окружающих.

В 2002 г. с разницей всего в несколько недель вышли два противоречащих друг другу научных доклада об Антарктике. В одном говорилось, что лед на континенте тает и истончается, а в другом — что он становится толще. Что же происходило на самом деле? Я могла бы игнорировать этот материал до тех пор, пока все не прояснится, или написать непонятный материал, противопоставив два исследования.

Оказалось, что авторы исследований работали в соседних кабинетах в Лаборатории реактивного движения. Я нашла потрясающую историю, как коллеги пришли к противоположным выводам, как трудно проводить измерения в Антарктике и что этот континент настолько велик, что нет ничего удивительного в том, что в разных его концах происходят разные вещи.

В случае с климатом, чтобы понять, что происходит с Землей и как будут развиваться события, очевидно, нужно больше исследований. Вы можете писать о последних открытиях в этой области, не давая всему понятного и красивого объяснения.

Как вернуть внимание людей

Когда мне показалось, что люди охладели к теме изменения климата, мы с редактором обсудили, как снова их заинтересовать. Мы вернулись к некоторым базовым вещам в журналистике: решили, что нужно писать о людях, на которых влияет климат, и о местах, где эти изменения наиболее заметны. Еще мы хотели найти ракурсы, которые удивили бы читателей.

Что касается людей, все было ясно: больше всего изменение климата влияет на инуитов. Так что я просто отправилась на север, в российскую и канадскую Арктику, чтобы узнать, как живут местные жители. Их истории были поразительны: морской лед исчезает, киты и тюлени уходят охотиться слишком далеко, а старейшины перестали ориентироваться в тундре, поскольку погода стала настолько непредсказуемой.

Северо-Западный проход тоже преподносил сюрпризы, по нескольку месяцев оставаясь открытым. Ожидая, пока замерзнет вода, белые медведи забредали в города.

Ледники, отступая, открывали артефакты возрастом 10 000 лет и даже человеческие тела. Истории были такими насыщенными и интересными и их было так много, что я не могла поверить своим глазам.

Мне очень повезло, что моя газета дает мне возможность так активно путешествовать. Но отличные истории о климате можно найти и недалеко от дома. Если рядом с вами вода, займитесь подъемом уровня Мирового океана. В центральной части страны вы можете писать о сельском хозяйстве. Пишите о добыче угля или производстве энергии, если эти отрасли важны для вашего региона. В каждом районе есть проблемы с водой и виды животных, которых может затронуть изменение климата.

Сейчас это настолько горячая тема, что в большинстве местных университетов и колледжей найдутся люди, изучающие какой-то ее аспект. Материал об этих исследованиях может быть интересным. Кроме того, многие исследования по своей сути глобальны: к примеру, наблюдения со спутников. Подход без географических ограничений открыт для всех. Просто продолжайте искать нужного человека или проблему, которые помогут рассказать вашу историю. Помните: когда ничего другого не остается, людям нравится говорить о погоде.

36. Пишем о риске

(Кристин Расселл)

Кристин Расселл — фрилансер, последние три десятка лет она пишет о науке и медицине. Раньше она работала научным журналистом в газетах Washington Post и Washington Star и вела телепередачу Washington Week in Review. Она вице-президент Совета по развитию научной журналистики и экс-президент Национальной ассоциации научных журналистов. Кристин получила множество профессиональных наград и является почетным членом научного общества «Сигма Кси». Имеет степень бакалавра по биологии Миллс-колледжа. В 1987 г. она изучала риски для здоровья и окружающей среды как стипендиат программы Alicia Patterson Journalism Fellowship и с тех пор все не может успокоиться на эту тему.

В последние три десятилетия СМИ обрушили на общество почти бесконечный поток рисков — от знакомых до экзотических: гормонозаместительная терапия, сибирская язва, коровье бешенство, атипичная пневмония, вирус лихорадки Западного Нила, радон, аутизм, связанный с вакцинацией, детское ожирение, врачебные ошибки, пассивное курение, свинец, асбест и даже ВИЧ в порноиндустрии. Это постоянный перечень рисков, больших и маленьких, о которых приходится переживать, поскольку новые исследования часто противоречат старым и создают еще больше путаницы.

Все настолько плохо, что некоторым кажется, будто они решают вопрос жизни и смерти, всего лишь заказывая еду в ресторане. «Что предпочитаете: бешеную говядину, гормональную курицу или рыбу со ртутью?» — спрашивает надменный официант на одной из моих любимых карикатур в Washington Post. «Эээ… пожалуй, возьму вегетарианское блюдо», — пугается посетитель. «Пестициды или гепатит?» — интересуется официант. Посетитель в еще большем ужасе просит воды. Официант неумолим: «Из канализации или сточную с полей?»

Возможно, для СМИ пришло время перестать быть частью проблемы и стать частью решения. В идеале научные журналисты могли бы возглавить движение к лучшему освещению рисков, которое вышло бы за пределы отдельных случаев и легких сенсаций к более последовательному, сбалансированному подходу, в котором очередная угроза подается в более широком контексте.

Наша задача — писать истории в технике светотени, используя более тонкие оттенки серого, а не только черный и белый. Слишком часто, как однажды сказал мой покойный коллега по Washington Post Виктор Кон, журналисты и их редакторы тяготеют к одному из двух плюсов, утверждая, что либо надежды нет, либо что вся надежда только на это. К сожалению, сегодняшняя надежда часто становится завтрашней безнадегой (и это достаточная причина вообще избегать слов вроде «прорыв» или «исцеление»).

Гормонозаместительная терапия — классический пример такой «йо-йо»-журналистики. В 1960-е и 1970-е гг. СМИ помогли раскрутить гормоны как волшебные таблетки для женщин, обещая вечную молодость и средство от приливов. Однако потом, когда стала появляться информация о возможной связи гормонов с раком груди и матки, возникли опасения. Затем, когда оказалось, что с помощью еще одного гормона риск рака матки можно снизить до обычного уровня, отношение к гормонозаместительной терапии снова стало положительным, и акцент перешел на возможности защиты от потери костной массы и болезней сердца. Продажи эстрогена резко возросли: в 2001 г. продажи препарата «Премарин» в США превысили $1 миллиард. Но уже в 2002 г. маятник качнулся в другую сторону, и заголовки о гормонозаместительной терапии снова стали нести негатив. После того пришлось досрочно прекратить крупное федеральное исследование Women's Health Initiative из-за информации о долгосрочных рисках гормонозаместительной терапии, в том числе болезней сердца, рака груди и инсульта, которые перевешивали любые возможные плюсы от нее, продажи препаратов упали.

С каждым движением маятника пресса писала о последних исследованиях эстрогена как о решающем слове в споре. А на женщин обрушилась лавина сенсаций, касающихся как рисков, так и выгод терапии.

Когда мы пишем о медицинских рисках, нужно работать лучше. Нужно больше писать о самокорректирующемся, эволюционном процессе научного исследования, приводя наших читателей и слушателей в лабораторию или центр клинических испытаний. В то же время пишущие о рисках должны разобраться, требует ли разумная политика в сфере здравоохранения действий со стороны правительства, бизнеса или людей еще до того, как наука даст свои ответы.

К несчастью, и источники информации, общественные или частные, и ее распространители (СМИ) часто не готовы снабдить сообщение о риске контекстом. Круглосуточные новости заставляют нас высоко ценить время, ограниченное пространство для публикации — место, а конкуренция — споры и конфликты, а не более сбалансированную информацию о рисках. Горькие истории о людях, которые утверждают, что от чего-то пострадали, но не могут подкрепить это научными исследованиями, еще сложнее. Лицо одного больного ребенка часто перечеркивает все цифры на свете.

Мы все, разумеется, тоже в этом замешаны. Я впервые задумалась об этой проблеме в конце 1970-х гг., когда журналисты, и я в том числе, постоянно писали о последних результатах испытаний потенциальных канцерогенов на животных, но часто не объясняли толком, как это связано со здоровьем человека. Когда канадское исследование 1977 г. выявило рак мочевого пузыря у крыс, которых кормили сахарином, Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов предложило запретить этот искусственный подсластитель. И тут критики принялись острить, что человеку пришлось бы пить по 800 бутылок газировки в день, чтобы заработать рак. Карикатура New Yorker с двумя лабораторными мышами в клетке отлично передает суть: «Раньше я боялся котов, а теперь — канцерогенов». Журналисты бросались от одного экологического ужастика к другому — от токсических отходов в канале Лав к инциденту на АЭС «Три-Майл-Айленд» — и не уставали давать читателям еженедельную дозу поводов для волнений из журнала New England Journal of Medicine (или New England Journal of Panic-Inducing Gobbledygook, как его метко назвали в карикатуре газеты Cincinnati Inquirer).

Со временем общество становилось более скептичным и критически настроенным по отношению к материалам прессы. И это правильно. Многие из нас стали менять подход к освещению сложных сюжетов о риске, задавать более жесткие вопросы и требовать более ясных ответов, что известно о том или ином риске и как можно действовать в условиях недостаточной информации.

Когда мы пишем о научных исследованиях и статистике, важно понимать, насколько качественное перед вами исследование, какая репутация у тех, кто его проводил, и какова степень неопределенности (больше об этом в главе 3 об использовании статистики). Вот некоторые дополнительные вопросы, которые журналисты должны держать в уме, когда пишут о риске.

Какие показатели риска у вас есть?

Ищите информацию об относительном и абсолютном риске. Относительный риск нередко может вводить в заблуждение, если у вас нет представления об исходном риске. Слишком часто в научных исследованиях акцент делается именно на относительном риске. Например, Lancet и British Medical Journal в 1996 г. запустили страшилку про противозачаточные таблетки, опубликовав предварительные результаты исследований, которые показывали, что новые контрацептивы в небольших дозах вдвое повышают риск тромбов. Но что означает это «вдвое»? В опубликованном позже критическом письме в журнал Lancet отмечалось, что абсолютный риск возникновения тромбов настолько мал, что его удвоение почти не увеличивает опасность — примерно один случай на 10 000 пациентов.

Как новые риски соотносятся со старыми и уже известными?

Иногда полезно сравнение нового риска с уже знакомыми. Но старайтесь по возможности сравнивать похожие риски, предполагающие сопоставимые варианты действий. Ищите уместные сравнения с точки зрения заболеваемости и смертности относительно пола, возраста, географического положения и т. д. К примеру, если вы говорите о риске рака для женщин, может быть уместным отметить, что первоочередная причина женской смертности — все же сердечно-сосудистые заболевания. Но старайтесь давать информацию, а не оценки. Люди плохо реагируют, когда сотрудники компаний или чиновники пытаются занизить новый риск пренебрежительным комментарием, мол, «с большей вероятностью в вас ударит молния» или «вы получите большую дозу радиации, слетав в Калифорнию».

Является ли риск добровольным или недобровольным?

История о риске — это не только статистика. Объективно небольшой риск может показаться не таким уж и важным экспертам, но не обществу — особенно если это риск недобровольный. В целом общественность лучше реагирует на значимые добровольные риски или природные бедствия и хуже — на новые, неопределенные и рукотворные, которым подвергается из-за человеческого фактора, например радон или загрязнение окружающей среды. Помню, как меня поразила абсурдность ситуации: беременная женщина протестовала против загрязнения воздуха химическим заводом в Западной Виргинии, куря сигарету, которая очевидно подвергала ее и ее нерожденного ребенка куда большему риску. Самые большие из рисков — те, которым мы сами себя подвергаем: например, курение, еда, алкоголь и вождение автомобиля.

Каков уровень индивидуального и общественного риска?

В материалах о риске часто сравнивают то, что сравнивать нельзя, и бьют тревогу, не проводя четкого различия между индивидуальным и общественным риском. Для кого-то одного риск может быть относительно невелик, но он может стать проблемой для общества, если ему подвергается большое количество людей через зараженную пищу, воздух или воду. История 1989 г. с препаратом «Алар», или «Даминозидом», вероятным канцерогеном, который использовали при выращивании яблок, не делала разницы между двумя видами риска. Об этом говорили на всех углах, что посеяло панику среди родителей, которые бросились отнимать у детей яблоки и выливать в раковину яблочный сок, хотя индивидуальный риск для конкретного ребенка был крайне мал. СМИ упустили из виду неспособность государства принять меры против химиката, загрязнявшего популярный пищевой продукт и в долгосрочной перспективе создававшего недопустимый уровень риска для общества. И напротив, конкретный риск для здоровья может быть очень высок для небольшой группы, скажем, для тех, кто работает с асбестом, но представлять небольшую угрозу для всего общества.

Кто наиболее подвержен этому риску?

Нет нужды напоминать: чтобы человек был хоть сколько-нибудь подвержен риску, он должен попасть в его зону воздействия — на рабочем месте, в окружающей среде или благодаря каким-то своим поступкам, — и чем больше этого воздействия, тем выше риск. Но нередко заполошные заявления чиновников или активистов и заголовки в том же духе провоцируют общую истерику и тревогу, не достигая при этом тех, кому риск угрожает больше всего. При освещении проблемы ВИЧ и СПИДа часто подчеркивалось, что любой сексуально активный человек подвержен опасности заражения вирусом. Хотя теоретически это так, по-настоящему толковые материалы подчеркивали континуум риска, который выше всего для людей, практикующих незащищенный секс с партнерами из групп высокого риска, где ВИЧ уже распространен (например, с инъекционными наркоманами или геями, имеющими по несколько сексуальных партнеров, в определенных городах). Подчеркивая, какие именно социальные страты наиболее уязвимы (дети, пожилые люди или те, кто страдает какими-то заболеваниями), вы сможете донести информацию более прицельно.

В чем состоит потенциальная польза и для кого?

Слишком часто истории, посвященные рискам, заглушают потенциальную пользу, выплескивая ребенка вместе с водой. Журналисты не обязаны проводить анализ рисков и выгод, но установить соотношение пользы и риска с указанием, насколько точно это определено, будет полезным. В 2004 г. новости о том, что антидепрессанты могут повышать риск самоубийств у подростков, порой не показывали более широкий положительный аспект — а именно, что распространение антидепрессантов привело к существенному снижению числа суицидов среди молодых людей. Более сложные материалы объясняли неоднозначность сопоставления индивидуального риска и пользы и последствий для всего общества. В некоторых случаях пользу получают не те, кто подвержен риску. Заводские рабочие и те, кто живет поблизости, подвергаются большему риску, а выгоду получают потребители, приобретающие продукцию завода.

Что можно сделать с этим риском, если вообще можно, и кто должен это делать?

В материалах стоит указывать, что именно правительство или компании могут сделать для того, чтобы предотвратить или смягчить риск, и как сами люди могут от него защититься. Время — ключевой фактор. Некоторые риски идут из прошлого, когда ущерб уже нанесен. Другие требуют сложных превентивных или корректирующих действий от общества или частного сектора, а для этого нужно время и политический или юридический стимул. В этот момент перед людьми встает сложный выбор, как лучше действовать в отношении индивидуальных рисков, пока научной информации еще нет. Слово «профилактика» уже затерто, да и не всегда она возможна. Скажем, для рака молочной железы главный фактор риска — наследственность, контролировать которую невозможно. До недавнего времени единственной доступной мерой против этого риска был усиленный врачебный контроль. Однако быстрое развитие генетических исследований уже создает для нас новые возможности, которые изменят картину рисков онкологии и других болезней и поставят нас перед новыми этическими проблемами (которые послужат материалом для новых историй).

В нашем освещении рисков для здоровья и окружающей среды на кону стоят доверие к СМИ и в конечном счете к науке. У множества разных аудиторий разный интеллектуальный и эмоциональный багаж. Некоторые впадают в истерику по любому поводу, а другие сдаются или отключают мозг из-за информационной перегрузки. Между этими группами располагаются читатели, которые ждут от СМИ помощи в понимании рисков, которые нам угрожают, и того, что с ними делать. Иногда лучшее, что мы можем предложить, — чистая правда о том, что пока у науки нет однозначных ответов на этот вопрос, и нам необходимо научиться жить в ситуации неопределенности. Мы должны обеспечивать своей аудитории более комплексное и сбалансированное освещение риска, а не делать передачу «Фактор страха» и не уподобляться цыпленку, который кричит, что небо рушится на землю.

Выбираем другой путь. Журналисты и пресс-секретари

Сходства и различия

У всех научных журналистов общие цели. Не важно, пишут они для новостного отдела, университета, медицинского центра, музея, некоммерческой организации, правительства или компании — все они ищут что-то новое и интригующее, или новое и полезное, или просто новое и смешное, а затем объясняют это на языке, понятном широкой аудитории. Национальная ассоциация научных журналистов полагает, что у такого широкого диапазона авторских стилей достаточно много общего, чтобы принадлежать к одной профессиональной организации.

Среди членов NASW вы найдете журналистов, которые работают в газетах, журналах, на телевидении и радио и в интернет-проектах. Кроме того, вы найдете среди них писателей, пресс-секретарей, которые пишут о науке, пресс-секретарей, которые о ней не пишут, и пиарщиков, работающих на университеты, медицинские центры, самые разные организации, правительство и бизнес. А еще есть фрилансеры, которые пишут книги и материалы для СМИ, и фрилансеры, которые на договорной основе работают на университеты, медицинские центры, государственные органы, бизнес и т. д. Некоторые фрилансеры делают всего понемногу.

Когда их пути пересекаются, журналисты и пресс-секретари обычно хорошо работают вместе. Пресс-секретарь может оказаться спасением для журналиста, который ищет эксперта, но не знает, кто именно в организации или государственном органе владеет нужной ему информацией и готов общаться с журналистами. Журналисты ценят хорошо написанный пресс-релиз по заслуживающей внимания теме, где первая же фраза не содержит вопля «продается!».

Но точно так же, как менеджер бейсбольной команды время от времени, что ожидаемо, будет спорить с судьей о его решении в ходе важной игры, в каких-то ситуациях и журналист с пресс-секретарем будут спорить по мелким и крупным поводам. И так же, как на бейсбольном поле, дело может принять неприятный оборот. Столкновение происходит, когда журналист, пытаясь докопаться до правды, ищет информацию или источники и налетает на пресс-секретаря, у которого мотивация совершенно иная. И тот и другой хотят донести до общества правду. Но пресс-секретарь помимо этого еще должен действовать в интересах своего работодателя, а это значит, что он может попытаться заблокировать доступ к источникам, скрывать информацию или как-то ее дозировать.

В следующем разделе «Руководства» вы найдете главы, написанные лучшими научными пресс-секретарями, которые пишут о возможностях, которые дает их работа, и о трудностях, связанных с ней. Некоторые описывают используемые ими практики, от которых журналиста может покоробить. Джоанн Роджерс в главе 38 признает, что временами журналистам может казаться, что пресс-секретари мешают им работать, но сами они так не считают. Пресс-секретари, говорит Джоанн, стараются выдать все факты сразу, как только получат всю необходимую информацию. «Пресс-секретари, которые стоят своих зарплат, сделают все, что в их силах, чтобы раскрыть информацию быстро и в полном объеме», — пишет она. Но в том же предложении предупреждает, что «как человек, работающий в этой области более 20 лет, я гарантирую, что разрыв между тем, чего хотят журналисты, и тем, что дадут им организации, никогда не исчезнет до конца».

Коллин Хенриксен в главе 39 приводит еще одно правило, которым руководствуются некоторые пресс-секретари и которое журналисты, особенно связанные жестким дедлайном, склонны считать препятствием, а не помощью. «Ведомства по-разному обрабатывают запросы СМИ, — пишет Коллин, — некоторые требуют, чтобы ученые и администраторы отправляли журналистов в пресс-службу. Национальные институты здоровья, к примеру, поощряют ученых связываться с пресс-службой своей организации».

Некоторые пресс-секретари присутствуют на интервью журналиста с представителем организации и даже принимают участие в интервью по телефону. Это еще одна из их практик, которая нас раздражает. Журналисты, которых об этом просят, обычно испытывают опасения, что в присутствии представителя организации источники будут менее откровенны. Многие журналисты откажутся следовать такому правилу.

Справедливости ради стоит отметить, что журналисты тоже не совсем альтруисты в своих настойчивых запросах информации. Журналистика — высококонкурентная область, нынешние круглосуточные кабельные новости, интернет и блоги только поднимают уровень давления, которое испытывают СМИ. Конкуренция за то, чтобы быть первым, лучшим и заслужить награды, привела журналистов и редакторов к кое-каким скверным практикам, которые мы осуждаем.

Но конкуренция и оперативность — неотъемлемая часть производства новостей. Когда и с тем и с другим работают профессионально, общество только выигрывает. Так что мы за право прессы получать информацию как можно быстрее и в полном объеме. Мы не признаем никакие инструкции, которые запрещают прямой и беспрепятственный доступ СМИ к информации, если такая информация не нарушает права пациента на личную жизнь. Журналисты должны требовать доступа ко всем ресурсам, которые могут дать информацию, необходимую для материалов о том, что общество имеет право знать. Неудивительно, что в споре о доступе к информации между журналистами и пресс-секретарями в составе NASW мы как редакторы и, соответственно, тоже журналисты выступаем на стороне журналистов.

Тем не менее в шестой части книги мы дали слово пресс-секретарям по двум причинам. Во-первых, мы считаем, что студентам, которые выберут профессию пресс-секретаря, важно иметь представление о том, что предполагает эта работа. Мы хотим сделать «Руководство» как можно более полным, чтобы оно действительно отражало весь спектр возможностей научного автора в XXI в. Во-вторых, мы считаем, что журналистам необходимо ясно понимать, как работают пресс-секретари.

Поэтому мы представляем вам шестую часть книги, отчетливо понимая, что некоторые практики, которые будут в ней рекомендованы, не всегда одобряются и принимаются журналистами. Мы предупреждаем, что порой задача пресс-секретаря противоположна задаче журналиста, и призываем всех молодых журналистов, читающих эту книгу, бороться за один из основополагающих принципов NASW: полный и безвозмездный доступ к новостям.

Редакторы

Часть шестая

НАУЧНАЯ КОММУНИКАЦИЯ В ОРГАНИЗАЦИЯХ

«Зайди в лабораторию, у нас проблема».

Эти слова не хочет услышать ни один пресс-секретарь, особенно всего через два дня после того, как он объявил, что ученые из его организации подтвердили спорную гипотезу о холодном ядерном синтезе. И вот исследователи, которые до того перед телекамерами уверенно утверждали, что экспериментально обнаружили избыток нейтронов, явный признак ядерного синтеза, смущенно рассказывают мне, что нейтроны были ошибкой их приборов.

Посовещавшись в лаборатории, мы быстро пришли к решению, что должны оповестить мир о нашей ошибке с тем же размахом, с каким до того объявили о своем открытии. Мы были уверены, что для нас это, скорее всего, если воспользоваться спортивной терминологией, станет травмой, которая положит конец нашей карьере.

Но вышло иначе. Для журналистов, освещавших тему, которую задним числом можно назвать лишь погрешностью в научной журналистике, наш отказ от результатов стал новым поворотом в сюжете, который получил вторую жизнь. К моему удивлению, мы не стали изгоями. Пятнадцать лет спустя я все еще работаю с редакторами и журналистами, которые, как я думал тогда, больше никогда не ответят на мой звонок.

Но я больше никогда не проводил спешную пресс- конференцию, чтобы объявить о неожиданных результатах, и никогда больше не писал пресс-релизов о том, что мы отказываемся от этих результатов.

Этот опыт научил меня, что большая часть моей работы состоит в том, чтобы быть критиком, Фомой Неверующим, чтобы портить всем хорошее настроение, выполняя роль холодного душа и огнетушителя. Благодаря фиаско с холодным синтезом я понял, что принесу больше пользы своей организации, если буду спорить с теми, кто стремится поскорее сообщить об открытии. Мне следовало потребовать настоящего рецензирования и большего срока, чтобы понять, действительно мы видим нейтроны или же это ошибка приборов, разработанных для измерения эффектов от атомных бомб. И следовало настойчивее предупреждать о возможных последствиях.

В главе 37 Эрл Холланд пишет, что пресс-секретари университетов работают для читателей своих материалов и для людей, о которых пишут. Я бы добавил третьего начальника: долгосрочное благо для организации. Институты, словно дети, иногда хотят делать то, что, как мы знаем, им, скорее всего, навредит. И мы, точно родители, иногда должны отвести их в сторонку и серьезно поговорить по душам.

Но, чтобы это сделать, необходимо доверие и уважение тех, кто принимает решения. Тем, кто учится и работает в сфере коммуникаций, заслужить доверие и уважение у ученых и администрации может оказаться сложнее, чем у журналистов и редакторов.

К примеру, не все начальство было согласно с решением немедленно опровергнуть заявление о холодном синтезе. Даже когда уже тележурналисты собрались, чтобы услышать наше признание, двое руководителей все еще продолжали спорить. Окончательное решение было за вице-президентом, который прекрасно понимал, что поставлено на карту. Даже не сделай мы своего заявления, новости бы все равно просочились. Мы потеряли бы доверие, пострадала бы репутация организации — а я не писал бы это введение.

В главе 38 об организационных отношениях Джоанн Роджерс рассказывает о кризисной коммуникации. Те, кто не работает на медицинские организации, реже сталкиваются с проблемами жизни и смерти, подобными тем, что описывает Джоанн, но те проблемы, с которыми имеем дело мы, тоже могут иметь серьезный масштаб, как, например, холодный ядерный синтез. То, как мы справляемся с ними, определяет, сохранят ли наши организации доверие общества, и в конечном счете подтвердят нашу эффективность как профессионалов.

В шестой части книги Коллин Хенриксен (глава 39) описывает специфические сложности — политические, организационные и другие — в работе на государственные органы, а Фрэнк Бланшар (глава 40) рассказывает, как писать для благотворительных и других некоммерческих организаций во времена усилившейся конкуренции за бюджет. Мэри Миллер (глава 41) описывает, как можно наикратчайшими текстами развивать и развлекать посетителей музеев. Наконец, Мэрион Клик (глава 42) рассказывает, как работать в мире корпоративных коммуникаций, в области, где интересы бизнеса делают вашу работу еще сложнее, чем в университетах, на государство, в музеях и организациях.

За 30 лет своей карьеры, которая началась еще в эпоху до интернета, электронной почты и цифровых камер, я приобрел привычку скептически относиться ко всем громким заявлениям. Ниже мой список из 10 самых важных вещей, которые должны знать пиарщики, работающие в университетах, на бизнес, государство, в музеях или других организациях.

1. Закладывайтесь на долгосрочную перспективу. Люди, с которыми вы работаете в своей организации или в СМИ, могут быть вашими коллегами очень долго. Обращайтесь с ними так, чтобы и через неделю, месяц или год вы все еще могли бы работать вместе. Когда декан Заявлялкин требует, чтобы вы позвонили в New York Times и рассказали, как реорганизуется его факультет, подумайте, чем это обернется для ваших отношений с этой газетой, когда кто-то из ваших ученых действительно опубликует что-то стоящее. И помните, что журналист небольшой газеты, которому вы сегодня не перезвонили, завтра уже может работать на Newsweek.

2. Мыслите визуально. Телевидению понадобится много видеоматериала, чтобы осветить даже небольшую историю. Заранее подготовившись — подобрав пациентов, у которых можно взять интервью, собрав с них письменные согласия и разобравшись, что можно и нельзя показывать на камеру, — вы проделаете очень важную для взаимодействия с замученными телепродюсерами работу. Для объяснения сложных тем сетевые СМИ все чаще помимо видео и фотографий требуют анимации и диаграмм. И даже традиционным печатным СМИ нужны изображения, чтобы рассказать историю читателям, все больше полагающимся на зрительные образы. Найти визуальный компонент вашей истории не менее важно, чем подобрать слова.

3. Понимайте тех, с кем работаете. Если вы никогда не работали в редакции ежедневного издания или в информагентстве, не пытались заполнить еженедельный часовой выпуск новостей, собрать ежемесячный журнал и не жонглировали несколькими дедлайнами как фрилансер, познакомьтесь с людьми, которые это делали. Вам будет легче удовлетворять потребности журналистов газет и агентств, теле- и радиожурналистов, редакторов журналов и фрилансеров, если вы будете понимать, как они работают.

4. Знайте свою организацию. Это кажется очевидным советом, но как именно это сделать, не так ясно. В небольших организациях можно познакомиться со всеми учеными и узнать, чем они занимаются. В более крупных стоит познакомиться с теми, кто знает, чем занимаются ученые. Это могут быть специалисты по развитию, младшие профессора, развивающие новые области исследований, или заместители деканов, которые понимают, чем может быть полезна пресс-служба.

5. Сохраняйте доверие. Рик Борчелт, директор по коммуникациям из Института биоэтики имени Бермана в Университете Джонса Хопкинса, считает, что один из наиболее ценных активов организации — это доверие к ней общества, он называет это «портфолио доверия». Научные авторы помогают поддерживать это хрупкое портфолио, которое трудно восстановить, однажды разрушив. Заботьтесь о доверии к вашей организации.

6. Придерживайтесь высочайших этических норм. После того, через что мир коммуникаций прошел в последние годы, всем ясно, что откровенная ложь и искажение информации не только неправильно, но и контрпродуктивно. Но этика включает в себя и то, как мы относимся к людям. Если вы хотите, чтобы с вами обращались справедливо, поступайте так с другими. Это касается любых договоренностей, эксклюзивов и нарушений эмбарго, которые могут казаться невероятно соблазнительными.

7. Понимайте, что такое новость. Это легко дается тем, кто работал в новостях, и тяжело тем, кто этого не делал. Некоторые пресс-секретари-неудачники полагают, что новость — это то, что считают новостью в их организации. Их будущее незавидно. Чтобы понять, что такое новость, изучите, о чем пишут бумажные и электронные СМИ. В научной журналистике золотой стандарт новостного повода — это публикация в журналах вроде Science, Nature или New England Journal of Medicine. Туда же попадают презентации на престижных конференциях, патенты и другие новостные поводы. Окончание гранта у какого-нибудь профессора — это не новость.

8. Работайте на пересечении. Представьте себе диаграмму из двух пересекающихся окружностей. Круг слева представляет собой информацию, которую ваша организация хочет донести до внешней аудитории. Круг справа — информацию, которая интересна СМИ. Ваша задача — понять, что входит в область пересечения этих кругов. Там вы должны проводить бо́льшую часть своего времени. Иногда, правда, придется работать с правой окружностью, разбираясь с темами, о которых СМИ хотят рассказать, а ваша организация предпочтет умолчать. То, насколько хорошо вы с этим справитесь, может определить ваш успех в других областях.

9. Зарабатывайте уважение. Если вы работаете в университете или другой организации, скорее всего, у вас нет степени кандидата наук и публикаций в журнале Science. Как же заслужить уважение ученых, у которых все это есть? Для этого нужно быть честным, выполнять обещания и привлекать их как партнеров, уважая их время и знания. Найдите себе сторонников в руководстве, которые понимают, что такое коммуникации, или хотя бы готовы вас слушать. Стройте отношения, основанные на доверии, заранее, до того как произойдет катастрофа или вам понадобиться выиграть какое-то сражение.

10. Не прекращайте учиться. Мы все приходим в научную коммуникацию с разным опытом, но никто из нас при этом не понимает, что будет открыто в следующие несколько десятилетий. Обновляйте свои знания, вступая в профессиональные организации, читая топовые журналы, научные и отраслевые издания, участвуя в программах профессионального развития и разговаривая с очень умными людьми. Даже если ваш бэкграунд в новостях, изучите курсы и мастер-классы по их написанию, чтобы отточить свои навыки.

Следующие главы содержат советы и наблюдения лучших профессионалов из различных областей научной коммуникации. Даже если это не ваш карьерный выбор, их статьи помогут вам понять эти области деятельности и узнать нечто новое о своей работе.

Джон Тун

Джон Тун с 1997 г. работает менеджером пресс-отдела Технологического института штата Джорджия. До этого он работал там же старшим пресс-секретарем и отвечал за работу со СМИ в университетском Центре развития высоких технологий.

37. Университеты

(Эрл Холланд)

Эрл Холланд уже более четверти века возглавляет отдел научных коммуникаций в Университете штата Огайо. Он несколько сроков отработал в совете Национальной ассоциации научных журналистов и Общества экологических журналистов, а также в национальном консультативном комитете сервиса EurekAlert!. Бывший репортер газеты Birmingham (Alabama) News, он 18 лет вел еженедельную колонку о науке и медицине для Columbus Dispatch. Последние шесть лет он пишет в еженедельную коллективную колонку GeoWeek. Эрл также 20 лет вел курс магистратуры по научной журналистике в школе журналистики Университета штата Огайо. При его содействии пресс-служба университета получила более 65 национальных наград.

Думаю, писать о науке в университете — одна из лучших работ на свете. Если университет серьезно занимается наукой, вы чувствуете себя ребенком в магазине сладостей. В моем случае в Университете штата Огайо, где работают более 3500 ученых, проблема не в том, где искать сюжеты, а в том, о чем написать в первую очередь. Так устроены большие университеты, но и в маленьких организациях, настроенных заниматься большой наукой, действуют те же правила. Давайте начнем с основ.

В чем заключается работа?

Хотя пресс-секретари в университетах занимаются самыми разными делами — от освещения встреч совета попечителей до спортивных скандалов и протестов студентов, — роль научного пресс-секретаря куда у`же: сосредоточьтесь на научных исследованиях, объясняйте, что в них нового и почему обществу важно об этом знать. В такой формулировке работа кажется простой, но научным пресс-секретарям в университетах приходится переключаться с астрономии на иммунологию и с психологии на антропологию в течение одной недели. Для этого требуется то и дело дергать рычаг коробки передач в мозгу, но помните, что правила, как писать об исследованиях, в целом одни и те же. В чем состоит новость? Почему это важно? Каков контекст исследования? Иными словами, какие проблемы занимали его авторов? Почему читателям это должно быть интересно? И, наконец, на что указывают новые открытия? Единственное, что меняется от текста к тексту, — язык ученых и особая культура их области.

Где искать истории?

Почти каждый раз, когда я выступаю на тему пиара университетской науки — а это бывало уже десятки раз, — кто-нибудь задает классический вопрос: где вы находите истории? Простой ответ — везде. Но, по правде говоря, примерно так оно и есть. Некоторые представляют себе научный процесс так: воскликнув «Эврика!», лучшие исследователи тут же бросаются к телефону, чтобы связаться с научным пресс-секретарем университета. Или, скажем, начальник отдела, где работает ученый, или декан факультета, тонко чувствующий работу своих коллег, сообщает подобные новости пресс-секретарю. Хотелось бы, чтобы так и было. К сожалению, куда вероятнее, что ученый, начальник отдела или декан даже не подумают позвонить пресс-секретарю, пока не будет сделано все остальное.

Другие считают, что научные пресс-секретари узнают об открытиях ученых, так сказать, осмотически — информация просто перетекает по кампусу, пока ее не поймает антенна пресс-службы. В каком-то смысле это даже ближе к тому, как происходит на самом деле. В Университете штата Огайо мы разработали простые и четкие правила в отношении информационных поводов: что они из себя представляют, когда мы обращаем на них внимание и как их находим. Более 95 % наших историй связаны с публикациями в рецензируемых научных журналах или выступлениями на крупных национальных или международных конференциях. Привязываясь к этим поводам, мы создаем симбиотическую связь с системой эмбарго и мыслим так же, как и научные журналисты, которые в конечном итоге получат наши материалы. Не каждый из них выходит под эмбарго, но новостная зацепка истории — это, как правило, статья или доклад на конференции.

Мы давно договорились избегать обзорных научных статей, которые рассказывают о работе ученого без привязки к открытиям или достижениям. Нам нравятся такие истории, и мы согласны, что они помогают разобраться в научном исследовании, но им не хватает непосредственности, которой требуют новости, и вероятность того, что они станут поводом для материалов СМИ, невелика. Точно так же мы избегаем классических объявлений о грантах, когда профессор А получил грант на столько-то тысяч долларов и планирует изучить некую научную проблему. Такие истории, как нам представляется, делают акцент на том, что ученый получил деньги, а не на том, чем его результаты могут быть полезны обществу.

В итоге в поисках идей для материалов мы просматриваем набор источников. Ищем материалы в топовых научных и медицинских журналах, а также в ключевых журналах по конкретным научным дисциплинам. Мы ежедневно просматриваем базы данных журналов в поисках статей, написанных нашими сотрудниками. Прочесываем ежедневные новости в поисках историй, которые могли пропустить. И, разумеется, постоянно взаимодействуем с нашими учеными. Но нельзя сказать, что у нас работает типичная система специализации — в университете более 100 кафедр, а нас всего четверо. Кто-то из нас пишет о клинической медицине и науках о живом, другой — о естественных науках и технологиях, третий отслеживает общественные и гуманитарные науки, а я взял на себя эклектичную смесь разных областей. Мы все сосредоточены на темах, в которых разбираемся, хотя иногда наши области пересекаются.

Ключ к успеху — отношения с конкретными исследователями, командами ученых и кафедрами, основанные на нашем опыте совместной работы. Если им кажется, что мы все делаем правильно, они нам доверяют и с большей вероятностью будут готовы работать с нами и дальше.

Какова наша аудитория?

Я всегда считал, что хороший научный пресс-секретарь университета не сильно отличается от хорошего научного журналиста-газетчика. В первую очередь вы действуете в интересах читателей: что им хочется узнать, что они должны узнать и что они имеют право знать? Такой подход устраивает журналистов, которые получают наши материалы. Они ждут от нас, что мы будем работать, как они, и в свою очередь используют наши материалы как отправные точки для своих, а в этом и заключается наша миссия.

Проблема с этим подходом очевидна: если руководство организации с такой логикой не согласно, работа пресс-секретаря в интересах университета ставится под сомнение. В моем случае такой подход хорошо работает уже несколько десятков лет, так что в нем редко сомневаются. Людям, которые пока проработали меньше, чем я, возможно, придется отстаивать необходимость такого подхода.

Научный пресс-секретарь работает еще и в интересах ученых и их труда. Хорошо выстроенная научная коммуникация в университете — продукт сотрудничества ученого и пресс-секретаря. И тот и другой обязаны вносить свою лепту, и у них должны быть общие цели. Это не всегда легко, когда стороны представляют разные культуры. Хотя обе стороны верят в важность точности и в истину, у них могут возникнуть разногласия по поводу того, какой подход к истории выбрать и как объяснить суть исследования. Пресс-секретарь, очевидно, должен слушать ученого в том, что касается точности, а вот в работе над самой историей — наоборот. Соблюдать такой баланс нелегко, но, когда это удается, вы закладываете основы для следующих материалов.

Но не всегда все идет гладко…

Когда я работал в Обернском университете и только начинал карьеру научного пресс-секретаря, Национальный научный фонд попросил нас подготовить небольшой буклет об одном из наших проектов. Двое промышленных инженеров искали наилучший способ описать технологические достижения для законодателей штата. После двух интервью и огромного количества книг и других материалов я отправил ученым черновик объемом 15 страниц. За этим последовала настоящая комедия в виде переписки, в ходе которой исправленный вариант вырос до 60 страниц.

«Короче просто невозможно», — объявили ученые. К счастью для меня, до этого они написали научную статью, которая была достаточно краткой. Я спешно отредактировал ее стиль, избавился от научной зауми — и все было готово. Национальному научному фонду очень понравился итоговый вариант.

Мои ученые, однако, были вне себя. Они написали письмо президенту университета, в котором осуждали мои действия и обвиняли меня в «обезнаучивании» их исследований. Президент университета, в свою очередь, похвалил мою работу и поднял мне зарплату. Со временем ученые успокоились, а я вынес для себя хороший урок о работе с ними: иногда лучший способ сделать свою работу — не поступать так, как тебе говорят. Вместо этого нужно поступать правильно.

Этот урок сегодня настолько же актуален, как и 30 лет назад.

Открывающееся общество

Мы все много говорим о том, что писать надо для конечного читателя, но на самом деле так сложилось, что пресс-секретари имели дело с посредниками: журналистами, которые выступают в роли привратников общества, и учеными, привратниками научной информации. Лишь теперь, с появлением интернета, пресс-секретари могут всерьез считать, что обращаются к обществу напрямую. Истории, которые мы пишем о научных разработках, в буквальном смысле в одном клике от всего мира или, во всяком случае, той его части, у которой есть доступ к компьютеру. Конечно, организации, которые выпускали журналы и до этого общались с публикой напрямую, но обычно число потенциальных читателей таких журналов ограничивалось десятками тысяч или даже меньше. Теперь мы можем охватить миллионы!

Нужно помнить, что большая часть этих читателей легко заметит разницу между хорошей журналистской работой и хайпом, бессмысленной сенсационностью. Так что задача научного пресс-секретаря — действовать как научный журналист, а не как пиарщик. Народная мудрость гласит: чтобы создать репутацию, потребуется 10 лет, а вот чтобы ее потерять, хватит и года. На самом деле репутации разрушаются и гораздо быстрее. Исследовательские университеты должны быть организациями, которым можно доверять, где ученые работают на общее благо, и у всех в ходу честность и непредвзятость. Самый простой способ добиться этого — твердо решить говорить правду, а лучше всего получается это делать с помощью хорошей научной журналистики.

Общественные организации отвечают за свои действия перед населением, и если оно видит университет как организацию, которая открывает новые знания и ведет исследования во благо, оно с большей готовностью поддержит роль учебного заведения в обществе. А на отношение общества к университету можно повлиять тем, как мы рассказываем о научных исследованиях.

В начале 1980-х гг. СПИД еще не был признанным заболеванием, но ученых уже ставили в тупик пациенты, которые почему-то одновременно страдали оппортунистической пневмонией и саркомой Капоши. Однажды студенческая газета Университета штата Огайо написала, что один из наших ученых заявил, что нашел причину — микроб, живущий в Карибском регионе и Африке, культуру которого он, по его словам, вырастил из партии фактора свертывания крови VIII, которого часто не хватает при гемофилии. Он жаловался, что не смог закончить исследования, потому что у него заканчивался грант. В течение часа ему позвонили из местной газеты Scripps Howard, затем — из Associated Press, потом позвонил корреспондент CNN, который сказал, что их съемочная группа уже садится в самолет и будет у нас примерно через три часа.

Мой босс был в восторге от внимания СМИ, но я объяснил, что работа пока не опубликована в научном журнале и не представлена на научной конференции. Ученый отказался передать свои данные чиновникам из Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов. Я даже выяснил, что он звонил федеральным чиновникам, пытаясь использовать внимание прессы, чтобы получить дополнительное грантовое финансирование.

«Мы о научных работах так не пишем, — объяснил я, — и никто не пишет». Я хотел выпустить пресс-релиз, в котором мы бы указали, что исследование пока не прошло никакого рецензирования — вехи, по которой следует судить о качестве работы. Я добавил несколько строк о том, что нас удивило его заявление, и еще утром мы выпустили наш релиз. В итоге исследование освещали непредвзято. Где-то через год ученый покинул стены университета и исчез в неизвестном направлении.

Наше решение заработало для университета годы доверия, потому что мы не пошли по простому пути, заявили о стандартах, которым должны соответствовать наши исследования, и таким образом рассказали читателям о научном процессе. Моей задачей было защитить позицию организации и научного сообщества, а не воспользоваться вниманием журналистов.

Вызов

Сейчас в университетах проводится больше исследований, чем где бы то ни было. Для научного пресс-секретаря это одновременно и прекрасно, и ужасно. С одной стороны, мы в прямом смысле находимся на острие науки. Мы можем заглядывать через плечо ученым мирового уровня, вместе с ними радоваться их успехам и первыми сообщать о крупных открытиях, попутно зарабатывая себе верных друзей. С другой, мы должны рассказать историю корректно. Чтобы это сделать, нужно уравновесить потребности журналистики с ограничениями науки. Это требует удерживаться от весьма реального соблазна приукрасить действительность, а нередко еще и преодолевать мощное давление тех, кто заправляет всем этим делом, чтобы все-таки ничего не преувеличить.

В конечном счете мы измеряем свой успех по тому, насколько хорошо мы рассказываем о науке, и по доверию — доверию ученых к нашей точности, доверию организации к нашей работе, доверию посредников, которые пользуются плодами нашего труда, и доверию читателей к тому, что мы говорим. Научные истории в университете, кажется, бесконечны, словно чешуйки луковицы.

Удачной вам охоты.

38. Институциональные коммуникации в кризисе

(Джоанн Эллисон Роджерс)

Джоанн Эллисон Роджерс, бывший президент Совета по развитию научной журналистики и Национальной ассоциации научных журналистов, — автор шести книг, в том числе «Психохирургия: повредить мозг, чтобы спасти разум» (Psychosurgery: Damaging the Brain to Save the Mind, 1992) и «Секс: естественная история» (Sex: A Natural History, 2002). Джоанн — лауреат Ласкеровской премии по медицинской журналистике, стипендиат Американской ассоциации содействия развитию науки и один из 24 членов общества «Сигма Кси», не являющихся учеными. После 18 лет работы журналистом, колумнистом и национальным научным корреспондентом в Hearst Newspapers она стала директором по связям с медиа в медицинской школе Университета Джонса Хопкинса, где она также занимает должность заместителя директора по связям с общественностью.

Вскоре после того, как я ушла из ежедневных газет в 1984 г. ради работы в пресс-службе медицинской школы Университета Джонса Хопкинса, меня вызвали на совещание руководителей университетского госпиталя. И дали задание понять, что сказать — и нужно ли вообще что-то говорить — о вспышке смертельно опасного менингита в отделении новорожденных и необходимости закрыть это отделение, пока эпидемиологи госпиталя и штата не найдут и не устранят источник инфекции. Больница уже совершила правильные шаги по защите населения и своих сотрудников и взяла на себя ответственность за проблему, расследовала ее, чтобы исправить то, что пошло не так. Вопрос был в коммуникациях.

Мой еще свежий нюх репортера подсказывал, что больница должна провести пресс-конференцию, чтобы поскорее сообщить о неприятных новостях, пока они сами не утекли в СМИ и те не стали подозревать, что больница пытается скрыть информацию. Нам следовало публично сообщить будущим матерям, что больница позаботится о том, чтобы их приняли в других местах.

Несмотря на опасения, что история в СМИ повредит нашей репутации, напугает пациентов и посетителей и откроет дорогу для судебных исков, моему мнению доверились, и я в тот же день объявила о случившемся перед телекамерами. Больница попала в редакционную колонку, где нас похвалили, что на первое место мы поставили безопасность пациентов, благодаря чему укрепили репутацию надежного места и гарантировали увеличение количества пациентов и выручки.

Неплохой результат, хотя и не идеальный. Я могла бы попросить терапевта или медсестру выступить перед камерами, чтобы у этой истории было лицо настоящего эксперта. (Прессе не особенно понравились моя должность и статус.) Я могла бы убедиться, что инсайдеры получили уведомление до того, как увидели мое лицо в вечерних новостях. (Они не без оснований ворчали, что их застали врасплох и не дали подготовиться к вопросам пациентов, их семей и журналистов.) И еще мне стоило предупредить пресс-секретарей в управлении здравоохранения штата, что им обязательно будут звонить журналисты, чтобы они могли быстро отреагировать.

И все же 20 лет спустя никакого выбора между тем, стоит или не стоит говорить о критической ситуации, на самом деле не существует. (Вспомните аварии танкера Exxon Valdez и АЭС «Три-Майл-Айленд».) В этом смысле мой инстинкт пресс-секретаря совпадает с инстинктом репортера: плохие новости нужно выдавать первыми, быстро и в полном объеме. Это мантра пресс-секретаря, и она не должна меняться.

Изменилось лишь то, что проблемы, связанные с медициной и системой здравоохранения, усложнились, требования контроля и подотчетности и крики о провалах в системе безопасности и халатности участились, а регулирование и «корпоратизация» здравоохранения усилились. Кризисный менеджмент в научных медицинских центрах сегодня — занятость на полный рабочий день для целых взводов профессионалов. Внутренние споры и решения, как, что и когда сообщать о критической ситуации, требуют систематического и сложного планирования, управления и специальных техник.

Из этого следует, что эксперты по медиа и пиар должны иметь особые навыки и ресурсы для коммуникационной работы там, где существует угроза репутации, доходам и миссии организации.

В чем состоит критическая ситуация

Во-первых, необходим широкий взгляд на то, что такое критическая ситуация. Некоторые события-кандидаты легко опознать по заголовкам СМИ:

• Молодой пациент в госпитале Университета Дьюка получил неправильно подобранный донорский орган и скончался.

• Здоровый доброволец в Хопкинсе, работавший на больницу, получил неожиданную реакцию на химический препарат и скончался, после чего федеральные власти остановили тысячи клинических испытаний с тысячами участников.

• Источник в Хопкинсе заявляет, что рабочие часы врачей-резидентов нарушают требования законодательства, из-за чего контролирующая организация ставит под вопрос саму программу резидентуры, угрожая карьерам сотен резидентов и приводя в панику студентов, которые рассчитывали на эти места.

• Коллектив уважаемых ученых из Хопкинса отзывает из престижного журнала научно и политически спорную статью после того, как обнаруживает ошибку в своих экспериментах.

• Несколько медицинских центров согласны возместить миллионы долларов системе Medicare, чтобы аннулировать требования, которые правительство считает мошенническими.

Другие критические ситуации возникают из-за конфликта интересов между сотрудниками и нарушений требований отчетности по работе. Сегодня трудно найти ученого без финансового интереса или связей с частными компаниями, что вызывает много предположений о нарушениях правил из корыстных соображений. Высокопродуктивные исследователи с несколькими федеральными грантами, которым, по традиции, достаточно доверяли, чтобы они указывали приблизительное время, потраченное на проект, сегодня должны отчитываться за каждый час работы и могут столкнуться с обвинениями в мошенничестве, если не смогут предоставить нужную документацию.

Иногда кризис неожиданно возникает в ходе работы, уже продолжающейся какое-то время. Хорошим примером может служить, казалось бы, внезапная эпидемия медицинских ошибок, о которой упомянуто в двух известных докладах Института медицины в конце 1990-х гг. о значительном количестве серьезных ошибок в больницах. Больницы признают, что ошибки случаются и что их риск увеличивают большое количество препаратов (среднестатистический пациент получает более 10 наименований), сокращенное время пребывания в больнице, отсутствие страховки и пациенты со слабым здоровьем. Большинство госпиталей выделяют для решения этой проблемы огромные ресурсы. Но пресса и общество часто не знают контекста: что делается правильно, а что — пока нет.

Достижения в области биомедицинских исследований и клинической медицины будут создавать длительные, хотя и эпизодические кризисы коммуникаций. Возьмем исследования на стволовых клетках, репродуктивные технологии, эксперименты на животных или генетические «отпечатки пальцев».

11 сентября 2001 г. возник кризис особой категории, который требовал от коммуникаторов осторожности и аккуратности. Коммуникационные проблемы в такого рода критических ситуациях могут поставить в тупик даже профессионалов. Нужно ли отвечать на вопросы журналистов о существовании и местонахождении лабораторий, где работают с сибирской язвой и другими биологическими агентами, если эту информацию могут получить террористы?

Имеет ли пресса право знать, что в связи с терактами сотрудников или студентов допрашивает ФБР?

Как предвидеть потребности, запросы и критику СМИ

Новые технологии и практики журналистики осложняют каждую категорию критических ситуаций. 10 лет назад это были миниатюрные скрытые камеры, а сегодня — интернет-журналистика, которая навсегда разрушила традиционные представления о дедлайне и разожгла аппетит к моментальной реакции на запрос информации, иногда в буквальном смысле мгновенной. Интернет с его командами технически продвинутых и умеющих работать с законодательством о раскрытии информации журналистов-расследователей, к счастью или несчастью, усилил давление на организации и их представителей, от которых ждут более быстрой и полной информации, интервью, экспертов и справочных документов. И мы должны все это предоставлять, не выходя за рамки бюджетов, используя весь персонал и доступную нам информацию.

Стоит отметить, что коммуникационный кризис может возникнуть, даже если сама по себе тема безобидна, а сама новость на первый взгляд кажется хорошей. В области коммуникаций ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Сериал ABC News «Хопкинс: 24/7», подготовленный 18 журналистами и продюсерами, которые три месяца беспрерывно снимали работу больницы со всеми ее промахами, посмотрели миллионы людей, и он получил премию «Эмми». Но даже он стал символом предательства и объектом гнева. Объединенная комиссия по аккредитации организаций здравоохранения публично (и напрасно) поставила под сомнение тот факт, что пациенты, которых снимали журналисты ABC, дали на это информированное согласие, и разработала новые правила, которые сделали доступ СМИ в медицинские организации практически невозможным. Конкуренты ABC и газеты требовали рассказать, сколько мы заплатили телекомпании за такой материал (нисколько, и ABC сама оплачивала еду и телефонные звонки своих сотрудников), и укоряли нас в том, что мы дали такой беспрецедентный доступ ABC, а не им.

У всех этих событий есть одна общая черта: возможность не только в той или иной степени вызвать негативную временную реакцию, но и привести к непредвиденным последствиям в долгосрочной перспективе, которые деморализуют сотрудников, мешают набору преподавателей и студентов, душат благотворительность, портят репутации и подрывают миссию организации.

Что бы ни думала пресса о том, что сиюминутное, резкое и пристальное внимание, которое она может привлечь к организации, будет тем самым драйвером кризиса коммуникаций, долгосрочная реальность имеет куда больше смысловых слоев.

Пресс-секретари, которые стоят своих зарплат, сделают все, что в их силах, чтобы раскрыть информацию быстро и в полном объеме, но как человек, работающий в этом деле более 20 лет, я гарантирую, что разрыв между тем, чего хотят журналисты, и тем, что дадут им организации, никогда не исчезнет до конца. Мне это напоминает критику некоторых журналистов, которая обрушилась на Университет Хопкинса, когда руководство несколько дней отказывалось сообщить имя и адрес молодой и здоровой участницы клинических исследований и сотрудницы госпиталя Эллен Рош, которая, как я уже писала, умерла во время базового физиологического исследования с использованием сублетальной дозы препарата «Гексаметониума», вызывавшего приступ астмы.

Хопкинс должным образом сообщил об инциденте регуляторам и другим государственным органам, а затем — достаточно быстро — и журналистам, были пространные заявления, интервью, справки и новости. Но СМИ негодовали, что мы недостаточно быстро раскрываем некоторые детали случившегося. Хотя мы пообещали опубликовать результаты внутренних и внешних расследований происшествия — что и было сделано, — на нас часто жаловались, что мы скрываем информацию, чтобы избежать судебных исков.

По правде говоря, судебные иски или компенсация в таких случаях — дело почти решенное. Семья Эллен и их законные представители попросили нас уважать их право на частную жизнь и ничего не говорить журналистам. В следующие недели и месяцы семья тоже не общалась со СМИ, подкрепляя подозрения журналистов, что Хопкинс «вынуждает их помалкивать». Нам же нужно было разобраться не только с горем семьи, но и с проблемами в нашем контроле над исследованиями, которые выявила эта трагедия. На это ушли сотни часов работы десятков людей, которые в первую очередь должны были перезапустить тысячи исследований, остановленных Отделом защиты исследований на людях. На кону стояли клинические испытания с тысячами людей, нуждавшихся в лечении.

Разочарование СМИ можно было понять, но нельзя спорить с тем, что во время институциональных кризисов некоторые вещи прессе не сообщаются — что-то временно, а что-то и никогда — по юридическим и этическим соображениям. Прочая информация не будет обнародована, пока не появится какая-то уверенность в фактах.

Институциональные коммуникаторы (как и руководители), которые не готовы понять сложные связи между кризисами и их долгосрочными последствиями, не задерживаются на своих постах. Журналисты, которые не понимают, как в таких случаях работает организация, будут сражаться с ветряными мельницами. Таким образом, понимание составных частей современного кризиса нужно как инсайдерам, так и аутсайдерам.

12 правил кризисной коммуникации

Что должно случиться, когда какое-то событие запускает механизм институциональной реакции? Какие навыки, стратегии и тактики нужны и работают лучше всего для понимания проблемы и ее обнародования? (Это не одно и то же.)

Вот некоторые оптимальные практики сбора, организации и распространения информации во время критической ситуации, основанные на проверенных планах и опыте, которым со мной великодушно поделились многие специалисты по пиар и работе с журналистами:

1. Войдите в кризисную команду своей организации. Когда вас зовут в последний момент, чтобы вы выпустили заявление, вы не знаете нюансов и вопросов, которые могут потом аукнуться. Как человек, понимающий, что захотят узнать СМИ и общество, вы можете помочь тому, чтобы кризисная команда выработала общий взгляд на ситуацию и не упустила подробности, когда дело дойдет до подготовки сообщений и заявлений.

2. Разработайте подходящие для организации стратегические и тактические планы для кризисной команды, подкрепленные фактами и учитывающие краткосрочные и долгосрочные последствия, и письменно оформите их. Что перед вами — история-однодневка или долгий марафон? Виновата в чем-либо организация или факты свидетельствуют о другом? Есть ли здесь моменты, связанные с общественным здоровьем? Нужно ли выпустить только письменное заявление? (Чем сложнее проблема, тем больше подходит этот вариант, поскольку письменные заявления могут аккуратно отразить все нюансы и не имеют привычки «мутировать», как устные заявления.)

Нужна ли пресс-конференция и интервью? Если да, кто лучше подходит на роль спикера и какая подготовка им нужна? В чем состоят ключевые сообщения и каковы ключевые аудитории, внутренние и внешние? Стоит ли привлекать третью сторону для поддержки и представления ваших интересов? Нужны ли письма в редакцию и колонки?

3. Объясните журналистам, какие внешние силы могут помешать вам быстро или в полной мере раскрыть информацию. Часто для сокрытия информации есть юридические, регуляторные, политические или этические причины — от правил сохранения врачебной тайны, правил защиты частной жизни и юридических договоренностей до требований пациентов и их семей и соображений общественного здравоохранения.

4. Расспрашивайте обо всем свои внутренние источники. Будьте настроены скептически. Журналисты будут настроены именно так, и вам следует оценить надежность информации, которой предстоит поделиться. Не бойтесь спрашивать!

5. Предложите подготовить все заявления и разошлите их на предмет дополнений, правок и интерпретаций. В этом случае вы будете на прямой связи с представителями университетов, так что, если кто-то еще из вашей организации захочет подготовить заявление, он не окажется между вами и теми, кого вы цитируете. На это потребуется много усилий, иногда с десятками черновиков. Но это стоит каждой потраченной минуты, потому что так вы сможете отвечать за свои слова.

6. Предвосхищайте все мыслимые неприятные и враждебные вопросы, которые зададут экспертам вашей организации, а затем добивайтесь ответов на них. Даже если поначалу все, что вы можете оперативно сообщить: «Не знаем, но узнаем». Составьте и держите под рукой обновляемый список вопросов и ответов во время кризиса. Как и заявления, которые вы подготовили, это станет основой внутренних и внешних коммуникаций, а также базой для материалов во внутренних изданиях, обращений декана и писем пациентам, студентам, родственникам и врачам.

7. Найдите и «почините» (желательно до критической ситуации) все проблемные места в вашей системе коммуникаций. Кризис — не время для севших аккумуляторов, разберитесь, как настроить VPN для доступа к сети из дома, и решите, где у вас будет полностью оборудованный дополнительный пресс-центр.

8. Будьте готовы к тому, что все, что вы скажете «внутри» компании, обязательно попадет во внешнюю среду, и ведите себя соответствующе. Помечайте черновики и письма «Строго конфиденциально» и очень аккуратно высказывайтесь в переписке.

9. Обзаведитесь круглосуточным сервисом коммуникаций — без исключений. Создайте печатные и электронные образцы заявлений и документов для кризисных коммуникаций. И держите готовые кризисные документы в файле, к которому у сотрудников есть доступ с любого компьютера. Так вы значительно ускорите получение информации журналистами во внерабочее время. Оперативно загружайте новую информацию на сайты и во внутреннюю сеть.

10. Занимайтесь нетворкингом. Познакомьтесь с командой кризисных коммуникаций. Знайте номера сотовых и домашних телефонов и расписание отпусков руководителей организации и деканов, а также юриста, начальника охраны кампуса, декана, отвечающего за координацию действий, специалистов по комплаенсу, эпидемиологов больницы, специалистов по охране труда, оперативных дежурных и вице-президентов по кампусу и IT. Короче, как принято говорить у нас в профессии, знайте, где хранятся ваши фонарики.

11. Избегайте соблазна, даже если на этом настаивает руководство или сотрудники организации, выдавать информацию о кризисе только дружественным журналистам и скрывать ее от недружественных. Обе стратегии могут казаться привлекательными и помогут вам преодолеть одну конкретную ситуацию, но в итоге ни к чему хорошему не приведут. Один журналист может сообщить срочную новость только в своем издании, но, когда информация уже появилась, вся суть кризисных коммуникаций в том, чтобы постоянно и как можно скорее выдавать всю информацию всем СМИ.

12. Никогда не соглашайтесь скрывать правду, даже ради благого дела. Ваша задача — понять, как лучше и точнее рассказать о кризисе то, что о нем позволяют рассказать законы и этика. Если ваша организация требует от вас сделать что-то, что вам не нравится, ваша задача, во-первых, объяснить, что им не стоит об этом просить, а вы не будете этого делать, и, во-вторых, сказать начальству, что лучше просто отказаться от комментария, чем солгать.

Резюме: кризисы приходят и уходят

В памяти остается то, как мы на них реагируем. Не забывайте мантру, что плохие новости надо сообщать первыми, быстро и в полном объеме. Развивайте в себе способность и мужество понимать, что информация, которую вы получаете, правдива, и говорите правду как в прессе, так и в зале совета директоров. И держите фонарики под рукой.

39. Государственные организации

(Коллин Хенриксен)

Коллин Хенриксен с 1990 г. возглавляет коммуникационный отдел Клинического центра Национальных институтов здоровья. В NIH она работает более 23 лет. До этого занималась связями с общественностью и коммуникациями в Торговой палате США, Университете Бригама Янга и конгрессе США. Закончила Университет Бригама Янга в 1973 г. со степенью по коммуникациям.

Однажды ночью в 1979 г. в Нью-Йоркский госпиталь доставили 27-летнего охранника с редкой формой пневмонии, и там дежурил некий студент-резидент. Хотя опыта у него было немного, он знал, что такая редкая пневмония бывает только у людей, больных раком, перенесших пересадку органов, или тех, у кого по каким-то причинам подавлена иммунная система. У этого здорового молодого человека ничего подобного не было. Несколько недель спустя, когда этот студент рассказывал об этом случае на врачебном обходе района, поднялось несколько рук. Врачи тоже сталкивались с похожими случаями. Доклад студента о случае в Нью-Йорке стал одним из трех сообщений, на которых основывался первый отчет о болезни, которая позднее получила название СПИД.

Через три года этот терапевт, доктор Генри Мазур, прибыл в Национальные институты здоровья, где стал членом коллектива опытных исследователей, которые лихорадочно пытались разобраться в этом новом смертельно опасном заболевании.

В пресс-центрах кампуса NIH не смолкали телефоны: журналисты со всего мира хотели знать, что Институты предпринимают по этому поводу. Как пресс-секретари мы узнавали о болезни одновременно с учеными. Почему она так непропорционально охватывает геев? Почему люди с этой болезнью умирают от обычных инфекций? Мы узнавали ответы на эти вопросы, переводили их на понятный язык и доносили информацию до общества. В кабинет одной из моих коллег зашел видный исследователь СПИДа, сел рядом с ней и нарисовал простую картинку, как новый вирус поражает клетки иммунной системы, наглядно объясняя ей это тогда же, когда в этом только начали разбираться сами ученые.

Сейчас доктор Мазур возглавляет департамент критического ухода в Клиническом центре NIH. Я писала о его первой встрече с пациентом со СПИДом для рассылки для сотрудников институтов, когда в 2002 г. он выступал с почетной лекцией, которой поощрялись ученые, наблюдавшие и изучавшие редкие клинические ситуации.

Во всех институтах системы NIH есть похожие истории изучения болезней. И коммуникаторы в других американских агентствах, в том числе НАСА, Агентстве по защите окружающей среды (EPA), Национальном научном фонде (NSF) и Центрах по контролю и профилактике заболеваний, рассказывают похожие истории о том, как им приходилось освещать ситуации, которые разворачивались на их глазах. Как специалист по коммуникациям в научной государственной структуре вы не то чтобы часть научного процесса, но вы точно его сопровождаете.

Эта работа не подходит тем, кто хочет видеть материалы за своей подписью в прессе. Но вы можете получать удовлетворение от своей роли в распространении научной информации для тех, чью жизнь она затронет. Работа научным пресс-секретарем в научном агентстве подойдет профессионалам с разными талантами и характерами, независимо от того, есть у них специализированная подготовка по научной коммуникации или они эксперты общего профиля с любопытством, мотивацией и склонностями, необходимыми для того, чтобы разобраться в науке.

Где искать работу на государство

Свои научные авторы есть во многих государственных агентствах. Большинство из них, как и NIH, конгресс США обязал делать свои открытия, политику, действия и регулирование доступными американскому налогоплательщику. Помимо NIH, НАСА, EPA, NSF и CDC есть еще Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов, Национальный институт стандартов и технологий, Смитсоновский институт, Министерство сельского хозяйства и Национальное управление океанических и атмосферных исследований (NOAA).

Научные комитеты конгресса и некоторые его члены, у которых в регионе есть высокотехнологичные предприятия, иногда нанимают научных авторов.

Связи со СМИ

Правительственные научные организации нуждаются в опытных коммуникаторах, потому что политика неизбежно играет важную роль в том, как СМИ освещают государственную науку. Когда конкретная администрация в Белом доме в соответствии со своими представлениями меняет принципы регулирование качества воздуха или воды, все внимание сосредотачивается на EPA. Участие NIH в исследованиях на чувствительные темы, вроде полового поведения или эмбриональных стволовых клеток, может привести к ажиотажу в СМИ. Когда взрывается шаттл и гибнет весь экипаж или ломается космический телескоп «Хаббл», это событие для СМИ. Когда FDA отказывается одобрить многообещающий новый препарат, это может иметь крупные финансовые последствия (вспомните ImClone — хотя лекарства этой компании в итоге были одобрены, первоначальный отказ привел к финансовому скандалу с участием Марты Стюарт), и СМИ за это хватаются.

Поскольку правительственные ученые, по существу, работают на американское общество, правительственные коммуникаторы обязаны активно работать со СМИ и помогать ученым общаться с журналистами. Ученые часто попадают в центр внимания невольно, они могут быть не готовы к вопросам СМИ и не знать, как реагировать на них. Наша задача — помочь им научиться лучше взаимодействовать с журналистами и рассказывать о своих научных открытиях простым языком.

Что становится научными новостями

Научные и биомедицинские открытия, опубликованные в топовых рецензируемых журналах (например, Science, Nature Medicine, New England Journal of Medicine и JAMA), получают больше всего внимания в прессе и в эфире. В медицине сюжеты, которые, скорее всего, заинтересуют журналистов, — это научные открытия в области болезней, которые затрагивают большое количество людей: рака, диабета или сердечно-сосудистых заболеваний. Кроме того, сенсациями становятся истории знаменитостей и их заболеваний. Заявление актера Майкла Фокса, что он страдает болезнью Паркинсона, вызвало к жизни кучу историй об этом недуге. Новости создает все спорное, трагическое или пугающее. Обнаружение коровьего бешенства в США привлекло внимание сотен журналистов.

Цитаты ученых, взятые из пресс-релиза или полученные по запросу, придают материалам вес. К тому же они делают историю понятнее и интереснее. Работая вместе с учеными, правительственные коммуникаторы решают, чего заслуживает научный результат — пресс-релиза или стоит просто дать журналистам доступ к авторам работы для комментариев.

Когда есть большая вероятность, что значимое научное открытие привлечет внимание СМИ, организация пресс-конференции поможет сформулировать последовательное и точное сообщение для СМИ, сэкономить время и избежать путаницы.

Работа с запросами СМИ

В разных госорганах по-разному работают с запросами СМИ. Где-то от ученых и руководителей требуют, чтобы те направляли журналистов в пресс-службу организации. Например, NIH призывает ученых отсылать их в пресс-службу. Поскольку это очень крупная организация, журналисты часто звонят источникам в разных институтах по одному и тому же поводу. Координируя звонки через пресс-службы, NIH может дать журналистам наилучшие источники информации и донести до них более последовательную и точную информацию.

Кроме того, NIH — часть более крупной структуры, Министерства здравоохранения и социальных служб США. Пресс-служба министерства отвечает за то, чтобы разные организации из его структуры (например, NIH, FDA и CDC) координировали между собой информацию для журналистов и чтобы министр знал о событиях и темах, которые интересуют СМИ.

Интервью с пациентами

Когда журналисты пишут о какой-то болезни, им обычно требуются интервью с пациентами с этим диагнозом, чтобы добавить к истории человеческое измерение. В составе NIH работают исследовательский госпиталь, клинический центр, где проводятся клинические испытания. Клинический центр разрешает брать интервью у своих пациентов, если на это дают согласие врач и пациент или его законный представитель. Пресс-служба отвечает за то, чтобы все необходимые разрешения были получены, бумаги подписаны, а пациент понимал последствия беседы с журналистами.

Закон о свободе информации (FOIA)

Федеральный закон о свободе информации был принят конгрессом в 1966 г., и время от времени в него вносят поправки. Он дает гражданам США и других стран право на запрос информации у органов исполнительной власти. Пресс-секретари постоянно работают с такими запросами, потому что закон часто используется СМИ для получения нужной им государственной информации. FOIA не распространяется на конгресс, федеральные суды и органы штатов или местного самоуправления, но касается всех министерств, независимых органов, регулирующих комиссий и корпораций, принадлежащих государству.

Информация, согласно этому закону, — это все документы, статьи, отчеты и переписка государства. Термин «запись», который использован в законе, решениями судов распространяется на пленку, фотографии, звукозаписи и компьютерные записи. Информация, которую можно получить с помощью этого закона, включает заметки со встреч, переписку по электронной почте, компьютерные файлы и черновики документов.

В законе есть девять исключений, на основании которых допускается не раскрывать информацию. Два наиболее часто используемых исключения — вторжение в частную жизнь (например, для медицинских записей) и коммерческая или финансовая информация. Работать с такими запросами следует быстро и в полном соответствии с буквой закона.

Издания для общества, профессиональных и внутренних аудиторий

Пресс-службы NIH выпускают сотни изданий и других материалов для профессиональных сообществ и широкой публики. Эти материалы имеют много форматов, в том числе книги, буклеты, справочная информация, видео, видеопередачи и выставки. Большая часть такой информации распространяется свободно и не защищена авторским правом. Она используется в клиниках, школах и библиотеках и частными лицами, что делает ее замечательным ресурсом для общества. Материалы для широкой публики обычно описывают конкретные болезни и методы их лечения. Материалы NIH касаются всевозможных заболеваний: рака, сердечно-сосудистых заболеваний, диабета, артрита, психических болезней, болезней мозга, заболеваний глаз, наркомании и многих других. Многие публикации ориентированы на образование и содержат информацию о здоровом поведении и научных основах медицины: например, что такое микробы или как действуют вакцины.

Некоторые из более крупных институтов в системе NIH проводят собственные национальные образовательные кампании. В их числе, например, длительная кампания «Пять в день» Национального института рака, направленная на потребление фруктов и овощей для защиты от рака, или кампания «Красные платья», организованная в 2003 г. Национальным институтом заболеваний сердца, легких и крови и направленная на повышение осведомленности о болезнях сердца у женщин.

Многие агентства для создания и распространения таких материалов нанимают коммуникационные фирмы. Научных авторов нанимают не только в штат, но и по контракту, как фрилансеров, для подготовки государственных изданий, образовательных кампаний и других материалов. Фрилансеры представляют особую ценность, когда они хорошо разбираются в науке и понимают культуру конкретного агентства, на которое будут работать.

Клинический центр NIH выпускает серию образовательных изданий для пациентов, как бумажных, так и электронных, которые описывают процедуры, которые пациенты проходят в центре.

Некоторые госорганы также выпускают материалы для своих сотрудников. Клинический центр, к примеру, делает ежемесячную рассылку, а дирекция NIH — рассылку для всех сотрудников каждые два месяца. Кроме того, NIH делает специальную ежемесячную рассылку для ученых, чтобы те знали о работах друг друга и о важных вопросах и правилах ведения исследований.

Ежегодные доклады, научные отчеты и ответы на запросы конгресса тоже часто готовят коммуникаторы. Политические департаменты нередко нанимают научных авторов для подготовки более сложных аналитических материалов для конгресса, материалов для слушаний и консультативных советов.

Сайты

Одной из самых масштабных перемен в области коммуникаций стало появление интернета. И нигде изменения того, как общество получает информацию, не были такими значимыми, как в секторе здравоохранения.

Многие сегодня получают информацию о здоровье из интернета. Исследование в июле 2003 г., опубликованное проектом Pew Internet and American Life Project, показало, что 80 % взрослых американцев ищут информацию о здоровье в интернете. Это делает сетевые материалы важной частью работы научного коммуникатора. И это имеет особенное значение для государственных коммуникаторов, поскольку исследования также показывают, что люди доверяют информации, которую получают от государства.

В отчете Consumer Webwatch об укреплении доверия в интернете, опубликованном 29 октября 2002 г., отмечалось, что их группа экспертов поставила сайт NIH на первое место по надежности научной информации. Люди доверяют этой информации, потому что знают, что у NIH как у государственного органа нет коммерческого интереса продвигать тот или иной метод лечения. Эксперты организации отметили, что на сайте есть ссылки на рецензируемые журналы, и он часто используется как источник информации для других сайтов.

Эти исследования показывают значение хороших научных материалов на государственных сайтах. На заре эпохи интернета ученые и эксперты по компьютерам полагали, что с появлением сети люди получили неограниченный ресурс для распространения информации. В интернете не существует ограничений по объему информации, как в печатных изданиях, на него не распространяются капризы журнальных редакторов, и он бесплатный. С развитием этой технологии стало ясно, что, хотя это превосходный ресурс, ограничения по времени и другим параметрам делают его несовершенным. Поскольку информацию в сети можно обновлять мгновенно, от нее ожидают, что она всегда будет актуальна. Но это требует системы, которая заставляет экспертов по темам постоянно просматривать ваш контент, и достаточной технической поддержки, чтобы ежедневно обновлять сайт.

Кстати, в Consumer Webwatch обнаружили, что уровень доверия к информации основан не на поверхностных критериях вроде качества дизайна, а на качестве источников. Напротив, слишком яркий дизайн заставлял экспертов сомневаться, что на сайте действительно стоящая информация. Неудивительно, что в отчете отмечалось, что плохая грамматика и опечатки заставляют пользователей ставить под сомнение авторитетность сайта.

Преимущества и сложности

Одно из основных преимуществ работы научным коммуникатором на научное государственное ведомство состоит в том, что ты работаешь с учеными, которые (в случае NIH) пытаются изучить и вылечить болезни и облегчить страдания людей во всем мире. Одна из главных сложностей такой работы в том, что иногда ученые не понимают, как важно, чтобы их результаты были доступны обществу. Нередко их раздражают новостные СМИ. Журналисты часто ищут новость о каком-нибудь прорыве, но обычно никаких прорывов в науке нет. Она движется тихим шагом на протяжении нескольких поколений. Некоторые ученые опасаются, что СМИ исказят их результаты, чтобы сделать их более интересными. Профессиональный коммуникатор выступает медиатором в этих отношениях. Мы можем работать с журналистами, чтобы убедиться в том, чтобы их материалы получались значимыми и точными. А удачный опыт работы со СМИ поможет убедить ученых, что в расширении понимания науки обществом есть смысл.

Кроме того, наука действительно движется вперед, иногда довольно неожиданным образом. В отличие от других областей госуправления, где единственными факторами развития вашей карьеры будут политика и регулирование, в научных организациях ее могут определить неожиданные новые научные результаты. В 1970-х гг. никто и предположить не мог, какое значение СПИД будет иметь для страны или для карьер научных коммуникаторов. В будущем биобезопасность и связанные с ней проблемы оспы, сибирской язвы и рицина могут изменить ход наших профессиональных судеб. А может, нам придется заниматься новыми болезнями вроде атипичной пневмонии или оспы обезьян. Именно непредсказуемость науки делает карьеру в научных госорганах одновременно сложной и приносящей удовлетворение.

40. Некоммерческие организации

(Фрэнк Бланшар)

Фрэнк Бланшар с 1994 г. руководит пресс-службой фонда Уитакера, где отвечает за все внешние коммуникации, в том числе за гранты на премию для журналистов Американской ассоциации содействия развитию науки и серию семинаров Национального фонда прессы. Его карьера началась в 1977 г. с должности помощника редактора в газете Monroe Journal в Алабаме, затем он стал политическим журналистом в газете Montgomery Advertiser, а затем ночным редактором в Associated Press в Атланте. В 1985 г. Фрэнк ушел из журналистики и стал старшим автором в пресс-службе Мичиганского университета. В 1988 г. он стал старшим пресс-секретарем Медицинского института имени Говарда Хьюза. Фрэнк имеет степень бакалавра журналистики Флоридского университета.

Дверь распахнулась, и ко мне повернулось с десяток лиц. У меня было запланировано интервью для материала о научном образовании, но сейчас мне показалось, что это какая-то вечеринка-сюрприз, а я здесь почетный гость. Никогда еще меня не встречало на интервью такое количество людей. За длинным столом расположилась настоящая толпа. Во главе сидела женщина с широкой улыбкой, с которой я познакомился в Университете Ксавье штата Луизиана в Новом Орлеане.

Мой спутник, опытный консультант, который представлял благотворительные организации, частные фонды и другие некоммерческие организации, отнесся к этому спокойно и тут же заговорил. Он сказал, что мы представляем Медицинский центр имени Говарда Хьюза в Бетесде, штат Мэриленд, который в то время был самой крупной из всех благотворительных организацией страны, обладающей $5,2 млрд. Институт Хьюза дал этому небольшому колледжу, который лидировал в стране по количеству темнокожих студентов-медиков, грант на $1,8 млн, чтобы поддержать его научную программу бакалавриата. Университет Ксавье, как исторически сложилось, — единственный католический университет для афроамериканцев в США, делал нечто невероятное. Мы хотели об этом рассказать. Как научный автор института я договорился об интервью с преподавателем, который руководил научной программой, и несколькими студентами, чтобы оживить материал их рассказами. Я думал, что понятно изложил свои пожелания по телефону за несколько недель до поездки, но у директора программы оказались другие планы.

Она спланировала для нас маршрут, который мог бы стать первоклассной защитой заявки на грант. В комнате сидели преподаватели, сотрудники факультета и все, кто мог бы подтвердить пользу от финансирования. Познакомившись с группой, я должен был поговорить с президентом университета и другими людьми, а потом у меня была бы возможность пообщаться со студентами. День предстоял долгий, и все это было пустой тратой времени.

Мы приехали, чтобы собрать определенную информацию для статьи. Мы не собирались проверять, как идут дела по гранту. Мы не могли предложить им больше денег и не могли лишить их финансирования. Наконец, когда это стало понятно, преподаватели разошлись по своим кабинетам. Другие сотрудники тоже вернулись на свои рабочие места, а директор программы села и переписала для нас план на день.

Для меня это стало первым уроком, что значит работать научным автором в благотворительной организации. Любой представитель фонда, который приезжает к получателю гранта, облачен в мантию источника средств и несет в себе обещание дальнейшей поддержки или угрозу сокращения финансирования. Вы не просто научный журналист — вы человек со связями. Вы всегда можете замолвить словечко нужным людям.

Двойной статус журналиста и представителя фонда может мешать, а может приводить и к обратному эффекту: открывать нужные двери. Работая в фонде Уитакера, я получил доступ к ключевому документу на раннем этапе кампании по созданию Национального института биомедицинских исследований и биоинжиниринга в системе Национальных институтов здоровья. Отчет консультанта перед конгрессом 1995 г. требовал доработки. Как попросить создать новый институт, как бы не прося об этом, — вот в чем была тонкость. Мы кое-что переписали, а консультанты приняли наши поправки и добавили в Рекомендацию 1: «Национальные институты здоровья должны главное внимание уделить фундаментальным исследованиям в области биоинжиниринга. Эти исследования должны вестись на высшем уровне и иметь ресурсы для поддержки внешних исследовательских проектов».

Фонды и другие некоммерческие организации — это, как правило, институты, открытые к сотрудничеству, где поощряются новые идеи и творчество. В некоммерческие организации часто приходят образованные люди, которые увлечены каким-то делом, действуют исходя из интересов общества и любят свою работу. Вместо того чтобы что-то делать, они все организуют. Некоммерческие организации получают от государства налоговые льготы — что-то вроде общественных субсидий. Цена такой финансовой свободы — подотчетность обществу в использовании этих не облагаемых налогом средств. В этом секторе от коммуникаторов требуется две вещи: помогать выполнять миссию перемен в обществе и сообщать ему, чего удалось добиться. Эти принципы иногда дают очень ясное представление, как должен выглядеть текст.

К примеру, в университете научная история может решать несколько задач: скажем, признание для организации, кафедры и сотрудника. Университетский пресс-релиз может начинаться так:

Мэдисон, штат Висконсин. Новая технология, разработанная группой ученых под руководством Нимми Рамануджам, младшего профессора биомедицинского инжиниринга из Висконсинского университета в Мэдисоне, станет «третьим глазом» во время биопсии молочной железы и повысит вероятность точного диагноза рака.

Фонд, со своей стороны, может более пристально рассмотреть само достижение:

Арлингтон, штат Виргиния. Светочувствительный датчик поможет врачам ежегодно обнаруживать рак молочной железы у примерно 70 000 американок, для которых традиционная биопсия не дает верного результата.

Некоммерческие организации развивают сотрудничество в собственных стенах и часто сотрудничают друг с другом и с другими организациями. Такие отношения порой превращают коммуникатора в посредника. Как научному журналисту фонда вам может потребоваться рассказать о результатах исследований получателя гранта. Организация, где он работает, хочет того же самого, но по другим причинам. В результате два рассказа об одном и том же исследовании могут представлять разные точки зрения для разных аудиторий. Если они попадут к одним и тем же читателям, может возникнуть путаница. Одна стратегия решения проблемы — развитие отношений с коллегами в других организациях. Вы можете предложить выпустить совместный пресс-релиз или скоординировать выпуск двух пресс-релизов, чтобы избежать ненужного повторения. К примеру, фонд может отправить пресс-релиз федеральным СМИ, а грантополучатель — региональным и местным. Если в проекте участвует более одного грантодателя и несколько грантополучателей, текст может пострадать от слишком большого количества пальцев над клавиатурой. Вам, вероятно, придется полагаться на свои навыки переговорщика, чтобы учесть конкурирующие интересы и выдать хорошо написанный материал.

В некоммерческом секторе научный коммуникатор постоянно работает с большим объемом заданий. Вы можете писать пресс-релизы, статьи для годового отчета, заметки для рассылки, брошюры, справки, «белые книги», тексты для выступлений, отчеты о встречах, аннотации к исследованиям, материалы на сайт, другие документы и письма журналистам. Вам могут поручить разработать анкету для исследования и затем отчитаться о его итогах. Вы можете писать речи для председателя правления фонда. Можете оказаться на передовой процесса выдачи грантов, придумывая и готовя объявления о них и запросы заявок. Деньги могут понадобиться и вашей некоммерческой организации, так что вы можете сами писать заявки на гранты. Можете проводить мастер-классы с членами своих сообществ, поощряя их к тому, чтобы стать источником информации для ваших материалов. Вы можете делать все это и еще многое другое.

При этом бывают задания и более журналистского толка. Джоан Эрхарт-Трайхел ушла из Science News в Psychiatric News, издание Американской психиатрической ассоциации, некоммерческого общества. Она утверждает, что делает практически то же самое, что и раньше. «Большую часть времени я пишу о научных публикациях в журналах и общаюсь с учеными. Я очень рада, что не занимаюсь политикой… Я читаю много журналов в сети. Мне нравится искать новые и интересные вещи». Большинство своих материалов она выбирает сама, используя обычные новостные критерии, и время от времени занимается тематическими историями вроде депрессии у университетских студентов или уникальных задач психиатров в командировках: «Прошлым летом я была в Арктике, где писала о психиатрии на вершине мира».

У организации Джоан есть и политические интересы, и время от времени они попадают в журнал. Психиатры и психологи сейчас пытаются договориться о том, должны ли последние иметь право выписывать рецепты. Это означает, что научное исследование психолога может не попасть в Psychiatric News. Джоан говорит, что с большей вероятностью материал зарежут, потому что он слишком сильно опирается на догадки ученого, а не на опубликованные результаты.

У каждой организации есть свои причины, почему она имеет корпоративное издание. Некоммерческие организации обычно пишут о том, чего пытаются добиться, и отчитываются перед публикой о своих успехах. Так что помимо хорошей истории или общественных интересов у вас появляются и другие мотивы. Это ставит перед научным коммуникатором кое-какие интересные задачи.

Уильям Столценбург, научный редактор главного издания одноименной экологической организации, Nature Conservancy, должен учитывать бесконфликтную миссию своей организации, основанную на научной информации, — сохранять экологическое разнообразие мира. В газете могут опубликовать материал о разрушении экосистем, Столценбург же обязан поступить иначе. «Например, в большой истории о сохранении луговых собачек нужно избежать самой очевидной эмоциональной привязки — жестокости и преследования, которое и привело вид к порогу вымирания, — говорит он. — Вместо того чтобы попытаться понять, что в голове у тех, кто считает подходящим развлечением стрельбу по луговым собачкам, материал рассматривает последние экологические исследования, которые показывают, что этот вид является ключевым для североамериканских лугов — постепенное осознание этого факта порождает к несчастному грызуну давно положенное ему уважение».

Некоммерческие организации часто делают одним из своих коммуникационных приоритетов образование и просвещение. Задача коммуникатора здесь — убедить свою организацию, что коммуникация должна предшествовать образованию. Рик Борчелт, директор по коммуникациям Института биоэтики имени Бермана в Университете Джонса Хопкинса, вспоминает один разговор с организаторами выставки по физике высоких энергий, которая путешествовала по Европе. Оценивая эффективность выставки, организаторы выяснили, что написанные для нее материалы слишком сложны для посетителей. «Один из выводов, который можно было сделать, — писать нужно с оглядкой на уровень вашей целевой аудитории, — говорит Борчелт, — но вывод, который сделали организаторы, был другим: нужно улучшить качество преподавания физики, чтобы аудитория могла понять их выставку».

«Это распространенный среди некоммерческих и активистских организаций подход, хотя прямо его высказывают нечасто, — продолжает он, — и для научного коммуникатора это представляет серьезную проблему, ведь он знает, что ключ к эффективной коммуникации в адаптации своего сообщения к уровню знаний и навыков аудитории. Это урок, который стоит вынести из практики коммерческой рекламы».

Организации, работающие с конкретными проблемами, обычно смотрят на достижения науки и техники с общенациональной точки зрения. Научные институты могут поместить конкретное научное открытие в более широкий национальный контекст. Фонды могут объединить исследования разных организаций одной темой, добавив авторитетности материалу с помощью источников и экспертов из самых разных организаций страны. Это дает научному коммуникатору в некоммерческом секторе больше свободы, чем его коллегам в частном секторе или университетах, для которых другие организации являются конкурентами.

Журналисты часто стремятся любой ценой вытащить историю по горячим следам и не отпускать. Коммуникатор в некоммерческой организации должен быть готов отказаться от хорошей истории. Американское химическое общество публикует примерно 21 000 статей в год в 34 изданиях. Одному редакционному коллективу не по силам обеспечить должное освещение такого объема материалов, даже если брать только лучшие истории. Общество работает с такой горой материалов, отдавая истории авторам из академических, частных или государственных организаций. Эти внешние авторы разрабатывают интересные научные истории, которые выпускают в виде пресс-релизов своих организаций.

«Вы даете коллегам-коммуникаторам как можно больше информации, — говорит бывший директор Общества по коммуникациям Дениз Грэйвлайн, — а они расширяют ваш охват. Это один из главных секретов профессии: все получают возможность внести свой вклад. Это прекрасно».

Вакансий в некоммерческом секторе все больше. Вашингтонская коалиция ведущих некоммерческих организаций и фондов под названием The Independent Sector сообщает, что за последние 25 лет число сотрудников в таких организациях удвоилось и составило 12,5 млн человек, или 9,5 % всех работающих в США. Центр фондов в США насчитывает в стране более 50 000 фондов. Из числа самых крупных 800 занимаются медицинскими исследованиями, 200 — наукой, а еще 200 — инженерным делом и технологиями. Сотни других фондов поддерживают здравоохранение, защиту окружающей среды и другие области науки и техники. Кроме того, существует бесчисленное множество некоммерческих исследовательских организаций, музеев, научных центров, образовательных проектов, финансовых агентств, экспертных институтов по научной политике и других организаций, которые принимают в штат научных коммуникаторов или работают с фрилансерами.

Многие занятые в некоммерческом секторе уверяют, что там легко достичь высокого уровня ответственности и работать напрямую с руководством организации, а также легко добиться успеха в начале карьеры. По данным Делавэрского университета, в некоммерческих организациях больше возможностей для творчества, задания разнообразнее, а график работы гибкий. Даже недавние выпускники университетов могут за короткое время получить обширный опыт. Обратная сторона такой свободы — более низкие зарплаты, меньше организационной дисциплины, меньше долгосрочного планирования и финансовая нестабильность. Тем не менее плюсы работы на некоммерческую организацию могут приносить удовлетворение. Данетт Сент-Ондж рассказала изданию Philanthropy News Digest, что несколько лет назад она отказалась от нескольких высокооплачиваемых должностей в технологическом секторе, чтобы руководить Эксплораториумом в Сан-Франциско. Помимо того, что ее новая работа более содержательна и преследует благородную цель, она «с радостью отметила, что четыре из пяти доткомов… несколько месяцев спустя обанкротились».

41. Музеи

(Мэри Миллер)

Закончив Калифорнийский университет в Санта-Круз со степенью бакалавра по биологии и магистра научной журналистики, Мэри Миллер собиралась стать корреспондентом небольшой газеты, как и рекомендуют начинающим научным журналистам. И тут узнала о вакансии научного коммуникатора в Эксплораториуме, знаменитом интерактивном музее. Научный руководитель сказал ей, что пара лет «игр» в Эксплораториуме карьере не повредит. Через 10 с лишним лет после того, как она начала там работать, Мэри утверждает, что ей ни разу не пришлось скучать или жалеть о выборе профессии. За это время Мэри писала для таких журналов, как Natural History, New Scientist, Smithsonian, Popular Science, California Wild и The Sciences, а также для множества сайтов как фрилансер. Она стала соавтором книги «Изучая погоду» (Watching Weather, 1998) и одним из авторов двух гидов журнала Discovery, — «Раскопки динозавров» (Dinosaur Digs, 1999) и «Плавание с аквалангом в Северной Америке и на Карибах» (Scuba Diving in North America and the Caribbean, 2000). Некоторое время она занимала пост президента Ассоциации научных авторов Северной Калифорнии.

В музее, зоопарке или океанариуме научные коммуникаторы играют важную роль. Мы даем первую информацию, которую посетители получают о месте, куда пришли. Читающая публика приходит к нам в надежде получить заряд вдохновения, развлечься и, возможно, попутно что-то узнать о науке и природе.

Одна из главных задач научного коммуникатора в музее — написать текст, который сопровождает экспонаты. Когда-то этим занимались ученые или кураторы, они без тени сомнения пользовались сложным языком, их тексты изобиловали подробностями, через которые читатели с трудом пробивались или просто игнорировали их. Пока в этикетку не вкрадывалась ошибка в названии динозавра или закона природы, все было хорошо.

К счастью, за последние 20 лет создание сопроводительного текста для выставок здорово изменилось. Кураторы и директора музеев сжалились над посетителями и стали нанимать профессиональных авторов, чтобы те сделали опыт посещения музея менее заумным. Организаторы выставок поняли, что говорят не сами с собой, а с аудиторией, которой, может быть, нужна помощь для понимания экспозиции, где представлены какие-то темы из физики, чучела животных или странные глубоководные медузы, которые плавают у них перед глазами. Это может оказаться непростой задачей, особенно в музее вроде Эксплораториума, где для успеха интерактивных экспонатов необходимо, чтобы они были понятны посетителям и чтобы те могли с ними взаимодействовать.

Немногим авторам приходится решать столько задач в таких коротких текстах. Название экспоната и подпись требуют мастерства рекламного копирайтера, чтобы привлечь человека еще до того, как он понял, что будет делать. Дальнейший набор инструкций помогает посетителю построить, испытать или сделать нечто, что может сработать или не сработать. А затем вы становитесь рассказчиком историй, который объясняет, что только что произошло и почему, выступая переводчиком с языка биолога, физика или автора экспоната. Затем вы берете на себя роль общественного комментатора или историка науки, который выстраивает связь этого опыта с реальным миром или рассказывает об историческом значении экспоната. И все это нужно уместить в объем менее 100 слов, т. е. короче этого абзаца. Задача не из легких, но, когда получается, удовлетворение обеспечено.

Все чаще такая работа — не единственная задача редактора или автора. В сегодняшнем музее подписи к экспонатам — это, как правило, неотъемлемая часть длительного процесса подготовки выставки (выставка — это набор тематических экспонатов с пояснительным текстом и графикой). Научный коммуникатор — член команды дизайнеров, которая изучает тему, определяет коммуникационные цели, прорабатывает конкретные экспонаты и этикетки к ним, оценивает их эффективность для посетителей и повторяет этот процесс столько раз, сколько требуется, пока итоговый вариант не попадет в музей. Любая стадия этого процесса, в том числе и создание текста, проходит в несколько этапов, и на каждом все члены команды высказывают свое мнение об устройстве или переключателе, о каждом существительном, глаголе и запятой. Напоминает коллективное написание романа.

И, как и написание романа, подготовка выставки может занять годы, обычно — три-пять лет от начала и до конца. В итоге все, что вы можете предъявить после такой работы, — несколько тысяч слов, которые столько раз проходили отбор и менялись, что вы уже не узнаете собственный текст. Экспонаты удачной выставки будут радовать посетителей музея и повышать их образование многие годы. Нас порой — точно так же как газетных и журнальных авторов — больно ранит редактирование наших текстов, нас беспокоит, что их слишком упростили, лишив индивидуальности и стиля, в итоге остается только коллективный тон, где нет ни блеска, ни отпечатка личности. Это действительно может огорчить автора-индивидуала, который, как правило, ориентирован на конечный продукт, а не на рабочий процесс. Но путь этот важен, хоть и извилист, потому что этикетки экспонатов живут дольше, чем другие формы текста. Слова, которые дались нам с таким трудом, часто бывают вырезаны, наклеены или выгравированы и могут оставаться на одном месте десятилетиями — и когда думаешь об этом, все становится на свои места.

Все хорошие авторы заботятся о своих читателях, но у тех, кто работает в музее, складываются с ними особые отношения. Сколько журналистов могут регулярно смотреть, как люди читают написанный ими текст? А нам всего лишь нужно выйти в зал музейной экспозиции, чтобы увидеть своих читателей. В результате у нас более сильная эмоциональная связь с аудиторией, которой к тому же приходится читать наши тексты стоя. Авторы, пишущие тексты для выставок, укладывают максимальное количество смысла в минимальное количество слов — это как хокку научной журналистики. Мы должны дать читателям достаточно информации для того, чтобы они смогли управлять экспонатом и понять его научную основу. Обычно этикетка состоит из коротких побудительных предложений. Поверните ручку. Нажмите на красный рычаг. Посмотрите, что происходит. Так лаконично писать трудно, но для этикетки это очень важно. Увидев слишком много текста, посетители часто уходят, не прикоснувшись к экспонату. А прочтя слишком мало объяснений, они не поймут, как он работает. Еще одна сложность в том, что мы разрабатываем экспонаты и пишем текст для аудитории в возрасте от 6 до 86 лет. Целевая аудитория научных музеев, зоопарков и океанариумов включает много поколений, она широка и требовательна.

Музеи как инструмент обучения

К счастью для тех, кто любит писать, в музее требуется писать много и других текстов. Все тексты — начиная с обычных табличек, указывающих, что это касса или туалет, и кончая каталогами выставок, рассылками, пресс-релизами, плакатами, книгами, журнальными статьями, рекламными материалами, инструкциями для школьников, сайтами, заявками на гранты и отчетами — должен кто-то написать. Я пишу о погоде, астрономии, физике элементарных частиц, биологии, глобальном изменении климата, эволюции человека, винах и музыке. В последние годы моя работа в музее приняла мультимедийный и глобальный оборот. Я разрабатывала и проводила экспедиции и делала веб-трансляции, в том числе такие проекты, как подледное плавание в Антарктике, прямую трансляцию из огромной чистой комнаты в Центре космических полетов имени Годдарда НАСА и интервью с первопроходцами исследований ДНК в лаборатории Колд-Спринг-Харбор.

Одна из моих коллег, которая работает в парке Sea World в Сан-Диего, говорит, что самый читаемый из ее текстов — 50 слов о каланах, которые напечатаны на бумажных стаканчиках кафетерия. Этот информативный текст о милейшем морском зверьке живет вот уже почти три десятка лет (и на миллионах стаканчиков).

Музеи с их выставками и стаканчиками в кафе считаются важным местом неформального обучения. Музеи вроде Эксплораториума помимо этого решают задачи и формального обучения в виде выездов в школы и программ обучения и поддержки учителей. Сегодня походы в музей всерьез считают возможностью повысить образование, а не просто способом выпустить пар для детей. Чтобы помочь учителям подготовиться к визиту в музей, ученые, учителя и коммуникаторы Эксплораториума готовят мероприятия и справочные материалы для школьных групп как до, так и после посещения музея. Эти материалы проходят подготовку и испытания «в поле» — на учителях и детях. В ходе испытаний многие из наших любимых практик отбрасываются. Так, упражнение, в котором школьник измеряет своей рукой высоту предметов, прошло через несколько итераций, пока мы не поняли, что оно просто не работает. Хотя с опытным гидом его легко показать в классе, мы так и не придумали, как описать его на бумаге — даже с подробными иллюстрациями.

Виртуальный музей

Иногда анимация или видеоролик может показать то, о чем не так просто рассказать. Чтобы расширить опыт посетителей, Эксплораториум и другие музеи экспериментируют с видео, мобильными устройствами, интерактивными информационными киосками и другими электронными медиа. Это дает коммуникаторам больше инструментов, таких как видео и анимация, а также сценариев и справок для посетителей, которые хотят глубже погрузиться в выставку.

По мере того как музеи и другие организации выходят из своих стен в виртуальный мир, сеть становится еще одной площадкой для музейного коммуникатора. Эксплораториум стал одним из первых общественных институтов в сети, создав свой сайт в 1994 г. С самого начала мы использовали его не просто как инструмент маркетинга, но и как возможность создавать оригинальный контент — от онлайн-выставок до веб-страниц. Мы писали о таких разнообразных темах, как наука в спорте, восприятие вина и феномен космической погоды. Как и для посетителей музея, на сайте мы освещали науку в повседневной жизни для онлайн-посетителей, которым интересен окружающий мир.

А еще интернет позволяет делать то, что невозможно с экспонатами на выставке, — освещать современную науку. Сеть — это динамичная среда, которая может идти в ногу с меняющейся научной информацией и пониманием мира. Для сайта о глобальном потеплении (www.exploratorium.edu/climate) мы сделали главную страницу, на которой сочетаются спутниковые снимки в реальном времени и обновляемые графики и диаграммы температуры. Мы взяли информацию у различных научных организаций и университетов, занимающихся изучением меняющегося климата Земли, и дали людям возможность разбираться в информации, которую собирают и оценивают ученые, и интерпретировать ее.

В этом качестве мы выступаем посредниками между формальным миром науки и обществом. Поскольку глобальное потепление — очень горячая тема, нам показалось важным давать посетителям сами данные, а не просто их интерпретацию, даже если это потребовало сложных карт и графиков.

От автора к продюсеру и ведущему

За все время моей работы в Эксплораториуме проект «Истоки» (www.exploratorium.edu/origins) был одним из самых интересных. Этот проект, финансируемый Национальным научным фондом, позволил нам посетить шесть научных лабораторий и обсерваторий — от ускорителя частиц ЦЕРН до антарктической станции «Макмердо» и Южного полюса. Мы подготовили виртуальные экскурсии по этим местам, дав зрителям возможность взглянуть за кулисы науки. Чтобы устроить нашим посетителям эти экскурсии, мы использовали традиционные инструменты повествования и мультимедиа: текст, фотографии, видео, аудио, интерактивную анимацию и прямые трансляции.

Как продюсер и один из руководителей проекта я вышла за рамки своей текстовой ниши и научилась рассказывать истории по-другому. Научилась снимать и монтировать видео, обрабатывать цифровые фотографии и собирать веб-страницы. Помимо традиционного блокнота и ручки я брала с собой видео- и фотокамеры, микрофоны и диктофоны. Я научилась всему этому прямо в процессе работы с жестким дедлайном — так учиться страшно, но очень эффективно.

Одним из самых нервных аспектов моей работы, по крайней мере поначалу, была работа в кадре и интервью в прямом эфире. Для таких трансляций съемка проводится прямо на глазах аудитории и сразу идет в интернет. Поскольку это прямой эфир, произойти может все что угодно, как я выяснила в ходе нашей трансляции о мумии. Мы организовали компьютерную томографию египетской мумии, которую одолжили в музее. Эту мумию так никто никогда не изучал, а по надписям на саркофаге она считалась принцессой Хатасон. Но, когда мы показывали изображение мумии в прямом эфире, радиолог вдруг сказал, что у нашей мумии был пенис, т. е. это не принцесса, а принц — к огромному удовольствию детей в нашей студии.

Для антарктической экспедиции мы делали минимум по одной трансляции в день в течение шести недель, так что вскоре я научилась расслабляться перед камерой, несмотря на риски технических затруднений и страх оговориться. Когда у меня был гость-ученый, я могла войти в режим журналиста и просто задавать вопросы. Я готовилась к таким трансляциям, читая материалы о работе ученого, разговаривала с ним, писала небольшой текст для сайта и готовила список вопросов. Когда мы выходили в эфир, я полагалась на свои навыки интервьюера. Если была возможность, мы добавляли в трансляцию фотографии или видеоролики, давая зрителям интересную картинку, а не только говорящие головы.

Кроме того, мы посещали области исследований за пределами станций, делали фотографии и видео и публиковали материалы для сайта. Для меня Антарктика стала приключением всей жизни, за которое мне вдобавок еще и заплатили. Помимо подледного погружения я спала в палатке у самого ледника Драй-Вэллиз, снимала видео в туннеле под Южным полюсом на глубине 15 м, провела день на ледоколе береговой охраны, за которым плыли косатки, и отлично провела время с императорскими пингвинами под полуночным солнцем. С таким богатым багажом писать было легко.

Надеюсь, теперь вам уже очевидно, что работа в музее может быть невероятным опытом для предприимчивого автора. Работа в Эксплораториуме дала мне шанс познакомиться и поговорить с суперзвездами науки — от Джеймса Уотсона до Брайана Грина и Эдварда Уилсона. В своей работе я всегда искала новые возможности, как, например, съемку видео и хороших фотографий, и новые рынки. Две вещи, которые имели для меня большое значение, — участие в подготовке заявок на гранты и посещение конференций вроде собраний Американской ассоциации содействия развитию науки и Американского геофизического союза, чтобы следить за актуальными новостями науки.

Для новых проектов всегда требуется финансирование, и их судьба часто решается на стадии подготовки заявки на грант. Когда мы готовили документы по «Истокам» для Национального научного фонда, я убедила начальника, что мы сможем попасть в Антарктику, хотя туда до нас не добиралась ни одна музейная группа. Я подготовила заявку и получила поддержку в отделе полярных исследований, художественной и журналистской программе фонда. К счастью, Гай Гатридж из отдела полярных исследований разделял нашу точку зрения, и я стала руководителем проекта со стороны Эксплораториума.

Научный автор на конференциях может показаться самым обычным делом, но я редко встречаю там своих коллег из музеев. Там я получила ценные контакты и узнала о готовящихся крупных проектах — и использовала эту информацию для своей работы в Эксплораториуме (не говоря уже о периодических заказах на фриланс).

Все больше понимая, что музеи играют важнейшую роль в научно-технологическом просвещении общества, грантовые организации и посетители музеев поддерживают нашу работу. Хорошая новость в том, что музеи уже не считаются задворками научной коммуникации, а стали в нашей области конкурентоспособным и развивающимся вариантом карьеры.

42. Корпоративные связи с общественностью

(Марион Глик)

Марион Глик — старший вице-президент по связям со СМИ в здравоохранении в Porter Novelli, одной из крупнейших PR-компаний мира. Она начала свою карьеру в Медицинских институтах Джонса Хопкинса, где была первым пресс-секретарем по вопросам ВИЧ/СПИД. Затем возглавила отдел информационных проектов в департаменте коммуникаций Национального института аллергии и инфекционных заболеваний в составе Национальных институтов здоровья. До перехода в Porter Novelli она возглавляла отдел коммуникаций в Университете Рокфеллера. Марион имеет степень магистра по журналистике и научным коммуникациям Школы журналистики Мэрилендского университета и степень бакалавра по биологии колледжа Мюленберга, где сейчас она является членом попечительского совета.

Связи с общественностью — это не только рассылка пресс-релизов или приглашений на мероприятие. Это работа по регулированию коммуникаций организации с ее целевыми аудиториями. Как профессионал в этой сфере вы создаете и выполняете коммуникационные программы, которые учитывают и поддерживают такие цели вашей организации, как создание репутации, продажи продуктов и услуг, наем сотрудников и привлечение инвестиций. Вы можете делать это как штатный профессионал в компании или как клиентский менеджер, если работаете в агентстве.

Если вы хотите применить свои навыки научной журналистики в сфере корпоративного пиара, их очень высоко оценят фармацевтические, биотехнологические компании, производители медицинского оборудования, технологические и другие подобные компании. Вы не просто понимаете научные факты об окружающем мире и живых существах, вы можете сделать их понятными для всех остальных. Вы можете точно и эффективно доносить информацию о функциях и ценности продукта или услуги до клиентов компании, акционеров, регуляторов и журналистов, чьи уровни восприятия научной информации очень отличаются.

Но недостаточно просто разбираться в науке и журналистике. Надо еще и ориентироваться в бизнесе. Да, речь о деньгах или даже, скорее, о принятии бизнес-решений. Чтобы хорошо выполнять свою работу, вы должны знать, как компания зарабатывает, кто всем управляет, кто ее клиенты, как будет расти бизнес, как он регулируется и кто его потенциальные партнеры и конкуренты. Вы должны разбираться в этом ничуть не хуже, чем в процессе исследований и разработок компании, ее патентах и предлагаемых продуктах и услугах.

Как человек, перешедший из сферы пиар-управления в медицинских исследованиях для академических и государственных организаций в фармацевтическую и биотехнологическую компанию, могу утверждать, что изучить «бизнес-аспекты» своей работы можно. Для этого есть множество отличных ресурсов, но начать стоит с просмотра деловых изданий, изучения сайта Hoover›s Online (www.hoovers.com) и чтения годовых отчетов вашей компании и ее клиентов.

Чтобы управлять связями с общественностью в корпорации, нужна программа, т. е. план, в котором описаны как видение оптимальной ситуации, так и средства ее достижения. Такие программы очень жестко структурированы, и в них есть цели, задачи, стратегии и измеримые тактики их достижения. Такая структура помогает планировать кадровое обеспечение, бюджеты и сроки реализации проектов. В программе также должны быть определены и описаны ожидаемые результаты проектов, т. е. критерии успеха, потому что за работу по связям с общественностью надо отчитываться.

Например, корпоративной целью может быть продажа нового, лучшего в своем классе препарата, снижающего уровень холестерина. Пиар-целью такой кампании будет повышение осведомленности о значительной эффективности препарата и его уникальном механизме действия. Стратегией будет освещение результатов клинических испытаний лекарства, представленных на конференции Американской ассоциации сердца. Базовыми тактиками в данном случае будут написание пресс-релиза о клинических испытаниях, составление списка СМИ для его рассылки, анонс журналистам, организация интервью и отслеживание освещения темы в СМИ. Мониторинг дает возможность измерить количество и качество ваших усилий.

Многие журналисты переходят в пиар в качестве фрилансеров или штатных сотрудников, которые пишут корпоративные пресс-релизы, сообщения для СМИ, снимают видеоролики, готовят выступления, справочные документы, годовые отчеты, колонки или статьи для корпоративной прессы.

В мире бизнеса у ваших коллег может не быть вашего понимания журналистики. Менеджер по продукту может не знать, что заголовки пишут редакторы, а не журналисты. Директор по передаче технологий может ничего не понимать в журнальных эмбарго. Директор по маркетингу может прекрасно разбираться в стоимости рекламы в New York Times, но не понимать разницы между лентой Associated Press и PR Newswire. Специалисты по связям с общественностью должны освоить эту информацию о СМИ.

Вы также знаете, как журналисты оценивают новости и как пиар-менеджер должны уметь объяснить разницу между настоящей новостью и хайпом, чтобы помочь корпоративному руководству понять, как восприятие журналистов влияет на их желание освещать или не освещать новости компании. Обсуждая стратегию связей со СМИ, вы можете упомянуть личную информацию о журналистах, рассказав, как будете привлекать их внимание, — это называется искусством анонса. Но будьте осторожны: один из самых переоцененных активов пиарщика — личное знакомство с журналистами. Я не говорю о знании их специализации или дедлайнов — эта информация нужна вам для правильного выбора авторов и анонсирования. Но некоторые клиенты уверены, что, если я лично знакома с корреспондентом телекомпании, он тут же бросится делать репортаж. Такое предположение выдает их наивность, когда дело касается журналистики. Даже самые лучшие в мире контакты не помогут опубликовать скучный материал на первой полосе.

Чтобы донести до начальства и клиентов эту или другую информацию, которую они не хотели бы слышать, нужен такт и искусство дипломатии, два ключевых навыка в пиаре. Другие навыки — честность, гибкость, терпение, сохранение спокойствия под давлением, ясное мышление и организационные умения. По мере того как вы узнаете своих клиентов, вы понимаете, насколько неформально можете говорить, но главное правило — всегда нужно быть более формальным, чем ваш клиент.

В конечном счете для новостей важны, как говорил детектив Джо Фрайдей, «только факты». В нынешнюю эпоху консолидации корпоративные новости часто включают информацию о слияниях и поглощениях, а также о лицензировании. Если компания публичная, новостями будет привлечение капитала, выручка и крупные кадровые изменения. Каждый этап в процессе одобрения лекарственного препарата будет новостью для небольшой биотехнологической компании, но не обязательно для крупной. А вот одобрение первого в своем классе препарата или прибора будет новостью независимо от размера компании.

Я пишу здесь о связях со СМИ, потому что занимаюсь именно этим, и мне кажется, этот аспект связей с общественностью ближе всего к научной журналистике. Но в пиаре есть и другие аспекты: например, кризисные коммуникации (глава 38) и другие проактивные стратегии и тактики, чтобы захватить внимание аудитории. Для этого вам как раз потребуется знать, какова ваша аудитория. Какие медиа она потребляет? В каких профессиональных организациях состоит? Как проводит свободное время? Эта информация важна для полноценной программы связей с общественностью.

К примеру, посмотрим на некоторые элементы программы запуска нового метода лечения людей с последней стадией почечной недостаточности, когда почки отказывают и организм не выводит воду и вредные вещества. Во-первых, так как для таких пациентов очень важна диета, нужно донести информацию об эффективности лекарства, его безопасности и дозировке не только до врачей и медсестер, но и до диетологов. Это можно сделать с помощью публикаций в отраслевых СМИ и встреч с экспертами в рамках профессиональных конференций (кроме сертифицированного непрерывного медицинского образования, которым обычно занимаются специализированные фирмы). Во-вторых, поскольку мужчины, как известно, неохотно занимаются своим здоровьем, мы часто стараемся добраться до них через женщин. Поэтому простую информацию о лекарстве можно разместить в женских журналах. Наконец, с точки зрения демографии существенная доля пациентов с терминальной стадией почечной недостаточности приходится на представителей расово-этнических меньшинств. Так что очень важны образовательные проекты для таких сообществ: скажем, сотрудничая с Американской ассоциацией пациентов с болезнями почек, вы можете подготовить материалы о болезни и лечении на испанском языке для испаноговорящей аудитории.

В корпоративном пиаре вам не стать одиноким стрелком, которым вы были в научной журналистике. Вы можете быть единственным человеком в команде, который разбирается в науке, но вы все равно часть команды. Кто же еще в нее входит?

Если ваша компания публичная, вы будете работать вместе со специалистами по связям с инвесторами, которые тоже будут экспертами в коммуникации. Уверена, что тесное сотрудничество команд пиара и связей с инвесторами — необходимое условие успеха компании. Хотя основная аудитория специалистов по работе с инвесторами — это банкиры, аналитики и владельцы акций, эти две области часто пересекаются в своих стратегиях и тактиках достижения целей компании.

Еще вам предстоит работать с юристами, которые должны соотносить риски и выгоды от коммуникации. Они решают, какую информацию нужно раскрывать, а какую — нет, к примеру, по правилам Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов или Комиссии по ценным бумагам и биржам, а также вопросы интеллектуальной собственности. Поэтому они просматривают почти все ваши сообщения. Юристы часто выступают вашими главными редакторами, а ведь им незнаком редакционный стандарт Associated Press. Скажу прямо: в корпоративном мире нельзя привязываться к выбранным словам, активному залогу или принципу перевернутой пирамиды.

Лучший совет — изучите, как работает компания, активно участвуйте в подготовке материалов, чтобы понимать, какие вопросы могут возникнуть, до того, как вы напишете текст, обосновывайте свой выбор слов вескими и объективными причинами, а затем отдавайте текст в чужие руки. Здесь нет противостояния «я» и «они» — есть только «мы».

Другие ваши потенциальные партнеры в сфере связей с общественностью будут зависеть от ваших стратегий и тактик. Вы можете работать с GR-специалистами, планируя лоббирование покрытия страховкой нового препарата. Можете сотрудничать со специалистом по связям с медиками, чтобы вместе определить, кто из многочисленных ученых — участников клинических испытаний будет подходящим «лицом» исследуемого препарата. Можете работать и с третьими лицами, которые занимаются болезнью, лекарство от которой разработала ваша компания.

Например, один из моих клиентов дал неограниченный образовательный грант национальной пациентской организации, работающей в области психического здоровья, которая на эти деньги провела конференцию региональных пациентских групп для обсуждения необходимости введения новых правил лечения депрессии. Другой клиент тесно сотрудничал с несколькими пациентскими группами, чтобы донести до их членов информацию о возможности участия в клинических испытаниях по лечению травм спинного мозга. Клиенты часто привлекают пациентские организации и профессиональные организации медиков, чтобы распространить данные о результатах клинических испытаний и статусе лекарств, потому что пациенты обычно в первую очередь обращаются за такой информацией в свои группы. Некоторые мои клиенты уже наладили прекрасные отношения с такими организациями, а другие используют для знакомства и совместной работы в качестве посредника мою фирму.

Как сотрудник Porter Novelli, глобальной пиар-компании, могу сказать, что сейчас жизнь у меня более насыщенная, чем была в других местах. Я работаю на нескольких клиентов, а это требует значительной гибкости. Мои задачи могут варьировать от организации ужина с журналистами для представителя компании до планирования всех коммуникационных активностей для онкологического подразделения фармацевтической компании, как для уже выпущенных на рынок, так и для разрабатываемых лекарств.

Я работаю тогда, когда нужна своим клиентам, т. е. и вечером, и в выходные, и в праздники, когда Американская урологическая ассоциация, например, проводит конференцию в День поминовения. Я участвую в глобальных конференц-коллах с европейскими и азиатскими клиентами в их часовых поясах. Если Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов в 16:30 одобряет препарат моего клиента, я и мои коллеги можем работать до глубокой ночи, сообщая эту информацию журналистам и другим организациям, чтобы, когда на следующий день им позвонят пациенты, у них были актуальные данные.

По крайней мере раз в две-три недели я езжу в командировки к существующим клиентам предлагать свои услуги потенциальным клиентам или на медицинские и финансовые конференции. Иногда это просто поездка в Нью-Джерси на один день, а иногда это неделя в конференц-центре. По большей части я путешествую по территории США, но, если в работе присутствует международный компонент, приходится выезжать и за границу.

Я все еще пишу пресс-релизы, справки и отвечаю на часто задаваемые вопросы, но сейчас, вероятнее всего, найму фрилансера или просто отредактирую материалы коллеги. Теперь я больше времени посвящаю консультациям, разработке программ, посещениям слушаний FDA, организации интервью со СМИ на медицинских конференциях и работе с пиарщиками крупных изданий вроде Science, координируя пиар-мероприятия клиента с политикой эмбарго журнала. Еще я помогаю клиентам готовиться к интервью и публичным выступлениям. Мне нравится разнообразие моей работы, ведь это значит, что она никогда не бывает скучной.

Итак, после такого экскурса в жизнь пиарщика зачем же выбирать такую карьеру?

• Вы будете постоянно учиться чему-то новому. Моя жизнь вдалеке от лабораторного стола, тем не менее не проходит вдали от науки.

• Потому что знакомство с миром научной журналистики делает ваш труд эффективным. Я решаю, кому предложить историю, исходя из своего опыта, а не открывая базу телефонов и обзванивая всех подряд.

• Вы можете стать частью команды. В крупном агентстве у меня есть коллеги, с которыми можно придумывать идеи, вместе работать над проектами и делиться как нагрузкой, так и успехами. Это страховочная сеть для ответов на вопросы вроде «О чем я не подумал?» и «Как сделать это лучше?».

• В конечном счете вы будете помогать людям. Быть частью бизнеса, который положительно сказывается на здоровье населения, здорово. Мои клиенты помогают создавать диагностические и лечебные методики, которых не было у моих бабушек и дедушек, и я не могу дождаться того, что принесет нам протеомика!

Наконец, это может быть просто интересно.

Дополнительные ресурсы

Чтобы узнать больше, почитайте базовые учебники по связям с общественностью: например, книги Лариссы Груниг, Джеймса Грунига, Скотта Катлипа, Дага Ньюсома и Эрейзера Сайтела. А также посетите следующие сайты:

• Общество по связям с общественностью США — крупнейшая профессиональная организация пиарщиков бизнеса, правительственных и некоммерческих структур: www.prsa.org.

• Совет пиар-компаний продвигает связи с общественностью как стратегический бизнес-инструмент, помогает в карьерном росте и задает профессиональные стандарты: www.prfirms.org.

• O'Dwyers PR News Daily освещает жизнь отрасли и ведет раздел вакансий: www.odwyerpr.com.

• Ассоциация фармацевтических исследователей производителей Америки (PhRMA) представляет американские фармацевтические и биотехнологические компании: www.phrma.org.

• BIO представляет более тысячи биотехнологических компаний, академических институтов, региональных биотехнологических центров и смежных организаций в 34 странах мира. Члены BIO участвуют в исследованиях и разработках медицинских, сельскохозяйственных, промышленных и экологических продуктов: www.bio.org.

• Национальный институт связей с инвесторами — профессиональная ассоциация сотрудников компаний и внешних консультантов по связям с инвесторами: www.niri.org.

Эпилог

(Джеймс Гляйк)

Джеймс Гляйк, репортер, редактор и колумнист газеты New York Times, — автор недавней книги «Исаак Ньютон» (Isaac Newton), которая вышла в финал Пулитцеровской премии 2004 г. В числе других его работ — «Хаос: создавая новую науку» (Chaos: Making a New Science, 1987), «Гений: жизнь и наука Ричарда Фейнмана» (Genius: The Life and Science of Richard Feynman, 1992) и несколько книг о связи технологий и культуры; этой же теме посвящен его сайт www.around.com. Он родился в 1954 г. в Нью-Йорке и закончил Гарвард, а теперь с женой и двумя собаками живет в долине Гудзона. Работает над новой книгой об информации и теории информации и время от времени продолжает заниматься журналистикой.

Однажды в интервью какому-то журналу Маршалл Маклюэн, великий мудрец массовых коммуникаций, автор книг «Понимание медиа» (Understanding Media) и «Галактика Гутенберга» (The Gutenberg Galaxy), заговорил об астрологии, ясновидении и оккультизме. Собеседник спросил, не ушел ли он в мистику.

«Да, — ответил Маклюэн, — в такую же мистику, как и самые продвинутые теории современной ядерной физики. Мистика — это наука завтрашнего дня, о которой мы мечтаем сегодня». Замечательный афоризм — и в корне неправильный. Как пути к знанию мистицизм и ядерная физика кардинально отличаются друг от друга. Нам, жителям современного мира, крайне необходимо держать в уме эту разницу и, таким образом, помнить, что у науки в нашей культуре уникальное место. У нее есть особая заявка на истину. Открытие ядерного физика может быть неверным. В нем будут сомневаться, и оно будет предварительным. И все же оно заслуживает иметь авторитет, которым нельзя наделить мистику.

Мы знаем об этом. Даже самые враждебно настроенные к науке люди в глубине души верят, что ученые занимаются чем-то важным. Мы видели бомбы, садимся в самолеты, пользуемся мобильными телефонами. Мы знаем, что этими устройствами управляет нечто более надежное, чем магия.

Но Маклюэн тоже понял нечто важное. Он имел в виду, что у ядерной физики и оккультизма общие трудности. Их нелегко понять обычным людям. Они используют эзотерический язык и таинственные методы. И дают результаты, которые кажутся нам чудом. Но на этом сходство заканчивается. Потому что результаты науки, какими бы поразительными и фантастическими они ни казались, — это не чудеса. Поэтому писать о науке так трудно и так важно.

Рассмотрим следующие факты, которые человек узнал без помощи мистиков и теологов за свое недолгое пребывание в этом мире:

1. Земля — одна из нескольких планет, вращающихся вокруг Солнца.

2. Все виды, включая и наш, эволюционировали из более простых форм жизни.

3. Климат Земли теплеет, по крайней мере отчасти из-за газов, выбросы которых происходят в результате человеческой деятельности.

4. Презервативы помогают предотвратить передачу заболеваний половым путем.

Все эти факты в разные времена подвергались сомнению, но оказалось, что все это правда. Они прошли испытание огнем, тщательную проверку научными институтами и процессами. Ни один серьезный человек не будет их отрицать, кроме тех, у кого есть идеологические соображения.

Как же печально, что в начале XXI в. факты номер 2, 3 и 4 подверглись нападкам со стороны правительства страны, более всего известной своими научными достижениями. После Ньютона прошло уже более трех веков, а иррационализм не только разрастается — он делает это с помощью СМИ и иногда под эгидой государственных органов.

К нынешнему дню мы должны были добиться большего. Еще в 1922 г. президент Вудро Вильсон сказал: «Конечно, как и любой другой умный и образованный человек, я верю в эволюцию. Меня удивляет, что этот вопрос до сих пор стоит». Почти век спустя Джордж Буш-младший в ходе своей первой избирательной кампании заявил, что ни соглашается с этой теорией, ни отрицает ее. А потом его администрация ополчилась на эволюцию.

Вот как правительство Буша боролось с эволюцией: в 2003 г. биолог из Техасского технологического университета отказался писать рекомендательные письма студентам, которые не принимали теорию эволюции. Профессор, который был глубоко верующим христианином, сказал, что чувствует себя обязанным не способствовать профессиональной карьере студентов, которые сознательно отрицают методы и принципы своей дисциплины. (Любой имеет право считать, что Солнце вращается вокруг Земли, но в карьере астрофизика это лишнее.) Администрация Буша отказалась это стерпеть. По наводке правых христианских активистов Министерство юстиции начало официальное расследование действий профессора по делу о дискриминации студентов. Ему пришлось отступить.

Это, разумеется, всего один эпизод великой драмы, разворачивающейся по всей стране, — конфликта между религиозными группами и правительствами некоторых штатов, с одной стороны, и учеными — с другой. Оклахома, Алабама, Огайо, Джорджия, Техас и Миссури были в числе штатов, где законодатели решили сунуть нос в преподавание научных дисциплин, чтобы продвинуть ерунду, известную как креационизм, или теория разумного замысла.

Ерунда между тем не относится к терминам, которые журналистов учат использовать при объективном освещении политики. Что же делать хорошему научному журналисту? Как правильно освещать это современное воплощение суда над Галилеем?

Часть ответа в том, чтобы освещать сам научный процесс: проверку гипотез и сомнения, ошибки и успехи, столкновение идей и личностей. Другая часть — в том, чтобы пролагать связи между разными специальностями, помня, что наука — это не просто набор фактов, запертых в клетках, точно животные в зоопарке, но сложная система взаимосвязей. Нельзя вытащить из нее гелиоцентрическую Солнечную систему: со времен Ньютона она плотно связана с большим массивом знаний, с «системой Вселенной», гравитацией и законами движения, океаническими приливами, полетом снарядов и всем остальным. Точно так же эволюция — не просто история о прошлом, на ней основаны сегодняшняя медицина, генетика и эпидемиология, не говоря уже о более отдаленных сферах вроде вычислительной экологии.

Как ни странно, мы часто используем в науке и в теологии одно и то же выражение: «верить». Мы говорим, что верим или не верим в эволюцию (глобальное потепление или Большой взрыв) точно так же, как верим или не верим в бога. Это в любом случае акт веры. Большинству людей только и остается верить в авторитет ученых почти так же, как они когда-то верили в богов. Обычные читатели на стороне Маршалла Маклюэна: не до конца понимая ядерную физику, как можно судить об ее истинности?

В отличие от эволюции, глобальное потепление — не религиозный, а экономический вопрос. Самые ярые противники теории глобального потепления финансируются отраслями, у которых в этом вопросе финансовый интерес.

Изменение климата — это история о числах и вероятностях в мире шумной и хаотичной статистики. Когда ученые прогнозируют (как, например, в статье конца 2003 г. в журнале Science), что к 2100 г. глобальные температуры вырастут на 1,7–4,9 °C относительно уровня 1900 г., это не более чем догадка о будущем. Свою точность даже при таком, довольно большом, разбросе в 3,2° они оценивают всего в 90 %. Это лучшая догадка из тех, что у нас есть, основанная на максимально широком наборе данных и самом продвинутом компьютерном моделировании, но и она, по определению, не точна.

И все же, когда те же ученые приходят к выводу: «Нет сомнений в том, что состав атмосферы меняется из-за деятельности человека и сегодня парниковые газы — главный фактор антропогенного влияния на климат» и «дальнейшие значимые изменения климата гарантированы», — они говорят о фактах — при всей их признаваемой неопределенности. В конце концов, это и есть наука — сочетание истины и сомнений. Вопрос в том, как передать это журналистским языком.

Вера и доверчивость, скептицизм и доверие — это главные вопросы для всех журналистов. У научных журналистов к ним добавляется еще один уровень сложности. Трудно хорошо рассказывать о науке в обществе, где технологическое развитие постоянно опережает его интеллектуальные возможности. Установление связей со всеми уголками мира, возможность общаться глобально с беспрецедентной скоростью и интенсивностью имеют кое-какие неожиданные последствия. Одно из них можно назвать новой формой массовой истерии. Вот, к примеру, недавнее безумие, получившее название «проблема 2000 года»: ответственные органы выпускают предупреждения, которые достигают крещендо в 1999 г., о сбоях в энергоснабжении, банковской панике, нехватке еды и падающих самолетах. Сейчас и представить трудно, какая паника возникла тогда вокруг по большей части мнимого кризиса. Люди по всей Америке закупались питьевой водой и патронами. Штат Огайо перевел свой Штаб по чрезвычайным ситуациям в бункер в 13 км к северу от Коламбуса. Мне кажется, что журналистика нас подвела. Она питала саму себя, канал за каналом рекурсивных ссылок на самих себя. Случился провал скептицизма.

К счастью или несчастью, научные журналисты служат привратниками. Возможно, они должны быть защитниками — не ученых, а науки, как набора принципов. Это может быть неудобной ролью для профессии, которая должна ценить нейтральность и уравновешенность, беспристрастность и свободный разум. В какой-то момент нейтральность должна уступить место здравому смыслу. Опросы общественного мнения продолжают показывать, что кругом верят в магическое исцеление, экстрасенсорные способности, привидения и ясновидение. Как и креационизм, все это абсурд. Или, если вам это слово не нравится, можно сказать «чушь», «самообман», «вздор», «галиматья». У всех этих течений есть харизматичные и хорошо одетые представители. Если уж научные журналисты не будут отделять правду от демагогии, кто же тогда будет?

Примечания

1

Сильные и слабые глаголы — грамматическая категория, актуальная для английского, и неактуальная для русского языка. Жесткий порядок слов в английском предложении не допускает постановку сказуемого перед подлежащим, однако для образования вопроса требуется инверсия — выдвижение глагола на предшествующую подлежащему позицию. Для преодоления этого парадокса в английском языке используется система вспомогательных глаголов, которые в вопросительных предложениях ставятся перед подлежащим, за которым следует основной (смысловой) глагол. И только 10 глаголов не подчиняются этому закону: они могут занимать позицию, предшествующую подлежащему, и таким образом самостоятельно образовывать вопрос. Это так называемые сильные, или модальные, глаголы. Сильные глаголы, в отличие от слабых, также не нуждаются во вспомогательном глаголе при образовании отрицательной формы. Все сильные глаголы неправильные, т. е. образуют формы прошедшего времени по индивидуальным моделям, часть из них не имеет всех глагольных форм, в 3-м лице единственного числа они не требуют окончания — s, необходимого для слабых глаголов. — Прим. ред.

2

Циммер К. Эволюция: Триумф идеи. — М.: Альпина нон-фикшн, 2017.

3

Циммер К. Паразиты. Тайный мир. — М.: Альпина нон-фикшн, 2011.

Content

Полевое руководство для научных журналистов

Предисловие (Тимоти Феррис)

От редакторов

Часть первая УЧИМСЯ МАСТЕРСТВУ

1. Поиск идей и источников (Филип Ям)

2. Новости из научных журналов (Том Сигфрид)

Меню журналов

Эмбарго на распространение информации

Подготовка

Проверяем факты

Пишем текст

3. Понимание и использование статистики (Льюис Коуп)

Принципы проверки исследований

1. Определенность некоторой неопределенности

2. Вероятность, мощность и большие числа

3. Существует ли другое объяснение?

4. Иерархия исследований

5. Сила рецензирования

Деньги и средние величины

Уровни и риски

Возможные проблемы с опросами

4. Как писать о науке: техники от преподавателей научной журналистики

Десять советов, проверенных временем

Объясняем науку

Пишем понятно и логично

Рассказываем истории

5. Ваша история на новом уровне (Нэнси Шут)

6. Ищем свой авторский голос и стиль (Дэвид Эверетт)

Часть вторая ВЫБИРАЕМ СВОЙ РЫНОК

7. Небольшие газеты (Рон Сили)

8. Крупные газеты (Роберт Ли Хотц)

9. Массовые журналы (Дженис Хопкинс Тэнн)

Рынок

Предложение

Контракт

Пишем и сдаем текст

Самое лучшее

10. Отраслевые и научные журналы (Колин Норман)

11. Научная журналистика на ТВ и радио (Джо Палька)

12. Фриланс (Кэтрин Браун)

Диверсифицируйтесь

Учитесь вести переговоры

Управляйте своими деньгами

Пишите хорошо

Как сделать так, чтобы это работало

Ресурсы

13. Научно-популярные книги (Карл Циммер)

Идея

Предложение

Контракт

Исследование

Написание книги

Окончание

Продаем книгу

14. Общая аудитория в сети (Алан Бойл)

Кейс: Катастрофа шаттла «Колумбия»

Пишем для интернета

Пишите прямо

Разбиваем на кусочки

Добавляйте «аксессуары»

Ставьте гиперссылки

Инструментарий мастера игрушек

Галереи

Всплывающие окна

Опросы

Квизы

Вставки в текст

Форумы

Блоги

15. Научная аудитория в сети (Табита Пауледж)

16. Научная редактура (Мариэтт ДиКристина)

Предложение

Задание

Первый черновик

Отзыв

Построчная редактура

Производство

Часть третья ПИШЕМ РАЗНЫМИ СТИЛЯМИ

17. Оперативная журналистика (Гарет Кук)

Первым делом прикиньтесь дураком

Сортировка информации

Обычные подозреваемые

Найдите великолепную идею

Ясность

Дополнительная информация

Контекст

Точность

Заканчиваем хорошо

18. Журналистские расследования (Антонио Регаладо)

Источники и ресурсы

Патенты и заявки на них

Закон о свободе информации

Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов

19. «Вот-это-да-журналистика» (Роберт Кунциг)

Не бойтесь

Держите свое сознание открытым

Помните, что идеи не менее интересны, чем люди

Сделайте текст красивым

Наслаждайтесь

Будьте скептиками

20. Объяснительная журналистика (Джордж Джонсон)

21. Повествовательная журналистика (Джейми Шрив)

22. Научное эссе (Роберт Канигел)

Часть четвертая ОСВЕЩАЕМ НАУКИ О ЖИЗНИ

23. Медицина (Шэннон Браунли)

24. Инфекционные болезни (Мэрилин Чейз)

25. Наука о питании (Салли Сквайрз)

Перепроверяйте информацию

Оставайтесь в курсе событий

Ищите спонсоров исследований

Раскидывайте сеть широко

Используйте свежие продукты

Добавьте щепотку скептицизма

Ищите как можно больше консенсуса

26. Психическое здоровье (Пол Рэйберн)

27. Биология поведения (Кевин Бегос)

28. Генетика человека (Антонио Регаладо)

Пчелы, жуки и биопреступники

29. Клонирование человека и стволовые клетки (Стивен Холл)

Часть пятая ОСВЕЩЕНИЕ ЕСТЕСТВЕННЫХ НАУК

30. Технологии и инженерное дело (Кеннет Чанг)

Упрощайте по максимуму

Ищите привычные единицы измерения

Ищите аналогии

Немного знаний не помешает

Используйте собственный опыт

Давайте контекст

31. Науки о космосе (Майкл Лемоник)

32. Окружающая среда (Эндрю Ревкин)

Тирания новостного повода

Тирания баланса

Тепло против света

Великий разрыв

33. Природа (Маккей Дженкинз)

34. Науки о Земле (Гленнда Чуи)

Мыслите локально

Выходите в поле

Быстрые советы

Откажитесь от шкалы Рихтера

Следите за научными журналами, рассылками и сайтами

Раскрывайте идеи через людей

35. Климат (Уша Ли Макфарлинг)

Основы

Политика

Сложность

Как добраться до нужного источника

Неопределенность

Как вернуть внимание людей

36. Пишем о риске (Кристин Расселл)

Какие показатели риска у вас есть?

Как новые риски соотносятся со старыми и уже известными?

Является ли риск добровольным или недобровольным?

Каков уровень индивидуального и общественного риска?

Кто наиболее подвержен этому риску?

В чем состоит потенциальная польза и для кого?

Что можно сделать с этим риском, если вообще можно, и кто должен это делать?

Выбираем другой путь. Журналисты и пресс-секретари

Сходства и различия

Часть шестая НАУЧНАЯ КОММУНИКАЦИЯ В ОРГАНИЗАЦИЯХ

37. Университеты (Эрл Холланд)

В чем заключается работа?

Где искать истории?

Какова наша аудитория?

Открывающееся общество

Вызов

38. Институциональные коммуникации в кризисе (Джоанн Эллисон Роджерс)

В чем состоит критическая ситуация

Как предвидеть потребности, запросы и критику СМИ

12 правил кризисной коммуникации

Резюме: кризисы приходят и уходят

39. Государственные организации (Коллин Хенриксен)

Где искать работу на государство

Связи со СМИ

Что становится научными новостями

Работа с запросами СМИ

Интервью с пациентами

Закон о свободе информации (FOIA)

Издания для общества, профессиональных и внутренних аудиторий

Сайты

Преимущества и сложности

40. Некоммерческие организации (Фрэнк Бланшар)

41. Музеи (Мэри Миллер)

Музеи как инструмент обучения

Виртуальный музей

От автора к продюсеру и ведущему

42. Корпоративные связи с общественностью (Марион Глик)

Дополнительные ресурсы

Эпилог (Джеймс Гляйк)

Примечания