В. А. Никонов

Код цивилизации. Что ждет Россию в мире будущего?

Студентам факультета государственного управления МГУ

От издателя. Раскрытие кода

Автор книги, Вячеслав Никонов, — потомственный политик, политик в третьем поколении, буквально с молоком матери впитавший политическую атмосферу нескольких эпох. Что для нашей страны невероятная редкость. В условиях нескольких волн жесточайших репрессий в отношении представителей национальной элиты сохранить право на выбор, сохранить преемственность, не растерять вкус к политике, а при этом еще и иметь достаточную человеческую волю и характер, чтобы пройти по грани потрясений девяностых и остаться на гребне общественного спроса! Вызывает уважение.

Дед автора книги Вячеслав Михайлович Молотов — один из высших руководителей СССР, ВКП(б) и КПСС с 1921 по 1957 год, в частности, председатель Совета Народных Комиссаров СССР в 1930–1941 годах, народный комиссар, министр иностранных дел СССР в 1939–1949 и 1953–1956 годах. Профессиональный политик и управленец высочайшего уровня.

Отец автора, Алексей Дмитриевич Никонов, капитан военной контрразведки в годы Великой Отечественной войны, профессор МГИМО, сотрудник ИМЭМО, доктор исторических наук, редактор международного отдела журнала «Коммунист» до опалы тестя в 1957 году. Мать, Светлана Вячеславовна Молотова, кандидат исторических наук, выпускница МГИМО, автор нескольких монографий по политике великих держав в межвоенный период; единственная дочь Вячеслава Михайловича Молотова и Полины Семеновны Жемчужиной, революционерки, народного комиссара. Очевидно, родители автора профессионально разбирались в особенностях политического устройства мира. И не понаслышке знали об особенностях и качествах политики как профессии.

Это и есть пример профессиональной семейственности в лучшем, консервативном, цеховом смысле этого слова. Когда секреты и тонкости профессии передаются непосредственно от поколения к поколению изустно, тактильно, на уровне предания. И можно предположить, что человек в конце такой цепочки по определению обладает сокровенным знанием, а главное, пониманием на уровне ощущений сокровенных тонкостей политики, как профессии, представители которой управляют миром людей и народов.

И когда такой человек берется препарировать и описывать глобальный политический процесс, его истоки, особенности и тенденции — это по меньшей мере достойно внимания!

В своей новой публицистической книге Вячеслав Никонов намерен вскрыть генезис сегодняшнего мира, на примере анализа исторического жизненного пути народов и стран, основных центров влияния и сил, формирующих мир, в котором мы живем. Что, откуда берется, как и почему?! Кто, на кого и как влияет, каковы исходники нынешнего мира. Где, когда и что началось, в чем первопричины многих конфликтов на планете.

Оглянитесь, вглядитесь, разберитесь, где и как мы живем, почему и куда мы идем, каковы истоки нынешних политических и экономических конфликтов, кто формирует принципы мирового порядка и основные направления развития, главные векторы сил. От этого осознания зависит не только судьба каждого из нас, но устройство современного мира. Удастся ли нам всем договориться со всеми, чтобы мирно жить в мире единства противоположностей, а не в состоянии: всех против всех?!

Мир увлекателен и неповторим в своем многообразии. Автор делает попытку охватить мир под одной обложкой. У него получается. Это и саморазоблачение. Как мало, оказывается, мы знаем о происходящем в мире. Но даже знания наши — стереотипны и маловразумительны, несистемны, мифологичны. В этой книге автор дает системное знание о мире. В этом ценность этого труда, этой попытки. Как результат: преодоление собственного маргинализма и дилетантизма.

В итоге мы имеем оригинальный публицистический труд: энциклопедию современности в жанре расследования. Получилось познавательно, увлекательно и драматично. Максимально фактографично и взвешенно. Порой весьма драматично, особенно в части разрушения стереотипов о прошлом нашей страны. Что, разумеется, дает новые знания, расширяющие кругозор, то есть мир.

Описывая, анализируя матрицу современного мироустройства, автор говорит не о каком-то там, где-то там существующем человеческом воображариуме, но живописует конкретику нашего, моего мира, который за вашим, моим окном раскрывает коды времени, прослеживая истории стран и народов, указывая на особенности развития и взаимоотношений.

Дорогой читатель! Раскрой код нашего мира вместе с Вячеславом Никоновым, познай судьбы мира, разберись в своей судьбе, расширь кругозор, почувствуй вкус времени. Сделай такую попытку вместе с автором книги.

Владислав Дорофеев, редактор

Пролог. Безусловность будущего

Приходило ли Вам, уважаемый читатель, в голову, что Северный полюс сверху — это условность? С таким же успехом он мог быть и снизу. А если глобус перевернуть, как это нередко делают в Южном полушарии, то картина мира сильно изменится. Самыми крупными континентами покажутся Антарктида и Австралия, а Россия будет заметна приблизительно так же, как на нашем глобусе Антарктида.

Так получилось, что я побывал в доброй сотне стран. И как ученый, участник конференций. И как американист по образованию, стажировавшийся и преподававший в США. И как парламентарий, участник большого количество межпарламентских организаций. И как исполнительный директор, а затем председатель правления фонда «Русский мир», который занимается распространением русского языка и культуры по планете. И как председатель Российского национального комитета по исследованию проблем БРИКС — становящегося объединения пяти крупнейших развивающихся экономик — Бразилии, России, Индии, Китая, ЮАР. И как руководитель российской делегации в АТССБ — Азиатско-Тихоокеанском совете сотрудничества по безопасности — куда входят 27 государств АТР.

В каждой из этой сотни стран разговаривал с людьми — от многих глав государств и министров до таксистов и официантов. Читал местные газеты, если мог их понять, и издаваемые там книги. Знакомился с музеями и культурными памятниками. Старался вникнуть в склад ума, взгляд на мир, разобраться в истории этих государств и цивилизаций, к которым они принадлежат. И вот к какому выводу пришел.

Мы привыкли смотреть на мир с одной точки зрения — с позиции Запада и Севера. Образование, которое получали, было, да и остается северо– и западноцентричным. После истории Древнего мира, где Востоку и Западу посвящали относительно одинаковое внимание, дальше история в школьных учебниках оказывалась преимущественно отечественной и европейской. Слава богу, что хоть так: во многих странах зарубежную историю вообще не преподают. В курсах отечественной истории Европа доминировала: мы то от нее защищались, то пробивали в нее окно, то ее побеждали, то с ней интегрировались, то дезинтегрировались. Философия была западной или марксистской (то есть тоже западной). Политология или менеджмент очень часто оказывались калькой с американских и английских учебников (для начинающих). Авторитетные эксперты по любым вопросам живут на Западе.

Вечный вопрос русской интеллигенции: а что скажет Европа? Главный идеологический водораздел — мы Запад или нет, входить в него или нет. Сам побывал во всех странах Европы и Северной Америки, прежде чем начал плотно интересоваться другими частями света.

Что и говорить, Запад очень важен. Это — единственная цивилизация, которая наложила свой отпечаток — в основном через завоевания, но не только — на весь мир. Но есть и остальное человечество, о существовании которого мы мало задумываемся. Средства массовой информации — главные источники знаний в современном мире — не помогают, поскольку редко сообщают хоть что-то о событиях, странах и континентах, которые не вписаны в систему национальных стереотипов. Помним ли мы, что человек, земледелие, цивилизация, государства, города, письменность, мировые религии, основы науки — все это родилось не на Западе, а на Востоке? И — если не считать два последних столетия — основные центры мирового развития и экономики тоже располагались не на Западе? Задумываемся ли хоть на миг о процессах в странах, где сегодня живет гораздо больше людей, чем в России, скажем, в Индонезии, Нигерии, Пакистане или Бангладеш? Слышим ли мы хоть что-то о войнах в Африке, уносящих сейчас жизни тысяч людей ежедневно? Да и свою собственную страну знаем куда как слабо. Николай Гоголь поражался: «Велико незнание России посреди России. Все живет в иностранных журналах и газетах, а не в земле своей».[1]

Современный мир возник не вчера. Человеческая цивилизация насчитывает несколько тысячелетий. Множество великих империй и государств канули в Лету. Немногие продолжились в современность. Самая древняя из ныне существующих стран — Китай — пять тысяч лет непрерывной истории. Но все эти цивилизации и государства — исчезнувшие и живущие — внесли свой вклад большой или малый, очевидный или малозаметный в создание того мира, в котором мы живем.

Господство западной цивилизации началось пару веков назад — миг в истории — и, казалось, достигло апогея к концу ХХ века, когда широко праздновали «победу» в «холодной войне» и «конец истории» в связи с торжеством западных ценностей.

Триумфализм, очевидно, проходит. Мир демонстрирует множество моделей развития, все больше учитывающих национальную, региональную, историческую, религиозную и иную специфику каждой страны. Центр тяжести мирового развития все больше перемещается с Запада на Восток, с Севера на Юг, из зоны развитых экономик в ареал развивающихся. Если еще 30 лет назад на страны Запада приходилось 80 % мировой экономики, то сейчас заметно меньше половины.

В 2014 году впервые с 1872 года Соединенные Штаты перестали быть крупнейшей экономикой планеты, вернув пальму первенства Китаю. В 2014 году ВВП западной «Большой семерки» — США, Япония, Германия, Великобритания, Франция, Италия, Канада — оказался меньше, чем у семерки крупнейших развивающихся экономик — Китая, Индии, России, Бразилии, Мексики, Индонезии, Турции.

Все меньше сторонников у «вашингтонского консенсуса» с его идеей нерегулируемых (или регулируемых исключительно из Вашингтона) рынков.

Соединенные Штаты оказались в долговой ловушке, которая не страшна, пока существует доверие к доллару и финансовым инструментам, эмитируемым американским правительством. Исчезновение консенсуса по ключевым социально-экономическим и морально-этическим вопросам парализует политический механизм, партийно-политическая система поляризована, как никогда со времен Гражданской войны 1861–1865 годов, что препятствует принятию адекватных решений в финансовой политике. Доверие к американскому правительству на исключительно низком уровне. Расовые конфликты, которые гасятся во многом личностью первого президента-афроамериканца, могут разгореться с большей силой после его ухода.

Соединенные Штаты, убежденные в своей непреходящей исключительности, по-прежнему будут делать ставку на глобальную гегемонию, имея в то же время все меньше ресурсов и возможностей для ее осуществления. Главным средством обеспечения этого по-прежнему окажутся усилия по предотвращению появления альтернативных центров силы, способных бросить вызов американскому доминированию. Такие альтернативы США последовательно зачищает: Ирак, Ливия, Сирия, под постоянным прессингом Иран и Северная Корея. Но главные объекты сдерживания для США на обозримую перспективу — Россия как основной вызов в военно-стратегической сфере и Китай — как вызов экономический, геополитический и даже цивилизационный. «Двойное сдерживание» России и Китая может оказаться решающим испытанием возможностей США в современном мире.

Смены не устраивающих США режимов чаще всего дают результаты, которые противоречат интересам самого Вашингтона. Впрочем, учитывая стереотипность американских подходов, эта политика будет продолжена. Одновременно складывается ощущение, что подавляющее большинство человечества подустало от однополярного доминирования. Не спадающая агрессивность западных держав является плохой новостью для режима нераспространения. США и их союзники пока не нападали на страны, обладающие ядерным оружием, что делает его весьма ценным активом в глазах тех, кто не хочет оказаться жертвой очередной «гуманитарной» или иной интервенции.

Европейский союз еще много лет будет выбираться из экономического кризиса 2007–2009 годов, оставаясь регионом стагнации и самого медленного роста на планете. Возможности поддержания на обозримое будущее европейской социальной модели тают на глазах. Европу ждет балансирование по узкой грани, с одной стороны которой стремление еврооптимистов и евробюрократов создать федеративное государство, а с другой — не менее сильное желание евроскептиков и патриотов отдельных стран сохранить национальный суверенитет. Отринув христианские ценности, сделав ставку на мультикультурализм, моральную всеядность, руководство ЕС рискует и дальше терять популярность, стимулировать рост националистических и левых сил.

Украинский кризис будет обостряться, поскольку Вашингтону он выгоден как инструмент антироссийской политики, сплачивающий и мобилизующий фактор для НАТО. Шансы Украины на членство в Европейском союзе значительно меньше, чем на ее дезинтеграцию и превращение в «падающее государство» под воздействием неадекватного, как обычно, внешнего управления со стороны Соединенных Штатов.

Самая большая территория с самыми большими запасами природных ресурсов, самое образованное в мире население, второй в мире оборонный потенциал, мыслящая глобальными категориями элита, возрождающееся чувство национального самоуважения делают Россию сильным геополитическим игроком. Она остается самостоятельным центром силы, все более опирающимся на собственные возможности и партнерство с незападным миром, коль скоро надолго оказалась в изоляции со стороны Запада. Стратегическая глубина будет наращиваться через расширяющиеся Евразийский экономический союз, Шанхайскую организацию сотрудничества, БРИКС.

Азия, в которой уже проживает большинство человечества, в ближайшие десятилетия станет глобальным лидером по всем основным социально-экономическим и, возможно, технологическим параметрам. Впрочем, в этом не будет ничего нового: на протяжении последних тысячелетий азиатские страны, прежде всего Китай и Индия, неизменно — за исключением двух столетий, когда они стали объектом колониальной экспансии, — являлись крупнейшими экономиками мира. Азиатские страны чувствуют, что ветер дует в их паруса, и это приводит к повсеместному росту национального достоинства, уверенности в силе своих традиций и своей способности изменить свои страны и весь мир к лучшему.

Китай будет и дальше уходить в отрыв по экономическому развитию от всех остальных, создавая эквивалент экономики Индии каждые два года[2]. Сочетание сильного и организованного государства, основанного на имперском и коммунистическом наследии, на культуре конфуцианства и стратегического мышления, с огромным рынком самой населенной страны мира дает стране большой запас прочности и жизненной энергии. Именно КНР выдвигается на роль второго мирового центра силы, и именно усилия других центров по ограничению его влияния окажутся основным сдерживающим фактором китайского роста. Равно как и стимулом для развития и поиска партнеров по всему миру.

Роль Японии — главного чуда послевоенной экономики — снизится в экономической и демографической табеле о рангах. Будущее Японии в решающей степени зависит от ее способности вырваться из дефляционной и долговой спирали, запустить механизм роста, а также сформулировать систему позиционирования страны в мире, отличную от американской. Японский национализм, помогающий выигрывать политические битвы внутри страны, оказывается основным препятствием для выстраивания Токио нормальных отношений со всеми соседями, что снижает его влияние в АТР.

Индия будет неизбежно подниматься в мировой табеле о рангах, в наибольшей степени используя преимущества от демографического дивиденда и вырывая десятки миллионов людей из нищеты. Слабость государства, всегда присущая этой «функционирующей анархии», будет основной слабостью «самой большой демократии мира». Роль Индии в мире будет зримо расти, отражая и ее экономический подъем, и желание всех без исключения основных центров силы иметь Дели в качестве стратегического партнера.

Политика западных стран, американские интервенции в Афганистане, Ираке, Ливии, Сирии, поддержанные извне революции «арабской весны» надолго дестабилизировали исламский мир, превращая многие страны в источник перманентных конфликтов и выбрасывая энергию исламистского экстремизма, на острие которого выдвинулось Исламское государство Ирака и Леванта (ИГИЛ), далеко за его пределы. «Ближний Восток с большой вероятностью будет представлять собой слабые государства, не способные контролировать большие части своих территорий, на которых все более активно будут действовать вооруженные и террористические группы, идти гражданские войны и межгосударственные конфликты. Религиозные и общинные идентичности окажутся сильнее национальных»[3], — считает глава американского Совета по международным отношениям Ричард Хаас. Обострится суннитско-шиитское противостояние. Вместе с тем исламское возрождение, подкрепляемое нефтяными ресурсами Персидского залива, подтолкнет развитие и этого огромного региона и всей мусульманской общности.

Латинская Америка если уже не стала самостоятельной цивилизацией, то стремительно ею становится. Она будет и дальше разделена на государства, находящиеся в более или менее тесных отношениях с США, правые и левые правительства. Но Латинская Америка способна на появление солидарности, сбрасывает с себя «доктрину Монро», эмансипируясь от безоговорочного влияния США, усиливает региональную интеграцию, все активнее влияет на мировую политику, неуклонно, пусть и не стремительно, увеличивает свой вес в мировом хозяйстве. Континентальный лидер — Бразилия, борющаяся за место в первой пятерке мировых экономик, претендует на все более активную роль в международных делах, продвигает партнерство по линии Юг — Юг.

Африка способна стать самым быстрорастущим континентом — с точки зрения как демографии, так и экономики. За сердца африканских стран, составляющих самую большую голосующую долю в ООН, и за ресурсы Черного континента усилится соперничество основных глобальных центров силы. А внутри него развернется конкуренция между двумя основными претендентами на лидерство — ЮАР и Нигерией. Вместе с тем, Африка еще надолго останется самым неблагополучным материком, где наибольшая доля людей будет жить в нищете, имея наименьший доступ к здравоохранению и самую низкую продолжительность жизни.

Эпоха однополярности оказалась довольно скоротечной. История возобновилась, и мир устремился к большему разнообразию. Создание сильных государств, как выяснилось, не сильно противоречит интересам демократического развития. Просто все меньше людей считают демократией или образцом для подражания то, что существует в США.

Повсеместно в мире мы видим возрождение интереса к своим корням, к вере, к естеству. Традиционализм, гордость наследием предков, национальной культурой, нравственными устоями проявляются повсеместно, принимая форму движений и/или концепций «индехиниста» в Латинской Америке, «убунту» в Южной Африке, конфуцианского возрождения в Китае и других восточноазиатских странах, подъема индусских настроений и политических сил в Индии. За исключением Европы, где храмы пустеют, растущее количество людей в мире демонстрируют религиозные чувства. Это видно по скачкообразному росту прихожан православных храмов в постсоветской России, толпам в буддистских пагодах Китая или Японии, реисламизации мусульманского мира (что порой приобретает и радикальные формы). А Африка, Индия, Латинская Америка всегда были почти поголовно верующими.

Контуры нового миропорядка, как мне представляется, уже просматриваются. Прежде всего в такой организации, как БРИКС, который начал существовать как виртуальная реальность, как перечень не связанных друг с другом быстро растущих экономик, но быстро обрел плоть и кровь как реальность политическая. Мягкое восхождение БРИКС не связано с насилием или гегемонистскими устремлениями. У каждой из пяти стран-цивилизаций свои уникальные место на земном шаре, культурные матрицы, взгляды на развитие и обеспечение безопасности. Но они считают само это разнообразие безусловным благом. Бразилия, Россия, Индия, Китай, ЮАР, в которых проживают 44 % населения планеты, не склонны вмешиваться во внутренние дела друг друга, принимают партнеров такими, какими они сложились на протяжении столетий. Они сотрудничают поверх старых разделительных линий Восток — Запад или Север — Юг. Пятерка гораздо ближе к тому, чтобы демонстрировать образец «концерта цивилизаций», чем предсказанного Хантингтоном конфликта цивилизаций.

Лидерство в мире будущего окажется у тех, кто будет располагать не только преобладающей экономической и военной силой (что может совпадать, а может и нет). Перевес обеспечат качество лидерства, мораль, мотивация населения, государственные стратегии, политическая воля, способность предложить человечеству новую мечту. И самое главное. Впереди будут те, на чьей стороне правда и справедливость.

Вячеслав Никонов

Глава 1. Взаимозависимость людей и цивилизаций

Глобализация и растущая зависимость всех от всех сопровождаются в современном мире острейшими конфликтами стран, народов, культур. Но цивилизации умеют не только конфликтовать, но и взаимодействовать. Потому что на Земле хватает места для всего человечества во всем его многообразии.

Прошлое человечества загадочно

С позиции новейшего знания все сущее возникло в начале начал — 13,7 млрд лет назад в момент Большого взрыва, когда ничто по неизвестной современной науке причине превратилось в нечто[4]. Та часть Вселенной, которая доступна астрономическим наблюдениям, называется Метагалактикой и насчитывает несколько сотен миллиардов галактик. Планета, на которой мы все имеем счастье жить, — третья от звезды планета Солнечной системы, возникшая 4,7 млрд лет назад и затерявшаяся (или, напротив, не затерявшаяся) на окраинах — в 10 тысячах парсек от центра Галактики, которая называется Млечный Путь и насчитывает, кроме Солнца, еще 10 в 11-й степени звезд (многократно больше, чем количество людей, живущих на нашей планете).

Большая часть поверхности Земли — 70,8 % — залита Мировым океаном, остальное — 149,1 млн кв. км приходится на долю суши, образующей 6 материков и множество островов. Не вся суша гостеприимна: 20 % приходится на пустыни, 10 % — на ледники. Лес занимает 30 %, саванны и редколесья — 20 %, сельскохозяйственные угодья — еще 10 %.

От 3 до 3,5 млрд лет назад зародилась жизнь, начала формироваться биосфера. Не менее трех миллионов лет назад — скорее всего, в Африке — появился человек, к нашему времени превратившийся в хозяина планеты. Хозяина не самого рачительного и весьма жестокого.

Он оказался едва ли не единственным видом, уничтожающим себе подобных и сильно влияющим на окружающую среду, причем не в лучшую сторону. Миграция сапиентных людей в различные районы ойкумены с вытеснением из них обитавших там досапиентных гоминид и, возможно, с метисацией с ними послужила основой для появления многочисленных расовых типов. Человечество разделилось на четыре больших расовых ствола — европеоиды, монголоиды, негроиды, австралоиды. В результате около 40 тысяч лет назад человек разумный становится единственным представителем семейства гоминид и заселяет практически всю планету. Тогда людей вряд ли было больше полумиллиона. Для собирателей и охотников — каждому из них для прокорма нужна была территория в 10–25 квадратных километров — больше места и не оставалось. В эпоху позднего энеолита — 10 тысяч лет назад — население Земли составило около 6 млн человек, средняя продолжительность жизни достигала 30 лет, а человек жил условно на 2 доллара в день.

Особенно большое значение имела неолитическая революция: переход от присваивающего хозяйства к производящему — к земледелию, скотоводству; появились металлургия, ремесла, зачатки товарообмена. Центральная роль хранительницы очага — женщины — стала вытесняться ведущей ролью мужчины как землепашца и воина, что привело к переходу от матриархата к патриархату. Появление излишков продовольствия, а также орудий труда и другого скарба, которые уже не распределялись среди всей общины, а оставались в семье, приводило к появлению частной собственности и неравенства. Складывалась родовая верхушка, решавшая дела в племенном совете, выделялись военные вожди и жрецы.

Ко времени Платона и Аристотеля (IV век до н. э.) численность населения планеты приблизилась к 200 млн и затем надолго застыла: человечество вступило в эпоху усиленного самоистребления, подкрепленного масштабными эпидемиями (самой крупной считается пандемия чумы, истребившая 45 % европейского населения в середине XIV века)[5]. В 1000 году н. э. на всей Земле жили примерно 275 млн человек. Примерно к 1800 году численность человечества достигло миллиардной отметки. Затем начался демографический взрыв.

За ХХ столетие население планеты почти дважды удвоилось. В 1900 году оно составляло 1,6 млрд человек, в 1927 году — 2 млрд, в 1950-м — 3 млрд. 12 октября 1999 года в Сараево родился шестимиллиардный человек — Аднан Невич. Через 12 лет — в ночь на 31 октября 2011 года — в Калининграде на свет появился уже 7-миллиардный — Петр Алексеевич Николаев. Сегодня за сутки на Земле родится около 230 тысяч человек, в 2015 году — где-то 80 миллионов. Средняя продолжительность жизни составляет 67 лет, а средний доход — 25 долларов в день. При этом 2,5 млрд человек живут меньше, чем на 2 доллара в день[6].

Миллиардные цифры прироста населения, столько людей трудно себе даже представить. Но, давайте, попробуем. Представим, что все люди планеты собрались в одном месте, например, на острове и встали плечом к плечу друг к другу. Каких размеров должен быть этот остров? Как Великобритания, или Япония, или Гренландия? Вовсе нет. Все население Земли 1950 года поместилось бы на скалистом острове Уайт у берегов Южной Англии площадью 381 кв. км. Для сегодняшнего человечества хватило бы Занзибара, занимающего 1554 кв. км[7], что немногим больше площади Москвы до ее расширения за границы МКАД.

Пик прироста населения пришелся на 1960-е годы, когда он составлял 2 % в год. Сегодня — вдвое меньше. К следующему рубежу — в 8 млрд человек — мы подойдем уже не через 12, а через 14 лет, а на следующий миллиард может потребоваться 18 лет. Главной причиной взрывного роста населения в ХХ веке стали успехи здравоохранения, прежде всего, изобретение антибиотиков и внедрение правил гигиены. Основной отличительной чертой XXI века станет снижение рождаемости. Главным фактором считается развитие городских обществ, городской культуры. Как острят демографы, «урбанизация — самое лучшее средство контрацепции». Кроме того, сыграли роль рост образовательного и профессионального уровня женщин, тенденция к вступлению в брак в более позднем возрасте и к более частым разводам, отсутствие в городах экономической необходимости создавать большую семью, широкое распространение практики абортов и контрацепции.

Более 40 % человечества живет в странах, где уровень рождаемости ниже уровня воспроизводства. Сюда относятся, в первую очередь, развитые государства Европы, а также Канада, Австралия, Новая Зеландия. В этом же ряду и Россия, Китай и другие страны Восточной Азии.

Вторая группа стран — не менее многочисленная, но демографически более перспективная — имеет средний уровень воспроизводства от 2,1 до 3: большинство стран Южной и Юго-Восточной Азии, исламского мира, а также американского континента, включая и Соединенные Штаты. Пятая часть населения планеты живет в странах с уровнем фертильности больше 3, в основном, в Африке южнее Сахары. Быстрее всех будут расти 50 самых бедных государств мира, которые до 2050 года утроят свое население.

Планета, судя по всему, выдержит и прокормит свое население XXI века, а значит, и XXII столетия. Уже сейчас урожайность большинства агрокультур выросла в 10 раз по сравнению с XIX веком[8]. По прогнозам демографов, его численность стабилизируется на уровне 9,6 млрд к 2050 году (потребуется остров размером с Тенерифе) и 10 млрд в 2150 году. Если сегодня люди голодают, а 2 млрд живут в нищете, то это объясняется не дефицитом ресурсов, а их плохим распределением[9], то есть, в первую очередь, низким качеством государственного управления.

Каждый из нас входит во множество общностей — территориальных, этнических, языковых, конфессиональных, политических, количество которых не так просто измерить.

Этнос — общность не столько по признаку «крови», сколько по характеру культурных стереотипов, которые лежат в основе самоидентичности, в различении «своих» и «чужих». И здесь важную, часто — важнейшую роль играет язык (хотя существуют люди, говорящие на одном языке, но считающие себя разными этносами, например, сербы, боснийцы, хорваты). По оценкам, сейчас на Земле говорят на 5–6 тысячах языков. При этом 80 % населения планеты знает лишь 80 языков, а на 0,2 % жителей Земли приходится 3,5 тысячи языков.

Больше всего говорят (в млн чел.) на: китайском — 1213; английском — 514; испанском — 425; русском — 275; хинди — 258; арабском — 256; бенгальском — 215; арабском — 235; португальском — 194; индонезийском (малайском) — 176. Из первой десятки выпали в последние годы японский и немецкий. Но если мы посмотрим на число носителей того или иного языка как родного (что имеет большее отношение к численности этноса), то здесь картина будет другая: китайский — 1213; испанский — 329; английский — 328; арабский — 221 (официальный язык в 57 странах); хинди — 182; бенгали — 181 (официальный язык в Бангладеш); португальский — 178; русский — 144; японский — 125; немецкий — 110[10]. И третью картину дает обращение к такому показателю, как язык сайтов Интернета. Здесь английский лидирует с огромным отрывом — 56,1 %, на втором неожиданно русский — 6 %, за которым следуют немецкий — 5,9, испанский — 4,9, китайский — 4,5, французский — 3,9, японский — 3,2, португальский — 2,2 %[11].

Каждые две недели один язык становится мертвым. То есть в год умирают 24 языка, и так будет продолжаться дальше. В XXI веке исчезнет до 70 % существующих языков. А через пару столетий выживут 500–600 языков.

Если число языков и этносов тает, то наций растет. Трактовка нации как этнической общности утвердилась в нашей стране с легкой руки прилежных учеников австро-марксистов XIX века — Владимира Ленина и Иосифа Сталина. К современным теориям национальной политики и к современному миру подобная трактовка не имеет отношения. Общепринята концепция политической нации — сообщества граждан определенного государства. Именно такая трактовка закреплена в международном праве, где нация является синонимом государства, и общепризнана в большинстве стран мира.

Первыми современными нациями были латиноамериканские, сформировавшиеся в ходе борьбы против испанской короны, за которыми последовали США и затем Франция. Образование наций не является универсальной стадией развития всех народов мира. Почти все малочисленные этносы оказались в составе крупных наций. Многоэтничность — абсолютная норма для современных национальных государств. Многие страны далеко оставляют позади даже Россию с ее 135 народами (которых по последней переписи неожиданно стало 180). Вот как, по данным ООН, выглядит число этнических групп в некоторых странах: Китай — 205, Камерун — 279, Индия — 407, Нигерия — 470, Индонезия — 712, Папуа — Новая Гвинея — 817[12]. Все они являются безусловными нациями-государствами. Почему же в России не так? Живуч этнонационализм. Идея российской нации абсолютно продуктивна.

Сколько на Земле наций? Если трактовать их как политические нации, то количество примерно совпадет с числом государств. Макс Вебер определял государство как сообщество, которое обладает монополией на законное использование силы внутри определенной территории. Государства образовались на основе племенных протогосударств (вождеств, chiefdoms) в городских культурах, развившихся в долинах великих рек, и первыми из них были государства Шумера в междуречье Тигра и Евфрата, где, похоже, впервые возникли царская власть (в том числе наследственная), бюрократия и письменность, а также Египта в долине Нила. За ними последовали государства вдоль русла Инда в Индии и Ху анхэ — в Китае. Из числа первых государств до наших дней можно проследить преемственность только в Китае, где государства существовали на протяжении тысячелетий. В Европе государственность сложилась с появлением первых греческих племен на Балканах в XX–XVII веках до нашей эры, когда возникли Микены, Тиринф, Пилос.

С середины XVII века ведется отсчет государства в современном смысле (или, по крайней мере, современная концепция государства). После протестантской реформации и кровопролитной Тридцатилетней войны ведущие европейские державы в Вестфалии постарались выработать новые правила взаимодействия и собственной легитимации. Итогом стала модель, в фундаменте которой лежал принцип суверенитета: государство является источником высшей политической власти, осуществляемой в полной мере в пределах собственной территории, самостоятельно проводит внешнюю политику и уважает право других государств действовать таким же образом. С тех пор государство стало центром, исходной единицей для формирования мировой системы, выработки соответствующих политических и правовых норм.

XIX век принес создание ведущими европейскими государствами империй, под которыми современные авторы чаще всего понимают «отношение, формальное или неформальное, в котором государство контролирует действенный политический суверенитет другого политического сообщества»; «сложносоставное политическое сообщество, инкорпорировавшее малые политические единицы»; «составное государство, в котором метрополия господствует над периферией в ущерб интересам последней»[13].

Начало распада империй после Первой и, особенно, после Второй мировой войны, подъем национального самосознания, вызвали нарастав шую тенденцию к увеличению числа независимых государств. При создании ООН в 1945 году в ней было представлено 51 государство. На сегодняшний день — 193. Существенный вклад в процесс мультипликации количества государств внес распад СССР, добавивший сразу 14 новых стран — членов ООН. Однако в мире растет и число так называемых непризнанных государств, то есть таких, которые обладают фактическим суверенитетом, но этот суверенитет не признан ни одним другим государством (как Приднестровье, Донецкая и Луганская республики), признан небольшим количеством стран (Абхазия, Южная Осетия) или даже большим количеством стран, но недостаточным для обретения статуса члена Организации Объединенных Наций (Косово или Палестина). Если учесть непризнанные страны, то общее количество государств на планете превысит 250.

После Первой мировой войны и вплоть до 1980-х годов шло укрепление национальных государств. Функционирование единого глобального сообщества было затруднено из-за раскола мира на противостоящие системы. Прекращение «холодной войны», распад социалистического лагеря и Советского Союза создали предпосылки для глобализации, главной движущей силой которой стали страны Запада, увидевшие возможность расширить свое влияние в развивающихся государствах путем экономического и информационного проникновения.

Под глобализацией понимают резкое ускорение процесса пересечения национальных границ деньгами, товарами, услугами, информацией, людьми. В 1990-е годы именно в связи с глобализацией появились концепции, доказывавшие неизбежность ослабления и постепенного отмирания государства, стали хоронить Вестфальскую систему.

Действительно государства стали утрачивать монополию на реализацию властных функций. Оставаясь главными действующими лицами, они вынуждены делить арену мировой политики с международными правительственными и неправительственными организациями, транснациональными корпорациями, группами давления, наднациональными и субнациональными институтами, информационными сетями.

Дневной оборот денег, пересекающих национальные границы, во много раз превышает годовой размер ВВП подавляющего большинства стран мира. Экономическая мощь транснациональных корпораций превосходит возможности правительств даже среднеразвитых стран. Хозяйственная политика отдельных государств перестает быть суверенной, находясь под усиливающимся воздействием ситуации на мировом рынке. «Быстрое развитие международной финансовой системы снижает барьеры между внешней и внутренней политикой, между правами человека и соображениями безопасности», — подчеркивает старейшина политологии Уолтер Рассел Мид. Ведь слежка за финансовыми потоками в целях противодействия наркотрафику, отмыванию денег, терроризму становится воистину глобальной[14].

Министерства иностранных дел постепенно утрачивают привычную роль единственного представителя страны на международной арене. Возрастает удельная значимость «низкой дипломатии» (торговля, технологии, валюта и т. д.) по сравнению с «высокой дипломатией» (национальная безопасность, военные кризисы, саммиты). Энергетическая, научно-техническая, транспортная, социальная, экологическая политика все сильнее интернационализируется. При этом правительства и парламенты, не говоря уже об избирателях, мало задумываются над тем, насколько решение ими внутренних проблем воздействует на остальной мир и зависит от него.

Глобализация обостряет те общие проблемы, которые стоят перед всем человечеством, несет с собой опасность их более быстрого распространения. Любая ошибка способна стать глобальной — применение атомного оружия, изобретение смертоносного вируса или лекарства — и оказаться фатальной для всего человечества, которое становится «все более уязвимым перед лицом финансового кризиса, пандемии или кибератаки»[15].

Вместе с тем, решение многих глобальных проблем возможно более эффективно (или только) на уровне национальных государств: изменение климата, наступление пустынь, выбросы углекислого газа, экология, преступность, эпидемии, бедность, неуправляемость мегаполисов или нарастание отчуждения индивидуума от общества. И не случайно идеи государственного суверенитета вновь становятся популярными в мире. У современного человека существует множество идентичностей — религиозных, этнических, национальных, локальных, политических, профессиональных — но он вовсе не спешит избавиться от идентичности государственной. Повсеместно, как свидетельствуют глобальные опросы, люди, считающие себя гражданами своих государств, гораздо более многочисленны, чем граждане мира[16].

Глобализация оказывает противоречивое воздействие на развитие демократических институтов. С одной стороны, усложнение общественных связей, децентрализация экономической деятельности, информационных потоков приводят к невозможности их регулирования из единого центра. Это подразумевает менее иерархическое управление, порождает тенденцию к выстраиванию общества по типу сети, а не иерархии институтов. Вместе с тем, выясняется, что демократия и рыночный либерализм, взятые сами по себе, не создают надежных и устойчивых к вызовам глобализации государств. Демократические Филиппины менее приспособлены к реальностям современного мира, чем квазидемократические «азиатские тигры». Западные демократии демонстрируют в последние десятилетия худшую экономическую динамику, чем совсем не демократический Китай. Демократия, считает экс-премьер Великобритании Тони Блэр, сталкивается с «вызовом эффективности»: «Медленная, бюрократическая и слабая она слишком часто подводит граждан и не позволяет добиться результата»[17].

Видный американский аналитик Чарльз Капчан считает: «В мире, характеризующемся скоростью, прозрачными границами и взаимозависимостью, более централизованные государства вполне способны регулярно оставлять позади своих демократических визави, исповедующих принципы laissez-faire. Как ясно показал недавний экономический кризис, регулируемые рынки и плановая экономика могут иметь осязаемые преимущества перед западными альтернативами… Грядущий глобальный поворот… произведет на свет мир не только со множеством центров силы, но и со множеством версий модерна (современности)»[18]. Если в 1990-х годах демократия рассматривалась в качестве главной и единственной предпосылки успешного развития, то сейчас к этому добавляется обеспечение управляемости государством и обществом.

Идет накопление информации о гражданах, их поведении, а также создание электронных баз данных об их телеметрических параметрах, структуре ДНК, отпечатках пальцев и т. д. Американское Агентство национальной безопасности, как поведал Эдвард Сноуден, прослушивает весь мир. Тем самым резко возрастают возможности для вмешательства в личную жизнь граждан и для глобального контроля над их поведением. Это находится в противоречии с рядом основополагающих демократических принципов и может потребовать дополнительных мер по защите сферы частной жизни.

Серьезный вызов государствам и демократии бросает современное информационное общество. В мире работают более 5 млрд мобильных телефонов, более 2 млрд людей пользуются Интернетом. Создаются трансграничные виртуальные сообщества, способные воздействовать на правительства вплоть до их свержения. Количество граждан, становящихся де-факто непрофессиональными журналистами, хроникерами, блогерами, растет по экспоненте. Они устраивают флэш-мобы, «революции Твиттера», атакуют серверы не понравившихся госструктур, публикуют секретные материалы, документируют коррупцию. Причем все они обладают могучим компьютерным обеспечением: по своим возможностям iPhone 6 превосходит самый мощный суперкомпьютер, который только существовал на планете в 1990-е[19].

Десятки книг уже написаны о кибервойнах и киберпреступности. Появились и первые государственные концепции кибербезопасности, кибернетические командования в вооруженных силах и спецслужбах ведущих государств. В 2015 году на обеспечение информационной безопасности в мире расходуются 76,9 млрд долл[20]. Как совместить решение проблемы общественной и государственной безопасности с соблюдением демократических принципов открытости и свободы — задача далеко не тривиальная.

Сила: мягкая, умная и жесткая

Увеличилась роль проблем «мягкой безопасности», связанных с экономикой, финансами, экологией. «Обычная мудрость исходила из того, что государство с более сильной военной машиной одержит верх, но в информационный век может победить государство (или негосударственные структуры), которое расскажет лучшую историю», — подчеркивает Джозеф Най — один из творцов концепции «мягкой силы» и «умной силы». Под «умной силой» сам он понимал «комбинацию жесткой силы принуждения и денег с мягкой силой убеждения и привлекательности»[21].

Но все же и фактор военной силы государств нельзя сбрасывать со счетов. «Войны все-таки выигрываются — при всех различиях обстоятельств можно вспомнить конфликты в Югославии, Ливии, Чечне, Грузии, победу правительства Шри-Ланки над «Тиграми освобождения Тамил Илама». Ядерное сдерживание работает, не допуская больших войн, и никто всерьез не сокращает ядерные арсеналы, а, напротив, совершенствует их»[22], — пишет Сергей Караганов. Ускорившийся трансграничный переток «ноу-хау» и усиление хаотичности в международных отношениях очевидно усиливают опасность распространения оружия массового поражения, ракетных технологий, что уже способствовало началу гонки вооружений в развивающихся странах: фактически завершившись в Европе, она продолжается наиболее интенсивно в Азиатско-Тихоокеанском регионе.

Глобализации обострила ряд старых и принесла с собой новые вызовы и угрозы — распространения оружия массового поражения, сепаратизм, религиозный экстремизм, наркотрафик, трансграничную оргпреступность, пиратство на морях, загрязнение окружающей среды, глобальное потепление. Участились конфликты по вопросам использования лесных и водных ресурсов, рыболовства, границ экономических зон. Даже в вооруженных конфликтах с участием государств все большую роль играют негосударственные организации: неправительственные организации обзаводятся партнерами в лице частных военных компаний, военный аутсорсинг, охватывающий десятки тысяч подрядчиков, активно использовался США в Ираке, Афганистане, на Украине[23].

Вместе с тем, несмотря на стремительный рост населения планеты и числа суверенных государств, в последние полстолетия постоянно сокращается число межгосударственных войн и вооруженных конфликтов (хотя в это трудно поверить). За первое десятилетие XXI века только 3 из 30 крупных вооруженных конфликтов были межгосударственными — между Индией и Пакистаном, Эфиопией и Эритреей, интервенция США в Ираке. Наличие ядерного оружия уже много десятилетий сдерживает возможность крупной войны между великими державами. Число гражданских войн росло в годы холодной войны и сразу после ее завершения, но затем тоже сократилось. Это объясняется практическим прекращением постколониальных войн, столкновений на линиях соприкосновения двух лагерей в биполярной конфронтации, возросшей ролью международного миротворчества. За 15 лет после прекращения холодной войны завершилось больше войн, чем за предшествовавшие полвека. Из 150 крупных гражданских войн, которые велись на Земле после 1945 года, продолжается не более десяти, и только в семи в последнее время гибло более 1000 человек в год. Наибольшие жертвы были в Ливии, Сирии, на Украине и в Ираке. Не прекращается противостояние на нашем Северном Кавказе. Средняя продолжительность гражданской войны сократилась с 1991 года с 4,6 года до 3,7[24].

Но государства по-прежнему остаются субъектами войн, хотя многие войны сейчас ведутся от имени «мирового сообщества» или в рамках блока НАТО. Однако подобные коллективные действия были бы невозможны, если бы за ними не стояла воля Вашингтона и американская военная машина. Большинство конфликтов в современном мире порождено нерешенностью проблем государственных границ, требованиями отдельных национальностей о создании собственной государственности. Гаагский международный суд завален делами о территориальных спорах, в рамках Конвенции ООН по морскому праву регистрируется все больше и больше исков по разделению морского пространства.

Сокращение числа конфликтов с участием государств сопровождается ростом негосударственных. «Легкая доступность оружия и появление новых технологий дают вооруженным группам возможность более эффективно бросать вызов государствам. Уличные банды, партизанские силы, группы гражданской самообороны, сети организованной преступности, наркобизнес, бандиты, лидеры незаконных вооруженных формирований, милицейские формирования, восставшие группы сепаратистов — все научились действовать в безгосударственной глубинке, пограничных районах, неудобьях и в одичавших городах»[25]. Учащаются конфликты между государством и негосударственным игроком, действующим с территории другой страны, например, борьба между ливанской группировкой Хизболла и Израилем, угандийской Армии бога и рядом стран Центральной Африки. К категории «экстрагосударственного» относится и противостояние «глобального джихада» со многими ведущими странами мира.

Атака террористов на Всемирный торговый центр и Пентагон 11 сентября 2001 года наглядно высветила новую проблему — глобализации терроризма. Мировая система столкнулась с «антисистемным» противником, не признающим правил мирового сообщества. Террористы впервые в таких масштабах применяют современную технику и научные достижения. Не обладая мощными вооруженными силами и оружием массового поражения, они тем не менее способны наносить даже великим державам ущерб, сопоставимый с результатами действий армейских подразделений. Впервые человечество имеет дело с биотерроризмом, велика опасность ядерного, химического, радиационного и кибертерроризма. Впервые террористы проповедуют свои цели через глобальные информационные каналы.

С начала XXI века показатели террористической активности в мире увеличились в 4–5 раз. Причем всплеск террористической активности пришелся как раз на пик возглавленной США войны с террором, а большинство терактов произошло в трех странах — Ирак, Афганистан и Пакистан, — находившихся в эпицентре этой войны[26]. Авторитетный американский центр RAND в докладе о состоянии террористической угрозы в мире зафиксировал в 2007 году 28 групп исламских экстремистов типа Аль-Каиды, которые совершили около 100 нападений, а в 2013 году — 49 групп и почти 1000 атак[27]. По сути террористическая группа Исламское государство установила контроль над значительной частью территории Сирии и Ирака.

В современном мире существует растущая экономическая взаимозависимость между ведущими государствами планеты, которая полностью отсутствовала в российско-американских отношениях времен холодной войны. Но означает ли это снижение уровня конфронтационности в межгосударственных отношениях? Не обязательно. Огромная торговля между Китаем и Японией не помешала острейшему конфликту вокруг крошечных островов Спратли. Зависимость стран Евросоюза от российского газа не стала препятствием для проведения специальных расследований против Газпрома и торпедирования «Южного потока». Весьма сложно складываются отношения между двумя крупнейшими торговыми партнерами в мире — США и Китаем.

Центр мирового экономического развития все больше перемещается от государств развитых к развивающимся, и от государств Запада к государствам Востока. Медленный экономический рост и долговые проблемы Запада — надолго, а западная модель теряет свою привлекательность если не в России, где у нее еще много поклонников, то в мире. Повсеместно можно услышать, что те или иные успешные развивающиеся экономики добиваются результата именно потому, что следуют своей собственной, а не западной модели. О том, что мир становится многополярным, можно уже услышать даже от президента Соединенных Штатов.

В 1990-е годы процесс глобализации характеризовался, в первую очередь, активным освоением компаниями США, Западной Европы и Японии новых рынков — посткоммунистической России, Китая, Индии, Юго-Восточной Азии, Латинской Америки, — отворивших двери для иностранных инвестиций. Но с начала XXI века процесс пошел в обратную сторону. Все больше компаний из развивающихся стран выходят на развитые рынки, нередко через слияния и поглощения. И уже развитые страны начинают ставить препятствия на пути проникновения «новых претендентов». Если раньше вопросы развития мировой экономики решались в рамках «Большой семерки», то теперь эти вопросы стали прерогативой «большой двадцатки», куда входят все крупные развивающиеся экономики. «Финансовый кризис сделал очевидным, что никакой международный орган, который включает Канаду и Италию, но исключает Китай и Индию, не способен предложить надежные решения самым насущным современным транснациональным проблемам»[28].

Особый динамизм демонстрируют государства БРИКС, играющие растущую роль в мировой экономике и политике. «С 2001 по 2010 год объем ВВП стран БРИКС больше чем утроился — с примерно 3 трлн долл. до 12 трлн долл., обеспечив треть роста всей мировой экономики. Совокупный прирост их ВВП вдвое превысил аналогичный показатель США и был равен созданию одной новой Японии плюс одной Германии, или пяти Великобританий в течение одного десятилетия»[29], — утверждал автор концепции БРИКС Джим О’Нил из компании Голдман-Сакс. На пятки БРИКС наступают другие развивающиеся экономики, которые Goldman Sachs назвал «следующие 11» (next eleven): Бангладеш, Египет, Индонезия, Иран, Мексика, Нигерия, Пакистан, Филиппины, Южная Корея, Турция и Вьетнам.

От государства в решающей степени зависит качество образования, которое становится важнейшим фактором конкурентоспособности. Все чаще вместо разговоров о «бедных странах» можно услышать о «странах с дефицитом интеллекта». Слабым государствам оказывается все труднее выдерживать соревнование в этой сфере, к тому же они, в первую очередь, сталкиваются с проблемой «утечки мозгов», что в перспективе ведет к возрастанию экономического и социального неравенства.

Итак, умирают ли государства? Нет. Даже с учетом глобализации и утраты своей монополии на власть они сохраняют свои центральные позиции. Государство всегда оставит за собой приоритет в решении таких задач, как обеспечение порядка и обороноспособности, предоставление социальных услуг, регулирование рынка, поддержание транспортной инфраструктуры, контроль за добычей природных ресурсов, регулирование миграции, решение внутренних этнических проблем и других.

Но при этом государства сами должны меняться, чтобы отвечать на все новые вызовы. Возникают повышенные требования к компетенции государственного руководства и качеству государственного управления. Критическое значение приобретают состояние финансовой системы, эффективно функционирующая система правосудия, чистота самого правительства, отсутствие коррупции.

Слабое государство в современном мире могут себе позволить лишь слаборазвитые общества. Множество стран в Африке южнее Сахары имеют исключительно слабые властные институты, но это гарантирует не демократию и процветание, а анархию и нищету. Там действительно очень низкие налоги, но это неизбежно означает отсутствие нормальных социальной политики, инфраструктуры, правоохранительных органов, плохое образование и здравоохранение[30].

Глобализация и становление многополярного мира сами по себе нисколько не упорядочивают систему межгосударственных отношений. Осознание этого факта подталкивает обсуждение вопросов создания трансгосударственного миропорядка.

На нынешнем этапе наибольшее значение приобретает региональный уровень интеграции государств. На нем легче, чем на глобальном, устанавливать общие для всех правила, учитывая сходство культурных традиций и экономического развития стран одного региона. Наиболее продвинутый проект региональной интеграции — Европейский союз, число участников которого составило 28. В Азии и Африке интеграция идет более медленными темпами, что не в последнюю очередь объясняется незавершенностью процессов создания многих национальных государств. Тяга к интеграции наблюдается и между странами СНГ, создающими Евразийский экономический союз.

Активизируются усилия государств по созданию системы глобального управления (global governance). ОЭСР, ВТО, МВФ, Всемирный банк, «большая двадцатка» уже сейчас занимаются вопросами — регулирование финансовых рынков, коррупция, конкретная экономическая политика, экологические стандарты, торговые тарифы, — которые раньше были исключительным делом национальных государств. При всеобщем недовольстве слабостью, фрагментарностью и неэффективностью системы глобального управления до настоящего времени нет единого понимания того, как оно должно быть выстроено.

Как справедливо отмечает Параг Ханна, «сегодня глобальная политика зашла в тупик: Запад настаивает на вмешательстве во внутренние дела других государств под флагом защиты прав человека; Восток предпочитает суверенитет и невмешательство; Север напуган терроризмом и распространением ядерного оружия; Юг нуждается в продовольственной безопасности и справедливой торговле. Для стран, чье богатство основано на капитале, самое главное — биржевые курсы, а для стран, богатых ресурсами, — товарные цены. Американцы настороженно относятся к китайским компаниям, принадлежащим государству, а китайцы — к американским регуляторам. Судя по всему, выработка нового консенсуса представляется сейчас столь же далекой перспективой, что и раньше… Однако нет ни одной нации, и нет ни одной организации, способной править миром. Некоторые эксперты предлагают стратегии по «приведению мира в порядок», но их утопические схемы столь же слабы в теории, сколь и неосуществимы на практике»[31].

И еще долго определяющее воздействие на ход мировых дел будут оказывать великие державы — такие центры силы, как единственная сверхдержава США, Европейский союз, Япония, Китай, Индия. В качестве такого центра выступает и Россия. Мировая система будет колебаться между попытками однополярного доминирования и фактической многополярностью.

Но, что важно подчеркнуть, все великие державы, как и ряд других государств, входящих в «большую двадцатку», являются стержневыми государствами, странами-лидерами для мировых цивилизаций.

Одиннадцатый тип

В конце ХХ века почему-то считалось (утрирую, конечно), что в развитых демократиях, а по мере укрепления демократических институтов — и в остальных странах люди различных национальностей и вероисповеданий начнут растворяться в рамках некоего общечеловеческого и трансграничного социума, построенного по принципам западной цивилизации, а мигранты ассимилируются в принимающих их странах. Концепция множественности культур отрицалась как антизападная идея. Хантингтон уверял, что мультикультурализм «выступает против евроцентристских концептов демократических принципов, культуры и идентичности Америки. Это, в основе своей, антизападная идеология»[32]. Фрэнсис Фукуяма выступил с концепцией конца истории — окончательной и бесповоротной победы западной модели развития в глобальном масштабе[33].

Слияния не произошло, мир оказался сложнее. Люди — мы это наблюдаем повсеместно — вовсе не торопятся отказываться не только от государственного суверенитета, но и от своего «я», от национальной, религиозной идентичности. Ричард Шведер — известный культурный антрополог из университета Чикаго — в 2000 году писал: «Тридцать лет назад многие обществоведы предсказывали, что в современном мире религия уйдет и ее заменит наука. Они предсказывали, что племена уйдут и их заменят индивидуумы. Они оказались неправы. Этого не происходит и не произойдет, ни глобально, ни локально»[34].

Мультикультурализм рассматривается сегодня как официальная основа государственной политики во многих странах, например, в Канаде или в Австралии. Люди все больше ищут и находят источники силы в своих цивилизационных корнях, растет национальное самоуважение. Гордость за свою страну и ее культуру мы легко сегодня обнаружим в Китае и Казахстане, Южной Африке и Южной Корее, Индии и Египте. Растущее число мыслителей обращается к анализу культурно-цивилизационных факторов для объяснения модернизации, политической демократизации, поведения этнических групп, военных стратегий, характера отношений между различными государствами. И это оказалось весьма продуктивным подходом. «Культура имеет значение», — так называлась вышедшая на рубеже веков и наделавшая много шума книга под редакцией Самуэля Хантингтона и Лоуренса Харрисона. Культура, если понимать ее широко, — это набор поведенческих ценностей, верований, убеждений, которые передаются из поколения в поколение и во многом определяют устремления, поведение, структуру индивидуальных предпочтений людей. Она — важный фактор, формирующий отношение людей к общественному порядку или этике, влияет на государственные институты, во многом определяет идеологию законодательства и практической политики. «Культура — мать, а институты — ее дети», — отмечал еще французский мыслитель XIX века Алексис де Токвилль. Культурная традиция может звать к великим свершениям и к кропотливому труду. А может ориентировать на жизнь по принципу «моя хата с краю» и к лежанию на печи. Культура действительно имеет значение.

Принято считать, что цивилизация возникла там же, где и государство, и ее первопроходцами выступала та же четверка — Шумер, Египет, Индия, Китай. Последние находки ученых не дают оснований считать это доказанным. Похоже, что земледелие возникло на острове Новая Гвинея (который сейчас делят Индонезия и Папуа — Новая Гвинея) и, возможно, в Перу раньше, чем в Шумере. Похоже, письменность появилась на юго-западе Европы и в Китае тоже раньше, чем в Шумере. А старейшие монументальные здания обнаружены на Мальте. Наши знания о мире, причем не только прошлом, но и настоящем, постоянно расширяются и углубляются.

«Цивилизация» — понятие не точное. В латыни слово civilis, от которого и происходит «цивилизация», означало гражданский, государственный, политический, достойный гражданина, а также совокупность гражданских качеств — воспитанность, образованность. Аналогичное понятие можно найти и в древнекитайском языке, которое звучало как вэнь и означало важнейшие качества, присущие конфуцианскому «благородному мужу», или «совершенному человеку». Именно в этих значениях термин цивилизация вводился в употребление французскими просветителями XVIII века, выступавшими за развитие гражданского общества, в котором царствуют свобода и право. Впервые в печати его употребил в своей работе «Друг людей, или Трактат о населении» (1756 год) маркиз Виктор де Мирабо, отец знаменитого деятеля Великой французской революции Оноре Мирабо. То есть изначально речь шла о некоем продвинутом состоянии культурного и интеллектуального развития. В схожем смысле — как этап в человеческом прогрессе, наступивший за дикостью и варварством, — определяли цивилизацию Льюис Морган, Карл Маркс или Макс Вебер.

О цивилизациях во множественном числе — как о социокультурном феномене — заговорили в первой половине XIX века, когда появились труды Генри Бокля «История цивилизации в Англии», Франсуа Гизо «История цивилизации во Франции» и Рафаэля Альтамира-и-Кревеа «История Испании и испанской цивилизации». В этих книгах цивилизация по сути отождествлялась с нацией с ее специфической культурой, ментальным складом, историей, языком. Однако к тому же времени относилась уже и «История цивилизации в Европе» того же Гизо.

Концепции цивилизации в XVIII–XIX веках носили исключительно европоцентристский характер. «Благородная культура XVIII века казалась достойным возрождением аттического и римского духа, и хотя во Франции просветительский оптимизм не смог пережить ножа гильотины и кровавого побоища Наполеоновских войн, он вновь расцвел в следующем столетии в джентльменских клубах Англии, — иронизировал известный английский историк Роджер Осборн. — Чудеса Древней Греции и Древнего Рима образуют непрерывное целое с чудесами Венеции и Флоренции эпохи Возрождения, а также с чудесами британской индустриализации… Те народы, которые находились в стороне от этой священной оси, признавались варварами, а те, что находились на ней, — носителями цивилизации. Цивилизация в дни Бокля не только сама задавала свои географические границы, она считала себя наделенной миссией «подавлять, обращать и цивилизовывать» остальное человечество — с этой точки зрения процесс колонизации всего мира представлялся некоей благотворной смесью проповедничества и морального торжества»[35].

Одним из первых, кто вывел теорию цивилизаций за европоцентристские рамки, был русский идеолог панславизма Николай Данилевский. В книге «Россия и Европа», вышедшей в 1869 году, Николай Данилевский выделял десять исторических типов, развившихся в самостоятельные цивилизации, из которых три принадлежали «племенам семитической породы» — халдейскому, еврейскому, арабскому, два — самобытным племенам — хамитскому (египетскому) и китайскому, а остальные — арийским — индийскому, персидскому, греческому, римскому, германскому. Одиннадцатым типом, восходящим на арену мировой истории, он считал славян. Определяющим для классификации цивилизаций Данилевский считал язык и расу.

В начале ХХ века цивилизационный подход — представление об истории как совокупности и чередовании социокультурных систем — стал весьма популярным. Его развивал Питирим Сорокин, предложивший, на мой взгляд, наиболее исчерпывающий перечень критериев, отличающих одну цивилизацию от другой. Каждая из них включает в себя идеологическую совокупность смыслов, объединенных в системы языка, науки, религии, философии, права, этики, литературы, живописи, скульптуры, архитектуры, музыки, экономических, политических, социальных теорий; действия, церемонии, ритуалы; а также — материальную культуру, предметно воплощающую эти смыслы; а также — действия, церемонии, ритуалы. Каждая цивилизация рождается, достигает расцвета и умирает, уступая место новой. Исторический процесс — последовательность уникальных цивилизаций.

Серьезно взбодрил теорию цивилизаций Освальд Шпенглер, чья книга «Упадок Запада» (в русском издании — «Закат Европы») произвела в европейском интеллектуальном мире эффект разорвавшейся бомбы. Выделив семь крупнейших в истории — египетскую, китайскую, арабскую, греко-римскую, мексиканскую, семитскую и западную, — он измерил средний жизненный цикл цивилизации, составляющий около 1000 лет, и эпатировал публику предсказанием неизбежной гибели западноевропейской цивилизации, подобно тому, как погибли ее величайшие предшественницы.

Классиком жанра считается Арнольд Тойнби, который был не столь пессимистичен, как Шпенглер, в отношении цивилизации Запада, видя выход в его духовном обновлении. В 12-томном «Исследовании истории» Тойнби предложил считать главными родовыми признаками цивилизации религию и территорию. Рассматривая цивилизации как макрокультуры, Тойнби отмечал в каждой специфические духовную и социальную структуры, институты, элиты, стадии развития: через возникновение, создание универсального государства и вселенской церкви к надлому и гибели. В разных томах своего эпического труда Тойнби выделял в истории человечества от 21 до 26 цивилизаций, а среди живых в современном ему мире — от восьми до десяти. Вот эти 10 живых цивилизаций по Тойнби: западная, православно-христианская Ближнего Востока, ответвление православно-христианской в России, исламская, индуистская, дальневосточная с основным стволом в Китае, ответвление дальневосточной в Японии, полинезийская, эскимосская, кочевническая. По не очень оптимистическому утверждению Тойнби, «полинезийское и кочевническое общество ныне пребывают в стадии предсмертной агонии, а семь из восьми оставшихся — в той или иной степени — подвергаются опасности уничтожения или ассимиляции восьмой, а именно, цивилизацией Запада». Впрочем, и западная «также может пройти свой зенит и последовать за всеми уже известными нами»[36].

В 1929 году во Франции была основана школа «Анналов», получившая свое название по издававшемуся журналу «Анналы. Экономики. Цивилизации. Общества». Больше других представителей школы писавший собственно о цивилизациях Фернан Бродель трактовал их как сложную и упорядоченную систему запретов, повелений, принципов и категорий освоения мира, которые определяют своеобразие мышления, строя чувств и действий. «Цивилизации… представляют океан привычек, ограничений, одобрений, советов, утверждений всех тех реальностей, которые каждому из нас кажутся личными и спонтанными, в то время как пришли они к нам зачастую из очень далекого прошлого. Они — наследие, точно так же, как язык, на котором мы говорим».

Вторая мировая война, когда был продемонстрирован впечатляющий раскол внутри западной цивилизация, а основатель школы «Анналов» Марк Блок был расстрелян в гестапо, и холодная война, чьи идеологические фронты пролегли по всем странам и континентам и даже внутри отдельных государств (Германия, Корея, Вьетнам), заметно дискредитировали цивилизационный подход к истории. Ее отвергали по обе стороны железного занавеса. На Западе она мешала сфокусированному взгляду на мир как на поле битвы между силами демократии и тоталитаризма. В Советском Союзе — противоречила взгляду на историю как арену борьбы классов, имущих и неимущих.

Взрывной интерес к цивилизационной теории вернулся в 1990-е годы после статей и книги Самуэля Хантингтона «Столкновение цивилизаций» (1993), где он доказывал: «В зарождающейся глобальной политике стержневые государства главных цивилизаций занимают места двух сверхдержав периода холодной войны и становятся основными полюсами притяжения и отталкивания для других стран»[37].

Всего Хантингтон выделял до девяти основных мировых цивилизаций: западная, латиноамериканская, африканская, исламская, синская, индуистская, православная, буддистская, японская.

Хантингтон уверял, что историю будущего определит конфликт цивилизаций. «Цивилизации представляют собой человеческие племена в предельной форме развития, и столкновение цивилизации суть племенной конфликт в глобальном масштабе, — пишет он. — …Человеку свойственно ненавидеть. Для самоопределения и мотивации людям нужны враги: конкуренты в бизнесе, соперники в достижениях, оппоненты в политике. Естественно, люди не доверяют тем, кто отличается от них и имеет возможность причинить им вред, и видят в них угрозу… В современном мире «ими» все чаще становятся люди из других цивилизаций»[38]. При этом мало кто обратил внимание на знак вопроса после названия книги: «Конфликт цивилизаций?» (в русском переводе он просто исчез). И на то, что Хантингтон оставлял и Западу, и остальному человечеству надежду: «Избежать глобальной войны цивилизаций можно лишь тогда, когда мировые лидеры примут полицивилизационный характер глобальной политики и станут сотрудничать для его поддержания».

Современных авторов отличает некоторый цивилизационный минимализм. Адда Боземан насчитывала всего пять в мире премодерна: Западную, Индийскую, Китайскую, Византийскую и Исламскую. Мэттью Мелко обнаружил всего 12 за всю историю человечества, из которых 7 уже прекратили существование (Месопотамская, Египетская, Критская, Классическая, Византийская, Центральноамериканская, Андская), а пять продолжают свою историю — Китайская, Японская, Индийская, Исламская и Западная. К этим пяти Шмуэль Эйзенштадт дабавил еще одну — Еврейскую[39].

В современной западной мысли Россию редко выделяют в качестве представительницы самостоятельной цивилизации. Фелипе Фернандес-Арместо (аргентинец, большую часть жизни преподававший в Англии и Франции и закончивший свою книгу «Цивилизации» в Нидерландах) высмеивал «сумбур типа «православной цивилизации» Хантингтона, которая включает и Россию, и Грузию»[40]. Россию сейчас чаще относят либо к византийской — применительно к средневековью, — либо к западной цивилизации. Ниал Фергюсон — самый цитируемый в мире английский историк, работающий в Гарварде, — находит немало оснований для утверждения, что «Советский Союз был настолько же продуктом западной цивилизации, насколько и Соединенные Штаты. Его основная идеология имела во многом то же викторианское происхождение, как и национализм, неприятие рабства, избирательное право для женщин, — она родилась в старом круглом читальном зале Британской библиотеки. И ее географическое распространение было продуктом европейской экспансии и колонизации не в меньшей степени, чем колонизация Америки»[41]. А в недавнем труде «Великая дегенерация» Фергюсон уверял, что СССР «в реальности был последней европейской империей, которая правила большими кусками Азии»[42].

Цивилизации по Никонову

Как бы к ней ни относиться, теория цивилизаций дает все больше подтверждающих ее примеров по мере того, что поднимающиеся центры силы оказываются прежними или относительно новыми центрами цивилизационного притяжения.

Под цивилизацией я понимаю длящуюся в истории социокультурную общность наций и государств, которую объединяет ряд общих или схожих параметров и характеристик.

1. Географический регион, коль скоро среда обитания является исходным условием для формирования цивилизаций, особенно древних. В этом я солидарен с Фернандесом-Арместо, который определял цивилизации как «результат взаимоотношений отдельного вида живых существ со всей остальной природой, как стремление преобразовать среду для удобства человека»[43].

Тойнби считал, что как цикл день — ночь управляет жизнью каждого человека, так же и «цикл времен года управляет самой жизнью человека, ибо от него зависит снабжение продуктами питания… В целом эти повторяемые и предсказуемые природные события все-таки остаются хозяевами жизни человечества — даже на современном западном уровне технического прогресса, — и они демонстрируют свое владычество, подстраивая человеческую деятельность под свою модель»[44]. Один из наиболее издаваемых современных геополитиков Роберт Каплан в вышедшем в 2012 году бестселлере «Реванш географии» уверяет: «Интеллигенция, представляющая как правых консерваторов, так и левых либералов, продолжает заявлять, что идеи и действия людей определяют историю — и, конечно, они правы. Тем не менее, столь же правда и то, что человеческие существа оперируют в рамках ограничений, навязываемых географией и вытекающим из нее широким набором разнообразных явлений: от устойчивых, пусть и меняющихся, национальных характеристик до расположения торговых путей и жизненно необходимых природных ресурсов — нефти, воды, стратегических металлов и минералов»[45].

Слишком благоприятные климатические условия не стимулируют развитие цивилизации. Она проявляется там, где, с одной стороны, существуют вызовы выживания (для России, например, это вызов холода), а с другой, можно создавать достаточный прибавочный продукт (в отличие от регионов Крайнего Севера, где возможна лишь кочевническая культура).

2. Религия. Макс Вебер выделил пять «мировых религий»: христианство, ислам, индуизм, конфуцианство (которое правильнее назвать учением, чем религией) и буддизм. Замечу, все пять родились в Азии. И все они, в той или иной степени, составляют фундамент основных цивилизаций. Сегодня более принято считать мировыми только три религии (по времени появления): буддизм, христианство и ислам. Религиозны (не говорю, верят в Бога, поскольку не все религии предполагают такую веру) четыре пятых человечества. Из общего числа верующих 56 % являются приверженцами одной из авраамических религий, признающих единобожие, — христианство, ислам, иудаизм. К христианам относятся 2,18 млрд (в том числе 17 % католиков, 7,5 % протестантов и 4 % — православных). Среди христиан сто лет назад больше двух третей были белыми, сегодня — 41,6 %. Число приверженцев христианства продолжает расти, прежде всего, за счет т. н. харизматических, независимых деноминаций, прежде всего, в Африке южнее Сахары, где их доля выросла за сто лет с 1,4 до 23,8 %.

К мусульманам относятся более четверти всех верующих (1,4 млрд). Иудаизм исповедуют 0,2 % — 13,5 млн человек. Причем, если в начале ХХ века на первом месте по числу проживавших иудеев была Российская империя, то сейчас 81 % из них проживают в Израиле и США, а в России — только 205 тысяч[46]. Индуизм исповедуют 14 % (870 млн) жителей планеты, буддизм — 7,1 % (он распадается на два направления: махаяна, распространившаяся в Китай, Корею, Вьетнам и Японию; и сохранившая более древние корни теравада, доминирующая в Шри-Ланке, Юго-Восточной Азии, Тибете, Монголии).

Одной из очевидных тенденций современного мирового развития является рост религиозности, который еще называют «реваншем Бога». Храмы пустеют только в Западной Европе, но даже там переполнены мечети. Религиозный ренессанс происходит не только в России после десятилетий атеизма, но и в Китае, а во многих странах, прежде всего мусульманских, в Индии, Африке население всегда было почти поголовно верующим. Росту религиозности в мире способствуют средства глобальной коммуникации, изменения в основных христианских конфессиях, связанные с введением литургии на национальных языках, более широким участием церкви в политике, прекращение атеистической пропаганды в странах бывшего социалистического лагеря, усиление религиозной риторики в речах американских президентов (особенно Картера, Рейгана, Буша-младшего), усиление исламского фундаментализма[47]. Впрочем, в самих США количество неверующих увеличилось с 2007 по 2015 год с 16,1 до 22,8 %, превысив число католиков (20,8 %) и представителей основных протестантских деноминаций (14,7)[48].

3. Языковая близость. На планете существует несколько мировых языков, которые соответствуют одной (или более) цивилизаций. Об этом речь уже шла.

4. Особенности культуры, система ценностей. Лоуренс Харрисон в книге «Центральная либеральная правда», по сути, поставил знак равенства между цивилизацией и культурой, хотя многие не рассматривают их как тождественные. Под последней он понимает совокупность «ценностей, верований и отношений, определяемых, главным образом, окружающей средой, религией и поворотами истории, которые передаются от поколения к поколению, в основном через практику воспитания детей, церковной службы, системы образования, средства массовой информации, отношения со сверстниками». Харрисон выделяет протестантскую, католическую, православную, иудейскую, исламскую, конфуцианскую, индуистскую и буддистскую культуры, считая их «грубо совпадающими» с цивилизациями из книги Хантингтона, хотя не согласен с объединением европейских протестантских и католических стран вместе с «дочерними странами» (США, Канада, Австралия, Новая Зеландия) в единый Запад.

5. Устойчивые черты общественно-политической организации, взаимоотношений между государством и обществом, которые часто описывают в терминах политической культуры.

6. Психологическое чувство принадлежности к общности, самоидентичность.

7. В современном мире (да не только) ко всему этому добавляется осознанная элитами геополитическая общность, стремление к региональной интеграции.

Конечно, все названные характеристики — разного порядка, и мы не найдем ни одной цивилизации, для которой все они подходили бы в полном объеме. Есть характеристики, которые частично или даже полностью не применимы для отдельных цивилизаций. Не все характеристики в равной степени важны для выделения той или иной цивилизации или для самоидентификации ее представителей.

Так, география имеет исключительное значение для вычленения африканской, латиноамериканской, индийской цивилизаций, но менее важна для разбросанной сегодня по различным континентам цивилизации западной (хотя играла огромную роль для европейской прародины).

Религия важна для выделения специфики исламской, западной, латиноамериканской цивилизаций, но имеет куда меньшее значение для африканской или цивилизаций Восточной Азии, каждая из которой является синкретической, то есть основанной на сочетании нескольких религий или учений (конфуцианство, даосизм и буддизм в Китае, синтоизм, конфуцианство и буддизм в Японии). Древнейшая и распространенная по всему миру иудейская религия вряд ли может быть определена как основа какой-либо современной цивилизации, а государство Израиль следует в практическом смысле рассматривать скорее как часть западной цивилизации.

Языковая близость сплачивает латиноамериканскую (говорящую на языках латинской группы), китайскую цивилизации, но не является определяющей для африканской или индийской.

Цивилизационная самоидентичность вообще трудно измерима, коль скоро люди идентифицируют себя, в первую очередь, со страной, этносом, даже континентом и, в последнюю очередь, с цивилизацией (если вообще идентицифируют).

По моему убеждению, сегодня в мире существует девять цивилизаций, часть из которых распадаются на субцивилизации. У каждой из них имеется ядро, в котором цивилизационные особенности проявляются наиболее отчетливо, и периферия, где они размыты или имеют двойственную природу. У каждой цивилизации и/или субцивилизации есть отчетливые государства-лидеры или одно отчетливое государство-лидер, которые выступают местом кристаллизации цивилизационных особенностей и центром притяжения для стран и народов, входящих в цивилизационную общность. Причем, если внутри цивилизации несколько государств-лидеров, не обязательно между ними существуют гармоничные отношения.

1. Западная цивилизация: европейская субцивилизация, совпадающая в основном с границами Европейского союза. Центральные государства — Германия, Франция, Великобритания, Италия, Испания; североамериканская субцивилизация, в которую кроме лидера — США входит Канада; австралийская субцивилизация, где Австралия выступает лидером по отношению к Новой Зеландии и ряду прилежащих островных государств.

2. Восточноевропейская (восточнохристианская, евразийская) цивилизация, которую я все же склонен выделять вслед за Тойнби и Хантингтоном. Центральное государство — Россия, цивилизационно к ней тяготят страны, которые принято называть ядром Содружества независимых государств.

3. Исламская цивилизация: арабская субцивилизация, охватывающая 23 страны, лидеры — Египет и Саудовская Аравия; тюркская субцивилизация, лидер — Турция; индоперсидская субцивилизация, включающая в качестве ведущих государств Иран и Пакистан.

4. Индийская цивилизация, в которой кроме безоговорочно лидирующей Индии представлены Непал, Бутан, Шри-Ланка.

5. Китайская цивилизация, которой вполне достаточно и одной страны — Китая, тем более, что она дала мощнейший толчок развитию двух следующих цивилизаций. Скорее всего, сюда же в качестве субцивилизации я отнес бы и Корею.

6. Японская цивилизация.

7. Цивилизация Юго-Восточной Азии, в основном совпадающая с ареалом стран АСЕАН — синтетическая, становящаяся, далеко не оформившаяся, полицентричная, мультиэтническая и поликонфессиональная. Наибольший потенциал для лидерства существуют у Индонезии, которая является крупнейшей, но все же периферийной страной исламской цивилизации.

8. Африканская цивилизация, охватывающая континент южнее Сахары. Лидер — не самая типичная для континента и ее цивилизационных особенностей страна — Южная Африка. Цивилизация исключительно разнородна, на роль неоформленных субцивилизаций могут претендовать группы стран по принципу географической и языковой (унаследованной от колонизаторов) близости.

9. Латиноамериканская цивилизация, где лидером выступает Бразилия при очень существенной роли Мексики и Аргентины.

В отличие от Хантингтона, я полагаю, что людям свойственно не только ненавидеть, но и как минимум добиваться своих интересов. И этот интерес не столько в конфликте, сколько в сотрудничестве. Поэтому я полагаю, что впереди нас ждет не столько столкновение, сколько концерт цивилизаций.

Но как его представить, кто будет его участниками, ведь цивилизации, как правило, бессубъектны? Существующие внутри них интеграционные группировки и альянсы (за возможным исключением НАТО и Европейского союза) весьма аморфны, не имеют наднациональных органов, наделенных полномочиями говорить от имени всех. Ответ дает наличие цивилизационных лидеров. Именно государства-лидеры являются, как правило, великими державами современного мира. И именно они являются участниками потенциального или, может быть, уже складывающегося концерта цивилизаций. Обращаю Ваше внимание: почти все государства-лидеры цивилизаций и субцивилизаций (за исключением Ирана) входят в «большую двадцатку». О крупнейших из них, в первую очередь, и пойдет речь в этой книге.

Часто можно слышать, что цивилизационная матрица определяет судьбу государства. Что та или иная страна, например, стала демократической в силу своей исторической традиции, а другая никогда таковой не станет из-за прямо противоположной политической культуры? Будто, например, вся российская история против нашей демократии, а исламская или конфуцианская культуры препятствуют созданию полноценной рыночной среды и демократического государственного устройства? Существует ли на самом деле приговор, проклятие культурной традиции?

Думаю, что нет. Напомню, всего три века назад на планете не было ни одного демократического государства. А значит, ни одна страна, начиная создавать демократию, не имела ее изначально в своем культурном коде.

Политическая воля способна менять судьбы государств.

Пример современных Китая, Сингапура, многих других восточноазиатских стран опровергает долгое время считавшееся непререкаемым мнение Макса Вебера по поводу невозможности примирить конфуцианскую традицию с развитой рыночной экономикой, простор для которой открывает якобы только протестантская этика. Более того, именно в конфуцианской этике — с ее упором на уважение авторитета, старших, труда и образования — видят многие аналитики первопричину экономических успехов восточноазиатских стран в последние десятилетия. Турция доказала всему миру, что исламская страна может быть и демократической, и развитой.

Россия, имевшая тысячелетнюю традицию авторитаризма, за два десятилетия добилась немалого в деле создания демократического общества, хотя я не склонен и переоценивать достигнутое. Основная работа еще впереди.

Глава 2. Соединенные Штаты Европы

Европа. Европейская западная цивилизация уникальна тем, что она — единственная, оказавшая фундаментальное воздействие на весь остальной мир — через завоевания, переселения, экономическую экспансию, идеи. Западная цивилизация никого не оставляет равнодушным. Запад вездесущ. В его адрес высказываются самые эмоциональные оценки — от восторженных до ненавидящих — причем как в самих западных странах, так и вовне.

Запад давно в моде

Один взгляд — Запад всесилен и это большой плюс, потому что он несет идеалы прогресса и демократии. С распадом СССР исчез его единственный серьезный конкурент, судьбы мира решает «Большая семерка» и НАТО, и только они располагают глобальными возможностями, в том числе и военными.

Все крупные не-западные экономики заметно отстают от западных по показателям ВВП на душу населения. Средний доход на душу населения в развитых странах составляет $40,4 тысячи, а мира в среднем — $12 тыс[49]. То же можно сказать и о качестве ВВП, его структуры. Валовой продукт западных стран в значительной степени создается в сфере услуг (около 80 %), в том числе, в таких ее определяющих современное развитие секторах, как наука, образование, здравоохранение, телекоммуникации, в также в наиболее высокотехнологичных отраслях обрабатывающей промышленности. Западные страны контролируют международную банковскую систему, почти все резервные валюты, лидируют в сферах НИОКР, телекоммуникациях, авиационной промышленности, производстве новейших вооружений. Западные страны являются основными потребителями в мире. В либерализованный мировой рынок хлынули «Макдоналдс» и KFC, Google и Facebook. Заговорили о том, что Запад разросся до размеров Земли.

Ведущие концепции последних веков — либерализм, консерватизм, христианская демократия, анархизм, марксизм, коммунизм, социализм, социал-демократия, консерватизм, национализм, шовинизм, расизм, корпоративизм, фашизм, нацизм, христианская демократия — порождены западной цивилизацией. Ценности и доктрины, которые приходят с Запада, разделяют значительные сегменты элиты, а порой и людей на различных континентах. На протяжении последних десятилетий Соединенные Штаты и их европейские союзники определяли, что соответствует нормам международного права, а что нет, каковы исключения из этих правил, которые они сами в одностороннем порядке беззастенчиво нарушают.

Хантингтон называл это «универсальной цивилизацией, или «давосской культурой»: «Каждый год около тысячи бизнесменов, банкиров, правительственных чиновников, интеллектуалов и журналистов из десятков стран встречаются в Швейцарии на Всемирном экономическом форуме в Давосе. Почти у всех этих людей есть университетские степени по точным наукам, общественным наукам, бизнесу, праву; они работают со словами и/или числами, довольно бегло говорят по-английски; работают на правительства, корпорации и академические учреждения, у которых сильны международные связи, и часто выезжают за пределы своей родной страны. Они, как правило, разделяют веру в индивидуализм, рыночную экономику и политическую демократию, что также широко распространено среди людей западной цивилизации. Люди из Давоса контролируют практически все международные институты, многие правительства мира, а также значительную долю мировой экономики и военного потенциала»[50].

Запад служит предметом подражания для многих стран и народов. И у него действительно есть, чему поучиться. Ниал Фергюсон выявил шесть «убийственных» преимуществ западных стран, обеспечивших им господствующие позиции в мире.

Конкуренция. Европа была политически фрагментированной, но внутри каждой монархии или республики существовало большое количество соперничавших корпоративных групп.

Научная революция. Все прорывы в науке с XVII века в математике, астрономии, физике, химии и биологии имели место в Западной Европе.

Верховенство закона и представительное правительство. Оптимальная система общественного и политического порядка возникла в англоязычном мире и была основана на праве собственности и представительстве собственников в избираемых законодательных собраниях.

Современная медицина. Все достижения медицины в XIX — ХХ веках, включая контроль над тропическими болезнями, принадлежат западноевропейцам или североамериканцам (что совершенно не соответствует действительности, ведь именно в России были изобретены вакцины от ряда массовых заболеваний. — Ред.).

Общество потребления. Промышленная революция случилась там, где имелось и предложение высокопроизводительного оборудования, и спрос на большее количество лучшей и дешевой продукции, начиная с хлопковой одежды.

Этика труда. Западные люди были первыми в мире, которые соединили экстенсивный и интенсивный труд с возможностью накапливать его излишки, способствуя накоплению капитала[51].

Но существует и другой взгляд: западная цивилизация в упадке, ее мировое политическое, экономическое и военное могущество в сравнении с другими центрами силы неуклонно снижается. Показатели экономического превосходства Запада заметно ниже, чем когда-либо за последние три века, и имеют тенденцию к дальнейшему сокращению. Центр глобальной динамики явственно смещается из Европы и Северной Америки — в Восточную, Южную, Юго-Восточную Азию, в АТР, Латинскую Америку, и экономический кризис 2007–2009 годов только ускорил эту долгосрочную тенденцию.

В 2011 году впервые размер ВВП развивающихся стран превысил размер развитых. США перестали быть крупнейшей экономикой мира — по паритету покупательной способности валют — в 2014 году, уступив пальму первенства КНР. Параметры накопленных на Западе государственных долгов приближаются к 100 % от ВВП. Сейчас по темпам роста экономики западные страны, особенно европейские, заметно отстают от развивающихся. Ожидаемые темпы роста экономики в 2015 году в Северной Америке — 3,2 %, Западной Европе — 1,4 % (прогноз чрезмерно оптимистичен), тогда как в Азии — 6 %, Африке южнее Сахары — 4,5 %, на Ближнем Востоке — 4,1 %[52].

Смещение происходит и в геополитическом отношении. Территории и население стран, находящихся под прямым западным контролем, за последний век кратно уменьшились. Идею о том, что распространение западных моделей потребления и популярной культуры по всему миру создает универсальную цивилизацию, Хантингтон считал не глубокой и не существенной: «Нововведения в одной цивилизации часто перенимаются другими. Но это, как правило, либо технологии, никак не отражающиеся в общей культуре сообщества, либо мимолетные причуды, которые приходят и уходят, не изменяя базовой культуры заимствующей их цивилизации». Не-западные народы, искавшие успеха в том, чтобы стать, как Запад, теперь, использовав многое из западного опыта, ищут вдохновение в собственной традиции»[53]. Идеи органического превосходства Запада все менее популярны в самих западных странах. Даже монополия Запада на трактовку норм международного права оказалась под вопросом, особенно после недавних событий в Крыму, где «Россия, пожалуй, впервые после падения Советского Союза заявила о себе как центре особого толкования международного права, что во многом бросает вызов балансу в самом сердце послевоенного порядка и способности США возглавлять этот порядок»[54].

Какой из двух взглядов адекватен? На мой взгляд, оба. Сегодня доминирование Запада неоспоримо, и он останется самой могущественной цивилизацией. В обозримом будущем он будет занимать ведущие позиции в уровне жизни, науке, инновациях, военном деле. Однако необратимые и фундаментальные перемены приводят к снижению могущества Запада по сравнению с другими центрами силы, прежде всего, азиатскими.

Каковы отличительные черты западного общества, какие компоненты его опыта могут считаться определяющими в его генетическом коде? Ответы на эти вопросы, предлагаемые поколениями исследователей, расходятся в деталях, но достаточно едины в определении ключевых институтов, обычаев, событий и идей, которые можно считать стержневыми для западной цивилизации.

В фундаменте западной — первоначально, европейской — цивилизации лежат очень разные компоненты: классическое наследие культур Древней Греции и Древнего Рима; римско-католическая церковь; культура германских племен; разделение духовной и светской власти; политический и общественный плюрализм; доктрина верховенства права; вольный город; наследие Ренессанса; Реформация и протестантизм; индивидуализм; рационализм; наличие представительных органов; либерализм и демократия; рыночный капитализм; колониализм; милитаризм; национализм[55].

По отдельности почти ни одна из этих особенностей не была уникальна исключительно для Запада. Но их уникальное сочетание определило его специфику. И еще — география.

Уильям Макнил в классической работе о происхождении Запада отмечал такие особенности европейской географии, как обширные и плодородные равнины, изрезанная береговая линия, дарящая большое количество естественных бухт; множество судоходных рек, текущих с юга на север, которые обеспечивали сообщение со средиземноморским регионом; изобилие леса и металлов. Достаточно суровый, холодный и влажный климат делал жизнь достаточно сложной, что стимулировало цивилизацию, но при этом существовали удобные условия для путешествий и торговли[56].

Авторы «Современной мировой политики» из МГИМО делают важное замечание о том, что на Востоке благоприятные природные условия сформировали общество, ориентированное на поиск свободных ниш в окружающей среде, определив его созерцательный, пассивный характер. Наличие готовых к непосредственному применению природных ресурсов требовало объединить трудовые усилия для их использования, что привело к утверждению коллективизма. «В Европе ограниченность готовых для непосредственного использования природных ресурсов требовала принципиально иного характера поведения — не созерцательного, а деятельностного, предопределив формирование социума агрессивного типа, постоянно ощущающего антагонизм «человек — природа», вынужденного противопоставлять себя внешней среде и строить в соответствии с этим свой жизненный уклад… В то время как Китай искал гармонии с природой, стремясь совершенствовать существующее, а не «познавать» природу в библейском смысле, Европа наращивала мускулы для борьбы, чтобы, покорив ее, восстановить гармонию уже на новых, социальных принципах. Воспроизводство и поддержание жизни предполагало постоянную, непрекращающуюся борьбу с внешним миром, ставшую важнейшим источником философской мысли и государственных институтов»[57].

Ведущую роль в греческих обществах играли ахейские племена, которые стали знамениты благодаря походу на Трою, воспетому Гомером в «Илиаде» и «Одиссее». В историческое время территория, занятая эллинами, дробилась на пару тысяч мелких самостоятельных городов-государств, то враждовавших, то заключавших союзы друг с другом. Общественные системы в различных частях Греции отличались, но развивались по общей схеме. «Развитие шло весьма единообразно: сперва от монархии к аристократии, затем к чередованию тирании и демократии, — замечал великий британский мыслитель Бертран Рассел. — Цари не имели абсолютной власти, как в Египте и Вавилонии; они правили с участием совета старейшин и не могли безнаказанно нарушать обычаи. Тирания не означала непременно плохого управления, но лишь правление человека, чье притязание на власть не основывалось на принципе наследования. Демократия означала правление всех граждан, в число которых не входили женщины и рабы»[58].

Но важнее было постоянно поддерживаемое самими афинянами представление о существовавшей у них уникальной свободы, сообщавшее им несомненное чувство превосходства по отношению к остальным народам, которых они считали варварами. Греция была не столько страной, сколько культурным и языковым понятием, поскольку составлявшие ее города-государства, как в калейдоскопе, складывались в узоры постоянно менявшихся союзов, которые воевали между собой. Только внешняя угроза, в первую очередь, вторжение персов в начале V века до н. э., смогла впервые и ненадолго объединить их. И только под властью македонского царя Филиппа, установившего после битвы при Херонее в 338 году до н. э. гегемонию над Грецией, города-государства осознали себя частями общего политического целого. Время полисов подошло к концу, ему на смену пришла эпоха монархий — царств и империй. Результатом завоеваний сына Филиппа Александра Македонского стало вытеснение Персидской империи Ахеменидов, которая два столетия доминировала от Атлантики до Бенгальского залива. Результатом завоеваний Александра стало создание эллинистического мира общей протяженностью в 7200 км — от Испании до Северной Индии. Эллинистический мир стал моделью многих будущих культурно-государственных образований, в первую очередь, в Европе.

Греческая цивилизация в итоге было подчинена римской. Рим впервые вмешался в греческие дела, начав войну с эпирским царем Пирром, который ценой огромных потерь одержал при А у скулуме (279 год до н. э.) «пиррову победу». Последним к ногам римлян пал Египет, где императрица Клеопатра — несмотря на бурные романы с Юлием Цезарем и Антонием — в 30 году до н. э. вынуждена была покончить жизнь самоубийством. Это явилось формальным завершением эпохи эллинизма.

Греки внесли решающий вклад в западную концепцию государства[59]. Для западного общества оказались важны также такие компоненты древнегреческого наследия, как представления о демократии; убежденность в собственном превосходстве, в том числе с точки зрения государственного строя и расовых особенностей; опыт создания колоссальной империи — эллинистической; уважение к искусству и знаниям; критический разум, стремящийся все подвергнуть сомнению.

Эллинистическая культура не исчезла с приходом римлян. Напротив, Римская империя превратилась в носителя и продолжателя теперь уже греко-римских традиций, распространяла их по Европе. Когда римляне впервые вступили в контакт с греками, то осознали, что являются по сравнению с эллинами весьма грубыми и неотесанными созданиями. Естественным отношением грека к римлянину было презрение, смешанное со страхом: грек чувствовал себя более культурным, но и более слабым. Греки были заметно выше римлян в ремесле, сельском хозяйстве, в искусстве, литературе, философии, беседе. Римляне так и не предложили новых литературных и художественных форм, философских систем или научных открытий. Но они очевидно превосходили греков в военном искусстве и общественной сплоченности, составлении и систематизации законов, в инженерном деле, включая строительство и прокладку дорог. В остальном римляне признавали достижения греков и усердно их копировали.

В Риме не было демократии. В первые два с половиной века с момента основания Рима братьями Ромулом и Ремом (приблизительно 754–753 годы до н. э.) существовала монархия. После изгнания последнего царя Тарквиния Гордого (510–509 годы до н. э.) была установлена республика, в которой граждане-воины тоже играли важную роль, но высшим государственным органом власти оставался сенат, в котором доминировали представители знатных, а позже и самых богатых семей. К середине III века до нашей эры Рим подчинил себе весь Апеннинский полуостров и вступил в успешную борьбу за гегемонию в Средиземноморье. Рим формально стал империей в 27 году до н. э., когда Октавиан получил от сената титул Августа. И по сей день в западном мире — и не только — продолжают жить римские политические термины и концепции — республика, сенат, конституция, консул, префект, верховенство закона.

С IV века до нашей эры Рим начал платить солдатам, воевавшим все дальше и дальше от дома. Так было положено начало одной из крупнейших профессиональных организаций в истории человечества — военной машине Рима. За девять столетий через нее прошли миллионы людей со всех уголков Европы, Северной Африки, Ближнего Востока. Все существовавшие в античном мире демократии канули в Лету под имперским натиском самого Рима, и новой реинкарнации ей предстояло ждать в течение следующих восемнадцати веков.

Римляне постоянно воевали на окраинах империи, а внутри нее существовал продолжительный мир, что не только способствовало распространению культуры, но и приучало людей к идее единой цивилизации, живущей под общей юрисдикцией, единым управлением. Конечно, и за пределами Римской империи в Евразии процветали великие цивилизации, вспомним об Индии, Китае. Но у римлян существовало представление, будто они владеют всем миром, за пределами которого оставались лишь варвары, чьи земли в случае необходимости тоже могут быть завоеваны. Для большинства римлян империя выражала общечеловеческое начало, воспринималась как сила на стороне добра. Они верили, что виновниками непрекращающихся конфликтов были другие народы и, вынужденно захватывая чужие земли, они приносят всем блага римской цивилизации. Это дало повод английскому историку XVIII века Эдуарду Гиббону повод саркастически заметить, что «обороняя себя, римляне покорили целый мир».

Рим вел войны не только «ради своих купцов», как утверждал самый красноречивый из римлян Цицерон, казненный за свой длинный язык. Римлян вела в бой честь и слава родины, непоколебимая уверенность, что своими победами они несут благо всему человечеству. Концепция человечества как единой общности, возможности существования единой универсальной культуры и единого всемирного государства, управляемого из одного центра, единой религии преследовала мысль европейской элиты со времен Римской империи. Полагаю, здесь истоки западного мессианства.

В римскую эпоху добавился еще один важнейший компонент западной цивилизации — христианство. Оно пришло с Востока с его многовековым опытом переживаний и отчаяния, который использовал в качестве духовного противоядия веру в потусторонний мир, в жизнь после смерти. После распятия Иисуса вокруг апостола Петра стала складываться община, которая из Палестины распространилась в другие восточные провинции Римской империи — Египет, Малую Азию, в места иудейского рассеяния (диаспоры), в саму столицу империи. Строитель христианской церкви апостол Павел (первоначально Савл, гонитель христиан, затем ревнитель новой веры, исповедовавший ее в Восточном Средиземноморье и Риме), открыл общины для всех, независимо от происхождения, положения или пола. В его послании Галатам сказано: «Нет уже иудея, ни язычника, нет раба, ни свободного; нет мужского пола, ни женского; ибо все вы одно во Христе Иисусе» (Гал. 3: 28). Именно усилиями Павла стало возможным принятие в лоно церкви неевреев, чему немало ранних христиан сопротивлялось, и создание единой общины с универсальным учением. Образованный еврей и житель греко-римского мира Павел вложил в христианство уникальное сочетание ветхозаветного нравственного рвения и греческого рассудочного универсализма.

Огромное количество христианских святых и мучеников — жертвы масштабных римских чисток. Массовые казни христиан, обвиненных императором Нероном в поджоге Рима в 64 году — традиционная дата мученичества апостолов Петра и Павла. После этого христианство на 250 лет было объявлено Римом вне закона. Христиане же следовали пророчеству Христа: «Когда же будут гнать вас в одном городе, бегите в другой» (Мф. 10: 23). Публичные казни лишь сильнее цементировали веру внутри общины и пробуждали интерес и восхищение со стороны язычников. Затем свершилось чудо. Император Константин стал христианином, вероятно, надеясь, что это поможет ему в управлении гигантской разнородной империей, особенно в условиях, когда большинство его солдат, похоже, уже стали христианами. В 313 году был принят Миланский эдикт, который уравнял христианство с другими легальными культами империи, а фактически превратил христианство в официальную идеологию. Римская империя стала христианской. Римский папа был объявлен главой церкви.

В римскую же эпоху на историческую арену выходят германские племена. Германские племена, не знавшие письменности, но во многом находившие смысл жизни и удовольствие в битве, около 400 года до новой эры начали пересекать границы слабеющей империи. Для защиты от одних племен римляне привлекали воинов из других. Вскоре на службе у императора было больше готских воинов, нежели римских легионеров, и они уже возводили римских вождей на трон. В 476 году командир германских наемников Одоакр, под контролем которого оказалась крупнейшая в Италии военная сила и которому надоел этот фарс, просто низложил императора Ромула Августула. Поскольку после этого Одоакр провозгласил себя королем, а не императором, Западная Римская империя официально прекратила свое существование. После этого империя постепенно развалилась на составные части. Началось Средневековье. Что же касается Восточной Римской империи (которая отделилась от Западной в 395 году), то она в обличье Византии просуществовала еще тысячелетие — вплоть до арабского завоевания в 1453 году, приняв участие в создании восточнохристианской цивилизации, ветвью которой является и российская.

Мостами же между античностью и западной цивилизацией стали два основных института: множество мелких королевств — распадавшихся и вновь возникавших — под властью разных германских племен и католическая церковь.

К германским племенам, которым предстояло главенствовать в западном мире в последующие века, относились англы, саксы, франки, фризы и алеманы, чьи языки стали прародителями английского, немецкого и голландского. Германцы северной группы являются предками современных скандинавских народов. Наибольшую роль в судьбе Западной Римской империи сыграли положившие ей конец восточногерманские племена — остготы, вестготы, вандалы, бургунды, — которые рассеялись затем по всей Европе и не оставили языкового потомства. Их правители не имели представления о том, что значит управлять государством с постоянными границами, создавать аппарат власти или собирать налоги. Остатки римской администрации исчезли в хаосе, торговля и города приходили в упадок. Население Рима, достигавшее 1 млн человек, к VII веку сократилось до 20 тысяч. Экономическая, политическая и духовная жизнь стремительно перетекла из города в деревню. Запад перешел в основном на натуральное хозяйство малых самообеспечивающихся сельских общин. Появлявшиеся монастыри (самый первый был создан в 415 году близ Марселя) становились центрами сельской, а не городской жизни. Короли и аристократия обитали преимущественно в охотничьих замках и загородных поместьях.

Из германских племен, ставших «наследниками» Римской империи, прочное государство, имеющее прямое продолжение и в наши дни, на западе Европы удалось создать только одному — франкам. Именно им принадлежала решающая роль в выковывании западной цивилизации. Королевство Каролингов с центром в Аахене достигло наибольшего величия в период правления Карла Великого (768–814), посвятившего свою жизнь покорению соседних стран и обращению их в католичество. На своем пике Франкское королевство занимало территории современных Франции (которой дало свое название) и многих областей Германии, Испании и Италии — от Пиренеев до Одера и от Северного моря до Рима. Это было самое крупное из западноевропейских государств в истории, если не считать недолговечных империй Наполеона и Гитлера.

После падения Рима императором короновались правители Византии. Воспользовавшись тем, что престол в Константинополе занимала женщина, императрица Ирина, что противоречило традиции, Карл Великий добился титула римского императора. На Рождество 800 года, когда он присутствовал на богослужении в Риме, после мессы папа Лев III возложил на его голову корону и провозгласил цезарем. Это было не столько помазанием преклонившего голову короля, сколько отчаянной попыткой папы заручиться покровительством самого могущественного человека в Европе и обрести влияние на судьбы христианского мира.

После смерти Карла Великого его наследники развалили империю. По Верденскому миру 843 года она была разделена на три части между его внуками. Карл Лысый получил западную, романскую часть, что стало основой будущей Франции. Людовик Германский обрел большую часть восточных земель, которые станут Германией. А Лотарь I добился титула императора вместе с Австразией, Восточной Бургундией, Провансом и Италией, которые стали называть Срединным королевством, надолго ставшим яблоком раздора между Францией и Германией. Последующие междоусобицы и набеги викингов еще больше раздробили империю. Графы и герцоги превращались в местных правителей, мало зависевших от королей. «Не все в королевстве принадлежит королю» — вот основополагающий принцип, который лег в основу концепций политических прав и свободной экономики, во многом определивших специфику Запада и его успехи.

Франкские рыцари, облаченные в недоступные менее состоятельным противникам рыцарские доспехи, на протяжении трех столетий — примерно с 930 по 1250 год — не знали поражений. Контролируя Францию и Западную Германию, они, оттесняя викингов, арабов, венгерские и славянские племена, прошли по всей Европе, покорили или заселили Англию, части Уэльса и Ирландии (норманнское завоевание 1066 года, которому англичане придают особое историческое значение, было лишь фрагментом более широкой норманно-франкской экспансии), Южную Италию, Сицилию, Грецию, Богемию, Моравию, Эстонию, Финляндию, Австрию, Венгрию, Силезию, Кастилию, Арагон. «Во все уголки Европы они принесли с собой культ воителя, — замечал Осборн. — Безжалостные, но честолюбивые, скупые, но верные своему роду, ненасытные, но богобоязненные — таковы были характеристики новых хозяев Европы, к которым добавлялись постоянное культивирование идеи войны и социальная структура, отражавшая потребности милитаризированного общества»[60]. Франкская знать путем захватов, расчетливых браков, колонизации добилась имущественного и политического господства почти в каждом европейском королевстве. Их потомки от жен из числа местной элиты становились национальной аристократией. Вместе с католичеством франки несли и развитую систему феодализма, органически развившуюся во Франции, но насильственно навязанную местному населению всех покоренных земель во исполнение соглашений королей и рыцарей-завоевателей, заключавшихся еще до начала военных кампаний. Так, уже в Х — XI веках уже определились границы Запада.

Римско-католическая церковь пережила империю, однако ее будущее было в чужих руках: папы оказались в изоляции в потерявшем столичное значение Риме и были вынуждены идти на поклон либо к местным — первоначально, языческим — готским королям, либо к Византии. Для Западной Европы сохранилось столько античной культуры, сколько ее впитала католическая церковь. Престиж Римской империи был той основной причиной, которая заставила завоевавших ее германцев принять христианство. Последующему превращению христианства в универсальную религию средневековой Европы способствовала его открытость для каждого: святой или грешник, король или ремесленник — каждый мог и должен был быть христианином.

Завоевания Карла Великого, осуществлявшиеся с благословения Рима и, во многом, с целью насаждения христианства, изменили характер деятельности церкви. К силе проповеди для обращения в христианство добавлялась сила меча, посланцы Ватикана должны были обучать и исправлять население, блюсти его неукоснительную верность учению. Тонкие нити, из которых ткалась папская паутина, стянули западнохристианский мир в естественное единство.

Подъем Западной Европы и папства не мог не вызвать конфликта с Константинополем, который также не без оснований считал себя столицей христианского мира, тем более что Византия по всем параметрам находилась на гораздо более высокой ступени развития, чем франкские королевства. В 1054 году в Константинополе прошел собор, после которого во всех восточных церквах перестали поминать папу при богослужении. Окончательное разделение церквей состоялось[61]. Это событие, закрепившее разделение Европы на православие и католицизм, на Восток и Запад, сыграло исключительно большую роль в судьбах Старого Света и нашей страны. Началось острое соперничество двух церквей за души европейцев. В XI–XIII веках были обращены в западное христианство Венгрия, Польша, Скандинавия и Балтийское побережье, а восточная граница западной цивилизации стабилизировалась там, где ей суждено было остаться без значительных изменений надолго. Этот мир, в сущности, стал творением католической церкви. Киевская Русь осталась в лоне Византийского содружества православных наций.

Церковная юрисдикция римского папы постепенно распространилась на всю Европу — от Испании и Великобритании до Скандинавии и Польши. «Папский диктат» Григория VII в конце XI века провозглашал главенство церкви как в религиозных, так и в светских вопросах. Одна из главных причин, по которой монархи западнохристианского мира соглашались с папским верховенством, заключалась в том, что папа находился в тот период вне подозрения в попытках посягнуть на сферу светской власти. Действительно, папы никогда не покушались на императорство, как императоры — на папство. Они не сомневались в необходимости существования друг друга, и борьба между ними шла вокруг соотношения их власти. В этом важная особенность Западной Европы, отличавшая ее, скажем, от Византии, где император воспринимался как правитель, вершивший и светские, и духовные дела, а патриарх назначался с его согласия. Хантингтон подчеркивал: «Это разделение и неоднократные столкновения между церковью и государством, столь типичные для западной цивилизации, ни в одной другой из цивилизаций не имели место. Это разделение властей внесло неоценимый вклад в развитие свободы на Западе»[62].

Одна из основных особенностей западной цивилизации — заметно более высокий уровень политического и общественного плюрализма и соперничества, причем как между государствами, так и внутри них. «Европы была исключительно разделенным континентом, — подчеркивает Брендан Симмс. — Она была вовлечена в непрекращающиеся конфликты на протяжении всех Средних веков: между императором и папой, между основными монархами, между городами-государствами и территориальными принцами, между различными баронами, между соперничавшими городами, между крестьянами и землевладельцами. Католическое единство находилось под атаками лоллардов в Англии, гуситов в Богемии, альбигойцев в Южной Франции и множества других сект»[63].

Истоки плюрализма этого следует искать в «темных веках», характеризовавшихся исчезновением римской власти и отсутствием какой-либо еще. Как подчеркивает Норманн Дэвис, именно «беспорядок породил феодализм… В этой системе ключевыми стали лошади, вассальная зависимость, пожалование леном (поместьем), (юридическая) неприкосновенность, личные замки и рыцарство»[64]. Именно потребность содержания большой прослойки высококвалифицированных кавалеристов — шевалье, кабальеро, рыцарей, шляхты — связала землю со службой. Король наделял землями своих ближайших сподвижников. За это новая знать должна была обеспечить в случае необходимости войско королю. Земля, передаваемая в собственность, получила название феода (лен, надел), что и дало название общественно-экономическому строю.

Теоретически король продолжал владеть землей, но на практике она становилась наследственной собственностью феодала, который был связан лишь клятвой. Королевская власть, таким образом, подразумевала негласно договорный характер отношений правителя и подчиненного, и эта идея никогда не умирала в Западной Европе. Это предопределяло слабость феодальных монархов и монархий. Центральной административной фигурой франкской Европы становился граф — местный родовитый помещик или назначенный правитель, который собирал налоги от лица сюзерена и своего собственного, председательствовал в суде и руководил местным ополчением в военном походе. Слияние военных и гражданских функций являлось фундаментальным принципом европейского феодального общества.

Западноевропейское общество оказывалось исключительно иерархическим. Верденский договор 843 года исходил из принципа, что «каждый человек должен иметь господина». Теоретически свободными были только император и римский папа, но и они считались слугами Господа. Это давало человеку точку координат, четкую ячейку в обществе, создавало определенную защищенность, но также формировало жесткую систему подчинения.

Однако плюрализм пробивал себе дорогу в виде возраставшего партикуляризма, развития системы иммунитетов, расширения системы договорных отношений между монархами и их вассалами. Сложная система бенефиций, соглашений, пожалований, хартий, договоров создавала взаимозависимость между крепостным и его господином, даже между рабом и высокопоставленным придворным, включая самого короля. В конечном счете монархам удастся всех подчинить, но в процессе противостояния дворянство добилось многих прав, прежде всего, права на собственность, которая считалась неприкосновенной.

Присутствовали относительно самостоятельная аристократия, крепкое крестьянство, небольшой, но значимый торговый класс. Конечно, ни о какой демократии в Средние века речи не шло, но европейские элиты, по большому счету, были свободными, и требования политических прав были распространены и среди небедной части населения[65].

Ни одна другая современная цивилизация не имеет тысячелетней истории представительных органов. Исландский альтинг — наверное, самый древний парламент и судебное собрание на планете (а сейчас, пожалуй, и самый маленький по размерам своего здания) был учрежден в 930 году. Смысл сословного представительства заключался в обсуждении жалоб и получении от сословий вотума на ассигнования центральной власти. С его помощью аристократия, высшее духовенство, а в ряде случаев и города вступали в «договор безопасности» с королем, которому обещали военную помощь и поддержку в обмен на защиту от врагов и гарантии земельных прав. «Все, что происходит, не имеет силы, пока сословия это не санкционируют, и никакой институт не существует здраво и основательно, если поднимается против них или действует без консультации с ними», — заявляли французские депутаты в Генеральных штатах 1484 г… Ответная, отнюдь не благоприятная, но столь же показательная реакция власти: «они возомнили себя господами, забыв о том, что являются подданными», — отчетливо отразила неоднозначный характер взаимодействия политических сил, обреченных быть в связке».[66]

В Средние века парламенты не были постоянными органами власти и не принимали законы. В некоторых случаях во времена абсолютизма эти органы были запрещены или их власть существенно ограничили. Но именно сословно-представительные учреждения обеспечили формы представительства, которые в Новое время стали развиваться в институты современной демократии.

Следует подчеркнуть, что определенный плюрализм сохранялся и тогда, когда монархи, конфликтовавшие с феодалами и парламентами, постепенно стали брать верх и монархии становились абсолютными. Но это не означало абсолютизма. Почему? Потому что существовал закон и органы представительства, также ставившие предел верховной власти. Концепция верховенства закона была унаследована от римлян. Точнее, от византийцев, поскольку кодификацию римского права, начиная с эпохи Адриана, осуществил император Византии Юстиниан в VI веке. В конце XI века его «Корпус гражданского права» был заново открыт в Италии и лег в основу канонического права, а также светских занятий юриспруденцией в Болонье, положивших начало первому настоящему университету, а равным образом и западной юриспруденции, распространившись оттуда по всему миру[67]. Законодательство на Западе настолько наполнено римским наследием, что вплоть до ХХ века юристам необходимо было владеть латынью. Большая часть действующего сегодня договорного права, законов о собственности, наследовании, долговых обязательствах, диффамации, а также правила судопроизводства и свидетельских показаний представляют собой вариации на тему римского права. Фарид Закария подчеркивает: «Западную модель управления» точнее всего символизирует не массовый плебисцит, а беспристрастность суда».[68] Замечу, правление закона, отраженное в Великой хартии вольностей, в магдебургском праве на шесть-семь веков предшествовало появлению выборов.

Одним из главных форпостов западной цивилизации становились вновь начавшие расти города. С XI века наступила эпоха великих романских и готических соборов. Признание особого статуса и роли городов было отмечено началом дарования им королевских хартий. Макс Вебер подчеркивал, что «в городах Северной и Центральной Европы возник известный принцип: «городской воздух приносит свободу».[69] Городами управляли выборные советы из наиболее зажиточных и влиятельных лиц, которые из своей среды, в свою очередь, избирали бургомистра или мэра.

Западноевропейские города были небольшими по размерам и населению, если сравнивать их с Римом времен его империи или с городами Востока. Рим достиг миллионной отметки на рубеже нашей эры, подсчитал профессор из Стэнфорда Иан Моррис. В следующий раз повторить этот показатель в Европе смог Лондон только в XIX веке. После падения Рима крупнейшим городом на планете стал Константинополь — 450 тысяч жителей в 500 году нашей эры, но затем и его население неуклонно сокращалось, достигнув к 700 году 125 тысяч. Вскоре его обойдут Багдад, Каир, а затем испанская Кордоба, которая в 900–1000-е годы под властью арабов была самым населенным городом европейского континента. Но примерно с конца VI века нашей эры и до конца XVII века крупнейшими на Земле были китайские города, последовательно: Сяньян, Кайфен, Гуаньчжоу, #Нанкин и Пекин. Лишь потом Лондон и Стамбул возьмут кратковременный реванш, чтобы в ХХ веке вновь уступить первенство неевропейским городам[70].

В 1500 году в Европе насчитывалось более пятисот государств, городов-государств, княжеств и герцогств. Городская автономия развилась особенно сильно в тех регионах, где, как следствие борьбы императоров и пап, не существовало централизованной власти, — на территории современной Германии и Италии. Именно там зародились ключевые для будущего европейской цивилизации феномены — университеты, Возрождение, Реформация, а затем и Просвещение.

Однако тогда же европейцы убедились, что… не так уж много знают. Почему? Потому что Крестовые походы и взаимодействие с арабами на юге Италии и в Испании позволили Европе открыть мир византийской и мусульманской науки. На рубеже I–II тысячелетий страны ислама находились на более высоком уровне развития, чем Европа. Когда европейские аристократы во время Крестовых походов прибыли в Святую землю, знатные арабы поражались, насколько они грубы и необразованны. После покорения арабскими воинами Ближнего Востока классические греческие тексты, сохранившиеся и имевшие переводы на арамейский и персидский языки, обрели новую жизнь в умах и творениях исламских мудрецов. Труды Платона и Аристотеля стали частью канона арабского мира, как и достоянием Византии. Полтора века Западная Европа активно переводила на латынь ранее неизвестные ей труды — в испанском Толедо, в Греции, в королевстве обеих Сицилий — с греческого, арабского, арамейского. Запад не только вновь — через полтора тысячелетия — познакомился с основными трудами Аристотеля («Метафизика», «Физика», «О душе»), Платона, неоплатоников, Прокла. Он узнал работы аль-Фараби, Авиценны, Аверроэса и многих других выдающихся исламских ученых и мыслителей. Огромная работа переводчиков была закончена примерно к 1270-м годам, после чего оказалась возможной систематизация науки, классификация человеческих знаний (не всех, китайские и индийские познания, еще более продвинутые, станут известны Европе позже), и особый вклад в это внес Фома Аквинский[71]. Именно тогда античные Греция и Рим были включены в культурную родословную западной цивилизации, а сами европейцы познакомились с арабскими цифрами (которые вообще-то были изобретены в Индии), с алгеброй и химией.

Европа теперь постигала науку, главным образом, по вновь открытым трудам Аристотеля — по логике, медицине, астрономии и математике, и авторитет их был непререкаем. Кроме этого, в программы университетских курсов входили Библия, труды Августина, кодекс Юстиниана, которые составили основу курсов по богословию и праву.

Эпоха Возрождения началась на рубеже XIII–XIV веков в Италии, и ее исторический смысл заключался в начале секуляризации европейского общества, выхода его за рамки строгой католической догмы. Язык и литература классического Рима вошли в моду, искались и находились античные манускрипты. Брунеллески и Донателло потратили годы на раскопки в римских развалинах, которые раньше не вызывали никакого интереса. В архитектуре, скульптуре, живописи, литературе итальянское Возрождение стало дарить творения, сравнимые с достижениями классической Греции. Доктрина отречения от мирских благ и сосредоточения на молитве уступила место социальной активности и стремлению к успеху. «Изменилось восприятие мира, он виделся не статичным и бесцветным, а ярким, динамичным, скоротечным, переполненным эротической энергией и жаждущим изменений»[72]. Купцы эпохи Возрождения тратили деньги на произведения искусств и хотели чувствовать себя столь же добродетельными, сколь и их предшественники, жертвовавшие средства церквам и монастырям. Возникла концепция гражданского гуманизма, в котором вместо церкви функцию нравственного ориентира начал выполнять особый настрой мысли и чувства, воспитываемый классической литературой как камертоном благородной традиции республиканства, личного самосознания и самосовершенствования.

В Италии формировались и новые формы хозяйственных и политических отношений. Ломбардия и Тоскана служили теми лабораториями западного мира, где шел удавшийся эксперимент по созданию международного коммерческо-промышленного общества. К концу XV века итальянцы чувствовали себя настолько выше остальных европейцев, что возродили понятие «варвары» для всех народов, обитавших по ту сторону Альп. И остальная Европа чувствовала и признавала это превосходство. Вспомните, более трех четвертей пьес Вильяма Шекспира основано на итальянских сюжетах. А Англия станет наиболее прилежным учеником, который лучше всех усвоит экономические и политические уроки итальянского Возрождения, когда оно умрет в самой Италии. Именно в Англии эта традиция разовьется в концепции ответственности исполнительной власти перед парламентом, то есть — начальной демократии, и индустриализма, то есть — промышленного производства на основе рыночной экономики.

Возрождение было первым вызовом средневековому миру. Вторым стала Реформация XVI века. Она явилось не только атакой на католическую церковь, но и мятежом северных наций против интеллектуального лидерства Италии и господства Ватикана в условиях, когда вокруг и внутри него происходили события, весьма далекие от представлений о христианском благочестии. Набожным немцам и англичанам, платившим немалые деньги в папскую казну, становилось очевидно, что авторитет папства несовместим с беспечной распущенностью Борджиа и Медичи. Исходя из положения Послания Павла к римлянам, где говорилось, что человека спасает вера в Христа, Мартин Лютер пришел к выводу, что не нужно ничего специально предпринимать для обретения спасения, а тем более обращаться за помощью к священникам. Реформация поставила целью перестройку церкви в соответствии с духом и словом Библии и на основе принципов и норм ранних христианских общин — собраний в скромной обстановке, а не в роскошных храмах. Протестанты отвергли церковь как посредника в откровении, истина в Библии, которую каждый человек может толковать по-своему. За четыре десятилетия — с 1520 по 1560 год — новая форма вероисповедания начала укореняться в Северной Европе: во многих германских княжествах, швейцарских кантонах, Нидерландах, Англии, Шотландии, Скандинавии и на части Франции. После полутора столетий кровавых войн протестантизм утвердился как верование половины жителей Западной Европы. Протестантизм вовсе не означал вседозволенность. Напротив, он требовал жесткого соблюдения евангельских канонов. В Женеве, когда ее возглавил Кальвин, за прелюбодеяние, чревоугодие и магию сажали в тюрьму, а критика доктрин кальвинизма каралась смертной казнью. Черная магия, алхимия, знахарство, на которые католицизм закрывал глаза, теперь попали под подозрение. Охота на ведьм и сжигание их на костре было по преимуществу протестантским занятием.

Реформация и порожденная ею Контрреформация — борьба с реформаторским вольнодумством со стороны Ватикана — положили конец и эпохе Возрождения. Престарелый Микеланджело дожил до того момента, когда ему запретили изображать обнаженные тела. Возрождение и Реформация коренным образом поменяли европейское мировоззрение. Появились субъективизм, индивидуализм, которые выступали проявлением и большей интеллектуальной свободы, и растущей социальной изоляции личности. Устранение церкви как посредника между верующим и Богом меняло представление верующих об их отношениях и со светской властью. И не случайно, что голландский и североамериканский кальвинизм оказались так тесно связаны с идеями политического самоопределения. Право на индивидуальный выбор доминировало на Западе уже к семнадцатому веку.

В XVI веке прозвучал удивленный лозунг научной революции: «Древние греки, оказывается, могли ошибаться!» Европейские ученые начали их превосходить. Николай Коперник в 1543 году перестал считать Землю центром Солнечной системы. В 1600-х годах торговец и ученый Антоний ван Левенгук с помощью сделанного своими собственными руками микроскопа стал первым человеком, увидевшим бактерии, — это привело в ранее неизвестный мир микрокосмоса. Представления о мире еще больше изменялись в свете все новых географических открытий. Практическое значение науки впервые было признано в связи с ее полезностью в военном деле. Галилео Галилей и Леонардо да Винчи получили должности на государственной службе благодаря своим проектам модернизации артиллерии и фортификаций. Главным двигателем и инструментом науки выступило книгопечатание. Оно же сильно повысило интерес к гуманитарному знанию. В Западной Европе XVI века — впервые с античных времен — возродилась политическая философия. Широкую известность приобрели труды Никколо Макиавелли, идеи испанского католического философа Франсиско Суареса о праве королей повелевать и праве народов свергать тиранов, выходит коммунистическая «Утопия» Томаса Мора.

Новые формы хозяйственных и политических отношений, которые назовут капиталистическими, формировались в Ломбардии и Тоскане в эпоху Возрождения, которая была отмечена невиданным до того времени сосредоточением богатства в руках правящей аристократии. Сначала его источником были сельское хозяйство, ремесла и торговля. Капитализм стартовал с началом банковских операций, где особенно прославились Медичи, чья роль в эпоху Возрождения не знает параллелей в мировой истории: двое Медичи — Лев X и Климент VII — взойдут на папский престол, две женщины из этого рода — Екатерина и Мария — станут королевами Франции, еще трое герцогами — Флорентийским, Немурским и Тосканским. Медичи стали известны как «банкиры»: они сидели на лавках (отсюда — banchieri) за выставленными на улицу столами[73].

Именно итальянской банковской моделью вдохновлялись североевропейские народы, достигшие наивысшего уровня экономического развития в последующие века, — голландцы, англичане, шведы. Амстердам, Лондон и Стокгольм стали городами, где появились первые прототипы современных центральных банков. Если возникновение банков было первой великой революцией капитализма, то второй стало рождение во Флоренции облигации — закрепленного на бумаге обещания правительства выплачивать ее держателю определенный процент.

В XVII веке признанной столицей финансовых новшеств стал Амстердам. Здесь возник Амстердамский обменный банк — первый в мире центральный банк, и с его помощью голландцам удалось преобразовать денежное обращение: проблему порчи монеты они решили, перейдя на банковские билеты. Но главное голландское изобретение — акционерная компания. Голландские купцы в поисках возможностей нарушить безраздельное господство испанцев и португальцев в торговле восточными пряностями в 1602 году создали Объединенную Голландскую Его Королевского Величества указом созданную Ост-Индскую компанию. Подписаться на ее бумаги мог любой гражданин Провинций, и в мгновение ока ГОИ стала крупнейшей компанией на земле. Компания была разрублена на небольшие доли (actien)[74]. Не успело первое в истории акционерное общество провести первое в истории первичное размещение акций, как возник вторичный рынок для их купли-продажи. Для торговли ими в 1608 году было решено возвести на улице Рокин, неподалеку от городской ратуши, крытую биржу (Beurs). Примерно в то же время — в 1609 году — был учрежден Амстердамский обменный банк, поддерживавший фондовый рынок: акции уже можно было приобрести в кредит. Акционерная компания, биржа, банк — вот три вершины треугольника в основании новой — капиталистической — экономики.

Нидерландская республика отойдет в сторону, чтобы уступить место новому, более удачливому конкуренту — Англии, ставшей основоположницей парламентаризма и современной демократии. «Современные либеральные демократии не возникли из темного тумана традиций, — справедливо подчеркивал Фукуяма. — Они, как и коммунистический идеал общества, были сознательно созданы людьми в определенный момент времени на основе определенного теоретического понимания человека и соответствующих политических институтов, которым надлежит управлять человеческим обществом»[75]. Принципы либерализма были сформулированы Джоном Локком в труде «Два трактата о правлении», опубликованном в 1690 году. Опираясь на римскую идею естественного права и мнение большинства в английском парламенте, он уверял, что каждый человек с рождения наделен правами на жизнь, свободу и собственность. Государство Локк представил как результат общественного договора, согласно которому люди предоставляют часть своих свобод правительству в обмен на защиту своих прав.

При Стюартах парламент начал возвышаться до уровня короны и предпринял попытку заставить Карла I смириться с ролью монарха как слуги государства. Аристократы и землевладельцы, составлявшие парламент, всего лишь стремились сохранить свои древние права и привилегии, для чего разработали ряд мер по ограничению полномочий короля: регулярный созыв парламента, введение налогов лишь с его согласия, независимость суда. Тем самым они непроизвольно заложили основы либерального государства, в котором искали место для рационального человека, наделенного чувством собственного достоинства. Для реализации этой цели потребовались две революции, проведенные, правда, с меньшим кровопролитием, чем последовавшие в других государствах.

В XVIII веке началась эпоха англомании, как называли ее французы. В остальных странах Европы после этого пришлось все больше прислушиваться к требованиям образованных дворян, которые были начитаны по вопросам прав и обязанностей, свободы и конфликта интересов. За ними подтягивались и другие обеспеченные слои, создавая массу прагматичных и самостоятельных индивидуумов, осознающих ответственность за собственную судьбу. Позднее их назовут средним классом. С тех пор политические идеи, все шире распространяясь из-за роста грамотности, сделались исключительно влиятельным средством общественных перемен. Политическая философия расцвела в эпоху Просвещения, предшествовавшую Великой французской революции конца XVIII века. Главной целью было объявлено преобразование всех общественных институтов — от политики до морали и веры — на основе принципов разума. Один из ярких представителей Просвещения утверждал: «Человек не будет свободным до тех пор, пока последний король не будет повешен на кишках последнего священника». Революция не только свергла гнет короля и ставшей ненавистной в эпоху рациональности церкви, но и обернулась большим кровопролитием и диктатурой.

Что же касается электоральной демократии, то она развивалась постепенно. В Великобритании до реформы 1832 года избирательным правом обладали 1,8 % граждан, после — 2,7 %, затем этот процент увеличился до 6,4 % в 1867 году и до 12,1 % — в 1884-м. Только с предоставлением избирательных прав женщинам в 1930 году страна стала соответствовать современному стандарту демократии. Через полвека после обретения независимости в выборах президента США принимали участие 5 % взрослого населения. Женщины стали голосовать в 1920 году, а последние ограничения для голосования афроамериканцев в южных штатах исчезли в 1960-х годах[76]. Кто первые в мире ввел всеобщее и полное избирательное право? Россия — после Февраля 1917 года!

Огромную роль в успехе британской нации сыграло другое ее изобретение — массовое индустриальное производство. В 1771 году двое английских предпринимателей — Ричард Аркрайт и Джедедайя Стюарт — построили в городе Кромфорд, что в графстве Дербишир, первую ткацкую фабрику на водной тяге, положив начало фабричной системе. Вскоре Британия стала первой экономикой и «мастерской мира», первой вступив в индустриальную фазу развития. Помимо этого, она защищала свой внутренний рынок протекционистскими мерами и контролировала торговлю в мировом океане при помощи самого мощного военно-морского флота. Принципы свободного рынка Адам Смит сформулирует позже, а претворять их в жизнь придется с помощью жесткого государственного регулирования. Подлинный апогей Британии пришелся на период между 1845–1870 годами, когда она производила более 30 % мирового валового продукта, на ее долю приходилась одна пятая мирового товарооборота и две пятых мирового промышленного производства. И это при двух процентах от общего населения Земли[77].

Британия стала первой глобальной экономической империей и самым успешным экспортером своей культуры. Английский образ жизни активно копировали во всем мире. Пушкинский Евгений Онегин увидел свет, «как денди лондонский одет». Из Англии пошли почти все виды спорта.

К середине II тысячелетия расширяющаяся торговля и технологические достижения заложили основу для эры глобальной политики. Спорадические контакты между цивилизациями уступили место непрерывному, всепоглощающему воздействию Запада на все остальные. Окончание реконкисты на Пиренейском полуострове — последних мавров выбили из Испании в 1492 году — совпало с датой отплытия Колумба под покровительством испанских монархов в морское путешествие с целью найти западный путь в Индию: сухопутные пути в то время находились под прочным контролем мусульман. Вместо Индии Колумб открыл Америку. Началось активное проникновение в обе Америки испанцев, а португальцев в Азию. Вслед за ними вскоре устремятся Англия, Франция и Голландия. Военная сила стала главным фактором успехов колониальной политики. «В значительной степени, — замечал военный историк Джофри Паркер, — подъем Запада обусловливался применением силы, тем, что баланс между европейцами и их заокеанскими противниками постоянно склонялся в пользу завоевателей… Ключом к успеху жителей Запада в создании первых по-настоящему глобальных империй послужила именно их способность вести войну, которую позже назвали термином «военная революция»[78].

Население Мезоамерики в начале XVI века составляло, по некоторым оценкам, около 25 млн человек. Местные жители европейцев сначала приветствовали. Но военная культура, видевшая доблесть в том, чтобы подставлять себя опасности и нападать с намерением убить, была за пределами понимания аборигенов. Гости были лучше вооружены (было огнестрельное оружие и лошади), организованы и дисциплинированы. Из Европы в Новый Свет были завезены и новые, ранее не знакомые ему болезни. В результате через полвека население сократилось до 9 млн. Высочайшие цивилизации ацтеков и инков были полностью уничтожены. Аборигенное население Северной Америки до прихода европейцев было поменьше — 6–12 млн человек. Сейчас — меньше одного миллиона. Аборигены представлялись европейцам либо неисправимыми примитивными дикарями, либо «гордыми дикарями».

В Азии, где европейцы встретили просвещенные общества с высокоразвитой экономикой, они поначалу лишь создавали укрепленные поселения, которые становились торговыми центрами для приобретения специй, кофе, чая и тканей. На американском континенте основные доходы принесли драгоценные металлы, а в странах Карибского бассейна — сахарные и табачные плантации. Именно начало производства сахарного тростника в Вест-Индии привело к возникновению работорговли, которая стала масштабным и прибыльным бизнесом. Положение белых как свободных людей, а черных — как рабов законодательно закрепили англичане, и вскоре это стало нормой для остальной Америки. Процветание Виргинии, Северной и Южной Каролины в XVIII веке, строительство роскошных поместий и городских усадеб было профинансировано доходами от табака, кофе и риса, которые выращивали рабы. К моменту отмены рабства США производили три четверти мирового хлопка. В Британской империи рабство было отменено в 1833 году, и еще одно поколение оно существовало в Соединенных Штатах — до 1863 года. Лорд Маколей как-то заметил, что «нет ничего более нелепого, чем британская публика в периодических порывах морализаторства»[79].

Имперские идеи в течение пяти веков пронизывали всю жизнь, политику и психологию народов метрополий — от аристократа до простолюдина. Само слово «империалист» произносилось с уважением, было овеяно романтикой. Сесиль Родс в конце XIX века был идолом едва ли не подавляющей части английского общества именно как человек, сделавший Британию империей, над которой никогда не заходит солнце. «Мы являемся лучшей расой в мире, и чем большую часть Земли мы заселим, тем лучше для человеческой расы», — под этими его словами подписывался едва ли не каждый англичанин[80].

Хантингтон подвел сухой остаток колониальной политике: «Европейцы или бывшие европейские колонии (в обеих Америках) контролировали 35 % поверхности суши в 1800 году, 67 % в 1878 году, 84 % к 1914 году. К 1920 году, после раздела Оттоманской империи между Британией, Францией и Италией, этот процент стал еще выше… Лишь русская, японская и эфиопская цивилизации смогли противостоять бешеной атаке Запада и поддерживать самодостаточное независимое существование»[81].

Вестфальский мир

Возникновение международной системы с западным доминированием было важнейшим событием мировой истории после 1500 года. Но осуществляя экспансию вовне, западные государства взаимодействовали друг с другом, ощущая свое единство и стремясь выработать общие правила игры. В середине XVII века была предпринята первая и значимая до настоящего времени попытка упорядочить европейскую систему. Императоры Священной Римской империи германской нации все меньше желали видеть себя подчиненными Ватикана, особенно в условиях распространения протестантской реформации, которая реально угрожала их власти. Результатом стала опустошительная Тридцатилетняя война, которая охватила Германию и в которую вступили Дания, Швеция и, наконец, Франция. Поднимавшиеся государства Европы поняли, что нуждаются в каком-то новом принципе легитимации, нежели благословение или воля Священного престола (особенно когда некоторые из них преставали быть католическими).

Такой принцип предложил один из наиболее влиятельных политиков того времени кардинал Ришелье — высший государственный интерес (raison d’etat), понимаемый в русле современной концепции национальной безопасности, который оправдывает применение любых средств для ее обеспечения. Именно этот принцип лег в основу Вестфальской модели мира, которая родилась на четырехлетних переговорах между Священной Римской империей германской нации и Францией в Мюнстере, а также между Империей, с одной стороны, и Швецией вместе с другими германскими государствами — с другой, в Оснабрюке. Подписанные в 1648 году два мирных договора, положившие конец Тридцатилетней войне, получили название Вестфальского мира, коль скоро и Мюнстер, и Оснабрюк расположены в Вестфалии. Священная Римская империя утратила свое господство в Европе, превратившись фактически в конгломерат более 300 независимых государств, германские правители получили статус королей. Франция, Швеция, выдвинувшиеся в европейские лидеры, и их союзники, напротив, добились немалых территориальных приобретений и права на вмешательство в дела Империи. Голландия и Швейцарская конфедерация получили государственный суверенитет. Были признаны права и свободы за лютеранами и кальвинистами. Доминирование одного центра сменило равновесие сил и принцип суверенитета.

Как минимум с начала XVIII века — с битвы под Полтавой, где Петр I разгромил шведскую армию Карла XII, сильнейшую на тот момент в Европе, — частью этого сообщества и одной из наиболее влиятельных континентальных держав стала и Россия. Немецкий философ Лейбниц в тот день написал: «Теперь царь привлечет внимание Европы и будет играть роль в ее общих делах… Многие говорят, что царь будет представлять опасность для всей Европы, что он будет турком Севера»[82]. К западу от наших границ Россию никогда не было принято считать европейской страной. Как и Оттоманскую империю, которая контролировала до четверти того, что было принято называть Европой.

Баланс сил был кардинальным образом нарушен войнами Наполеона, который попытался осуществить один из самых амбициозных в истории Европы проектов создания универсального государства. Причем не только силой оружия. «Наполеоновская программа объединения Европы выглядит такой современной не только из-за того, что она написана на французском языке, — иронизировала Маргарет Тэтчер. — Например, одной из целей Бонапарта было, как он выразился, создание «валютного единства по всей Европе». Позже он заявил, что его кодекс общего права, система университетского образования и денежно-кредитная система «превращают Европу в единую семью. Никто не будет покидать дома, путешествуя по ней». Президент нынешнего Европейского центрального банка вряд ли мог сформулировать идею лучше»[83].

После падения Наполеона Европа озаботилась созданием общеевропейской системы безопасности, что нашло воплощение в Европейском концерте держав. Он родился, как писал Генри Киссинджер, «из трансформации идеалистических предложений русского царя Александра I об отказе от применения силы и разрешении конфликтов путем арбитража великих держав в более практичную концепцию, основанную на балансе сил»[84]. На Венском конгрессе 1815 года возникла своего рода дипломатическая олигархия, которая взялась совместно поддерживать международную стабильность и статус-кво. Сначала это были четыре великие державы, внесшие наибольший вклад в победу над Бонапартом — Россия, Великобритания, Австрия и Пруссия. После скорого возвращения на международную арену Франции (против которой первоначально во многом и создавался Концерт) квартет превратился в «пентархию», а с присоединением королевства Италии — в «гекзархию», своеобразную «большую шестерку». Знаменитый французский историк Антонэн Дебидур в конце XIX века так описывал современную ему европейскую систему: «Перечисленные государства не всегда жили в полном согласии. Иногда между некоторыми из них возникали жестокие конфликты. Одни из этих государств усилились и приобрели большее влияние, чем прежде, другие пришли несколько в упадок и утратили прежний авторитет. Но ни одно из них не претерпело такой утраты сил, чтобы другие могли уничтожить его или исключить из своего объединения. Все они продолжают существовать, порою гарантируя спокойствие в одинаковой мере своим соперничеством, как и своим согласием»[85]. Во многом, благодаря существованию Концерта, XIX век оказался самым мирным в человеческой истории. Он не предотвратил лишь крупные Крымскую и Франко-прусскую войны, остальные же столкновения шли на европейской и колониальной периферии.

К 1914 году мир демонстрировал большее политическое и экономическое единство, чем в любой другой период в истории человечества. Доля международной торговли и внешних инвестиций в валовом мировом продукте была выше, чем когда-либо до этого, и вновь вернется на тот уровень только в 1970–1990-е годы. Термин «цивилизация» применялся почти исключительно в отношении Запада. Международное право был западным. Международная система была западной Вестфальской системой суверенных национальных государств и подконтрольных им колониальных территорий.

Однако в ходе Первой мировой войны огромные пространства в Европе подверглись страшному разорению, чего не случалось уже целое столетие. «Первая мировая война положила конец вере европейских наций в свое богоданное превосходство и «естественный прогресс»; также она показала безосновательность присвоения ими морального права повелевать другими и произвела на свет затяжное противостояние между капиталистической и коммунистической системами»[86], — подчеркивает Осборн. Европейцы впервые задумались о кризисе своей цивилизации. В 1919 году французский поэт и философ Поль Валери писал, что «теперь и мы, цивилизации, знаем, что мы смертны».

Предсказывавшийся Шпенглером закат был действительно началом ослабления европейской составляющей западной цивилизации, но не западного господства. На мировую арену стремительно ворвались Соединенные Штаты Америки, которые еще в 1872 году стали крупнейшей экономикой мира. Вступив в Первую мировую войну в апреле 1917 года и внеся вклад в ее завершение, США усилиями президента Вудро Вильсона во многом повлияли на условия мира. Версальский договор выключил из общеевропейской системы Германию, про которую говорили, что она «слишком большая, чтобы остаться в покое, и слишком маленькая, чтобы добиться гегемонии». Некоторые в Германии с тезисом о гегемонии не согласились. Исключена была и возникшая на развалинах Российской империи Советская Россия. Версальская система, пишет Брендан Симмс, «была создана, чтобы защитить от возрождения германского экспансионизма, сохраняя при этом Рейх как бастион против распространения большевизма»[87]. Декорации для нового столкновения были расставлены.

К конфликтам между национальными государствами прибавился конфликт идеологий. Карл Маркс был западным мыслителем, который формулировал свои идеи на основе опыта революционной Франции и писал свои работы в Британском музее — задолго до того, как они воплотились в практику в Советской России. Марксизм был продуктом Европы, но в ней успеха не имел. В 1920-е годы на рынке идеологий появился фашизм, рожденный в Италии, и его еще более опасная германская разновидность — национал-социализм (нацизм). Хотя и фашизм, и коммунистическая идеология имели корни в представлениях и настроениях предыдущего столетия, «они отнюдь не являлись двумя сторонами одной монеты. Национализм, ксенофобия и вера в превосходство белой расы, которые поразили европейское общественное сознание в конце XIX века и легли в основание фашистской догмы, прямо противопоставлялись таким принципам коммунизма, как интернационализм и всеобщее равенство»[88].

Нацизм как европейская ценность

Межвоенный период был ознаменован нараставшим сужением сферы распространения демократии в Европе. Если в 1920 году на всем континенте западнее Советской России существовали конституционные и избираемые представительные органы, то к началу Второй мировой войны они были распущены или лишены реальных полномочий в 17 из 27 европейских государств, а еще в пяти они прекратили существование, когда война началась. Лишь Британия и Финляндия, а также сохранившие нейтралитет Ирландия, Швеция и Швейцария все это время вплоть до 1945 года поддерживали деятельность демократических институтов[89].

Сокрушительный удар по либеральной демократии, которая отступала под натиском коммунизма и фашизма, нанесла Великая депрессия 1929–1933 годов, лишившая людей сбережений и дискредитировавшая постулаты свободного капиталистического рынка. Наиболее сильно кризис ударил по Германии, которая оставалась — вместе с СССР — изгоем европейской системы. А ее армия, которую политики заставили капитулировать в 1918 году, считала себя преданной.

Кризис стал важнейшим фактором, способствовавшим приходу к власти в Германии в 1933 году нацистов, которые стали формировать свой европейский и мировой порядок. «В Адольфе Гитлере с его устремлениями к европейскому господству вполне можно увидеть последователя Наполеона, — подметила Тэтчер. — Терминология, которой пользовались нацисты, жутковато напоминают ту, что в ходу у нынешних еврофедералистов. Гитлер, в частности, высокомерно говорил в 1943 году о «кучке мелких наций», которые должны быть уничтожены во имя создания единой Европы»[90].

Осенью 1933 года Германия вышла из Лиги Наций. 13 января 1935 года Гитлер, явно не рассчитывая на противодействие западных демократий, провел в Саарской области, которая находилась под управлением Лиги Наций, плебисцит, по результатам которого восстановил полный немецкий контроль над этим угольным бассейном. 13 марта фюрер объявил Германию свободной от обязательств отказаться от авиации, а спустя три дня подписал закон о введении воинской повинности и воссоздании вермахта в составе 12 корпусов и 36 дивизий, что являлось вопиющим нарушением Версальского договора и вызовом Лиге Наций.

Германия стремительно восстанавливала и наращивала экономический потенциал, чему немало способствовала политика западных держав. «Несмотря на германские махинации с выплатой долгов по планам Дауэса и Юнга, ни США, ни Англия не применяли санкций, опасаясь краха нацистского режима и большевизации Германии, — зафиксировал историк Михаил Мельтюхов. — Став в 1930-е гг. крупнейшим рынком сбыта сырья и военных материалов, Германия обеспечила себе относительно благоприятное положение в торговле с Англией и США, которые опасались, что подобные ограничения могли бы привести к увеличению германского экспорта и усилить конкуренцию. Тем более что к 1935 г. Германия стала крупнейшим импортером сырья и военных материалов из США и Англии»[91].

В 1934 году польский лидер Пилсудский подписал с Германией декларацию о ненападении и дружбе, изменив традиционной профранцузской ориентации. 24 октября 1936 года Гитлер и Муссолини объявили о создании оси Берлин — Рим, а 15 ноября в Берлине глава германского МИДа Нейрат и его японский коллега Мусякодзи подписали Антикоминтерновский пакт. Гитлер открыто заявлял, что теперь он способен победить не только большевизм, но и всю Европу, включая Англию. 30 января 1937 года он произнес в рейхстаге знаменитую фразу: «Германия убирает свою подпись с Версальского договора». Тем временем началась схватка за Испанию, где Советский Союз оказал военную помощь законному республиканскому правительству, помог в формировании интернациональных бригад, воевавших с профашистскими мятежниками генерала Франко при фактическом невмешательстве западных демократий.

Британский премьер Болдуин говорил в 1936 году, что Великобритания «могла бы разгромить Германию с помощью России, но это, по-видимому, будет иметь своим результатом лишь большевизацию Германии». Поэтому он приветствовал желание Гитлера двигаться на восток: «Если бы в Европе дело дошло до драки, то я хотел бы, чтобы это была драка между большевиками и нацистами». Тех же принципов придерживался и сменивший его на посту премьера в 1937 году Невилл Чемберлен, который полагал: «Для нас, разумеется, стало бы наилучшим исходом, если бы эти бешеные псы — Гитлер и Сталин — сцепились и разорвали друг друга»[92]. Италия при почти полном молчании западных столиц военным путем захватила Эфиопию, а затем и Албанию. Германия — СССР возражал, Запад молчал — провела аншлюс Австрии. В Мюнхене в сентябре 1938 года Гитлер, Муссолини, Чемберлен и Деладье подписали смертный приговор Чехословакии, запретив ей сопротивляться или просить советской помощи. В Москве мюнхенскую политику однозначно оценили как умиротворение агрессора с целью натравить его на СССР. А Польша поучаствовала в разделе Чехии и получила от Геринга уверения, что «в случае осложнений с Россией Польша может рассчитывать на самую эффективную помощь со стороны Германии».

Но Гитлер решил пойти другим путем. Его стратегия, разработанная к началу 1939 года, заключалась в том, чтобы разгромить всех своих соперников поодиночке, избегая войны на два фронта. Из двух главных соперников на континенте — СССР и Франции — последнюю сочли более слабым соперником, с которого и следовало начинать. Планировалось в марте покончить с Чехословакией, до осенней распутицы — с Польшей, в 1940 году — разгромить Францию и, по возможности, Англию, и уже в 1941 году осуществить «главную цель» — уничтожить СССР. В середине марта 1939 года Германия ликвидировала Чехословакию как самостоятельное государство. 3 апреля была издана директива о готовности германских войск к нападению на Польшу к 1 сентября 1939 года, а 11 апреля Гитлер подписал соответствующий план «Вайс».

В те дни, когда Германия готовилась к нападению на Польшу, СССР уже вел полноценную войну с японцами. СССР, естественно, был заинтересован в сохранении Польши как буферного государства, отделявшего его от Германии. Но для этого она должна была разрешить себе помочь, принимая гарантии безопасности с нашей стороны, на что так и не согласилась. Польше могли помочь Франция и Великобритания, если бы дали всерьез понять Берлину, что действительно готовы воевать с Германией, когда та нападет на Польшу. Напротив, Гитлер получал с Запада успокаивающие сигналы, что войну объявят, но воевать не станут. СССР все еще не рассматривался в Париже и Лондоне как государство, с которым «приличные» страны могут вступать в союзнические отношения.

В ночь с 23 на 24 августа был подписан советско-германский договор о ненападении и протокол к нему. 1 сентября 1939 года нападением Германии на Польшу началась самая кровопролитная война в истории человечества.

Стефан Цвейг в книге «Вчерашний мир. Воспоминания европейца» описывал свой ХХ век: «Все бледные кони Апокалипсиса промчались через мою жизнь — революция и голод, обесценение денег и террор, эпидемии и эмиграция; у меня на глазах возникали и распространялись массовые идеологии — фашизм в Италии, национал-социализм в Германии, большевизм в России, и, в первую очередь, национализм — проклятая чума, отравившая своим ядом расцвет европейской культуры. Мне довелось стать бессильным и беззащитным свидетелем возврата человечества к, казалось бы, давно забытому варварству с его сознательной и запрограммированной догмой антигуманности. Нам на долю выпало вновь увидеть то, чего не бывало уже много столетий: войну без объявления войны, концентрационные лагеря, пытки, массовые грабежи и бомбардировки беззащитных городов — все те зверства, которых не знали последние пятьдесят поколений и которых, надеюсь, не узнают наши потомки».

Историк Эндрю Робертс подсчитал, что Вторая мировая война длилась 2174 дня, обошлась в 1,5 трлн долларов и унесла жизни более 50 млн человек. Это значит, что на протяжении шести лет каждый день погибали 23 тысячи человек, или шесть человек каждую минуту[93]. Больше половины из этого числа были гражданами Советского Союза. Правда, Робертс явно недооценил потери Китая.

«Завершение Второй мировой войны означало конец европейской глобальной гегемонии. Это было фундаментальное изменение. Теперь антагонизм между Соединенными Штатами и Советским Союзом определял мировую политику на протяжении почти полувека»[94], — пишет Энтони Гидденс, много лет возглавлявший Лондонскую школу экономики. Разрушенный Старый Свет избавлялся от милитаризма, который преследовал его на протяжении веков. Послевоенная деколонизация еще больше сократила влияние Европы. От фазы однонаправленного воздействия одной цивилизации на все остальные человечество переходило к этапу интенсивных и разнонаправленных взаимоотношений между всеми цивилизациями. Как говорили историки, завершилась «экспансия Запада» и началось «восстание против Запада».

Слабела Европа, но не Соединенные Штаты. С 1940-х годов началась американская фаза западного доминирования и период наиболее тесного единства западной цивилизации. Важнейшим фактором сплочения западного мира стала советская угроза, которая воспринималась как экзистенциальная. СССР претендовал не просто на расширение сферы влияния (это испокон веку было нормой поведения великих держав), но и на воплощение в жизнь альтернативного проекта общественного устройства. Под словом «Запад» стали понимать одну из сторон в биполярной конструкции мира, под словом «Восток» — Советский Союз и его партнеров по социалистическому лагерю. Остальные государства оказались в обширной категории стран «третьего мира».

Символом военно-политического единства Запада и растущего долгосрочного вовлечения США в европейские дела стало образование в 1949 году Организации Североатлантического договора (НАТО). «НАТО была новым явлением в создании европейской безопасности, — считал Киссинджер. — Международный порядок больше не характеризовался традиционным европейским балансом сил, основанным на изменяющихся коалициях множества государств. Если какой-либо эквилибрум сохранялся, то между двумя сверхдержавами… Страны, вступавшие в Организацию Североатлантического договора, предоставляли некоторые вооруженные силы, но скорее в качестве билета за вход под американский ядерный зонтик, а не как инструмент региональной обороны»[95].

Атлантическая солидарность и военное присутствие США в странах Старого Света стали важнейшими скрепами западной цивилизации. Неофициальной формулой альянса станет: присутствие США в Европе, Германия — под контролем, Россия — вне Европы («America — in, Germany — down, Russia — out»). Это и определяло характер взаимодействия России с западной системой. Началась гонка вооружений, которая обошлась человечеству за 45 лет в 18,45 трлн долл. (в долларах 2014 года)[96].

Трансатлантическая солидарность не раз подвергалась испытаниям в годы «холодной войны». США не поддержали англо-французскую интервенцию в районе Суэцкого канала в середине 1950-х годов, рассматривая ее как проявление неоколониализма. Серьезные трещины появились в годы американского вторжения в Индокитай в 1960–1970-е годы, когда США не могли рассчитывать на поддержку многих союзников, а президент Франции Шарль де Голль даже вывел страну из военной организации НАТО. Массовые антивоенные протесты, разлившиеся после поражения США, «вьетнамский синдром», экономические трудности, начало которым было положено решением стран ОПЕК в 1974 году сократить добычу нефти, что привело к скачку цен на энергию, — все это вновь вызвало волну рассуждений о кризисе Запада.

Однако в 1980-е настроения изменились. Сформировался новый — консервативный — консенсус, олицетворением которого выступали президент США Рональд Рейган и британский премьер Маргарет Тэтчер. Они стряхнули недавний пессимизм, возродив идеи великодержавности, военной силы, мессианизма, веры в западные ценности. Люди стали чувствовать гордость за принадлежность к западной цивилизации. Идеи свободного рынка положили начало экономике предложения, монетаризму и «вашингтонскому консенсусу». Был заявлен рывок в военном строительстве для достижения решительного перевеса над СССР. Именно как триумф такой политики был воспринят распад социалистического лагеря и Советского Союза на рубеже 1980–1990-х годов. Многие эксперты полагают, что пик западного влияния пришелся именно на 1990-е годы, когда США стали единственной глобальной сверхдержавой.

Тогда же в практическую плоскость встал вопрос о границах Запада: нужно было определить, как далеко распространять на восток европейские и евроатлантические институты — ЕС и НАТО. Хантингтон, на мой взгляд, адекватно объяснил логику поиска ответа в цивилизационных терминах. Он полагал, что представление о границе Запада дает «линия великого исторического раздела, которая существует на протяжении столетий, линия, отделяющая западные христианские народы от мусульманских и православных народов. Эта линия определилась еще во времена разделения Римской империи в четвертом веке и создания Священной Римской империи в десятом. Она находилась примерно там же, где и сейчас, на протяжении 500 лет. Начинаясь на севере, она идет вдоль сегодняшних границ России с Финляндией и Прибалтикой (Эстонией, Латвией и Литвой); по Западной Белоруссии, по Украине, отделяя униатский запад от православного востока; через Румынию, между Трансильванией, населенной венграми-католиками, и остальной частью страны, затем по бывшей Югославии, по границе, отделяющей Словению и Хорватию от остальных республик. На Балканах эта линия совпадает с исторической границей между Австро-Венгерской и Оттоманской империями. Это — культурная граница Европы, и в мире после холодной войны она стала также политической и экономической границей Европы и Запада… Европа заканчивается там, где заканчивается западное христианство и начинаются ислам и православие»[97]. Нетрудно заметить, что почти точно по этим линиям установилась восточная граница НАТО и Евросоюза, а сейчас проходит раскол Украины.

Одним из парадоксальных результатов триумфа Запада в холодной войне и расширения его интеграционных институтов стало заметное ослабление внутреннего единства. Еще в разгар горбачевской «перестройки» один из ее идеологов член Политбюро ЦК КПСС Александр Яковлев сказал, что Советский Союз совершит самую страшную для Запада вещь — исчезнет как угроза. Исчезновение СССР лишило западные страны множества внутренних скреп. Моизи имеет все основания утверждать: «Чтобы коротко охарактеризовать этот разлом, можно сказать, что пренебрежение, которое Америка испытывала к Европе, росло, в то время как европейцы почувствовали, что их потребность в Америке ослабла»[98]. Евросоюз старался делать больший упор на «мягкой силе», «пуле суверенитетов» и размывании государственных границ и суверенитетов. США гораздо больше полагались на «жесткую силу» — готовность применять военную силу, в том числе превентивно — и незыблемость собственного суверенитета. Известный американский неоконсерватор Роберт Кейган считал, что американцы — с Марса и их идеал могущество, а европейцы — с Венеры и стремятся к раю на Земле[99].

Итак, сейчас термин «Запад» чаще всего обозначает то, что раньше называлось западным христианством. Это единственная часть человечества, которая определяет себя по части света, а не по названию какого-либо народа, религии или области.

Россия как часть Запада? У нас было немало сторонников этой точки зрения. На Западе такие тоже были, но их единицы. Полагаю, последние события вокруг Украины, которые привели к фронтальному столкновению интересов России и Запада, еще больше сократили их число. Операцией по смене режима в Киеве и втягиванием Украины в свою орбиту Запад подтверждал прекращение своего геополитического и экономического отступления и прежнюю привлекательность европейского интеграционного проекта.

Главной причиной украинского кризиса стал фактический отказ Запада закончить холодную войну. «Он систематически распространял зону своего влияния и контроля — военного и экономико-политического (расширение НАТО и ЕС, соответственно). С интересами и возражениями России демонстративно не считались, вели себя с ней как с побежденной державой. Русские же побежденными себя не считали, да и вообще за полтысячелетия привыкли не проигрывать большие войны. России навязывалась версальская политика в «бархатных перчатках» — без жесткого отъема территорий или обложения формальными контрибуциями, как в случае с Германией после Первой мировой войны, но со стремлением ограничить и сократить влияние в международной системе»[100].

Членоинтеграция

Как называется самый большой город в Европе? Правильный ответ — Москва (Стамбул больше, но основная его часть расположена с азиатской стороны Босфора). После этого несложно ответить на вопрос о том, какая самая большая страна в Европе — и по территории, и по населению? Но когда в Брюсселе, Лондоне или Берлине произносят «Европа», то не имеют в виду и Россию в том числе. Европа географическая и политическая — различные реальности.

Под Европой понимают, прежде всего, 28 стран — членов Европейского союза. Но кроме них существуют еще несколько развитых стран Западной Европы, которые в ЕС предпочли не входить — Норвегия, Швейцария, Исландия, самые малые страны Западной Европы: Андорра, Лихтенштейн и другие. Далее выделяют группу стремящихся к членству в ЕС, но не входящих в нее Балканских государств: Албания, Босния и Герцеговина, Македония, Сербия, Черногория, а также не получившее пока официально признания Косово. В число претендующих на членство входят Исландия и, во все меньшей степени, Турция. В следующий круг включают постсоветские государства — Беларусь, Молдову, Украину, Армению, Грузию, Азербайджан — и Россию, которые в число официальных кандидатов на вступление в ЕС не входят, хотя Украина и Молдова неоднократно заявляли о своем желании стать его членами и подписали соглашения об ассоциированном партнерстве.

Европейский союз — 4 млн км^2 плотно обжитой территории с населением 507 млн человек. Это — самое интегрированное пространство в мире. Это не всегда было так на континенте, «подарившем» миру наибольшее количество войн, в том числе обе мировые. При этом идея общеевропейской системы не раз высказывалась в том или ином виде. Даже Владимир Ленин в 1915 году отметился статьей «О лозунге «Соединенных Штатов Европы».

Европейская интеграция неразрывно связана с движением за единую Европу, возникшим после окончания Второй мировой войны с основной целью избежать нового военного конфликта. Среди многих призывов к объединению наибольший резонанс вызвала речь Уинстона Черчилля 19 сентября 1946 года в Цюрихском университете, где он призвал европейцев покончить «с национальными распрями», прежде всего, с франко-германским антагонизмом, и создать на континенте «нечто вроде Соединенных Штатов Европы». Самой Великобритании Черчилль отводил довольно скромное место: «Мы с Европой заодно, но мы не являемся ее частью (with Europe, but not of it). У нас общие интересы, но мы не хотим раствориться в ней и потерять свое лицо»[101].

Противоречия между Францией и Германией оставались главными на континенте. Когда Германия после образования ФРГ и ГДР разделилась, известный французский писатель Франсуа Мориак заметил: «Моя любовь к Германии так велика, что я рад, что их теперь две». Со стратегическим выбором Европе помогли определиться Соединенные Штаты. Только ее политическое и военное объединение может остановить СССР и снять бремя защиты Старого Света, которое Вашингтон нес практически в одиночку. Центральным в его подходе стала ремилитаризация Германии. Дин Ачесон утверждал: «Невозможно обеспечить какую-либо безопасность в Западной Европе без использования германской мощи». Вопрос для него заключался лишь в том, должна ли германская военная машина «стать частью западноевропейской мощи или расти как самостоятельная сила»[102]. США предложили сопротивлявшимся Лондону и Парижу, которые были не в восторге от идеи опять вооружить Германию, условие: увеличение американского военного присутствия в Европе будет происходить только в том случае, если Англия и Франция согласятся на создание крупных немецких вооруженных сил в рамках НАТО. В то же время в Вашингтоне считали, что проект объединенной Европы необходим для сдерживания возрождаемого германского могущества. Таким образом, объединение Европы рассматривалось как инструмент двойного сдерживания — Германии и Советского Союза.

Соединенные Штаты оказали не только дипломатическую, но и финансовую, и информационную поддержку европейскому проекту. Центральное разведывательное управление (ЦРУ) и Департамент информационных исследований — самое быстрорастущее подразделение британского МИДа — проявили большую изобретательность. Их операции включали в себя создание антикоммунистических и антисоветских профсоюзов, либеральных и левацких организаций. «Средоточием этой тайной кампании являлся Конгресс за свободу культуры, который с 1950 по 1967 год возглавлял агент ЦРУ Майкл Джоссельсон… На пике своей деятельности Конгресс за свободу культуры имел отделения в 35 странах, его персонал насчитывал десятки работников, он издавал более 20 престижных журналов, владел новостными и телевизионными службами, организовал престижные международные конференции, выступления музыкантов и выставки художников, награждал их призами. Его задачей было отвлечь интеллигенцию Западной Европы от затянувшегося увлечения марксизмом и коммунизмом и привести ее к воззрениям, более подходящим для принятия «американского образа жизни».

Нравилось им это или нет, знали они об этом или нет — в послевоенной Европе оставалось совсем немного писателей, поэтов, художников, историков, ученых и критиков, чьи имена не были связаны с этим тайным предприятием. Никем не оспариваемая, так и не обнаруженная в течение более чем 20 лет, американская разведка управляла изощренным, надежно обеспеченным культурным фронтом на Западе, ради Запада, под предлогом свободы выражения»[103], — пишет скрупулезная британская исследовательница Фрэнсис Стонор.

В Мюнхене было создано радио «Свободная Европа», были подготовлены классические антисоветские публикации. Информационно-аналитический департамент британского МИДа профинансировал написание и издание «Фермы животных» Джорджа Оруэлла. Для поддержания морального духа холодной войны в 1950 году была подготовлена Европейская конвенция прав человека, формулировавшая новый набор идей, получивший название «европейские ценности», якобы традиционно присущих Старому Свету, — демократия, свобода слова и права человека[104].

В Западной Европе зарождался собственный интеграционный проект. Западноевропейские страны, большинство из которых оказалось в числе проигравших во Второй мировой войне, тяжело переживали утрату мирового лидерства, потерю колоний, рост международного влияния США и СССР и потому еще больше стремились навстречу друг другу, надеясь обрести силу в единстве. Практический путь к европейской интеграции открыла Декларация министра иностранных дел Франции Шумана, который 9 мая 1950 года обратился к правительству ФРГ с предложением начать новую главу в отношениях, передав всю угольную и сталелитейную промышленность Франции и Западной Германии под управление общего наднационального органа. Западная Европа не стала перекраивать границы, как после Первой мировой войны, а изменила саму природу границ, поощряя свободный переток капиталов, товаров и людей. «Политические карты вышли из моды, их место заняли экономические графики. Дипломаты в Брюсселе увидели в экономической взаимозависимости, международных правовых институтах и взаимном влиянии на внутреннюю политику друг друга основной источник безопасности»[105].

В разработке концепции европейского строительства велика роль еще одного видного французского «европеиста» — Жана Монне, занимавшего на тот момент пост руководителя Комиссариата планирования, — который утверждал: «Европа никогда не существовала. Европа — не сумма национальных суверенитетов. Европу надо создать». Вместо Европы, раскалываемой национализмом, концепция Монне — Шумана предлагала сформировать единую миролюбивую Европу на принципах демократии, экономического благосостояния, социального консенсуса, мира и равноправного сотрудничества. Концепцию Монне — Шумана изначально приняли далеко не все западноевропейские государства. Это относилось, прежде всего, к Великобритании, которая создаст в 1960 году совместно с Австрией, Данией, Норвегией, Португалией, Швейцарией и Швецией Европейскую ассоциацию свободной торговли (ЕАСТ).

Хотя план подавался как чисто экономический, в основу его легли соображения стратегические — поставить вооруженные силы Германии под международный контроль, раз уж американцы так настаивают на их возрождении. «По сути, — пишет Брендан Симмс, — Париж захотел европеизировать Германию до того, как Европа германизируется»[106]. Британия, как и следовало ожидать, была настроена крайне скептически, опасаясь утраты суверенитета. Конрад Аденауэр поддержал план Шумана, рассчитывая вернуть Германию за стол великих держав и с действительной верой в общую европейскую судьбу.

Аденауэра больше всего волновали роль ФРГ как изгоя Европы и французская оккупация Саарского угольно-металлургического бассейна, и он воспринял предложение, по словам его биографа, «как подарок небес»[107]. США поначалу имели некоторые сомнения, поскольку видели перспективу создания европейского экономического картеля, способного укрепить конкурентные позиции Европы по отношению к американской экономике. На затем стратегические соображения взяли верх и в Вашингтоне. Американские дипломаты приняли самое непосредственное участие в подготовке плана Шумана[108].

Договор об учреждении Европейского объединения угля и стали (ЕОУС) был разработан в соответствии с решениями проходившей в июне 1950 года в Париже Межправительственной конференции с участием Франции, Германии, Бельгии, Нидерландов, Люксембурга и Италии и подписан 18 апреля 1951 год сроком на 50 лет. Усилиями евроэнтузиастов европейская интеграция продвигалась вперед — от таможенного союза к единому внутреннему рынку со свободным движением товаров, услуг, рабочей силы и капиталов, а далее — к экономическому и валютному союзу, перераставшему в политический.

Продвижение к единой Европе сопровождалось формированием общей правовой базы (aquis communautaire) и системы институтов, имеющих отчасти межгосударственный, отчасти наднациональный характер, которым делегируются полномочия, составляющие часть суверенных прав государств-членов, что отличает ЕС от других интеграционных объединений.

25 марта 1957 года те же шесть первоначальных стран-основателей подписали в Риме два бессрочных договора, учредивших Европейское экономическое сообщество (ЕЭС) и Европейское сообщество по атомной энергии (Евратом). Одновременно были созданы Парламентская ассамблея и Верховный суд ЕС. Наиболее важное значение имело учреждение ЕЭС, сразу устремившегося к более тесной интеграции. Предполагалось введение общей аграрной и торговой политики, координация политики в других сферах экономики. Предусматривалось четыре этапа интеграции.

Первый — зона свободной торговли, то есть отмена таможенных пошлин, квот и других ограничений в торговле между государствами-членами при сохранении их автономии в таможенной и торговой политике по отношению к третьим странам.

Второй — таможенный союз, предполагавший введение общего внешнего таможенного тарифа и переход к единой торговой политике в отношении третьих стран.

Третий — единый внутренний, общий рынок, в котором к таможенному союзу прибавлялось свободное движение услуг, капиталов и рабочей силы, (включая свободу их профессиональной деятельности).

Четвертый — экономический и валютный союз — общий рынок, дополненный гармонизацией и координацией экономической политики государств-членов на основе совместно принятых решений и контроля за их выполнением, замена национальных валют единой валютой и единая валютная и денежная политика Евросоюза.

8 апреля 1965 года в Брюсселе был подписан Договор, учреждающий единый Совет и единую Комиссию Европейских сообществ. Акт, именуемый обычно Договором о слиянии, объединил институты трех сообществ — Совет и Комиссию ЕС, Европейский парламент и Верховный суд ЕС в единую структуру Сообществ. В июне 1969 года начался очередной — на сей раз успешный — раунд переговоров о вступлении в Европейские сообщества Великобритании, Дании и Ирландии. С 1 января 1973 года «шестерка» превратилась в «девятку».

На этой волне Европейское сообщество в 1971 году приняло план перехода к Экономическому и валютному союзу (так называемый «план Вернера» — по имени автора проекта, премьер-министра Люксембурга). Этот этап интеграции намечено было завершить к 1980 году, но план реализован не был. Главную роль в этом сыграли внешние факторы: отказ Вашингтона в 1971 году от золотого паритета доллара, что привело к расстройству большинства европейских валют, а также четырехкратное повышение цен на нефть из-за сокращения добычи государствами-экспортерами в 1973–1974 годах.

Развитие интеграции пошло по пути создания в 1974 году нового института — Европейского совета на уровне глав государств и правительств. Сообщество приступило к проведению политики финансовой и технической помощи отдельным регионам. В 1978–1979 годах была введена Европейская валютная система, основными механизмами которой стали поддержание стабильных обменных курсов национальных валют государств-членов и общая денежная единица ЕС — ЭКЮ. В 1979 году состоялись первые прямые выборы в Европейский парламент. В 1984 году была начата программа общей сельскохозяйственной политики, принята Первая рамочная программа научно-технического развития.

Именно в Европе началась разрядка, там все громче критиковали агрессивную вьетнамскую политику США, выступали за нормализацию отношений между всеми государствами континента. Еще в 1960-е годы французский президент Шарль де Голль выдвинул идею создания пространства общей безопасности «от Атлантики до Урала». Франция и ФРГ перехватывали у Вашингтона инициативу в формулировании политики Запада в отношении соцстран. Германский канцлер Вилли Брандт выступил с идеей о том, что объединение Германии может быть достигнуто путем сближения с СССР и странами Восточной Европы. 12 августа 1970 года Брандт подписал Московский договор, где признавались западные границы Польши по Одру и Нейсе, а также границы между двумя германскими государствами.

Хельсинский Заключительный акт 1975 года, во многом навеянный идеей де Голля, хотя и не был юридически обязывающим документом, сыграл значительную роль в укреплении безопасности в условиях биполярного мира и впервые создавал общеевропейскую структуру — Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе (позднее переименованное в Организацию по безопасности и сотрудничеству в Европе — ОБСЕ), в которое вошли все страны Старого Света по обе стороны от «железного занавеса».

Европейская идея зазвучала с новой силой в 1985 году, когда председателем Европейской комиссии стал Жак Делор, а лидером СССР — Михаил Горбачев. Возможность преодолеть раскол континента и положить конец холодной войне будоражила умы и зажигала сердца. Сообщество в середине 1980-х годов вступило в новый этап — завершения формирования Единого внутреннего рынка ЕС. Правовой основой программы стал Единый европейский акт 1986 года. К намеченному сроку — 1 января 1993 года — единый внутренний рынок ЕС, к удивлению многих, стал реальностью.

В конце 1980-х годов активно обсуждались идеи единой Европы, включающей в себя также СССР и его союзников. Тэтчер первой озвучила формулу евро-атлантического пространства безопасности «от Ванкувера до Владивостока». Горбачев говорил об «общем европейском доме», который включал бы в себя и Советский Союз. Но в дальнейшем эти формулы, содержавшие большую долю идеализма, продолжения не получили.

Новая стратегия развития Европейского союза после окончания холодной войны была разработана с учетом двух главных обстоятельств. Во-первых, после успеха в создании внутреннего рынка перспективы дальнейшего укрепления интеграции казались безграничными. Во-вторых, завершение холодной войны и трансформации в странах Центральной и Восточной Европы (ЦВЕ) открыли возможности для резкого расширения Евросоюза. Отсюда стратегия одновременного углубления и расширения. Еврооптимисты надолго одержали победу над евроскептиками.

Цели и программа развития интеграции «вглубь» были определены в Договоре о Европейском союзе, подписанном в голландском Маастрихте 7 февраля 1992 года и дополненном решениями Евросовета в Амстердаме в 1997 году и Ницце в 2000-м. Целями Маастрихтского договора было создание Экономического и валютного союза, а также переход к общей внешней и оборонной политике, сотрудничество в сферах внутренней политики и правосудия. Договор ввел единое гражданство Союза.

После Маастрихта для обозначения областей деятельности ЕС было введено понятие трех «опор»: политика ЕС, связанная с таможенным союзом, единым внутренним рынком, экономическим и валютным союзом; общая внешняя политика и политика безопасности; сотрудничество в области внутренней политики и юстиции.

Первая опора вскоре обрела реальное воплощение: в 2001 году возникла единая валюта — евро. Это была чисто политическая конструкция. Ее введение, как уверяет Моизи, было продиктовано, в первую очередь, опасением возрождения германского национализма и той подавляющей силы, которой будет обладать Германия: «Канцлер Гельмут Коль выразился по этому поводу весьма ясно. Он представлял себя как последнего «доброго немца» — иначе говоря, последнего канцлера Германии с личными воспоминаниями о Второй мировой войне. Он говорил своим партнерам в Европе, что им нужно поторопиться завершить начавшийся после холодной войны процесс интеграции и введение европейской валюты, поскольку после него, может быть, будет уже поздно»[109].

Вторым мотивом для введения евро, по словам глобального экономического корреспондента Рейтера Алана Уитли, было стремление «увеличить европейскую роль в мире и сократить чрезмерную привилегию Соединенных Штатов, с которыми годами конфликтовали, особенно французы. Еще в 1990 году в докладе Европейской комиссии утверждалось, что мировой экономике будет лучше с «более симметричной» международной монетарной системой, в которой мир меньше бы полагался на доллар, а США имели бы меньшее влияние — прямое или через МВФ. Защищенная единой валютой, Европа была бы менее уязвима от волатильности доллара и от американского курсового оружия»[110].

С опорой безопасности оказалось сложнее. Падение Берлинской стены, распад соцлагеря и СССР не принесли Европе мира. Напротив, впервые после 1945 года на континенте вспыхнула война — на Балканах. Трудно переоценить влияние кровопролития в Югославии на самочувствие европейцев. Для водворения мира потребовалось вмешательство Соединенных Штатов и НАТО, разбомбивших Сербию. На этом фоне многие полагали, что решение проблем стабильности в Европе лежит в создании собственных европейских структур обеспечения безопасности и дальнейшем расширении Европейского союза, джентльменского клуба с ценностями мира, процветания и этнического примирения. Чтобы избежать балканизации всей Европы, нужно европеизировать Центральную и Восточную Европу.

На встрече Совета ЕС в Кёльне в июне 1999 года — была поставлена цель проведения Европейской политики безопасности и обороны (ESDP), для чего были созданы Комитет политической безопасности, Европейский военный комитет и Европейский военный штаб, а Хавьер Солана был назначен Высоким представителем по вопросам общей политики в области обороны и безопасности. Затем Совет ЕС на саммите в Хельсинки взял обязательство создать 60-тысячные «силы быстрого реагирования», способные принимать участие в сложных гуманитарных интервенциях. Балканам был предложен Пакт стабильности — возможность в перспективе членства в ЕС при условии удовлетворения критериям Союза. А в декабре 1999 года в Ницце было решено начать переговоры о членстве сразу с большой групой стран.[111]

Если раньше ЕС расширялся дозированно (в 1980-е годы были приняты избавившиеся от диктатур Греция, Испания и Португалия, а в 1990-е — Австрия, Швеция и Финляндия), то затем произошел взрыв, отражавший стремление закрепить страны Центральной и Восточной Европы в западной орбите. Самая большая в истории волна расширения ЕС последовала в 2004 году: Венгрия, Кипр, Латвия, Литва, Мальта, Польша, Словакия, Словения, Чехия, Эстония. В 2007 году настанет очередь Болгарии и Румынии. В 2013 году произошло седьмое расширение — присоединилась Хорватия. Однако успехи в расширении сопровождались и немалыми проблемами. Как подчеркнул Моизи, «большинство западноевропейцев встретило расширение без всякого энтузиазма, видя в нем скорее нравственный и исторический дол г, а также пол и тический и экономический риск, чем повод для оптимизма и торжества»[112].

Ненамного больше евроэнтузиазма со временем стало и в странах Восточной Европы. Популярность идеи национального суверенитета, писал Шрёдер, «растет и среди восточноевропейских стран — членов ЕС: после крушения Варшавского договора они обрели суверенитет и им трудно решиться на передачу своих суверенных государственных прав на европейский уровень»[113]. Мегарасширение привнесло в ЕС невиданную ранее пестроту и неоднородность. И сегодня подспудные проблемы Восточной Европы — более низкий уровень жизни, национализм, коррупция — остаются во многом нерешенными.

За мегарасширением должно было последовать мегауглубление — принятие общей конституции. И здесь возникли большие проблемы. В 2005 году французы и голландцы сказали «нет» Европейской конституции, в 2008 году отвергли конституцию ирландцы.

Разбившись о волнорезы референдумов, проект европейской интеграции потребовал переосмысления перед угрозой попятного движения. Из текстов основополагающих документов ЕС были изъяты упоминания о флаге, гимне и девизе Евросоюза. Исчезли слова «конституция», «европейский закон», «семья народов». Осталось утверждение о «создании более тесного союза народов Европы» на основе общих ценностей: достоинства, свободы, демократии, равенства, правового государства и прав человека. Результатом ревизии планов стал Лиссабонский договор, вступивший в силу 1 декабря 2009 года, который дал передышку проекту европейской интеграции. Видение единой Европы в форме федерации, которое разделяли евроэнтузиасты, осталось нереализованным.

Шансы на ее реализацию, казалось, начали только таять под ударами экономического кризиса 2007–2009 годов и последующей затяжной депрессии. Но одновременно в поисках путей выхода из экономических проблем появилось множество инициатив, призванных дать новый импульс интеграции. Но прежде, чем поговорить о них, ответим на вопрос: насколько сегодня интегрирована Европа, какая часть национального суверенитета находится сегодня в Брюсселе, а какая — в национальных столицах?

Функционирование и развитие ЕС обеспечивает разветвленная и порой запутанная система институтов, норм, методов и процедур, создававшихся и обкатывавшихся на протяжении десятилетий: Европейский совет, Европейский парламент, Европейская комиссия, Европейский суд, Счетная палата, Совет Европейского союза, Европейский центральный банк, Европейский экономический и социальный совет (партнер Общественной палаты РФ). И это — далеко не все.

ЕС далеко продвинулся вперед в деле унификации законодательства стран-участниц. В большинстве стран Союза более половины новых законов разрабатывается в Брюсселе и затем включается в национальное законодательство.

Однако страны продолжают блюсти свои прерогативы по широкому кругу вопросов. «Анализ современной европейской политики свидетельствует: страны — члены Европейского союза сохраняют суверенные права во всех без исключения важнейших областях политической и экономической жизни, — подчеркивает знающий европеист Тимофей Бордачев. — Охрана границ с соседями ЕС, национальная оборона, внешние энергетические связи, юстиция и внутренние дела, миграционная политика, образование — все эти вопросы остаются в исключительной компетенции национальных властей. Такие ключевые сферы экономики, как социальная политика и регулирование трудовых отношений (то есть весь социальный блок), также находятся в стопроцентном ведении национальных властей»[114].

Директор Института европейских исследований в Брюсселе Поль Магнетт подчеркивал, что из четырех главных функций современного государства — защита границ, источник национальной идентичности, определение политического устройства общества, регулирование рынка — только последняя подвержена наднациональному регулированию, причем не автоматическому, а как результат длительного согласования национальных интересов, учета конъюнктуры и позиций лобби[115]. Общий бюджет ЕС составляет немного больше 1 % союзного ВВП. У Брюсселя нет права самостоятельно собирать налоги. Страны-участницы в значительной степени делегировали часть законодательных функций, но держат подальше от него свою казну. Европейский союз превратился в гиганта в области правового регулирования, но пока гораздо менее влиятелен в финансовых вопросах. Ниалу Фергюсону ЕС напомнил «не столько Рим императоров, сколько Рим пап, об одном из которых Сталин как-то спросил: «А сколько у него дивизий?»[116]

Все большее число критиков Европейского союза указывают на дефицит демократии в условиях, когда все большие полномочия оказываются в руках неизбираемой и стремительно расширяющейся брюссельской бюрократии. Единственным напрямую избираемым органом остается Европарламент, однако, несмотря на широкие полномочия, политику сообщества определяет не он, и не случайно, что интерес к его формированию и деятельности падает. В 1979 году в выборах в Европарламент приняли участие 65 % избирателей, а в 2009 году — только 43 %[117].

Куда более реальная власть сосредоточена в коридорах Европейской комиссии, в формировании которой избиратели не принимают участия, а все судьбоносные решения исходят от политических лидеров крупнейших стран.

Нарастает вал публикаций о брюссельской бюрократии — самой быстро растущей, самой высокооплачиваемой и, пожалуй, самой расточительной на планете. В 1999 году комиссия Сантера была распущена из-за коррупции, непотизма и нулевой эффективности. Каждый новый член — это новое представительство с аппаратом в Брюсселе, каждая новая программа — сотни миллионов евро, вынутых из национальных бюджетов. В 2011 году группа европарламентариев была задержана в ходе переговоров о получении денег за внесение конкретных поправок от лоббистов, выдававших себя за журналистов. В 2012 году афера с регулированием табачной сферы привела к отставке еврокомиссара по здравоохранению Джона Далли из Мальты. Четверть из 35 тысяч чиновников ЕС имеют зарплату выше, чем у германского федерального министра. Только на поддержание в рабочем состоянии здания Европарламента в Страсбурге уходят 212 млн евро. Там 46 дней в году заседают 754 европарламентария (зарплата 8 тысяч евро, суточные, перелеты, такси, надбавка за дальность, 20 тысяч на помощников)[118].

Согласно опросу «Евробарометра» в сентябре 2011 года, только 30 % респондентов считали, что их голос в ЕС что-то значит, зато 62 % были убеждены в обратном[119]. Евросоюз монополизировал право говорить от имени всей Европы и формулировать европейские ценности. Неудивительно, что и миллионы людей поставили знак равенства между Европой и ЕС, и именно на Брюссель стали возлагать ответственность за накапливающиеся проблемы.

Что же касается европейских институтов, не входящих в структуру Европейского союза, то их судьба по окончании холодной войны выглядела следующим образом.

Организация по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ) предполагала наличие трех корзин: безопасность, экономика, гуманитарные проблемы. Безопасность, в значительной степени, ушла в НАТО, экономика — в ЕС, гуманитарная почти исчезла (культурные проблемы, меньшинства, языки), осталось наблюдение за выборами восточнее ЕС и НАТО. Россия в середине 1990-х предлагала сделать ОБСЕ европейской системой безопасности. Предложение было тогда отвергнуто как русский заговор с целью подрыва НАТО, и ОБСЕ все больше превращалась в организацию виртуальную. Но ОБСЕ, в которую сейчас входят 55 стран — уже не только европейских — не безнадежна, если постараться реанимировать ее в первоначальном предназначении и наполнении всех трех корзин реальным содержанием. На Украине с 2014 года ОБСЕ пытается играть роль посредника и наблюдателя, но пока не слишком успешно.

Совет Европы, созданный в 1949 году для решения проблем прав человека, культурного и гуманитарного сотрудничества, на выходе из холодной войны состоял из 23 западноевропейских государств, сейчас их 47. Вновь входившие (включая Россию, которая стала членом СЕ в 1996 году) присоединялись к Европейской конвенции по правам человека и принимали ее контрольные механизмы, включая Европейский суд по правам человека. Условие присоединения к Совету Европы — демократическое правовое устройство и проведение свободных выборов. В рамках Совета Европы действуют свыше 170 общеевропейских конвенций, обязательных для ратифицировавших их государств.

Европейская самобытность проявляется в том, что называют европейской экономической и социальной моделью. Она имеет различные страновые формы, однако заметно отличается, скажем, от американской модели. Ее характерные черты: более высокий уровень государственных расходов, более высокий суммарный уровень налогообложения, более высокие социальные отчисления, сильное госрегулирование, особенно рынков труда. Кроме того, только в рамках ЕС существует денежно-кредитный союз, а большая часть государств-членов входит еще и в зону евро. Однако сегодня все больше аналитиков рассуждают о пределах и эффективности этой модели из-за переживаемых Европой серьезных экономических трудностей.

Долговая экономика

В 2011 году экс-премьер Великобритании Гордон Браун писал: «Раньше на Европу приходилась половина мирового производства. К 1980 году этот показатель упал до четверти. Сегодня он меньше одной пятой — лишь 19 %. Скоро будет чуть больше одной десятой — 11 % к 2030 году, а затем упадет до 7 %. К 2050 году — менее чем через четыре десятилетия — европейская экономика будет меньше латиноамериканской. Если рост в Европе будет и дальше далеко отставать от конкурентов, к середине века она окажется столь же маленькой, как африканская»[120].

Что произошло? Сергей Караганов давал емкий ответ: «Европа ЕС вынуждена будет расплачиваться за триумфализм и ошибки прошлого. За слишком быстрое и почти без условий расширение Союза и зоны евро. За отказ большинства стран (кроме Германии и ряда северных европейцев) от структурных реформ на волне эйфории, вызванной экстенсивным расширением рынков из-за падения железной стены и экономического открытия Китая»[121]. На протяжении двух десятилетий, предшествовавших кризису 2007–2009 годов, средние темпы прироста ВВП в странах Европейского союза составили 1,9 %. В это же время суммарное сальдо текущего баланса ЕС равнялось — 0,2 %, и доля Евросоюза в мировом экспорте постепенно уменьшалась. Валовой внутренний продукт мог расти только за счет внутреннего спроса, причем — по факту — потребительского, который увеличивался быстрее, чем сам ВВП. Успехам торговли помогала цифровая революция: компьютеры, плееры, мобильные телефоны и другая часто меняемая техника. Росту продаж способствовало долгосрочное снижение инфляции и процентных ставок. Коммерческие банки расширяли объемы кредитования, глядя сквозь пальцы на платежеспособность заемщиков.

Кризис 2007–2009 годов пришел в Европу из США, но страны ЕС оказались в числе наиболее пострадавших: в 2009 году их совокупный ВВП снизился в среднем на 4,1 % при среднемировом падении порядка 3 %. По характеру принимавшихся антикризисных мер Старый Свет разделился на те же две группы. Государства, где раньше наращивались расходы, продолжили это делать за счет внутренних и внешних заимствований, не останавливаясь перед резким увеличением бюджетного дефицита. При этом почти все страны ЕС сильно превысили 3-процентную планку дефицита бюджета. Государства с наибольшими дефицитами рванулись за помощью к более экономным партнерам, но те не видели причин поощрять чужую расточительность.

Американский журналист Майкл Льюис наглядно показал, каким образом, например, греческие власти распорядились возможностью почти неограниченного кредитования экономики, когда их страна стала членом зоны евро и получила наивысший кредитный рейтинг. «Только за последние 12 лет фонд заработной платы государственного сектора греческой экономики удвоился в реальном выражении — без учета взяток чиновникам, — писал Льюис в книге «Бумеранг: как из развитой страны превратиться в страну третьего мира». — Средняя зарплата в госсекторе почти в три раза превышает среднюю зарплату в частном секторе. Годовой доход государственной железной дороги составляет 100 млн евро, а на зарплаты тратится 400 млн, не говоря уже о прочих расходах в сумме 300 млн евро… Было бы дешевле перевозить всех пассажиров греческой железной дороги на такси… Греческая система государственных школ начисто лишена эффективности: будучи одной из худших в Европе, она тем не менее нанимает вчетверо больше учителей на одного ученика, чем финская, одна из лучших европейских систем образования… В стране есть три государственные военно-промышленные компании: их совокупная задолженность достигает миллиардов евро, а убытки постоянно растут. Пенсионный возраст в Греции, считающийся «высоким», составляет 55 лет для мужчин и 50 для женщин. В настоящее время в результате попыток государства проанализировать природу щедрых пенсий выяснилось, что более 600 профессий в Греции каким-то образом подпали в категорию тяжелых: парикмахеры, дикторы на радио, официанты, музыканты и т. д.».

Когда новый министр финансов Греции Йоргос Папаконстантину, имевший первоклассное экономическое образование и десять лет проработавший в ОЭСР, в октябре 2009 года пришел в свой кабинет, правительство было уверено, что дефицит греческого бюджета составлял 3,7 %. Ему не составило труда через две недели выяснить, что реальный дефицит составлял 14 % от ВВП[122]. Европа оказалась в шоке.

Вторая группа государств, напротив, пошла на жесткие сокращения государственных расходов и увеличение налогов, но тоже с весьма неутешительными результатами. Наиболее решительно затянули пояса прибалты. Так, Литва в 2009 году сократила расходную часть бюджета на 30 %, зарплаты в госсекторе — на 20–30 %, пенсии — на 11 %; были повышены все акцизы — от лекарств до алкоголя. В итоге Вильнюсу удалось удержать дефицит на уровне 9 % от ВВП, но следствиями стали 14-процентная безработица, 15-процентное падение производства, массовый отток рабочей силы и удвоение числа самоубийств. По этому же пути — экономии — шла Германия и ряд стран Северной Европы, но и они не избежали кризиса.

Как выяснилось, именно германские банки выступали главными кредиторами Греции, крупнейшими вкладчиками в американский, ирландский и исландский ипотечные и финансовые пузыри. «Другие страны воспользовались иностранными деньгами как средством удовлетворения различных безумных потребностей, — писал Льюис. — В Германии банкиры использовали собственные деньги для того, чтобы дать иностранцам вести себя безумно… Они кредитовали американских низкокачественных заемщиков, ирландских магнатов недвижимости, исландских банковских воротил, чтобы те проворачивали дела, которые ни один немец никогда бы себе не позволил»[123].

В 2010 году экономический рост возобновился: суммарный ВВП стран ЕС вырос на 1,7 %, в 2011-м — на 1,6 % в зоне евро и на 1,8 % в ЕС-27. Однако норматив — не выше 3 % ВВП для дефицита — в 2010 году был нарушен 22 государствами (12 из них были членами еврозоны), бюджетный дефицит в среднем по ЕС превысил 6 %.

Катастрофическое финансовое положение Греции, а вскоре — Ирландии и Португалии поставило под угрозу евро и экономический и валютный союз в целом. Из двух зол — исключить их из еврозоны с угрозой цепной реакции или оказать им колоссальную по размерам помощь — лидеры ЕС избрали меньшее — помощь. Летом 2010 года начал работу Европейский стабилизационный фонд (European Financial Stability Facility), который мог предоставлять займы в размере до 440 млрд евро и гарантии на 780 млрд евро. Другим инструментом стал Европейский финансовый стабилизационный механизм, с помощью которого Еврокомиссия получала возможность занимать на финансовых рынках средства (до 60 млрд евро), начиная с 2013 года.

Вторым направлением антикризисной стратегии была объявлена финансовая стабилизация, а ее инструментом — национальные программы стабилизации (для стран еврозоны) или конвергенции (для остальных участников ЕС) на 2011–2014 годы. Общим для них являлся переход к рестриктивной бюджетной политике, подкрепляемой структурными реформами, ведущими к увеличению доходов государства.

Многие эксперты стали не без оснований предупреждать, что бюджетное самоограничение может иметь следствием более затяжную депрессию, высокую безработицу, социальный протест. Страны еврозоны действительно попали в ловушку. Задолженность проблемных стран оказалась настолько велика, что финансисты всего мира боялись давать в долг не только странам «европейской финансовой периферии» — Греции, Ирландии, Португалии, но и таким крупным экономикам, как Испания и Италия. Когда долги велики, можно, конечно, снизить дефицит бюджета, т. е. сократить расходы и попытаться увеличить доходы. Однако сокращение дефицита во время нулевого роста или спада только усиливает спад, поскольку государственные расходы не поддерживают совокупный спрос. Снижая дефицит во время кризиса, правительства направляют экономику в порочный круг: чем ниже темпы роста, тем меньше веры в то, что государство сможет расплатиться по долгам, тем сильнее нужно сокращать расходы и повышать налоги, тем ниже темпы роста и т. д.

Помимо этого, не имея собственной валюты, проблемные страны не смогли прибегнуть к таким антикризисным механизмам, как девальвации или эмиссия. Американский экономист Нуриэл Рубини, получивший известность за точный прогноз мирового финансового кризиса, подчеркивает: «Когда евро только создавался в качестве единой валюты в Европе, я, как и многие другие специалисты, выражал по этому поводу обеспокоенность. Страны, пользующиеся одной валютой, отказываются от важного инструмента — регулировки валютных курсов, — необходимого для проведения корректировок. Если бы Греции и Испании разрешили понизить стоимость своих валют, их экономики укрепились бы — за счет увеличения экспорта. Более того, при переходе от своих валют к евро эти две страны отказались еще от одного инструмента, применяемого в периоды экономического спада — денежно-кредитной политики. Если бы они этого не сделали, то могли бы ответить на кризис, в котором оказались, снижением процентных ставок, чтобы стимулировать приток инвестиций (хотя при нынешней тяжелой рецессии снижение процентных ставок не сработало бы). Однако вместо прежней свободы действия руки у стран еврозоны оказались связаны»[124].

В 2012 году вновь начался спад, обрушились суверенные кредитные рейтинги не только основных стран-должников, но и Евросоюза в целом. Прогнозы относительно заката эпохи евро перестали считаться экстравагантными. К краю финансовой пропасти подошли уже не только периферийные экономики — Греция, Португалия, Ирландия, — но и Италия с Испанией. Даже внешне Европа стала выглядеть хуже, беднее. Все больше заброшенных магазинов и ресторанов, и уже не только на юге континента.

Кредитование кризиса

Серьезный толчок интеграции был дан на саммите Европейского союза 7–8 декабря 2011 года, принявшем решение о заключении межправительственного бюджетно-налогового соглашения. Оно было призвано противодействовать долговому кризису путем ужесточения и автоматического применения санкций к странам еврозоны — нарушителям финансовой дисциплины (блокировать санкции могло квалифицированное большинство в 75 % членов еврозоны).

Вводилась система проверки в Брюсселе проектов госбюджетов до их принятия национальными парламентами, потолок временного стабилизационного фонда увеличивался до 500 млрд евро и заменялся постоянным европейским механизмом стабильности с июля 2012 года. Страны еврозоны увеличивали свой взнос в МВФ на 200 млрд евро, не в последнюю очередь, чтобы стимулировать другие страны — США, государства БРИКС — также наращивать свои вливания в МВФ для поддержки Евросоюза.

На июньском 2012 года саммите Евросовета был принят Пакт роста и занятости с бюджетом в 120 млрд евро. Но главным итогом саммита стало решение создать единый банковский регулятор. На первом этапе его задача виделась в рестуктуризации банковского сектора (около 8,5 тысячи банков) и стабилизация рынка кредитования. После создания единого регулятора Европейский стабилизационный механизм получал право проводить рекапитализацию проблемных банков напрямую, а не через правительства, как это было ранее[125].

Главными силами углубления интеграции стали страны европейского «ядра» — Германия и Франция, несмотря на разногласия между их лидерами. Их усилия были поддержаны в заявлении «Будущее Европы», опубликованном 18 сентября 2012 года после встречи в Варшаве министров иностранных дел Франции, Германии, Австрии, Бельгии, Дании, Италии, Люксембурга, Нидерландов, Польши и Португалии. Масштаб изменений, предложенных министрами, превосходил отвергнутую Конституцию ЕС: предложили вернуться к идее президента Евросоюза, избираемого прямыми выборами в государствах-членах; усилить полномочия общей внешнеполитической службы; создать европейскую пограничную полицию и даже европейскую армию; отменить принцип единогласия в вопросах общей внешней политики и политики безопасности с целью ее гармонизации. «Решение нынешней головоломки — больше, а не меньше Европы, которая будет более конкурентоспособной, более защищенной от экономических кризисов, более объединенной перед лицом вызовов глобализации»[126], — писали, представляя заявление, министры иностранных дел Польши и Германии Радек Сикорский и Гуидо Вестервелле.

Осенью 2012 года был представлен Проект «углубленного и настоящего Экономического и валютного союза» — рассчитанный на срок до 5 лет амбициозный план создания полного экономического, банковского и бюджетного (фискального) союза. План предполагал более обязывающую координацию выработки и принятия национальных решений в сфере макроэкономической и бюджетной политики при непосредственном участии наднациональных институтов, передачу им компетенций по санкционированию национальных мер и контролю над их исполнением. Это также касается политики в области налогообложения и занятости. Предполагается создание автономного бюджета еврозоны, в том числе для поддержки стран, которые проводят болезненные структурные реформы.

Что касается банковского союза, то основной мерой виделся запуск единого механизма надзора за деятельностью банков. В декабре министры финансов стран-членов предоставили ЕЦБ полномочия по надзору за крупнейшими кредитными организациями: с марта 2014 года регулятор мог осуществлять постоянный контроль примерно за 150 финансовыми институтами (банки с объемом активов не менее 30 млрд долл., либо те институты, чьи балансы достигают 20 % от ВВП страны базирования).

Впрочем, ЕЦБ получил возможность вмешательства в случае возникновения проблем в любом банке ЕС[127].

При этом сохранялись разногласия по проблемам финансирования деятельности Евросоюза. На внеочередных — ноябрьском и декабрьском — саммитах лидеров ЕС 2012 года не удалось достичь компромисса по проекту долгосрочного бюджета на 2014–2020 годы. Лишь в феврале 2013 года после рекордных 24-часовых переговоров лидеры стран Евросоюза согласовали первый за всю историю союза секвестр бюджета. Действующий бюджет на 2007–2013 годы составляет 993,6 млрд евро, Еврокомиссия просила 1,09 трлн на следующую шестилетку, но получила только 993,6 млрд[128].

Летом 2013 года возникла еще одна угроза дефолта — на сей раз на Кипре. Его просьбы о финансовой помощи были оставлены практически без ответа. «Впервые с начала кризиса в отношении страны, к которой применялся традиционный рецепт блока — бюджетное сжатие, — была использована и новая догма банковского «вкупа» («bail-ins»), при котором кредиторы и вкладчики, а не налогоплательщики оплачивали счет за провалившиеся банки, насильственно расставаясь со своими кредитами и депозитами»[129], — писала тогда The Wall Street Journal. Не в последнюю очередь такая схема «санации» банков была принята потому, что на Кипре было много российских денег. Россиян не жалко.

По мере того как европейская экономика возобновляла медленный рост, импульсы к дальнейшим преобразованиям исчезали. «Острота кризиса еврозоны спала, что ослабило давление в пользу реформ, — отмечал в марте 2014 года The Economist. — Евроскептицизм на марше, что делает сложным выигрыш плебисцитов по серьезным изменениям Договора в таких странах, как Франция или Ирландия»[130].

Европейская экономика в 2014 году немного воспрянула под воздействием падения цен на энергоносители (пострадавшими оказались только нефтепроизводящие Норвегия и Великобритания) и ослабления курса евро по отношению к доллару. В марте 2015 года ЕЦБ в качестве стимулирующей меры и средства преодоления дефляции приступил к политике количественного смягчения. Впрочем, до осязаемого экономического выздоровления еще далеко. По итогам 2014 года ВВП ЕС вырос на 1 %, и все еще на 2 % меньше, чем до кризисного 2008 года (в США на 9 % больше)[131].

Еще в 2013 году средний размер бюджетного дефицита спустился ниже искомых 3 %, а в к началу 2015 года составлял 2,4 %. Но госдолг еврозоны за 2014 год увеличился с 90,9 до 91,9 %. Из 28 членов ЕС 16 имели дефициты выше максимально допустимых 60 % ВВП. Наивысшая долговая нагрузка в Греции — 177,1 % ВВП, Италии — 132,1, Португалии — 130,2, Ирландии — 109,7 %; самая низкая в Эстонии — 10,6 %[132]. Европейские долговые обязательства на 3 трлн долл., включая бонды Германии и Швейцарии, торгуются с отрицательной доходностью, что становится «европейской нормальностью», подталкивает дефляцию[133]. Цель выйти на 2-процентную инфляцию остается недостижимой — в апреле 2015 года она составляла 0,2 %[134].

Опасность дефолта Греции или ее выхода из еврозоны («Grexit») не снята с повестки дня, а скорее только обострилась после прихода там к власти правительства леворадикальной партии Сириза в январе 2015 года. Премьер Алескис Циприс недвусмысленно дал понять, что режим жесткой экономии и послушания ушел в прошлое, и Греция не ставит будущее страны под угрозу ради непременной выплаты внешнего долга. Но и руководство ЕС не склонно к компромиссам: «Чем больше они предложат Сиризе, тем больше риск повсеместного подрыва позиций умеренных сил»[135].

Европейцы все чаще возлагают вину за сложившуюся ситуацию на Германию, главный мотор евроинтеграции. «Конечно, Германию нельзя винить за желание иметь сильную валюту и сбалансированный бюджет, — пишет известный финансист Джордж Сорос. — Но ее можно винить за навязывание своей модели другим странам с разными нуждами и предпочтениями — как Прокруст из греческой мифологии, который заставлял людей ложиться в его ложе и растягивал их или обрубал им ноги, чтобы они точно в него помещались. Прокрустово ложе, в котором должна лежать еврозона, называется экономия, и, как следствие, дефляция»[136]. На рост антигерманских настроений обращает внимание лорд Гидденс. «Германия лидирует, но не любима. Несмотря на всю политкорректность, в газетах — особенно южноевропейских стран — появляются заголовки со словосочетанием «четвертый Рейх». Демонстранты в Италии, Испании, Греции, на Кипре носят портреты Меркель с подрисованными усами и свастикой»[137].

Но все же, Евросоюз остается мощным экономическим игроком, на которого приходится 15,6 % мирового экспорта, что заметно больше американских 8,3 % и японских 4,6 %. Финляндия, Нидерланды, Германия, Великобритания и Швеция входят в десятку самых конкурентоспособных экономик мира[138]. Пророчества по поводу распада зоны евро оказались пока несостоятельными. Выход из еврозоны имеет запредельно высокую цену. Даже намек какой-то страны на выход способен привести к коллапсу ее банковской системы. Ее новая валюта обесценится, долги станут неподъемными, поскольку номинированы в евро. Страна вынуждена будет объявлять дефолт, что на годы отрежет ее от мировой финансовой системы и т. д. Поэтому, по всем опросам, большинство жителей еврозоны считает, что введение общей валюты принесло вред их странам, но большинство же не поддерживает расставание с евро. Более того, еврозона расширяется. В 2011 году в нее вступила Эстония, с 2014 года Латвия, с 1 января 2015 года — 19-м членом зоны евро стала Литва. Евро вместо собственной валюты используют Черногория и Косово, а Болгария и Босния-Герцеговина используют currency board на основе евро.

Любопытно, но, несмотря на все трудности, не снимается задача расширения еврозоны. Правда, Еврокомиссия предупредила, что проверка претендентов на их соответствие Маастрихтским критериям будет проводиться гораздо строже, чем ранее. После приема Хорватии для других балканских стран запланированы переговоры о членстве лишь с Черногорией. Переговоры с Сербией — небезуспешно — обусловливаются «нормализацией» ее отношений с Косово, а о принятии Турции — фактически приостановлены. Членство Украины, Грузии или Молдовы, несмотря на подписание соглашений об Ассоциации, в повестке дня не стоит. Ассоциация далеко не предполагает членство и сегодня включает сотрудничество с такими странами, как Алжир, Азербайджан, Армения, Белоруссия, Грузия, Египет, Израиль, Иордания, Ливан, Ливия, Марокко, Молдавия, Палестинская Автономия, Сирия, Тунис и Украина, даже Россия — через договор о 4 общих пространствах.

Безработица на фоне озабоченности

Западная Европа вправе гордиться успехами в создании модели социального государства, которая превратила ее в один из самых благополучных регионов мира. Интересен реализуемый Евросоюзом принцип социальной сплоченности. Удалось избежать эксцессов нерегулируемого рынка, уровень социального расслоения низок. Удается поддерживать уровень безопасности на высоком уровне (по количеству убийств ЕС вчетверо уступает Соединенным Штатам).

Однако в последние годы социальная напряженность на континенте нарастает, и одна из главных причин — неспособность стран Евросоюза в новых реалиях поддерживать прежние стандарты социального обеспечения. Ангела Меркель выражала озабоченность по поводу того, что на ЕС приходится 7 % населения мира и половина всех социальных расходов[139].

Всего несколько цитат из книги Филиппа Леграна «Европейская весна»: в Греции «дети копаются в мусоре… а в больницах не хватает лекарств». В Испании «самоубийство стало основной причиной смерти после естественных причин». А по всей Европе «пятнадцать миллионов человек в возрасте до тридцати лет нигде не работают и не учатся»[140].

К 2010 году население ЕС-27 впервые перевалило за полмиллиарда. Население с 1960-х годов росло на 1,5–2 млн в год, однако темпы роста постепенно сокращаются. Европа стареет. Многочисленное поколение, родившееся в годы «бэби-бума», достигает предпенсионного порога. С 2014 года самодеятельное население начало уменьшаться[141]. В 1970 году в странах ЕС на каждого пенсионера приходилось 4–5 человек в трудоспособном возрасте, в 2010 году их было немногим более трех. К 2030 году пропорция работающих и пенсионеров в некоторых странах, например, в Германии, составит 2:1. Если учесть, что из всего трудоспособного населения в Европе занято не больше 65 % (самые многочисленные группы неработающих — студенты и домохозяйки), то на двух пенсионеров придется трое работников. Нынешние системы социальных отчислений никогда не были рассчитаны на такое соотношение. Не встретило восторга у населения и повсеместное увеличение пенсионного возраста: в Испании — с 65 до 67, в Греции и Франции — с 60 до 63–65.

На рубеже тысячелетий главным источником прироста населения в ЕС стала иммиграция. В последние годы ежегодное пополнение составляло 3–4 миллиона приезжих. При этом качественным образом изменился характер иммиграции: ее костяк составили выходцы из неблагополучных стран Азии и Африки, в основном мусульманских. И бурные события на Ближнем Востоке и в Северной Африке только добавляют их число.

Новые иммигранты принесли с собой менталитет, образ жизни и систему ценностей, которые плохо стыкуются с обычаями коренного населения Старого Света. Они все чаще рассматривают себя как отдельную этно-культурную общность, отстаивающую свое право на «инакость» с использованием политических и юридических инструментов. Среди иммигрантов последних волн значительна доля лиц без образования и профессиональных навыков, чье использование даже на неквалифицированной работе порой оказывается невозможным, что превращает их в перманентных получателей помощи за счет налогоплательщиков. Стоит ли удивляться, что в государствах с высокой долей новых иммигрантов растет настороженность коренных жителей к чужакам, иногда перерастающее в нетерпимость, ксенофобские и антиэмигрантские настроения.

Официальная политика государств-членов и всего Евросоюза долгие годы была направлена на то, чтобы не допустить роста националистических настроений. Два-три десятилетия назад из европейского лексикона исчезло слово «Родина» и его эквиваленты. Однако созданная атмосфера тотальной политкорректности и терпимости привела к тому, что острые проблемы межнациональных отношений оказались за рамками публичной дискуссии. Большие надежды возлагались на внедрение в общественное сознание ценностей мультикультурализма, который должен был прийти на смену традиционной ставке на ассимиляцию меньшинств. Но в 2011 году сразу несколько лидеров ведущих демократических стран — Ангела Меркель, Николя Саркози, Джеймс Кэмерон — высказали мнение, что мультикультурализм мертв.

Бомбой в предельно политкорректной ФРГ стала книга бывшего члена правительства Берлина Тило Сарацина «Германия: самоликвидация», где он, в частности, бил тревогу по поводу того, что о последствиях падения рождаемости и миграции нельзя даже заикаться. «В последнее время это изменилось, поскольку поколение «1968-го» стало бояться за свою пенсию. Но теперь это слишком поздно, с этим опоздали на 40 лет; социальное бремя неуправляемой миграции всегда было табуировано, и запрещалось говорить о том, что люди неравны, а именно: есть умственно более и менее способные, более ленивые и более трудолюбивые, — и что этого не изменишь ни равенством образования, ни равенством шансов… Германия не погибнет внезапно и скоропостижно. Она будет тихо угасать вместе с немцами и демографически обусловленным истощением их интеллектуального потенциала»[142].

22 июля 2011 года Андерс Брейвик взорвал бомбу в правительственном квартале Осло, а затем поплыл на остров, на котором проходил молодежный лагерь Рабочей партии, где расстрелял более 70 его участников. Таким образом 32-летний норвежец намеревался пробудить Европу ото сна, который не позволяет видеть угрозу гибели от нашествия мусульман и потакающих им левых и либералов.

Растущая проблема — мигранты не только из-за пределов континента, но и из самой Европы. В 2011 году польский язык стал вторым по числу пользователей в Англии, оттеснив языки представителей бывших колоний[143]. Вездесущий «польский сантехник» стал не просто фигурой речи, но и аргументом в политической борьбе. Ничуть не больше симпатий в Западной Европе вызывают мигранты из Румынии или Болгарии, среди которых большое количество цыган, занявшихся своим обычным промыслом на улицах даже небольших городков Франции или Бельгии.

На этом фоне растут акции националистических партий, сочетающих антииммигрантские лозунги с критикой Евросоюза и евро. Британская национальная партия, французский «Национальный фронт», голландская и австрийская Партия свободы, «Истинные финны» и другие влиятельные европейские правые радикалы активно вербуют сторонников в рядах евроскептиков, число которых быстро росло все последние годы[144]. Традиционные правоцентристские партии — консерваторы, христианские демократы — тоже берут на вооружение антибрюссельские лозунги, наиболее яркой иллюстрацией стала поддержка британской Консервативной партией идеи проведения референдума о выходе из ЕС. В мае 2015 года консерваторы одержали убедительную победу на выборах во многом из-за своего евроскепсиса. За выход из ЕС выступают 39 % англичан против 40 %. Кэмерон намерен до референдума провести переговоры с Брюсселем об особых условиях членства в Евросоюзе для Британии, чтобы снизить шансы для успеха сторонников выхода. Впрочем, успех этим переговорам вовсе не гарантирован[145].

Одновременно происходит рост влияния ультралевых партий, партийно-политические системы поляризуются. В первом туре президентских выборов во Франции в апреле 2012 года ультралевые и ультраправые получили вместе 29 % голосов, больше, чем Николя Саркози или Франсуа Олланд. Национальный фронт был первым на выборах в Европарламент. Его лидер — Марин ЛеПен, активно использовавшая аллюзии с Жанной д’Арк, заявила: «Франция ничего не контролирует: ни бюджет, ни валюту, ни границы. Пора сказать «стоп» Евросоюзу»[146].

Профессор Жан-Вернер Мюллер из Принстона, анализируя процессы в Восточной Европе, приходит к выводу: «Демократия обороняется, почти все страны, вступившие в ЕС в последнее десятилетие, находятся в серьезном политическом кризисе… Стало ясно, что некоторые из историй успеха были сказками, в которые многие в ЕС предпочли верить, несмотря на свидетельства фальши… Для Восточной Европы большой инвестиционный бум закончился около 2007 года. Вера общества в демократию исчезала одновременно с экономикой»[147]. В Венгрии националистическая партия Йоббик стала третьей в парламенте и уже имеет двух евродепутатов. Венгерский лидер Виктор Орбан сравнил ЕС с колониальной державой и объявил «войну за независимость» от Брюсселя.

«Греция, где правят радикалы, постоянно находится на грани банкротства и может покинуть как минимум еврозону. Великобритании предстоит референдум по выходу из ЕС, результат которого непредсказуем. В Испании и Португалии силу набирают левые движения, вытесняя консервативных сторонников прежнего проевропейского курса. В Польше неожиданно победил кандидат в президенты, ничуть не уступающий в евроскептицизме британцам. А грядущие парламентские выборы могут снова привести к власти польских евроскептиков. В правительство Финляндии впервые вошли партии, критично настроенные по отношению к ЕС. В Венгрии пост премьер-министра занимает евроскептик, которого председатель Еврокомиссии — хоть и в шутку — назвал «диктатором»… Евроскептики как с левого, так и с правого флангов сейчас популярны как никогда»[148], — отмечал в конце мая 2105 года Бернд Ригерт из Deutsche Welle.

Малани Филипс из The Times бьет тревогу по поводу неофашистских и агрессивных расистских партий: «Мы теперь знаем, что поражение нацизма, падение коммунизма, подъем ЕС оказались недостаточными, что навсегда изгнать кошмар пропитанного кровью прошлого Европы. Демократия сейчас способствует подъему все большего количества партий, добивающихся ее эрозии. Все это грозит возвратом Европы к состоянию опасности, которую она не знала почти век»[149].

На фоне экономического кризиса обострилась проблема сепаратизма. Фландрия все более решительно заявляет о желании отделиться от менее зажиточной Валлонии, что ставит под угрозу существование Бельгии как государства (пока распад сдерживает, в основном, неспособность двух сторон поделить Брюссель). За независимость от Италии на непризнанном референдуме проголосовала Венеция, думаю, на очереди некогда австрийский Южный Тироль. В Каталонии на ноябрьских выборах 2012 года победу одержали партии, выступающие за ее отделение от остальной — менее зажиточной — Испании. В ноябре 2014 года референдум в Каталонии сказал «да» независимости, но его не признал конституционный суд Испании. Референдум, на котором почти половина населения высказалась за независимость от Великобритании, 18 сентября 2014 года прошел в Шотландии. Нарастают сепаратистские настроения в Уэльсе. Никто не поручится за будущую целостность Боснии-Герцеговины.

«Главная проблема современного Евросоюза — утрата европейской идеи и невнятность европейской идентичности»[150], — подчеркивает профессор МГИМО Ольга Буторина. Его лидеры так и не смогли дать вразумительный ответ на вопрос, что значит быть европейцем сегодня. Названные в Лиссабонском договоре европейские ценности — свобода, демократия, права человека, верховенство закона — являются универсальными для всего цивилизованного мира без особых признаков «европейскости». Упоминания о христианских корнях Европы были изъяты из проекта конституции еще на стадии ее подготовки. ЕС стесняется говорить со своими гражданами о том, о чем написано в начале этой главы: наследии Крестовых походов, противостоянии пап и королей, Ренессансе, церковной реформации и религиозных войнах, колониализме или Просвещении. Под негласный запрет попал период строительства социализма в истории стран Центральной Европы. Старый Свет все меньше ощущает свои цивилизационные корни.

Террористический акт против парижского сатирического издания «Шарли Эбдо» прозвучал как серьезный набатный колокол для миллионов европейцев, впервые в январе 2015 года вышедших на улицы городов, чтобы сказать «нет» экстремизму и «да» своим национальным корням и традициям.

«Пармезан» может быть только из Пармы

По крайней мере, с того момента, как Колумб открыл Америку — мировая история делалась в Европе, а контроль над Старым Светом был едва ли не синонимом мирового господства. Этот период закончился. Европа остается важным центром экономической мощи. Но центр глобальной динамики явственно сместился из Европы — в Америки и из Атлантики на Восток — в Южную Азию и Азиатско-Тихоокеанский регион.

В бытность Генри Киссинджера госсекретарем США — в 1970-е годы, — когда зашла речь о единой европейской внешней политике, он поинтересовался номером телефона, по которому можно было бы узнать о ее сути. До сих пор, по большому счету, такого номера телефона не существует. С позиции Соединенных Штатов современный европейский подход к внешней и обороной политике, словами Чарльза Капчана, выглядит как «шизофренический»: «С одной стороны, Лиссабонский договор создает в Европе институты, нацеленные на повышение ее возможностей подняться на новый уровень международного лидерства и ответственности. Новый дипломатический корпус ЕС — служба внешних действий (External Action Service) — приступил к работе 1 января 2011 года и активно пополняет свой портфель. С другой стороны, ренационализация Европы подрывает стремление ЕС демонстрировать более коллективную и сильную внешнюю политику»[151]. А Иан Бреммер иронизировал: «Всякий, кто сомневается, что национальные государства продолжают жить внутри Европейского Союза, должны понаблюдать за толпой во время футбольного матча между Голландией и Германией, Англией и Францией, Португалией и Испанией»[152].

Вместе с тем ирония не вполне уместна. Западная Европа остается серьезнейшим внешне– и военно-политическим игроком. На нее приходится 20 % мировых оборонных расходов, по сравнению с 8 % у Китая, 4 % — у России и 3 % у Индии[153]. Десятки тысяч европейских солдат базируются в Сьерра-Леоне, Конго, Кот д’Ивуаре, Чаде, Ливане, Мали. На долю ЕС приходится 17 % мировой торговли (по сравнению с 12 % у США) и половина всех программ внешней помощи (США — 20 %)[154].

При всем сохраняющемся «европейском антиамериканизме», США и страны Западной Европы рассматривают друг друга как ключевых партнеров и союзников в современном мире. Элиты большинства европейских стран получили образование в США или рекрутировались с участием американских государственных и неправительственных структур, принадлежат к общей «давосской культуре».

Вместе с тем роль стран Европейского союза в стратегических расчетах американского руководства в последние десятилетия скорее снижалась. Ричард Хаас — председатель американского Совета по международным делам — подчеркивает, что «критические элементы европейской трансформации за последние 70 лет — демократизация Германии, франко-германское примирение, экономическая интеграция — настолько крепки, что их можно принимать как данность. Европейское местничество и военная слабость может сделать регион плохим партнером Соединенных Штатов в глобальных делах, но континент как целое уже не является проблемой для безопасности, это выгодно отличается от прошлых времен»[155]. Имеющиеся в Старом Свете проблемы выглядели второстепенными по сравнению с Ближним Востоком или Китаем. Кроме того, Соединенные Штаты были удовлетворены сложившейся системой организаций по безопасности в Европе, на вершине которой находится НАТО. Реализация инициативы ЕС в области самостоятельной европейской политики обороны и безопасности, раздражавшая Вашингтон как разворот от НАТО, затормозилась.

При этом сами Соединенные Штаты, также испытывающие долговые проблемы и все более озабоченные проблемами безопасности в других регионах земного шара, сокращали свое военное присутствие в Старом Свете: до 64 тысяч человек, по сравнению с 1990 годом было выведено три четверти авиации, а в 2013 году — все танки. Из Средиземного моря исчезла всегда там присутствовавшая в годы холодной войны американская авианосная группировка[156].

На европейском континенте предполагалось сохранить четыре бригады и штаб армейского корпуса передового базирования. Но одновременно планировалось начать размещение там «видоизмененной противоракетной архитектуры США и нарастить военно-морское присутствие передового базирования в регионе в поддержку этой инициативы»[157]. Решение это было поддержано всеми членами НАТО на саммите НАТО в Лиссабоне в 2010 году. Началось создание и размещение модифицированной системы ПРО с усилением ее морской составляющей, несмотря на жесткие российские возражения.

НАТО остается главным стержнем евро-атлантической интеграции. В принципе, с исчезновением СССР в евро-атлантической зоне не осталось опасностей, которые требовали бы сохранения крупнейшего на планете военно-политического блока. Но как распускать альянс, который только что триумфально «победил» главного врага Запада без единого выстрела?

Отсутствие полноценной и объединяющей миссии наряду со стремлением закрепить геополитические изменения в пользу Запада, происшедшие в Европе после распада Советского Союза и Варшавского договора, стали причинами замены углубления сотрудничества масштабным расширением. В 1999–2004 годах к НАТО присоединились десять новых членов, в 2009 году в альянс вступили Албания и Хорватия. Сейчас в НАТО из участников Европейского союза не входят только Австрия, Финляндия, Швеция, Ирландия, Кипр и Мальта. Расширение за счет большого количества слабых стран-членов не укрепило его единства и военной мощи. Европейские ветераны альянса были раздражены тем, что тон в нем задавали недавно вступившие государства, имевшие свое видение угроз, главной из которых многие из них считают Россию. Новички, в свою очередь, больше доверяют гарантиям безопасности со стороны США, нежели «мягкотелых» западноевропейских грандов.

Война в Югославии 1999 года стала первой в истории военной кампанией НАТО. Европа нейтрализовала «горячую точку» у своих границ, а США проверили дееспособность блока как военного инструмента и испытали явное разочарование в военных возможностях союзников. После терактов 11 сентября 2001 года в ответ на предложение европейцев применить статью о коллективной обороне США предпочли действовать первоначально вне рамок блока, полагаясь на «коалицию желающих».

Против вторжения в Ирак в 2003 году выступили Германия и Франция. Немецкое правительство на поддержало бомбардировки Ливии, немалые разногласия существовали внутри альянса в отношении использовании силы против Сирии.

Все меньше энтузиазма в отношении возможностей продвижения демократии в различных частях планеты, особенно военным путем. Приход к власти Братьев-мусульман и еще более радикальных исламистов на первых свободных выборах в Египте стал холодным душем. «После операций в Ираке и Афганистане мы должны признать, что простой перенос вестминстерской демократии на остальной мир не работает»[158], — говорила на Мюнхенской конференции 2011 года канцлер ФРГ Ангела Меркель.

В Вашингтоне недовольны все меньшими оборонными усилиями стран ЕС. В НАТО на долю США сегодня приходятся 75 % по сравнению с 63 % в 2001 году[159]. Роберт Гейтс в бытность министром обороны США утверждал, что у европейцев «просто нет военных возможностей» для проведения серьезных кампаний. В начале 1990-х годов три наиболее дееспособные военные державы ЕС — Великобритания, Германия и Франция располагали армиями совокупной численностью 500 тысяч человек, к сегодняшнему дню эта цифра сократилась на две трети. Было 68 подлодок, сейчас 17; было 105 надводных боевых кораблей, осталось 57[160].

Этап ускоренного расширения альянса, судя по всему, завершен. Едва только на этом пути встретилось сопротивление, как с Украиной и Грузией, оказалось, что ни на риски, ни тем более на жертвы никто в НАТО не готов.

Кризис на Украине подарил НАТО новую жизнь. Министры иностранных дел НАТО согласились, что «российская незаконная военная интервенция на Украине и нарушение Россией украинского суверенитета и территориальной целостности» является основанием для прекращения «всего практического гражданского и военного сотрудничества между НАТО и Россией». Расмусен заявил: «Агрессия России на Украине бросает вызов свободе и миру в Европе… Мы привержены коллективной обороне. А оборона начинается со сдерживания». Были увеличены средства для воздушной миссии патрулирования стран Балтии, задействованы дополнительные силы для разведывательных полетов над Польшей и Румынией, запланированы масштабные учения. На саммите в Уэльсе в сентябре 2014 года альянсу были по сути возвращены те функции, которые он выполнял в годы холодной войны. Было решено положить конец сокращению военных бюджетов. Принят «План действий по оперативному реагированию», в котором Россия названа «угрозой для евро-атлантической безопасности». Расширяется — в нарушение Основополагающего акта Россия — НАТО — военное присутствие в Латвии, Литве, Эстонии, Румынии и Польше, где размещаются «интегрированные подразделения сил НАТО». Создаются силы быстрого реагирования численностью до 7 тысяч человек на базе немецко-голландского корпуса со штабом в германском Мюнстере. Сообщалось о доставке из США 150 танков «с предполагаемым размещением большей части в Польше, Румынии или странах Балтии. Американские десантники официально появились на Украине»[161].

Раздаются голоса о том, что «НАТО не может больше позволить себе роскошь меньше полагаться на ядерное оружие»[162].

Однако в США возмущены тем, что и после Крыма крупнейшие военные державы Старого Света — Германия и Великобритания — сократили свои военные расходы, а европейцы никак не избавятся от пацифистских настроений. Готовы сражаться за свою страну 29 % французов, 27 % британцев и 18 % немцев[163].

С 2012 года активизировались давно шедшие разговоры о создании зоны свободной торговли между Европейским союзом и США, о Трансатлантическом торговом и инвестиционном партнерстве[164]. Эшли Теллис, бывший советник президента США по политическому планированию, ныне работающий в Фонде Карнеги, называет основные преимущества проекта: «ТТИП, конечно, наиболее важно геополитически, поскольку США и Атлантическое сообщество представляют собой две самые большие концентрации экономической мощи в мире». Кроме того, это должно принести для обеих сторон прибавку к росту ВВП в 0,8–0,9 %; поможет превратить самый мощный военный альянс в самый мощный экономический пакт; «консолидирует экономическую и технологическую мощь Запада как минимум на следующее поколение, если не больше»[165]. Экспертами упоминается также возможность выйти из тупика, который создался в ходе Дохийского раунда переговоров о реформе ВТО. Выйти на уровень ВТО плюс в таких вопросах, как сельскохозяйственные тарифы, технические барьеры в торговле, интеллектуальная собственность[166].

Но и оппоненты этой идеи не молчат. Сторонники свободной торговли в глобальном масштабе видят в ТТИП подрывающий их усилия региональный проект. Тарифы в трансатлантической торговле и так низки. А противоречия между ЕС и США в торговых вопросах имеют давнюю историю и неизменный набор проблем, в первую очередь волнующих европейцев: субсидии сельскому хозяйству, здравоохранение и охрана труда, защита культурного разнообразия, антимонопольная политика, регулирование сектора услуг, генетически модифицированные продукты, охрана окружающей среды. И как можно производить пармезан где-то, кроме Пармы? Вряд ли разногласия скоро исчезнут. Кроме того, решение о вступлении соглашения в силу должно быть одобрено правительствами 28 стран — членов ЕС, что на сегодняшний день выглядит проблематично[167]. А экономические проблемы западноевропейских стран заставляют и Соединенные Штаты выжидать до лучших времен.

Если США и трансатлантическое партнерство остаются главным политическим вектором внешней политики Евросоюза, то основным экономическим партнером ЕС в последние годы становятся азиатские страны, прежде всего Китай. В 1996 году по инициативе Франции и Сингапура стартовал форум Азия — Европа (АСЕМ), проходящий на высшем уровне раз в два года. На саммите в Милане в октябре 2014 года были представлены 53 государства, прозвучали цифры экспорта из ЕС в Восточную Азию в 500 млрд евро и 573 млрд — в обратную сторону. Обсуждалось развитие нового Шелкового пути — транспортных маршрутов через Россию и Центральную Азию. Развитию отношений Евросоюза с азиатскими странами способствует отсутствие у ЕС имиджа военной сверхдержавы (как у США), имеющей стратегические интересы в Южно-Китайском море и Малаккском проливе[168].

Восприятие Китая в ЕС заметно отличается от американского, основанного на требовании к Китаю однозначно принять западные правила, считая иное поведение «ревизионизмом». Так, немецкие аналитики Себастиан Хейлман и Дирк Шмидт доказывают, что по своей Большой стратегии Китай мало чем отличается от других стран — защита суверенитета, экономическое развитие и максимизация национального статуса. Тема «китайской угрозы» — одна из центральных в американской литературе о международных отношениях — в Евросоюзе практически отсутствует[169].

Стратегический диалог ЕС — Китай стартовал в 1994 году. С 1998 года проходят ежегодные двусторонние саммиты. Для ЕС главной проблемой в сотрудничестве является колоссальный дефицит в торговле с КНР. Товарооборот превышает $400 млрд, при этом китайский экспорт в страны ЕС превышает европейский экспорт в КНР в три раза. Брюссель считает, что в этом виноват заниженный курс юаня, помогающий китайским экспортерам. В 2009 году ЕС выстраивал таможенные барьеры на пути дешевых китайских товаров, спасая собственных производителей. Кроме того, Евросоюз добивается от КНР сотрудничества по вопросу изменения климата: Китай на саммите в Копенгагене отказался брать на себя обязательства по сокращению выбросов углекислого газа.

Столкновение ценностей?

Антироссийские настроения в странах ЕС сейчас сильны как никогда, но в отношениях между Россией и Европейским союзом существует несколько констант, которые определяют рамочные условия взаимодействия и не претерпевают разительных изменений. Действия и слова руководства ЕС и стран-членов нередко свидетельствуют о том, что оно не избавилось от ощущения победителя в холодной войне, от тенденции рассматривать Россию как осколок потерпевшего в этой войне поражение Советского Союза. Отсюда нежелание признавать наличие у России национальных интересов, внедрение западных военных структур в постсоветское пространство, усилия по минимизации влияния России в сопредельных государствах, притязания на право влияния на наше внутриполитическое развитие.

Пусть и не всегда содержательные и бесспорные с западной точки зрения российские предложения о развитии сотрудничества (будь то единое экономическое пространство или договор о европейской безопасности) последовательно игнорировались. Взамен не предлагалось вообще ничего, и это демонстрировало отсутствие инклюзивной стратегии в отношении России. В то же время постсоветские государства все более активно вовлекались в различные форматы сотрудничества, исключавшие Россию, но демонстрирующие вновь обретаемый потенциал европейской «мягкой силы».

Серьезным фактором разногласий оказалась программа «Восточного партнерства», предложенная странам восточнее ЕС и НАТО — Азербайджан, Армении, Белоруссия, Грузия, Молдавия и Украина — по традиционной для Евросоюза схеме — содействие развитию при условии осуществления реформ с акцентом на демократизацию, укрепление законности и соблюдение прав человека. Инициаторами программы выступали Польша и Швеция, увидевшие в этом шанс взять геополитический реванш у России. Учредительный саммит «Восточного партнерства» прошел 7 мая 2009 года в Праге. Россия отказалась участвовать в этой программе, не без оснований видя в ней механизм по отрыву новых независимых государств от СНГ. По итогам второго саммита (Варшава, сентябрь 2011 года), куда не была приглашена Белоруссия, высказывалось мнение, что Брюссель потерял интерес к этому проекту: в условиях кризиса у стран Евросоюза оставалось меньше свободных ресурсов и желания для создания альтернативного СНГ.

Новую жизнь эта идея получила в ноябре 2013 года на саммите в Вильнюсе, где Грузия и Молдова парафировали Соглашение об ассоциации с ЕС. Здесь же предусматривалось подписать Соглашение об ассоциации и Соглашение об углубленной и всеобъемлющей зоне свободной торговли с Украиной, однако за неделю до саммита правительство Виктора Януковича приостановило процесс подготовки к подписанию, что стало отправной точкой волнений на Украине, приведших к государственному перевороту, выходу Крыма из состава Украины и вхождению в РФ, жесткой российско-украинской конфронтации, как апофеоз — гражданской войне на Украине. Также отказался подписать соглашение об ассоциации с ЕС Азербайджан. А Белоруссия и Армения, напротив, устремились к укреплению связей с Россией в рамках Таможенного союза.

Для Европейского союза Российская Федерация является крупным торговым партнером — третьим после Китая и Соединенных Штатов. Особенно выделяется группа из трех стран — Нидерланды (товарооборот в 76 млрд долл. в 2013 году), Германия (74 млрд) и Италия (54 млрд), уступающие во внешнеторговых отношениях с Россией только Китаю, заметно меньше торговля с Польшей, Великобританией, Францией, Финляндией (19–28 млрд).

Европейские страны являлись и основными инвесторами. Но следует учитывать, что при «прописке» иностранных инвестиций в Швейцарии, Люксембурге или на Кипре речь часто идет о возврате в Россию под видом «иностранного инвестирования» ее же активов, законно или незаконно вывезенных из страны (по оценкам, до 1/3 таких «репатриируемых» инвестиций). При этом только 20 % европейских инвестиций в Россию являлись прямыми, 1 % — портфельными, а около 80 % — «прочими», в основном состоящими из возвратных кредитов и, во многом, спекулятивными. Значительная часть инвестиций осуществляется в России не через новое производство и строительство, а через поглощения и слияния уже существующих предприятий.

Поворот к более жесткой линии в отношении России был заметен в ЕС — особенно, в его локомотиве — Германии — с момента возвращения Путина в Кремль в 2012 году. В германских СМИ была проведена кампания по дискредитации «апологетов» России в политическом классе и экспертном сообществе. Берлин превратился из сторонника сближения с Россией в открытого противника Москвы по всем линиям. Украина довела процесс охлаждения до логической точки.

Повестка дня отношений с Россией, как ее описывает The Economist, не самая многообещающая. Во-первых, в ответ на «российскую угрозу» страны ЕС намерены увеличить военные расходы. Во-вторых, продолжится линия на ослабление энергетической и иной зависимости от России. В-третьих, «санкции против России будут сохранены, а, возможно, и усилены, хотя они наносят урон не только России, но и неустойчивой западноевропейской экономике»[170].

И дело не только в Украине. Углубляется культурно-цивилизационный разрыв. «Конфликт происходит на почве либеральных ценностей, а если посмотреть внимательно, то раскол происходит из-за разных мировоззрений, — считает Александр Рар. — Запад давно живет в постхристианском мире, в то время как Россия пытается развиваться в духе неохристианства после коммунистического преследования религии в течение почти всего ХХ века.

Для России это хорошо, для Запада — немыслимо. На Западе не поверили своим глазам, когда сотни тысяч россиян пришли в храмы поклониться афонской святыне — «поясу Богородицы», о котором на Западе давно позабыли. Аргументы христианских кругов в России, что панк-группа осквернила своим позорным выступлением священное место церковного амвона, где во время литургии причащаются верующие для прощения грехов, на Западе только послужили обвинению России в мракобесии и возвращении в Средневековье.

Запад продолжает считать себя в полном праве экспортировать свою идею либеральной революции по всему миру. На Западе тоже свято верят в то, что демократия и права человека — универсальные ценности всего человечества и что свободу надо внедрять, если потребуется, силой. Открыто этого на Западе никто не скажет, но западные интеллектуалы считают «авторитарный режим Путина» нелегитимным. Они надеются на то, что в России к власти придет более «просвещенное» поколение и тогда сотрудничество возобновится по западному сценарию. На упреки российской элиты, что Запад подрывает принципы государственного суверенитета и таким образом нарушает международное право, следует такой ответ: мировой порядок изменился, когда где-то нарушаются права человека, у либерального Запада появляется моральное право вмешиваться во внутренние дела других государств, защищая слабых от произвола диктаторов»[171].

Впрочем, наблюдавшееся на начальном этапе украинского кризиса внутриевропейское единство на антироссийской почве начинает ослабевать. Налицо группа государств, не готовая к вечному продлению санкций — Греция, Кипр, Венгрия, Чехия, Словакия, Австрия, Италия. Диалог с Москвой возобновляется по многим направлениям, Берлин и Париж предприняли серьезные усилия по мирному урегулированию на востоке Украины в рамках процесса Минск-2. В европейских столицах проходит эйфория от результатов украинской революции, и Киев лишается индульгенции на совершение любых военных преступлений.

Современная Европа ощущает себя в кризисе, причем не только в экономическом, но и психологическом. Доминик Моизи описал эти ощущения в категориях страха. «Это страх того, что Европа, перестав быть центром творчества и потеряв влияние в мире, обречена стать неким подобием музея, этакой большой Венецией, оазисом «хорошей жизни» и культуры, который люди других, более динамичных континентов хотят посетить и где хочется пожить после выхода на пенсию. Даже если Европу, как и весь остальной мир, обойдет стороной вторая Великая депрессия, плавный, но устойчивый спад в будущем представляется вполне правдоподобным»[172].

При этом все серьезные аналитики сходятся в том, что Европа переживает период исключительной неопределенности. «Никто не знает, переживет ли еврозона, возглавляемая Германией и Францией, расстройство рынков или распадется, как в свое время Континентальная система, Mitteleuropa, и «Крепость Европа», — считает Симмс. — Найдет ли Европа общую позицию в связи с вызовами и возможностями «арабской весны», российских амбиций на востоке и роста китайской мощи, или фрагментируется на свои составные части. Будут ли европейцы по-прежнему рассматривать ЕС как современную Священную Римскую империю, которая позволяет сосуществовать проще, чем когда-либо раньше, но не способна на эффективные коллективные действия; или придут к заключению, что их проблемы могут быть решены созданием нового конституционного порядка в русле, проложенном англоамериканцами в XVIII веке: мощный союз, основанный на общем долге, сильных центральных институтах, ответственными перед прямо избранным парламентом и общей обороне против общих врагов?»[173] Будущее покажет.

Глава 3. Размах американского реагирования

Соединенные Штаты Америки — отдельная ветвь западной цивилизации, обладающая немалыми особенностями. США — незаменимая держава в том смысле, что ни одна серьезная мировая проблема без нее не решается, при этом сама она продуцирует значительную долю этих проблем. Потому что США — единственная сейчас сверхдержава, имеющая глобальные интересы и способная применять и проецировать силу в любой точке планеты.

Колониальный дуализм

Америка выступает той силой, которая в наибольшей степени влияет на современный мир и меняет его. Далеко не всегда было так. «Америка — это не Запад, а Дальний Запад», — был уверен Жорж Дюамель, французский писатель. Жоржу Клемансо принадлежат слова: «Америка — единственная страна, перешедшая из стадии варварства прямо в стадию дегенерации, минуя стадию цивилизации».

Оптимизм, идеализм, индивидуализм, гибкость, культ превосходства, убежденность в собственной уникальности были ключевыми компонентами успеха страны, видевшей себя скорее как строительную площадку нового мира, чем воплощение некоей европейской традиции, которую нужно сохранять или преодолевать. Америка думала о будущем. Уолт Уитмен, изъездивший всю страну, писал, что старается «распеленать сознание еще не обретшей форму Америки, освободить его от предрассудков, избавить от затянувшегося, неотступного, сковывающего наследства антидемократических авторитетов азиатского и европейского прошлого». Америка (насколько поэтичнее это звучало, чем Соединенные Штаты!) должна была стать новой страной, отвернувшейся от Европы и метафорически, и культурно. «В отличие от европейцев, американцев не преследует призрак их прошлого»[174], — полагает Доминик Моизи. Америка не имела своей Басконии, Ольстера, Эльзаса и Лотарингии или Шлезвиг-Гольштейна, за которые нужно было убивать других и гибнуть самому. Если иммигранты-европейцы первого поколения еще имели корни на родине, то у их детей уже не было привязанности к стране своего происхождения.

Американская ветвь западной цивилизации начала расти из Испании. До конца XVI века ей принадлежали обе Америки. Единственными европейскими поселениями в Северной Америке к 1600 году были испанские крепости Сан-Хуан на территории нынешнего Нью-Мексико и Сан-Августин во Флориде. В XVII веке слабевшая Испания ревностно отстаивала свои позиции в Южной и Центральной Америке, но не в слабо заселенной северной части континента, куда устремились англичане, французы и голландцы. Довольно скоро у Англии оказался один неубиваемый козырь: из-за революции и религиозных гонений оттуда в Новый Свет направлялось гораздо больше переселенцев, чем из Франции. К началу Семилетней войны, которая определит расклад сил на континенте, на миллион англичан в Северной Америке приходилось лишь 63 тысячи французов[175].

В условиях крайней слабости колониальной администрации принципы организации управления, правосудия, образования переселенцам пришлось взять на себя, используя во многом европейский опыт городского самоуправления. Каждая американская колония зарождалась как поселение, которым управляли избираемые всем сообществом люди. Городские советы отчитывались перед своими избирателями на открытых городских собраниях, где и принимались общегородские решения. В сельской местности преобладали индивидуальные фермерские хозяйства, и деревни европейского типа не возникли, соответственно, не было и крестьянских общин. Изолированное фермерское расселение станет основной моделью на большей части страны.

Еще в дореволюционную эпоху формировался особый генетический код, определивший многие особенности американской традиции. Она изначально была дуалистичной, отражавшей различные компоненты исторического сознания и опыта.

Американскую модель называют порой «идеальным творением», авторов которого не сковывал авторитет истории. Это и так, и не так. Англо-американская цивилизация, уверял Алексис де Токвиль, есть «результат (данное исходное положение должно постоянно присутствовать в ходе любых размышлений) двух совершенно различных начал, которые, кстати говоря, весьма часто находились в противоборстве друг с другом, но которые в Америке удалось каким-то образом соединить одно с другим и даже превосходно сочетать. Речь идет о приверженности религии и о духе свободы. Основатели Новой Англии были ревностными сектантами и одновременно восторженными новаторами»[176].

Религиозное напряжение первых переселенцев стало фундаментом мессианско-идеалистической традиции, которая имела корни еще в Британии XVII века, когда в трудах философов и общественных деятелей зазвучала мысль о том, что англосаксам предписано свыше колонизировать и тем самым принести цивилизацию и истинную пуританскую веру в Новый Свет и в другие части планеты.

Первоначально речь шла о том, что Америке предначертано стать моральным примером всему остальному человечеству, уже в сознании ранних поселенцев идеи «исключительности» перешагивали далеко за пределы Америки. Особенно это касалось пилигримов Массачусетского залива, которые, по словам историка Дэниела Макинери, «стали первыми американцами, осознавшими свою особую миссию и позиционировавшими себя как часть спасительной нации, которая призвана стать образцом для всего мира. Подобная модель не допускала инакомыслия. Пуритане не отвергали идею религиозной свободы, но признавали ее только для самих себя — чтобы жить и поступать в соответствии с велениями собственного Бога»[177]. Не случайно именно в Массачусетсе началась печально известная «охота на ведьм», апогеем которой стал Салемский процесс, когда пред судом предстали около 100 человек — в основном, пожилых женщин, — из которых 20 были казнены.

В пуританских представлениях губернатора колонии Джона Уинтропа о «Граде на Холме», к которому будут обращены взоры всех народов, и об Америке как стране Господа ей отводилась роль не скорбного просителя Божьей милости к человечеству, а верховного арбитра других народов, наделенного особой способностью проникновения в божественное Провидение. Жители колоний в большинстве своем разделяли убеждение видного литератора и теолога Дж. Эдвардса, который в 1740-е годы писал, что Провидение избрало Америку в качестве средства для «славного обновления всего мира»[178].

Первостроителям США был присущ мессианский идеализм, пусть и не в тех масштабах, что ранним пуританам. В США реализм никогда не существовал без дозы идеализма и наоборот. Водораздел между идейными течениями, как правило, определялся пропорциями того или другого.

Мессианство США, обращенное вовне, также носило двойственный характер. С одной стороны, оно включало в себя космополитически-демократическое обоснование, подчеркивая роль Америки как морального примера для остального мира. С другой — становилось оправданием активного вмешательства в ход мировых событий во имя утверждения идеалов «американской мечты», нередко получая милитаристскую окраску. Конечно, в XVIII веке мысли о глобальной миссии Америки никак не соответствовали ее возможностям и весу в мировой системе. На этом этапе они использовались для оправдания колонизации континента.

Идеи «исключительности» наполнялись новым и вполне реалистическим смыслом в годы англо-французских войн. Семилетняя война, полем сражений которой стала не только Европа, но и Северная Америка, оказалась катализатором американской революции. Война привела к удвоению задолженности Британии, поставив в то же время под контроль Лондона восточные части Нового Света. Однако поддержание военного присутствия в американских колониях стоило слишком дорого. Британия поставила цель реорганизовать администрацию и ввести налогообложение на территории Северной Америки, коль скоро там жили люди, обладавшие формальным статусом подданных британской короны. Но это были уже особенные подданные: к этому времени в каждой колонии существовала собственная ассамблея представителей городов.

Британские запреты колонистам селиться западнее Аппалачей, введение законом о гербовом сборе товарной пошлины спровоцировали бойкот английских товаров и самосуд над британскими таможенными чиновниками в портах — их обмазывали дегтем и вываливали в перьях. В октябре 1765 года девять колоний направили делегатов на первый общий форум — Конгресс гербового сбора, — прошедший под лозунгом «Никаких налогов без представительства». Закон о гербовом сборе был отменен, однако по инициативе канцлера британского казначейства Чарльза Тауншенда для оплаты колониальных судей и губернаторов были введены пошлины на стекло, бумагу, краски и чай. В 1770 году британский парламент из-за протестов поселенцев отменил все пошлины за исключением чайной. 16 декабря 1773 года группа колонистов, переодевшись индейцами, проникла на борта трех судов, стоявших в бостонской гавани, и выбросила в море 342 сундука с чаем. Это было знаменитое «бостонское чаепитие». Британский король Георг III приказал закрыть гавань до полного возмещения ущерба, запретил городские собрания и назначил британского генерала губернатором Массачусетса.

В сентябре 1774 года делегаты от всех 13 колоний собрались в Филадельфии на Первый континентальный конгресс, который высказался за бойкот британских товаров, совместные действия в случае нападения на них, потребовал представительства в британском парламенте. 19 апреля 1775 года британский генерал Гейдж предпринял марш из Бостона в Конкорд, чтобы захватить подпольный арсенал повстанцев. Американские ополченцы организовали отпор у Лексингтона и Конкорда, заставив Гейджа отступить с потерями в 250 человек убитых и раненых. Началась война за независимость.

В 1776 году новый импульс борьбе придал памфлет незадолго до этого приехавшего из Англии Томаса Пейна «Здравый смысл», который разошелся полумиллионным тиражом в колониях, где проживало всего 2,5 млн человек. Пейн убеждал, что американцы, как и большинство европейцев, живут под гнетом тирании и перед ними стоит выбор: либо смириться с правлением не избираемого монарха, либо вступить в битву за свободу. В июне 1776 года Континентальный конгресс в Филадельфии поручил комитету из пяти человек — Джону Адамсу, Бенджамину Франклину, Томасу Джефферсону, Роберту Ливингстону и Роджеру Шерману — составить проект документа о государственной независимости. 4 июля 1776 года Конгрессом была принята Декларация независимости, написанная Джефферсоном с несколькими поправками Франклина, где говорилось о праве каждого человека на «жизнь, свободу и стремление к счастью» и провозглашалось отделение от Британии. Тринадцать соединенных штатов Америки образовали самостоятельное государство, которому оставалась самая малость — победить войска метрополии.

Главнокомандующим Конгресс назначил виргинского плантатора Джорджа Вашингтона, который оказался неважным полководцем, но талантливым лидером и вдохновителем, в котором и нуждалось добровольческое ополчение, сражавшееся с кадровой армией. Выиграв первые сражения, Вашингтон начал нести тяжелые потери, пока в октябре 1777 года не заставил сдаться 6 тысяч британских солдат при Саратоге. Этого оказалось достаточно, чтобы убедить французов, обхаживаемых послом США в Париже Франклином, вступить в войну. В октябре 1781 года английский генерал Корнуоллис был окружен и капитулировал в Йорктауне, после чего исход войны был предрешен. Формальный мирный договор был подписан в феврале 1783 года.

В мае 1787 года 55 делегатов от 13 государств-штатов собрались в Филадельфии для принятия Конституции. Фернан Бродель замечал: «Уже давно сказано: отцы-основатели создали конституцию, основанную на «философии Гоббса и религии Кальвина». Но они также полагали, что «человек человеку волк», что его «телесный дух» противоположен духу Божьему… Но главной идеей, которая беспокоила и обусловливала поступки этих собственников, этих деловых людей, этих законников, этих плантаторов, спекулянтов и финансистов, этих «аристократов», была идея о том, что необходимо защитить собственность, богатство, социальные привилегии»[179].

Основная дискуссия сосредоточилась на двух главных вопросах: о прерогативах федерального правительства и штатов и также о выборах в Конгресс. Некоторые делегаты отдавали предпочтение избранию законодателей ассамблеями штатов. Однако возобладала идея прямых выборов Конгресса, а президента — через коллегию выборщиков. Правом голоса наделялись лишь мужчины (женщины, индейцы и рабы оставались политически бесправными), кто имел в своей полной собственности облагаемую налогом недвижимость на 40 шиллингов. Делегаты доказывали, что только собственники сознательно заинтересованы в благосостоянии страны, а люди сражались не за демократию, а за конституционное правление. Конституция определила взаимоотношения между законодательной, исполнительной и судебной ветвями власти, а также исчерпывающие полномочия федерального правительства. Все остальные вопросы оставались в ведении самих штатов. После 17 недель тайного обсуждения документ был согласован.

Когда Конституцию направили на ратификацию, ряд законодательных собраний штатов под предводительством Массачусетса пожелали, чтобы были добавлены гарантии прав граждан. Джеймс Мэдисон подготовил поправки к Конституции, десять из которых были приняты и получили название Билля о правах, предусматривавшего права на свободу слова и мирные собрания, на ношение оружия, на отказ от свидетельствования против себя (часто используемая Пятая поправка), право на суд присяжных. Естественно, заявленные права и свободы не касались рабов и коренного населения — индейцев, число которых превышало 6 млн человек, тогда как белых — не больше 2,5 млн. Если учесть, что белых мужчин было около 1 млн, а избирательными правами в первые 50 лет американской демократии пользовались 5 % из них, — речь шла о демократии для порядка 50 тысяч человек из 9 млн жителей. Тем не менее США с момента возникновения имели значительно более широкое избирательное право, чем в любой европейской стране[180].

При этом Америка оказалась и более расистской страной. Женщины получат избирательное право в 1929 году, афроамериканцы — в 1960-е. Но США возникли как уникальный для того времени образец эгалитарного общества широких прав со слабой аристократией и формальным равенством граждан. Политическая система, созданная Конституцией, позволила Соединенным Штатам оставаться стабильным образованием на протяжении двух столетий, за которые они изменились до неузнаваемости, превратившись в самую мощную страну мира.

Двухпартийная зона сегрегации

Первый американский президент — Джордж Вашингтон — не был партийным кандидатом. В своем прощальном послании нации он «самым торжественным образом» предостерег от партийного духа, который является худшим противником правительства демократического[181]. Но именно в годы президентства Вашингтона партии де-факто возникли.

Изначальный дуализм американской традиции, проявившийся в колониальную эпоху, продолжился и в практической политике, и идеологии независимых Соединенных Штатов Америки.

Во внутриполитической сфере дихотомия проявлялась, прежде всего, в ответе на вопрос о роли государства и его регулирующих функций в жизни общества. Обычно принято считать, что США являются страной классического частного предпринимательства, которое и стало первопричиной ее феноменальных успехов. Это не совсем так. Собственно, «библия» частного предпринимательства — «Богатство народов» Адама Смита — появилась на свет в один год с американской Декларацией независимости.

Сам Джордж Вашингтон склонялся к сторонникам сильной центральной власти, как и министр финансов Александр Гамильтон, которого упрекали в монархических замашках и аристократическом снобизме. Гамильтон представлял себе Америку «динамичной республикой, капиталистическим правовым государством, в котором экономика основывается на техническом прогрессе и частных корпорациях. Сторонники Гамильтона видели в национальном правительстве эффективный инструмент для превращения аграрной страны в бурно развивающуюся промышленную державу»[182]. Отбрасывая в сторону «фантазии Адама Смита» и называя идею о саморегулировании экономики «бредовым парадоксом», Гамильтон писал в 7-й статье «Федералиста»: «Ничем не ограниченный дух предпринимательства ведет к нарушению законов и произволу, а в итоге — к насилию и войне». В своей Великой программе 1790-х годов Гамильтон призывал государство предоставлять средства тем, кто готов использовать их на развитие национального производства. Его идеи стали фундаментом экономического реализма, признававшего роль государства в экономическом регулировании.

Между тем зрела оппозиция, ее лидерами стали Джеймс Мэдисон, а также Томас Джефферсон, который «видел Америку будущего как рай для мелких хозяйств, сельскую Аркадию, где каждый свободный землевладелец чувствует себя в безопасности под своею виноградной лозой и своею смоковницей… Но необходимость функционирования банков и бирж он до конца так и не смог признать, что было предметом его бесконечных пререканий со сторонниками Гамильтона»[183]. Джефферсон, считавший «Богатство народов» «лучшей книгой нашего времени» по политической экономии, утверждал: «Получай мы указания из Вашингтона, когда нам сеять, а когда собирать урожай, мы, пожалуй, остались бы без хлеба».

Эти идеи легли в основу идеологии партии джефферсоновских республиканцев — широкой и парадоксальной коалиции, которая находилась под эгидой плантаторской верхушки, претендовавшей на титул защитника интересов простого народа от посягательств привилегированного меньшинства. Идеологическим общим знаменателем такой коалиции служили, отмечает видный американист Владимир Печатнов, «известные идеалы «джефферсоновской демократии» — демократической республики фригольдеров, основанной на принципах индивидуальной свободы и равноправия (по крайней мере, для белого мужского населения), минимального государственного вмешательства, местного самоуправления и неотъемлемых прав штатов»[184].

Двухпартийная система стала отличительной чертой Соединенных Штатов. Почему? Известный историк Клинтон Роситер называл несколько причин, укладывающихся в три широкие категории. Психология. Двухпартийная система корреспондирует с естественной природой вещей, поскольку дуализм, за и против, всегда существует в жизни. Социология. Альтернативные, третьи силы никогда не были сильны. «Щедрость американской экономики, текучесть американского общества, выдающееся единство принципов американского народа и, самое важное, успех американского эксперимента — все это препятствовало появлению больших групп несогласных, которые искали бы удовлетворения своих особых нужд через создание политических партий». Конституционное устройство. Поляризующий эффект одномандатных избирательных округов и системы выборов президента (победитель получает все, а у третьего не будет шанса избраться куда бы то ни было), разделение власти между федерацией и штатами (каждая партия — конгломерат 50 партий в каждом штате, создать общенациональную организацию с нуля — просто нереально). Вся электоральная система — законы о выборах, практика проведения кампаний — все работает против третьих партий. А со временем сама двухпартийность стала частью американской политической традиции[185].

Вплоть до Гражданской войны 1861–1865 годов по сути федералистская линия на подстегивание индустриализации была преобладающей. Североамериканский континент, казавшийся первым переселенцам из Старого Света необъятным, с 1840-х годов прорезали нити железных дорог, многочисленные каналы. Их строительство было бы немыслимо без государственного финансирования. За столетие с небольшим Соединенные Штаты сумели превратиться из небольших прибрежных колоний в экономическое и культурное целое.

Истоки внешнеполитической традиции тоже надо искать в XVIII–XIX веках. Генри Киссинджер так описывал дихотомию внешнеполитического сознания: «Специфические черты, обретенные Америкой по ходу ее исторического развития, породили два противоположных подхода к вопросам внешней политики. Первый заключается в том, что Америка наилучшим образом утверждает собственные ценности, совершенствуя демократию у себя дома, и потому служит путеводным маяком для остальной части человечества; суть же второго сводится к тому, что сами эти ценности накладывают на Америку обязательства бороться за их утверждение во всемирном масштабе…»[186]. Первый больше связан с изоляционизмом, второй — с интервенционизмом. Первый можно проследить в представлениях тех, кого принято относить к школе реальной политики, второй — во взглядах проповедников активной американской миссии по изменению мира — от либеральных интернационалистов до неоконсерваторов. При этом следует подчеркнуть, что непроходимой границы между различными линиями и тенденциями никогда не существовало, они выступали порой в самых различных сочетаниях и комбинациях.

Александр Гамильтон, отстаивая принятие конституции и создание сильной централизованной государственной власти, доказывал, что она необходима, помимо прочего, для «возведения одной великой американской системы, превосходящей по мощи любые трансатлантические силы, способной диктовать условия связей между Старым и Новым Светом»[187]. Эта позиция не встречала всеобщего понимания, существовали опасения, что это потребует большой армии, а это чревато тиранией. Конгресс поначалу не хотел давать согласие на создание постоянной армии. Гамильтону пришлось обратиться с предостережением со страниц «Федералиста»: «Соединенные Штаты будут являть собой необычайное зрелище, какое только наблюдал мир, — зрелище страны, которую ее Конституция лишает возможности готовиться к обороне, прежде чем она окажется захвачена неприятелем».

В прощальном послании Джорджа Вашингтона 1796 года прозвучали слова о том, что будущее — за американской мечтой, а остальной мир рано или поздно должен будет подстроиться под ее идеалы. Пока же он, как и другие федералисты, считал в наибольшей степени отвечающим национальным интересам США поддержание баланса сил в Европе.

Вопреки прежнему курсу Вашингтона, Адамса и Джефферсона, не позволивших втянуть страну в европейские войны, президент Мэдисон объявил войну Британии в стремлении раздавить англофилов-федералистов перед предстоявшими президентскими выборами и откликаясь на давление членов Конгресса от новых штатов и поселенцев, которым не терпелось приступить к аннексии Канады[188]. Результатом стал захват Вашингтона и сожжение Белого дома английскими войсками в 1814 году. США одержали решительную победу при Новом Орлеане в январе 1815 года, когда война уже официально завершилась. Война укрепила американскую элиту в убеждении, что пока страна не обладает достаточным военным потенциалом, столкновения с ведущими европейскими державами как минимум преждевременны. Америка больше не ввязывалась ни в один из европейских конфликтов на протяжении столетия. «В XIX веке американские цели за рубежом сначала определялись как надменная изоляция (не впутываться), а затем как расширение сферы влияния, подкрепляемое время от времени изрядными порциями ура-патриотизма»[189], — замечал Збигнев Бжезинский. Новая страна повернулась в противоположную Атлантике сторону и стала расширять свои пределы на западе и юге.

Квинтэссенцией американской внешней политики надолго стала доктрина Монро. 2 декабря 1823 года президент Джеймс Монро в своем послании Конгрессу заявил, что ввиду превосходства американских политических институтов над европейскими и прямой заинтересованности США в обеспечении «свободы и счастья своих друзей по эту сторону Атлантики» Соединенные Штаты будут рассматривать любую попытку европейских стран — участниц Священного союза «распространить их систему на любую часть этого полушария как угрозу для нашего мира и безопасности»[190]. Это стало инструментом оправдания «исключительных прав» на создание сферы влияния самих США.

Идеи «предначертания» США осуществлять экспансию на всем американском континенте пронизывали риторику и деятельность Эндрю Джексона, занимавшего пост президента страны в 1829–1837 годах. Он считал, что Провидение избрало американский народ в качестве «хранителя свободы для защиты ее во благо всей человеческой расы»[191]. Ему принадлежит авторство на выражение «расширение зоны свободы». Под этим понималось освоение под будущий «град божий» обширных территорий Дикого Запада, прежде всего, за счет земель индейцев.

Идеи «американской миссии» звучали со страниц прессы, особенно, журнала Democratic Review, возглавляемого Дж. О’Салливаном. Именно из-под его пера впервые вышло выражение о «явном предначертании» (или «предопределении судьбы» — Manifest Destiny). Первоначально доктрина обосновывала необходимость аннексии Техаса и территории Орегон «правом нашего явного предначертания владеть всем континентом, который Провидение вручило нам для развития великого эксперимента свободы»[192].

Затем взоры были обращены на Ку бу и Центральную Америку. В ходе дебатов вокруг политики США в этом регионе был заложен очередной кирпич в фундамент доктрины «исключительности», который его творец — конгрессмен Сэмюэль Кокс из Огайо — окрестил «законом политической гравитации»: «Более слабые и дезорганизованные народы должны быть поглощены сильными и организованными нациями. Национальности низшего сорта должны капитулировать перед превосходящими их в уровне развития цивилизации и политики. Поскольку расы этого континента пребывают в стадном состоянии, как наши индейцы, или в полуцивилизованном и анархичном состоянии, как расы в Центральной, Южной Америке и в Мексике, то они должны подчиняться закону политической гравитации»[193].

Под этим флагом США аннексировали Техас и после войны с Мексикой в 1848 году присоединили огромную территорию, простирающуюся от современного штата Аризона до Тихого океана. По иронии судьбы «расширение зоны свободы», которое шло в юго-западном направлении, на деле вылилось в расширение зоны рабовладения.

В 1820 году Томас Джефферсон писал о рабстве: «Этот существеннейший вопрос, подобно пожарному колоколу посреди ночи, будил меня и переполнял ужасом. Однажды я услышал в нем похоронный звон по нашему Союзу». Число рабовладельцев к середине XIX века составляло около 380 тысяч человек. Но система, которую называли «peculiar institution» («специфический институт»), лежала в основе всего южного общества, владение рабами сделалось для белых жителей естественной частью быта. Рядовые граждане держали рабов как прислугу и поваров, строителей и чернорабочих. Промышленная революция в Англии положила начало безграничному, как казалось, спросу на американский хлопок: его производство с 1820 года удваивалось каждые десять лет, и в 1860 году хлопок составлял три пятых всего американского экспорта и три четверти его мировых поставок[194]. Спрос на хлопок привел к скачку численности рабов — с 800 тысяч в 1776 году до 1,5 миллиона в 1820 году и 4 миллионов в 1860 году. Помимо прибылей от хлопка, сахарного тростника и табака, южане неплохо зарабатывали и на самой работорговле. В то время как рабство исчезало по всему миру, американский Юг все больше рассматривал себя особым регионом планеты с отличной от северных штатов культурой и сопротивлялся любому вмешательству в свои внутренние дела, апеллируя к джефферсоновской доктрине прав штатов.

Северяне (янки) не были сторонниками рабства, но и не были готовы жертвовать жизни за его отмену: фабрики Северо-Востока неплохо зарабатывали на производстве одежды и обуви из сырья, получаемого с Юга, который выступал и хорошим рынком сбыта для готовой продукции. Настроения меняла иммиграция. На тех же пароходах, что доставляли их в Америку, северяне-иммигранты, нередко сами являвшиеся жертвами преследований у себя на родине, могли видеть в цепях и кандалах партии черных рабов. Конфронтация между южной традицией, в которой рабовладение было неотъемлемой частью, и северной, представлявшей Америку свободной страной, только нарастала. Торгово-финансовый Северо-Восток с большим подозрением относился к развертыванию рабовладельческой экспансии.

Возникновение Республиканской партии в 1854 году явилось логическим итогом нараставшего движения за ограничение — не отмену — зоны распространения рабовладения. Победа ее кандидата Авраама Линкольна на выборах 1860 года спровоцировала конфликт. Сторонники разрыва исходили из «узкого» толкования американской Конституции и доктрины прав штатов. «Союз был образован как добровольное объединение штатов, вынесших на своих плечах все тяготы Войны за независимость, которые резервировали за собой право по собственному усмотрению в любой момент расторгнуть узы, скрепляющие его»[195]. Штаты Юга объявили о сецессии и образовании независимой Конфедерации со столицей в Ричмонде (Виргиния). Новость была встречена на Севере с изумлением, а приходившие с юга вести о глумлениях над звездно-полосатым флагом вызывали шок. Союз уже был к тому времени символом американской жизни, пиетет перед которым воспитывался на уроках истории, в церквах, через празднование Дня независимости.

Авраам Линкольн принял вызов: «Дом, разделенный надвое, не устоит. Я верю, что это правление неспособно продержаться долго, будучи наполовину рабовладельческим, наполовину свободным. Я не жду, что Союз распадется — я не жду, что дом падет, — но я жду, что он перестанет быть разделенным. Он станет либо целиком одним, либо целиком другим». Линкольн объявлял войну схваткой, в которой решается вопрос, «потеряем ли мы или с честью спасем последнюю лучшую надежду человечества»[196] в лице единых Соединенных Штатов. Но в конце концов, как отметил ведущий знаток эпохи Эрик Фонер, «война шла из-за будущего специфического института и людей, которых он порабощал»[197].

Гражданская война между Севером и Югом, самая кровопролитная в истории США, начиналась как сражение за Союз. Но чтобы добиться победы, в конце 1862 года Линкольн объявил рабство вне закона, а рабов свободными. «Или мы освободим рабов, или сами станем рабами, — уверял Линкольн. — Несомненно, что рабы являются большим подспорьем для тех, кто ими владеет, а мы должны решить, будет ли эта сила с нами или против нас»[198]. Теперь рабы убегали с плантаций, в том числе чтобы сражаться в армии северян. К концу войны там насчитывалось до 200 тысяч чернокожих солдат. Юг, где не было собственной промышленности, в том числе военной, был обречен.

Расовый вопрос так и не был решен Гражданской войной. В то время «большинство белых американцев были на сто процентов убеждены в превосходстве собственной расы». В таких условиях попытки обеспечить равноправие негров (или индейцев) были обречены на провал. «Белые рассматривали негров как представителей низшего порядка, которые в лучшем случае пока не готовы, а в худшем и вовсе не способны принимать полноценное участие в жизни страны. Минувшая война никак не связывалась в глазах белых северян с борьбой за освобождение чернокожих рабов, посему все попытки даровать неграм равные права наталкивались на непонимание и раздражение. Южане и вовсе рассматривали эту затею как прямой вызов своим принципам и традициям»[199], — подчеркивал Макинери. Ответом южан стала созданная в 1866 году военизированная организация под названием Ку-клукс-клан.

Уже во время последовавшей за Гражданской войной Реконструкции стала складываться система расовой сегрегации. Как скажет видный деятель негритянского движения Уильям Дюбуа, «рабы получили свободу, короткое время постояли на солнце, а затем отправились назад в рабство». Провал Реконструкции, считает Эрик Фонер, «и превращение черных в класс зависимой рабочей силы без права голоса в огромной степени способствовал распространению расизма, пока к началу ХХ века он не проник в культуру и политику нации так глубоко, как никогда с начала крестового похода против рабства и, наверное, как никогда в нашей истории»[200].

Верховный суд в 1883 году постановил, что федеральная администрация не имеет права налагать запрет на сегрегацию со стороны частных лиц, в 1896 году подтвердил права штатов на сегрегацию мест общего пользования, а в 1899 году позволил штатам строить новые школы только для белых. Логика Верховного суда может быть проиллюстрирована его решением по делу Плесси против Фергюсона, где говорилось, что политические права всех людей одинаковы, но это не отменяет врожденную неполноценность черных, что определяет и их соответствующий социальный статус[201]. После этого большинство южных штатов ввело сегрегацию в общественных учреждениях, поездах, школах, общественном транспорте и приняло законы, запрещающие контакты между белыми и черными и фактически отстранившие афроамериканцев от голосования. Стала создаваться расистская массовая культура. «В первой половине ХХ века черные и белые южане рождались в разных больницах, учились в разных школах, сочетались браком в разных церквях, обретали вечный покой на разных кладбищах, и каждый автобус, школа, закусочная, пансионат, приемная, больница, тюрьма и фонтанчик с питьевой водой были либо для белых, либо для черных, и никогда для тех и других вместе»[202], — пишет Осборн.

Еще более печально сложилась судьба коренных обитателей Нового Света, в отношении которых английские колонисты поначалу имели добрые намерения. Первой крупной проблемой аборигенов стали новые для них болезни — грипп, краснуха, чума, — которые унесли сотни тысяч жизней. Затем потребовалась земля. Заселение превратилось в достаточно легкое занятие, учитывая военное превосходство. Настоящими разрушителями традиционной Америки оказались фермеры. Массовый геноцид коренных американцев начался после Гражданской войны. Генерал Карлтон, решивший очистить юго-запад для поселений, отдал приказ: «…Эти люди должны уничтожаться везде и всегда, как только их обнаруживают». В 1865 году армия получила приказ отчистить от индейских племен Великие равнины.

Власти приступили к уничтожению стад бизонов, разрушая основу индейской экономики (в 1870 году на равнинах американского Запада паслось около 15 млн бизонов, десятилетие спустя их осталось максимум несколько сотен). Бойня у Вундед-Ни в конце 1880-х стала символическим финалом уничтожения образа жизни коренных американцев. «Никогда во время всех последующих войн и кризисов право западной цивилизации повелевать Америкой уже не оспаривалось»[203].

Триумф воли и капитала

Гражданская война многократно увеличила государственные заказы и рынок капиталов, способствуя созданию первых крупных частных состояний за пределами плантационного рабства, основа которого была подорвана. Поднимающийся капиталистический класс продиктовал направления экономической политики: протекционизм и отказ от госрегулирования внутри страны. «Если вообще возможно говорить о какой-то теории в стране, обходящейся без всяких теорий, — писал лорд Брайс в 1888 году, — то ортодоксальная теория экономического либерализма составляет ныне основу как федерального законодательства, так и законодательства штатов». Американское общество было построенно на убеждении, что «право самому распоряжаться заработанным считается исконным и священным», «чем меньше государства, тем лучше», «функции государства должны быть сведены к минимуму»[204].

За полвека после 1865 года массовая иммиграция, заселение Запада и рост городов создали современную континентальную державу. Всего двух поколений хватило, чтобы в стране с преобладающей аграрной экономикой развилось урбанизированное индустриальное общество. В 1870– 1880-е годы с востока на запад было проложено четыре железнодорожные магистрали. Все трансконтинентальные железные дороги — кроме Великой северной — бесплатно получили государственную землю под строительство. Была решена проблема доставки скота с отдаленных пастбищ Америки на скотобойни: его перегоняли к ближайшему конечному пункту железнодорожной линии в Абилине или Вайоминге, откуда в вагонах переправляли в чикагские скотные дворы. Родилась фигура ковбоя — в вестернах искусного стрелка и завсегдатая салунов. На деле это были малообщительные одиночки, проводившие жизнь в седле вдали от обитаемых мест, а эра ковбоев уложилась между окончанием Гражданской войны и 1890-ми годами, когда железнодорожная сеть опутала всю страну и началось огораживание пастбищ. Пароходы сменили парусники на основных трансокеанских маршрутах — время в пути сократилось вдвое, надежность перевозок выросла многократно. В 1914 году завершилось строительство Панамского канала, соединившего Атлантику с Тихим океаном.

Во время Гражданской войны правительство ввело импортные пошлины с целью покрытия военных расходов. После нее пошлины превратились в механизм протекционизма, который действовал до тех пор, пока американская промышленность не заняла доминирующего положения в мире. Антимонопольное законодательство, способное поддерживать конкуренцию, отсутствовало. Суды почти автоматически выносили решения в пользу предпринимателей против профсоюзов, кредиторов против должников, железнодорожных компаний против фермеров, недовольных изъятием у них земель. Американский вариант laissez-faire допускал государственную помощь бизнесу, но исключал вмешательство правительства в его деятельность.

Правительство, развивая сеть железных дорог, выделяло железнодорожным компаниям деньги и землю, а те, наживаясь на правительственных контрактах, сбывали с огромной прибылью прилегающие к полотну участки и подкупали политиков. По словам знаменитого историка Ричарда Хофстедтера, «прежде чем бизнес научился скупать государственных деятелей оптом, ему приходилось выкупать государственные привилегии в розницу. Тратились баснословные суммы»[205]. Эндрю Карнеги скупил большинство американских месторождений угля и железной руды, которыми обеспечивал исключительно собственные предприятия, которые производили 70 % американской стали, фактически закрыв отрасль для остальных. В 1901 году он продал свой бизнес Дж. П. Моргану. Монополию представляла собой и принадлежавшая семье Рокфеллеров нефтяная компания «Стэндард ойл».

Это был период «баронов-грабителей», которые доминировали в бизнесе. Крупнейшие города являли собой средоточие преступности, коррупции и бедности (фильм «Банды Нью-Йорка» очень реалистичен), но ничто не могло смутить миллионы иммигрантов, которые приезжали в страну, почитаемую как царство возможностей. Если в 1882 году около 90 % иммигрантов по-прежнему являлись выходцами с севера и запада Европы, то в начале ХХ века 80 % прибывали с юга и востока Старого Света. При этом иммигранты стремились держаться ближе друг к другу, создавая в кварталах крупнейших городов США калейдоскоп этнических сообществ — итальянских, ирландских, польских, еврейских, русских.

Сплочению новой американской нации немало способствовал такой фактор, как национальная пресса и распространение массовой культуры. В Европе газеты возникли в среде образованного дворянства и отражали взгляды правивших верхов. Американская пресса имела традицию независимого и критического отношения к власти еще со времен Бенджамина Франклина и его «Филадельфия газетт». Джозеф Пулитцер, владелец «Сент-Луис пост диспэтч» и «Нью-Йорк уорлд», был иммигрантом из Венгрии, который начинал простым репортером. Главный газетный магнат Уильям Рэндолф Херст, создавший желтую прессу (хотя у него работали Марк Твен и Джек Лондон), был сыном миллионера, поднявшегося с низов и сколотившего состояние на добыче угля и скотоводстве. Пресса скрепляла многонациональную страну единым языком и культурой, выработав отличительный американский стиль — скептический, оптимистический, романтический, патриотический, пафосный и тут же сухо высмеивающий чрезмерный пафос.

Начало формирования полноценной бюрократии, распространившей свою юрисдикцию на всю территорию страны, Фукуяма относит к принятию закона Пендлтона в 1883 году, а создание современного европейского государства — только к окончанию Второй мировой войны. Тремя основными особенностями политической системы США по сравнению с другими демократиями политолог называет: значительно большую роль законодательной и судебной власти в ущерб исполнительной; сильное влияние групп интересов и лоббистов; «ветократию» — возможность отмены решений одной ветви власти другими ветвями. «Американская политика на протяжении большей части XIX века была чисто клиенталистской. Политики мобилизовали избирателей обещаниями личных привилегий, иногда в форме небольших услуг или прямых выплат наличными, но чаще всего — через предложение работы в государственной бюрократии, например, в почтовой или таможенной службе. Такая легкая возможность распределять патронаж имела большие последствия в виде официальной коррупции, при которой политические боссы и члены Конгресса извлекали выгоды для себя из ресурсов, которые они контролировали»[206]. Запомним эти особенности, которые к сегодняшнему дню, как мы увидим, обернутся слабостями Америки.

Конец XIX века стал «золотым» для политических партий. Их организационные структуры и внутренняя дисциплина были наивысшими за всю американскую историю, как и явка на выборы, доходившая да 82 %.

Героическое наследие Гражданской войны, прочная финансовая поддержка со стороны бизнеса, протестантской церкви позволяли республиканцам во второй половине XIX — начале XX века оставаться партией большинства. «Великая старая партия», как стали называть республиканцев в конце XIX века за былые заслуги времен Гражданской войны, все больше превращалась в партию бизнеса, в оплот консерватизма, главную поборницу свободного предпринимательства. Электорат Республиканской партии состоял тогда из мелких и крупных предпринимателей, привилегированной части рабочего класса, фермеров. Ей отдавали предпочтение американцы североевропейского происхождения, принадлежавшие к различным деноминациям протестантской церкви. Демократами считали себя большинство недавних иммигрантов-католиков из Ирландии, Германии, стран Восточной Европы. Афроамериканцы, составлявшие главную опору Республиканской партии на Юге в период Реконструкции, после ее завершения стали играть все меньшую роль в ее коалиции. «Великая старая партия» имела наиболее прочные позиции в Новой Англии и на Среднем Западе. Штаты бывшей Конфедерации и пограничного Юга оставались главными бастионами демократов.

К концу XIX века, порывая с изначальной американской традицией изоляционизма, Республиканская партия стала и главной носительницей идей экспансии. В последней четверти XIX века крупные промышленные компании все более настойчиво обращали взоры на внешние рынки сбыта и новые источники сырья.

Вера в способность любого человека достичь вершин жизненного успеха питалась почти непрерывным экономическим подъемом. Накануне Гражданской войны общая стоимость товаров, произведенных в Соединенных Штатах, составляла 1,6 млрд долларов, а в 1899 году — 13 млрд, что сделало их крупнейшей экономикой мира.

В том, что «наиболее приспособленные» — по Чарльзу Дарвину — живут именно в США, американцев нетрудно было убедить. «Хотя дарвинизм не был основным источником воинственной идеологии и догматического расизма конца девятнадцатого века, — писал Ричард Хофстедтер, — он стал новым инструментом в руках теоретиков расизма и сражений»[207]. За соединение социал-дарвинизма с идеями «американской исключительности» взялось множество философов, историков, теологов.

Гарвардский профессор Фиске исходил из изначального превосходства англосаксонской расы, которой опять-таки «предначертано судьбой» силой овладеть всем миром. «Работе, начатой английской расой, когда она колонизировала Северную Америку, предначертано продолжаться до тех пор, пока каждая страна на поверхности земли, которая еще не является местом обитания старой цивилизации, не станет английской по языку, религии, политическим привычкам и обычаям и в преобладающей степени — по крови ее народа»[208]. Либеральный историк Эрик Голдман, иронизируя по поводу подобных рассуждений, писал: «У довоенных (имеется в виду Первая мировая война. — В. Н.) консерваторов были свои проблемы с первобытными англосаксонскими лесами, которые, в основном, почему-то располагались в Германии, но сила англосаксонской доктрины всегда заключалась в гибкости определения того, кто являлся англосаксом в каждый конкретный момент»[209].

В конце 1890-х годов большое распространение получает концепция «бремени белого человека» — «цивилизаторской миссии США и гуманной помощи отсталым народам»[210], — которую отстаивал ряд популярных публицистов и литераторов, включая талантливого английского поэта и прозаика Редьярда Киплинга.

К 1898 году, когда США перешли к борьбе с колониальными державами и вступили в войну против Испании за ее владения, «идея о том, что англосаксы имеют специальную цивилизующую и управляющую миссию в мире, уже прочно укоренилась в американском сознании»[211]. Почва для широкого общественного согласия на установление господства США на Филиппинах, Гуаме, Пуэрто-Рико, протектората на Кубе была подготовлена. Когда встал вопрос об аннексии Гавайев, президент Уильям Маккинли (1897–1901) недолго искал основания для своего решения: «Гавайи нам нужны так же, как Калифорния, и даже больше. Это предначертание судьбы»[212].

Менялся сам характер восприятия американской миссии правящими кругами страны, да и широкими общественными слоями, на что удачно обратил внимание Ричард Хофстедтер: «До этого предначертание судьбы означало, прежде всего, что американская экспансия, когда мы этого хотим, не может встречать сопротивления со стороны других, тех, кто захочет стоять на нашем пути. В 1890-е годы оно стало значить, что сами американцы, захваченные спиралью судьбы, хотят они того или нет, не могут этому сопротивляться»[213].

С начала ХХ века акцент смещался с экспансионизма территориального к экономическому и идеологическому: «Мы намереваемся сделать все, что в наших силах, чтобы помочь всем нациям в мире… подняться от варварства и дикости, жестокостей и физического насилия к подобающему самоуважению и законопослушной цивилизации»[214], — заявлял президент Теодор Рузвельт. С его именем связана и новая интерпретация «доктрины Монро», которая использовалась уже для оправдания права США пускать в ход «большую дубинку» в Латинской Америке.

Рузвельт — наследник гамильтоновской традиции — стал утверждать, что всемогущество корпораций означает угрозу для демократии: «Только национальное правительство может навести должный порядок в промышленности, что отнюдь не равнозначно централизации. Это лишь признание того очевидного факта, что процесс централизации уже охватил и наш бизнес. Контроль за этой безответственной и антиобщественной силой может осуществляться в интересах всего народа лишь одним способом — предоставлением надлежащих полномочий единственному институту, способному ими воспользоваться — федеральному правительству». Тедди Рузвельт стал первым президентом, предпринявшим антикризисные меры. В период банковской паники 1907 года администрация понизила учетную ставку и увеличила эмиссию для помощи банковской системе.

Перед Первой мировой войной уже существовала детально разработанная концепция государственного вмешательства в экономику. Война сама по себе укрепила такое понимание — никому не приходило в голову искать ответы на вызовы Америке в доктрине нерегулируемого рынка, в условиях, когда на карту были поставлены судьбы мира и, не в последнюю очередь, самих Соединенных Штатов. Теперь уже демократическая администрация Вудро Вильсона (1913–1921) расширяла военное производство, осуществляла контроль над производством и распределением продовольствия, регулировала частные инвестиции и даже национализировала железные дороги, телеграф и телефонную сеть. Федеральные расходы за пять военных лет выросли с 726 млн до 18,5 млрд долл. (с 17,2 до 253 млрд в долларах 2015 года), и в 1921 году Конгресс впервые в истории попросит президента внести проект бюджета[215].

Вашингтон весьма решительно разобрался с левой угрозой, захлестнувшей Россию и захлестывавшей Европу. Под предлогом того, что в июне 1919 года ряд высокопоставленных лиц получил посылки со взрывчаткой, как выяснилось, от анархистов, генеральный прокурор Митчелл Пальмер поручил своему помощнику Эдгару Гуверу создать спецотдел по борьбе с радикальными движениями. Его сотрудники быстро собрали досье на 150 тысяч человек, после чего начались «рейды Пальмера» — массовые облавы с обысками и арестами в офисах профсоюзных, коммунистических и социалистических организаций. Было арестовано больше 10 тысяч человек, около 600 иностранцев выдворены из страны. В результате «красной истерии» (red scare) в тридцати штатах были приняты законы по борьбе с левой опасностью, из законодательных органов всех уровней изгонялись все депутаты-социалисты. К моменту прекращения «рейдов Пальмера» число членов социалистических и коммунистических организаций сократится на 80 %. Лидер социалистов Юджин Дебс просидел в тюрьме два с половиной года за возражения против участия США в войне[216].

Голливуд на холме

США охватил прилив внешнеполитического активизма. С именем Вудро Вильсона связывается идеология либерального интернационализма. Еще в бытность профессором политологии в Принстоне и губернатором Нью-Джерси, он немало рассуждал об Америке как «Граде на Холме». «В этой части мира, во вновь открытой половине планеты, человечеству лишь недавно в его истории была предоставлена возможность основать новую цивилизацию; здесь оно получило неожиданную привилегию поставить новый человеческий эксперимент»[217], — писал Вильсон в программной книге «Новая свобода». С начала войны в 1914 году президент успешно пользовался лозунгами особой миссии США в деле водворения всеобщего мира, чтобы подготовить общественное мнение к преодолению изоляционистских настроений и включению в военные действия (впервые в американской истории) в Старом Свете. США вступили в войну в решающий момент — в апреле 1917 года, — когда обе воюющие стороны были истощены, что позволило при небольших затратах занять положение мирового арбитра. В Версале Вильсон сделал заявку на особую роль в определении судеб человечества. «Наконец-то мир знает Америку как спасителя планеты»,[218] — заявил он по возвращении с мирной конференции. Название «миссионерская дипломатия» получила политика Вильсона в Западном полушарии. Ведущим инструментом в борьбе США за мировое лидерство Вильсон считал Лигу Наций. Однако сенат отказался ратифицировать Версальский мирный договор и санкционировать вступление Соединенных Штатов в Лигу Наций.

Это поражение вильсоновского «интернационализма» и успех на президентских выборах 1920 году республиканского кандидата Уорена Гардинга означали смену вех: вплоть до вступления страны во Вторую мировую войну определяющую роль играли идеи изоляционизма. Но о полном отходе Соединенных Штатов от мировых дел уже не могло идти речи. Сам Гардинг говорил: «Мы не имеем в виду в чем-то отказываться от ответственности нашей республики за мировую цивилизацию»[219]. Главным принципом изоляционизма была «свобода рук» для укрепления экономических и политических позиций США, что во многом облегчалось тем обстоятельством, что полмира ходило в должниках Америки.

На время пребывания у власти республиканских администраций — Гардинга, Кальвина К у лиджа, Герберта Гувера — пришелся период «процветания» — «просперити». Они вошли в историю как последовательные проповедники индивидуалистических принципов. «Что хорошо для «Дженерал моторс», то хорошо для Америки!» — стало лозунгом эпохи. Максимум государственного вмешательства — помощь в «саморегулировании бизнеса».

Америка уже не просто была крупнейшей экономикой, она стала задавать жизненные стандарты. Фотография, телефон, кинематограф, радио были изобретены в Европе, но получили массовое применение именно в Соединенных Штатах, став их отличительной особенностью. Началось активное строительство кинотеатров, и к 1926 году их насчитывалось уже 20 тысяч, а еженедельная посещаемость их превысила 100 миллионов человек — почти половину населения страны. Киноиндустрию создали, в первую очередь, евреи — выходцы из России. Первоначально отрасль базировалась в Нью-Йорке, однако его климат был слишком капризным для съемок. С 1907 года фильмы начали снимать в окрестностях Лос-Анджелеса, где в 1911 году компания под названием «Нестор» построила первую постоянную студию к северо-западу от города. Через десять лет в районе Голливуда существовало 760 студий, производивших не менее 80 процентов кинокартин на планете.

Другим мощным культурным инструментом выступила звукозапись. В Европе обычно записывали популярные оперные арии и классическую музыку. Америка пошла своим путем, не в последнюю очередь из-за… сегрегации. Афроамериканцам не были доступны занятия живописью, архитектурой, литературой или кинематографом, но у них были музыкальные инструменты, на которых они вдохновенно исполняли песни в странном стиле, называемом блюзом. Перекочевавшие из него бесконечные вариации вокруг базовой темы становились отличительными чертами западной музыки ХХ века. Новый Орлеан стал местом рождения джаза, а негритянские исполнители Смит или Армстронг стали первыми настоящими джазовыми звездами. Усилиями таких белых композиторов, как Ирвинг Берлин и Джордж Гершвин, на основе блюза, джаза и рэгтайма создавал новый тип популярной музыки и песни. В Техасе и на остальном Юге белые исполнители начали перенимать приемы своих черных коллег, и так родилось кантри — белая версия блюза, перемежаемая народными танцевальными мелодиями. Сентиментальная любовная песня — бродвейская, ковбойская или свинговая — из Америки стала завоевывать мир.

«Единообразие американской жизни, поддерживаемое одними и теми же фильмами, музыкой, журналами, газетами и потребительской продукцией, дало американским производителям огромные преимущества и сделало доступным для граждан Соединенных Штатов изобилие дешевых товаров, — подчеркивает Осборн. — Богатство корпораций и их первостепенное значение для национальной экономики оборачивались ростом их политического влияния, а новые методы рекламы — ростом влияния на потребителей. По сравнению с Америкой в Европе подобная ситуация складывалась достаточно медленно, ибо здесь по-прежнему сохраняли свою силу традиционные финансовые структуры и потребительские привычки»[220].

Вера во всесилие американских ценностей и нерегулируемого рынка стала одной из главных причин биржевого краха на Уолл-стрит в 1929 году, за которой последовала самая глубокая в истории капиталистического мира Великая депрессия. С 1929 по 1933 год обанкротились 15 тысяч американских банков, 20 % от их общего числа. Монетизация экономики сжалась, цены упали на треть, реальные процентные ставки превысили 10 %, уничтожая задолжавшие кредитные учреждения и домохозяйства[221].

«Депрессия нанесла мощный удар по уверенности Америки в уникальности своей цивилизации, — подчеркивал авторитетный историк У. Лейхтенберг. — Трудно было проследить разницу между хорошей судьбой Америки и нищетой Европы, когда Соединенные Штаты были обладателями множества социальных болезней, которыми, как давно полагали, был заражен лишь Старый Свет»[222]. Страницы газет, выступления общественных деятелей были заполнены мрачными предсказаниями «упадка американского величия», сомнениями в совершенстве общественной системы США. Но даже когда в 1931 году уровень безработицы в США достиг 25 %, президент Герберт Гувер отказывался от поддержки занятости: «Единственной функцией правительства является сейчас создание условий, которые благоприятствовали бы развитию частного предпринимательства»[223].

Президентство Рузвельта (1933–1945), который переизбирался 4 раза, положило начало новой эре внутренней политики, основными чертами которой стали усиление роли государства и долгосрочное доминирование Демократической партии.

Рузвельт не считал государственное вмешательство лишь антикризисной мерой. Его «Новый курс» заложил основы новой либеральной политики, политэкономическим фундаментом которой стало кейнсианство, предполагавшее правительственное регулирование совокупного спроса в соответствии с конкретными условиями динамики конъюнктуры. Именно во времена Рузвельта начала получать практическое воплощение доктрина социальной ответственности государства, в Америке появилась система социального страхования. В «Экономическом билле о правах» Рузвельта целями государственной политики объявлялись гарантии права на работу, достойную заработную плату, права на жилье, медицинское обслуживание, образование, социальное обеспечение в случае болезни, безработицы, старости.

Изоляционизм содействовал проведению Соединенными Штатами в 1930-е годы политики «невмешательства», способствовавшей развязыванию державами оси агрессии в Европе и на Дальнем Востоке: «Спасать демократию надо у себя дома». Консервативные политики и бизнесмены высказывали опасение, как бы полномочия федерального правительства, и без того резко возросшие в годы «нового курса» Ф. Рузвельта, не увеличились еще больше в результате новых военных акций и не поставили бы под удар основу «истинного американизма» — систему свободного предпринимательства[224].

И после нападения Германии на Польшу, положившего начало Второй мировой войне, изоляционистские настроения продолжали преобладать в США. Их описал Генри Коммаджер: «Это — именно то, что можно было ожидать от коррумпированных и выродившихся народов Старого Света. Давайте не принимать в этом участия. Давайте останемся островом цивилизации в океане анархии»[225]. Но, с другой стороны, та же концепция «исключительности» была взята на вооружение политическими силами, которые под руководством Франклина Рузвельта добивались преодоления изоляционистского комплекса и установления международного сотрудничества в деле борьбы с нацистской опасностью.

Нападение японской авиации на Пирл-Харбор 7 декабря 1941 г. решило спор между изоляционистами и «интернационалистами». Рузвельт вступил во Вторую мировую войну, что стало тем рубежом, за которым Соединенные Штаты превращались в сверхдержаву, уже не только экономическую, но и военную (особенно, с обретением в 1945 году ядерной монополии), и политическую.

Понимание миссии США в той интерпретации, которую она получит в годы холодной войны, предвосхитил газетный магнат Генри Люс в вышедшей в 1941 году книге «Американский век». Он полагал, что ХХ век — это «первый век Америки как господствующей силы в мире»[226]. В годы Второй мировой войны создавались предпосылки для проведения после ее завершения внешнеполитического курса, основанного на убеждении, что Америка будет играть решающую роль в системе международных отношений.

Наибольшее недовольство Запада после войны вызывала политика СССР в Восточной Европе, которую он достаточно быстро стал перестраивать в соответствии со своим видением геополитики (как, впрочем, и наши союзники вели себя в Европе Западной). Рузвельт понимал неизбежность новых сфер влияния великих держав, надеясь в то же время сохранить советскую сферу влияния открытой для американских капиталов, товаров и пропагандистского воздействия. Холодная война стала неизбежной тогда, считает Ричард Саква, «когда стало понятно, что советская власть пришла, чтобы остаться в странах Восточной Европы, освобожденных Красной Армией от фашизма, а теперь вынужденных подчиниться великому советскому коммунистическому эксперименту»[227].

40-е боевые

Но все же если пытаться обнаружить истоки холодной войны, полезно заглянуть в Вашингтон середины 1940-х.

Во внешнеполитическом истеблишменте США противоборствовали три направления, по-разному представлявшими себе Советский Союз и характер отношений с ним. «Оптимисты», к числу которых относились Франклин Рузвельт, вице-президент Генри Уоллес, Гарри Гопкинс считали, что СССР не является имманентно враждебной державой, может быть партнером и в битве с фашизмом, и в послевоенное время, участником «семейного круга» великих держав, особенно в случае либерализации режима. Именно эта группировка определяла контуры американской политики при жизни Рузвельта. «Реалисты», которые имели наиболее сильные позиции в Объединенном комитете начальников штабов (ОКНШ), во главе с Джорджем Маршаллом понимали решающую роль СССР в разгроме Германии и, возможно, Японии и готовы были ему в этом помогать. Вместе с тем они не исключали превращения Советского Союза после войны в потенциального противника и концентрировались на выстраивании глобальной системы обеспечения национальной безопасности США. Что же касается «пессимистов», то они доминировали в Государственном департаменте и военной разведке. По их мнению, любое усиление СССР представляло собой угрозу для Соединенных Штатов, а поэтому Москву нужно «остановить»[228]. К числу «пессимистов» принадлежал, безусловно, и президент Трумэн.

США после войны заняли доминирующие позиции на мировой арене на фоне разоренных Европы и Советского Союза. На долю США приходилось 60 % мирового ВВП, четыре пятых золотых запасов и две трети торговли на планете. Вооруженные силы превышали 12,5 млн человек, флот был больше, чем у остальных стран мира вместе взятых, как и возможности стратегической авиации. Военные расходы, составлявшие около 1 % бюджета в начале ХХ века и около 3 % в 1930-е годы, за годы войны поднялись до 40 % и остались на этом уровне. «Боинг», «Дженерал моторс» и другие корпорации сохранили свои оборонные подразделения[229]. Беспрецедентный потенциал проецирования мощи подкреплялся ядерной монополией Соединенных Штатов. «Поэтому они смогли определить лидерство, — считал Генри Киссинджер, — как практический прогресс по линиям, смоделированным на основе внутреннего американского опыта; альянсы как вильсонианская концепция коллективной безопасности; и управление в виде программ экономического возрождения и демократических реформ»[230].

C другой стороны, опыт двух мировых войн, шок Пирл-Харбор порождали в США комплекс уязвимости, опасения за безопасность собственной территории в случае новых воен ных столкновений. Отсюда установка на поддержание военно-промышленного потенциала и боеготовности на уровне, достаточном для разгрома любого потенциального противника, нанесения по нему опережающих ударов, на отнесение военных действий максимально далеко от американской территории. Установка на оборону «дальних подступов» приводила к переходу от довоенной концепции континентальной обороны — защиты Западного полушария — к концепции постоянного военного присутствия в ключевых регионах мира и поддержания потенциала глобального проецирования мощи. «Подобная роль отвечала проведению становившейся традиционной американской политики, направленной на предотвращение господства какой-либо одной страны в Европе либо в Азии»[231], — подчеркивал Самюэль Хантингтон.

При этом, в соответствии с набиравшей популярность школой геополитики (Маккиндер, Спайкман), главным источником стратегических угроз рассматривалось сухопутное пространство Евразии, контроль над которым со стороны враждебных США государств трактовался как угроза американским жизненным интересам. Особый интерес вызывали выявляемые геополитиками «окаймления» (rimlands) Евразии, откуда можно проецировать мощь в глубь Евразии. Уже подготовленный в 1943 году план послевоенного базирования предусматривал обеспечение стратегического периметра обороны далеко за переделами Западного полушария, предполагая доминирование и в Атлантике, и на Тихом океане. К осени 1945 года КНШ представил новый план базирования, где размещение только основных опорных баз планировалось на всей акватории Тихого океана (от Новой Зеландии через Филиппины к Аляске и Алеутским островам), в Арктике (Ньюфаундленд и Истландия), Восточной Атлантике (Азорские острова), Карибском бассейне и зоне Панамского канала. Авиационный транзит должен был обеспечиваться по линии Манила — Бангкок — Рангун — Калькутта — Дели — Карачи — Дархан — Каир — Триполи — Касабланка.

Американист Владимир Печатнов подчеркивал, что «сочетание новых огромных возможностей США, с одной стороны, и новых потенциальных опасностей, с другой, подводило Вашингтон к идее глобального лидерства Америки как посильного и необходимого условия поддержания международной стабильности и предотвращения новой мировой войны…

Традиционное для заокеанской республики мессианство с его уверенностью в универсальности американских принципов и благости американской мощи теперь впервые опиралось на самый мощный в мире военно-экономический потенциал»[232]. Но для оправдания такой глобальной стратегии, обеспечения ей государственной и общественной поддержки не хватало одного — врага.

К весне — лету 1945 года эта роль в закрытых оценках все чаще стала отдаваться Советскому Союзу, хотя бы потому, что только он располагал набором характеристик, приписываемых глобальному конкуренту: положением в центре Евразии, военной мощью, неприемлемыми для США идеологией и общественным строем. Первое развернутое обоснование этой позиции можно обнаружить в подготовленном в апреле 1945 года докладе УСС «Проблемы и цели политики Соединенных Штатов», где СССР представал в роли «евразийского гегемона», способного в силу органически ему присущих «экспансионистских устремлений» и ресурсов «стать для США самой зловещей угрозой из всех известных до сих пор».

В качестве инструментов «профилактического сдерживания» предлагалось исключить советское влияние в Японии, не допустить его распространения на всю Германию и Китай, а также создать систему обороны, состоящую из трех эшелонов. Первый — военно-политический блок США и стран Западной Европы, второй — сеть военных баз от Исландии и Гренландии до Карибского бассейна, третий — система обороны обеих Америк. Уход из Европы рассматривался равнозначным «приглашению России к берегам Атлантики и чревато риском оказаться лицом к лицу с Россией, подмявшей под себя всю Европу»[233].

Во многом решающим для определения политики в отношении СССР стало заседание кабинета 21 сентября 1945 года, на котором рассматривалось предложение многоопытного военного министра Генри Стимсона (это было его последнее заседание) о возможности поделиться знаниями о ядерном оружии с Москвой для сохранения союзнических отношений. Будь Рузвельт жив, так бы и произошло. Но и тогда эту идею поддержали 13 из 18 присутствовавших. Однако противники такой идеи во главе с военно-морским министром Форрестолом организовали утечку в прессу, извратив ее суть (дать русским бомбу) и приписав идею бывшему вице-президенту Уоллесу, слывшему ультралибералом. Больше Трумэн к этому вопросу не возвращался[234].

Был и еще ряд важных факторов, который заставлял искать серьезного врага и находить его именно в Советском Союзе. Печатнов совершенно справедливо указывает на «большие опасения верхушки Пентагона в связи с перспективой обвальной демобилизации и демонтажа всего военно-промышленно-научного комплекса США, созданного в годы войны и теперь казавшегося ненужным в глазах значительной части американского общества. В этой обстановке СССР представлялся идеальным эквивалентом фашистской угрозы, дающим как нельзя более подходящее и единственно правдоподобное объяснение сохранения и дальнейшего наращивания американской военной мощи… Подобной идентификации противника помогала и ставшая популярной в Вашингтоне ассоциация советского режима с нацистским на основе схожих внешних черт — политическая диктатура, «экспансионистская» официальная идеология, враждебная либеральной демократии, и т. д.»[235].

Идеи американской исключительности приобрели однозначно явную антисоветскую окраску. «Убежденные в том, что Провидение назначило нас избранным инструментом противодействия коммунизму, где бы он ни угрожал миру, стабильности и морали, мы заняли позиции на Армагеддоне и воевали во имя Господа, — писал Генри Коммаджер. — Те, кто не был с нами, были против нас, говорили мы, и использовали огромные суммы денег, влияние и, наконец, военную силу, чтобы нанести удар по силам зла и вдохновить и вооружить руку добра. Тем самым мы разделили мир на два лагеря по признаку моральности»[236].

Осенью 1945 года в ОКНШ Соединенных Штатов была разработана новая «Стратегическая концепция и план использования вооруженных сил США», где утверждалось, что «единственной ведущей державой, с которой США могут войти в конфликт, неразрешимый в рамках ООН, является СССР». «Стратегическая концепция разгрома России» стала быстро дополняться конкретными военными планами. Первый из них был разработан в октябре 1945 года, он предусматривал ядерные бомбардировки 20 крупнейших городов Советского Союза. За несколько месяцев в военно-стратегическом планировании США Советский Союз превратился из союзника в противника, хотя само по себе поведение Москвы явно не давало для этого достаточных оснований (СССР действовал в рамках ялтинских и потсдамских договоренностей, не началась еще даже советизация режимов в странах Восточной Европы)[237]. К началу 1946 года мотивы советской политики трактовались в Пентагоне как неотличимые от фашистских, что предполагало и свод принципов, применявшихся в годы войны к государствам оси — недопустимость умиротворения, бесполезность переговоров, ставка на силовое уничтожение агрессора.

Сталин ответил речью 9 февраля 1946 года, в которой возродил установку о капитализме как источнике войн и призвал советских людей осуществить новый рывок, чтобы быть готовым «к любым неожиданностям». На Западе эту речь восприняли как отказ СССР от сотрудничества. Госдепартамент запросил мнение на этот счет своего посольства в Москве и получил, наверное, самый знаменитый в истории дипломатии ответ — «длинную телеграмму» о мотивах советского поведения. Джордж Кеннан создал тот демонический образ Советского Союза, который оказался столь востребованным в администрации США: от природы враждебная Западу сила, движимая идеями экспансии и нуждающаяся во внешних врагах для спасения своей тоталитарной системы. Руководство СССР воспринимает только логику силы, и поэтому он должен быть сдержан преобладающей силой Запада. Министр обороны Форрестол сделал все, чтобы телеграмма получила максимально широкое хождение в Вашингтоне. Созданный весной 1946 года State-War-Navy Coordinating Committee предложил положить ее в основу выработки внешней и оборонной политики. Стратегия прояснилась: отпор «советской экспансии» по всему миру, отказ от компромиссов с СССР, силовое давление — «сдерживание».

28 февраля госсекретарь Бирнс предупредил «потенциальных агрессоров», что ответом им будет военная сила США. 5 марта Уинстон Черчилль выступил со знаменитой Фултонской речью, согласованной с Трумэном и в его присутствии. Черчилль говорил о воздвигнутом тоталитарном режиме, о «железном занавесе», для разрушения которого необходимо возобновить англо-американское военно-стратегическое сотрудничество.

Ужесточение западной позиции не ограничивалось риторикой. Оно принимало форму создания единого военного командования, «ремобилизации» промышленности, наращивания ядерного потенциала, расширения сети военных баз, создания «вспомогательных сил» из бывших германских и японских военнопленных, разработку совместных планов войны с СССР. Первый из них — под названием «Пинчер», — подготовленный к лету 1946 года, предусматривал атомные бомбардировки СССР с английских баз, расположенных на самих Британских островах и в Египте. Сентябрьский «доклад Клиффорда», составленный по указанию Трумэна, прямо говоря о стремлении Москвы к мировому господству, ставил задачу оградить от советского проникновения Западную Европу, Восточную Азию, Средиземноморье и Ближний Восток[238]. Соглашения о военных базах были заключены с Португалией (Азорские острова), Исландией, приняты решения о создании баз на японской Окинаве, Каролинских, Маршалловых и Марианских островах, Филиппинах.

18 марта 1947 года была озвучена доктрина Трумэна, в соответствии с которой выделялась финансовая и военная помощь Греции и Турции, над которыми якобы нависла советская военная угроза. В июне 1947 года госсекретарь США Джордж Маршалл, выступая на выпускной церемонии в Гарварде, предложил кредитовать Европу. Решалось одновременно несколько задач — предотвращение там экономического краха, создание рынка сбыта для американских товаров и ослабление влияния компартий, которые активно заявляли о себе, особенно во Франции и Италии.

Холодная война быстро перекинулась и на Дальний Восток. Москва располагала информацией о возможности применения американцами ядерного оружия для защиты своих гоминдановских союзников внутри Китая, и тогда последовал асимметричный ответ СССР — блокада западных зон Берлина. Китайская революция с советской помощью одержала победу, что означало образование КНР и эмиграцию гоминьдановцев во главе с Чан Кайши на Тайвань. Появились «два Китая».

Затем — война в Корее. Устремившиеся на Юг войска Севера были остановлены, когда в дело вступили американские войска в голубых касках ООН, а затем отброшены к северу от 38-й параллели. Северокорейские войска ждал бы неминуемый и полный разгром, от которых их спасло китайское вмешательство. Наступление китайских войск на юг привело к захвату Сеула, но удержать завоеванное уже не удалось. Затяжные бои и многократные угрозы США применить ядерное оружие делали ситуацию тупиковой. Война в Корее показала примерное равенство сил двух крупнейших сверхдержав — СССР и США — и стала прологом их глобальной конфронтации в самых различных уголках земного шара. А внутри США она породила новую «красную истерию» и маккартизм.

В 1950 году в западных столицах заговорили о тотальной измене. До этого никому не известный республиканский сенатор от Висконсина Джо Маккарти объяснил, почему Советы так быстро получили бомбу, а коммунисты захватили власть в Китае. Не потому, что «враг послал солдат для завоевания наших берегов, а из-за предательства тех, кто пользовался благами самой богатой нации на свете — лучшими домами, лучшим университетским образованием, лучшей работой в правительстве»[239]. Враг — в правительстве!

24 июля 1950 года Эдгар Гувер добился от Трумэна официального расширения полномочий ФБР в расследовании «дел о шпионаже, диверсиях, подрывных действиях и связанных с ними вопросов», затрагивающих национальную безопасность США. 24 августа Гувер направил Трумэну устрашающий доклад, где предупреждал, что невидимая армия — десятки тысяч верных членов американского коммунистического подполья — готовы вести сражение на американской территории, как и готовящиеся в Москве «ядерные камикадзе» и подростки «самоубийцы-подрывники», которых будут сбрасывать с парашютами.

23 сентября был принят закон о внутренней безопасности, теперь граждане, занимавшиеся «подрывной деятельностью», подлежали тюремному заключению по политическим мотивам, коммунистические и сочувствующие им организации должны были регистрироваться в Совете по контролю над подрывной деятельностью. Левые воззрения, а также гомосексуализм (который рассматривался как ненормальность, которую враг может использовать) становились причинами для немедленного увольнения с государственной службы и лишения перспектив в остальных формах деятельности. В рамках секретной гуверовской «Программы ответственности» университеты, колледжи и школы были очищены от сотен преподавателей, подозреваемых в левых взглядах[240].

Расширение сферы стратегических интересов США находило воплощение в создании под их эгидой системы военно-политических блоков и союзов. Символом военно-политического единства Запада и растущего долгосрочного вовлечения США в европейские дела стало образование НАТО. Военные блоки, направленные, так или иначе, против СССР, были созданы и в других регионах земного шара: пакт Рио-де-Жанейро, АНЗЮС, СЕНТО, СЕАТО. Расширялись сети двусторонних военных соглашений США с различными странами, финансово-экономической системы (МВФ, МБРР, ГАТТ, ОЭСР), в которой тоже доминировали Соединенные Штаты.

В США любят говорить, что они успешно провели демократизацию в Германии и Японии и обеспечили им процветание. «Это верно, но данные примеры только вводили нас в заблуждение, — пишет Фукуяма. — Германия и Япония после 1945 г. стали образцовыми демократическими государствами, но они изначально были высокоразвитыми странами, там имелся крепкий каркас государственности, который по большой части не был разрушен в ходе войны. Более того, в этих странах само общество решительно восстало против политических сил, которые втянули свои государства в войну»[241]. Вместе с тем, Соединенные Штаты владели Филиппинами на протяжении почти пятидесяти лет, и тем не менее успехи демократии и экономики там были сомнительными. США осуществляли вторжение на Кубу, в Никарагуа, Доминиканскую Республику, Гаити, Афганистан, Ирак, и ни в одной из этих стран им не удалось создать прочные демократические и рыночные институты.

Из документов холодной войны наибольшее значение имел подготовленный в 1950 году доклад СНБ-68, который заложил философию, алгоритм действий государственных органов, характер военного планирования, содержание пропаганды на весь период до начала 1990-х годов. Эта квинтэссенция концепции сдерживания коммунизма на самом деле ставила задачи сдерживания «рабовладельческого Советского Союза» лишь на второе по значимости место, выдвигая на первое те цели, которые составляют неизменные до сего дня приоритеты стратегии национальной безопасности США: создание стабильной международной системы, которая бы обеспечивала преобладающие позиции и доминирование США. Именно эта идея лежит в основе всего доктринального мышления в Соединенных Штатах.

СНБ-68 рассматривал основными компонентами этой политики использование инструментов ООН, укрепление системы альянсов в Западном полушарии и Западной Европе и экономическую экспансию. «Одним из важнейших ингредиентов мощи государства» называлась военная сила — «превосходящая совокупная военная мощь, как имеющаяся, так и быстро мобилизуемая»[242]. При этом военная сила рассматривалась не только в качестве применимого средства (в различные периоды существовали и различные «пороги чувствительности» к применению силы), а в качестве инструмента для достижения политических и экономических задач.

США были на пике могущества. Американская политическая модель, основы конституционного строя США все более активно заимствовались различными странами. Ценности американского образа жизни и массовой культуры проникали во все поры мирового социума. Причем это происходило даже в тех странах, которые, казалось, прочно ограждены от западных веяний «железным занавесом». США явились тем локомотивом, который потянул другие государства в эру научно-технической революции.

На выборах 1952 года победу одержал Дуайт Эйзенхауэр. Его внутренняя политика была выдержана в русле «просвещенного консерватизма» или «нового республиканизма». Уже начавшийся летом 1953 года экономический кризис заставил действовать. «Правительство не может стоять в стороне от частной экономики, оно должно проявить готовность предпринять энергичные шаги для поддержания стабильного процветания»[243] — объяснял председатель Совета экономических консультантов при президенте Артур Бирнс. Республиканская администрация мобилизовала финансовые рычаги государства для стимулирования роста: были сокращены налоги на корпорации и личные доходы, облегчен доступ к банковским кредитам. Рост государственных расходов, дефицитный бюджет в 1950-е годы входят в арсенал уже не только демократов, но и республиканцев тоже. Осуществлялись крупные проекты строительства автострад и жилья, реконструкция водного пути по реке Св. Лаврентия. Государственные расходы с 42,5 млрд в 1950 году возросли до 92,2 млрд долл. в 1960-м. Лишь трижды (в 1956, 1957 и 1960-м финансовых годах) федеральный бюджет сводился положительным сальдо.

Своих продолжателей в лице Эйзенхауэра и его госсекретаря Джона Фостера Даллеса нашли идеи интернационализма в духе американской миссии. Уже в своей инаугурационной речи президент заявил, что видит свое предназначение в борьбе за освобождение и безопасность «всего мира… рисовода Бирмы и производителя пшеницы в Айове, пастуха в Южной Италии и жителя Андских гор»[244]. В предвыборной платформе 1952 года «великая старая партия» обещала «положить конец негативной, ничтожной и аморальной политике сдерживания, которая отдает бесчисленное множество людей под власть деспотизма и безбожного терроризма», и поощрять «освободительные тенденции» в соцстранах[245].

Своего апогея достигает «маккартизм». Человек, попавший под маховик расследования в комиссии Конгресса по антиамериканнской деятельности, рисковал быть осужденным почти наверняка по одному из трех пунктов: или за нарушение закона Смита, если он признает себя членом компартии; или за лжесвидетельство, если будет отрицать связи с коммунистами; или за неуважение к конгрессу, если откажется отвечать на вопросы комиссии. В общей сложности 10 млн человек прошло проверку по различным программам «лояльности», и только из государственных органов к середине 1954 года было уволено около 7 тысяч служащих. Компартию США законом объявили «агентом иностранной враждебной державы» и лишили прав политической организации.

На смену стратегии сдерживания коммунизма приходила доктрина «освобождения», подкрепляемая расширением американского военного присутствия, массированным экономическим и культурным натиском. Америка стояла за свержением правительства Гватемалы, вмешательством в выборы в Италии, заговором против Мосадыка в Иране, убийством Патриса Лумумбы в Конго и многими другими акциями. Приверженность идеям глобальной ответственности США в полной мере отразилась в теории «вакуума сил». Согласно ей, в тех районах мира, откуда в результате национально-освободительной борьбы были изгнаны «старые» колониальные империи, образуются пустоты, которые призваны заполнить США. Эта теория легла в основу «доктрины Эйзенхауэра».

Уверенность в преимуществе в ядерном вооружении и авиационных средствах его доставки лежала в основе принятия доктрины «массированного возмездия», которую впервые изложил Даллес 12 января 1954 года. Соединенные Штаты в состоянии создать «максимальную сдерживающую силу умеренной ценой», если они «в большей степени будут рассчитывать на силу устрашения и в меньшей мере ставить себя в зависимость от мощи локальной обороны». Если пытаться оказывать отпор «агрессии», основываясь, как это делало правительство Трумэна, на «готовности воевать в любом месте… то это не может долго продолжаться без того, чтобы не привести к серьезным бюджетным, экономическим и социальным последствиям». Отсюда следовал вывод: «Основным является решение полагаться главным образом на большую способность к мгновенному ответному удару средствами и в местах по нашему собственному выбору»[246]. Принципиальная применимость ядерного оружия была для Эйзенхауэра бесспорной: «Моим чувством всегда было и остается сейчас, что для Соединенных Штатов было бы невозможным выполнять военные обязательства, которые мы на себя приняли по всему миру (не рискуя превратиться в государство гарнизонного типа), если бы мы не владели атомным оружием и не применяли его, когда это необходимо»[247].

К концу 50-х годов в результате «пактомании Даллеса» США оказались во главе четырех военно-политических блоков, охватывавших кроме них самих еще 39 стран мира, не считая множества двусторонних военных договоров.

Расширялась система военных баз, из предназначения которых в США не делали большого секрета: «Европейские и азиатские базы были особенно важны в 50-е годы, поскольку представляли собой форпосты, с которых американские стратегические бомбардировщики могли наносить удары по сердцевине коммунистического монолита»[248].

Принятый в декабре 1954 года документ СНБ-5412 разъяснял полномочия ЦРУ при проведении операций по «шпионажу и контрразведке за рубежом»: «создание и использование в своих целях трудноразрешимых проблем для международного коммунизма… дискредитация идеологии и престижа международного коммунизма и уменьшение силы его партий и других элементов… сокращение международного коммунистического контроля над любыми районами мира… создание подпольного сопротивления и содействие тайным и партизанским операциям, обеспечение активности этих сил в случае войны». Все «тайные операции» рекомендовалось проводить с таким расчетом, чтобы «ответственность за них правительства США не была явной… и в случае обнаружения правительство Соединенных Штатов могло с правдоподобностью отрицать какую-либо ответственность за них». В качестве методов подобных операций СНБ-5412 предлагал использовать «пропаганду; политические действия; экономическую войну; превентивные прямые действия, включая саботаж и контрсаботаж, меры по разрушению и поощрению к эмиграции; подрывную деятельность против враждебных государств или групп, включая помощь подпольному сопротивлению, партизанским и эмигрантским группам; поддержку националистических и антикоммунистических элементов… планы и операции клеветы»[249].

Вместе с тем, в отношениях между СССР и Западом наметились и некоторые позитивные подвижки. Уже через две недели после смерти Сталина — 19 марта 1953 года — правительство СССР утвердило курс на прекращение войны на Корейском полуострове. Со своей стороны, главнокомандующий американскими войсками в Корее генерал Риджуэй утверждал, что наступление на север, к границам Маньчжурии обойдется США в 350–400 тысяч убитыми и ранеными. В июле 1953 года соглашение о перемирии было подписано. Признаки перелома тенденции к конфронтации были заметны на Берлинском совещании министров иностранных дел СССР, Великобритании, США и Франции в январе — феврале 1954 года, а также на совещании великих держав на высшем уровне, которое проходило в июле 1955 года.

Запуск первого советского искусственного спутника Земли в 1957 году вызвал в США эффект разорвавшейся бомбы: наиболее эффективное средство доставки ядерного оружия — межконтинентальные баллистические ракеты — впервые появилось на вооружении Советского Союза. Неуязвимость США отошла в прошлое. «Советское научное достижение было впечатляющим, — вспоминал Эйзенхауэр эффект запуска советского спутника. — Могущество силы, способной поднять спутник такого веса, было полной неожиданностью для нас»[250]. Новая ситуация делала угрозу «массированного возмездия» нереалистичной. Даллес в 1957 году писал, что «в будущем может быть желательно менее полагаться на устрашающую силу массированного возмездия»[251].

В октябре 1959 года состоялся первый в истории визит советского лидера — Никиты Хрущева — в Соединенные Штаты. На пленарном заседании XIV сессии Генеральной Ассамблеи ООН Хрущев вынес на рассмотрение Декларацию о всеобщем и полном разоружении. Перед ответным визитом Эйзенхауэра в Москву решено было созвать конференцию четырех государств на высшем уровне в Париже. Но 1 мая 1960 года самолет У-2, летевший из Пакистана и имевший задачу пересечь с разведывательными целями территорию СССР с юга на север, был сбит в районе Свердловска. Совещание в верхах в Париже было сорвано: Хрущев устроил там грандиозный скандал и хлопнул дверью. Визит американского президента в СССР стал невозможен. А Москва воспользовалась приходом к власти на Кубе в 1959 году Фиделя Кастро для создания своего плацдарма в Латинской Америке.

В конце 1950-х годов настала пора уже администрации Эйзенхауэра принимать на себя огонь критики за «равнодушие» к утверждению идеалов «Pax Americana». Одним из наиболее последовательных критиков республиканской политики зарекомендовал себя сенатор-демократ Джон Кеннеди, который призвал «положить конец депрессии нашего национального духа… и прийти на назначенное нам свидание с судьбой». В первом обращении нового хозяина Белого дома звучали идеи мирового лидерства: «Пусть знает каждая страна, чего бы она нам ни желала, добра или зла, что мы заплатим любую цену, возьмем на себя любое бремя, пойдем навстречу любым трудностям, поддержим любого друга, выступим против любого врага, чтобы обеспечить сохранение и успех свободы»[252].

Гибкое реагирование

Был предпринят рывок в военном строительстве, позволивший США до конца 1960-х годов удерживать ядерное превосходство. На смену «массированному возмездию» пришла доктрина «гибкого реагирования», делавшая упор на расширение диапазона войн, к которым должны готовиться США. Но активизм Кеннеди имел не только военный, но и реформистский аспект, призванный продемонстрировать заботу Соединенных Штатов о судьбах развивающихся стран. Представители администрации демократов немало говорили о необходимости ликвидировать острые социальные и экономические противоречия, повысить уровень жизни в развивающихся странах, ограничить господство земельной аристократии и военных диктатур.

Кеннеди не желал иметь под боком постоянную проблему в лице просоветской Кубы, осуществив весной 1961 года военное вторжение на остров в заливе Свиней, которое закончилось неудачей. Летом 1962 года на Кубу были доставлены советские ракеты среднего радиуса действия. Когда об этом стало известно в Вашингтоне, правительство Кеннеди объявило об установлении военно-морской блокады острова. США стали сосредоточивать свои вооруженные силы в Карибском море, привели в полную боевую готовность войска Соединенных Штатов, расположенные в Европе, 6-й и 7-й флоты, парашютно-десантные, пехотные и бронетанковые дивизии, авиацию. СССР ответил симметричными мерами. Мир был на волоске от катастрофы. Компромисс был найден в последний момент.

После этого кризиса — самого острого за все годы холодной войны — обе державы предпочитали не доводить свои отношения до столь опасной черты. В августе 1963 года в Москве представители СССР, США и Великобритании подписали «Договор о запрещении испытаний ядерного оружия в атмосфере, в космическом пространстве и под водой».

В годы президентства Линдона Джонсона, занявшего пост после убийства Кеннеди в Далласе, в системе внешнеполитических приоритетов неуклонно снижалось значение реформистского элемента при возрастании роли военно-силовых. Особенно наглядно это проявилось во Вьетнаме.

Решение о развертывании широкомасштабной агрессии в Индокитае объяснялось не только интересами США в Юго-Восточной Азии, но и убежденностью в своем «исключительном праве» «остановить любую форму революционного движения, которое отказывается признать доминирующую роль Соединенных Штатов» в мире[253]. После инспирированного Вашингтоном «Тонкинского инцидента» в феврале 1965 года США начали интенсивные бомбардировки Северного Вьетнама (ДРВ), через месяц американские боевые части высадились в Южном Вьетнаме для военных действий против Национального фронта освобождения Южного Вьетнама. К декабрю 1965 года там действовала уже 400-тысячная американская армия. СССР и Китай ответили поставками оружия Северному Вьетнаму.

В мае 1965 года в ДРВ прибыла группа советских военных советников, а специалисты зенитно-ракетных войск с августа открыли счет сбитым американским самолетам с помощью поставленных из СССР ракетных комплексов «земля — воздух».

Но вьетнамский же фактор — с неожиданной стороны — оказался и причиной начала процесса нормализации отношений с Москвой. Как отмечал тогда американист Юрий Мельников, «увязнув в бесперспективной и опасной «борьбе с коммунизмом» в Индокитае, правительство Джонсона попыталось сделать несколько более уравновешенной и многоплановой свою политику в остальном мире»[254]. Из Белого дома прозвучали заверения о стремлении улучшить отношения между Востоком и Западом, начать переговоры об ограничении стратегических вооружений. В 1968 году был заключен важнейший Договор о нераспространении ядерного оружия. Договор был заключен очень вовремя. Произошло новое обострение отношений, вызванное «Пражской весной».

К концу 1960-х годов Советский Союз достиг военно-стратегического паритета с США. Ощутимые удары по международным позициям и престижу Америки нанес третий мир, в частности, повышение цен на нефть странами — членами ОПЕК в 1973 году. Многочисленные движения протеста развернулись внутри самой страны. Тема «упадка» Америки являлась одним из центральных пунктов идейных дискуссий в США 1970-х. Видные теоретики доказывали, что Соединенные Штаты стали «ординарной» державой, равной в ряду других стран и обществ в мировой истории. Дэниэл Белл писал: «Вера в американскую исключительность исчезла вместе с концом империи, ослаблением власти, потерей веры в будущее нации. Существуют явные признаки, что Америка теряет место всемогущей страны»[255].

Взамен «превосходства» Никсон заговорил о «достаточности»: «Доктрина достаточности представляет собой открытое признание изменившихся обстоятельств, которые мы застали в сфере стратегических сил. Соединенные Штаты и Советский Союз достигли сейчас такого рубежа, где небольшие военные преимущества в стратегических силах имеют малое военное значение»[256].

Основным политическим документом, определившим контуры новой военно-политической стратегии республиканской администрации, явилась «доктрина Никсона», или «гуамская доктрина» (обнародована в июле 1969 года на острове Гуам). Объясняя ее суть конгрессу, Никсон говорил: «Ее центральный тезис заключается в том, что Соединенные Штаты будут участвовать в защите и способствовать развитию своих союзников и друзей, но что Америка не может и не будет замышлять все планы, разрабатывать все программы, принимать все решения и брать на себя во всем объеме оборону всех свободных стран мира. Мы будем оказывать помощь в тех случаях, когда в этом есть реальная необходимость и когда это будет отвечать нашим интересам»[257].

В рамках этой доктрины была предложена новая военно-политическая стратегия — «реалистического сдерживания». В соответствии с ней правительство Никсона потребовало от своих союзников опоры не на США, а на их собственные военные силы. И это относилось не только к партнерам Соединенных Штатов в Азии, где в рамках программ «вьетнамизации», «кореизации» и т. д. стала осуществляться замена американских вооруженных сил местными, но и к союзникам по блоку НАТО. Никсон объявил, что в военном строительстве будет ориентироваться на обеспечение способности США вести не две с половиной, как прежде (большие войны в Европе и в Азии и малую войну в любом регионе земного шара), а полторы войны. При этом не делалось секрета, что речь шла об отказе Соединенных Штатов вести «большую азиатскую войну», т. е. против Китая.

Сближение с Китаем стало одним из краеугольных камней внешнеполитического курса Никсона, который стал первым американским президентом, посетившим Пекин. «Если бы Советский Союз добился низведения Китая до состояния бессилия, это оказало бы воздействие на мировой баланс сил ненамного меньшее, чем советское завоевание Европы», — объяснял логику администрации Генри Киссинджер. При этом он замечал, что одновременное сближение США и с СССР, и с Китаем рассматривалось и как средство предотвратить сближение между этими двумя странами.

Все это не мешало подготовке с Москвой нескольких десятков конкретных договоров и соглашений. Вместе с тем разрядка не означала прекращение холодной войны. Киссинджер так описывал пределы политики разрядки в октябре 1973 года: «Эта администрация никогда не испытывала иллюзий в отношении советской системы. Мы всегда настаивали на том, что прогресс в технических областях, как торговля, должен следовать за прогрессом в создании более стабильных международных отношений и отражать его. Мы поддерживаем сильный военный баланс и гибкую оборонную политику как основу стабильности»[258].

Именно в начале 1970-х годов было начато осуществление тех планов развития стратегических вооружений, которые дали результат в следующие десятилетия. «После подписания ОСВ-1 наш военный бюджет вырос, — констатировал Киссинджер, — и администрации Никсона и Форда провели программы создания стратегических сооружений (ракет МХ, бомбардировщика Б-1, крылатых ракет, подводных лодок «Трайдент» и более совершенных боеголовок), которые и десятилетие спустя составляют костяк программ обороны и которые блокировались конгрессом до начала ослабления напряженности с Москвой»[259].

В январе 1974 года шеф Пентагона Дж. Шлесинджер выдвинул новую военно-стратегическую концепцию, которая была окрещена доктриной «ограниченной» ядерной войны и предусматривала перенацеливание американского стратегического вооружения с гражданских на военные объекты в СССР. Как не без оснований замечали в тот период советские авторы, «контрсиловой удар по военным силам другой стороны имеет смысл лишь в качестве первого — обезоруживающего — удара. Имеет смысл бить по ракетам и бомбардировщикам другой стороны, пока они еще не запущены на цели; наносить же ответный удар по пустым шахтам и аэродромам вряд ли целесообразно»[260]. Само обсуждение проблемы «стратегического ядерного обмена», затеянное Пентагоном в то время, когда начались переговоры об ОСВ-2, было призвано «охладить» разрядку.

Во время второго визита Никсона в Москву 27 июня — 3 июля 1974 года были подписаны Договор об ограничении подземных испытаний ядерного оружия, протокол к Договору об ограничении систем противоракетной обороны 1972 года, в соответствии с которым согласились иметь лишь по одному району размещения систем противоракетной обороны вместо двух. Однако после этого саммита, который состоялся лишь за месяц до вынужденной отставки Никсона из-за Уотергейтского скандала, для политики разрядки наступали тяжелые времена.

Джеральд Форд, занявший пост президента после ухода Никсона, стремился сохранить структуру переговоров по контролю над вооружениями. Владивостокская встреча с Брежневым в ноябре 1974 года подтвердила намерение сторон подготовить новое соглашение об ограничении стратегических наступательных вооружений (ОСВ-2). В 1975 году в силу вступила Конвенция о запрещении разработки, производства и накопления бактериологического (токсичного) оружия и об уничтожении уже имевшихся запасов. Свидетельством возможностей сотрудничества между двумя странами явился совместный космический полет и стыковка кораблей «Союз» и «Аполлон» в июле 1975 года.

Но нарастание негативных тенденций в советско-американских отношениях было налицо. Представители администрации, включая и Киссинджера, стали высказывать «разочарование в разрядке», обвиняя СССР в нарушении ее «правил» и вступлении в стадию «глобальной империалистической экспансии». В 1974 году Конгресс по инициативе «сенатора от Боинга» — Генри Джексона принял поправку, которая обусловливала предоставление СССР режима наибольшего благоприятствования в торговле и кредитах по государственной линии изменением советской эмиграционной практики. В феврале 1976 года Форд ввел эмбарго на поставку зерна в СССР под предлогом наказания его за помощь правительству Агостиньо Нето в Анголе.

Америка поигрывала в Индокитае, в чем не без причин обвиняла СССР. В апреле 1974 года капитулировал проамериканский режим в Камбодже, пал Сайгон и власть перешла к Временному революционному правительству Южного Вьетнама. В декабре 1975 года народно-демократической республикой провозглашен Лаос, а в сентябре совет СЕАТО принял решение о ликвидации аппарата блока. Затем последовал резкий обмен претензиями в связи с событиями в Анголе, где США оказали почти открытую помощь антиправительственным группировкам, поощряли внешнее вмешательство со стороны ЮАР и Заира, чтобы помешать приходу к власти правительства Народного движения за освобождение Анголы, а затем дестабилизировать его. Поддержка Советским Союзом национально-освободительных движений (в кавычках или без них) воспринималась как «нарушение кодекса разрядки».

Киссинджер объявил, что он возрождает политику «сдерживания» СССР, но «в более активной форме»[261]. В марте 1976 года Форд отказался от употребления термина «разрядка», заявив, что отныне США будут «проводить политику мира, опираясь на силу»[262].

На старте президентства Джимми Картера (1977–1981) в советско-американских отношениях наметилось кратковременное потепление. Однако в конце 1977-го — 1978 году — новый раунд острых разногласий: вокруг конфликта на Африканском Роге, по поводу победы апрельской революции в Афганистане и июньской в Южном Йемене, вспышек гражданской войны в Заире и, наконец, свержения проамериканского шахского режима в Иране. С легкой руки помощника президента по национальной безопасности Збигнева Бжезинского была поднята проблема «дуги нестабильности», охватывающей Юго-Западную Азию и Ближний Восток, которую дестабилизирует Советский Союз. Весь регион был объявлен сферой жизненных интересов США.

Договариваться о контроле над вооружениями становилось все более сложно. Картеру пришлось выслушать немало критики по поводу «Мюнхена-2» и «умиротворения агрессора». Подписанный летом 1979 года Договор ОСВ-2 впервые устанавливал равное для обеих сторон суммарное число стратегических наступательных вооружений. Но затем на Брюссельской сессии НАТО под давлением США было принято решение о размещении на территории пяти западноевропейских стран баллистических ракет средней дальности «Першинг-2» и крылатых ракет «Томагавк», способных наносить удары в глубь европейской части территории СССР. Ответом СССР стала постановка на боевое дежурство в 1981 году мобильного ракетного комплекса «Пионер» (SS-20 — по западной классификации).

Ратификация ОСВ-2 затягивалась, и последним ударом по нему стал ввод советских войск в Афганистан в 1979 году.

США сыграли не последнюю роль в том, чтобы заманить туда СССР. Уже в начале XXI века Бжезинский впервые признает в интервью, что вмешательство Вашингтона в дела Афганистана началось еще до того, как СССР ввел туда свои войска. А после, для того чтобы остановить Советы, необходимо было предоставить «больше денег, как и поставок вооружений повстанцам… в совместной с исламскими странами секретной операции», к проведению которой привлекались Великобритания, Франция, Пакистан[263].

Приход к власти администрации Рейгана ознаменовал собой возрождение мессианизма. «Мы снова станем образцом свободы и маяком надежды для тех, кто сейчас не имеет свободы»[264], — подчеркнул Рейган в инаугурационной речи. Неоднократно он повторял фразу, якобы сказанную в конце Второй мировой войны папой Пием XII: «Бог вручил Америке исстрадавшееся человечество»[265]. А выступая перед членами ассоциации евангелистов в 1983 году, Рейган заявил: «В мире существует грех и порок, и нам предписано Священным Писанием и Господом Иисусом бороться с ними всей нашей мощью»[266].

В ходе первой пресс-конференции в качестве президента 29 января 1981 года Рейган назвал разрядку «улицей с односторонним движением, по которой Советский Союз продвигался к своим целям». И добавил, что поскольку Советы «считают единственно моральным лишь то, что способствует продвижению их к цели, подразумевая, тем самым, что они оставляют за собой право совершать любые преступления, лгать, обманывать ради достижения этой цели и что это морально, а не аморально, мы же действуем, исходя из совсем других принципов»[267]. Через год с небольшим последует его знаменитая и многократно повторенная фраза об СССР как империи зла.

Администрация Рейгана делала упор на создание таких систем вооружений, которые «Советам будет трудно нейтрализовать, которые вызовут непропорциональные расходы с их стороны, откроют новые области военного соперничества и сделают несостоятельными все предыдущие советские расходы»[268]. Широкой поддержкой пользовался провозглашенный президентом 23 марта 1983 года план разработки системы противоракетной обороны с элементами космического базирования (СОИ) как средства ликвидации угрозы со стороны стратегических ядерных ракет.

Фукуяма пишет: «Соединенные Штаты и международное сообщество, начиная с первой половины 1980-х гг., совместно выработали внушительный ряд политических механизмов поддержки демократической смены режимов»[269]. Под предлогом защиты демократии шло вмешательство в дела афро-азиатских и латиноамериканских стран. Была также активно поддержана «Солидарность», наносившая удар по польскому режиму. Администрация Рейгана также приняла решение ужесточить ограничения на торговлю с СССР в надежде ослабить его экономически.

Встреча Горбачева с Рейганом в ноябре 1985 года в Женеве положила начало двустороннему диалогу Москвы с Вашингтоном и многостороннему — с Западом. Определяющим в этих отношениях оставалась сфера безопасности с упором на проблемы немилитаризации космоса и сокращения ядерных вооружений в их взаимосвязи. В Рейкьявике 11–12 октября 1986 года Горбачев внес широковещательные предложения по сокращению, а в дальнейшем и полной ликвидации стратегических наступательных вооружений и уничтожению ракет средней дальности в Европе в обмен на мораторий на СОИ. «На столь раннем этапе своего правления Горбачев просто переоценил имеющиеся у него на руках карты»[270]. Однако в ходе визита в Вашингтон Горбачева 7–10 декабря 1987 года удалось договориться об уничтожении ракет средней и меньшей дальности. Это был первый случай ракетно-ядерного разоружения. Горбачев был в восторге от «нового мышления», а Рейган продолжил традиционную геополитику.

В январе 1988 года Рейган выступил со своим последним посланием «О положении страны», где вновь отдал дань мессианским идеям: «Мы оставили позади период отступления, и Америка опять стала энергичным лидером свободного мира. Ничего не внушило бы мне большей гордости, чем то, что я бы оставил после себя единодушную поддержку обеими партиями дела мировой свободы, единодушие, которое навсегда предотвратит новый паралич воли Америки»[271].

Идеи Рейгана нашли продолжение в политике Джорджа Буша-ст. На съезде Республиканской партии в 1988 году он подчеркивал: «Я рассматриваю Америку как лидера, как уникальную нацию, играющую особую роль в мире. Этот век называется Американским, потому что в течение него, к счастью для всего мира, мы были доминирующей силой. Мы спасли Европу, вылечили полиомиелит, отправились на Луну и осветили мир факелом нашей культуры. Сейчас мы находимся на пороге нового века… Я говорю, что это будет еще один Американский век»[272].

Биполярный мир подходил к концу. Через несколько дней после прихода Буша в Белый дом советские войска были выведены из Афганистана. Но думал ли сам Буш, что СССР и соцсистема вскоре рухнут? Его ответ: «Нет не думал, и мы это не планировали». Глава СНБ Брент Скоукрофт говорил об отсутствии доверия к Горбачеву: «Я опасался, как бы Горбачев не уговорил нас на разоружение без фундаментальных перемен в оборонной структуре Советского Союза, и через десятилетие мы бы столкнулись с еще большей угрозой, чем раньше». Вместе с тем администрация Буша откровенно поддержала вспыхнувшие в Восточной Европе движения протеста.

«Поддерживающие демократические движения организации, такие как Национальный фонд демократии, а также НКО, подобные Американскому центру трудовой солидарности (подразделение Американской федерации труда и Конгресса производственных профсоюзов — АФТ/КПП), сыграли определяющую роль в деле содействия польского профсоюзного объединения «Солидарность». Вещание радиостанций «Свобода — Свободная Европа» и «Голос Америки» стало для граждан коммунистических государств важным альтернативным источником информации о положении дел в их странах, равно как и во внешнем мире». Летом 1989-го польская «Солидарность» добилась проведения первых в соцлагере свободных выборов, и в сентябре формирует первое в советском блоке некоммунистическое правительство. 9 ноября 1989 года пала Берлинская стена.

Но США проявили гораздо большую осмотрительность в отношении Китая, где протест на площади Тяньаньмэнь был подавлен танками 4 июня 1989 года. Буш не захотел подвергать риску стратегическое партнерство с Пекином, хотя симпатии американцев и Конгресса были на стороне студентов. Он избрал относительно мягкое осуждение, за которым последовала секретная миссия в Пекин Скоукрофта, заверившего, что американская реакция будет формальной, а польская модель неприменима к Китаю.

Кризис советской системы развязал руки Соединенным Штатам в Центральной Америке, где началась зачистка анитиамериканских правительств. После высадки американских парашютистов в столице Панамы в декабре 1989 года президент Норьега в цепях оказался в американской тюрьме. В 1990 году организованное левыми повстанческое движение в Сальвадоре и гражданский конфликт в Никарагуа были сведены на нет, а прекращение советской экономической помощи Кубе ввергло режим Кастро в серьезный кризис.

После оккупации Ку вейта Ираком в августе 1990 года Буш создал антииракскую коалицию. В середине января 1991 года Соединенные Штаты начали операцию «Буря в пустыне», приведшую к разгрому армии Саддама Ху сейна и освобождению Кувейта. Этот успех имел и далеко идущие последствия. Как отметил Ричард Беттс, «поразительно быстрая, дешевая и полная победа в войне в Персидском заливе в 1991 г. резко увеличила ожидания американских политиков относительно того, чего можно добиться силой при низких затратах». Интервенционизм обрел множество сторонников в обеих партиях.

Исторической стала встреча Буша и Горбачева в декабре 1989 года, проводившаяся на двух военных кораблях вблизи Мальты через несколько недель после падения Берлинской стены. Горбачев и Буш официально заявили о завершении холодной войны. Было оформлено советское согласие на признание переворотов в Восточной Европе и начат процесс консультаций, который в течение года привел к воссоединению Германии практически на условиях Запада. «Действия Буша заслуживают высочайшей похвалы, — считает Бжезинский. — Он уговаривал, заверял, льстил, прибегал в мягкой форме к угрозам в беседах со своим советским партнером. Он должен был соблазнить Горбачева, рисуя ему картины глобального партнерства и одновременно поощряя его согласиться с распадом советской империи в Европе. В то же время Бушу было необходимо убедить своих британских и французских союзников в том, что Германия не создаст угрозы их интересам, и ради этого принуждая канцлера Западной Германии признать линию Одер — Нейссе (до того времени защищаемую только Советским Союзом) в качестве западной границы вновь освобожденной Польши».

На встрече в Белом доме 31 мая 1990 года Горбачев полностью согласился с воссоединением Германии (которое и состоялось в октябре), получив взамен обещания финансовой помощи и сотрудничества. Обстоятельства сделки до сих пор вызывают споры, но, судя по всему, Горбачев согласился на вступление объединенной Германии в НАТО в обмен на обещание Бейкера не расширять альянс на восток.

В августе 1991 года Буш посетил Москву, а затем, выступая в Киеве, заявил, что не будет помогать тем, кто «распространяет самоубийственный национализм, основанный на этнической ненависти», признал достоинства «большей автономии» (но не независимости) и заверил, что Америка намерена «развивать бизнес с Советским Союзом, включая Украину». Эта речь была интерпретирована как попытка сохранить Советский Союз. Обозреватель «Нью-Йорк таймс» Уильям Сэфайр назвал ее «котлетой по-киевски». До сих пор исследователи уверены, что Буш-ст. «сделал все дипломатически возможное для того, чтобы сохранить Советский Союз живым».

Впрочем, период «горбомании» оказался непродолжительным. В какой-то момент в Вашингтоне решили отбросить Горбачева в качестве партнера, как отработанный материал. «ЦРУ было ярым сторонником Ельцина, поддерживало его не столько словесно, сколько посредством серии оценок, подчеркивающих его популярность в России и за ее пределами, его инициативы в области реформ и его подход к национальному вопросу», — свидетельствовал тогдашний министр обороны США Роберт Гейтс. А Горбачеву останется только обижаться на неблагодарную консервативную часть американского руководства: «Похоже, оно сочло, что интересам США больше соответствует ослабленная Россия при Ельцине, чем перспектива обновления Союза, за которую боролся Горбачев». Полагаю, США не устраивала не столько перспектива Горбачева, сколько сам СССР.

Главной целью политики национальной безопасности после холодной войны, завершение которой однозначно трактовалось как победа США и триумф политики сдерживания, в новых доктринальных документах объявлялось «предотвращение появления вновь нового противника — на территории бывшего Советского Союза или где-либо еще, — который представлял бы угрозу такого уровня, которую представлял Советский Союз». Россия, потерявшая союзников на территории СССР и среди стран Варшавского договора, военный потенциал и отказавшаяся от конфронтации, не рассматривалась как серьезный противник. Акцент был сделан на укрепление в России демократических институтов, чтобы предотвратить появление «авторитарного режима, основанного на восстановлении агрессивной военной мощи».

Главным звеном европейской безопасности по-прежнему называлось НАТО, закладывались концептуальные предпосылки для ее расширения: «Самым многообещающим путем к привязыванию восточных и центральных европейцев к Западу и к укреплению их демократических институтов является их участие в западных политических и экономических организациях. Членство стран Восточной и Центральной Европы в Европейском сообществе и расширенные связи с НАТО… Если вновь возникнет угроза со стороны государства — преемника Советского Союза, мы должны планировать защиту Восточной Европы от такой угрозы, если на то будет решение альянса»[273].

Збигнев Бжезинский писал: «Самочинная коронация президента США в качестве первого глобального лидера была историческим моментом, хотя и не отмеченным особой датой в календаре. Произошло это вслед за развалом Советского Союза и прекращением холодной войны. Американский президент просто начал действовать в своем новом качестве без всякого международного благословения. Средства массовой информации Америки провозгласили его таковым, иностранцы выразили ему свое уважение, и визит в Белый дом (не говоря уже о Кэмп-Дэвиде) стал апогеем в политической жизни любого иностранного лидера»[274].

Бюджет Пентагона составлял около половины мировых военных расходов. Союзниками США были практически все развитые страны. Америка доминировала в ведущих международных финансово-экономических институтах: Всемирный банк, Международный валютный фонд, Всемирная торговая организация, определявших правила игры в мировой экономике. Все это давало основания США претендовать на роль единственной сверхдержавы в однополярной системе международных отношений.

Конвейер цветных революций

Молодость, ум и красноречие Билла Клинтона, занявшего Белый дом в 1993 году, сделали его символом доброй всемогущей Америки. В своей первой инаугурационной речи он заявил, что «больше не существует разделения между зарубежным и внутренним. Мировая экономика, мировая окружающая среда, мировой кризис СПИДа, мировая гонка вооружений — все воздействует на нас… Америка должна продолжать лидировать в мире, для создания которого мы так много сделали»[275].

Восьмилетие Клинтона было наиболее успешными для американской экономики в ХХ веке, по темпам роста США опережали впервые за десятилетия остальные развитые страны: 4,1 % во второй половине 90-х, безработица снизилась с 6 до 4 %. Это было обусловлено весьма ответственной макроэкономической политикой: в 1998 году в федеральном бюджете образовался профицит, а государственный долг сократился с 64,4 % от ВВП до 57,9 %. Сработала ставка на инвестиции в человеческий капитал — экономику знаний, в индустриальную политику, опережающее развитие информационных технологий и превращение «электронной экономики» в локомотив роста[276]. Сыграла свою роль и открывшаяся возможность пользоваться благами глобализации уже во всемирном масштабе, активно осваивая рынки восточноевропейских и постсоветских государств.

При этом заметно ухудшились отношения с Россией. Многие проблемы проистекали из американских оценок причин и последствий завершения холодной войны. Дмитрий Саймс писал: «В основе неверных действий США по отношению к России лежит бытующее в Вашингтоне мнение о том, что администрация Рейгана выиграла «холодную войну», в общем, в одиночку… Именно самовозвеличивающий исторический нарратив Вашингтона лежит в основе его провалов в отношениях с Москвой после окончания холодной войны… В Вашингтоне, похоже, забывали, что на российской земле не стояли американские солдаты, а ее города не сровняли с землей атомные бомбы. Россия не потерпела поражение, а провела преобразования. И это, в основном, и предопределило ее реакцию на действия Соединенных Штатов»[277].

А в марте 1999 года начались бомбардировки Югославии и изгнание сербов из Косово. А затем последовала операция по смене режима в Белграде методом «цветной революции», свое участие в которой Соединенные Штаты не слишком уж и скрывали. «С моим коллегой Йошкой Фишером и другими я призывала оппозиционных лидеров Сербии создать настоящую политическую организацию и сфокусироваться на изгнании Милошевича, — вспоминала госсекретарь Мадлен Олбрайт. — …Я встречалась с демократически настроенными мэрами и нашла пути, как они могли оказать помощь своим людям так, чтобы на нее не наложило лапу центральное правительство… Когда демонстранты, выступавшие против Милошевича, заполнили Белград, среди них были многие из муниципалитетов, которым мы помогли»[278].

Администрации Клинтона и Джорджа Буша-мл. в полной мере отработали технологии «цветных революций». «К началу XXI века возникла широкая международная инфраструктура, призванная помогать народам в проведении первичного перехода от авторитарного правления к демократическому и к дальнейшему укреплению демократических институтов после того, как сделан первый шаг в осуществлении преобразований, — пишет Фукуяма. — Влияние этих международных инструментов мягкой силы отчетливо проявилось в ходе трех крупнейших демократических преобразований, имевших место в наступившем тысячелетии: при крушении режима Слободана Милошевича в Сербии в 2000 г., в ходе «революции роз» в Грузии в 2003 г. и «оранжевой революции» на Украине в 2004–2005 гг.

Каждый раз события развивались по одинаковым сценариям: коррумпированный и (или) частично авторитарный лидер проводил выборы, в ходе которых прибегал к разного рода уловкам и фальсификациям; начинались демонстрации протеста против объявленных результатов выборов; население страны восставало против прежнего лидера. В итоге страна осуществляла ненасильственную, демократическую смену режима.

В каждом из этих случаев внешняя поддержка была решающей. При отсутствии сложной сети международных наблюдателей, которых можно оперативно мобилизовать, было бы невозможно продемонстрировать фальсификацию результатов выборов. Без независимых средств массовой информации (таких как «Майдан», «Острiв» и «Украiнская правда») было бы невозможно осуществить мобилизацию масс, и эти информационные органы также получали существенную поддержку извне. Без длительного строительства институтов гражданского общества, которые могли бы сплотиться в протесте против результатов выборов, не было бы уличных демонстраций и других открытых акций.

В Сербии студенческие группы, например «Отпор», получали поддержку от западных организаций, включая НФД, Международный республиканский институт и ААМР, призванных способствовать распространению демократии. Украинские институты гражданского общества, участвовавшие в организации «оранжевой революции», в частности Украинская ассоциация молодежи, «Молодой рух» и Школа политического анализа Киево-Могилянской академии, на протяжении многих лет пользовались грантами НФД. Благотворительный институт «Открытое общество» Джорджа Сороса также во многом способствовал установлению демократии во всех названных странах».

Для успеха «цветных революций», утверждает Фукуяма, нужны три условия. Во-первых, смены режима не происходит, если в стране нет сильных, сплоченных местных групп, готовых противостоять старому режиму. «Внешние спонсоры и организаторы играют определяющую роль в укреплении таких организаций, но необходимо, чтобы последние имели корни в своей стране». Во-вторых, внешняя поддержка эффективна только в том случае, когда «речь идет о частично авторитарном режиме, который ощущает необходимость проведения выборов и допускает некоторую степень гражданских свобод, то есть условия для зарождения общественных групп. Преобразования в Сербии, Грузии и на Украине осуществились после проведения конкурентных выборов и не могли бы произойти, если бы таких выборов не было». В-третьих, готовность местных продемократических сил принять внешнюю поддержку, в первую очередь из Соединенных Штатов… Ситуация может оказаться иной в таких странах, как Россия или Китай, где сохраняется историческая память о былом господстве и гегемонии, а также в некоторых арабских странах, где население не определилось с тем, какой оно хочет видеть свою страну и ее отношения с Западом, ведомым Соединенными Штатами[279].

Великая рецессия

После выборов 2000 года, которые принесли победу Джорджу Бушу-мл., Республиканская партия контролировала и Белый дом, и Конгресс, что не создавало серьезных внутриполитических ограничений для реализации любой линии администрации. Буш заявил о себе как о наследнике политического курса Рейгана, в котором сочетались идеи развязывания инициативы свободного рынка с концепцией американского глобального доминирования, обеспеченного внешнеполитическим активизмом и военной мощью.

Превалирование неоконсервативной повестки дня стало следствием трагедии 11 сентября 2001 года, когда США — впервые с англо-американской войны 1812–1814 годов — оказались атакованы на собственной территории. Американское общество сплотилось вокруг президента, и Буш получил карт-бланш на проведение любой политики. Было создано новое ведомство — Департамент внутренней безопасности. Конгресс принял Патриотический акт, дающий силам правопорядка внутри страны большие полномочия в действиях против вероятных террористов, что вызвало протесты со стороны приверженцев гражданских свобод. Возникло согласие о необходимости — и праве на это Америки — уничтожить режим талибов в Афганистане, где приютили Бен Ладена, а затем — и Саддама Ху сейна в Ираке якобы для уничтожения оружия массового поражения.

В стратегическом плане «война с террором» отражала, на самом деле, стремление сохранить контроль над ресурсами Персидского залива и желание укрепить безопасность Израиля путем устранения угрозы со стороны Ирака. «Позже в различных своих заявлениях Буш подтвердил, что для него 11 сентября стало призывом к принятию на себя особой миссии, личным прозрением, близким к божественному призванию. Убежденность в этом придала ему уверенность, граничащую с самонадеянностью и вселявшую наивный манихейский догматизм», — свидетельствовал Бжезинский.

Выступления в Вест-Пойнте и Американском институте предпринимательства в июне 2002 и феврале 2003 года, «Национальная стратегия безопасности Соединенных Штатов», опубликованная в сентябре 2002 года, в совокупности получили неофициальное название «доктрины Буша», зазвучавшей в унисон с постулатами неоконсерватизма. Сам президент сформулировал ее следующим образом: «Первое, не проводить никакого различия между террористами и странами, которые их укрывают, и призвать тех и других к ответственности. Второе, перенести военные действия к врагу за океан, пока он снова не атаковал нас дома. Третье, атакуй проблему до того, как она полностью материализуется. И, четвертое, продвигай свободу и надежду как альтернативу вражеской идеологии репрессий и страха»[280].

Отныне неоконсерватизм, уверял Фукуяма, «неизбежно связывается с такими концепциями, как преимущественное право Америки, смена режимов, унилатерализм (однополярность) и благодетельная гегемония; их-то и проводила в жизнь администрация Буша»[281].

Президент явно не предусмотрел серьезной негативной реакции в мире на ее интервенционистскую политику, а также последствий иракской кампании. Хотя американские войска довольно быстро вошли в Багдад в 2003 году, они не смогли установить контроль над страной. Моральные и материальные издержки росли. В течение следующих лет одержимость проблемой Ирака в высшем эшелоне власти затмила все другие внешнеполитические вопросы, с которыми столкнулась Америка. Бжезинский полагал, что война в Ираке «дискредитировала глобальное лидерство Америки. Америка оказалась неспособной ни сплотить мир в связи с поставленной задачей, ни одержать решительную победу силой оружия. Ее действия разделили ее союзников, сплотили врагов и создали дополнительные возможности для ее соперников и недоброжелателей. Исламский мир был возбужден и приведен в состояние ярой ненависти. Уважение к американскому государственному руководству резко упало, и способности Америки быть лидером был нанесен тяжелый урон»[282].

Весьма непростыми стали отношения с Россией. Хотя во время первой встречи лидеров двух стран в Любляне в 2001 году Буш заглянул в душу Путина, и она его вполне удовлетворила.

Россия активно поддержала войну с террором, но уже в 2002 году США вышли из Договора об ограничении систем противоракетной обороны, который сдерживал создание системы ПРО. Москва — вместе с Германией и Францией — открыто выступила против войны в Ираке, где оружие массового уничтожения так и не было найдено. В 2004 году в НАТО были приняты еще семь стран, а на саммите НАТО в Бухаресте в 2008 году Буш решительно настаивал на немедленном приглашении в Альянс Украины и Грузии, и только скептицизм Меркель и Саркози не позволил реализовать этот план[283]. Война в Южной Осетии в августе 2008 года довела российско-американские отношения почти до точки замерзания.

Главную проблему в отношениях с Россией госсекретарь в администрации Джорджа Буша-мл. Кондолиза Райс видела в «неспособности России примириться с порядком, установившимся после холодной войны»[284]. Сам Буш возмущался в мемуарах: «За восемь лет вновь приобретенное российское богатство изменило Путина. Он стал агрессивнее по отношению к зарубежным государствам и в защите репутации своей страны»[285].

Операции в Афганистане и Ираке потребовали крупных затрат. Однако впервые в американской истории война велась не только без повышения налогов, но на фоне их сокращения. Расходы на Ирак и Афганистан (свыше 1 трлн долл.) стали дополнительной причиной стремительного роста бюджетного дефицита.

Администрация Буша провела в 2001 и 2003 годах самое крупное в американской истории снижение подоходных налогов, желая стимулировать бизнес, что привело к падению доходов федерального правительства примерно на четверть. В то же время государственные расходы не только не сокращались, а существенно росли, причем не только военные, но и некоторые социальные (медицинская помощь пенсионерам). В результате существовавший при Клинтоне профицит бюджета быстро превратился в дефицит. Экономический рост и личное потребление финансировались во многом за счет иностранных сбережений.

Задолженность росла не только у правительства, но и у банков, и у населения. Долги пяти крупнейших инвестиционных банков — Lehman Brothers, Bear Stearns, Merrill Lynch, Goldman Sachs и Morgan Stanley — за 2004–2007 годы достигли 4,1 трлн долл. Кризис переживут только два последних. Осуществленное же в неолиберальном ключе дерегулирование финансовых рынков привело к нарастанию спекулятивной волны, прежде всего на рынке третичных финансовых инструментов (деривативов), связанных с той же ипотекой, в результате чего возник колоссальный разрыв между стоимостью некоторых видов ценных бумаг и их реальным обеспечением. В спекулятивную игру оказались вовлечены и ведущие банки, и инвестиционные компании.

Нуриэль Рубини подчеркивает: «Политики не сделали ничего, чтобы оградить население от соблазна схем, суливших быстрый заработок. Они скорее даже поощряли их. Не кто иной, как сам президент Соединенных Штатов объявил о том, что правительство не должно беспокоить бизнес, а Федеральная резервная система не стремилась к тому, чтобы остановить спекулятивный поток. Финансовые инновации и эксперименты получили правительственный карт-бланш за свой огромный вклад в экономический рост страны, и на рынке появились новые виды финансовых компаний, целью которых было продавать малопонятные ценные бумаги неопытным инвесторам и открывать полноводные кредитные линии доступными для миллионов заемщиков»[286].

Полагаю, именно такой курс привел в итоге к экономическому кризису 2007–2009 годов, последствия которого ощутил на себе весь мир. Во всяком случае, среди экспертов и политиков мира «ответственность» США, их финансовой системы и регулирующих органов за возникновение кризиса, получившего название «Великой рецессии», считается признанной. Было совершено несколько ошибок, растянувшихся на десятилетие.

«Этот кризис очень похож на многие другие, которые имели место и до него, как в Соединенных Штатах, так и в других странах, — уверяет нобелевский лауреат Джозеф Стиглиц. — Существовал пузырь, который, лопнув, стал сметать все, оказавшееся на его пути. Надуванию последнего пузыря помогали плохие банковские кредиты, выдаваемые под залог активов, стоимость которых из-за надувания пузыря была искусственно завышена. Появившиеся инновационные финансовые продукты позволяли банкам скрывать большую часть своих плохих кредитов, выводить их за рамки балансового отчета, увеличивать размер фактически применяемого кредитного плеча, из-за чего пузырь надувался все больше и больше, а тот хаос, который породил его прорыв, становился все масштабнее»[287].

Республиканская администрация решительно отказалась от традиционных идей своей партии о невмешательстве государства. Руководители финансового блока — глава Минфина Генри Поулсон и ФРС Бен Бернанке — сумели убедить Буша, что без гораздо более решительных дополнительных шагов страну ждет дальнейший обвал рынков, кризис масштабов «Великой депрессии» с 25-процентной безработицей. Было предложено вбросить на рынок 700 млрд долл. дополнительной ликвидности за счет увеличения государственного дефицита. Коллеги-республиканцы в Конгрессе пришли в ужас от необходимости голосовать за столь решительное перераспределение денег налогоплательщиков на спасение Уоллстрита, и большинство конгрессменов от «великой старой партии» не поддержали своего президента. Тем не менее Закон о чрезвычайной экономической стабилизации, которым создавался фонд в 700 млрд долл. для спасения проблемных финансовых активов был принят и подписан Бушем 3 октября[288]. «В течение дней политические официальные лица в Вашингтоне взяли на себя ответственность за решения, которые обычно принимают рынки в Нью-Йорке, впечатляющий поворот экономического и финансового могущества из финансовой столицы Америки в столицу политическую»[289], — подчеркивал Иан Бреммер.

Финансово-экономический кризис длился 18 месяцев (до июня 2009 года) и оказался самым продолжительным со времен «Великой депрессии» 1929–1933 годов. Кризис вызвал списание банковской системой США в убыток гигантской величины активов — более одного триллиона долларов (или более 8 % всех активов против 3,6 % в Европе). Именно сила финансового шока в США еще до промышленной рецессии (обычно это происходит позже и под влиянием рецессии) обусловили тяжесть кризиса. Разрушение системы кредита привело к лавинообразному сокращению продаж автомобилей, домов и других товаров долговременного спроса, что отразилось на производственном секторе всего мира.

«Великая рецессия» породила кризис доверия к политическому курсу Буша, к государственным и экономическим институтам, утрату американским обществом характерных для него оптимизма и веры в будущее. Америка созрела для самых крутых перемен.

Доктрина Обамы

Политический маятник резко качнулся в сторону демократов, что привело не только к победе Обамы на президентских выборах 2008 года над Джоном Маккейном, но и к установлению контроля демократов над обеими палатами Конгресса.

Приход к власти первого темнокожего президента отразил серьезные социально-культурные сдвиги в американском обществе, небывалую активизацию в условиях кризиса тех групп избирателей — молодежь, черные, цветные, женщины, — которые давно ожидали перемен. За Обаму проголосовали 43 % белых американцев, 95 % афроамериканцев, 66 % испаноязычных и 64 % азиатов.

В центре экономической политики оказались три основные задачи: стимулирование роста, повышение занятости, преодоление огромного дефицита бюджета. При этом шаги по их реализации нередко противоречили друг другу, рост стимулировался за счет увеличения дефицита. Несмотря на все принимаемые меры, рост оставался на уровне чуть выше 2 %. Проблема заключалась не в отсутствии доступа к кредитным средствам, а в недостаточности инвестиционного и потребительского спроса: корпорации осторожничали, не торопясь расширять производство и увеличивать число занятых, хотя фиксировали рекордные прибыли, прежде всего за счет снижения издержек через увольнение персонала во время кризиса[290]. С 2011 года акцент делался на создание рабочих мест в сфере образования и высокотехнологичных отраслях, поощрение инвестиций в новое оборудование и масштабные расходы на приоритетные проекты — образование, инновации (в том числе в «чистой энергетике») и развитие инфраструктуры, НИОКР.

В августе 2011 года после острейшей межпартийной борьбы и в условиях угрозы дефолта США, когда долг достиг максимально установленного законом уровня в 14,3 трлн долл., был подписан Закон о бюджетном контроле (The Budget Control Act). Официальный верхний предел государственного долга США был поднят на 2,1 трлн долл., что позволяло осуществлять платежи до 2013 года. Одновременно закон предусматривал жесткий план уменьшения государственных расходов на 1 трлн долл. в течение 10 лет. Впервые с 1990-х годов военные расходы планировалось уменьшить — на 350 млрд долл. за 10 лет. Замораживалась заработная плата гражданских федеральных служащих на два года, прекращалось финансирование и сокращались более 200 федеральных программ. Закон предусматривал дальнейшее уменьшение бюджетного дефицита на 1,5 трлн долл., для выработки конкретных предложений был создан Совместный комитет Конгресса из 6 демократов и 6 республиканцев.

В 2012 году экономическая политика Обамы стала давать первые результаты: началось оживление на жилищном рынке, в автомобильной промышленности.

Правительство и ФРС решительно увеличивали масштабы использования финансовых и административных инструментов. Так, по опубликованным в сентябре 2012 года данным аудита ФРС, проведенного Government Accounting Office, американский центробанк, действуя на грани законных процедур, израсходовал за два послекризисных года 16 трлн долл. на поддержку крупнейших американских и зарубежных финансовых институтов. До конца 2012 года в ходе «Операции твист» (замены краткосрочных облигаций на долгосрочные) в экономику поступало ежемесячно порядка 85 млрд долл.

Путем этого уникального и рискованного денежного насыщения мирового рынка, проведенном при сохранении позиций доллара и минимальном уровне инфляции, удалось избежать развала мировой финансовой системы и даже укрепить мировой статус американской валюты.

Согласно принятому в августе 2011 года закону о сокращении бюджетного дефицита с января 2013 года был запущен механизм автоматического сокращения расходов государственного бюджета общим объемом в 2,4 трлн долл. Одновременно должно было произойти возрастание налогов в связи с истечением срока действия налоговых льгот, принятых еще в начале 2000-х годов и продленных президентом Обамой на два года в 2010 году. Сочетание жесткого сокращения расходов бюджета — по закону только в 2013 году оно должно было составить 240 млрд долл., или почти четверть от всех дискреционных расходов — с повышением налогов могло привести в начале 2013 года к ситуации, получившей название «бюджетный обрыв» (fiscal cliff), от ожидания которого в последние месяцы, дни и даже часы 2012 года лихорадило рынки всего мира. Ведь шоковое сокращение совокупного спроса могло привести к сползанию экономики США в новую рецессию.

Президент призывал Конгресс продлить существующие налоговые льготы для среднего класса, однако отменить их для 2 % самых состоятельных американцев, то есть семей с доходом, превышающим 250 тыс. долл. в год. Кроме того, он настаивал на усилении прогрессивности налогообложения в соответствии с «правилом Баффета»: домохозяйства с доходом более 1 млн долл. в год не должны отдавать в виде налогов меньшую долю своего дохода, чем семья, принадлежащая к среднему классу (около 55 тыс. американцев с доходом более 1 млн долл. платили налог по эффективной ставке меньшей, чем семья среднего класса). Республиканцы выступали против отмены льгот и усиления прогрессивности налогообложения и за сокращение некоторых социальных программ, но против сокращения военных расходов[291].

Драматическая развязка наступила в новогоднюю ночь, «фискального обрыва» удалось избежать. При этом ни одна из сторон не получила, что хотела, а фундаментальные проблемы американской экономики остались без ответа. Но секвестр — набор драконовских сокращений — был отсрочен на 60 дней.

Республиканцы настаивали на секвестре, в ответ грозя не согласиться на поднятие потолка госдолга. Результатом очередного компромисса стало сокращение с 1 марта на 85 млрд долл. дискреционных расходов в течение следовавших семи месяцев, что означало урезание военных программ на 8 %, а внутренних — на 5 %[292]. Но дальше вновь возник вопрос о поднятии потолка, а партии продолжали разговаривать на разных языках, не слыша друг друга. Республиканское большинство в палате представителей вновь заявило, что проголосует за повышение потолка только при условии новых сокращений расходов.

Элитная политическая база Обамы, который ранее не был связан с влиятельными группами интересов и центрами принятия решений, оказалась достаточно узкой, а партийно-политическая система стала предельно поляризованной. Республиканская партия сделала ставку на жесткое противодействие демократам по всем вопросам.

В первые два года президентства Барака Обамы осуществлялась масштабная работа по пересмотру концептуальных основ военно-политической стратегии.

Следует подчеркнуть, что инициатива выработки стратегии национальной безопасности принадлежала Министерству обороны под руководством многоопытного Роберта Гейтса, который работал уже в восьмой по счету администрации (он был еще помощником Збигнева Бжезинского в администрации Джеймса Картера, руководил созданием антисоветского подполья в Афганистане, занимал руководящие посты в ЦРУ и Пентагоне). В течение 2010–2011 годов был выпущен солидный пакет и других доктринальных документов в области национальной безопасности и обороны[293].

Разработчики исходили из того, что США и остальной мир вступали в третью после 1945 года «стратегическую эру». Первая — это холодная война с биполярной конфронтацией, вторая — короткий период между распадом СССР и началом глобальной войны с терроризмом, ознаменованная американским абсолютным доминированием. Прежние стратегические установки о долговременном американском доминировании вступили в известное противоречие с увязанием в локальных конфликтах в Ираке и Афганистане, быстрым ростом крупных развивающихся экономик, вызванным самой Америкой мировым экономическим кризисом. Подтверждалась заинтересованность Соединенных Штатов в поддержании такого баланса сил, который позволял бы им продолжать сохранять доминирующие позиции в мировой экономике и политике. Основной стратегической целью Соединенных Штатов — как и всегда после Второй мировой войны — является предотвращение появления равного соперника.

В начале 2012 года редактор Time Фарид Закария попросил президента описать «доктрину Обамы». Глава Белого дома предпочел не давать прямого ответа, а ударился в рассуждения о том, что Соединенные Штаты должны действовать совместно с другими странами, что он осуществляет такое «американское лидерство, которое признает подъем стран, как Китай, Индия и Бразилия. Это лидерство США, которое признает пределы наших ресурсов и возможностей». В результате Закария предлагает свою версию «доктрины Обамы»: «Этот многосторонний подход — слушать других, учитывать их национальную гордость, интересы, эго — это, безусловно, продукт его всемирного бэкграунда, с кенийским отцом, индонезийским отчимом и матерью, которая была серьезным студентом глобального развития»[294].

На смену политики односторонних силовых действий приходила, по крайней мере на словах, новая стратегия, лозунгом которой стала «Умная сила» (smart power), которая определялась комиссией во главе с автором этой идеи Джозефом Наем как «предоставление глобальных благ, к которым стремятся люди и правительства во всем мире, но не могут достичь в отсутствие американского глобального лидерства»[295]. На язык реальной политики концепцию перевела госсекретарь Хиллари Клинтон: «Для меня умная сила означала выбор правильной комбинации инструментов — дипломатических, экономических, военных, политических, правовых и культурных — для каждой ситуации. Цель умной силы и нашего повышенного внимания к технологиям, государственно-частному партнерству, энергетике, экономике и к другим вопросам вне стандартного портфеля Государственного департамента заключалась в дополнении более традиционных дипломатических инструментов и приоритетов, а не в их замене»[296].

Еще одним стратегическим новшеством стала доктрина «лидерства из-за сцены» (leadership from behind), которая наглядно проявилась в связи с событиями в Ливии и Сирии, несомненно, инспирированными Вашингтоном, который, однако, предпочел действовать чужими руками.

Стратегия ограничений

Министерство обороны США является крупнейшим работодателем США и обладателем самой большой недвижимости на планете, располагая более 800 базами по всему миру. После окончания холодной войны США истратили порядка 12 трлн долл. для поддержания своего глобального военного доминирования[297]. В то же время существенный отпечаток на военное планирование США начали накладывать финансовые ограничения, вызванные экономическим кризисом, во многих документах признается необходимость действовать в «среде ограниченных ресурсов» (resource-constrained environment), а также неудачный опыт Афганистана и Ирака.

Новая стратегия, которую ее творец Леон Панетта называл «оборонной стратегией для XXI века», включала в себя пять основных нововведений: сокращение вооруженных сил (до 490 тысяч в течение пяти лет), создание легко развертываемых соединений, больший упор на нацгвардию и резервистов; смещение центра тяжести военного присутствия в Азию; использование принципа «ротационного присутствия», отказ от применения в обозримом будущем крупных оккупационных сил; стратегия «двух войн» — полномасштабной на одном театре военных действий (в Европе или на Тихом океане) при нанесении при сохранении способности «заморозить» усилия противника на втором; увеличение сил специальных операций, возможностей кибернетической войны и сил космического базирования[298].

В качестве едва ли не основной разрабатывалась концепция совместной воздушно-морской операции (joint air-sea concept), которая предусматривает интеграцию воздушных и морских сил по всем операционным полям — воздух, море, земля, космос и киберпространство. Считается, что концепция воздушно-морской операции разрабатывается применительно в Китаю[299]. Но, полагаю, она дает наиболее точное представление о том характере военных действий, с которыми может столкнуться Россия.

Принципы использования ядерного оружия определялись Обзором ядерной политики, который позволял сделать вывод о некотором сокращении роли ядерного компонента в военной политике США. Подтверждалась приверженность озвученной Обамой формуле «глобального нуля» (критики президента в военно-политическом истеблишменте считают ее наивной). Сужался спектр случаев, при которых США могли применять ядерное оружие, исчезли упоминания о возможности его использования против стран, создающих химическое и бактериологическое оружие. Основным предназначением ядерного арсенала объявлялось сдерживание ядерного нападения на Соединенные Штаты (видные демократы, включая председателя сенатского комитета по разведке Диану Фейстайн, настаивали на том, чтобы это было единственным предназначением).

Это оставляет возможность использования ядерного оружия против врагов, способных передать ядерные материалы террористам, а также совершающих нападение на США с применением химического и биологического оружия. Обама отказывался от планов разработки новых видов ядерного оружия.

В 2014 году разразилась серия скандалов, связанных с американским ядерным арсеналом — начиная с сообщений о разваливающихся ракетных шахтах 60-летней давности до исчезновения шести атомных бомб, которые по ошибке загрузили не в тот самолет, долго летевший над страной. Заговорили о системной проблеме стареющей ядерной триады и «самом будущем программы и арсенала, размер которого значительно превосходит потребности национальной обороны». Обама, отказавшись от первоначальной разоруженческой повестки, заявил о программе массовой модернизации МБР, бомбардировщиков и БРПЛ, которая будет стоить 1 трлн долл. в последующие 30 лет[300].

Одновременно упор делался на развертывание систем противоракетной обороны. Среди серьезных экспертов нет сомнений, что американская стратегическая ПРО направлена не только против «стран-изгоев», но также против Китая и России. На данный момент вся американская система состоит из четырех взаимосвязанных компонентов: ПРО территории США; европейская ПРО; ближневосточная ПРО; ПРО в Северо-Восточной Азии.

Особое внимание уделяется развертыванию системы «Оперативный глобальный удар» (Prompt Global Strike): нового класса неядерного ракетного оружия, размещенного на территории США и способного в течение часа поражать цель в любой точке земного шара. Эти средства доставки планируется размещать за пределами существующих ракетных баз с извещением России и Китая об их точных координатах, чтобы их запуски не воспринимались в Москве и Пекине как применение ОМП с ответными действиями. Считается, что высокоточное оружие дальнего радиуса действия, оснащенное мощными обычными боеголовками, способно решать те же задачи, что и ядерное, не провоцируя использование атомного оружия сторонами конфликта.

Но, наверное, самое важное изменение в последнее десятилетие произошло в характере проведения специальных операций США. В ходе войны с террором исчез водораздел между действиями секретных служб и вооруженных сил. Обращусь к вышедшей в 2013 году книге лауреата Пулитцеровской премии, корреспондента The New York Times Марка Мазетти «Путь ножа»: «Война распространилась на разные континенты, от гор Пакистана до пустынь Йемена и Северной Африки, от тлеющей клановой войны в Сомали до густых джунглей Филиппин. Фундамент секретной войны был заложен консервативным республиканцем и поддержан либеральным демократом, который был очарован наследством. Президент Барак Обама увидел в этом альтернативу беспорядочным и дорогим войнам, которые свергают правительства и требуют многих лет американской оккупации. По словам Джона Бреннана, одного из ближайших советников Обамы, которого он потом назначил руководить ЦРУ, вместо «молота» Америка теперь полагается на «скальпель»… Традиционная шпионская служба больше не занимается кражей секретов у иностранных правительств, Центральное разведывательное управление превратилось в машину для убийств, в организацию, занятую охотой на людей.

ЦРУ берет на себя функции, ранее ассоциировавшиеся с военными, а шпионы становятся солдатами, и наоборот. Американские военные используются в темных зонах американской внешней политики, и коммандос проводят такие разведывательные миссии, которые Вашингтон даже не мог мечтать одобрить до 11 сентября 2001 года. До этой атаки Пентагон мало занимался шпионажем с помощью людей, а ЦРУ официально не разрешалось убивать. С тех пор оба занимались и тем и другим, и военно-разведывательный комплекс символизирует новый американский способ ведения войны… В тайной войне, которая ведется по всей Земле, Америка преследует своих врагов, используя роботов-убийц и силы специальных операций. Она платит частным наемникам для создания секретных шпионских сетей, полагается на продажных диктаторов, ненадежные зарубежные специальные службы и разношерстные армии по доверенности»[301]. В одном только Пакистане таким образом убито больше 5 тысяч человек.

Обама создал в рамках Стратегического командования специальное Киберкомандование (US CYBERCOM), которое приступило к работе в октябре 2010 года. В его функции входит подготовка, координация, интеграция, синхронизация действий по проведению операций и защите информационных сетей Министерства обороны США, а также проведение военных информационных операций для поддержки действий вооруженных сил, обеспечения свободы действий американских и союзных вооруженных сил в киберпространстве, вывода из строя информационных средств противника[302]. Руководитель Киберкомандования Кит Александер заявил, что американский наступательный военный потенциал в принципе может быть использован против следующих целей противника: военные сети командования и контроля; сети противовоздушной обороны; военные платформы и вооружения; энергетические станции; банки и другие финансовые институты; транспортные информационные сети; национальные телекоммуникационные сети[303].

В США около трети оборонного бюджета идет на НИОКР и закупки вооружений и военной техники (в странах Европы — примерно 20 %, в странах БРИКС — 25 %), что составляет приблизительно 70 % всех мировых расходов на эти цели. По данным СИПРИ, из 100 крупнейших компаний, производящих оружие, 45 — американские, на долю которых приходится около 65 % продаж вооружений в мире (основной покупатель — Пентагон).

Впрочем, по мере улучшения экономической ситуации и ослабления «афгано-иракского синдрома» разворот к росту военных расходов и внешнеполитическому активизму вновь налицо. Принятая в феврале 2015 года Стратегия национальной безопасности утверждает: «Мы будем лидировать с позиции силы. После сложного десятилетия Америка становится сильнее с каждым днем»[304].

Тотальное единство ценностей

Белый дом выстраивал такую систему тематических и региональных приоритетов: союзники, быстро развивающиеся экономики, Россия, страны исламского мира, международные организации.

После Второй мировой войны активной стороной в отношениях между Америкой и странами Западной Европы выступали Соединенные Штаты. Интересы Вашингтона на европейском континенте, по словам Томаса Грэма, в последние десятилетия выражались тремя простыми формулами: не допустить доминирования какой-то одной державы в Европе и — в более широком смысле — в мире; минимизировать риск конфронтации великих держав в Европе, не позволив тем самым дестабилизировать мировую систему и уничтожить значительную часть благосостояния; развивать тесные торговые отношения на благо процветания Америки в долгосрочной перспективе. В современных условиях США нужна единая Европа, «разделяющая — в широком смысле — американские ценности»[305]. В 2010 году Барак Обама выступил со специальной статьей, в которой писал: «Ни с одним другим регионом у Соединенных Штатов нет такого близкого совпадения ценностей, интересов, возможностей и целей»[306].

Основные выводы группы свелись к следующему: НАТО как группировка, выигравшая холодную войну, должна и дальше играть ключевую роль в упрочении евро-атлантического единства и обеспечении безопасности; поскольку блоковая основа союзнических отношений между США и странами евро-атлантической зоны сохранилась, должен быть выработан согласованный блоковый подход к отношениям с ключевыми странами, не вошедшими в альянс: в Европе — Россия, Сербия, «нейтралы», на Ближнем Востоке — арабские страны, в Южной Азии — Индия, Иран и Афганистан. Соединенные Штаты и дальше должны играть роль гаранта безопасности своих союзников. При этом, в связи с неудачами в Ираке и Афганистане, финансовым кризисом, ростом Китая и других развивающихся экономик ставилась под сомнение способность США продолжать играть ту же лидирующую роль в отношениях с союзниками, что и в годы холодной войны.

На фоне украинского кризиса очевидно проявляется стремление США использовать его для увеличения военных расходов европейских стран. Налицо и стремление Вашингтона, перекраивая географию энергетических поставок, создать в ЕС рынок для американского сланцевого газа. Именно США продавливают в Европе жесткие санкции против России.

Соединенные Штаты активно работали над созданием системы крупных экономических группировок. НАФТА (North American Free Trade Agreement: Североамериканское соглашение о свободной торговле) много критикуют, но ее достижения трудно оспорить. «Объединив экономики Канады, Мексики и Соединенных Штатов, НАФТА создала региональный рынок размером в 19 трлн долл. с 470 миллионами потребителей. По оценке Торговой палаты США, шесть миллионов рабочих мест зависят от торговли с Мексикой и еще восемь миллионов — от торговли с Канадой. НАФТА бы ла первым полноценным договором о свободе торговли между развитыми и развивающимися странами»[307], — писала сопредседатель Совета по международным делам Карла Хиллс. Каждый день товары и услуги на 2 млрд долл. пересекают северную границу США, на 1 млрд — южную.

Сейчас Соединенные Штаты озабочены созданием сразу двух новых интеграционных группировок — Трансатлантической — со странами Евросоюза (речь об этом уже шла) и Транстихоокеанской. В переговорах о Транстихоокеанском партнерстве участвуют США, Канада, Мексика, Чили, Перу, Австралия, Новая Зеландия, Вьетнам, Сингапур, Малайзия и Бруней. Есть перспективы присоединения к переговорам Японии, что позволит объединить страны, на которые приходится 40 % мирового ВВП и мировой торговли. Геополитическое объяснение сформулировал еще в 2012 году Эдвард Люттвак: это ключевой элемент совместных усилий стран, опасающихся подъема Китая и намеренных «сдержать» его геоэкономическими методами[308]. Или, как сказал бывший глава аппарата Белого дома Уильям Дейли, «если мы не установим правила торговли в Азиатско-Тихоокеанском регионе, их установит Китай»[309]. Пекин это понимает и противодействует американским планам.

Препятствием служит и внутриполитическая расстановка сил в США. Главным лоббистом проекта является Барак Обама. Но в его собственной партии ТТП отвергается по идеологическим мотивам, поскольку последствий заключения опасаются тесно связанные с демократами профсоюзы, опасающиеся конкуренции, а многие либералы видят угрозы для национальных регуляторов финансовых институтов, природоохранных стандартов, защиты прав занятых. 2 мая 2015 года представители Демократической партии США во главе с Элизабет Уоррен, сенатором от штата Массачусетс (наиболее влиятельная женщина в партии после Хиллари Клинтон), заблокировали рассмотрение законопроекта, который бы наделил президента США полномочиями заключать международные соглашения о свободной торговле по упрощенной процедуре (законопроект Fast track). Республиканцам идеологически более близки идеи свободной торговли. Но в Конгрессе тон во многом задают те законодатели, которые не готовы поддерживать ни одну инициативу Обамы, даже если она созвучна им идеологически.[310]

Азиатско-Тихоокеанский регион все более важен для США. Торговые связи американцев со странами Восточной Азии уже давно значительно выше, чем с европейскими государствами. Симптоматичными были позиционирование Обамы как первого тихоокеанского президента Соединенных Штатов и заявленный им и Хиллари Клинтон «разворот в сторону Азии». «Президент разделял мое стремление поставить Азию в фокус внешней политики администрации, — вспоминала Клинтон. — Рожденный на Гавайях, проведший годы своего становления в Индонезии, он чувствовал сильную личную связь с этим регионом и понимал ее значимость… В течение следующих четырех лет мы использовали то, что назвали «дипломатией передового базирования» в Азии, позаимствовав этот термин от наших военных коллег»[311].

Количественные параметры сдвига американской политики озвучил министр обороны США Леон Панетта в июне 2012 года на диалоге Шангри-Ла в Сингапуре: к 2020 году 60 % военных кораблей США, включая 6 авианосных группировок, будут базироваться в АТР[312]. Роберт Каплан обратил внимание на то, что с размещением американских морских пехотинцев в Австралии и флота в Сингапуре Соединенные Штаты связали воедино свою систему военно-морского присутствия сразу в двух океанах — Индийском и Тихом, — и отныне «морская система безопасности Большого Ближнего Востока и Восточной Азии начнет сливаться в одну, охватывающую географически все южное окаймление Евразии»[313].

Вопросом номер один является, безусловно, усиление Китая, главного стратегического визави США в XXI веке. Наиболее опасным сценарием рассматривается его усиление за счет Соединенных Штатов, т. е. путем замещения их связей с ближайшими союзниками влиянием Пекина. На сегодня этого не происходит: ни один ключевой военно-политический партнер США в Восточной Азии не рассматривает КНР как альтернативу Вашингтону, напротив, все они видят в Соединенных Штатах единственное государство, способное сбалансировать Китай и не допустить его доминирования в регионе. И все же Китай определенно увеличивает свое влияние в Восточной Азии и пока успешно нейтрализует создание любых коалиций, которые были бы направлены против него. На развитие двусторонних отношений значительно повлиял мировой финансово-экономический кризис, который выявил высокую степень взаимозависимости между крупнейшей потребляющей и крупнейшей производящей экономиками мира.

Китай выступил главным кредитором Соединенных Штатов и локомотивом глобального выхода из рецессии.

В книге 2009 года Захари Карабелл ввел в употребление быстро ставший популярным термин Кимерика (Chimerica)[314], обозначавший симбиоз двух экономик. Заговорили — с легкой руки вездесущего Бжезинского — и о «Большой двойке» (G-2) — неформальном союзе США и Китая, способном решать судьбы мира. Команда Обамы (заместитель госсекретаря Джеймс Стейнберг сформулировала и новый подход к американо-китайским отношениям — «стратегическое заверение», подразумевающее толерантную позицию США в отношении увеличения геополитической мощи и влияния Китая в мире в обмен на сотрудничество с США по ключевым вопросам безопасности[315].

Китай не может быстро расстаться со своими долларовыми активами, не рискуя обвалить доллар и американскую экономику, что приведет к обесценению собственных золотовалютных резервов и сжатию важнейшего рынка сбыта. Но медленно он это делает: доля ценных бумаг США в золотовалютных резервах Китая сокращается.

На протяжении последних лет именно Китай был в центре военного планирования Соединенных Штатов. В Пекине прекрасно осознают антикитайскую направленность концепции «воздушно-морской операции» и не раз высказывали озабоченность на этот счет[316]. В Соединенных Штатах в порядке вещей обсуждение различных сценариев военных действий с Китаем, в том числе и в киберпространстве (соперничество в нем рассматривается как фактор, который может только приблизить войну горячую)[317].

В апреле 2014 года Обама совершил вояж в Восточную Азию, в ходе которого подписал новое военное соглашение с Филиппинами. Усиливается американское военное сотрудничество с Японией и Кореей, впервые морские пехотинцы США размещены в Австралии, увеличивается число вылетов американских боевых самолетов из Сингапура. Прозвучали заявления о намерении получить возможность для «временного военного присутствия» США во Вьетнаме, Индонезии, Малайзии. Пентагон активно реанимирует американские и японские аэродромы времен Второй мировой войны в Тихом океане для целей сдерживания Китая. Хотя сам Обама заявлял, что в его планы входит лишь «обеспечение соблюдения международных правил и норм», агентство Синьхуа расценило визит как часть «хорошо просчитанного плана посадить Китай в клетку»[318].

В Вашингтоне внимательно следят за подъемом Индии, которая с 2000-х годов рассматривается в качестве возможного стратегического партнера, противовеса китайскому и, возможно, российскому и иранскому влиянию, союзника в борьбе с радикальным исламизмом.

Рассматривая Индию в качестве перспективного экспортера безопасности «в Индийском океане и за его пределами», Соединенные Штаты не готовы сделать на нее решающую стратегическую ставку в регионе, подтверждая верность «долгосрочному стратегическому партнерству с Пакистаном, построенному на фундаменте взаимных интересов и совместных усилий». Приверженность США альянсу с Пакистаном остается важнейшим препятствием к американо-индийскому сближению.

В кратко– и среднесрочной перспективе вектор угроз национальной безопасности указывает на т. н. Большой Ближний Восток. Ситуация там, в исламском мире в целом, тесно переплетена с внутренней политикой США ввиду наличия крупных лоббирующих групп: влиятельнейшей еврейской общины, многомиллионного иранского, арабского и других мусульманских сообществ. Крайне важна для Вашингтона и энергетическая, и финансовая (арабские деньги хранятся главным образом в американских банках) составляющие ближневосточной политики.

Отношения Соединенных Штатов со странами исламского мира всегда развивались крайне неравномерно. Заметное место занимали союзники США — Египет, Саудовская Аравия, Кувейт, Иордания, Марокко и Пакистан. Они обеспечивали Соединенным Штатам необходимую поддержку и значительно смягчали трения между Вашингтоном и наиболее активными исламскими движениями.

В первые месяцы своего президентства Обама попытался сделать реверанс в сторону арабо-исламского мира, символом чего стала его речь в Каирском университете, действительно вызвавшая положительный резонанс у мусульман. Однако ее следствием явилось и снижение рейтинга Обамы до пяти процентов в Израиле, что стало угрожать уже электоральной коалиции Демократической партии, в которой еврейские организации играют заметную роль. Результатом стал очевидный откат от первоначально заявленной ориентации и возвращение к более традиционным подходам.

В вопросе арабо-израильского урегулирования Обама попробовал проявить жесткость и настоять на согласии Израиля на урегулирование по формуле создания двух государств. Однако Израиль после строительства защитной стены, обещаний поставок новых систем ПВО, прекращения обстрелов с территории, подконтрольной ХАМАС, почувствовал себя в относительной безопасности и не демонстрировал заинтересованности в каком-либо урегулировании. После убедительной победы правых под руководством Вениамина Нетаньяху на выборах в апреле 2015 года «многолетние борцы за мир и дипломаты, которые посвятили жизнь решению израильско-палестинского конфликта путем создания двух государств, пребывают в более депрессивном и деморализованном состоянии, чем когда-либо ранее»[319].

Большое внимание администрация Обамы уделяло Афганистану, где общество на грани разрушения, жертвы среди мирных граждан приводят к тому, что целые группы населения, которые раньше сохраняли нейтралитет, все чаще поддерживали талибов. В то же время часть афганцев сумела наладить взаимовыгодные отношения с оккупационными силами, в первую очередь, через полулегальный наркобизнес, в котором заинтересованы местные князьки и американские наркокартели. Администрация Обамы в 2010 году резко увеличила американскую военную группировку в Афганистане, чтобы добиться решающих военных успехов. Особых успехов добиться не удалось, и США начали обещанный к 2014 году вывод войск.

Стабилизация ситуации в проблемном регионе или стране (как в Германии или Японии после Второй мировой войны) далеко не всегда является целью политики США, часто их устраивает долговременная дестабилизация, не позволяющая поверженному противнику встать на ноги. И в случае с Афганистаном, существует мнение, США заинтересованы не в фиксации, а дестабилизации ситуации. Линия на взаимодействие с талибами (премьер-министр Абдулла Абдулла в 2015 году впервые объявил о готовности начать прямые переговоры с ними)[320] напоминает шаги по созданию Аль-Каиды для борьбы с просоветскими афганцами в 1980-е годы и может означать готовность американцев передать власть в руки тех сил, которые (при возможной поддержке тех же наркокартелей) будут представлять постоянную и серьезную угрозу для соседей Афганистана.

В США верили, что иракские силы безопасности умеют сохранить порядок. Но после ухода американских войск страна вновь скатилась к гражданской войне. В начале президентства Обамы в Афганистане и Ираке размещалось 180 тысяч американских военных, в начале 2015 года — менее 15 тысяч[321]. На войны в этих двух странах США истратили от 4 до 6 трлн долл., потери США составили 6,7 тысячи погибших, 51 тысячу раненых[322]. Потери другой стороны в Соединенных Штатах никогда не считали, но только в Ираке число умерших перевалило за миллион.

Авантюрная политика США в Сирии, где Обама поддержал близкие Аль-Каиде группировки в попытке свергнуть режим Башара Асада, в итоге обернулась огромной головной болью для Вашингтона. Выросшее и вооружившееся в Сирии Исламское государство Ирака и Леванта захватило значительную часть территории Сирии и Ирака, что потребовало нового военного вмешательства США. Известный журналист Питер Бейкер писал: «Обама оказался там, где точно не хотел быть. Надеясь закончить войну в Ираке, Обама стал четвертым президентом подряд, кто приказывает начать военные действия на этом кладбище американских амбиций»[323]. В 2015 году из Белого дома прозвучали заявления о том, что война против ИГ может потребовать годы[324]. «Президент Обама поспешил создать коалицию региональных суннитских держав — Турция, Саудовская Аравия, Катар, Иордания, ОАЭ и Бахрейн, — но все эти страны имеют повестку дня, отличную от американской, и уничтожение ИГИЛ не является их первым приоритетом, — замечает британский знаток проблемы Патрик Кокберн. — …Им нравится, что ИГИЛ создает больше проблем шиитам, чем им самим»[325].

Роль Пакистана с сокращением числа сил коалиции в Афганистане возрастет. Значительная часть пакистанской элиты делает ставку на радикальные исламистские силы в расчете с их помощью добиться контроля над обширной территорией к западу и северу от страны. Обвинения пакистанских спецслужб со стороны США в пособничестве террористам оправданы. Но у США нет альтернативы поддержке Пакистана.

Растущее значение в стратегии национальной безопасности США имеет фактор Ирана, роль которого как региональной державы в последние несколько лет заметно выросла в результате ослабления его извечного противника — Ирака, возможности оказывать серьезное влияние на политику его шиитского руководства, научного рывка, позволившего Ирану выйти на высокий технологический уровень, недоступный основным партнерам США из числа арабских стран, и продвинуться в реализации ядерной программы. Одновременно у США создалось впечатление, что они имели возможность осуществить успешную операцию по смене власти в Тегеране. После ухода с политической арены президента Ахмадинежада Белый дом возобновил диалог с правительством Рухани. Но это решение вызвало серьезное раздражение произраильского лобби в Вашингтоне и суннитских стран — партнеров США на Ближнем Востоке. Переговоры по ядерной сделке и снятию санкций с Ирана затянулись.

Революционные события в Тунисе, Египте, Ливии, обострение внутренней ситуации в Алжире, Йемене, Сирии, Бахрейне поставили под сомнение исходные посылки региональной стратегии США. «Отчаянная по неразумности поддержка «арабской весны», которая диктовалась совсем призрачной надеждой на укрепление позиций западной демократии в мире, обернулась ослаблением в основном проамериканских режимов. Ближний Восток стал качественно менее стабильным»[326].

Политика Обамы в отношении пятерки БРИКС включала несколько противоречивых элементов. С одной стороны, с каждой из этих стран США поддерживают достаточно плотные отношения. С другой стороны, налицо стремление не допустить консолидации группы БРИКС для совместных действий, особенно с другими развивающимися странами, что позволило бы им стать глобальным игроком в ущерб США. В Америке сотрудничество в рамках БРИКС обсуждается лишь в двух контекстах: это либо невозможно, поскольку страны слишком разные; либо реакционно, коль скоро пятерка способна бросать вызов «свободному миру». Но чаще существование БРИКС или его саммиты просто игнорируют.

Империя юристов

Тема паралича американской политической системы стала уже общим местом в трудах аналитиков. Ниал Фергюсон утверждает: «Американцы когда-то могли гордо заявить, что их система задавала модель миру, Соединенные Штаты были правлением закона. Сейчас же мы видим правление юристов, что не одно и то же». США, по его мнению, отстают от остального мира в таких аспектах, как эффективность политической системы, ясность законов, достаточность регулирования, эффективность правовой системы, гибкость при увольнении и приеме на работу[327].

По-прежнему исключительно большая роль отводится законодательной и судебной власти в ущерб исполнительной и делает процесс принятия любого серьезного решения предметом долгой борьбы, парализующей власть, считает Фукуяма. «Конфликты, которые в Швеции или Японии разрешатся через тихие консультации между заинтересованными сторонами внутри бюрократии, в Америке будут бушевать через формальную судебную процедуру… Политика является следствием сильно специализированного, а потому непрозрачного процесса принятия решений судьями, которые неизбираемы и обычно занимают свои посты пожизненно».

По-прежнему огромная и растущая роль групп интересов и лоббистов «искажает демократический процесс и приводит к эрозии способности правительства эффективно действовать». В 1971 году в Вашингтоне существовало 175 зарегистрированных лоббистстких фирм, к 2009 году их число выросло до 13 700 с годовым бюджетом более 3,5 млрд долл. В США высокие ставки налога на корпорации, но почти никто не платит по таким ставкам, потому что почти все крупные компании — через лоббистов — добились для себя различных лазеек и изъятий. Государство стало огромным, но при этом наименее эффективным из всех демократических стран. «В период острой политической поляризации эта децентрализованная система все меньше и меньше способна представлять интересы большинства, но дает чрезмерное представительство взглядам групп интересов и организаций активистов, что не добавляет суверенитету американского народа»[328].

Степень зарегулированности различных сторон жизни зашкаливает. Такого количества различных бумаг, как при поступлении на временную работу в Калифорнийском технологическом институте, я не заполнял никогда, даже в Администрации Президента СССР. Налоговый кодекс, если соединить все нормы, составит 73 тысячи страниц. Количество нормативных актов федерального правительства, штатов и местных органов власти не поддается исчислению. В исследовании конкурентоспособности Всемирного экономического форума США оказались на 76-м месте по «бремени государственного регулирования».

Новый тур дискуссий о качестве американской демократии вызвали известные скандалы с прослушкой и пытками. В июне 2013 года The Washington Post и The Guardian опубликовали данные, согласно которым с 2007 года АНБ по требованию ФБР начала секретную программу по сбору информации PRISM. Она была запущена на основании закона о контроле за деятельностью иностранных разведок (FISA) и принятого в том же году закона Protect America Act (PAA), который позволяет вести слежку за агентами иностранных спецслужб за пределами США без соответствующего судебного решения. Программа позволила разведслужбам получить доступ к аудио– и видеофайлам, проверять сообщения электронной почты, а также выяснять местонахождение и перечень контактов пользователей. В числе компаний, сотрудничающих со спецслужбами, были названы Microsoft, Yahoo! Google, Facebook, AOL, Skype, YouTube, Apple и PalTalk. Стало также известно, что по запросу ФБР крупнейшая телекоммуникационная компания США Verizon в течение трех месяцев передавала спецслужбам данные о телефонных звонках американских граждан.

Обама выступил со специальным заявлением, в котором подтвердил наличие такой программы, но заверил, что она «не касается граждан США и тех, кто живет на территории страны». Тем самым президент впервые признал: спецслужбы США шпионят за иностранцами через соцсети. По его мнению, это — «скромная плата за участие в войне с терроризмом». Ряд членов Конгресса США заявили протест, сообщив, что ничего не знали о подобной операции спецслужб, хотя Обама уверял, что с каждым конгрессменом был проведен детальный брифинг. Обеспокоенность сбором данных в Интернете высказали и официальные представители ЕС, других зарубежных стран. Но США дали понять, что не собираются отказываться от слежки[329].

В январе 2014 года Обама запретил АНБ прослушивать телефонные звонки внутри США без судебного решения. Но при этом не запрещается «случайная» прослушка, если она ведется в рамках слежки за иностранными гражданами. Правовая основа деятельности разведорганов, как утверждают американские правозащитники, это черный ящик. В основе лежит исполнительный приказ 12333 еще президента Рейгана. Правила постоянно меняются в коридорах исполнительной власти без участия Конгресса и даже специального секретного суда по вопросам разведки, который принимает решения по прослушке внутри страны[330].

Летом 2014 года Обама признал, что спецслужбы США для целей борьбы с терроризмом активно использовали пытки, а в декабре появился соответствующий доклад сенатского комитета по разведке объемом в 6700 страниц, который по настоянию спецслужб был засекречен. Достоянием гласности стала выжимка из доклада, на которую тут же поступило особое мнение республиканцев, а затем опровержение со стороны ЦРУ[331]. Образ страны как светоча демократии заметно потускнел.

В 2015 году США вступили в ситуации классического разделенного правления, когда президент принадлежит к одной партии, а контроль над обеими палатами Конгресса — другой. Паралича государственной машины удастся избежать, прежде всего, благодаря нежеланию республиканцев представать партией голого обструкционизма и вынужденной готовности Обамы идти на компромисс с законодателями[332]. Именно вследствие такого компромисса удалось в декабре 2014 года (уже после начала финансового года) принять федеральный бюджет, в котором под давлением республиканцев были отменены многие нормы, введенные в дни кризиса для регулирования финансовой системы. «То, что случилось — это не о свободном рынке, это о жульническом капитализме»[333], — возмущался Пол Кругман в статье «Реванш Уолл-стрита».

Огромное возмущение республиканцев вызвала проведенная исполнительным приказом Обамы реформа, которая позволит избежать депортации примерно 5 млн незаконных мигрантов. Немедленно власти 17 штатов подготовили иски в суды, обвиняя президента в превышении полномочий. Во главе протестов оказался наиболее страдающий от миграции из Мексики Техас, в котором стали даже собирать подписи за выход штата из США[334].

Началась очередная президентская избирательная кампания — 2016 года. У демократов наилучшие шансы на выдвижение у Хиллари Клинтон. Среди республиканцев многие отдают пальму первенства Джеббу Бушу. Так что не исключено, что следующий президент будет представлять одну из недавно правивших фамилий.

Долларовая монополька

Экономическая модель США характеризуется сравнительно низкой степенью вовлеченности государства в перераспределение ВВП. Уровень налогообложения и государственных доходов в США меньше, чем в развитых странах Европы, и составляет примерно 30 % ВВП, тогда как во многих европейских государствах — 45–50 % ВВП. В налоговой системе основной упор сделан на подоходные налоги, а косвенные налоги, в частности НДС, применяются меньше. Это — одна из причин высокого уровня частного потребления в США.

Уровень государственных расходов в Соединенных Штатах также весьма низок — примерно 35 % ВВП (правда, в годы кризиса они вырастали до 43 % ВВП). В структуре бюджетных расходов велики затраты на традиционные силовые функции, доходящие до 6 % ВВП, втрое больше, чем в Евросюзе. А расходы на социальное обеспечение, здравоохранение и образование, напротив меньше — 15 % в США и 30 % в странах ЕС. Крупнейшими защищенными статьями бюджета являются четыре ключевые госпрограммы: социальное обеспечение, в рамках которой выплачиваются пенсии, а также пособия вдовам, сиротам и инвалидам; Медикейд, предоставляющую медицинскую обслуживание малоимущим слоям населения; «Медикэр», финансирующая услуги здравоохранения для пенсионеров и инвалидов, а также «Помощь малоимущим» (Welfare). В целом на долю защищенных статей приходилось 56 % федеральных расходов, а на долю дискретных — только 38 %. Еще 6 % составляли процентные платежи.

Из-за переноса индустриальных мощностей в другие страны США потеряли за 10 лет 5,6 млн рабочих мест, и их доля в мировом промышленном производстве сократилась с 27 до 19 %, тогда как доля КНР выросла с 7 % до 19,7 %. Внутри страны концентрируются высокотехнологичные производства — авиакосмическая, медицинская, военная, телекоммуникационная, компьютерная, фармацевтическая.

В 2014 году США, как в 1990-е, опережали другие развитые страны по росту ВВП — до 4 % в последние два квартала по сравнению с 1,8 % для ОЭСР[335]. Но любопытен феномен последних лет: в США наибольший прирост демонстрировали традиционные отрасли экономики и те штаты, которые производят нефть и газ. Как отмечают американские аналитики, «большие победители в современной экономике — «материальные парни» — люди, которые выращивают зерно, бурят нефть и прокладывают трубопроводы»[336].

Прежде всего, следует отметить так называемую «сланцевую революцию» — резкое увеличение добычи сланцевого газа и нефти. В 2000 году на него приходилось только 2 % газоснабжения в США, в 2012 году — 37 %, а через два десятилетия эта цифра достигнет 65 %. Уже разведанные в США запасы позволят поддерживать современный уровень потребления газа на протяжении более чем ста лет[337]. Развитие сланцевых технологий позволило США еще в 2013 году стать крупнейшей газодобывающей страной в мире, а в первом полугодии 2014 года выйти в мировые лидеры и по добыче нефти — 11,5 млн баррелей в сутки. Падение цен на нефть имело двоякое последствие для американской экономики. С одной стороны, подешевевшее топливо оживило предпринимательскую и потребительскую активность. С другой, началось сокращение бурения новых скважин сланцевого газа, добыча которого становилась нерентабельной[338].

США — второй экспортер в мире (после Китая), по итогам 2013 года объем экспорта товаров и услуг превысил 2,3 трлн долл[339]. По темпам прироста в структуре американской внешней торговли лидируют также энергоносители — бензин, керосин, дизельное топливо, а также уголь (годовой прирост на 114 % в 2013–2014 годах), за которыми следуют нефть и газ (рост на 68,3 %). В среднем прирост по сырьевым товарам составил 32,7 %. И, напротив, доля США в общемировом экспорте промышленных товаров с 2001 по 2014 год снизилась с 19 до 11 % (Евросоюза с 22 до 20 %, тогда как доля Китая выросла с 7 до 21 %). Так что, вопреки установке Обамы, США увеличивают не высокотехнологический, а сырьевой экспорт[340].

Конкурентным преимуществом США является научно-технологическое лидерство. В 2010 году на долю США приходилось 34,4 % мировых расходов на научные исследования (Япония и Китай — по 12,3 %, весь Европейский союз — 23,3 %, Россия — 1,9 %). Из девяти важнейших технологий — композитные материалы и нанотехнологии, сельскохозяйственные, медицинские, энергетические, компьютерные, информационные, авиакосмические и автомобильные технологии — США занимают первую позицию в восьми областях (исключение — автомобили, которые лучше в Германии и Японии).

Самый мощный инструмент экономической политики США — доллар, который на протяжении почти 90 лет является основным, и 70 лет — практически монопольным платежным средством, инструментом накопления и кредита. Курс доллара вообще не волнует ФРС при проведении денежной политики. Долларом можно расплатиться в любой точке мира. Ими оплачивают экспортируемые из США товары. Очень хороший американский товар, с которого получается едва ли не наибольшая чистая прибыль, — бумажные доллары (они стоят казначейству не больше цены бумаги и печати), 60 % которых обращаются за пределами Соединенных Штатов. Их было бы еще больше, если бы не купюры в 500 евро, которые более популярны среди наркоторговцев, контрабандистов и других представителей международного преступного мира[341]. Удельный вес доллара в международных расчетах составлял 86 %, в международных резервах — 64 %, в иностранных банкнотах, обращающихся за рубежом, — 65 %, в хранящихся долговых обязательствах — 46 %[342]. Вместе с тем с появлением евро относительное место доллара уменьшилось, в этом же направлении действует растущий интерес к юаню.

С 1980-х годов Соединенные Штаты потребляют больше, чем производят, все глубже залезая в долг. Государственный долг США колоссален, он превышает размеры ВВП (как и совокупный размер долгов домохозяйств). Однако преимущество мировой роли доллара помогало покрывать дефициты федерального бюджета посредством «количественного смягчения», выпуска облигаций федерального правительства без угрозы для стабильности финансовой системы США. Имеет значение и то, что рынок ценных бумаг по размерам денежных активов значительно превосходит банковский сектор. Граждане, американские финансовые институты, иностранные центральные банки и компании бесперебойно поглощали выпуски американских государственных облигаций, которые рассматриваются как безрисковые активы, наличие которых обязательно в инвестиционных портфелях. Примечательно, что дело редко доходит до погашения этих обязательств. В отсутствие других привлекательных сфер приложения спрос на казначейские обязательства по-прежнему велик, и это позволяет заменять облигации, которым наступил срок погашения, новыми выпусками.

Даже тот факт, что рейтинговые агентства «Мудиз» и «Стэндэрд энд Пурс» в августе 2011 года впервые в истории понизили кредитный рейтинг США в связи с политическими рисками, не отразился на покупках облигаций американского казначейства иностранными кредиторами. Страны, располагающие избытком капитала, не имеют реальной альтернативы американскому инвестиционному рынку. В 2015 году Китай перестал быть главным держателем американского долга и с 1,223 трлн долл. уступил первенство Японии (1,224 трлн). Россия, резко сокращавшая эту позицию — со 164,9 млрд в 2013 году до 69,6 млрд, являлась двадцатым в мире держателем долга[343].

США по-прежнему опережают другие страны по капитализации рынка. В 10.10 утра 25 августа 2014 года индекс Standard&Poors-500 впервые в истории перевалил за отметку 2000, а общая капитализация эмитировавших акции компаний достигла 66 трлн долл. Индекс утроился с марта 2009 года, рынок рос на протяжении 65 месяцев. Впрочем, на фоне безграничного биржевого оптимизма зазвучали голоса, предупреждающие о возможности образования нового пузыря[344]. С началом войны с ИГИЛ в Ираке индекс вновь опустился ниже 2 тысяч.

Бюджет, предложенный Обамой на 2016 год (если республиканский конгресс его примет), исходит из повышения налогов, увеличения расходов, а также продолжения бюджетных дефицитов, превышающих 75 % ВВП, на ближайшее десятилетие. Американская экономика остается слабо глобализированной — экспорт товаров и услуг составляет только 14 % от ВВП, тогда как в ЕС — 26 %[345].

Огромным и во многом неподконтрольным остается рынок деривативов, связанный с процентными и валютными операциями, а также сделками с акциями, товарными контрактами, с банковскими кредитами. В середине 2008 года общий объем операций с деривативами на внебиржевом рынке, где происходит подавляющая часть этих сделок, достиг 672 трлн долл. (!). Под влиянием кризиса к середине 2010 года он сократился до 582 трлн долл., а затем снова стал расти. Компании в 2012–2013 годах получали рекордные прибыли, но не спешили их инвестировать, значительная их часть оседала на зарубежных счетах, уходя от налогообложения в США. 60 крупнейших американских компаний на конец 2012 года имели на заграничных счетах 1,3 трлн долл., выведя 40 % прибыли из-под налогов[346]. А в последнем квартале 2014 года прибыли корпораций упали на 1,6 % и были на 6,4 % ниже, чем годом ранее.

Серьезным источником опасений для американской элиты выступает деградация инфраструктуры. «Если Китай строит новые аэропорты и дороги, Европа, Япония, а теперь и Китай могут похвастаться высокоскоростными поездами, американские аналоги намертво застряли в ХХ веке, — сетует Збигнев Бжезинский. — Только на Китай приходится 5000 км железнодорожного полотна для сверхскоростных пассажирских экспрессов — в США нет ни одного. Аэропорты Пекина и Шанхая по эффективности и элегантности на десятилетия опережают свои эквиваленты в Вашингтоне и Нью-Йорке, которые все более унизительно отдают третьим миром»[347]. Крупные аварии на транспорте, как та, что в мае 2015 стряслась с поездом компании «Амтрэк» под Филадельфией, становятся все более частыми[348].

Быстро растет неравенство по расовой линии. Доход средней черной семьи с 2000 года снизился с 64 до 58 % от дохода белой семьи (у афроамериканской семьи 33 тысячи долл. в год, у белой — 55 тысяч). По накопленному богатству афроамериканская семья отставала от белой в 2005 году в 11 раз, в 2009-м — после того, как лопнул ипотечный пузырь, — в 20 раз. В 1960-е годы били тревогу по поводу того, что 25 % черных детей рождаются вне семьи. Сегодня этот показатель — 72 % (для белых — 29 %), причем почти всегда речь идет о действительно одиноких матерях. Школы для афроамериканцев недофинансированы, 17-летний школьник из негритянской семьи читает и считает, как 13-летний белый. 45 % белых в возрасте от 18 до 24 лет учатся в колледже и 36 % черных. Безработица среди афроамериканцев — 15 %, вдвое выше чем среди белых.

Правоохранительная система предвзята в отношении черных, что хорошо видно на примере города Фергюсона, где в 2014 году произошли серьезные волнения на расовой почве. К 30–34 годам каждый десятый афроамериканец оказывается за решеткой (37 % всего населения тюрем), а среди белых один из 61[349]. «Соединенные Штаты серьезно изменились после Акта о гражданских правах, — уверен социолог из Университета Калифорнии Джон Скрентни. — Но мы, американцы, все еще очень далеки от того дня, когда раса перестанет играть роль в обществе»[350].

Соединенные Штаты на протяжении всей своей истории были образцовым «плавильным котлом», в котором в единую американскую нацию успешно переплавлялись выходцы из разных стран и культур. Но с конца ХХ века активно заговорили о «культурной и политической фрагментации», «эрозии национальной идентичности». По мнению Хантингтона, это имело четыре следствия: «популярность доктрины мультикультурализма и разнообразия в группах элиты и специальных интересов, которые поставили расовые, этнические, половые и другие идентичности над национальной идентичностью; слабость или отсутствие факторов, которые раньше способствовали ассимиляции иммигрантов, при усилении тенденции среди иммигрантов сохранять двойные лояльности, идентичность, гражданство; доминирование среди иммигрантов, особенно из Мексики, говорящих на одном языке, не английском (феномен, беспрецедентный для американской истории), что усиливает тенденцию к испанизации и превращению Америки в билингвальное, бикультурное общество; денационализация важных сегментов американской элиты и растущий разрыв между ее космополитическими и транснациональными установками и все еще сильно националистическими и патриотическими ценностями американского народа»[351].

Соединенные Штаты располагают существенным демографическим дивидендом, преимущественно за счет иммиграции. Вместе с тем кризис оказал воздействие и на демографическую ситуацию: в последние годы темпы прироста населения падали из-за безработицы в цветных семьях, решений молодежи подождать со вступлением в брак или заведением ребенка. В 2010 году количество родившихся по сравнению с предыдущим годом сократилось на 124 тысячи, в 2011-м — еще на 46 тысяч. Сегодня уровень фертильности в США составляет 1,9, что меньше, чем, скажем, во Франции или Великобритании[352].

Не все блестяще в образовательной системе. По уровню среднего образования Соединенные Штаты не входят даже в первую двадцатку наиболее успешных стран, уступая Польше и Эстонии. Однако по университетскому образованию Америка пока не имеет себе равных. Фарид Закария пишет: «Высшее образование — лучшая промышленность Америки… Имея 5 процентов от населения Земли, Соединенные Штаты полностью доминируют в области высшего образования, обладая либо 42, либо 68 процентами университетов, входящих в пятьдесят лучших вузов мира (в зависимости от того, каким рейтингом вы пользуетесь). Ни в какой другой сфере преимущество Америки не является столь подавляющим»[353]. На сферу образования тратится 7 % ВВП, доля лиц с высшим образованием в составе рабочей силы — 30 %, среднее число лет обучения американцев — около 13[354]. Поставлена задача к 2020 году иметь самый высокий в мире процент выпускников с высшим образованием (сейчас США пятые в 43 % — после России, Канады, Японии и Израиля), подготовить 100 тысяч учителей по естественным наукам, технологическим, инженерным и математическим дисциплинам. Впрочем, по оценкам экспертов, в США существуют 125 университетов, которые «способны обеспечить значительную часть важнейших фундаментальных знаний и практических исследовательских открытий, которые создаются в мире»[355].

США — абсолютный лидер по совокупным расходам на здравоохранение (около 18 % ВВП, в сравнении с 11 % в среднем по странам ОЭСР). Однако лишь 29 % американцев имеют обязательную государственную страховку, это — наименьший показатель среди всех стран ОЭСР, а 16,7 % населения США не имеют никакой медицинской страховки (а среди лиц, не имеющих гражданства — 46 %).

Констатируя социально-экономические проблемы США, следует в то же время подчеркнуть, что экономика США все еще составляет примерно пятую часть мирового ВВП, только на потребление американских граждан приходится более 15 % ВВП планеты. Реальный (внедряемый) научно-технический прогресс мира во многом сконцентрирован в Соединенных Штатах. Тезис о крахе доллара пока не имеет под собой оснований: США не «печатают деньги», а продают ценные бумаги, которые экономические агенты других стран покупают добровольно. Долговые проблемы США менее остры, чем в странах ЕС и Японии.

Русские наоборот

Каковы «истоки американского поведения»? Декан факультета политологии МГИМО Алексей Богатуров выделял несколько универсальных компонентов внешнеполитического мышления США: «Уверенность в превосходстве — первая и, возможно, главная черта американского мировидения… На идее превосходства высится махина американского патриотизма — неистощимо многообразного, сводимого, однако к общему знаменателю: многое в Америке нужно исправить, но это — лучшая страна в мире. Идея превосходства — такая же въевшаяся черта американского сознания, как чувство уязвленности (обиды на самих себя) — современного русского. В данном смысле американцы — это «русские наоборот»… В США могут, не стесняясь, словесно «отхлестать» любого президента. Но усомниться в Америке? Унизить собственную страну даже словом — значит, по американским понятиям, выйти за рамки морали, поставить себя вне рамок приличия… Оборотная сторона американского патриотизма — искренняя, временами слепая и пугающая убежденность в том, что предназначение Соединенных Штатов — не только «служить примером миру», но и действительно «помогать» ему прийти в соответствие с американскими представлениями о добре и зле».

Идея «свободы-демократии» (liberty) легко трансформируется в идею «свободы Америки», что подразумевает не только право США быть свободными, но и их право свободно действовать. Представление об оправданности американского превосходства дает возможность отбросить сомнения в уместности расширительных толкований прав и глобальной ответственности США. Американцам трудно понять, почему другие страны не хотят скопировать практики и институты, доказавшие свое преимущество в США. Стремление «обратить в демократию» против воли обращаемых (в Ираке и Афганистане) — болезненная черта американского мировосприятия. Ирония по этому вопросу вызывает в Америке недоумение или холодную отстраненность.

Сферой исключительных американских интересов в Вашингтоне считают весь мир. При этом никакой другой стране не полагается иметь военно-политические интересы в Западном полушарии, Северной Америке, на Ближнем и Среднем Востоке. Американцы терпят факт наличия у России и Китая собственных стратегических интересов в непосредственной близости у их границ. Но попытки Москвы или Пекина создать там зоны своего исключительного влияния воспринимаются Вашингтоном как противоречащие его интересам.

Международная жизнь — последнее, что интересует американцев, они поглощены внутренними делами, если речь не идет о крупной войне, типа иракской. Но и такая война — вопрос для американца внутренний. Соль новостей из горячих точек — это не страдания иракцев или афганцев, а сколько еще американских солдат может погибнуть и вырастут ли цены на бензин? «Представления о географии, истории, культурных особенностях внешнего мира не очень занимают американцев. Все, что не является американским, значимо лишь постольку, поскольку способно с ним соперничать»[356]. Там искренне полагают, что если в мире есть что-то стоящее, то США его купят.

«Изоляция привела к тому, что американцы плохо понимают мир за пределами своей страны, — уверяет Фарид Закария. — Американцы почти не знают иностранных языков, почти ничего не знают о зарубежных культурах и по-прежнему даже не думают о том, что эту ситуацию надо исправлять. Американцы редко сравнивают что-либо с мировыми стандартами, потому что убеждены: именно их путь самый лучший и самый прогрессивный… Американские политики постоянно и неразборчиво требуют, клеймят, накладывают санкции и проклинают целые страны за их ошибки и упущения. Только за последние пятнадцать лет Соединенные Штаты наложили санкции на половину населения планеты. Мы — единственная страна, которая издает ежегодный отчет о поведении всех других стран. Вашингтон, округ Колумбия, похож на пузырь, раздутый от самодовольства, и здесь совершенно не понимают, что происходит во внешнем мире»[357].

Концепция «американской исключительности» не только жива, но и становится все более популярной. Дотошные аналитики подсчитали, что этот термин появлялся в национальных публикациях 457 раз в 1980–2000 годах, 2558 раз в 2000–2010-м и 4172 раза в 2010–2012 годах, став чуть ли не центральным в предвыборной полемике между Обамой и Ромни. «Исключительность — не просто риторическое устройство, — пишет президент MapStory Foundation Роберт Томс. — Это не просто концепция или аргумент, это переплетенная связка идей, которые в совокупности представляют американскую веру, или идеологию. Американская исключительность предполагает веру в то, что Соединенные Штаты уникальны среди всех стран, а для многих — превосходят все другие. Согласно опросу Гэллапа в декабре 2010 года 80 % американцев положительно ответили на вопрос, имеют ли США «уникальные особенности, которые делают их величайшей страной в мире». Другой взгляд на исключительность состоит в том, что Америка имеет специальную предначертанную роль в делах мира, который она должна вести за собой. Для кого-то американская исключительность это миссия долга, для других — прикрытие для империализма»[358].

Америку бессмысленно осуждать, а тем более пытаться ее поменять. Она такая, какая есть, и иной в обозримом будущем не станет. Ее надо понимать и с учетом этого понимания строить свою политику.

Если несколько лет назад в Вашингтоне рассуждали о том, как растянуть однополярный момент на весь XXI век, то сейчас с легкой руки Фарида Закарии популярны рассуждения о наступлении «постамериканской эпохи». «С ростом активности других стран огромное поле деятельности Америки неминуемо сократится… Новый порядок отнюдь не означает заката Америки, потому что я верю в американскую мощь и в то, что в новом мире не будет сверхдержав, а будет разнообразие сил, между которыми Вашингтон сможет лавировать и которые, возможно даже, поможет направлять. Но все же, говоря чисто экономическим языком, по мере подъема всего остального мира Америку неминуемо ждет спад»[359].

Холодная война миров

В вышедших в 2014 году мемуарах Роберт Гейтс давал весьма критическую оценку политики США на российском направлении, подчеркивая, что «с 1993 года Запад и, особенно, Соединенные Штаты сильно недооценивали степень российского унижения от проигрыша холодной войны и распада Советского Союза, что означало конец многовековой Российской империи. Самонадеянность после этого крушения американских официальных лиц, ученых, бизнесменов и политиков, которые говорили русским, как им строить внутреннюю и внешнюю политику (не учитывая внутреннего психологического воздействия падения со сверхдержавного статуса), привела к глубоким и долговременным обиде и горечи… Слишком быстрое после коллапса СССР включение столь большого количества ранее подчиненных ему стран в НАТО было ошибкой… Когда Россия была слабой в 1990-е и позже, мы не принимали российские интересы всерьез. Мы не утруждали себя взглянуть на мир с ее позиции и не выстроили отношения на перспективу»[360].

Россия оказалась относительно высоко в системе внешнеполитических приоритетов администрации Обамы — как один из поднимающихся крупных центров силы, крупный игрок на энергетическом рынке, единственная страна, обладающая способностью создать экзистенциальную угрозу Соединенным Штатам, и возможный источник угроз безопасности в Евразии. Белый дом приостановил реализацию планов ускоренного принятия Украины и Грузии в НАТО при сохранении военного сотрудничества на уровне, необходимом для фактической подготовки к членству. При этом, как справедливо сетовал директор Института США и Канады РАН академик Сергей Рогов, «у стратегического партнерства России и США нет внутриполитической базы»[361].

Война в Южной Осетии была интерпретирована как свидетельство возрождения авторитарной и агрессивной России. На слушаниях в комитете по делам вооруженных сил сената США 24 марта 2009 года генерал Джон Крэддок, одновременно руководящий Европейским командованием ВС США и Объединенными ВС НАТО в Европе, заявил: «Если до тех пор прогноз США и НАТО основывался на отсутствии угрозы вторжения в Европе и Евразии, то теперь ошибочность этого прогноза представляется доказанной»[362]. Следствием подобных оценок стали демонстративное возобновление планирования конвенциальных военных действий против России в случае «агрессии» против государств Балтии и программа военно-воздушных и военно-морских учений в непосредственной близости от наших границ весной — осенью 2010 года.

Вместе с тем оказалась возможной «перезагрузка». В ее основе, считал Эндрю Качинс из Карнеги, лежали три главные причины: «(1) растущая срочность разрешения иранского ядерного вопроса; (2) нужда в дополнительных транспортых путях в Афганистан для поддержки растущего военного присутствия и (3) возвращение к более многостороннему подходу для обеспечения ядерной безопасности и укрепления режима нераспространения»[363].

Новый тур обострения отношений наметился в связи с избирательным циклом 2011–2012 годов в России, возвращением Путина на пост президента, волной обвинений Москвы со стороны Вашингтона в усилении диктаторских тенденций и нарушениях прав человека и, наконец, в связи с событиями в Сирии. В США заговорили о начале новой холодной войны, не жалея эпитетов в адрес России.

Во время президентской кампании 2012 года кандидат республиканцев Митт Ромни называл Россию «геополитическим врагом номер один». Осуществленные в июне 2013 года перестановки во внешнеполитической команде Обамы, когда его помощником по национальной безопасности стала Сьюзан Райс, а послом США в ООН — Саманта Пауэр — представительницы интервенционистского крыла, пришедшие на смену прагматикам и реалистам, — тоже не предвещали ничего хорошего для российско-американских отношений[364]. Новое обострение вызвало дело Эдварда Сноудена, которое США восприняли как пощечину.

Наступление на российские интересы продолжилось через организацию Вашингтоном смены режима в Киеве. По признанию заместителя госсекретаря Виктории Нуланд, на «поддержку демократии» на Украине только США израсходовали в последние годы 5 млрд долларов. Для России это вызов не геополитический — это вызов экзистенциальный, и Москва повела себя соответственно. Референдум о присоединении Крыма к России, а затем поддержка Москвой ополченцев Новороссии, с оружием защищавших свой край от киевской карательной операции, оказались серьезнейшим вызовом для руководства США, которое не могло демонстрировать бессилие в ситуации, когда престиж Америки в мире падает.

Вопрос «Что делать с путинской Россией?» стал одним из центральных, если не центральным в американской внешней политике, на который прозвучал весь спектр ответов.

Наиболее жесткую позицию заняли неоконсерваторы, чьи взгляды озвучивали и правые республиканцы, обвинявшие Обаму в непростительной слабости и призывавшие вернуться к холодной войне и сдерживанию. Сенатор Джон Маккейн утверждал: «В течение пяти лет американцам говорили, что «опасность войны сокращается», что мы можем выходить из мира без особого вреда для наших целей и интересов. Это создало впечатление, что Америка слаба, а на таких людях, как Путин, слабость выглядит провоцирующе»[365].

Фукуяма призвал не увлекаться борьбой с исламистами и помнить, что главными угрозами мировому порядку выступают Россия и Китай. Путин перешел критическую черту: «Весь европейский порядок после холодной войны базировался на признании Россией того, что русские меньшинства в соседних странах останутся на месте. Путин поставил это под вопрос, и последствия будут ощущаться от Молдовы до Казахстана и Эстонии». Выход Фукуяма видел в «возрождении НАТО как настоящего военного альянса, а не инструмента для продвижения демократии, и создании международной структуры, которая не позволит соседям Китая остаться с ним один на один»[366].

Либеральные интернационалисты, к числу которых принадлежал и сам Обама, предлагали широкий набор мер. Бывший посол в Москве Майкл Макфолл, которому явно не дают покоя лавры Кеннана, опубликовал в марте 2014 года статью «Вступая в конфронтацию с путинской Россией». Это своего рода «короткая телеграмма», но с теми же выводами. Россия слаба по сравнению с СССР, у нее нет союзников. Достаточно возродить политику конфронтации, подтянуть партнеров, открыть глаза китайцам и среднеазиатам, помочь Украине превратиться в образцовую демократию, задавить Россию санкциями — и она будет сокрушена или встанет на путь истинный под знаменами сторонников демократических ценностей[367]. В августе Макфолл конкретизировал свои предложения в статье «Чтобы побить Путина, поможем Украине». Эта поддержка должна была включать предоставление Киеву максимума разведывательной информации, нелетального военного снаряжения, информационную кампанию против России в СМИ и Интернете, помощь беженцам, международную конференцию доноров для сбора средств на восстановление Донбасса, содействие экономическим реформам и демократической консолидации Украины, диалог с подлинными представителями Юго-Востока (не связанными с Россией), децентрализацию и гарантии использования там русского языка[368].

У России нашлись сторонники среди американских ультраконсерваторов. Так, Патрик Бьюкенен полагает: «Путин пытается показать, что Москва — это праведный город современности, а также центр сопротивления контрреформаторства новому язычеству. В войне культур за будущее человечества Путин твердо и уверенно водружает российский флаг на стороне традиционного христианства. В его недавних выступлениях прослеживаются отголоски деклараций Иоанна Павла II, который в своей энциклике Evangelium Vitae (Евангелие жизни) в 1995 году подверг Запад суровой критике за его поклонение «культуре смерти»[369].

Еще сильнее солидаризируются с Путиным американские левые и антиглобалисты. Один из них — Дон Мартен — утверждает: «Когда-нибудь историки, возможно, назовут происходящее началом конца надменной, свихнувшейся от гордыни американской империи — если, конечно, это не станет началом конца человечества. Ученые объяснят, что виной всему была полная безответственность трехглавого чудовища по имени Обама-Байден-Керри и его бесчисленных летучих обезьян — неоконсерваторов и либеральных интервенционистов»[370].

Политика Обамы в отношении России, как, впрочем, и во многих других случаях, явилась сочетанием рецептов неоконсерваторов и либеральных интернационалистов. «Своими, с американской точки зрения, вызывающе несистемными действиями в Крыму Москва фактически поставила вопрос о способности Вашингтона как мирового лидера добиваться поставленных целей и поддерживать нормы и принципы сложившегося после 1991 года миропорядка… Поэтому «своеволие ревизионистской державы» необходимо решительно пресекать. Поворот к сдерживанию России в рамках подобного восприятия ситуации был неизбежен»[371]. Были введены санкции против многих представителей российской элиты, нефтегазового, оборонного и банковского секторов России. С осени 2014 года во всех своих речах Барак Обама стал называть Россию в числе трех основных угроз безопасности человечества, наряду с Исламским государством и лихорадкой Эбола.

Во второй год конфликта хор голосов при обсуждении политики в отношении России становится чуть более взвешенным, хотя в основном остается антироссийским. Так, Стив Сестанович, активно расширявший НАТО, работая в администрации Клинтона, видит ответ в возвращении к долговременной ремилитаризации Европы, увеличении присутствия «натовского сапога» в Восточной Европе и вооружении Украины[372]. Но все больше экспертов уверяют, что давно пора вступить в политический диалог с Москвой об основах безопасности в Европе, поскольку «поиск конфронтации с Россией в конце концов может привести к Армагеддону»[373].

Глава 4. География русской судьбы

Россия одно из немногих (двух-трех) государств на планете, которые могут похвастаться пятью веками непрерывного суверенного существования, не прерванного завоеваниями извне или нахождением под чьей-то сторонней властью.

Душевный пейзаж

Главный фактор, определяющий судьбу России — это самая северная и самая холодная страна в мире. Две трети ее территории покрыты снегом две трети года. «Боковая ветвь православно-христианской цивилизации в России подверглась вызову лесов, дождей и морозов, еще более суровому, чем тот, с которым пришлось бороться западной цивилизации»[374], — подчеркивал Тойнби. Средняя температура в СССР составляла минус 2 градуса по Цельсию (в Китае — +25). В Российской Федерации, лишившейся ряда теплых регионов, средняя температура упала до –5,5 градуса. Москва — весьма теплое место по российским меркам — является самой холодной столицей мира (соревнуясь за этот титул с Оттавой и Улан-Батором). Континентальный климат предопределяет огромный перепад температур. Если в районе экватора Земли разницы между средней температурой зимой и летом практически нет, в Великобритании, Франции или Испании она составляет 10–15 градусов, то в районе Москвы она превышает 30, а между Енисеем и Становым хребтом достигает 65 градусов. Здесь же — в районе Верхоянска — находится глобальный полюс холода.

Такое местоположение имело позитивные аспекты. Суровая зима предохраняла Россию от тропических болезней, которые опустошали другие части земного шара. Северные леса были богаты зверем, а на меха в мире всегда существовал большой спрос; леса давали древесину, из которой на протяжении веков была выстроена почти вся российская недвижимость, создавался флот. Леса хоть немного защищали от кочевников. Но размеры и климат страны брали свой дополнительный налог с любой деятельности. Леса и болота создавали на каждом шагу множество непредвиденных опасностей. Это приучало внимательно следить за природой, развивало осторожность и изворотливость в трудных обстоятельствах, привычку к терпеливому преодолению невзгод и лишений. «В Европе нет народа менее избалованного и притязательного, приученного меньше ждать от природы и судьбы и более выносливого»[375], — подчеркивал Василий Ключевский.

Восточно-Европейская равнина — весьма неблагоприятный регион для сельского хозяйства, основного занятия его населения. Если в Западной Европе сельскохозяйственные работы производятся в течение 300 дней с февраля по ноябрь (с двухмесячным мертвым сезоном), то в России для подобной деятельности пригодны всего 130 дней, из которых 30 суток — сенокос и 100 — земледелие.

Плодородие обрабатываемой земли было низким, на протяжении веков урожайность на помещичьих землях традиционного российского Нечерноземья составляла сам 2, сам 3 (то есть из одного посаженного зерна вырастали 2–3), на крестьянских — еще ниже. В Англии, где снег — большая редкость, урожай достигал сам 10. Короткое время полевых работ не оставляло места для новаторства и экспериментов: один неверный шаг, потеря нескольких дней — и впереди маячит голод[376].

Хозяйство русских крестьян, а они еще в начале ХХ века составляли более 85 % населения, базировалось на сжатом цикле полевых работ и предполагало способность к тяжелому и героическому труду в течение короткого сельскохозяйственного сезона. Но шесть-семь месяцев в году земледелие было невозможным из-за погодных условий. Крестьяне мастерили мебель и домашнюю утварь, пряли, шили одежду, заготавливали дрова, ходили за скотиной, что создавало тип разносторонне развитого, выносливого, энергичного, но необязательно готового к систематическому труду человека. Отсюда же, полагаю, и нередко загульные формы релаксации — и в минуты, и в долгие зимние месяцы отдыха.

Большая часть России находится в зоне рискованного земледелия, где урожаи вовсе не гарантированы. Неурожаи не раз становились причиной страшного голода, когда люди вымирали тысячами и сотнями тысяч. Была и особая форма техногенного катастрофизма: деревянная Россия (в большинстве регионов Восточно-Европейской равнины нет камня, пригодного для строительства) периодически выгорала. Отсюда исключительная стойкость к ударам судьбы: люди веками были одинаково готовы и к подаркам природы, и к бедствиям.

Крайняя слабость индивидуального хозяйства компенсировалась громадной ролью крестьянской общины. Любые неприятности — болезнь, падеж скота, пожар, насекомые-вредители, засухи, лютые морозы — могли создать угрозу выживанию. Крестьяне нуждались в общине из-за необходимости взаимовыручки: в восстановлении сгоревшего дома или в сборе урожая для заболевшего соседа. Земли в стране было много, но, как справедливо подмечал академик и ректор Московского университета в предреволюционные годы Матвей Любавский, «сравнительно мало было хлебородной земли»[377] (значение малоземелья в какой-то степени снижала низкая плотность населения, в период раннего Средневековья она в России была примерно в три-шесть раз меньше, чем на Западе). Это имело следствием экстенсивное производство и требовало распашки все новых площадей. Отсюда подмеченный Ключевским алгоритм российского развития: «История России есть история страны, которая колонизуется»[378].

Колонизация, которая была далеко не только процессом поиска новых плодородных земель, предопределила размеры России, охватившей в итоге 11 часовых поясов (хотя официально сегодня осталось только девять), что тоже стало важнейшим компонентом российской матрицы, наложило отпечаток на все аспекты существования страны. «Пейзаж русской души соответствует пейзажу русской земли, та же безграничность, бесформенность, устремленность в бесконечность, широта»[379], — утверждал Николай Бердяев.

Российская цивилизация была речной. Реки были и основными средствами коммуникации и основными защитницами, создавая естественные преграды. Но зимой они замерзали. И они же указывали завоевателям, где искать населенные пункты русских, которые размещались по берегам рек.

Территория России всегда была исключительно уязвима для завоеваний. А геополитическое окружение России никогда не отличалось спокойствием и миролюбием. Ни одно государство мира не могло сравниться с ней по количеству соседствующих народов, не все из которых отличались миролюбием. Русь находилась на стыке Европы и Азии — этом «проходном дворе» человечества. Подвижность границ, их уязвимость вынуждали держать оборону практически по всему периметру, на всех направлениях действий реального или вполне вероятного противника, а это означало: и на юге, и на западе, и на востоке.

Величайший военный стратег Карл фон Клаузевиц, в 1812 году служивший в русской армии, отмечал, что стратегически Россия не защитима. Клаузевиц считал, что Россию спасало то обстоятельство, что из-за мороза в ней мало кому хотелось задерживаться, а тем более жить. И пространство. «Русское государство так велико, что позволяет играть в «кошки-мышки» с неприятельской армией; на этом и должна базироваться в основном идея ее обороны против превосходных сил неприятеля. Отступление в глубь страны завлекает туда же неприятельскую армию, оставляя в ее тылу обширные пространства, которые они занять не в состоянии»[380]. Так будут поступать и Петр I в войне со шведами, и Александр I, и Сталин, противостоявшие вооруженным силам большинства континентальных европейских государств, которые привели Наполеон и Гитлер.

Сложнее обстояло дело с южными рубежами, где на равнинах, тянущихся от Монголии до Карпат, с VII века до н. э. до XVIII века нашей эры безраздельно властвовали воинственные кочевые племена. Долгое время Великая Степь являлась определяющим фактором и российской истории. Но в истории средневековой Руси можно насчитать лишь не более двух с небольшим десятилетий — время княжения Ярослава Мудрого и начало правления его сыновей, — когда она не испытывала прямой угрозы с юга. И это были годы настоящего расцвета Киевской Руси.

Страна в любую минуту могла подвергнуться опустошительному нападению — не просто для ограбления, а с целью поголовного уничтожения населения или увода его в рабство. Это диктовало необходимость, прежде всего, в кратчайшие сроки осуществлять мобилизацию максимального числа воинов. Западноевропейский король мог жить в своем загородном дворце, а его герцоги в своих загородных замках, предоставив городскому населению вольности, потому что самыми опасными врагами для них мог быть соседний король ил и герцог, а самой бол ьшой угрозой — выплата налогов ему. Русские князья и их дружинники не могли жить в отдельных дворцах и замках, их бы сразу поодиночке поубивали степняки. Русские «короли и герцоги» вынуждены были жить в укрепленных городах, все население которых должно было не просто заниматься торговлей и ремеслами, а быть готовым взойти на крепостную стену, чтобы с оружием в руках защищать жизни свои и собственных семей. Альтернативой этому было либо смерть, либо рабство. И горожане были организованы не по цехам и гильдиям, как в Западной Европе, а как на войне — по сотням и тысячам.

Необходимость обеспечивать выживание и обороноспособность большой территории, находящейся в сложном геополитическом окружении, предполагала мобилизацию и перераспределение ресурсов от исключительно бедного и весьма немногочисленного населения. Это, в первую очередь, привело к высокой степени централизации власти. Таким образом, доминировавший на протяжении большей части российской истории тип государственности был продиктован поиском оптимальной организации управления и выживания в крайне сложных климатических и географических условиях, опасном геополитическом окружении при исключительно слабых материальных основах общества и бедности населения.

Известия о первом восточнославянском государстве носят полулегендарный характер и связаны со свидетельством летописи о призвании погрязшими в распрях племен трех братьев-варягов, один из которых — Рюрик — стал княжить в Новгороде в 862 году, что до сих пор считается началом российской государственности, — и династии Рюриковичей.

Чуть позже Олег — регент Игоря, малолетнего сына Рюрика, — захватил власть и в Киеве, что стало толчком к образованию единого древнерусского государства — Киевской Руси. Князь являлся руководителем профессиональной военной дружины и, судя по всему, верховным жрецом. Последовали усилия по созданию централизованного государства, в результате которых Игорь был убит при попытке взыскать дань с древлян. Его вдова Ольга не только жестоко отомстила, но и ввела «уроки и погосты», то есть впервые прибегла к законодательному закреплению времени и места сбора дани.

Происхождение самого названия Руси и роли в ее создании германских, скандинавских племен — предмет больших споров, основанных на размытости и противоречивости свидетельств летописей, зарубежных источников и данных археологии, оставляющих большое поле для интерпретаций. Летописца Нестора, задавшего в XI веке вопрос «откуда есть пошла земля русская?» нередко называют основоположником норманнской теории, согласно которой своим происхождением Русь обязана призванным из Скандинавии варягам-викингам, которые и создали первоначальную государственность. В мягкой форме — варяги были скандинавами, но сыграли не слишком большую роль в создании русского государства — норманнская теория является едва ли не доминирующей. Среди ее приверженцев слово «Русь» чаще всего выводится из финского «руотси» — гребцы. Антинорманисты, признавая очень сильные контакты со скандинавами, чаще считают варягов вендами, то есть балтийскими славянами. А название «Русь» выводят от многочисленных рек с названиями — Рось, Русь, Роса, Руса, Русна, Роська, Порусье и т. д. — по всей Восточной Европе, что отражало культ воды у народа, жившего вдоль русел рек, с его русалками и русалиями. Современные археологи не подтверждают какого-либо существенного скандинавского присутствия в IX — начале Х века. При этом фиксируется едва ли не повсеместное балто-славянское присутствие и наличие скандинавов в составе дружин в северной Руси[381].

Говорить о привнесении государственности извне оснований немного, у скандинавов государство возникло позже — в конце Х — начале XI века. Вместе с тем, на процесс государствообразования существенное влияние оказал факт наличия у первых русских князей сильного политического ядра — дружины, имевшей и норманнский компонент. Именно князья и дружина составили русскую знать, которая существовала первоначально за счет дани, а с Х века начала становиться крупными землевладельцами[382].

Специфику государственности во многом определила принятая в Киевской Руси система престолонаследия. Со времени правления сына Игоря и Ольги Святослава Игоревича политической традицией становится назначение сыновей великого князя руководителями отдельных земель страны — по старшинству в соответствии со значимостью того или иного региона — с правом самостоятельного сбора дани, в том числе для передачи в столицу.

Этот тип управления закрепляется сыном Святослава Владимиром (годы правления 980–1015), который сам княжил в Киеве, а власть на местах принадлежала его сыновьям. Если умирал старший из братьев, его княжество переходило следующему за ним по старшинству, и все остальные братья перемещались на одну иерархическую ступеньку вверх, получая более престижное княжение. Такая система позволяла сохранять государственное единство, но была чревата серьезной враждой, особенно в момент смерти великого князя Киевского, за престол которого разгоралась борьба между его братьями и сыновьями.

Ярослав Мудрый (1016–1054), с именем которого связывается первый документ писаного права — Русская Правда, — сумел отодвинуть от власти братьев, заменив их собственными сыновьями. После смерти Ярослава большую роль в престолонаследии начинает играть киевское народное собрание — вече, которое неоднократно призывало и изгоняло князей. Борьба за власть между сыновьями и внуками Ярослава, в которой принимали участие и половецкие отряды, закончилась в 1097 году княжеским съездом в Любече, где восторжествовал принцип «Каждый да держит вотчину свою». Это означало, что та земля, которой правил отец, переходила к сыну. Был дан импульс дробления единой страны на 12 самоуправлявшихся княжеств с собственными династиями, которые по одиночке становились все более уязвимыми перед внешними завоеваниями.

В 1237 году русские княжества пали жертвой нашествия во главе с внуком Чингисхана Батыем. Десятки процветавших городов превратились в пепелища, а жители их поголовно убиты — «от старца до сущаго младенца!», — как горестно восклицал летописец. На полтора-два столетия, а то и навсегда, исчезли многие традиционные ремесла: перегородчатая эмаль, чернь, зернь, полихромная поливная строительная техника. Прекратилось каменное строительство[383]. В огне погибли основные собрания книг, заглохли многие центры летописания, иконописи, художественных промыслов. Уцелевшие летописцы рисуют ужасающие картины нравственной деградации русского общества. Именно в это время русские стали предметом международной работорговли, слово «раб» стало ассоциироваться со словом «славянин».

Впрочем, в планы монголов не входило полное уничтожение населения для захвата земель, поскольку они не годились для кочевий. Русских надлежало использовать главным образом как источник постоянного обогащения и пополнения рабочей и воинской силы. В 1243 году владимирский князь Ярослав Всеволодович отправился на поклон к Батыю, и тот в полном согласии с монгольской традицией, которая отдавала верховенство в иерархии покоренных племенных вождей тому, кто первым присягал на верность, признал его «старейшинство» над прочими русскими князьями. Первоначально верховная власть принадлежала великим монгольским ханам, находившимся в столице Монгольской империи — Каракоруме, куда пришлось ездить на поклон и Александру Невскому, сыну Ярослава.

В 1260-е годы западный улус Монгольской империи (который монголы называли «улус Джучи» — по имени отца Батыя, а русские — Ордой) стал самостоятельным государством с кочующей столицей, которая существовала одновременно с постоянной — городом Сараем на Нижней Волге. В отличие, например, от Китая или Ирана, где потомки Чингисхана сменили местных правителей, Русь осталась под властью собственных князей, не входя непосредственно в состав Орды, но признавая ордынского хана легитимным сюзереном — царем. Зависимость выражалась, прежде всего, в утверждении ханами князей на их престолах путем выдачи соответствующих ярлыков. Как правило, хан не нарушал существовавшие традиции престолонаследия, но имел окончательное слово в династических конфликтах. Князья были обязаны оказывать монголам военную помощь. С 1250-х годов была наложена дань — выход — и другие поборы[384]. В 1257 году началась перепись, в ходе которой пересчитывалось все: люди, дома, пашни, скот, угодья. Орда освободила от переписи только священников и монахов, чтобы не гневить верующих[385].

На самые тяжелые годы монгольского господства приходится одно событие, не вызвавшее большого интереса у современников, но оказавшее исключительно большое воздействие на дальнейший ход истории России. В соответствии с завещанием Александра Невского, в 1260–1270-е годы из Владимирского княжества впервые было выделено княжение — последнее в русской истории — с центром в небольшом городке Москва. Правившие в нем потомки младшего сына Александра Невского — Даниила — оказались тонкими дипломатами и политиками, которые больше других преуспели в «собирании земель» — присоединением выморочных княжеств, заключением союзов, покупками, получением ярлыков, завоеваниями. Большую помощь в завоевании ими власти над Русью сыграли приглашаемые татарские рати. Московские князья стали политическими лидерами вновь поднимавшейся Руси.

Существенное влияние на Московское государство оказал опыт государственной организации империи Чингисидов. «Правители Орды проводили достаточно осмысленную политику, вовсю пользуясь услугами китайских, уйгурских и хорезмийских чиновников, накопивших богатый опыт по управлению гигантскими территориями. Почтовая и курьерская служба, обеспечение безопасности на дорогах, сбор и учёт налогов и перепись населения, выпуск твердой монеты и бумажных ассигнаций, раздача ярлыков и личная зависимость получивших их правителей от хана, отчетность чиновников перед центральными властями, четкая организация вооруженных сил, специальные службы по сбору и складированию продовольствия и фуража, наведению мостов и прокладке дорог — все это было поставлено в древнем и средневековом Китае, а затем и в Монгольской державе, на такой уровень, какого не знала Европа»[386], — подчеркивает историк Алексей Карпов. Россия в своих заимствованиях никогда не выйдет на китайский уровень организованности, но некоторые контуры Московской государственности сохранят монгольские очертания.

За период монгольского господства страна участвовала в трех сотнях войн и битв — с самой Ордой, литовцами, Ливонским орденом, Швецией. Это стало стимулом стремительного развития военного дела. Изучались все новые — и западные, и восточные — приемы ведения боевых действий, появлялись навыки использования осадной техники, совершенствовались боевые доспехи. От монголов пришла централизованная армия, основанная на принципах воинской повинности, разведка, смертная казнь (неизвестная Киевской Руси) и пытки вместе со словом «палач». Когда Орда стала распадаться, многие татары хлынули на Русь, чтобы служить великому князю. «Служилые татары» составят костяк московской кавалерии. По сведениям европейцев, посещавших Московское государство в XV–XVI веках, было трудно отличить русскую конницу от кочевой как по внешнему виду, так и по тактике ведения боя.

Когда Московское княжество окрепло, оно оказалось способно успешно сопротивляться монголам. Дмитрий Донской в 1380 году нанес крупное поражение «узурпатору» (не происходившему из рода Чингисидов) Мамаю на Куликовом поле. В правление Василия II и Ивана III, когда Орда очевидно слабела, возобладала идея перехода к московским великим князьям от павшей Византийской империи царского достоинства, что было несовместимо с признанием зависимости от хана.

Принадлежность к империи Чингисидов — первой в истории евразийской империи, связавшей народы и истории Восточной Азии и Европы, — сделало Русь участником глобальной политики. А в дальнейшем реванш России сделает ее наследником северной части Монгольской империи.

Окончательное освобождение от Орды произошло в 1490 году при Иване III. Тогда никто и предположить не мог, какое будущее ждет ее западный улус, и ждет ли вообще. Территория Московского княжества в середине XV века составляла 430 тыс. кв. км, на которой проживало около 3 млн человек. Этому молодому государственному образованию меньше, чем через пару столетий суждено было стать самой большой по территории страной мира. В XVI–XIX веках в состав государства были включены не только исконные земли Руси, но и татарские ханства Поволжья, Сибирь, Дальний Восток, Аляска, Зауралье, Северный Кавказ, Украина, Прибалтика, Причерноморье, Польша, Финляндия, Бессарабия, Закавказье, Средняя Азия. В период апогея своего расширения Россия была почти в пятьдесят раз больше своего исходного размера.

Почему и как это произошло? Иван III стал не просто великим князем Московским, но и первым «государем и великим князем всея Руси», которого уже самого величали царем и самодержцем (тогда это означало, что он самостоятельно — независимо от монголов — управлял государством). Централизованное Русское государство стало суверенным центром силы, управляемым единовластным государем, при котором действовал постоянный совещательный орган в лице аристократической Боярской думы. Второй супругой Ивана III стала племянница последнего византийского императора принцесса Софья Палеолог, после чего Русь стала рассматривать себя как наследницу павшей в 1453 году под натиском османов Византии, чей герб — двуглавый орел — стал гербом России. Тогда же начали получать распространение идеи об особой миссии России как богоизбранного государства, как «Третьего Рима» (вторым был Константинополь), призванного стать наиболее праведным и крупным христианским государством.

Россия испытала на себе влияние и итальянского Возрождения на его излете, наглядным свидетельством чему является Московский Кремль, стены и соборы которого построены итальянскими мастерами. Из ренессансной Италии пришли также некоторые рационалистические ереси, водка и венерические болезни.

Но почему строителем империи станет Россия, а, скажем, не Литва или Польша, которые в тот момент были крупнее, сильнее, обладали большим населением, более совершенным вооружением и активно стремились раздвинуть свои границы «от моря до моря»? Во-первых, степень милитаризации российского государства, вынужденного непрерывно держать активную оборону на трех направлениях — Восток, Юг и Запад — был заметно выше, чем у его ближайших западных соседей. А сложившийся на Руси к середине XV века политический строй позволял гораздо жестче осуществлять мобилизационные мероприятия, концентрировать силы и средства в одном кулаке[387]. Во-вторых, на востоке — основном направлении расширения России в XVI–XVII веках — серьезными соперниками были осколки на глазах слабевшей Орды. Россия получила уникальную возможность заполнить геополитический вакуум, образовавшийся в Евразии после распада империи Чингисидов.

Но началась территориальная экспансия Московского государства на западе. Иван III, рассматривая себя наследником князей Киевской Руси, поставил целью объединение всех земель, ранее входивших в Древнерусское государство, а затем оказавшихся в Великом княжестве Литовском и в Польше. В 1492 году Иван напал на Литву, которая в итоге вынуждена была признать территориальные приобретения России. У его сына Василия III оказалась свобода рук в отношении последних независимых русских княжеств. В 1510 году был подчинен город-республика Псков, около 1521 года — уже вышедшее из литовской зависимости Великое княжество Рязанское. За годы правления Ивана III и Василия III Москва объединила практически все русские земли, и размеры государства составили 2,8 млн кв. км, а население — 4,5–6 млн[388].

После падения ордынского ига предпринимались попытки вовлечь Россию в западную систему в качестве вассала. Ивану III и его сыну по инициативе римского папы и императора Священной Римской империи германской нации было сделано несколько предложений о коронации в Риме. Последовал отказ. Именно с этого времени — с начала XVI века — на Западе, в первую очередь в Польше, которая тогда воевала с Московией, формируется — остававшийся неизменным до настоящего времени — образ России как варварского, дикого, безбожного, отсталого и враждебного государства. Еще более существенно, что такое восприятие России становилось частью западной матрицы, страна выступала в роли того антипода, глядя на который Запад возвышал свою систему ценностей в собственных глазах.

Отказ от такого образа — для Запада означал бы потерю части собственной идентичности. В России, в свою очередь, развился комплекс самоизоляции как реакция на постоянные угрозы извне и как следствие уверенности в своем духовном превосходстве. Самоизоляция даже в XVI–XVII веках не была абсолютной, но контакты с Западом отражали не признание его превосходства или стремление с ним слиться, а, напротив, усиливали притязания на российскую исключительность.

Внук Ивана III — Иван IV, более известный как Иван Грозный (правил в 1533–1584 годах) — был уже официально венчан на престол как самодержавный царь и помазанник Божий. При нем окончательно утвердилась сильная верховная власть с элементами сословно-представительной монархии. Была создана регулярная государственная бюрократия, профессиональное стрелецкое войско, жестоко преследовались проявлявшие неповиновение и сепаратистские настроения бояре. Вместе с тем, царь управлял страной с опорой на Боярскую думу и Земские соборы, которые мало отличались от своих западноевропейских аналогов. Роль Земского собора была огромна. Вопрос о войне и мире решался согласно с его мнением. «И хотя Собору было отказано в праве выбора министерства, но он пользовался правом гораздо более важным — правом избрания царя. В этом отношении ему не приходилось завидовать ни английскому парламенту, ни французским Генеральным Штатам»,[389] — был уверен Максим Ковалевский.

Становление России как империи начинается, считают многие историки, также в правление Ивана Грозного — с завоевания Казанского и Астраханского ханств. Усиление Османской империи, после захвата Константинополя продвинувшейся на Балканы и в Северное Причерноморье, вызвало активизацию вассального от него Крымского ханства, открыто враждебного России и координировавшего свои усилия с Казанью и Астраханью. Набеги с юга по-прежнему были проклятием России. Казань была взята в 1556 году, и в честь этой победы на Красной площади в Москве был воздвигнут храм Василия Блаженного. Наступая на Астрахань, русские войска появились на Северном Кавказе, дойдя до Терека и до Каспийского моря.

Затем наступила очередь Сибири. Начальный импульс для продвижения из Поморья на Восток был придан в XVI веке промысловой колонизацией, лидерами которого выступили купцы и промышленники Строгановы, снарядившие первую экспедицию Ермака. После чего за дело взялись официальные власти. Покорение Сибири «носило характер военной оккупации и выражалось в построении в землях туземцев русских городов, городков и острогов»[390].

Сын Ивана Грозного Федор стал последним царем из династии Рюриковичей. Он отметился утверждением в России самостоятельного патриаршества, что позволило создавать и собственные церковные метрополии. Смерть в 1598 году Федора Иоанновича, не оставившего наследников, и избрание Земским собором Бориса Годунова положили начало Смутному времени, когда страна была охвачена кровавой гражданской войной, в которую активно вмешались Польша и Швеция. Они по-прежнему были сильнее России и соперничали с ней за титул сверхдержавы Восточной Европы. В период Смуты чуть не реализовался проект включения России в европейскую систему через подчинение Польше и унию с ней. Россия оказалась на грани гибели, от которой ее спасло народное ополчение во главе с князем Пожарским и новгородским старостой Мининым, освободившее в 1612 году Московский Кремль от поляков.

Царем был избран родоначальник новой династии — Михаил Романов (1613–1645). Он руководил страной с помощью регулярно созывавшихся Земских соборов, системы приказов. Продолжилась территориальная экспансия. Мореплаватели и землепроходцы на морских судах-кочах открыли и закрепили земли по побережью Северного Ледовитого океана — вплоть до Чукотки. Но по мере «испромышления» моржовых бивней и соболя в северных широтах первопроходцы шли южнее. В 1643 году отряд якутского пятидесятника Курбата Иванова добрался до Байкала. В то же время отряд якутских служилых людей под руководством Василия Пояркова обнаружил благодатные земли по реке Амур. Далее настала очередь Приморья, привлекшего благоприятным морским климатом: амурский регион оказался самым заселенным русскими в Забайкалье[391].

Российская территориальная экспансия достигла тех географических границ, за которыми она уже не могла осуществляться в виде заполнения геополитического вакуума. На востоке ее пределы жестко обозначили интересы Китая, на юге — Османской империи, на Западе — Польши, Швеции, германских государств. Дальше почти любые территориальные приращения России сопровождались войнами и/или были их результатами. Даже в тех случаях, когда происходило добровольное присоединение, речь шла о землях, уже находившихся в разных формах зависимости от кого-либо еще.

В момент формирования Вестфальской системы ее участники не признавали Россию равным партнером, относя ее к числу варварских держав, подлежащих освоению, как американский или африканский континенты. «Алексей, вступивший на престол в том же году, что и Людовик XIV, — констатирует Дэвис, — был никому не известным московским князем, о котором в Версале вообще слыхом не слыхали»[392]. Впрочем, полагаю, этот факт мало заботил Алексея Михайловича. В России первый политический опыт нового времени — английской революции и парламентаризма — очевидно не понравился. Когда по решению парламента в 1649 году обезглавили короля Карла I, царь был так оскорблен, что изгнал всех английских купцов из пределов России (что оказалось сильно на руку немецким и голландским торговцам). А пока король Карл II оставался в изгнании, Алексей посылал ему деньги и передавал самые нежные пожелания «безутешной вдове достославного мученика, короля Карла I»[393].

В России недовольство западным высокомерием начинает сочетаться с пониманием необходимости освоения западного опыта. Во второй половине XVII века начинается секуляризация культуры, появляется жанр светской литературы и поэзия, возникает светская живопись. В 1649 году было подготовлено Соборное уложение, которое объявлялось высшим законом, был положен принцип равенства перед законом, ставилась цель, чтобы «суд и расправа была во всех делах всем равно»[394]. Серьезные последствия имела проведенная Алексеем Михайловичем совместно с патриархом Никоном церковная реформа, которая предусматривала изменение церковных обрядов и книг по правилам Греческой церкви и привела к расколу: от официальной церкви отделились старообрядцы, не признавшие нововведений.

Началось более активное продвижение на Юг — как средство защиты от ежегодных набегов крымчаков. Южные российские города первоначально были исключительно крепостями, защищаемыми дворянской конницей и служилыми людьми. На Юге создавалась засечная черта, которую Вячеслав Козляков называет своего рода Великой Китайской стеной на русский лад: «Только сделана она была не на века из камня, а из ближайших подручных средств — леса и земли путем устройства завалов и засек, охраняемых специально назначаемыми засечными головами и сторожами, а также окрестным населением». Полное завершение второй оборонительной линии — Белгородской — состоится в царствование Алексея Михайловича[395]. Мирная крестьянская колонизация в южные степи, которые со временем превратятся в главные житницы России, начнется только в XVIII веке.

Воссоединение с Украиной, находившейся под властью Польши, началось после Переяславской рады, которая в 1653 году приняла решение о переходе под покровительство России Левобережной Украины. Земский собор дал Алексею Михайловичу согласие на то, чтобы «того гетмана Богдана Хмельницкого и все войско Запорожское с городами и с землями принять под свою государственную высокую руку для православной христианской веры и святых Божиих церквей»[396]. Это автоматически вызвало войну с Польшей, после которой Россия по Андрусовскому перемирию 1667 года присоединила Киев с Правобережьем Днепра, Северские земли с Черниговом, а также Смоленск. Первоначально Украина пользовалась большой степенью автономии. Во главе находился избранный на казачьей раде и утвержденный правительством гетман, осуществлявший верховное управление и суд с опорой на старшинскую раду.

Камчатка впервые была обследована с Чукотки пятидесятником Владимиром Атласовым «для прииску новых неясачных людей» зимой 1696 года. В дальнейшем, помимо Камчатки, были присоединены Курилы, Сахалин, русские поселения появились в Северной Америке — на Аляске и западном побережье — вплоть до форта Росс на территории современного Сан-Франциско. Районы обитания коренных народов признавалась царской собственностью, а главной обязанностью посылаемых туда воевод и служилых людей было бесперебойное получение ясака в виде меха, который регулярно собирался по «землицам», волостям, улусам и юртам.

«От великого до смешного»

Петр I стал единодержавным правителем в 1696 году и царствовал до 1725 года. Под влиянием потребностей ведения широкомасштабной войны со Швецией и знакомства с опытом ряда западных стран — прежде всего Голландии и Англии — он вступил на путь решительной вестернизации, которая осуществлялась жесткими мерами. Вестернизация проявлялась повсюду — от бритья бород и введения европейской одежды до реформ в административном устройстве, промышленности, военном деле. Была построена новая столица — Санкт-Петербург как символ прорыва в Европу.

Вместо Боярской думы был создан Сенат, страна разделена на губернии, приказы заменены на коллегии, появилась Академия наук, театры, первая газета, сотни новых заводов и фабрик. Были созданы регулярные армия и флот, введены рекрутская повинность, обязательное обучение дворянских детей в государственных учебных заведениях или за рубежом, обязательная пожизненная военная или гражданская служба для дворян.

Земские соборы перестали собирать, за образец Петр взял абсолютистскую модель государственной власти, которая в его времена господствовала в большинстве европейских стран. Вместе с тем, и впредь любой самодержец должен был учитывать интересы влиятельных групп элиты, армейской верхушки. Самодержавие будут ограничивать и высшая бюрократия, и необходимость делегировать полномочия, и народные бунты, и дворцовые перевороты. «Парадоксально, но факт, что, требуя для себя монопольной политической власти, русские самодержцы оказались менее полновластны, чем их конституционные собратья на Западе»[397].

Россия стала великой европейской державой, победив Швецию под Полтавой в 1709 году, и с тех пор никогда не теряла этого статуса, завоевывая положение серьезного игрока в большой политике Старого Света. Россия была провозглашена империей Петром Великим в 1721 году после окончательной победы над шведами в Северной войне и присоединения земель Восточной Прибалтики. Позднее губернии этого региона — Лифляндская, Курляндская и Эстляндская — были объединены в Прибалтийское генерал-губернаторство. В основе управления этими губерниями лежал принцип сохранения привилегий остзейских баронов, верой и правдой служивших трону российских императоров.

В правление Елизаветы Петровны Россия, вступив в Семилетнюю войну, нанесла поражение самой могучей военной силе в Европе — Пруссии, а русские войска вошли в Берлин. «Чтобы удержать в рамках этих господ, понадобится вся Европа»[398], — говорил отчаявшийся Фридрих Великий. Его спасло Бранденбургское чудо — смерть Елизаветы Петровны и воцарение Петра III, который считал прусского короля величайшим гением, героем и наставником.

Очередной мощный рывок страна совершила при Екатерине II. Руководствуясь принципами фритрейдерства, императрица разрешила всем сословиям создавать мануфактуры (но не в Москве и Петербурге), а Манифестом 1775 года — и промышленные предприятия. Крестьяне начали активно заниматься торговлей, взяв в свои руки большую часть рынка продовольственных товаров, домашней утвари и сельскохозяйственных орудий. Число заводов и фабрик за годы царствования Екатерины II выросло вчетверо. В 1768 году вышел Манифест и именной указ Сенату «Об учреждении в С.-Петербурге и Москве Государственных банков для вымена ассигнаций». Развитие торгового мореплавания, учреждение заграничных консульств и заключение торговых конвенций оживило внешнюю торговлю.

По числу войн эпоха Екатерины была едва ли не рекордной в российской истории — три с Польшей, две с Турцией, по одной с Персией и со Швецией. А затем замаячила перспектива столкновения с Францией. На большую высоту поднялось военно-оперативное искусство, связанное с именами Румянцева, Суворова и Кутузова. В соответствии с договором, подписанным в Ку чук-Кайнарджи в 1774 году, и Ясским миром 1791 года, Турция отказалась от прав на Крым, Россия приобрела Куб ань и Новороссию — от Буга до Днестра.

Когда в середине 1770-х годов началось восстание американских колоний Англии, ее король Георг III просил Екатерину прислать армию и флот для подавления мятежа. Потемкин якобы сказал: «Если Англии потребуется 20 тысяч солдат, Россия могла бы без проблем ей их дать». Пожалуй, этих 20 тысяч вполне бы хватило для прекращения восстания и отсрочки Дня независимости США на много десятилетий. Но Екатерина не забыла отказа Георга подписать союзный договор, поддержать ее в Турции или Польше. Англия еще долго не простит России эту инициативу, которую высоко оценили американские борцы за независимость.

13 октября 1795 года был подписан договор о третьем разделе Польши. Российские владения простерлись до линии, очерчивающей восточную границу современной Польши. «Таким образом, — подчеркивает Каррер д’Анкосс, — Россия вернулась к границам земель, управляемых в прошлом потомками Рюрика»[399]. Только разделы Польши дали России 7,5 млн новых подданных (все население в начале царствования Екатерины не превышало 20 млн). На присоединенных украинских землях гетманство было окончательно ликвидировано, правовое и налоговое положение унифицировано с общероссийским, как и украинское казачье войско.

Внешние успехи России, безусловные для ее населения, совершенно иначе выглядели для внешнего мира. Как подмечал Генри Киссинджер в «Дипломатии», «Россия вызывала двойственное к себе отношение: отчасти надежду и отчасти страх, что и явилось ее уделом вплоть до нынешних дней»[400]. Становление России как великой державы не прибавляло ей симпатий в Европе.

Кардинальные изменения в европейскую систему внесла Великая французская революция, перераставшая в большую международную войну. Правители Австрии, Пруссии, Швеции, Саксонии, Испании и России выступили за интервенцию, которой помешало, главным образом, отсутствие четко выраженного согласия Людовика XVI. Главным организатором трех антифранцузских коалиций выступала Великобритания, костяк вооруженных сил поставляли Россия, Австрия и Пруссия. Австрийцы без особого успеха отбивались от революционных войск в Нидерландах, а также в Северной Италии, где взошла звезда Бонапарта. В это время Россия потеряла свою великую правительницу.

Павел I эмоционально был готов к тому, чтобы возглавить силы противников революции, которая воспринималась им как совершенное зло, как козни антихриста, как вызов Богу[401]. Когда в 1798 году Бонапарт захватил Мальту и заявил о ликвидации базировавшегося там Ордена Святого Иоанна Иерусалимского, именно император Павел согласился принять на себя звание Великого Магистра. Когда французы заняли Рим, свергли, ограбили и увезли во Францию папу Пия VI, свои войска в Италию на освобождение Рима отправил тот же Павел I, который видел свою миссию в том, чтобы быть «восстановителем тронов и оскверненных алтарей». Последовали победы над французами в Северной Италии, успех экспедиции адмирала Ушакова, который высадился в Неаполе и освободил Рим. Пий VII назовет Павла «другом человечества и бескорыстным защитником и покровителем гонимых и угнетенных»[402].

Однако вскоре, разочаровавшись в ненадежных союзниках, третировавших даже воевавших за них русских воинов как людей второго сорта, Павел резко сменил курс, начав сближение с Францией, где Бонапарт усмирил революцию, стал единоличным правителем, прекратил гонения на церковь. Он становился едва ли не единственным европейским лидером, с которым, по мнению Павла I, имело смысл иметь дело. Со своей стороны, Наполеон рисовал перспективу мощной коалиции, способной сокрушить английское глобальное могущество, и в качестве объекта для первого совместного удара предлагал «жемчужину Британской империи» — Индию. Павел отозвался направлением туда казачьего корпуса.

Павел был врагом «врожденных привилегий», требовал от всех дворян безупречного и безусловного служения стране и даже разрешил применять к ним телесные наказания, заставил чиновников ходить на службу, установив начало рабочего дня в 6 часов утра и обязательный отход ко сну в 10 вечера. Политика Павла, проводившаяся жестко и бесцеремонно, восстановила против себя влиятельную екатерининскую элиту. Лондон не поскупился на операцию по смене режима в России, отработанную во многих других странах, и нашел надежных партнеров при дворе.

Внук Екатерины Великой Александр I, занявший престол в марте 1801 года после заговора, лишившего жизни императора Павла I, в первые годы царствования был полон решимости реформировать Россию: ввести конституцию, отменить крепостное право. Указ «О вольных хлебопашцах» 1803 года стал первым шагом в этом направлении. Петровские коллегии были заменены министерствами, учреждался Государственный совет в качестве законосовещательного органа. Открывались университеты, появился Лицей, уже первый выпуск которого во главе с Александром Пушкиным оказался прославленным, появилось бесплатное начальное образование. Но в последующем реформы были остановлены. На сей раз причинами стали сопротивление аристократии ослаблению прерогатив монаршей власти и отмене крепостного права, а также несколько войн одновременно: со Швецией, Персией, Турцией и, конечно, с наполеоновской Францией.

Аннексия Финляндии объяснялась стремлением отодвинуть границу Швеции, в очередной раз пытавшейся взять реванш за Полтаву, от Санкт-Петербурга. Был оформлен особый статус Великого княжества Финляндского, который был настолько особым, что государствоведы так и не смогли договориться, что же это было — самостоятельное государство, состоявшее с Россией в тесном союзе, то ли автономная провинция.

Защита закавказских христиан считалась в России святым, не подлежащим обсуждению долгом. Царь объединенных Картли и Кахетии Ираклий II в 1783 году заключил Георгиевский трактат, согласно которому Россия принимала царство под свой протекторат. А его сын Георгий XII вступил в переговоры о полном вхождении в состав Российской империи, результатом которых стал соответствующий манифест 1801 года. Персия и Оттоманская империя восприняли это как прямую угрозу своим интересам, Великобритания — как косвенную и потенциальную. Потребовался ввод в Закавказье русских войск, что вызвало войну с Персией, а затем и с Турцией. Земли Восточной Армении, разделенные между этими двумя странами, перешли под контроль России в 1805–1828 годах, образовав Эриванскую губернию. Полем русско-персидской войны стали азербайджанские земли. По Гюлистанскому договору 1813 года Персия признала включение Грузии и части азербайджанских ханств в состав России. Тылам и путям снабжения русской армии в Закавказье постоянно угрожал самобытный мир черкесско-адыгских племен Северного Кавказа, большинство из которых к тому же находилось в союзе с Турцией. Покорение этих народов превратилось в 60-летнюю Кавказскую войну (впрочем, она полностью не закончена до сих пор). Россия завязла на Кавказе.

Переоценка военных возможностей России заставила Александра I войти в ряды третьей антинаполеоновской коалиции. Опрометчивость своего решения император ощутил в 1805 году под Аустерлицем, где русские войска подверглись унизительному разгрому. Из поражения были сделаны серьезные выводы, которые пошли по пути заимствования тактики военной организации Франции. К 1812 году численность российских войск достигла 620 тысяч человек, из них на западной границе размещалось 210–220 тысяч. Они противостояли 610-тысячной Великой армии. Мало кто за пределами России сомневался в очередной победе Наполеона.

Но у Александра и его военного министра Барклая де Толли были иные прогнозы. Благодаря прекрасно действовавшей разведке, они были хорошо осведомлены о планах и возможностях Наполеона и разработали трехлетний стратегический план, который предусматривал затягивание боевых действий в глубь российской территории в 1812 году, а затем их перенос за границу в 1813–1814 годах. Наполеон, вторгнувшись в Россию, постепенно распылил силы, растянул коммуникации по пути до Москвы, тогда как российское командование, долго избегая решающего сражения, смогло заметно пополнить свой боевой потенциал.

Обескровив наполеоновское войско в решающей битве при Бородине, российское командование приняло решение оставить Москву. Наполеон не был самокритичен, списав свои последующие неудачи на климат: «В Москве весь мир уже готовился признать мое превосходство: стихии разрешили этот вопрос»[403]. На самом деле его политические и стратегические просчеты только продолжали множиться. Ожидая в Москве начала мирных переговоров, он катастрофически терял время: его армия разлагалась и таяла, а зима приближалась. Результатом Отечественной войны 1812 года стало почти полное уничтожение Великой армии. По подсчетам Клаузевица, из 610 тысяч в России осталось убитыми и пленными 552 тысячи[404]. Только нерасторопность российского командования при Березине не позволила полностью уничтожить французскую армию. В декабре 1812 года в Варшаве чудом спасшийся Наполеон несколько раз повторил: «От великого до смешного — только один шаг».

Русские войска отправились «добивать чудовище в его логове». Позиции России в тот момент были настолько сильны, что после капитуляции Наполеона от имени поверженной Франции второй Парижский договор в ноябре 1815 года подписывал герцог Арман Эммануил де Ришелье (больше известный в нашей стране как Эммануил Осипович) — генерал-лейтенант русской службы и бывший одесский градоначальник, возглавивший в тот момент правительство короля Людовика XVIII.

Александр I выступил инициатором создания Священного союза, призванного хранить новый политический порядок в Европе, акт о создании которого был написан его рукой. Это было объединение христианских государств, первоначально России, Австрии и Пруссии, которые подчинялись «высоким истинам, внушаемым вечным законом Бога Спасителя». Позднее к Союзу присоединились принц-регент Англии Георг, принц Уэльский (как регент ганноверский), а также короли французский, шведский и норвежский, датский, нидерландский, сардинский, обеих Сицилий, испанский, португальский, государи и вольные города Германии, Швейцарский союз. Вне рамок общеевропейской системы осталась лишь Турция.

Это положило начало европейскому концерту держав, обеспечившему Старому Свету самый мирный век в его истории. Мир поддерживался именно балансом сил, важным компонентом которой стала Россия, без которой, как тогда говорили, ни одна пушка в Европе не стреляла.

Концерт не предотвратил лишь крупные Крымскую и франко-прусскую войны, остальные же боевые столкновения велись на европейской и колониальной периферии.

В царствование Николая I (1825–1855), которое началось под залпы восстания декабристов, предпринявших попытку или первой революции, или последнего дворцового переворота в стиле предыдущего века, о реформаторстве не вспоминали. «Его неприязнь к «конституции» и парламентским формам правления вызывалась убеждением, что это «сделка с революцией», что это уступка тем и тому, что разрушает вечное, целостное и неподдельное»[405], — подчеркивал его биограф Александр Боханов.

Именно при Николае I была предпринята попытка выработки новой государственной идеологии, которая приняла форму теории «официальной народности», в которой традиционными началами российской государственности объявлялись Православие, Самодержавие, Народность. В николаевское тридцатилетие если и было следование западной модели, то в технике управления государством. Впервые упор был сделан на госаппарат, костяком которого стали военные, доказавшие свою преданность в бою. Было кодифицировано законодательство, вводилось техническое и военное образование, появился первый акционерный устав. Началось строительство железных дорог, была сооружена самая совершенная на тот момент обсерватория в Пулково.

Человек, которого не без оснований называли последним рыцарем Европы, был предельно верен монархическому принципу и союзническим обязательствам перед Пруссией и Австрией, направив даже войска на подавление венгерского восстания 1849 года. Но чрезмерная активность на Кавказе, установление протектората над православными Дунайскими княжествами и попытки установить покровительство над христианскими святынями в Палестине, находившейся в османском владении, привели к неудачной Крымской войне с мощной антирусской коалицией в составе Великобритании, Франции и других держав, в разгар которой император скончался. Оттесняемая на обочину европейской политики, Россия, словами канцлера Александра Горчакова, не обижалась. Она сосредотачивалась.

Александр II (1855–1881) приступил к грандиозному социальному эксперименту — к революции сверху, к реформам, которые на сей раз не были копированием чьего-либо опыта. Манифест об отмене крепостного права 1861 года положил начало целой серии глубочайших преобразований. Среди них — суд с участием присяжных. Выборные земства становились органами самоуправления, благодаря которым, в частности, появились и врачи, и агрономы, и ветеринары, и начальные школы в деревнях, и статистические исследования. Формировалось городское общественное самоуправление с избирательными собраниями, думами, городскими управами. Началось становление гражданского общества и правового государства. Расширение свободы слова, преподавания, научного поиска стало основой успехов российской науки, способствовало росту образованности общества и появлению величайших пиков отечественной культуры.

Петербург однозначно поддержал Север в шедшей в США Гражданской войне. Присутствие атлантической эскадры контр-адмирала Степана Степановича Лесовского в порту Нью-Йорка, а тихоокеанской контр-адмирала Андрея Александровича Попова — в Сан-Франциско не позволило вмешательства Великобритании[406]. Не имея уверенности в способности сохранить контроль над Аляской и желая сблизиться с Вашингтоном, Александр II счел за благо в 1867 году продать ее Америке за 7 млн долл.

Русско-турецкая война 1877–1878 годов принесла независимость Черногории, Сербии и Румынии, автономию Северной Болгарии; Россия присоединила устье Дуная, Батум, Карс, Ардаган. Российская империя продвинулась в Центральную Азию, где войска первоначально оказались, преследуя полубандитские формирования, которые тревожили населенные пункты и крепости Прикаспия, Южного Зауралья и Казахстана. Кроме того, Россию беспокоило военно-политическое проникновение в регион Великобритании. В 1866 году русские войска взяли Ходжент, в 1868-м — Хиву, в 1884 году — Мерв. Расходы России на обустройство среднеазиатских приобретений втрое превысили получаемые оттуда поступления. Там началась прокладка железных дорог, городское строительство европейского типа, была ликвидирована работорговля.

Царя-освободителя 1 марта 1881 года взорвал террорист из «Народной воли». Именно Россия стала родиной террора. Одним из организаторов покушения был студент Петербургского университета Александр Ульянов, брат Владимира Ленина. В день казни брата Ленин скажет, что пойдет иным путем.

У Александра III (1881–1894) не было пиетета перед приветствовавшей цареубийство интеллигенцией, которая, в свою очередь, отрицала наличие у императора здравого смысла и понимания прогресса. «Император Александр III считал, что большинство русских бедствий происходило от неуместного либерализма нашего чиновничества и от исключительного свойства русской дипломатии поддаваться всяким иностранным веяниям»[407], — вспоминал великий князь Александр Михайлович.

Александр III не видел необходимости в кардинальных переменах и потому, что за рубежом его не только критиковали (как критиковали всех без исключения российских монархов, что бы они ни делали), но и считали примером для подражания. Канцлер Германии Бисмарк даже высказывался за «русский путь развития» для своей страны. Государство вновь стало усиливать свою роль в экономике, исключив, в частности, возможность построек и эксплуатации железных дорог частными обществами. Круто развернулась таможенная система — от фритредерства к протекционизму. В 1880-е годы начинается настоящий промышленный бум, который серьезно менял лицо страны: в среднем рост на 5 % в год вплоть до 1914 года.

Свое внешнеполитическое кредо Александр III начертал на донесении Сабурова: «Я понимаю одну политику: извлекать из всего все, что нужно и полезно для России, и меньше женироваться для извлечения этой пользы, а действовать прямо и решительно. Никакой другой политики не может быть у нас, как чисто русская, национальная…»[408]. Как напишет об Александре III Сергей Витте, «его гигантская фигура, представлявшая какого-то неповоротливого гиганта, с крайне добродушной физиономией и бесконечно добрыми глазами, внушала Европе, с одной стороны, как будто бы страх, а с другой — недоумение: что это такое? Все боялись, что если вдруг этот гигант да гаркнет»[409].

В конце XVIII — начале XIX века были заложены и основы российской интеллектуальной традиции. Основные интеллектуальные течения и философия в России возникали как реакция на европейскую мысль. При этом зарубежные теории поначалу воспринимались как истина в последней инстанции и руководство к действию, не подвергаясь критическому или скептическому анализу. Российская мысль не создала собственной философской системы, понимаемой как абстрактная, чисто интеллектуальная систематизация знания. Философия была тесно связана с жизнью, морализаторством, а потому чаще обнаруживала себя в литературе и публицистике, нежели в научных трактатах.

Идейно-политический спектр России — дистанция между левым и правым — уже в XIX веке окажется намного длиннее, чем где бы то ни было, и этот плюрализм воспроизведется в постсоветской России. Современные идейные размежевания во многом берут начало уже в те времена.

Как представляется, основоположником консервативной традиции можно считать Николая Карамзина, который, ужаснувшись жестокостям Великой французской революции, отдал явное предпочтение органическим российским началам. Основными носителями консервативной традиции выступили славянофилы — последователи Алексея Хомякова, видевшие плюс в самобытности России — православии, земских и сословных принципах, крестьянской общине, отсутствии классовой борьбы. Консерватизм продолжился также и как не связанное со славянофильством интеллектуальное течение (поздний Пушкин, Гоголь, Тютчев, Достоевский). Консервативно-охранительное течение ассоциировалось с деятельностью последних российских императоров, и его идеологами выступали Уваров, Катков и Победоносцев. Национализм обрел крайнюю форму в черносотенстве.

Либерализм, судя по всему, начался с Александра Радищева, воспитанного на идеях французского просвещения и сделавшего упор на сострадательности и человеколюбии. Либералы в значительном количестве оказались в рядах западников (первым из которых я считаю Петра Чаадаева), которые возмущались крепостничеством, самодержавием, бюрократизмом, отсталостью, невежеством и призывали брать пример с Англии и Франции. Из либерального западничества после прививки к нему марксизма, анархизма и народнических идей вырос российский социализм, провозвестником которого представляется Виссарион Белинский, а главными творцами, идеологами и практиками станут Владимир Ленин (Ульянов) и Иосиф Сталин (Джугашвили). В советское время именно социалистическая идея в ее коммунистической форме — с прибавлением диктатуры пролетариата — останется единственной признанной идеологией, хотя все остальные течения немедленно проявляли себя при первых признаках оттепели. При этом и ленинизм был самобытен: ни к одной другой стране мира воплощение марксистских идей не привело к однопартийному государству.

Развитие рыночных отношений, появление независимых центров экономической силы, начало становления гражданского общества требовали большего полицентризма, оперативности решений, наличия легальных каналов для выхода инициативы и протеста снизу, социальной мобильности. И Николай II (1894–1917) это тоже понимал. Николай II начал реформы с осторожных шагов, демонстрируя ставший вскоре фирменным стиль, который Иван Солоневич сформулирует довольно точно: «как всегда медленно и как всегда с огромной степенью настойчивости, — ничего не ломая сразу, но все переделывая постепенно»[410]. Николай шел навстречу требованиям студентов, восстанавливая автономию университетов. Началась разработка законодательства, облегчающего выход крестьян из общины, поощряющего хуторские выделы, крестьянское подворье стало частной собственностью. Важным фактором модернизации страны Николай считал расширение прав земств, протестовавших против бюрократической опеки.

Российские либералы, которые были вынуждены соперничать за симпатии народа с исключительно радикальными социалистическими организациями, сами занимали гораздо более левые позиции, чем аналогичные группы в Западной Европе. Даже убийства эсеровскими террористами двух подряд министров внутренних дел — Дмитрия Сипягина и Вячеслава Плеве — вызвали сочувствие общественных кругов. Борьбу против императорской власти возглавили активисты земского движения из числа высших аристократов и крупных бизнесменов и продолжили земские дворянство и служащие вместе с прогрессивной интеллигенцией. В ноябре 1904 года на Земском съезде впервые в российской истории легально прозвучали призывы к принятию конституции, созыву парламента и введению основополагающих прав и свобод.

Неудачи России в войне с Японией в 1904–1905 годах привели сначала к серьезному брожению среди интеллигенции и либерального дворянства, а затем и к массовым протестам в городах, вооруженным столкновениям и крестьянским бунтам. «Российские мечты об азиатской судьбе превратились в ночной кошмар военного поражения и революции»[411]. На фоне всероссийской забастовки осени 1905 года император Николай II согласился на серьезную либерализацию политического строя.

Россия получила конституцию, политические свободы, двухпалатный парламент и стала конституционной монархией. Первые две Государственные думы, в которых большинство принадлежало либеральной партии конституционных демократов (кадетов), были настолько оппозиционны, что их заседания превратились в нескончаемый антиправительственный митинг, и были распущены после нескольких месяцев работы. Лишь избранная в 1907 году Третья дума, где ведущей партией стала более умеренная партия октябристов, занялась законотворчеством и доработала отведенный ей пятилетний срок. Восстания в стране продолжались вплоть до 1907 года и были подавлены активными усилиями премьера Петра Столыпина силой оружия. При Столыпине Россия осуществила мощный экономический рывок, однако премьер был убит в Киеве в 1911 году социалистом-революционером.

В Первую мировую войну Россия оказалась втянута в силу своих союзнических обязательств перед Антантой, в которую входили также Великобритания и Франция; собственных геополитических интересов на Балканах и в союзных славянских государствах, которым все больше угрожали Австро-Венгрия, Германия и Оттоманская империя.

Гибель империи

Первая мировая война и последовавшая в 1917 году революция до сих пор окружены множеством мифов. Чаще всего считали, особенно в советские времена, так: слабая и нищая Россия терпела поражение в Первой мировой войне, ее экономика рухнула, армия развалилась, людские ресурсы иссякли, свирепствовал голод, недееспособное и неадекватное самодержавное правительство вело страну путем измены, за что буржуазия его и свергла в Феврале, а ее, в свою очередь, в Октябре свергли пролетариат и крестьянство. Все это весьма далеко от истины!

В начале ХХ века Россия не была сверхдержавой, но была одной из великих держав. 22,4 млн квадратных километров (площадь современной Российской Федерации — около 17 млн квадратных километров). Численность населения около 170 млн человек, каждый восьмой на планете (сейчас — каждый 50-й). Русское экономическое чудо было реальностью. По общим показателям индустриального развития Россия оказалась на четвертом месте на планете, ее доля в мировом промышленном производстве составляла 8,2 %[412].

Россия уже не была неограниченной монархией, а Николай II был адекватным руководителем страны. Он проявил это мужество, когда принял на себя командование армией в августе 1915 года, после чего возросла ее боеспособность. На внутреннем фронте он пытался демонстрировать свою волю, неподвластность требованиям Думы и, в то же время, лавировать, идя на точечные уступки требованиям оппозиции, что приводило к частым переменам в кабинете министров, непродуктивным во время войны.

Российский бизнес в начале войны активно способствовал переводу экономики на военные рельсы, принял активное участие в формировании военно-промышленных комитетов, земских и городских союзов (Земгор), взявшихся оказывать всестороннюю помощь фронту. Однако именно эти организации и стали одним из важнейших инструментов дестабилизации императорской власти. В земгоровских кругах были составлены еще в 1915 году списки будущего правительства, которые почти полностью совпали с составом первого Временного правительства, возникшего после Февраля. Из земгоровских кругов вышла и широко распространявшаяся по стране концепция «блока черных сил»: германофильской придворной партии, выступающей за сепаратный мир. Главой ее объявлялись императрица Александра Федоровна и Георгий Распутин, хотя доказательств их предательства никем найдено не было.

Ведущей социальной группой, приближавшей революцию, явилась интеллигенция. Во время войны пораженческие, антиправительственные настроения в ее среде оказались распространены достаточно широко, многие считали патриотизм прибежищем негодяев. Именно из нее в основном и складывались все оппозиционные политические партии — от либеральных до экстремистско-террористических, включая большевиков.

Пролетариат и крестьянство по мере затягивания войны начали задавать вопросы о справедливости ее целей, правильности правительственной политики и не всегда находили устраивающие их ответы. Но инициаторами изменения существовавшего государственного строя рабочие и крестьяне, настроенные в основном консервативно, не выступали.

В русской революции сыграли роль внешние силы. Как и другие воюющие страны, Россия была объектом подковерной дипломатии, подрывных усилий спецслужб, международных пиар-кампаний, финансовых махинаций. Центральные державы проводили активную подрывную деятельность против России в рамках «стратегии апельсиновой корки»: расчленить Россию «как апельсин, без ножа и ран, на ее естественные исторические и этнические составные части» — Финляндию, Польшу, Бессарабию, Прибалтику, Украину, Кавказ, Туркестан, которые должны стать независимыми государствами под германским контролем[413]. Финансируемый из Германии копенгагенский Институт изучения социальных последствий войны во главе с Гельфандом (Парвусом) выступал спонсором не только Ленина и большевиков, но и других оппозиционеров. Вклад в нарастание революционных тенденций внесли и союзники России, чья политика была, как минимум, трехслойной. На уровне глав государств, степень доверительности была высока (что не помешало предать Николая II). На втором — элитном — уровне к России относились плохо, считая ее диктатурой, а русских — полуварварским племенем. Отсюда — плохая пресса о России и ее руководстве. На третьем уровне — общественно-политическом — осуществлялась поддержка оппозиции внутри страны. Собственно, а когда политика Запада была другой?!

К моменту Февральской революции Россия была готова в военном и экономическом отношениях к успешному продолжению военных действий. Страна вооружила, снабдила и выставила на поле боя 60 армейских корпусов вместо тех 35, которыми располагала в начале войны. Численность действующей армии, в 1915 году не достигавшая 4 млн, к концу 1916 года составила 7 млн человек. Страна значительно нарастила свою собственную оборонную промышленность. Рекордными темпами — за 12 месяцев — удалось построить 1050-километровую железнодорожную колею до Мурманска, куда в основном поступала внешняя помощь. Продовольственные трудности в России имели меньшие масштабы, чем в других воевавших странах, наблюдались только в крупных городах, а основную массу населения — крестьянство — не затронули вообще. Потери убитыми, умершими от ран и ранеными (5,5 млн человек) были меньше, чем у Германии (6,05 млн), сражавшейся на два фронта. А по отношению к общему числу мобилизованных были вообще наименьшими из всех основных воевавших стран — 35,5 %, по сравнению с 47 % — у Франции и 55 % — у Германии. Уже было ясно, что в войну на стороне Антанты в ближайшее время вступят Соединенные Штаты.

Нам уже не дано знать, когда и как закончилась бы Первая мировая война, не свершись революция, следствием которой действительно было позорное поражение России и вынужденный унизительный сепаратный Брестский мир. Но мы знаем, как война реально закончилась: Германия капитулировала в ноябре 1918 года. Логично предположить: если бы Россия осталась в числе воюющих стран, если бы были реализованы согласованные стратегические планы союзников, война могла бы кончиться тем же — триумфом Антанты, — но только намного раньше и с участием России.

Российская империя пала жертвой нескольких разрушительных потоков, которые сойдутся в двух точках — на улицах столицы и в Ставке. Все эти потоки носили форму мало скрываемых заговоров, которые вынашивались в думских, аристократических, земгоровских и социалистических кругах и уже в полной мере затронули армейскую верхушку. Руководитель Ставки Верховного главнокомандующего генерал от инфантерии Михаил Васильевич Алексеев, сторонник парламентаризма, представит царю самый убедительный аргумент в пользу отречения — позицию армейского руководства.

Возникло Временное правительство, министров которого объединяла принадлежность к Земгору, ВПК, Прогрессивному блоку Думы, к масонским ложам. Но одновременно социалистические партии сформировали Совет рабочих и солдатских депутатов, который осуществлял контроль за правительством, что создало ситуацию двоевластия. Правление олигархической и интеллигентской элиты, не понимавшей природы власти и страны, привело к тому, что в течение нескольких дней февраля — марта 1917 года исчезнет российская государственность. «Россия весной 1917 года явила миру уникальный пример правительства, порожденного революцией, устранившего прежний аппарат управления прежде, чем оно (правительство) смогло бы заменить его структурами собственного производства»[414], — с полным изумлением констатировал Ричард Пайпс.

Распадом государственности воспользовалась левацкая партия большевиков, у которой к осени окажутся преобладающие позиции в Советах, опираясь на которые Ленин объявит себя верховной властью. Большевики породили надежду на мир и землю, что дало им ту лестницу, по которой они вскарабкались к власти, — армию. Идея экспроприации экспроприаторов нашла более короткий путь к народной душе, чем концепции конституционализма. Большевизм воплотил и широко разлившуюся потребность в порядке. По словам Николая Бердяева, «России грозила полная анархия, анархический распад, он был остановлен коммунистической диктатурой, которая нашла лозунги, которым народ согласился подчиниться»[415]. На первых порах с правительством Ленина почти некому было бороться. Да и никто не спешил, поскольку существовала стойкая уверенность, что большевики — калифы на час и продержатся максимум до Учредительного собрания. Продержались 74 года.

СССР

Большевизм у власти был сложносочиненным и эклектичным продуктом, взращенным объективными условиями российской действительности, возникшей международной изоляцией, а также попытками религиозно фанатичной партии большевиков воплотить в жизнь русифицированные марксистские принципы традиционными отечественными методами. Советский Союз был идеократическим государством. Впервые претворялась в жизнь идеологическая конструкция, сознательно противопоставленная всему предыдущему опыту человечества.

Идеология советского социализма в его чистом виде предполагала захват государством командных высот в экономике и внедрение плановости народного хозяйства. Главное отличие советской экономической модели от дореволюционной — в вопросе о собственности. В 1914 году государство владело 8,3 % капитала и 10 % индустриальных предприятий. Советское государство постепенно овладело всеми предприятиями и капиталами страны.

Главный принцип внешней политики — пролетарский интернационализм: подчинение интересов пролетарской борьбы в одной стране интересам этой борьбы во всемирном масштабе; способность и готовность со стороны нации, осуществляющей победу над буржуазией, идти на величайшие национальные жертвы ради свержения международного капитала. Ударной силой мировой революции рассматривался Коммунистический интернационал, объединивший создававшиеся при поддержке большевиков компартии по всей планете. Но не следует преуменьшать и прагматизм лидеров Советской России, их потребность считаться с реальностью.

После революций 1917 года Россия развалилась. Ушли Польша, Финляндия, Литва, Латвия, Эстония, Румыния захватила Бессарабию. В начале 1918 года Германия и ее союзники признали Украину независимым государством, рухнул Кавказский фронт, и грузины, армяне и азербайджанцы провозгласили на еще не завоеванных турками землях независимую Закавказскую федерацию; в Средней Азии вспыхнули сепаратистские движения; о своей независимости и надежде позднее воссоединиться с дебольшевизированной Россией объявила Сибирь. К лету 1918 года на территории бывшей Российской империи существовало как минимум 30 правительств. Началась кровопролитная Гражданская война.

Попытки ввести милиционно-добровольческие принципы военного строительства, предпринятые на заре советской власти, быстро привели к провалу и были заменены правильной военной организацией, что позволило большевистской Красной армии одержать победу в Гражданской войне над белыми армиями, поддержанными западными странами. Война унесла 8 млн жизней, отбросила экономику страны на полстолетия назад, привела к максимальной централизации власти и милитаризации сознания большевистских руководителей. Железом, кровью и дипломатией государство частично было восстановлено.

В 1920–1921 годах были заключены договоры Российской, Украинской, Белорусской Советских Республик, Бухарской и Хорезмской Народных Советских Республик и Дальневосточной Республики. Договоры оставляли за ними «независимость и суверенитет», предусматривая сплочение сил в целях обороны и хозяйственного строительства. Наибольшие проблемы создавала Грузия, и тогда сильно тяготившаяся более тесными отношениями со всеми соседями. Лишь в марте 1922 года Москве удалось втащить ее в союз с Азербайджаном и Арменией, навязав договор о Закавказской Федерации, также вступившей в альянс с РСФСР. Реальное единство формально самостоятельных стран обусловливали не столько договоры, сколько общая для них власть большевистской партии. В декабре 1922 года был подписан договор о создании СССР как государства, открытого для присоединения к нему других социалистических республик.

Советский федерализм не означал делегирования республикам политической и экономической власти, но при этом учитывал в административно-территориальном делении и в своей политике интересы отдельных народов. Такую модель известный американский знаток вопроса Терри Мартин предлагает называть «интернационалистским национализмом» или «положительным действием» (affirmative action). Руководители Советского Союза создавали национальные элиты там, где их не было или они были слабы, распространяли и поддерживали там, где это было актуально, различные формы национальной культуры и идентичности, способствовали «территориализации» этничности, создавая национальные образования на разных уровнях, насаждая новые официальные языки[416].

Экономический коллапс в условиях «военного коммунизма» времен Гражданской войны, массовые вооруженные бунты крестьянства заставили Ленина в 1921 году продавить принятие «новой экономической политики» (НЭПа), которая предусматривала возможность использования рыночных отношений при сохранении командных высот государства в промышленности. НЭП позволил к середине 1920-х годов решить проблему голода, возобновить экономический рост, но не давал возможности Кремлю (с 1918 года столица вновь вернулась в Москву) аккумулировать крупные средства для создания тяжелой и оборонной промышленности. НЭП также широко критиковалась внутри компартии, как антимарксистская затея.

После смерти Ленина в 1924 году в руководстве страны развернулась острая борьба, в которой Сталин и его соратники одержали победу как над левыми коммунистами — сторонниками Троцкого, Каменева, Зиновьева, настаивавшими на немедленном подталкивании мировой революции и форсированном отказе от рыночных отношений; так и над правыми — Рыков и Бухарин, — которые были не менее активными сторонниками мировой революции, но противниками отказа от НЭПа. Сталин же предложил концепцию «победы социализма в одной стране», откладывавшую мировую революцию до лучших времен.

Он подавил репрессиями реальную и потенциальную оппозицию, отбросил в сторону НЭП и провел насильственную модернизацию страны через индустриализацию и создание крупных коллективных хозяйств на селе. Индустриализация, коллективизация и культурная революция замышлялись как единое и взаимосвязанное целое, синхронизированное по времени. Увеличение изъятия зерна из деревни и внешние займы должны были позволить осуществить стремительный индустриальный рывок, дававший возможность с помощью новых кадров инженеров и рабочих и путем закупок новейшего оборудования на Западе решить задачи создания современных промышленных отраслей, оборонного комплекса, а также парка сельскохозяйственной техники.

Следующим шагом должно было стать создание коллективных хозяйств, которые предполагалось насытить техникой и кадрами, сделать их более эффективными, чем кулацкие, и за счет этого постепенно вобрать в колхозы середняков. Это, в свою очередь, должно было дать сырье промышленности, обеспечить гарантированное снабжение продовольствием стремительно росших за счет деревни индустриальных центров, дать возможность увеличивать экспортные поставки зерна.

Советская культурная революция имела следствием почти всеобщую грамотность населения, создание серьезного научно-технического потенциала. И в результате первых пятилеток Советский Союз действительно создал мощную тяжелую промышленность, которая позволила начать механизацию сельского хозяйства и резко увеличить оборонную мощь.

Индустриализация и коллективизация дались исключительно дорогой ценой, сопровождались раскулачиванием, ГУЛАГом, репрессиями, которые объяснялись не в последнюю очередь стремлением предотвратить появление «пятой колонны» в условиях приближения войны с гитлеровской Германией.

С момента прихода Гитлера к власти ни на день не было ни малейшего сомнения, что война с Германией неизбежна: программные документы НСДАП недвусмысленно говорили о захвате и колонизации Советского Союза и истреблении большей части его расово неполноценного населения. С начала 1930-х годов СССР находился в состоянии острого конфликта с Японией, осуществлявшей завоевание Китая. Для противодействия нараставшей военной угрозе СССР добился вступления в Лигу Наций, выступил с инициативой Восточного пакта (его отвергли Германия и Польша), оказал помощь республиканцам в Испании. Москва предлагала западным державам и сама готова была предоставить гарантии безопасности подвергавшимся германской угрозе восточноевропейским странам, однако Франция и Великобритания предпочли политику умиротворения агрессора, символом которой стал Мюнхен.

Советский Союз стремительно вооружался, по темпам роста оборонных расходов он если и отставал от кого-то в мире, то только от Германии, и только в одном — 1938 году[417]. Третий пятилетний план разрабатывался с учетом уже состоявшегося Антикоминтерновского пакта — Германии, Италии и Японии — и возможной военной коалиции всех его участников, к которым присоединятся Польша и Румыния.

В 1939 году СССР был способен и готов помочь Польше — откровенно тогда враждебной. Но для этого она должна была принять гарантии безопасности с советской стороны. Но никто так и не смог Варшаву на это уговорить. Естественно, Москва предпочла бы альянс с западными демократиями и неоднократно его предлагала. Переговоры в Москве летом 1939 года шли, но только английские и французские представители не имели даже полномочий на заключение какого-либо соглашения.

В ночь с 23 на 24 августа был подписан советско-германский договор о ненападении, больше известный как пакт Молотова — Риббентропа. Советские руководители пошли на него потому, что до немецкого нападения на Польшу оставались дни, и для Москвы вопрос заключался в том, где остановятся германские войска. Пакт, как писал Уинстон Черчилль, был насколько циничным, настолько же холодно-расчетливым политическим шагом. Он давал шанс не сразу вступить в войну с немцами и нарастить военные возможности — за 2 года оборонный потенциал СССР удвоится. И начать эту войну с более стратегически приемлемых рубежей. Советский Союз вовсе не стал союзником Германии, он вырвал передышку.

К началу Великой Отечественной войны подойдет промышленная страна, которая по объему военного производства сможет перегнать почти всю европейскую экономику, работавшую на гитлеровскую Германию. С марта 1941 года начался перевод промышленности на условия военного времени.

После начала Второй мировой войны СССР, разделив сферы влияния с Германией, вновь присоединил потерянные в годы Гражданской войны Западную Украину, Западную Белоруссию, Бессарабию, Прибалтийские страны. Было много трагедий для государств и их граждан. Другой вопрос, было ли бы им лучше, если уже в августе 1939 года их оккупировали нацисты?

Нападение на СССР 22 июня 1941 года поначалу принесло успех германским войскам, насчитывавшим 5,5 млн человек. Немецкое командование сразу же ввело в действие 190 дивизий, 3700 танков, более 50 тысяч орудий и минометов, 5000 самолетов. Георгий Жуков подробно писал о неудачах первого этапа войны: «Основные причины состояли в том, что война застала наши вооруженные силы в стадии их реорганизации и перевооружения более совершенным оружием; в том, что наши приграничные войска своевременно не были доведены до штатов военного времени, не были приведены в полную боевую готовность и не развернуты по всем правилам оперативного искусства для ведения активной стратегической обороны… Внезапный переход в наступление в таких масштабах, притом сразу всеми имеющимися и заранее развернутыми на важнейших стратегических направлениях силами, то есть характер самого удара, во всем объеме нами не предполагался»[418].

Измотав противника в оборонительных боях, Красная армия в конце 1941 года предприняла контрнаступление под Москвой. И хотя на следующий год нацистам сопутствовали удачи на южном фланге и они вышли к Сталинграду, ответные удары советских войск позволили в 1944 году завершить освобождение захваченных немцами территорий, перевести военные действия в Восточную Европу и в начале мая 1945 года водрузить Знамя Победы над Рейхстагом.

Роль СССР в войне была очевидна: он разбил 80 % немецких дивизий, потеряв 27 миллионов человек в фашистской машине истребления. Это была самая великая Победа в истории человечества, добытая над самым страшным врагом в истории человечества, самой дорогой ценой в истории человечества. Нет семьи, которую обошла бы трагедия войны. Советский Союз выиграл вой ну и считал себя вправе играть весомую роль в формировании условий послевоенного мира.

По окончании войны Москва оформила свою обширную сферу контроля в Восточной Европе — ареале исторического Запада, что явилось одной из причин холодной войны. Другой причиной стала установка американского руководства на глобальное доминирование и предотвращение возвышения державы, способной этому помешать. Западная система строилась именно против СССР в рамках стратегии «сдерживания» или уж точно исходя из стремления держать Советский Союз вне ее рамок. Советский вызов воспринимался как экзистенциальный. СССР претендовал не просто на расширение сферы влияния (это испокон веку было нормой поведения великих держав), но и на воплощение в жизнь альтернативного проекта общественного устройства.

Советский Союз стал сверхдержавой в результате создания мировой социалистической системы, обретения термоядерного оружия, выхода на самые передовые рубежи мировой науки. СССР был пионером в освоении космоса, запустив первый спутник в 1957 году и отправив Юрия Гагарина на орбиту в 1961 году, в создании ядерной энергетики. Доминик Ливен писал об СССР: «С 1945 по 1991 год он заслуженно считался одной из двух мировых сверхдержав. СССР не просто воплощал великую социалистическую идею, он также возглавлял в двадцатом веке противостояние либеральному капиталистическому мировому порядку, тем ценностям, которые тот отстаивал, и его главному оплоту — могучему англо-американскому военно-политическому блоку. Советский социализм открыто претендовал на звание совершенно новой цивилизации универсального масштаба и всемирного распространения. Он претендовал на то, что является провозвестником конца истории. Это была империя с действительно грандиозным влиянием и претензиями»[419].

Сталин скончался в 1953 году при обстоятельствах загадочных, не исключающих версию насильственной смерти от рук соратников, среди которых наибольшие подозрения падают на Берию, устраненного в том же году. Власть сосредоточилась в руках Хрущева, ставшего первым секретарем ЦК, премьера Маленкова и сменившего его на этом посту Булганина.

Хрущев приступил к радикальным реформам, начав с сельского хозяйства. Ключом было объявлено освоение целинных и залежных земель Казахстана, Сибири, Урала и других пустынных районов. В первые годы целина давала зерно. Но дальше началась быстрая эрозия плодородного слоя, который уносили черные пылевые бури. Было решено ликвидировать мелкие сельские поселения. «Крестьяне стали резать свой скот, и деревня поехала за мясом, маслом и молоком в Ленинград, в Москву. Стало хиреть Нечерноземье. Деревня раскрестьянивалась»[420], — писал Дмитрий Шепилов.

Огромное значение для судеб страны имел ХХ съезд партии, на котором Хрущев ошарашил собравшихся докладом о преступлениях Сталина, надеясь укрепить свой авторитет в стране и партии и нанести удар по престижу соперничавшей с ним старой гвардии. Резонанс превзошел все ожидания. «Хрущев выпустил джинна из бутылки — замахнувшись на своих противников мечом политических разоблачений, он разрушил, сам того не желая, ту идеологическую дисциплину и единомыслие, которые были неотъемлемой частью коммунистической идеологии»[421], — замечал историк Рудольф Пихоя.

Многие преобразования декларировались как меры по демократизации управления: расширить хозяйственные права республик, приблизить управление к «местам», сократить управленческий аппарат. Впервые за столетия отраслевая система управления заменялась территориальной. В начале 1957 года были упразднены союзные министерства, а подчиненные им предприятия переданы региональным Советам народного хозяйства (СНХ), руководившим одновременно многими отраслями промышленности на подведомственной территории. Как писал Каганович, «это была сплошная, перманентная перетасовка»[422].

Отношения внутри партийной верхушки резко обострились. Схватка между Хрущевым и большинством Президиума состоялась в середине 1957 года. Хрущеву были предъявлены обвинения в самоуправстве, в принятии единоличных решений, неверных шагах в области сельского хозяйства, в произнесении не согласованного на Президиуме доклада на ХХ съезде и предложено уйти в отставку. Но на экстренном июньском пленуме 1957 года Хрущев, получивший поддержку местной партийной элиты, аппарата ЦК и Министерства обороны, одержал верх.

Хрущев расплачивался с партаппаратом, ослабляя еще недавно железные тиски дисциплины и идеологической монолитности. Ричард Саква полагал, что с этого времени два процесса разрушали системы изнутри: «Элиту захватил дух стяжательства, а общество в целом стало более ориентированным на потребителей. Это была борьба, в которой Советский Союз не мог победить, так как в битве за возможность обеспечения товаром между капитализмом и коммунизмом первый без труда выигрывал… Второй процесс был связан с первым и касался идеологической эрозии системы»[423]. Процесс саморазрушения советской системы и Советского Союза как государства был запущен.

До конца 1950-х, казалось, политика Хрущева приносила результаты: объем промышленного производства увеличился в полтора раза. Во многом этот рост объяснялся мультипликативным эффектом массового строительства жилья в городах. Все больший вклад в экономический рост начал обеспечивать топливно-энергетический комплекс. Однако в начале 1960-х темпы роста экономики снизились. Идея создания совнархозов себя не оправдала. К концу 1950-х СССР вновь стал импортировать технологии. В тех отраслях, где передача новых технологий ограничивалась западной стороной из военно-стратегических соображений (например, электроника), отставание становилось явным. Серьезно обострилась продовольственная проблема. В 1963 году впервые в истории закупили хлеб за границей. В итоге Хрущев настроил против себя и партийный аппарат, и силовые структуры.

Хрущев был сторонником резкого сокращения советской военной машины: «Если военных не контролировать и дать им возможность развернуться в собственное удовольствие, то они вгонят страну в бюджетный гроб»[424]. Он считал, что, располагая потенциалом ракетно-ядерного удара, СССР мог позволить себе гораздо более компактные вооруженные силы, которые были сокращены с пяти с лишним до двух с половиной миллионов человек. Такая логика показалась опрометчивой в период упоминавшегося Карибского кризиса, когда мир был на волоске от катастрофы. Армию и ВПК не пришлось долго уговаривать поддержать отстранение Хрущева от власти.

После октябрьского Пленума ЦК 1964 года он был отправлен в отставку. Во главе страны сначала оказался триумвират — Брежнев, избранный первым секретарем ЦК, Алексей Косыгин — председатель правительства и Николай Подгорный — председатель Президиума Верховного Совета СССР. Немедленно были упразднены совнархозы и вновь образованы прежние отраслевые министерства. Однако они уже не располагали прежним весом и самостоятельностью, поскольку не могли принимать важные решения без согласования с сохранявшимися и усиливавшимися отраслевыми отделами ЦК КПСС. Столкновения между министерствами и ЦК были одной из важных причин заминок в проведении экономических реформ 1960-х годов, связанных с именем Косыгина и предполагавших большую самостоятельность предприятий. Брежнев все больше сосредоточивал процесс принятия решений в своих руках, не обладая при этом ни замашками диктатора, ни качествами крупного публичного политика.

Сейчас эпоха позднего СССР часто воспринимается как период застоя, который вел к краху государства. Однако в тот период — в 1960–1970-е годы, — все выглядело совсем иначе. Именно тогда страна достигла наивысшей доли в мировом ВВП — 12,3 %[425] (сейчас на РФ приходится чуть более 3 %). Государства Запада казались все менее управляемыми, о переходе каких-либо новых стран к демократии речи не было, а социалистические (или псевдосоциалистические) режимы множились повсеместно на фоне прорывов СССР в космос.

Советский режим обеспечивал политическую стабильность, для чего использовались административные меры — аресты, ссылки, высылки за границу, содержание в тюрьмах, психиатрических больницах нескольких сот, максимум — тысячи человек. В средствах массовой информации и сфере культуры сохранялась цензура. При этом экономическое развитие замедлялось во многом из-за перекоса в отрасли военно-промышленного производства и укрепления армии. Именно во времена Брежнева СССР достиг военно-стратегического паритета с США и НАТО, что (наряду с «вьетнамским синдромом» в Вашингтоне) явилось важной причиной для начала политики разрядки и заключения серии российско-американских договоров о контроле над вооружениями. Средства отвлекала и активная внешняя политика: поддержка стран социалистического лагеря, усилия по расширению экономического и политического влияния в третьем мире. К моменту смерти Брежнева в 1982 году власть терявшего силы генсека вызывала усмешки, а страна жила в условиях постоянного дефицита множества товаров.

Скоропостижная смерть двух следующих лидеров — Юрия Андропова и Константина Черненко — привела к вершине власти в 1985 году представителя «шестидесятников» — Михаила Горбачева.

Он был полон позитивных намерений: намеревался в одностороннем порядке прекратить холодную войну и прекратил ее, он добивался демократизации советского строя, что не пришло бы в голову его предшественникам. Он собирался улучшить хозяйственное положение, допустив ограниченные элементы рыночных отношений, ослабить нагрузку избыточного военно-промышленного комплекса на экономику, избавиться от старой коммунистической элиты, мешавшей отойти от одиозных крайностей советского режима, которые препятствовали адаптации к вызовам развития. Но в планы Горбачева вовсе не входили распад «социалистической системы», уход от власти КПСС (а значит — и его самого), равно как и распад СССР. Это явилось во многом неожиданным побочным результатом его деятельности.

Перестройка являлась претворением в жизнь определенной политической философии: ее сторонники были глубоко убежденными приверженцами общегуманитарных ценностей, социализма с человеческим лицом, государственной собственности и демократии, которым не позволяли утвердиться пережитки сталинизма, партийный аппарат (либо только консервативная ее часть) и спецслужбы. Достаточно дать людям свободно высказывать все, что они думают, и выбирать себе начальников, как социализм сможет развернуться во всю свою ленинскую силу. Этот набор идей, весьма характерный для всего поколения интеллигенции, которое заняло руководящие посты в партии, правительственных структурах, в средствах массовой информации в 1980-е годы, даст рождение такой модели государственного устройства, которое не было — и вряд ли могло быть — жизнеспособным.

Что я имею в виду? В мире существовали и существуют жизнеспособные демократии с рыночной экономикой, наглядным примером которых являются страны Запада. Есть функционирующие авторитарные государства с плановой экономикой, и ведущим среди них выступал именно Советский Союз. Есть функционирующие авторитарные государства с рыночной экономикой — Российская империя, современный Китай или Азиатские «тигры». Но нигде и никогда в мире — кроме перестроечного Советского Союза — никто не пробовал сочетание демократии с нерыночной плановой экономикой. Главная проблема с этой моделью вот в чем.

Когда в условиях демократии людям разрешают задавать вопросы, первый из них — при отсутствии рынка: «А где, собственно, еда?» Именно этот вопрос оказался роковым и последним для Горбачева.

Советский Союз был в чем-то запрограммирован на распад и самой формулой своего национально-государственного устройства. В основе его было деление народов на неравноправные категории. К «первосортным» относились крупные этносы, имевшие выход на границы государства, — они получали статус нации и право на формирование союзной республики. Меньшие по численности и непограничные считались народностями и могли создавать автономии. Прочие не имели государственности. Таким образом, статус нации накрепко связывался в сознании масс и элит с обретением той или иной формы государственности, что определяло «сорт» того или иного народа. Эта конструкция, которая могла существовать только в условиях, когда ее основы нельзя было даже поставить под вопрос, венчалась «правом нации на самоопределение вплоть до отделения», которым не собирались пользоваться. Об этом конституционном принципе тут же вспомнили, когда ведущие скрепы советского государства — компартия и спецслужбы потеряли свое былое могущество.

В декабре 1991 года СССР прекратил свое существование, дав рождение 15 новым независимым государствам.

Гадкий утенок

Распад СССР открыл принципиально новый этап в развитии страны. Мировая система, основанная на биполярной конфронтации, ушла в прошлое, и Россия перестала быть одним из ее полюсов. Одновременно она утратила статус сверхдержавы, которой являлся Советский Союз. На долю Российской Федерации, правопреемницы СССР, пришлось 4/5 его территории, но лишь около половины населения и хозяйственного потенциала. Составляя уже не 1/6, а лишь 1/8 суши, Россия по-прежнему остается самой крупной страной в мире. При этом географический центр страны заметно сместился на Север и Восток — из Новосибирской области в Эвенкийскую Республику (Красноярский край), а центр сосредоточения населения — с 52° северной широты на 55°30′. Став еще более северной страной, чем Российская империя или СССР, страна оказалась пространственно «отодвинутой» от Западной и Центральной Европы, Ближнего и Среднего Востока, Южной Азии.

Сильно уменьшившись по своим параметрам, Россия обнаружила на Западе расширяющийся Евросоюз, на Востоке — быстро поднимающийся Китай, на юге — все более радикализирующийся мир ислама. «Впервые со времени появления из темных лесов Московии, Россия оказалась в окружении государств и политических группировок, которые экономически, демографически и политически более динамичны, чем она сама»[426], — писал Эндрю Качинс.

Крушение Советского Союза было неожиданностью даже для новой российской власти, которая сама активно приближала это событие. Вновь исключительно многое зависело от первого лица.

Ельцин воссоздал костяк государственного механизма, разрушенного вместе с Советским Союзом, запустил демократические механизмы, разгромил старый партаппарат. Одолел Съезд народных депутатов, не остановившись перед расстрелом парламента осенью 1993 года и уничтожением одного из главных атрибутов предшествовавшей эпохи — Советов, заявив, что «большинство органов советской власти несут прямую ответственность за крайнее обострение ситуации в Москве»[427]. Вслед за этим последовала подготовка новой Конституции и введение Указом избирательного законодательства, по которым избирался новый двухпалатный парламент — Совет Федерации и Государственная дума.

Продавленная через референдум Конституция зафиксировала основополагающие демократические права и свободы, но наделила президента такими полномочиями, которым позавидовал бы любой его коллега. При этом Ельцин стоически терпел критику и не давал оснований заподозрить себя в покушении на свободу слова. Но его месяцами не было на рабочем месте. Такой внеинституциональный центр, как «семья» президента, играл порой большую роль, чем предусмотренные Конституцией институты. Крупный бизнес через ее каналы участвовал в руководстве страной, назначении министров, принятии законов, избрании губернаторов на своих «вотчинных» территориях, пользовался широким доступом к государственным ресурсам, но не обрел привычки платить налоги.

Подстегиваемая президентом региональная суверенизация зашла так далеко, что под угрозой оказалась целостность страны и стала возможной трагедия Чечни, унесшая десятки тысяч жизней, страну захлестнул террор, гибли сотни людей. Угрозам безопасности России без большого успеха пытались противостоять дезорганизованные многочисленными реформами низко оплачиваемые спецслужбы, деморализованная армия, не получавшая новых вооружений. Но Ельцин не допустил худшего — «югославского сценария».

Ельцин спас экономику, пустив в нее силы рынка. С начала 1992 года были либерализованы цены. Реформы вице-премьера Егора Гайдара характеризовались стремлением утвердить рыночные принципы, свободное ценообразование и конкуренцию, развязать частную инициативу и индивидуальную ответственность, соблюдать правила игры (пусть часто меняющиеся) в отношениях с бизнесом, интегрировать страну в мировое экономическое пространство. «Шоковая терапия» Гайдара — это, как говорили шутники, «сплошной шок и никакой терапии»… К концу десятилетия великая сверхдержава обрела статус обнищавшей страны третьего мира[428], — отмечал известный американский журналист Пол Хлебников, позднее убитый в Москве. Ельцин почувствовал, что база поддержки правительства снизилась до опасной черты, и предпочел передать должность премьера многоопытному хозяйственнику и создателю Газпрома Виктору Черномырдину. Но молодые реформаторы остались в составе кабинета. И именно они — наиболее активную роль играл Анатолий Чубайс — выступили главной движущей силой политики приватизации. Огромная страна, где все — от атомных электростанций до гвоздя — принадлежало государству, переходила в частные руки. Победителями в игре оказались те из выживших, которые убедили государственных чиновников назначить именно их, а не кого-то еще, миллиардерами. В качестве аргументов выступали действия, которые во всем мире определяются термином «коррупция», соблазны были непреодолимы.

Приватизация проводилась во многом в идеологических целях, чтобы сломать хребет социалистической экономике и создать новый класс крупных собственников. Сперва небольшие предприятия перешли трудовым коллективам, а от них — директорам и связанным с ними нуворишам.

Внешнеполитическую доктрину министр иностранных дел Андрей Козырев определял так: «Ориентация на высокоразвитые демократические страны и вхождение в их клуб — именно и только в этот клуб — на равных, достойно, со своим собственным лицом. В этом вся концепция». Политику начала 1990-х годов отличал очевидный американоцентризм. «Гегемония Соединенных Штатов, которой нас пугают, и разговоры о единственной сверхдержаве — все это стереотипы и зашоренность. Никакой единственной сверхдержавы нет»[429], — подчеркивал Козырев, выдвигая план стратегического союза с США, позднее трансформированный в идею стратегического партнерства. Россия делала заявку на членство в Западной системе. На втором месте фигурировала задача «создания пояса добрососедства по периметру российских границ»[430]. Наконец, важными объявлялись также отношения со странами третьего мира, развиваемые без идеологических догм, что на деле означало уход России из большинства развивающихся государств.

С заключением масштабных соглашений о контроле над вооружениями — от сокращения обычных вооружений по договору ОВСЕ до уничтожения ракет средней дальности и уменьшения сил сдерживания в соответствии с договором СНВ-2 — были заложены основы стратегической стабильности. Российско-американское сотрудничество помогло превратить Украину, Беларусь и Казахстан в страны, свободные от ядерного оружия. Но вскоре появилось и разочарование от «доктрины Козырева».

Отношение к России во многом определялось той оценкой, что проигравшая в холодной войне сторона сдалась на милость победителям. Джек Мэтлок описывал: «Мы выиграли холодную войну и может делать, что хотим. Русским просто придется привыкнуть к тому, что они больше не великая держава, и мы можем не обращать внимания на их мнения». Эта позиция привела многих русских к выводу, что «Запад» не примет Россию в качестве партнера, а только в качестве подчиненного им придатка[431]. Прозападные жесты воспринимались как должное, а любая активность России, особенно в СНГ, стала рассматриваться как проявление «неоимпериализма».

Вновь встал вопрос о границах Западной системы. «Некоторые историки считают, что после распада Советского Союза в 1991 году Центральная Европа восстановилась в том виде, в каком она сложилась на протяжении Средних веков»[432], — пишет Жак Ле Гофф, известный французский медиевист. Причем вопрос сразу был переведен в практическую плоскость: как далеко распространять на восток европейские и евро-атлантические институты — ЕС и НАТО. Нетрудно заметить, что западная система воспроизводила себя по средневековой цивилизационной матрице, которая не включала в себя Россию.

Серьезнейший удар по политике Козырева был нанесен открывшейся перспективой расширения НАТО вопреки многочисленным заверениям, данным западными лидерами еще Михаилу Горбачеву, что этого никогда не произойдет. Ельцин сменил тональность российской дипломатии. В послании Федеральному Собранию президент заявил: «В 1994 году нам надо положить конец порочной практике односторонних уступок»[433]. О вступлении в «западный клуб» речи больше не шло. Кремль усиленно искал альтернативу расширению НАТО, предлагая «далеко идущие инициативы формирования новой Европы». Однако всякий раз слова, усилия, демарши Москвы опровергались реальностью, одна «принципиальная позиция» сдавалась за другой. В преддверии президентских выборов 1996 года Ельцин передал МИД в руки Евгения Примакова, что позволило прикрыть предвыборный внешнеполитический фронт.

Лишь исключительно жесткая и за рамками правил антикоммунистическая кампания, финансовые вливания, элитно-силовая консолидация и чудеса на избирательных участках позволили Ельцину в июле 1996 года во втором туре добиться переизбрания на новый срок. Между двумя турами у Ельцина был инфаркт. Кампания завершилась без кандидата, но страна об этом не знала.

После операции на сердце Ельцин затеял новый тур либеральных реформ. «Мне казалось, что после выборов 96-го наступала новая эпоха. Эпоха строительства»[434]. Была проведена масштабная приватизация по схеме «залоговых аукционов», в результате которой за 1,1 млрд долл. ряд крупных финансовых структур (поднявшихся на бюджетных деньгах) установили контроль за крупнейшими предприятиями, вошедшими в новые частные холдинги — ЮКОС, Норильский никель, ТНК и т. д. Но, во-первых, активы достались новым собственникам по символической цене, и часто это имело следствием простую перепродажу этих активов и закрытие производства. Во-вторых, низкая цена входа на рынок обусловила ориентацию на текущую прибыль и невнимание к перспективным целям. В-третьих, становилось бессмысленным строительство новых производств, коль скоро они по издержкам не могли конкурировать с приватизируемыми почти задаром предприятиями. В-четвертых, допуск к приватизации только «своих» ограничил приток на российский рынок иностранных капиталов[435].

«Невидимая рука рынка», на которую возлагались большие надежды, так и осталась невидимой. Она не смогла произвести ни одного корабля, атомного реактора, нового самолета, автобана, не решила проблем деградации сфер образования, здравоохранения. «В процессе рыночной, в значительной степени стихийной трансформации выживали наиболее ликвидные отрасли, связанные с экспортом необработанного сырья и полуфабрикатов. Фактически мы пережили масштабную деиндустриализацию»[436], — напишет Владимир Путин. Месяцами люди не получали заработную плату и пенсии.

Более осмысленной во второй срок президентства Ельцина начала выглядеть внешняя политика. Примаков заявил: «Модель ведомой страны неприемлема для России»[437]. В противовес он фактически провозгласил собственную доктрину: приоритет российских интересов и отказ от роли «младшего партнера» в отношениях с США и Западом в целом, не допуская при этом обострения отношений и появления новых разделительных линий; установление многополярного мира, многовекторность внешней политики и проведение в ряде острых международных вопросов линии, альтернативной позиции США (отсюда перенос акцентов на развитие отношений со странами Западной Европы, попытки создания «оси Москва — Пекин — Дели», независимая линия в отношении Ирана, Ирака, Югославии); продолжение интеграции России в глобализирующийся мир; интеграция СНГ «на разных скоростях».

Россия получила членский билет в Парижский и Лондонский клубы, вступила в АТЭС, был ратифицирован Договор о партнерстве и сотрудничестве между Россией и Европейским союзом, подписан Основополагающий акт Россия — НАТО. В 1996 году было создано Сообщество Белоруссии и России (позднее трансформировавшееся в Союз). «Доктрина Примакова» прошла испытание на прочность во время борьбы по поводу расширения НАТО в 1996–1997 годах, иракского кризиса конца 1997 — начала 1998 и в период войны Запада против Югославии весной 1999 года. И практически в каждом случае России пришлось отступить, удовлетворившись символическими компенсациями.

В марте 1998 года последовала третья попытка ельцинских либеральных реформ: отставка кабинета Виктора Черномырдина и назначение и. о. премьера Сергея Кириенко. В августе грянул дефолт. Банки, компании, частные лица лишились огромных средств, цены вновь устремились ввысь. Ельцин, ставший «хромой уткой», призвал в правительство команду тяжеловесов во главе с Евгением Примаковым. В дальнейшем главной политической интригой стал состав власти после Ельцина. Примаков в роли душеприказчика не устраивал слишком многих: «окружение президента понимало, что не соглашусь играть в оркестре, дирижируемом олигархами»[438]. Премьером ненадолго стал Сергей Степашин, но его рейтинг не устроил президента. Выбор Ельцина пал на Владимира Путина.

За годы президентства Ельцина экономика сократилась вдвое и откатилась на 14-е место в мире, ВВП сжался до $300 млрд. Россия чудом прошла по краю пропасти в 1990-е годы. В программной статье «Россия на рубеже тысячелетий», вышедшей 30 декабря 1999 года — за день до отставки Ельцина, — Путин отмечал: «Россия переживает один из самых трудных периодов в своей многовековой истории. Пожалуй, впервые за последние 200–300 лет она стоит перед лицом реальной опасности оказаться во втором, а то и в третьем эшелоне государств мира»[439]. 26 марта 2000 года страна обрела нового президента.

Путинизм

В основе изначальной стратегии Путина лежал прагматизм: решать вопросы выживания страны.

В Федеральном собрании впервые за постсоветское время удалось обеспечить работающее пропрезидентское большинство. Именно благодаря этому появились в России право собственности на землю, налоговая система с плоской 13-процентной шкалой подоходного налогообложения, начала создаваться нормальная социальная инфраструктура.

В основе стратегии Путина в области федеративных отношений лежали приведение нормативной базы регионов в соответствие с федеральными законами и Конституцией, что было сделано с помощью нового властного института — полномочных представителей президента в семи федеральных округах. Через полпредов также удалось вновь замкнуть на Москву действующие на местах органы федеральной исполнительной власти, которые в 90-е годы оказались под прямым контролем губернаторов. Был запущен процесс укрупнения некоторых субъектов федерации. Самый спорный этап федеративной реформы был связан с переходом от прямых выборов губернаторов к их избранию законодательными собраниями субъектов Федерации по представлению президента. Эксперимент, начатый Ельциным во время выборов в 1996 году для привлечения на свою сторону ряда региональных руководителей, был признан неудавшимся.

Стимулирование создания партий шло через отмену запретов для представителей исполнительной власти состоять в партиях и — переход на выборы в Государственную думу по партийным спискам. Президент не видел проблем в существовании крупной доминантной партии — «Единой России», — позволяющей обеспечить консолидацию ядра провластного электората, управленческой элиты, а также проведение реформ и преемственность курса.

Экономическая программа Путина предусматривала увеличение ВВП вдвое за десять лет. В качестве практических мер президент называл укрепление и профессионализацию государственных институтов, дерегулирование и разбюрокрачивание экономики, создание долговременных налоговых стимулов, сокращение избыточных социальных обязательств, регулирование тарифов инфраструктурных монополий, достижение полной конвертируемости рубля, поощрение миграции в Россию из стран бывшего Советского Союза.

То, что команда Путина сделала для снижения налогов, введения частной собственности на землю, открытия экономики для глобальной конкуренции, проведения коммунальной, социальной, пенсионной и других реформ по многим направлениям шло заметно дальше замыслов реформаторов раннеельцинской поры. Вместе с тем стратегия Путина, особенно в годы второго срока его президентства, предполагала сохранение или даже усиление государственного контроля за некоторыми стратегическими отраслями, над топливно-энергетическим комплексом. Была сделана ставка на создание крупных государственных корпораций и вертикально-интегрированных холдингов — Ростехнологий, Росатома, Объединенной авиастроительной корпорации, Объединенной судостроительной корпорации. Цель состояла в том, чтобы остановить развал высокотехнологичных отраслей, сохранить производственный потенциал за счет централизации управления, собрать формально принадлежавшие государству разрозненно неуправляемые активы, зачастую потерявшие связь с научными и конструкторскими центрами.

Одновременно Путин направил крупнейшему бизнесу несколько однозначных «посланий»: платите налоги и проявляйте социальную ответственность; федеральная политика — дело Кремля; среди олигархов святых нет. Гусинский и Березовский были вынуждены покинуть страну. В 2003 году настанет очередь Михаила Ходорковского, чья повышенная политическая активность вызвала повышенный интерес правоохранителей к действительно топорным схемам ухода от налогов, которые применяла его компания «ЮКОС».

Восьмилетний экономический рост — самый быстрый в Европе, — привел к резкому росту залоговалютных резервов, бюджетного профицита, средств стабилизационного фонда. Но Путин проявлял себя как сторонник бюджетного консерватизма, не санкционируя масштабных расходных программ. «Управление экономикой России под руководством Путина было предметом постоянной критики на Западе из-за того, что воспринималось как усиление государственного контроля над бизнесом, — писали руководители Third Millennium Russia Fund Джон Коннор и Лоренс Милфорд в 2008 году. — Хотя это было правдой в отношении некоторых секторов экономики, особенно, природных ресурсов, это было далеко не правдой в отношении всей экономики. Российская экономика сегодня более приватизирована, чем большинство развивающихся рынков мира и чем некоторые из западноевропейских стран, как Италия или Франция. Под руководством Путина Россия явила один из самых консервативных примеров фискальной политики среди развивающихся рынков, если не во всем мире»[440]. По итогам 2007 года Россия опередила Италию и Францию по размеру ВВП, рассчитанному по паритету покупательной способности, и вошла в семерку крупнейших экономик мира[441]. Стратегия-2020 предполагала прорыв России в первую пятерку экономик мира. Страницы газет и отчеты инвестиционных фондов пестрили самыми радужными прогнозами развития.

Путина отличал очевидный акцент на укрепление непосредственных атрибутов силы государства — армии, спецслужб, правоохранительных органов. В оборонной реформе во главу угла была поставлена профессионализация Вооруженных сил, понимаемая как усиление профессиональных частей постоянной боеготовности. Упор сделан на компактные и мобильные спецподразделения и развитие сил сдерживания как абсолютного гаранта безопасности страны, имеющей относительно слабые обычные вооруженные силы и вооружения. Существовало понимание того, что от угрозы террора и оргпреступности могут защитить только собранные спецслужбы и правоохранительные органы, для чего предусматривалось резкое увеличение материального содержания, техническое переоснащение, улучшение межведомственной координации.

Отдавая отчет в относительном ослаблении потенциала страны, Путин проводил независимую, активистскую, многовекторную политику прагматичного «отца нации», озабоченного вместе с тем величием этой нации.

В системе приоритетов на почетном месте были страны СНГ, в отношениях с которыми центральной оставалась концепция разноскоростной интеграции. В отношениях со странами Запада Путин был готов настолько тесно сближаться с ними и их организациями, насколько Запад готов был сблизиться с Россией. Был придан импульс сотрудничеству с Европейским союзом, что проявилось и в создании механизмов саммитов Россия — ЕС. Путин пошел, несмотря на возражения многих, на размораживание отношений с Североатлантическим блоком, прерванных после бомбардировок Югославии. Установив взаимопонимание с парламентом, президент добился ратификации важнейших соглашений — СНВ-2, Договора о запрещении ядерных испытаний, — которые без движения несколько лет лежали в парламенте при Ельцине. Получило серьезный импульс стратегическое партнерство с Китаем и Индией.

Существенным водоразделом в мировой политике стала атака террористов на Всемирный торговый центр в Нью-Йорке и Пентагон 11 сентября 2001 года. Путин был первым, кто принес соболезнования и оказал всю возможную поддержку американскому президенту Джорджу Бушу в антитеррористической кампании.

По иронии судьбы, это оказалось возможным благодаря наличию «горячей линии» между Москвой и Вашингтоном, созданной в годы холодной войны для предотвращения возможных недоразумений в ядерном противостоянии. На саммите в Вашингтоне и в Кроуфорде в ноябре 2001 года было заявлено о долговременном партнерстве двух стран.

После выхода США из Договора по ПРО Путин выразил сожаление, но не более того. Россия пошла на подписание Договора о сокращении стратегических наступательных потенциалов, несмотря на возражение критиков, недовольных его неконкретностью и возможностью для США не уничтожать, а складировать сокращаемые боеголовки. Решение пражского (2002 года) саммита НАТО о присоединении семи стран Центральной и Восточной Европы к блоку, включая государства Балтии, было названо «бесполезным», но не вызвало дипломатических осложнений. Де-факто Россия дала согласие на проецирование американской военной силы в постсоветском пространстве (Центральная Азия, Грузия), которое ранее рассматривалась как зона исключительного стратегического влияния РФ, и на применение военной силы в непосредственной близости от этого пространства (Афганистан). Россия оказала поддержку США организацией и вооружением антиталибского Северного альянса, предоставлением разведывательной информации, воздушных коридоров для военных самолетов, доступа к базам в бывших советских республиках и доставкой гуманитарных грузов.

Но далее отношения с Западом вступили в полосу осложнений. «Очень серьезным ударом по российско-американским отношениям стало вторжение США в Ирак, встретившее однозначное осуждение на только со стороны Москвы, но также Берлина и Парижа. Новыми испытаниями для отношений с Западом стал 2004 год, когда Украину захлестнула волна «оранжевой революции», чьи лидеры не скрывали стремления привести страну в НАТО, и в 2008 году, когда на Бухарестском саммите альянс, пусть не называя конкретных сроков, пообещал принять в свои ряды Украину и Грузию. Кремль был готов отказаться от какой-либо роли в своей прежней сфере интересов — Центральной и Восточной Европе, а также в Прибалтике. Но Россия была полна решимости не допустить дальнейших покушений Запада на ту территорию, которую она считала своим «историческим пространством»[442], — замечал Дмитрий Тренин.

Отказ Буша принять предложение Путина о сотрудничестве в сфере противоракетной обороны, которое он высказал в 2007 году на саммите в Кеннебанкпорте, сворачивание российско-американских учений по защите от баллистических ракет, фактический отказ США от заключенного в 2000 году соглашения о создании совместных центров слежения за ракетными пусками, выбор в качестве района дислокации объектов ПРО Польши, откуда американские перехватчики теоретически могли сбивать российские ракеты, запущенные по целям в Северной Америке, — все это было воспринято в Москве как признаки ужесточения курса в отношении России. Американский сенат отказался ратифицировать Договор о всеобщем запрещении ядерных испытаний (ДВЗЯИ), из-за чего он так и не вступил в действие. Договор об обычных вооруженных силах в Европе (ДОВСЕ) был ратифицирован лишь четырьмя странами — все из СНГ и ни одной западной, — и в какой-то момент Россия решила сама приостановить свое в нем участие.

Все разочарование от результатов сотрудничества с Западом Путин выплеснул на Мюнхенской конференции 10 февраля 2007 года, обрушившись на практику однополярного мира: «Как бы ни украшали этот термин, он в конечном итоге означает на практике только одно: это один центр власти, один центр силы, один центр принятия решения. Это мир одного хозяина, одного суверена. И это в конечном итоге губительно не только для всех, кто находится в рамках этой системы, но и для самого суверена, потому что разрушает его изнутри?»[443]. Шок от этой речи был серьезный. Заговорили о перспективе новой холодной войны. Впрочем, серьезные испытания были еще впереди.

В 2008 году второй срок президентства Путина истек. Не желая менять Конституцию, которая устанавливает лимит в два подряд президентских срока, Путин выдвинул своим преемником бывшего главу Администрации и вице-премьера Дмитрия Медведева.

Его курс действительно был преемственен по отношению к курсу Путина, но в то же время Медведев — не был его двойником. Медведев выдвигал на первый план наращивание человеческого капитала и создание цивилизованной правовой среды: верховенство закона, искоренение коррупции, практики неправосудных решений, гуманизацию правосудия. Большой акцент делался на уважении прав собственности, на защите мелкого и крупного бизнеса от административного произвола. Медведев шел на выборы, предлагая программу модернизации, основанную на четырех «и»: институтах, инвестициях, инновациях и инфраструктуре. Однако драматические события 2008 года заставили внести существенные коррективы. Первостепенное внимание пришлось уделить кризисам: экономическому, вокруг Южной Осетии и в отношениях с Западом.

Мировой экономический кризис, в первую очередь из-за падения спроса на сырье и энергию в странах Европейского союза, ударил по России сильнее, чем по большинству крупных экономик — падение ВВП достигало 8 % (хуже было только в Японии). Правительство России приняло ряд мер, призванных капитализировать банковскую систему. Оказывалась помощь тем корпорациям и банковским организациям, которые активно брали кредиты на мировом рынке. Программа антикризисных мер включала в себя также увеличение социальных обязательств, пенсий, повышение размеров пособия по безработице, поддержку занятости, организацию общественных работ, помощь в открытии собственного бизнеса, нормализацию ситуации в моногородах, стимулирование частного спроса, увеличение объема гарантий по индивидуальным вкладам.

Когда кризис завершился, власть вновь поставила целью создание более свободной и конкурентной рыночной среды. Был сокращен в пять раз перечень стратегических предприятий, принят масштабный план приватизации крупных компаний с госучастием. Прозвучали идеи утверждения России в качестве одного из финансовых центров мира.

Во время грузинской агрессии в Южной Осетии в августе 2008 года была применена сила для принуждения зарвавшегося Саакашвили к миру. Одержав победу и закрепив ее признанием независимости Южной Осетии и Абхазии, Россия решительно вернулась за стол большой геополитической игры. На обострение отношений с Западом Россия отреагировала выражением крайнего разочарования результатами партнерства с западными странами, которые единодушно встали на сторону агрессора.

Столкнувшись с очевидными проблемами на западном направлении, Россия начала увеличивать свою стратегическую глубину по всем остальным азимутам. Была усилена военная составляющая Союза России и Белоруссии, в частности, в сфере функционирования совместной ПРО. Организация Договора о коллективной безопасности (ОДКБ) одобрила 16 новых соглашений, превращающих ее в полноценный военно-политический блок. Кремль протянул руку антикризисной помощи своим союзникам и предложив создание антикризисного фонда ЕврАзЭС, долгосрочные кредиты. Были предприняты шаги к оформлению Таможенного союза России, Белоруссии и Казахстана. Открытие первого предприятия по производству сжиженного природного газа и запуск месторождения «Сахалин-2» означало прорыв на энергетические рынки Азиатско-Тихоокеанского региона. Китай предоставил кредит в 25 млрд долл. на сверхльготных условиях, чтобы, помимо прочего, обеспечить ответвление дальневосточного нефтепровода на юг и гарантировать бесперебойные поставки российской нефти на десятилетия. Бразилия, Россия, Индия и Китай приняли решение формализовать отношения в рамках БРИК, что и произошло в 2009 году в Екатеринбурге.

Да и на Западе после «грузинского обострения» ситуация менялась. В США заявили о необходимости «перезагрузки» в российско-американских отношениях, об отсутствии у администрации Барака Обамы намерений форсировать расширение НАТО или размещение компонентов ПРО в Восточной Европе, о растущем интересе в сотрудничестве по Афганистану, Ближнему Востоку и т. д. Москва согласилась обеспечить наземный транзит невоенных грузов в Афганистан. В Женеве пошли интенсивные переговоры по новому договору об СНВ. Итоговые цифры новых потолков ядерных вооружений (1500–1675 для боеголовок и 500–1100 для носителей) не выглядели революционными. Но у договора с такими параметрами было не много противников в США и России (включая военных), что способствовало ратификации. В сочетании с подписанным соглашением о ядерной безопасности, препятствующим расползанию атомных технологий, был подан важный сигнал для нераспространения и разоружения, первый за многие годы.

Правитель не может быть слабым

Матрицу традиционной российской государственности можно определить как сословно– (профессионально– и национально-) территориально-представительную автократию с сильным самоуправлением и чувством индивидуальной свободы человека.

Для российской политической культуры — как дореволюционной, так и послереволюционной — характерна, в первую очередь, ярко выраженная этатистская ориентация. Государство — это не «ночной сторож» и не механизм управления, основанный на принципе «общественного договора», для реализации которого граждане отказываются от части своего естественного суверенитета. Государство нередко понимается как полный синоним понятиям Россия или Отечество. «В России государство воспринимается как становой хребет цивилизации, гарант целостности существования общества, устроитель жизни, в том числе экономической. Такое воспитание отражало, пусть в несколько гипертрофированной форме, реальную роль государства в стране со специфическими геополитическими, географическими условиями и отсутствием гражданского общества»[444], — подчеркивал политолог Эдуард Баталов.

В российской модели, как и в западной, наблюдались элементы общественно-политического плюрализма, однако многие из западных факторов и институтов действовали слабее или не действовали вообще. По степени плюрализма Киевская Русь, где князь, княжеская (боярская) дума и вече были неотъемлемыми компонентами системы управления, ничем не уступала Западной Европе, если не превосходила ее. В то же время в Древней Руси и Московском государстве отношения между монархом и его вассалами не оформлялись в договорном порядке, значимых усилий законодательным путем ограничить прерогативы верховной власти не предпринималось. Аристократия в западном понимании этого слова не развилась, она не обладала экономической самостоятельностью, находясь в сильной зависимости от верховной власти.

Совокупность этих черт определяло отсутствие в России реального разделения властей на исполнительную, законодательную и судебную, их функции неизменно были переплетены. Верховная власть в России — после прекращения созыва Земских соборов и Боярской думы — была неразделенной. «Порядок — от Царя», спасать и строить страну способна только верховная власть, «горе тому царству, коим владеют многие», «лучше грозный царь, чем семибоярщина».

В императорской России права государственной власти в полном объеме принадлежали Государю Императору (до Основных законов 1906 года, которые создавали представительные органы). В СССР Советы воплощали в себе идею соединения исполнительной и законодательной властей. В современной России по Конституции 1993 года существует институт очень сильной президентской власти, поставленной над системой разделения властей.

В числе отличительных свойств российской системы власти — ее неинституционализированность и персонификация. Важны не столько институты власти, сколько люди у власти. Академик Юрий Пивоваров подчеркивал, что «это Власть всегда персонифицирована, т. е. обязательно предполагает определенного ее носителя (в отличие от этого на Западе власть имеет абстрактную природу — отделена, независима от правителя, не является его личной прерогативой)»[445]. В России верховным правителям прощали все. Кроме слабости. Правитель, воспринимавшийся как слабый, мог столкнуться с крайними формами протеста. Характерны в этом смысле судьбы Николая II и Михаила Горбачева.

Вместе с тем мнение о всемогуществе во все времена самодержавной российской власти не следует абсолютизировать. Даже в эпоху абсолютизма (XVIII–XIX века) способность монархов по своему усмотрению строить жизнь страны, реформировать ее была весьма ограниченна: их прерогативы сдерживались наличием традиции, влиятельной бюрократии, императорской семьи, дворянского землевладения, армейской верхушки, перспективами возможных дворцовых переворотов и народных бунтов.

Система управления во все времена не отличалась четкостью, функции различных государственных органов традиционно были переплетены и запутанны. Привычка, которую Ключевский называл наследственной, «к административным боковушам, клетям и подклетям» прошла в неизменном виде — от домостроительных привычек московских правителей до сегодняшнего дня. Власть никогда не была полностью формализованной, существовало несоответствие между реальной и предусмотренной законом процедурами принятия решений. Российской традицией стало существование узкого внеинституционального круга лиц, которые на практике подменяли собой формальные государственные институты. Этот круг принимал формы Ближней думы, Избранной рады, Тайного совета, Негласного совета, узкого круга Политбюро, малого Совнаркома, «семьи» Бориса Ельцина и т. д.

Родовой чертой российской государственности можно считать разделение верховной власти, которая концентрировалась в руках князя, царя, императора, Генерального секретаря ЦК КПСС, президента, и высшей исполнительной власти, находившейся в руках высшей бюрократии — Боярской думы, Сената, Государственного совета, Совета министров, Совнаркома, Правительства. При этом в руках верховной власти неизменно оставался контроль над армией, спецслужбами и дипломатической службой.

Россия на протяжении большей части своей истории располагала системой представительных органов — вече, Земские соборы, Государственная дума, Верховный Совет. В период после заката вече, которое представляло так или иначе все население отдельных городов и прилегающих к ним местностей, представительство носило сословный и территориальный характер: призываемые верховной властью лица представляли отдельные социальные и профессиональные группы и регионы страны. Такой характер представительства характерен и для дореволюционной, и для советской, и для современной системы представительной (и законодательной) власти, в которой, по мнению и власти, и общества, должны находиться и начальники, и интеллектуалы, и рабочие, и крестьяне из всех уголков страны. Представительные (законодательные) органы в России были, за редким исключением — не столько противовесом, сколько продолжением верховной власти, ее подспорьем, и именно власть в решающей степени определяла их повестку дня.

Русская система права изначально — через первые судебники Киевской Руси — была связана с византийскими номоканонами, включавшими и церковные правила, и гражданское законодательство, а через них — с системой римского права. Судебные функции длительное время принадлежали исполнительной власти, но на региональном и местном уровнях издревле существовали выборные судебные органы. Кодификация законов неизменно оставалась слабым местом, противоречия между различными законодательными нормами были в порядке вещей. Правовая система не носила универсального характера, существовала серьезная асимметрия, учитывавшая особенности отдельных регионов с их национальной спецификой. Идея права связана не столько с государственными законодательными актами и формальным правом, сколько с пониманием справедливости и народной «правдой». Закон часто противопоставляется правде как высшей справедливости, велика снисходительность к правонарушителям.

Государство выступает единым пространством власти, которая распространяется иерархически. Наделение властными полномочиями идет с высших ярусов иерархии к низшим, вертикальные связи оказываются важнее горизонтальных или сетевых. На уровне территорий эта неразделенность власти тоже очевидна. Маятник постоянно качался между стремлением все решать из столицы с помощью органов центрального правительства и созданием относительно самостоятельных органов местного управления и самоуправления. Вместе с тем система отношений между центром и провинциями во все времена отличалась повышенным уровнем централизованного контроля, высокой долей национального богатства, концентрируемого в столице, асимметрией в статусе различных субъектов, связанной с их национальным составом.

Городское и земское самоуправление существовало на протяжении веков. Однако суженные права выборного представительства в городах, где — особенно на южных и восточных рубежах — большую роль играли служилые люди (стрельцы, казаки), не позволяло городам выступать флагманами капиталистических отношений. Экспериментируя с западными методами городского управления и самоуправления, Россия до 1930-х годов даже близко не приближалась к западному уровню урбанизации. Российская цивилизация была деревенской и ментально во многом продолжает оставаться таковой, что ныне подтверждается наличием беспрецедентного для остального мира числа дач и приусадебных хозяйств.

Русская колонизация по многим аспектам напоминала западную, и русские служилые люди и колонисты не были ангелами. Но россияне не уничтожили ни одной цивилизации, как испанцы поступили с ацтеками и инками; жертвы их колонизаторской деятельности не измерялись десятками миллионов человек, как в случае с западной колонизацией. Российские колониальные власти оставляли аборигенов в местах обычного проживания, а не сгоняли в резервации и не уничтожали, как в Соединенных Штатах. Не обращали новых подданных в рабов и не занимались их торговлей в глобальном масштабе, как это делали европейские колониальные державы.

Нередко в местах колонизации образовывалась единая синкретичная культура, когда русские перенимали кухню, одежду или даже язык и элементы верований (шаманства, анимизма) местных жителей. «При российской примирительной внутренней политике присоединенные народы занимали свое органичное место в едином государстве, сохраняли свое физическое бытие, природное окружение, религию, культуру, самобытность»[446], — подчеркивал Нобелевский лауреат Александр Солженицын.

Со времен Ивана Грозного правительство не заостряло вопрос о формальном статусе территорий. Считалось достаточным, чтобы тот или иной регион значился в высшей государственной символике — царском титуле, гербе империи, оказывался в сфере деятельности центральных ведомств, входил в состав какой-либо административной единицы — воеводства, губернии, наместничества, руководствовался общероссийским законодательством, а его население выплачивало бы налоги и выполняло положенные повинности[447].

Система управления нерусскими областями отличалась сочетанием максимально допустимого сохранения местных особенностей и жизненных устоев, невмешательства чиновников в сферы, регулируемые традицией и обычаями. Для всех жителей существовала общая правовая среда, которая если и отличалась для отдельных территорий и народов, то только в лучшую сторону (за исключением, пожалуй, лишь «черты оседлости» для евреев). Полностью отсутствовала система национального господства со стороны «имперской нации» — русских, на которых, напротив, распространялись самые тяжелые повинности и формы дискриминации — от крепостного права и рекрутчины до репрессий и отсутствия этнической государственности. Правящий класс всегда был многонациональным с непропорционально низким представительством собственно русских. Окраинные территории чаще всего и не могли быть источником обогащения, коль скоро большая часть империи была либо совершенно не рентабельна даже для проживания в силу климатических условий, либо сильно отставала в развитии от центра, который выступал источником инвестиций, а не наоборот. Профессор Олег Матвейчев считает: «Россия — это антиимперия, так как империи высасывают все из колоний, а Россия, наоборот, высасывала себя ради развития «колоний»»[448].

Под русификацией нередко скрывался не «колониализм», а объективная потребность модерного общества, складывающегося в единое экономическое и культурное пространство. Русский язык проникал в иноязычную среду не только в результате искусственного навязывания, но и потому, что знание государственного языка, являющегося одним из мировых, открывал более широкие жизненные перспективы.

В дореволюционной и советской мысли понятие нации имело социально-культурологическую, а не политическую интерпретацию, в отличие от Западной Европы, где в период нового времени под нацией понималась гражданская солидарность и народ как источник власти.

Россия на протяжении пяти последних столетий неизменно входила в десятку крупнейших экономик мира. Исключение составили только периоды Крушений — Смута, Гражданская война, 1990-е, — когда она скатывалась во второй десяток. При этом страна неизменно отставала от ведущих держав своего времени по качественным хозяйственным параметрам, технологиям, уровню жизни. В России институт частной собственности, составлявший квинтэссенцию западного общества, не мог сложиться в полной мере. Купеческое сословие оставалось весьма замкнутым и сильно зависело от милостей власти. Низкая производительность сельского хозяйства в России, да еще с учетом того, что до половины крестьянства в течение почти четырех веков находилось в крепостной зависимости, не позволяло сельскому хозяйству рождать капитализм, как в Англии или США.

Роль государства в регулировании экономики неизменно была велика. Широкое распространение получило государственное предпринимательство, которое развивалось параллельно с централизацией власти и переходом под ее контроль все большего объема земельной собственности. Частное богатство рассматривалось как следствие правительственной милости и на деле часто являлось таковым.

Дух свободного предпринимательства и практики бизнеса отставали от западных. Торговля слишком долго тяготела к натуральному товарообмену. Зарубежный капитал играл внутри России неизменно большую роль, чем российский за границей. Весьма неразвитой во все времена оставалась банковская система, отсутствовал доступный кредит. Отличительной чертой является неразвитость транспортной инфраструктуры.

Богатство в соответствии с представлениями раннего христианства считалось грехом. Люди не испытывали тяги организовывать частное хозяйство, недолюбливали богатых и удачливых, интеллектуальная элита с пренебрежением относилась к торговле и промышленности. И в современной России без труда можно разглядеть неуважение к собственности, чиновничье предпринимательство, госслужбу как источник обогащения, отрицательное отношение к бизнесу, относительно низкие среднедушевые показатели. Российское сознание также отличается своей нерыночностью, слабо развитой «мотивацией достижения». Россиянам свойственно более терпимое и сострадательное, чем на Западе, отношение к неудачникам, к бедным и обездоленным. Люди не любят рутинную работу даже за большие деньги. Россияне никогда не жили лишь материальным, в идеале их должна осенять высокая цель.

В России — даже на пике демографической активности — всегда проявлялось несоответствие между относительно небольшой численностью населения и колоссальными размерами территории, протяженностью границ, масштабами требовавших освоения пространств, неразвитостью поселенческой сети. Немногочисленность бюрократии при столь большой территории предопределила и слабость вертикали власти: в уездах, волостях, не говоря уже о сельских поселениях, представителей центральной власти веками не видали.

Но как же тогда управлялась страна? Ответ в том, что в России веками существовало сельское самоуправление. Крестьянский мир имел самые широкие полномочия и возможности решения всех общинных проблем на основе обычного права. Определяющее слово оставалось за главами семейств. Жизнь в мире не гарантировала гармонии — и в деревнях кипели страсти, — но она предполагала поиск согласия во имя общего блага. Западное сознание рассматривает конкуренцию, конфликт как определенную ценность. Для российского сознания ценностью была скорее бесконфликтность. «В мире жить — с миром жить»[449], — гласит русская поговорка. Русская деревня не знала института частной крестьянской, индивидуальной или семейно-дворовой собственности на землю. Земля воспринималось как принадлежащая Господу, а не человеку. Крестьянин пользовался наделом, предоставленным общиной, которая на всем протяжении своего существования вплоть до образования колхозов в 1930-е годы — сохранила принцип периодического уравнительного передела[450].

Общинное мировоззрение не ограничивалось сельскими сообществами, оно проявляло себя в принципах организации труда и в промышленной области, в частности, в принципах организации промысловых артелей. Община — это коллектив, общинное сознание — коллективное. Даже спасение виделось как коллективное, а не индивидуальное.

Однако в России личность вовсе не растворялась в социуме, как это происходило на Востоке. Народу всегда была присуща тяга к индивидуализации, желание человека «быть о себе». Еще византийские источники отмечали свободолюбие славян, склонность расходиться друг с другом во мнении и обнаруживать взаимную страстную неуступчивость (сочинения Маврикия, Прокопия XI века). Во все времена люди сбрасывали тягло — «постылое тягло на мир полегло» — и уходили «на волю», в степи и леса. Отсюда множество «людей вольных, гулящих», людей без оседлости, без собственного хозяйства.

Российское сознание расходится с западным в трактовке свободы и справедливости. На Западе свобода — это реализация прав в сочетании с обязанностями, а справедливость является синонимом законности. В России свобода — воля, отсутствие ответственности; справедливость — равенство для всех и сильное патерналистское государство. Идея естественных прав человека практически не существовала в отделенном от государства виде. Если на Западе, в идеальном виде, права и свободы следовало защищать от государства, то в российской традиции права даровались государственной властью, которая и должна была их защищать.

У россиян достаточно сильно развита национальная гордость, но нет национального чванства, претензии на мессианскую исключительность. При этом они очень критичны в отношении самих себя. Россиянам свойственна самоироничная отстраненность. Александр Герцен называл одним из свойств русского духа «способность время от времени сосредоточиться в самом себе, отречься от своего прошлого, посмотреть на него с глубокой, искренней, неумолимой иронией, имея мужество сказать об этом открыто, без цинизма… и без лицемерия, обвиняющего себя, чтобы получить оправдание от других»[451]. Для россиян — за исключением контрэлит в революционные эпохи — характерен низкий уровень участия в политическом процессе. Вместе с тем ни в одной стране не было таких жарких споров о прошлом, нигде так не переписывали учебники истории.

Россия в целом исторически была сильноверующей. Но люди в значительной степени не столько сознательно религиозны, сколько мистичны, вера связывалась не столько с богословскими познаниями, сколько с обрядностью. Существовало в XVIII веке сильное антирелигиозное течение в российской элите и интеллигенции, пропитанной идеями позитивизма и социализма. Страна веками сохраняла высокую степень веротерпимости, в ней не было инквизиции и охоты на ведьм. Миссионерское начало было развито гораздо меньше, чем на Западе, а о насаждении своей веры силой оружия речи вообще не шло.

Притеснения иноверных, гонения на еретиков и даже преследования старообрядцев имели куда меньшие масштабы, чем в Западной Европе. Россия не знала религиозных войн. Сохранялись и сохраняются другие христианские деноминации, традиционными религиями являются ислам, буддизм, иудаизм. Гонения на них, если случались, носили не столько религиозный, сколько политический характер, и по масштабам нередко уступали гонениям на Русскую православную церковь (особенно в советское время).

В то время — в XVI веке, — когда на Западе интеллектуальная деятельность вырвалась за рамки античных знаний и стала создаваться современная наука, российская мысль долго продолжала развиваться в религиозных канонах, отвергая западную ученость. Только с петровских времен можно говорить о появлении научного знания и интеллектуальной среды, которая развивалась во многом усилиями приглашенных европейских ученых. Российский образованный класс в значительно большей степени, чем на Западе, был далек от остального народа, отличаясь даже по одежде и языку. Кроме того, не существовало связи между образованностью и состоятельностью, интеллектуал порой жил бедно и испытывал антибуржуазные чувства.

Чувство отчуждения от власти и собственности, давление жизненных обстоятельств и цензурных ограничений, отсутствие демократической и наличие критической интеллектуальной традиции придавали интеллигенции антигосударственный характер и радикализм. Интеллигенция во все времена оставалась в оппозиции власти, и ее оппозиционность всегда резко нарастала в условиях либерализации режима, который критиковался за недостаточность или неискренность либерализации. Если западный интеллектуал предлагал продукт своего труда и пытался на нем заработать, пытаясь использовать государство в своих целях, то русский интеллигент искал справедливости и работал на ослабление или свержение любой власти. На все времена справедливы характеристики авторов «Вех», данные русской интеллигенции: оторванность от жизни, прекраснодушие, самомнение, неприятие инакомыслия, отвлеченный догматизм, героический максимализм, историческая нетерпимость, отсутствие чувства связи с прошлым страны.

Отношение к внешнему миру было весьма сложным. Он рассматривался, прежде всего, как источник угроз, от которых спасала сильная армия. Восточные и южные страны воспринимались как менее развитые и как постоянный источник угроз. Западные — как более развитые, но ничуть не менее опасные. Но при этом иноземцев опасались, и особую осторожность проявляли в вопросах веры. У них многое перенимали, но заимствование носило специфический характер. Юрий Пивоваров отмечал, что природа российской власти «предполагает» заимствования, и, прежде всего, того, чего в русской жизни нет вообще. Но заимствования функциональные, а не субстанциальные[452].

Россия заимствовала порядки, как правило, у своего самого сильного противника. Многое было позаимствовано у Византии и монголов. Петр I перенимал шведскую государственную модель, Александр I — французскую военную модель. Форму организации хозяйственной жизни Советская Россия заимствовала у соперника в Первой мировой войне — Германии. Либеральную государственную и экономическую модель Россия копировала у главного противника в холодной войне — США. Во всех случаях перенятые за рубежом схемы в России работали хуже, нежели оригиналы.

Была ли Россия частью Западной политической системы? На протяжении большей части своей истории — безусловно, нет. Границы Запада с рубежа I–II тысячелетий определялись распространением католицизма, латыни и франкской знати. Вместе с тем Русь, Россия была крупным государством в Европе, играла важную роль на восточной периферии Западного мира, не раз становилась объектом устремлений включить ее в этот мир. С правления княгини Ольги Киевская Русь стала предметом соперничества между Византией и Римом, и предпочтение, отданное Константинополю, стало моментом цивилизационного выбора (украинцы почему-то считают, что делают его прямо сейчас).

После Наполеоновских войн Россия выступала одним из творцов и основной несущей конструкцией Венской системы и европейского концерта держав, а вестернизация образованного класса достигала наивысшей точки. С победой большевистской революции впервые в истории в крупной стране к власти пришел режим, не только открыто отвергавший западные ценности, но и предлагавший ему радикальную альтернативу в глобальном масштабе.

О состоянии сегодняшней государственности в России мнения варьируются: от демократии или неразвитой демократии до жесткого авторитаризма. Джошуа Ку рлантик из американского Совета по международным отношениям в книге о деградации демократии в мире в целом на протяжении всего недолгого XXI века, помещает Россию в категорию стран с «в высшей степени дефективной демократией», где положение только ухудшается[453].

Сами Путин и Медведев уверены, что демократия в России существует, пусть и не в идеальном виде (где она идеальна?). Выборы отражают структуру электоральных предпочтений. СМИ независимы настолько, что больше 60 % имеют зарубежных владельцев. Оппозиционеры, вылив на митинге, в парламенте или в телестудии ушаты грязи на «кровавый диктаторский режим», прекрасно знают, что уедут после этого на свои дачи, а не в Сибирь. Нацменьшинства никто не угнетает. Россия — не Саудовская Аравия, не Китай или даже не Турция, но российский демократический процесс развивается сложно.

Демократические ценности были во многом дискредитированы эпохой ельцинизма. В 2012 году Ричард Пайпс подтверждал: «Если говорить о политической системе, то россияне с недоверием относятся к демократии и приравнивают ее к хаосу и разгулу преступности»[454]. В России уровень политической активности граждан относительно низок, явка на выборы не превышает среднемировые показатели. Политическая жизнь, по исследованиям ВЦИОМ, так или иначе интересует 51 % россиян. Но «безусловную» заинтересованность в политике проявляет лишь 13 % граждан, тогда как 38 % — от случая к случаю, а остальные — крайне редко или совсем никогда[455]. При этом россияне не хотят назад. Под «порядком» они понимают не отказ от демократических принципов, а политическую и экономическую стабильность, соблюдение законов, прекращение разворовывания страны, возможность для каждого реализовать свои права.

В одной Москве есть минимум пять тысяч профессиональных революционеров, для которых борьба за насильственное свержение избранной власти является смыслом жизни, призванием и хорошо оплачиваемой профессией.

Что бы Путин ни делал, ему вряд ли удастся переубедить тех, кто рассматривает его «препятствием на пути прогресса», «врагом демократии», если не хуже. Усилия по дестабилизации государства предпринимаются и извне. Уже после принятия закона «об иностранных агентах» резко возросло финансирование политической деятельности из-за рубежа: в 2012 году официально зарубежное финансирование получили 458 НКО на сумму 4 млрд рублей, в 2015 — около 4 тысяч в объеме более 70 млрд рублей[456].

С формальной точки зрения с Конституцией все в порядке. В ней закреплены принципы разделения властей, идейный и политический плюрализм, равенство граждан перед законом, права и свободы человека в соответствии с общепринятыми принципами и нормами международного права. Исполнительная власть — Правительство, законодательная — Государственная дума и Совет Федерации, судебная — Конституционный, а также Верховный и Высший арбитражный суды (до их слияния). А где президент? Президент — вне системы разделения властей. При этом он обладает и исполнительными правами, поскольку формирует правительство и фактически руководит им. И законодательными, поскольку издает указы и распоряжения. И судебными, поскольку может выступать арбитром в спорах центральной и региональной власти.

Наряду с постом могущественного Президента Конституция создала позицию сильного председателя Правительства, что весьма наглядно доказал Путин, когда занимал его в 2008–2012 годах. Но о Правительстве не говорится как о высшем органе исполнительной власти, и оно зависит от Президента заметно больше, чем от парламента: назначается главой государства, который вносит на рассмотрение Думы кандидатуру премьера. Но если законодатели трижды ее отвергнут, то могут быть распущены. Вотум недоверия Правительству не означает его отставки, если Президент с этим не согласен. Российские суды по-прежнему обвиняют в тех же грехах, что и в советское, и досоветское время: избирательности правосудия, обвинительном уклоне, политическом влиянии на судей, коррупции. Многие из таких обвинений невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть, но общее ощущение именно такое.

Политическая история постсоветской России — история возникновения, исчезновения и создания вновь огромного количества партий. В 1990-х годах существовало около двухсот только официально зарегистрированных общефедеральных общественных объединений, имевших право участвовать в выборах. И это при том, что действовали нормы, прямо запрещавшие совмещение руководящих государственных должностей с руководством партиями и участием в их деятельности. В 2002 году был принят закон о партиях, который являлся попыткой укрупнить партии. Более жесткие требования к их регистрации, поощрение крупных партий через их государственное финансирование приводили к тому, что мелкие партии начали исчезать. Кремль весьма умело сконструировал полноценную партию власти, объединив основные элитные группировки из «Единства» и «Отечества — всей России» в рядах «Единой России». Затем был осуществлен переход к выборам в Государственную думу исключительно по партийным спискам. Законодательство о партиях и выборах неоднократно изменялось в направлении сужения поля для политической конкуренции. Требование к численности для регистрации партии были повышены с 10 до 50 тысяч членов. Все это сыграло на руку крупным партиям, общее их число снизилось до семи.

Острейшая политическая схватка разразилась в конце 2011 года, когда против «Единой России» объединилась коалиция электоральных и уличных сил, недовольная, прежде всего, Путиным и фактом его переизбрания на следующий президентский срок. Под грузом обвинений в коррупции и предвыборных фальсификациях ЕР, потеряв свое конституционное большинство, едва сохранила большинство простое. За «Единую Россию» проголосовали 49,3 % избирателей, за КПРФ — 19,2 %, «Справедливую Россию» — 13,2 %, ЛДПР — 11,7 %.

Вместе с тем, всплеск протестных настроений заставил Кремль пойти на изменения в законодательстве о партиях и о выборах. В 2012 году была максимально облегчена процедура регистрации новых общенациональных политических партий — вместо прежних 50 тысяч членов требовалось лишь 500. Осенью 2012 года своим правом побороться за места в региональных парламентах воспользовались 24 партии, а в сентябре 2013 года — 54, представляющие весь мыслимый политический спектр. К середине 2015 года Минюст зарегистрировал 75 партий, имеющих право участвовать в выборах[457]. Вернулись одномандатные округа на выборах в Государственную думу, что усилит связь законодателей с избирателями, создаст пул более независимо действующих депутатов.

Одновременно власть не побоялась попасть под огонь оппозиционной критики за «непопулярные» меры по усилению ответственности за несанкционированные митинги, введение регистрации для политических НКО, получающих финансирование из-за рубежа, введение контроля за Интернет-сайтами, предлагающими детскую порнографию, наркотики и самоубийства. Попытки извне повлиять на политическую ситуацию или избирательный процесс будут не просто не приветствоваться, а пресекаться. Должен заметить, судя по опросам общественного мнения, меры эти весьма популярны, каждая из них поддерживается как минимум двумя третями избирателей. Большой проблемой остается коррупция, хотя ее масштабы непросто измерить. Ежегодные декларации о доходах и собственности, введение запрета на зарубежные счета и отчетов за зарубежную недвижимость для высших должностных лиц и депутатского корпуса уже заставили многих предпочесть собственность и счета государственной службе.

С конца 2011 года маятник федеративных отношений пошел в сторону большего усиления прерогатив регионов. В 2012 году прямые выборы губернаторов были восстановлены. Желающие попасть в избирательный бюллетень должны пройти через «муниципальный фильтр», то есть собрать подписи не менее 5 % представителей депутатского корпуса в регионе в свою поддержку. Большое внимание Кремлю пришлось уделить местному самоуправлению, поскольку, по сути, из Конституции выпал уровень местной власти.

В постсоветской России главным символом либерализма выступал Борис Ельцин, а сейчас — пестрый альянс сил без очевидного лидера, призывающий следовать западной модели. Либеральная, прозападная часть электората не столько мала — около 10–15 %, — сколько раздроблена. Либералы провалились на выборах в Думу в 2003 году, не смогли вернуться в 2007 или 2011 годах. «Единая Россия» является главным носителем консервативной традиции, Компартия Геннадия Зюганова — коммунистической, «Справедливая Россия» — социал-демократической, ЛДПР Владимира Жириновского — националистической.

В каких терминах можно описать систему взглядов Медведева и Путина? В отличие от либералов они не отрицают национальных традиций — говорят о семейных, моральных и религиозных ценностях. Они — сторонники сильного государства. Вместе с тем привержены принципам эволюционного развития, свободного рынка, демократии, сильной государственности, российского суверенитета и традиционализма. Эта комбинация весьма характерна для консерватизма. Да Путин и сам это подтверждал. В частности, 4 сентября 2013 года на прямой вопрос о его идеологической ориентации ответил: «Я думаю, что вполне можно сказать, что я прагматик с консервативным уклоном…»[458]

Рост познается в сравнении

В 1913 году на долю Российской империи приходилось около 9 % процентов мирового населения. В 1950 году доля собственно России составляла (и это после войны) порядка 4 процентов, доля СССР — около 8 процентов. А сегодня доля России в населении земного шара — всего 2,4 %, и она продолжает сокращаться. Если в 1913 году Российская империя по численности населения уступала только Китаю и Индии, а в 1950 году Россия в нынешних границах занимала четвертое место после Китая, Индии и США, то сегодня Россия со 146 млн человек — лишь девятая по численности населения страна мира: нас обогнали Индонезия, Бразилия, Пакистан, Бангладеш, Нигерия.

По итогам 2012 года Всемирный банк (ВБ) оценил ВВП России в 3,4 трлн долл. по паритету покупательной способности рубля, и Россия по этому показателю стала крупнейшей экономикой в Европе и 5-й на планете — после США (15,6 трлн), Китая (12,4 трлн), Индии (4,8 трлн) и Японии (4,5 трлн). МВФ, оценивавший ВВП по обменному курсу, ставил Россию на 8-е место — пропуская вперед Германию, Францию и Великобританию[459]. По показателям ВВП на душу населения Россия тоже продвинулась вперед: 14,82 тысяч долл. по обменному курсу, а по ППС — 25 810 долларов — самый высокий уровень для стран БРИКС[460]. Это соответствует уровню таких европейских стран, как Хорватия или Венгрия.

Существует мнение, что рост экономики России и благосостояния ее граждан был обеспечен исключительно повышением цен на нефть. Экономический рывок начала века с нефтью вообще никак не был связан, напомню ее цену: 28,5 долл. за баррель в 2000 году, 24,4 долл. — в 2001-м, 25 долл. — в 2002-м, 28,8 долл. — в 2003 году. Дополнительные доходы от экспорта углеводородов обеспечили всего около 28 % от роста доходов граждан и лишь 12 % от прироста ВВП. Темпы номинального роста зарплат и пенсий втрое превысили темпы роста цен на нефть. Локомотивом экономики был потребительский, а не сырьевой сектор. Кремль существенно повысил налоговое бремя на экспортеров энергии и за счет этого смог облегчить его для отраслей, ориентированных на внутренний спрос — торговли, строительства, сферы услуг, обрабатывающей промышленности[461]. Существовали и другие важные внутренние факторы: ответственная макроэкономическая политика, рыночное ценообразование, частная собственность на землю.

Сейчас налицо замедление темпов экономического роста, начавшееся еще до введения западных санкций. Рост ВВП в 2012 году составил 3,4 %, в 2013-м — 1,3 %. По итогам 2014 года он увеличился на 0,6 %. Главным фактором роста стало сельское хозяйство. А факторами торможения — бюджетное сжатие, высокая учетная ставка ЦБ, сокращение инвестиций и темпов роста монетизации экономики, падение цен на нефть и санкции. В первом квартале 2015 года ВВП снизился на 2 %, объем промпроизводства — на 0,4 %[462].

В последние годы идут активные дискуссии по поводу структурной реформы российской экономики, преодоления ее ресурсной ориентации. Но как реально выглядит структура экономики? Доля добывающей промышленности в ВВП страны не является сильно гипертрофированной, составляя 5,7 % (на уровне Китая, Канады и существенно уступая ведущим сырьевым странам — Австралии и Норвегии). По доле обрабатывающей промышленности Россия также не является аутсайдером — 14,1 %, что ненамного уступает США — 15,4 %. Выделяется относительно слабое развитие финансового сектора (16,7 % от ВВП, что находится на бразильском уровне), сильное отставание по доле сегмента социальных услуг — здравоохранение, образование, соцуслуги (6,5 %, что ниже, чем даже в Индии). Но есть одно направление, где Россия — безусловный лидер: ни в одной крупной экономике столь большой процент ВВП — 27 % — приходится на торговлю[463].

Общим местом стало обвинение Владимира Путина в том, что он чрезмерно раздул масштабы государства в ущерб свободе рынка. Размер современного государства измеряется обычно таким показателем, как доля ВВП, перераспределяемая через консолидированный бюджет. В России этот показатель составлял 38 %, а в странах «Большой семерки» — 46 %. Размер государства определяют и по доле государственного сектора в экономике, которая на протяжении первого десятилетия XXI века действительно росла. Но она меньше, чем во многих странах Западной Европы. Может, государство задавило запредельными налогами? Тоже нет. В России платят лишь 59 % от американских налогов и гораздо ниже европейских. А такого низкого — 13-процентного и плоского — подоходного налога, как в России, практически нигде нет.

Россия, в отличие от остальных развитых и крупных экономик, все последние годы сохраняла профицит бюджета. Даже в 2014 году, когда ожидались особые сложности, объем поступивших доходов федерального бюджета превысил объем расходов на 1,2 трлн рублей. Резервный фонд и Фонд национального благосостояния за 2014 год выросли на 2,5 трлн рублей и составили 8,4 трлн рублей. Лишь по итогам первой трети 2015 года бюджет был исполнен с дефицитом в 4,4 % ВВП[464].

Размер золотовалютных резервов сокращался — на конец 2013 года 511 млрд долл., на июль 2014 года — 472,5 млрд долл., на 1 мая 2015-го — 356 млрд. С 2014 года Россия начала увеличивать долю золота в своих ЗВР, что позволило, обойдя по его запасам Китай, выйти на 6-е место в мире, а если не считать МВФ, то пятое. В дальнейшем — помимо золота — ЦБ может увеличить долю азиатских валют — китайского юаня, гонконгского доллара, японской иены[465].

У России по-прежнему самый незначительный совокупный — внешний и внутренний — государственный долг среди развитых стран. Он составляет 13,5 % от ВВП и меньше, чем госдолг Дании или Бельгии, почти в десять раз ниже долга Германии и в 30 раз — долга США[466].

Банковская система находится в целом в удовлетворительном состоянии. Вклады граждан в банках на начало 2014 года составляли 17 трлн рублей, тогда как в докризисном 2006-м — 2,7 трлн[467]. В значительной степени это объясняется стремительным распространением банковских зарплатных карт. Активно развивался рынок потребительского кредитования, объем кредитов только физическим лицам в 2013 году превысил 12 % ВВП, в том числе — 2,6 % — ипотечные кредиты. Если учесть, что в ЕС доля только ипотечных кредитов в ВВП составляет 51,7 %, российскому рынку еще есть куда расти. При этом аналитики начинают бить тревогу из-за роста числа «плохих заемщиков». Отмечается нарастание напряженности на денежном рынке: замедление роста денежной массы, высоки процентные ставки по кредитам, высок уровень цены денег на межбанковском рынке. Доступность коротких денег сосуществует с острым дефицитом длинных инвестиционных ресурсов.

Серьезной проблемой стал для России отток капитала. За 2014 год он составил $154,1 млрд, в первом квартале 2015 года — $32,6 млрд, что на 31,7 % меньше, чем за аналогичный период годом ранее. Улучшение этого показателя связано с возобновлением интереса к российскому рынку со стороны иностранных инвесторов и улучшившимся состоянием рубля; Bloomberg признал российский рубль лучшей валютой 2015 года. Положительно сказывается и объявленная амнистия капитала, а также действия иностранных государств по недопущению возвращения средств в Россию (особенно из британской и испанской юрисдикций).

Впрочем, отток профинансирован во многом российскими банками, кредитовавшими российские же компании, зарегистрированные за рубежом (их кредитование юридически отражается как кредитование нерезидентов). Кроме того, российские банки наращивали внешние активы, российские компании — прямые инвестиции за рубежом, зарубежные инвесторы уходили с фондовых рынков развивающихся стран, гастарбайтеры переводили деньги домой. Существенны и геополитические риски, связанные с Украиной. В России в 2013 году отток капитала оценивался в 1,6 % ВВП, в Швеции — 6 %, Германии — 7,5 %, Швейцарии — 9,6 %, в Голландии и Норвегии больше 10 %, а в Кувейте — 40 %[468]. Отток капитала вообще характерен для всех стран с активным сальдо внешней торговли, каковой является и Россия.

Россия — крупный игрок на рынке инвестиций, которые направлялись в компании сырьевого, энергетического, металлургического и телекоммуникационного секторов. Крупнейшим инвестором в экономику России много лет выступал… Кипр, на который приходилось почти 40 % накопленных Россией ПИИ — 124 млрд долл. к марту 2012 года, что вдвое превышало кипрский ВВП. Еще четверть накопленных ресурсов приходилось на долю Швейцарии, Нидерландов, Люксембурга и Виргинских островов, где существуют зоны со льготным налогообложением, что очевидно свидетельствовало о российском происхождении инвестиций[469]. Сегодня интерес к инвестициям на российском рынке весьма сдержан на Западе. Но заметно растет на Востоке. Нельзя не обратить внимание на контракт на 400 млрд долл. с Китаем на проект газопровода «Сила Сибири», который позволит заметно диверсифицировать маршруты транспортировки российского газа.

Иностранные компании активно развивали производство в России, пришли практически все мировые автогиганты. В последнее время все активнее стала проявляться своего рода скрытая олигополия: зарубежные транснациональные корпорации занимают целые сектора российской экономики. Они практически не создают новые бренды, а просто поглощают российские конкурирующие фирмы или объединяются с ними. Так, например, за пределами Pepsi и Cola остаются лишь около 20 % российского производства соков[470].

Данные о внешней торговле товарами постоянно фиксировали рекордные объемы: рост со 149,9 млрд долл. в 2000 году до 867,6 млрд — 2013 году[471]. Крупнейшие внешнеторговые партнеры — Китай, Нидерланды, Германия, Италия. Структура экспорта оставляет желать лучшего, и она не улучшается. Доля минеральных ресурсов (нефть, нефтепродукты, газ, угль, руды) выросла с 42,5 % в 1995 году до 71,6 в 2013 году[472]. У России лишь 14,3 % экспорта приходится на промышленную продукцию[473]. Кремль начал задумываться о переходе к расчётам в рублях, прежде всего, за газ и за нефть, стимулировать размещение новых эмиссионных ценных бумаг именно в рублях и желательно на российском рынке.

В Послании Федеральному собранию 2013 года Путин особо подчеркнул важность деофшоризации экономики. В 2012 году через офшоры или полуофшоры прошли российские товары общей стоимостью 111 млрд долларов — пятая часть всего экспорта. Половина из 50 миллиардов долларов российских инвестиций в другие страны также пришлась на офшоры. В связи с этим Путин предложил: доходы компаний, которые зарегистрированы в офшорной юрисдикции и принадлежат российскому собственнику, конечному бенефициару, должны облагаться по внутренним налоговым правилам, а налоговые платежи должны быть уплачены в российский бюджет. Компаниям, зарегистрированным в иностранной юрисдикции, нельзя будет пользоваться мерами государственной поддержки, включая кредиты ВЭБа и госгарантии, им также должен быть закрыт доступ к исполнению государственных контрактов[474].

Вновь приоритет — энергия. Но как это соотносится с курсом на более высокотехнологичную экономику? Не стоит забывать, что современная добыча и транспортировка энергии сами по себе являются высокими технологиями. Россия — энергетическая сверхдержава. Это не имеет отношения к стратегии развития. Это — констатация факта.

Несколько лет подряд растут объемы добычи нефти, и сейчас на долю страны приходится более 12 % ее мирового производства. В 2014 году получено 527 млн т нефти и газового конденсата. Экспортируя почти 5 млн баррелей нефти в сутки, Россия уступает по этому параметру только саудовцам[475]. Идет развитие трубопроводной системы.

Россия занимает второе место в мире и по добыче природного газа (640 млрд кубометров), немного уступая по этому показателю США, где упор сделан на ускоренную добычу сланцевого газа. Но крупнейшей газовой компанией мира является Газпром, чья капитализация с начала 1990-х выросла более чем в 60 раз. На компанию в 2013 году приходилось 18,5 мирового запаса газа, 15,6 % мировой добычи, 21,5 % глобального экспорта газа[476].

СССР был пионером атомной энергетики, сегодня Россия лидирует на рынке строительства АЭС. Портфель заказов Росатома насчитывает 29 энергоблоков, из которых 19 будут построены в Китае, Индии, Турции, Белоруссии, Бангладеш, Финляндии, Вьетнаме, Армении, Венгрии.

В 2104 году продолжился рост во всех отраслях оборонки: в радиоэлектронной промышленности — на 24 %, авиационной — на 17 %, судостроительной — на 15 %, ракетно-космической — на 8,5 %[477]. Россия, несмотря на ряд неудачных запусков, лидирует в космической области. В 2014 году у нас произведено 33 запуска ракет, в США — 23, в Китае — 16, в Евросоюзе — 11, в остальном мире — еще 9[478]. Общее количество российских аппаратов на орбите достигло 134, примерно 10 % от мировой группировки.

Если СССР в последние десятилетия своего существования был импортером продовольствия, то Россия в последние годы стала его крупным экспортером, 2-м по зерну после Соединенных Штатов. В сезоне 2014/15 года экспорт зерновых достиг 30 млн т при урожае 105,3 млн т[479].

Возрождение

Нет прогнозов, который обещали бы нам прирост населения. Некоторые исследователи не видят здесь большой проблемы. В конце концов, в Канаде тоже очень небольшое население, но оно прекрасно живет. Подобный оптимизм трудно разделить. Налицо явное несоответствие между численностью населения страны и размерами территории, протяженностью границ, масштабами пространств, которые нуждаются в освоении. Ни по внутренним экономическим, ни по внешним геополитическим соображениям убыль населения не отвечает интересам России: мы просто не сможем удержать свою территорию.

В России падение рождаемости в 1990-е годы носило в немалой степени экономический характер. Минимальный показатель — 1,215 млн родившихся — был зафиксирован в 1999 году, после дефолта. С того времени — постоянный рост. В 2013 году родились 1,901 млн детей. В 1999 году суммарная рождаемость на одну женщину составила 1,16, в 2011–1,58. При этом, наиболее вероятный возраст материнства увеличился — с 21 года до 25–26 лет[480].

Свою стимулирующую роль играет материнский капитал. В 71 субъекте федерации дополнительно предусмотрели региональный материнский капитал[481]. Для повышения рождаемости важна пропаганда семейных ценностей и большой семьи, кампания против абортов. Россия располагает самым либеральным в мире законодательством об абортах. Но — внимание — с 1988 года идет непрерывное снижение числа абортов, к 2011 году — в 4 раза[482]. Но даже при этом условии роста рождаемости проблема остается: будущие молодые родители крайне малочисленны. Матерей — от 20 до 35 лет — в начале 2020-х годов будет на треть меньше, чем тех, кто мог производить на свет детей в начале XXI века.

Смертность в 1990-е годы заметно выросла, особенно среди мужчин. Причиной № 1 в РФ являлась водка и ее суррогаты. На российских дорогах погибает заметно больше людей, чем в других странах, — 29,2 тысячи в 2013 году. Почти столько же кончает жизнь самоубийством. По числу самоубийств на душу населения Россия занимает 12-е место в мире — 21,4 человека на 100 тысяч населения (наивысшие показатели у Литвы — 31,5 и Республики Корея — 31,2)[483]. Кроме того, по данным Федеральной службы наркоконтроля наркотические и психотропные вещества в немедицинских целях употребляют 8,5 млн человек, при том что на учете в лечебно-профилактических учреждениях состояло лишь 320 тысяч человек[484].

С 2003 года наблюдается самый длительный после 1965 года период устойчивого снижения смертности: с 16,4 умерших на тысячу человек до 13,3 в 2012-м. В 2000 году естественная убыль населения составляла 958 тысяч человек, в 2012-м мы впервые не теряли населения, в 2013 году впервые зафиксирован естественный прирост. А с учетом миграции прирост населения составил 320 тысяч человек. Средняя продолжительность жизни увеличилась с начала века с 65,3 до 71, причем у женщин — до 76 лет — наивысший показатель за всю историю страны, а у мужчин — до 65 лет — выше было в 1964 и 1987 годах.

Демографы связывают рост продолжительности жизни, в первую очередь, с сокращением потребления крепкого алкоголя[485]. Добавил бы прекращение войны на Северном Кавказе. Не забудем, в 2014 году население России приросло Крымом — больше двух миллионов человек — и сотнями тысяч беженцев из Новороссии.

Сыграл свою роль ввод в эксплуатацию большого количества региональных и федерального перинатальных центров. За последние 20 лет младенческая смертность снизилась в три раза — с 22,5 до 7,9 на тысячу родившихся живыми (но это все еще в 2–3 раза выше, чем в наиболее развитых странах), а материнская смертность сократилась на 71 % за последние 10 лет[486].

Надеяться увеличить население только за счет снижения смертности и мер по повышению рождаемости нельзя. Не обойтись без мигрантов. Барак Обама, вводя очередной пакет санкций, заявил, что в Россию никто не хочет ехать. Весьма характерный пример уровня американского внешнеполитического анализа. Могли бы заглянуть в любой справочник и выяснить, что Россия на втором месте в мире по количеству иммигрантов (после США и впереди Германии). Оценки количества гастарбайтеров в России крайне разноречивы: 8–12 млн человек. Рабочие мигранты из православных стран к западу от России воспринимаются коренными жителями как «свои»: они знают русский, не выделяются внешне, не создают национальных анклавов. Претензии возникают к выходцам из Центральной Азии, Южного Кавказа и даже Северного Кавказа, входящего в состав РФ, от которых русские ожидают — и не всегда дожидаются — соблюдения общепринятых в России норм поведения. Но реальная проблема состоит не в том, как ограничить миграцию, а как сделать ее максимально легальной и полезной для страны.

Когда великого американского балетмейстера Джорджа Баланчина спрашивали о его национальности, он отвечал: «По крови я грузин, по культуре русский, а по национальности петербуржец». Это очень характерное для россиян самоопределение, в котором переплетены этничность, культура и место проживания.

На уровне высших органов государственной власти в настоящее время транслируется консолидирующее понятие политической нации в значении согражданства, то есть сообщества граждан Российского государства — через понятия «российская нация», «единый народ России», «многонародная российская нация»[487]. По различным исследованиям, от 80 до 95 % россиян идентифицируют себя как «граждане России». При этом наиболее сильным консолидирующим фактором выступает государство, за ним следуют гордость за свою историю и культуру[488]. Разрушителем концепции российской гражданской нации выступает и русский этнонационализм, лозунг «Россия — для русских».

Распад СССР привел к заметному подъему религиозных чувств. Если в Западной Европе количество верующих и прихожан неуклонно падает, то в России — растет. Религия берет реванш. Причем это касалось всех традиционных религий и множества нетрадиционных. Вероисповедание стало публичным, а религия «вошла в моду».

Если в конце 1980-х годов две трети россиян считали себя неверующими, а 30 % называли себя православными, то на 2013 год расклад был такой: 79 % причисляли себя к последователям православия, 4 % — ислама, 9 % верили в некую высшую силу и 7 % придерживались атеистических взглядов. С конца ХХ века доля россиян, никогда не посещавших церковь, мечеть или синагогу, упала с 42 % до 26 %. Вместе с тем глубоко верующими, соблюдающими все церковные нормы является лишь 4 % населения[489]. По сведениям Министерства юстиции РФ, на 2010 год зарегистрировано 23 494 религиозные организации. Большая часть из них — 12 941 — принадлежат к Русской православной церкви Московского патриархата; 4127 являются мусульманскими организациями, 291 — иудейскими, 208 — буддийскими, 4438 — протестантскими и 1489 относятся к остальным вероисповеданиям[490].

При Патриархе Кирилле РПЦ обретает новую энергичную, даже наступательную стратегию, активно внедряется в общественно-политическую жизнь[491]. При этом церковь в последнее время подвергается жесткой атаке со стороны либеральной и ультракоммунистической оппозиции, которая обвиняет РПЦ в чрезмерном сотрудничестве с властью и обскурантизме.

Россия — одна из крупных исламских стран. В августе 2003 года президент Путин принял участие в саммите Организации Исламской конференции в Куала-Лумпуре, где назвал Россию не только оплотом православия, но и страной, в которой ислам является исторической религией. После развала СССР в России, по существу, состоялось исламское возрождение. Открыты тысячи мечетей, создается система религиозного обучения, налажены контакты с зарубежными мусульманами. Существует два крупных мусульманских ареала. Один — кавказский, второй — поволжский. Особой разницы в ориентациях двух основных групп российских мусульман нет, хотя, конечно, татаро-башкирам ментально ближе Турция, а северокавказцам — арабские страны[492]. Большинство мусульманских общин России — достаточно умеренные, модернистские или традиционалистские.

Серьезной угрозой безопасности Российской Федерации остается деятельность террористических группировок и бандформирований на Северном Кавказе, связанных со структурами международного терроризма. В 1994 году эмиссары Аль-Каиды были впервые зафиксированы на территории Российской Федерации. Поход на Дагестан в 1999 году начинался вовсе не под флагами Чечни, а под черными знаменами Аль-Каиды, и имел целью выйти к Каспию и создать «халифат от моря до моря». На занавесе захваченного террористами театрального зала на Дубровке был тоже вывешен не флаг Чечни, а черный флаг Аль-Каиды.

Стратегия нормализации, с одной стороны, в безусловном уничтожении бандформирований, пресечении их внешнего финансирования и радикальной исламистской пропаганды, с другой, в передаче большего объема полномочий и ответственности в руки местных органов власти, программе экономического роста и создания новых рабочих мест. Важной считается поддержка священнослужителей, имамов, муфтиев, которые проповедуют традиционный ислам, отвергающий экстремизм.

Преступность в России достаточно высока, но и здесь налицо определенный прогресс. В 2005 году было зафиксировано 3,55 млн преступлений, из них 30,8 тысячи убийств. В 2013-м соответствующие цифры составили 2,2 млн преступлений, 12,4 тысячи убийств. Численность осужденных по приговору судов сократилось с 1184 тысяч человек в 2000 году до 735,6 тысячи в 2013-м, в том числе осужденных за убийства — с 19,4 до 9,3 тысячи. В 28,5 % случаев наказание осужденных было связано с лишением свободы[493].

Уровень жизни россиян в XXI веке последовательно рос. С 2000 по 2013 год средняя зарплата и трудовая пенсия в номинальном выражении выросли в 12–13 раз, а в реальном — в 4,7 раза. Среднемесячная начисленная заработная плата в 2014 году составила 31,3 тыс. рублей. Общие потребительские расходы увеличились почти в 10 раз по номиналу. В 2000 году среднедушевой доход в России уступал американскому в 20 раз, сейчас — втрое[494].

Относительно высокий уровень зарплат имеет и негативный аспект: российская экономика с точки зрения производственных издержек становилась менее конкурентоспособной, практически сравнявшись в этом отношении с американской. Десять лет назад средняя стоимость трудочаса в России составляла 6,76 долл., а в США — 17,54 долл. К 2014 году этот показатель утроился и составил 21,9 долл., а в Соединенных Штатах — 22,32 долл[495]. При этом безработица уже несколько лет находится на уровне 5,5 %.

В России один из самых низких в мире возрастов для выхода на пенсию — 60 лет для мужчин и 55 лет для женщин. Российская пенсионная система, как это ни странно, считается достаточно устойчивой по мировым меркам. Впервые включенная в «Индекс устойчивости пенсионных систем», которую подготовила Allianz Global Investors AG по 44 странам, Россия заняла 18-е место, сразу после США[496]. По новой пенсионной формуле на размер пенсии влияют три фактора — заработная плата, длительность страхового стажа и возраст обращения за назначением пенсии. Выходить на пенсию позже станет более выгодно. Имеется в виду создать стимул продолжать трудиться после достижения пенсионного возраста.

По сравнению с 1990-ми годами нищета сократилась более чем в 2,5 раза. Хотя, если следовать стандартам Всемирного банка, который считает нищими людей, живущих меньше, чем на два доллара в день, таковых в России вообще нет. Бедных (домохозяйства, потребляющие менее 5 долл. на человека в день) в 2010 году насчитывалось 10 %, уязвимых (до 10 долл.) — 30 %[497]. Главную причину бедности социологи видят в том, что минимальная зарплата по стране ниже прожиточного минимума[498].

Больше 80 % российских семей сегодня имеет более высокий уровень потребления, чем средняя советская семья. Россия является одним из крупных рынков продуктов питания. По качеству питания Россия занимает 44-е место в мире (первые три места — Нидерланды, Швейцария и Франция), при этом могла быть и заметно выше, если бы люди выбирали более полезные продукты, а не консервы и гамбургеры. В 1995 году люди тратили 49 % своих доходов на продовольствие, в 2010 году — 29,8 %. При этом расходы на жилье и коммунальные услуги выросли с 4,2 % до 9,2 %[499].

Общая площадь вводимого жилья в последние десятилетия увеличивалась — с 41,5 млн кв. м в 1992 году до 81 млн в 2014-м — рекорд в истории страны (предыдущий был поставлен в 1987 году — 73 млн)[500]. Обеспеченность россиян жильем выросла на 40 % — с 16,8 до 23,8 кв. м на человека[501]. Это является 32-м показателем в мире — между Словакией и Сербией (лидер Австралия — 89 м^2)[502]. Доля коммунальных квартир уменьшилась почти в 4 раза, и сейчас в них проживает менее 1 % населения. По количеству квартир на тысячу жителей — 425 — Россия отстает от среднего уровня по Евросоюзу (473 квартиры), но опережает Польшу или Бельгию. Доля домохозяйств, использующих воду из водопровода, составляла в 2002 году 70 %, в 2010 году — 89 %. Но в деревне обеспеченность водопроводной водой — лишь 54 %, остальные пользуются колодцами. Туалетом со смывом, душем или ванной в доме располагают лишь чуть больше 70 % соотечественников[503]. Количество земли, находящейся в частной собственности физических лиц, выросло с 4,2 млн га в 1990 году до 32 млн га.

У 57 % домохозяйств есть автомобиль, тогда как в 2000 году — был только у 27 %. Россия стала 2-м в Европе автомобильным рынком. По общему количеству автомобилей — 45,4 млн в 2013 году — Россия занимает 5-е место в мире, уступая США (251 млн), Китаю (109), Японии (76) и Германии (46,5 млн). По автомобилизации на душу населения — 52-е место — 317 авто на 1000 жителей[504]. Мобильных телефонов на душу населения в России в 1,5 раза больше, чем в США, Японии или Франции.

За последние 10 лет сформировался значительный средний класс, хотя его размеры установить непросто. В 1998-м году он составлял от 5 до 10 % населения — меньше, чем в позднем СССР. Сейчас — не менее 30 процентов населения, если считать по уровню доходов. А вот по оценкам Всемирного банка, российский средний класс (домохозяйства со среднедушевым потреблением выше 10 долл. по ППС в ценах 2005 года) с 2001 года увеличился с 27 до 60 % благодаря росту трудовых доходов и пенсий[505]. Россия заняла седьмое место в рейтинге самых путешествующих по миру и оставляющих деньги за границей стран, опередив Японию и Италию[506].

При этом Россию отличает рост социального неравенства. Соотношение среднего уровня доходов 10 % самых богатых и 10 % самых бедных граждан в 1992 году составляло 8 раз, сейчас — 16,2, что фактически повторяет структуру распределения доходов в США. За последние 20 лет доходы 20 % самых обеспеченных россиян выросли вдвое, а 20 % наименее обеспеченных — сократились в 1,5 раза[507]. Исключительно сильно неравенство в уровне жизни различных регионов. Самый развитый из них — Тюменская область — богаче самого бедного — Республики Ингушетия — в 25 раз, если считать по доходу на душу населения[508].

Отражением сильного социального неравенства является рейтинг миллиардеров. Редактор Thomson Reuters Кристина Фриланд в книге «Плутократы» утверждает, что в последние годы наибольшие возможности сорвать очень крупный куш существовали именно в России, где «двадцать лет капитализма создали около сотни миллиардеров, 8 процентов от их общего числа в мире. Личного богатства этой группы русских достаточно, чтобы приобрести примерно 20 % экономического производства их страны». Россия на первом месте в мире по соотношению количества миллиардеров к размеру ВВП[509].

Образование и наука в 1990-е годы получили удары недофинансирования, оттока квалифицированных кадров, отхода от советских стандартов образования, деградации наукоемких отраслей промышленности, стремительной переориентации образования с естественно-научных на гуманитарные специальности. Резко сократилось количество людей, занятых исследованиями и разработками — с 1,7 млн в 1991 году до 807 тысяч в 2006-м. На работу в научные организации поступало не более 1 % выпускников вузов[510].

Понеся ощутимые потери, отечественная наука, тем не менее, смогла выжить. Началась реализация программ грантовой поддержки разработчиков новейших технологий на конкурсной основе. Институты развития занялись поиском и отбором перспективных проектов, предоставляя финансовое содействие инновационным предприятиям. Создается центр инновационных исследований в Сколково. С начала столетия финансирование науки из федерального бюджета увеличилось в номинальном выражении в 20 раз — с 17 млрд рублей в 2000 году до 355 млрд в 2012-м. Но по доле в ВВП это заметно ниже, чем в большинстве развитых стран[511].

С моего поста председателя профильного комитета Государственной думы система образования в России видится следующим образом. Дошкольное воспитание стало уровнем образования. Здесь у России весьма неплохие позиции: дошкольное образование, поставленное на систематическую основу, редко где можно встретить в мире. Решается задача обеспечения всех детей в возрасте от 3 до 7 лет местами в детских садах до 2016 года. Очередь быстро сокращается, но она по-прежнему большая из-за роста рождаемости. По окончании программы строительства детских садов будет развернута программа строительства новых школ.

Начальное образование — первые классы школы — блестящее. По всем межстрановым сопоставлениям, по рейтингам PIRLS, мы входим в первую тройку-четверку, оказываясь в компании таких продвинутых в образовательной области стран, как Гонконг, Сингапур, Финляндия. Но те же рейтинги, оценивающие нашу среднюю, или основную школу, дают менее обнадеживающие показатели. Но все равно Россия оказывается в первой десятке, обгоняя многие западные страны, но уступая «восточноазиатским драконам». Снижение качества наблюдается в старших школьных классах. Во многом из-за того, что ребята просто перестают учиться по целому ряду предметов, по которым не планируют сдавать ЕГЭ.

Образование на уровне бакалавриата, специалитета в хороших российских вузах сопоставимо с западным. Другое дело, что оно в значительной степени формализовано, в меньшей степени позволяет обеспечивать вариативность программ, выстраивать индивидуальные образовательные траектории. На Западе и на Востоке трудно найти двух человек, которые, учась на одном факультете, прошли бы одинаковый набор предметов. А у нас напротив — трудно найти тех, кто в рамках одного факультета сумели бы пойти разными путями. В России все еще довольно жесткая вузовская система специализации и профессионализации, хотя постепенно становится более пластичной, гибкой и вариативной.

Но дальше начинаются проблемы. Магистратура в большинстве вузов в полной мере пока не выстроена. Что же касается аспирантуры — то в ней пока не учатся, а пишут диссертацию и сдают кандидатские минимумы. Новым законом об образовании поствузовское обучение признано третьим уровнем высшего образования. Но в реальности его еще только предстоит создать.

Количество вузов и студентов в современной России многократно выросло. В 1991 году насчитывалось 514 вузов с 2,8 млн студентов, в 2008/09 учебном году — 1134 с 7,5 млн, в 2012/13–1046 вузов с 6 млн учащихся. Все это приводило к тому, что общее качество высшего образования снизилось. К сожалению, многие вузы, прежде всего, частные, занимались исключительно сбором денег и выпиской дипломов. В 2013/14 году в стране осталось 969 вузов и 5,65 млн студентов[512]. Вместе с тем из-за демографического провала 1990-х годов только за десятые годы количество выпускников школ сократится вдвое, и 70–80 % из них будут обеспечены бюджетными местами в вузах.

Среди граждан в возрасте от 25 до 64 лет высшее и среднее специальное образование уже имеют 60 % людей: по этому показателю Россия обошла Канаду (52,6 %), Японию (46,6 %), Израиль (46,4 %) и США (43,1 %). Эксперты ОЭСР признали Россию самой образованной страной из всех государств самой ОЭСР и «большой двадцатки». Высшее образование из социального лифта превратилось в норму, к которой стремится большинство[513].

Выпускники российских вузов успешно продолжают учиться и работать по всему миру, не найдете ни одного приличного западного университета, где бы не работали российские профессора. Знаменитая Силиконовая долина во многом двигается вперед усилиями наших соотечественников. Россия потеряла целое поколение преподавателей и ученых, которое разбежалось по более прибыльным профессиям, нежели наука, или по тем местам, где за науку платят. Довести уровень оплаты труда вузовских ученых до 200 % от среднего по региону, что предложил Путин, — давно перезревшая задача.

«Вежливые люди»

Еще восточные славяне были бы сметены потоком истории, если бы не обладали военной организаций, включавшей в себя всех взрослых мужчин. Исключительно уязвимое геополитическое положение, соседство со Степью превращали интересы обороны в абсолютный приоритет государственной политики. Война стала нормой существования страны, а ее милитаризация — отличительной особенностью российской матрицы. Технологическое и тактическое отставание от противников, особенно на Западе, компенсировалось способностью мобилизовать крупные человеческие ресурсы, обладавшие незаурядными выносливостью и мужеством, централизованно концентрировать непропорционально большие силы и средства для целей обороны. Если для Западной Европы был характерен принцип найма на военную службу, то для России — принцип повинности, долга для каждого, прежде всего элиты, обязанной служить с поместных и вотчинных земель. При Петре I Россия стала первой страной в мире, которая ввела рекрутскую повинность, а затем и всеобщую систематическую воинскую повинность — в 1874 году.

С петровских времен Российская армия становится одной из сильнейших на планете, способной противостоять — с той или иной степенью успешности — любой другой великой державе или их коалициям, как это было во время Наполеоновских войн, Первой и Второй мировых войн. Но и не была гарантирована от поражений — как в Крымской или Русско-японской войнах. Армия, всегда выделявшаяся своей численностью, часто отставала от вооруженных сил крупных мировых держав по техническому оснащению и возможностям мобилизационного развертывания из-за слабости транспортной инфраструктуры. Самостоятельная политическая роль армии была скорее исключением (XVIII век), чем правилом.

Особое значение в государственной системе имели органы политического сыска — тайной полиции, выступающей инструментом контроля верховной власти над элитой и населением — опричнина в эпоху Ивана Грозного, Тайный приказ в царствование Алексея Михайловича, фискалат и прокуратура в период Петра I, Третье отделение собственной Его Императорского Величества канцелярии, Департамент полиции и охранные отделения в XIX — начале ХХ века, органы ОГПУ-НКВД-КГБ в советское время. «Силовые структуры сами становились объектом борьбы между верховной властью и правящим слоем; перевес той или иной стороны во внутриэлитном противостоянии определялся, как правило, контролем над репрессивным аппаратом»[514], — замечает Оксана Гаман-Голутвина.

После распада СССР Россия пережила самую радикальную демилитаризацию. Армия была сокращена втрое. Войска были полностью выведены из Восточной Германии, Польши, Чехословакии, Венгрии, Литвы, Латвии, Эстонии, Грузии, Азербайджана, Монголии, закрыты военные базы на Ку бе и во Вьетнаме. Вывод войск был столь стремительным, что возвращавшихся военнослужащих оказалось негде разместить. Сильное воздействие на моральное состояние армии оказала война в Чечне. Шли перманентные реформы армии, ничем не заканчивавшиеся, кроме реорганизации управления войсками.

Оборонные расходы, постоянно снижаясь, к 2000 году, по оценкам СИПРИ, составили 43,9 млрд долл. К 2008 году по сравнению с 1992-м производство военных самолетов в России уменьшилось в 17 раз, боевых вертолетов — в 5 раз, авиационных ракет — в 23 раза, боеприпасов — более чем в 100 раз[515]. С 2008 года срок обязательной военной службы сокращен до 1 года, тогда как к моменту распада СССР составлял 2 года, а до начала 1970-х — три.

Путин напишет: «Мы начали с самых неотложных вещей. Восстанавливали системы элементарных социальных гарантий для военнослужащих, ликвидировали постоянные задержки с выплатой денежного довольствия. Год от года увеличивали долю расходов на развитие Армии и Флота, а ведь были времена, когда на самые неотложные нужды денег не хватало… На всех стратегических направлениях формировались части постоянной готовности, укомплектованные контрактниками»[516]. Вооруженные силы повысили боеготовность, что продемонстрировала уже война с Грузией в 2008 году. После войны с Грузией реформа началась всерьез.

Военная доктрина Российской Федерации, принятая 5 февраля 2010 года, впервые не предусматривала подготовку к большой войне (в 1970–1980-х годах это означало войну с НАТО или Китаем или с обоими одновременно). Вместе с тем семь из одиннадцати названных источников угроз так или иначе были связаны с Западом и НАТО. Сохранение и укрепление ядерного арсенала характеризовалось в военной доктрине как «важнейший оборонительный фактор», применение первыми ядерного оружия в экстренных случаях не исключалось[517]. Доктрина была обновлена в декабре 2014 года. Оценка угроз не сильно изменилась. Основная внешняя военная опасность — «наращивание силового потенциала Организации Североатлантического договора (НАТО) и наделение ее глобальными функциями, реализуемыми в нарушение норм международного права, приближение военной инфраструктуры стран — членов НАТО к границам Российской Федерации»[518].

В сентябре 2008 года президент Медведев подписал «План реорганизации Вооруженных сил». Осуществлялось формирование вместо прежних шести военных округов (ВО) четырех укрупненных, которые одновременно являются объединенными стратегическими командованиями (ОСК) — Западным (штаб в Санкт-Петербурге), Южным (Ростов-на-Дону), Центральным (Екатеринбург) и Восточным (Хабаровск). Произошел переход Сухопутных войск на трехзвенную систему: оперативное командование — армия — бригада (прежде ВО — армия — корпус — дивизия — полк). К 2012 году было развернуто свыше ста общевойсковых и специальных бригад с нормативом подъема по тревоге — 1 час и переброски на потенциальный театр боевых действий — 1 сутки.

Министром обороны Сергеем Шойгу ставится задача набора до 2017 года 425 тысяч солдат и сержантов контрактной службы[519]. С начала 2012 года оклады военным были увеличены в 2–3 раза. Значительно увеличилось количество учений, в одном 2011 году их было проведено 1700. А с 2013 года учения стали гораздо более серьезными, масштабными, с охватом огромных территорий.

Россия — ядерная сверхдержава, одна из двух стран, способных уничтожить все живое на планете, а по количеству ядерных боезарядов (с учетом тактических) продолжает занимать первое место в мире. Доля современных вооружений в составе РВСН достигла 30 %. Планируется, что к 2016 году она составит около 60 % от всей ударной группировки, а к 2021 году — 98 %. Пока же продлеваются сроки эксплуатации ракетных комплексов шахтного базирования, прежде всего самой мощной тяжелой ракеты РС-20 В «Воевода», и — до перевооружения на «Ярс» — подвижных грунтовых комплексов «Тополь» с ракетой РС-12 М.

Россия сохранила ограниченное военное присутствие в Армении (до дивизии), Абхазии и Южной Осетии (несколько тысяч человек), Приднестровье (около тысячи военнослужащих), Таджикистане (мотострелковая дивизия неполного состава), Киргизии (авиабаза). Кроме того, Россия имеет небольшие небоевые контингенты, обслуживающие объекты в Белоруссии (центры связи), Азербайджане (радиолокационная станция) и Казахстане (космодром).

По численности Вооруженных сил — 845 тысяч человек — Россия занимает пятое место в мире, уступая Китаю, США, Индии и Северной Корее[520]. По оценкам SIPRI, Россия занимает третье место в мире по уровню оборонных расходов — 90,7 млрд долл., уступая только США — 682 млрд и Китаю — 166 млрд, но опережая Великобританию — 60,8 млрд, Японию — 59,3 млрд и Францию — 58,9 млрд. На ее долю приходится 5,2 % оборонных расходов планеты (США — 39 %). В 2014 году расходы на национальную оборону выросли почти на 20 %. Еще резче — на 30 % — увеличился объем оборонзаказа.

Успехи в военном строительстве наглядно продемонстрировало воссоединение с Крымом, где «вежливые люди» без единой жертвы обеспечили проведение референдума и мирный переход полуострова в российскую юрисдикцию. Журнал Survival писал: «Несмотря на утверждения в обратном, Россия гораздо ближе к тому, чтобы иметь нужные ей Вооруженные силы, чем часто предполагалось… Пора отказаться от гиперболы о российском военном ослаблении или упадке»[521].

Главный редактор журнала Moscow Defense Brief Михаил Барабанов считает, что «общий замысел российской военной реформы 2008 года всецело оправдался — руководство России получило в руки достаточно эффективную военную силу постоянной готовности, способную к масштабным действиям на постсоветском пространстве без проведения мобилизационных мероприятий и без особого доукомплектования». Ахиллесовой пятой остаются вопросы, связанные с большим значением призывного контингента с кратким временем службы и недостаточным количеством контрактников[522]. Во многом с целью решения этой проблемы в 2015 году было принято решение о заметном увеличении количества военных кафедр в вузах[523].

По своей совокупной военной мощи Россия сегодня занимает второе место на планете, уступая только Соединенным Штатам. Россия занимает второе место и на мировом рынке вооружений. На нашу страну приходится 27 % мирового военного экспорта (США — 29 %, Германии — 9 %, Франции — 8 %). Российскую технику и системы вооружения закупают 55 государств, а военно-техническое сотрудничество осуществляется более чем с 80 государствами мира[524].

В начале 2012 года создано киберкомандование ВС. Координация усилий по обеспечению кибербезопасности возложена на спецслужбы — в первую очередь, ФСБ. 15 января 2013 года Путин подписал указ о создании государственной системы обнаружения, предупреждения и ликвидации последствий компьютерных атак на информационные ресурсы страны. Масштабы проблемы велики: только на сайты президента, Госдумы и Совета Федерации ежедневно осуществляется до 10 тысяч атак[525].

Конец истории отменяется

В Москве исходят из того, что в мире происходят серьезные трансформации. «Уже нет сомнений в том, что с окончанием холодной войны завершился наиболее длительный этап мирового развития — 400–500 лет, в течение которых в мире доминировала европейская цивилизация, — писал в 2008 году глава российского МИДа Сергей Лавров. — Есть два принципиальных подхода к оценке того, в чем состоит содержание нового этапа в развитии человечества. Первый — мир через принятие западных ценностей постепенно должен становиться Большим Западом. Это своего рода вариант «конца истории». Другой подход — и его разделяем мы — заключается в том, что конкуренция приобретает подлинно глобальный характер и цивилизационное измерение. То есть предметом конкуренции становятся в том числе ценностные ориентиры и модели развития»[526].

В Кремле полагают, что Россия — одна из тех немногих стран в мире, которые способны и будут вести собственную внешнеполитическую игру, выступать самостоятельным центром силы, сохраняющим суверенитет во внутренних и международных делах. Потенциал для этого есть: постоянное членство в Совете Безопасности ООН, Россия — единственная евротихоокеанская держава, энергетическая, ядерная, космическая, ресурсная сверхдержава, внесшая немалый вклад в развитие мировой цивилизации на протяжении последнего тысячелетия. Россия сохранила немалые внутренние институциональные ресурсы, основанные на высоком профессионализме Министерства иностранных дел, внешней разведки, экспертно-аналитического сообщества, способного мыслить глобальными категориями.

Путин в предвыборной статье 2012 года утверждал, что Россия практически всегда пользовалась привилегией проводить независимую внешнюю политику. Так будет и впредь. Более того, я убежден, что безопасность в мире можно обеспечить только вместе с Россией, а не пытаясь «задвинуть» ее, ослабить ее геополитические позиции, нанести ущерб обороноспособности[527].

Все большее место в российской внешней политике занимает коллективная дипломатия. РФ выступает за реформу Организации Объединенных Наций, позволяющую продвинуться к созданию механизма глобального управления на базе ООН. Москва признает право каждого государства на суверенное, свободное от внешнего вмешательства развитие, выступает за укрепление правовых основ международных отношений, выступает за соблюдение норм международного права (rule of international law).

Полицентричность современного мира предполагает многовекторную внешнюю политику — позитивную повестку дня в отношениях со всеми центрами силы и регионами. В системе региональных приоритетов впереди страны СНГ и Европейского союза, далее следует Азиатско-Тихоокеанский регион, потом США, НАТО и другие евро-атлантические структуры, страны Латинской Америки и Африки.

Скоропостижность развала СССР сделала собирание его кусков делом исключительно сложным. СНГ стал ареной столкновения интересов России и Запада. У России с западными странами диаметрально противоположное определение успеха политики в отношении стран СНГ. Для России успех — это усиление интеграционных связей, сближение с соседями, укрепление сотрудничества. Для Запада, наоборот, — дистанцирование новых независимых государств от России, переориентация на внешние для СНГ центры силы с целью предотвратить «возрождение российской империи».

Содружество хоронят все годы его существования. Тем не менее, как подчеркивал Владимир Путин, «именно опыт СНГ позволил нам запустить многоуровневую и разноскоростную интеграцию на постсоветском пространстве, создать такие востребованные форматы, как Союзное государство России и Белоруссии, Организация договора о коллективной безопасности, Евразийское экономическое сообщество, Таможенный союз и, наконец, Единое экономическое пространство»[528]. Конечная цель в СНГ — формирование единого экономического пространства совместного развития на территории Евразии. В 2010 году вступил в силу Таможенный союз России, Казахстана и Белоруссии.

27 ноября 2009 года в Минске лидеры тройки приняли решение о переходе к более высокой форме интеграции — Единому экономическому пространству (ЕЭП), а с начала 2015 года функционирует Евразийский экономический союз, куда входят, помимо тройки, Армения и Киргизия. В условиях нарастания угрозы для южных рубежей Содружества возрастает значение деятельности Организации договора о коллективной безопасности (ОДКБ). Его Коллективные силы оперативного реагирования в 2015 провели серию учений, отрабатывая отпор возможному прорыву исламистов в Центральную Азию[529].

С точки зрения России Запад — важный и неизбежный партнер. Его отношение к России мало изменилось за последние пять веков. Но Запад не един. Евросоюз состоит из «старой Европы», более настроенной на диалог с Россией, и «новой», в большей степени сохраняющей антироссийские фобии. «Старая Европа» делится на Южную — менее русофобскую, и Северную. «Новая Европа» также многолика: одно дело — Прибалтийские государства, другое — Кипр, Греция, Словакия, где Россия антипатии не вызывает.

Запад заполнял образовавшийся после исчезновения СССР и соцсистемы геополитический вакуум, воспринимая Россию как побежденную державу, которая способна протестовать, но не более. Поднимающаяся Россия Путина, которая воспринимается как авторитарная страна, занимающая самостоятельную линию по всем вопросам мировой политики, часто не совпадающую с западной, представляется растущим вызовом. Даже в тех книгах и статьях, в которых уже с западной стороны предлагались идеи подключения России к общему евро-атлантическому пространству, проводилась мысль, что на интеграцию с Западом может рассчитывать другая, не сегодняшняя Россия — без Владимира Путина, полностью открытая для зарубежного капитала, занимающая солидарную с Западом позиции по ключевым международным вопросам.

Главный недостаток ситуации, при которой НАТО стала европейской системой безопасности, с российской точки зрения очевиден: мы в него не входим. В принципе, симпатия к военному блоку, к которому не принадлежишь — извращение. Особенно если этот блок — самый сильный в мире и приближается к границам России, несмотря на годы отчаянных возражений. В оперативном военном планировании НАТО Россия продолжает оставаться противником, и она остается в коротком списке целей для ядерной или кибернетической атаки и рассматривается «в качестве основного «объекта» ядерного сдерживания»[530].

Основополагающий акт Россия — НАТО не делал Россию частью евро-атлантической системы, поскольку ее роль ограничена лишь необязывающими консультациями. Август 2008 года и украинский кризис — хорошая иллюстрация: механизм, созданный для разрешения кризисов, именно в период кризиса замораживался западной стороной. Членство России в НАТО — из области фантастики, не более вероятно оно и в Европейском союзе. Россия не интегрируема в НАТО и Европейский союз. Россия для них слишком большая и слишком русская. И разве Москву кто-то туда приглашал?

Между тем Путин ставил высокую планку отношений с ЕС: «Россия — неотъемлемая, органичная часть Большой Европы, широкой европейской цивилизации»[531]. Указ о мерах по реализации внешнеполитического курса от 7 мая 2012 года предлагал в отношениях с Европейским союзом добиваться «стратегической цели — создания единого экономического и человеческого пространства от Атлантического до Тихого океана»[532].

Сотрудничество России и ЕС не отличалось особым динамизмом, если не считать объема торговли. Главный документ, определяющий отношения с ЕС — Соглашение о партнерстве и сотрудничестве (стандартное непреференциальное соглашение — самый низкий уровень сотрудничества ЕС с кем-либо) — истек в 2008 году. Переговоры о новом долгое время блокировались Польшей, недовольной российским запретом на ввоз индийского мяса через ее территорию по санитарным квотам ЕС, а затем превратились в бесконечные.

Забыты концепция стратегического партнерства, предложенная Евросоюзом и поддержанная Россией в 1999 году, и концепция создания четырех общих пространств (экономического, внутренней безопасности, внешней безопасности и науки, образования и культуры), принятая на Санкт-Петербургском саммите Россия — ЕС в марте 2003 года. Проходившие дважды в год саммиты Россия-ЕС не вызывали большого интереса даже у СМИ, и сейчас больше не собираются.

ЕС — главный торговый партнер России. Для Европейского союза Российская Федерация является третьим торговым партнером — после Китая и Соединенных Штатов. В общем объеме российских инвестиций за рубежом на страны ЕС приходится около 60 %, причем, в основном, на страны, близкие по своему статусу к «налоговым гаваням». В основном активы вложены в обрабатывающие отрасли и маркетинг, в том числе российских товаров. Такие предприятия теоретически могли быть источниками передовой технологии, но в реальности этого не происходило. Например, владея 6 % акций Европейского оборонно-космического консорциума ЕАДС, российский ВТБ не получил никаких ноу-хау.

Энергетическое партнерство осложнено газовыми войнами. «Третий энергопакет» ЕС, принятый в 2011 году, предусматривал, что вся транспортировка газа и передача электроэнергии в ЕС функционально и юридически должны быть отделены от их производства и сбыта, что явно дискриминировало Газпром. Против Газпрома в ЕС ведется специальное антимонопольное расследование. Заблокировано Брюсселем строительство газопровода «Южный поток» — в обход Украины.

В очевидном внешнеэкономическом крене в сторону Европы есть проблема: Россия оказывается больше привязанной к недружественному и вводящему против нас санкции ЕС, чем к наиболее динамично развивающемуся и вовсе не враждебному Азиатско-Тихоокеанскому региону.

Водораздел между Россией и Европой проходит и по другим линиям — культурным, связанным с отношением к религии, нравственности, семейным ценностям, однополым бракам.

Соединенные Штаты рассматривались в Москве как единственная глобальная сверхдержава и как неизбежный партнер в борьбе с распространением оружия массового отражения, с международным терроризмом. Перезагрузка сохранила контроль над вооружением. Беспокойство России было связано с повышенной американской военно-политической активностью по всему периметру ее границ. И в Москве США воспринималась как страна, по-прежнему заинтересованная в сдерживании, ослаблении и дестабилизации России.

Глобальная система противоракетной обороны США предполагала создание баз в Польше, Румынии, в Средиземном море, что прямо нарушало политическое обязательство, принятое членами НАТО, не размещать объекты военной инфраструктуры на территории новых членов альянса. Не менее быстрыми темпами создается противоракетная оборона в Северо-Восточной Азии как часть глобальной системы, расположенной у наших границ[533].

Новое обострение вызвало дело Эдварда Сноудена, неожиданно для всех оказавшегося в транзитной зоне аэропорта «Шереметьево». Путин занял предсказуемо твердую позицию: «Проблема в том, что у нас нет с Соединенными Штатами соглашения о взаимной выдаче преступников. Мы Соединенным Штатам многократно предлагали заключить такое соглашение и получили отказ… Наших преступников, которые не какие-то секреты выдали, а у которых руки по локоть в крови, которые людей убивали, которые торговали людьми, и наши коллеги американские знают об этом, нам не выдают»[534].

Путин не разделял уверенность вице-президента Джозефа Байдена, который, выступая в Московском государственном университете в 2011 году, доказывал, что переизбрание Путина будет бедой (harmful) для него лично и для России. И не было понимания того, почему, отменяя поправку Джексона-Вэника, ее нужно заменить законом Магницкого. Ответом стал «список Гуантанамо». Были также запрещены усыновления в США. На фоне попыток вмешательства США в российские внутренние дела, растущей воинственности Вашингтона в отношении Сирии, уже летом 2013 года США вышли на первое место среди стран, которые, по мнению граждан России, настроены к ней наиболее враждебно: с 38 % США опередили Грузию — 33 %, Латвию — 21 %, Литву — 17 % и Эстонию — 16 %[535].

Но главное испытание для отношений Россия — Запад было впереди — украинский кризис.

Гражданская война на Украине

Геополитическое соперничество за Киевскую Русь насчитывает уже не одно столетие, и в происходящем сейчас на Украине в Москве видят его продолжение.

Нынешний раунд начался во Второй мировой войне, быстро переросшей в войну холодную. Вместе с гитлеровцами сражались бойцы дивизии СС «Галичина» и другие фашисты с Западной Украины, которая впервые стала частью СССР в 1939 году. Они отметились особой жестокостью в отношении евреев, поляков, русских, словаков, да и поддерживавших СССР украинцев. На их руках кровь сотен тысяч детей, женщин, стариков. Многие из бандеровцев, каждый из которых приносил клятву лично Гитлеру, оказались в Германии, а затем в Америке. Те подразделения гестапо и СС, которые занимались Украиной (как, впрочем, и Прибалтикой, и Северным Кавказом), вскоре превратились в соответствующие управления в ЦРУ, которое не брезговало работать с нацистами. Они и сейчас состоят во многом из прямых потомков бандеровцев, которые руководят в эти дни украинскими правоохранительными органами.

На Западе могут называть происшедшее на Украине как угодно — вплоть до триумфа демократии, но практически для всей России и значительной части украинцев происшедшее на Украине — антиконституционный вооруженный переворот, организованный, в основном, Соединенными Штатами для реализации своих геополитических целей. Европа в данном случае, как и часто, выступила как группа поддержки. Для России это вызов не геополитический — это вызов экзистенциальный, и Москва ведет себя соответственно. У граждан русского Востока и Юга Украины были и есть, как мы видим по трагическим событиям гражданской войны, основания опасаться за свои жизни и права.

26 февраля 2014 года легитимный парламент Крыма выступил с инициативой референдума о выходе из Украины. 18 марта в состав Российской Федерации вошли два новых субъекта — Республика Крым и город федерального значения Севастополь. Присоединение Крыма поддержало 96 % проголосовавших крымчан и 92 % россиян. Те, кто маршировал с плакатами «Аннексия Крыма — позор России», а затем выходил на «марш мира» лишили себя очень надолго, если не навсегда, политических перспектив.

Запротестовали Юг и Восток Украины, которые были присоединены к ней по воле Владимира Ленина, чьи памятники были дружно снесены по всей Украине. Россия и политики Юго-Востока предлагали конструктивный план выхода из кризиса: провести конституционную реформу, предусмотрев федерализацию — возможность для граждан каждого региона выбирать собственную власть; статус русского языка как государственного внеблоковый статус Украины. Мнение Москвы проигнорировали. Активистов протеста на Юго-Востоке слушать не захотели: их арестовывали, избивали и убивали люди из Правого сектора и СБУ, их семьям угрожали, дома сжигали, их выгоняли из страны. С Юго-Востоком американские кураторы нынешнего киевского режима предпочли поступить, как с Ираком и Афганистаном. Туда были брошены армия, спецназ, наемники, бойцы Правого сектора, ставшие Национальной гвардией. Число жертв пошло на многие тысячи, а беженцев — на многие сотни тысяч.

Одновременно Москву обвинили на Западе во всех смертных грехах — от прямой военной агрессии против Украины до уничтожения малазийского «Боинга». Ввели три пакета санкций, наносящих ущерб банковскому сектору, которому ограничили доступ к западным кредитным ресурсам, а через это — и всей экономике. Сфере нефтедобычи и ВПК доступ к западным технологиям был закрыт. Санкции могут быть и дальше. Они действительно неприятны. Только кому больше? Еще никто не пробовал санкционировать пятую экономику мира. Взаимозависимости колоссальные. Европейский союз не только на треть зависит от российской энергии. Россия потребляет — по ряду позиций, включая автомобили, — до трети европейского импорта. Любые экономические санкции, на которые следуют контрсанкции, похожи на стрельбу в собственную ногу. А персональные санкции бьют мимо цели. Отсутствовать в списке «невъездных» не модно. Заморозить зарубежные счета тем, у кого их не может быть по закону, — не эффективно. И сейчас понятно, насколько прозорливо было решение о национализации российской элиты с запретом госслужащим и депутатам иметь зарубежные счета.

Россия ответила небольшими, но вполне болезненными контрсанкциями, запретив экспорт в Россию сельхозпродукции из тех стран, которые ввели санкции против нас. Помимо отечественных аграриев, ниши на рынке заполняют компании из СНГ, Китая, Юго-Восточной Азии, Латинской Америки, Египта, Турции, Израиля и других стран, которым и в голову не придет наказывать Россию за зверства киевского режима против собственного народа. Уход западных фирм с российского рынка означает то, что их место занимают компании из других стран, включая и российские. Кредитные ресурсы оказались менее доступными на Западе, но вовсе не стали недоступными.

В большинство отраслевых стратегий и государственных программ уже включены импортозаменяющие проекты. Особенно это актуально для ВПК. Уже сейчас Россия не зависит от импорта в производстве многих видов военной продукции. Отключение некоторых российских банков от международных платежных систем стало мощным стимулом, чтобы, наконец, создать национальную платежную систему, которая в мае 2015 года получила название «Мир».

При этом резко ухудшилось отношение россиян к западным странам. К США относятся негативно 81 % опрошенных (в начале 2014 года — 44 %), количество считающих Америку враждебной страной выросло за год с 4 до 42 %. К ЕС плохо относятся 71 % россиян, враждебной силой считают 24 % (был 1 %). Если в 2013 году 42 % граждан видели основные угрозы вне страны, а 58 % — внутри, то сейчас эти цифры 79 и 21 % соответственно[536].

И, конечно, кризис в отношениях с Западом ускоряет разворот России на Восток. Разворот этот начался раньше, но только после кризиса «многие в российской элите стали более ясно понимать: интенсификации взаимодействия с государствами Азии нет альтернативы»[537].

Равносторонняя цивилизация

Российская Федерация все еще недостаточно осознает себя как государство Азии и Тихого океана. С другой стороны, в других государствах региона Россию тоже часто не рассматривают в качестве державы АТР, воспринимая ее как европейскую страну. Императивы XXI века заставляют взглянуть на Российскую Федерацию не как на европейскую или евразийскую страну, а как страну евротихоокеанскую. Политика, направленная на усиление позиций России в Азиатско-Тихоокеанском регионе, предполагает решение триединой задачи: модернизационное развитие Дальнего Востока с использованием возможностей быстро растущих соседних государств; превращение России в составляющую часть экономики АТР; увеличение роли России как геополитического и геоэкономического игрока в АТР, как участника региональных интеграционных процессов и создаваемых механизмов коллективной безопасности.

К настоящему времени к категории товаров устойчивой специализации Российской Федерации на рынках стран АТР относятся сырье, в первую очередь топливно-энергетическое, а также металлы первичного передела, лесоматериалы и морские биоресурсы. Энергетическая стратегия Российской Федерации до 2030 года предусматривала увеличение доли АТР в российском экспорте топливно-энергетических ресурсов (ТЭР) с 8–10 % до 26–27 %.

Важная задача — продвижение российской высокотехнологичной продукции на рынки АТР. Здесь следует отметить проекты в области атомной энергетики и ядерного топливного цикла. Идет сотрудничество в космической области, которое осуществляется в условиях усиления конкуренции с самими странами АТР. Новое значимое направление сотрудничества связано с продвижением в Азии системы связи и навигации ГЛОНАСС.

Интересам России отвечает становление в АТР многослойной, полицентричной, внеблоковой архитектуры безопасности и сотрудничества. Наиболее важными для Москвы являются Восточноазиатские саммиты, АТЭС, ШОС, РИК и БРИКС, Региональный форум АСЕАН (АРФ), АСЕАН+Россия, совещания министров обороны. Главная цель России — обеспечение благоприятных условий по продвижению товаров, технологий и инвестиций, в том числе за счет участия в многосторонних проектах государств — участников ассоциации. Россия подключилась к форуму «Азия-Европа» (АСЕМ), впервые приняв участие в его 8-м саммите в Брюсселе в 2010 году.

Для России подъем Азии — это и вызов, и возможность. Вызов потому, что впервые за много веков на востоке появился центр силы, превосходящий Россию по своему потенциалу. И возможность, поскольку Россия может стать частью этого подъема.

Крупнейший и важнейший партнер в Азии — Китай. Новая модель отношений с Китаем — одно из главных внешнеполитических достижений России. Они находятся на наиболее высоком уровне партнерства за всю их историю. Символ Китая — Великая стена, которая защищала от главной угрозы на протяжении тысячелетий — вторжений с севера. Закрыт пограничный вопрос, что для Китая имеет сверхпринципиальное значение: впервые за многотысячелетнюю историю у нас появилась признанная, зафиксированная и безопасная у нас с Китаем северная граница. У двух стран широкое поле совпадающих интересов. Китай разделяет российский взгляд на устройство мира, который выражен концепцией многополярности. Россия и Китай отрицательно относятся к давлению Запада по многим вопросам.

Китай и Россия являются инициаторами создания и лидерами БРИКС. Китай — важный региональный партнер России в рамках Шанхайской организации сотрудничества. Главное для Китая — чтобы из Центральной Азии не исходили угрозы безопасности, прежде всего для Синьцзяна. Китайцы очень ценят поддержку Москвы по Тибету, Тайваню и Синьцзяну.

Китай — крупнейший экономический партнер России. Стороны продвигают совместные проекты в гражданском авиастроении, космонавтике, в других высокотехнологичных областях, а также по линии технопарков, индустриальных кластеров, особых экономических зон как в России, так и в Китае. Планируется отстроить «современное здание» финансовой, инвестиционной инфраструктуры двусторонних деловых отношений, реализовать принятые решения о переходе на расчеты в национальных валютах при осуществлении взаимных торговых, инвестиционных и прочих операций.

Путин не раз говорил о необходимости «ловить китайский ветер в российские паруса». Во время визита в Москву, приуроченного к празднованию 70-летия Победы над Германией, Си Цзиньпин присутствовал при подписании более 30 соглашений, среди которых сопряжение проектов ЕАЭС и «Шелкового пути», строительство скоростных железных дорог, расширение кредитования российских банков, инновационное сотрудничество. Вместе лидеры двух стран отмечают в Пекине и 70-летие Победы над Японией[538].

В то же время между Китаем и Россией существуют точки расхождения. Для Китая горбачевский Советский Союз и ельцинская Россия представляли интерес, прежде всего, как примеры, которым ни в коем случае нельзя было следовать, чтобы не вызвать развала страны и коллапса ее экономики. Экономическая база отстает от уровня политических отношений и взаимного доверия между руководителями. Товарооборот в 95 млрд — это много для России, но для Китая — мало.

Не спадает антикитайский алармизм в России. Говорить и писать о готовящейся «китайской военной экспансии» — модно. Тезис — «Китай становится опасным для России, потому что он сильный и большой» — не требует дополнительных доказательств. Вместе с тем у китайцев сегодня отсутствует целенаправленная политика демографической экспансии с помощью миграции. Больше проблем возникает из-за отсутствия порядка на нашей стороне: нормальный китайский предприниматель не выдерживает в России. Заместитель директора Института Дальнего Востока РАН Сергей Лузянин считает: «На сегодняшний день РФ — практически единственное из больших держав государство, с которым у КНР нет серьезных (системных) противоречий… Для нового китайского руководства Россия в сфере экономики, возможно, и будет отчасти выглядеть как «младшая страна», но в геополитике и стратегической безопасности она будет оставаться «старшей». Вот такая «асимметрия» или точнее — «баланс» в партнерстве»[539].

Отношения с Японией складываются куда более проблематично. Антироссийские настроения в Стране восходящего солнца весьма сильны — меньше нас там любят разве что корейцев. Известный японист Сергей Чугров считает, что недоверие и подозрительность японцев к России имеет долгую историю и «изначально опирается на представления о величине и непредсказуемости России, которая, как считают японцы, может «опрокинуться» на «маленькую Японию». В исторической памяти хранятся опасения, восходящие к эпохе присутствия России в Маньчжурии в конце XIX века…» Удар по национальному самолюбию нанесло вступление СССР в войну в августе 1945 года. Особенно фрустрирующим фактором стало интернирование более 800 тысяч японских военнопленных в Сибири. «В целом СССР рассматривался как носитель злой непредсказуемой воли»[540]. Вопрос о северных территориях, как в Японии называют четыре острова Южнокурильской гряды, которые она считает своими, при каждом случае ставится в принципиальной плоскости.

В то же время, как подчеркивают видные российские специалисты, «японской политической элите явно не хотелось бы быть втянутой в американскую стратегию сдерживания Китая, так как ухудшение отношений с великим соседом может привести ко многим политическим и экономическим потерям. С другой стороны, Токио не в восторге от перспективы стать «младшим партнером Пекина». Отсюда появление размышлений о целесообразности более продвинутых отношений с Россией, имея в виду, прежде всего, китайский и корейский факторы[541].

Россия и Индия представляют собой уникальный случай в мировой истории: это единственная пара великих держав, которые никогда в истории не только не воевали, но даже не имели серьезных разногласий. Двусторонние отношения остаются важным приоритетом для обеих стран, что отражено в многочисленных соглашениях и декларациях, в которых определяется общность подходов по очень широкому кругу региональных и глобальных проблем, включая и самые деликатные. Россия поддерживает усилия Индии по достижению статуса постоянного члена Совета Безопасности ООН, ее членство в ШОС. С озабоченностью восприняв проведение Индией ядерных испытаний, Россия в международных санкциях против нее участия не принимала. «Сегодня между Дели и Москвой существуют, пожалуй, только две проблемы, а именно: ослабление двусторонних торговых связей и риск того, что Россия сделает слишком много для укрепления военного потенциала КНР», — пишет Раджа Мохан. Вместе с тем уровень современных двусторонних отношений далек от того уровня, который существовал во времена Советского Союза.

Путин стал первым, кто официально признал на высшем уровне, что Россия — «и мусульманская страна», и что российские мусульмане имеют полное право чувствовать себя частью глобальной уммы, а сама Россия всегда была и остается геополитическим союзником ислама»[542].

В то же время очевидно, что географический вектор внешних угроз безопасности Российской Федерации исходит и с Юга: со стороны радикального исламизма. Москва не заинтересована в создании нового халифата и террористического интернационала, следующей целью которого вполне может стать Россия.

Крупнейшим контрагентом Москвы в исламском мире становится Турция, для которой Россия вообще превратилась в торгового партнера номер один. Началось строительство АЭС в Мерсине. РФ является главным рынком для турецких строительных подрядчиков, а Турция — главным местом отдыха российских туристов[543]. В ходе российско-турецкого саммита в декабре 2014 года Путин заявил об остановке строительства газопровода «Южный поток», вызывавшего вопросы в Евросоюзе, и дополнительных поставках газа по «Голубому потоку», 6-процентной скидке на энергию для Анкары и о возможности строительства газового «хаба» на границе Турции с Грецией для потребителей в Южной Европе[544].

Россия предлагает решать иранскую ядерную проблему только мирным путем, признать право Ирана на развитие гражданской ядерной программы, включая право обогащать уран, но только в обмен на постановку всей иранской ядерной деятельности под всесторонний контроль МАГАТЭ. Если Тегеран согласится, тогда отменить все действующие против Ирана санкции, включая односторонние. Москва пошла навстречу пожеланиям Ирана по поставкам зенитно-ракетных комплексов С-300 и строительство второго энергоблока АЭС в будущем[545].

Латинская Америка после некоторого перерыва, вызванного дезинтеграцией СССР и развалом 1990-х годов, возвращается в орбиту российской внешней политики.

В годы холодной войны интерес был почти исключительно идеологическим и геополитическим, символом чего была Куба, где проходил передний фронт противостояния двух сверхдержав. Сейчас интерес, скорее, прагматический и экономический. В качестве основного партнера на континенте все явственнее выступает Бразилия.

Сближение началось в 1990-е годы, и в новом веке достигло высокой интенсивности. Бразильский аналитик Фабиано Мельничук объясняет эту тенденцию тем, что «обе страны переосмысливали свои идентичности и сблизились как партнеры на основе защиты курса на общее развитие (в случае Бразилии) и многополярного миропорядка (в случае России), чтобы укрепить свои совпадающие интересы на международной арене… Обе страны отступили от приверженности международному порядку, основанному на либеральном консенсусе, и от признания однополярного мира (при лидерстве США) после холодной войны»[546].

Ученые Института Латинской Америки Российской Академии наук подчеркивают: «Как сама по себе, так и в рамках формата БРИКС, Бразилия уже в ближайшие годы при наличии соответствующей политической воли в России могла бы стать важным союзником нашей страны в разработке принципиально новых стратегий мирового развития»[547]. Вместе с тем, Бразилия не заинтересована в «российско-боливарианской» оси в противовес США. Пределы российско-бразильского сближения просматриваются там, где начинает маячить угроза конфронтации с Вашингтоном.

А вот из Африки после распада Советского Союза наша страна действительно ушла. Как подчеркивает директор Института Аф рики РАН Алексей Васильев, «СССР сыграл выдающуюся роль в деле деколонизации Африки и в этом смысле действовал в русле исторического процесса. Именно поэтому России как наследнице СССР на международной арене достался большой, но постепенно убывающий капитал симпатий и признательности африканцев — база для дальнейшего политического и экономического сотрудничества. Остались от прошлого и негативные воспоминания: распространение на Африку (правда, в очень ограниченных масштабах) глобальной конфронтации СССР и США, втягивание африканских стран в разрушительную для них гонку вооружений»[548]. ЮАР — ведущий торговый контрагент в Африке, но товарооборот еще не велик — чуть больше 1 млрд долл.

Путин на Совещании послов летом 2012 года напомнил, что «политика «мягкой силы» предусматривает продвижение своих интересов и подходов путем убеждения и привлечения симпатий к своей стране, основываясь на ее достижениях не только в материальной, но и духовной культуре, и в интеллектуальной сфере. Пока, надо признать, образ России за рубежом формируется не нами, поэтому он часто искажен и не отражает ни реальную ситуацию в нашей стране, ни ее вклад в мировую цивилизацию, науку, культуру, да и позиция нашей страны в международных делах сейчас освещается как-то однобоко. Те, кто постоянно стреляет и наносит ракетные удары тут и там, — они молодцы, а те, кто предупреждает о необходимости сдержанного диалога, те вроде как в чем-то виноваты. А виноваты мы с вами в том, что мы плохо объясняем свою позицию. Вот в чем мы виноваты»[549].

Имидж Российской Федерации в последнее десятилетие страдал как от многовековых исторических стереотипов и остаточных фобий времен холодной войны, так от новых образов: страна в состоянии распада, деградации и нищеты, управляемая некомпетентными чиновниками, обуреваемая планами «возрождения империи», агрессор.

Немецкий журналист О. Зиньковский замечает: «Любопытно, что Китаю, Японии, Индии Запад позволяет быть уникальными. Азии не указывают, как жить. А Россию видят, скорее, как родственника, который сбился с пути, но, может, еще исправится. У Индии учатся. Русских поучают. Срабатывает некий «семейный синдром». Возможно, в его основе географическая близость. А еще — общие христианские корни»[550]. Безусловно также, что никто не в состоянии отменить геополитику. Сильных конкурентов не любят. На протяжении последнего века у США и Запада в целом было куда больше оснований рассматривать в качестве геополитического конкурента Россию, нежели Китай.

Аплодисменты в адрес России за это время в США прозвучали лишь дважды, когда она совершала самоубийства — в феврале 1917 и в декабре 1991 года.

На имидж государства существенно влияют и действующие внутри него зарубежные и финансируемые из-за рубежа неправительственные организации, особенно те, цель которых и состоит в том, чтобы этот имидж ухудшить. Западные страны достаточно активно поддерживают непримиримую внутрироссийскую оппозицию, представители которой и являются главными комментаторами событий в России для западных СМИ, одновременно выполняющих роль общемировых.

При этом союзников у России гораздо больше, чем кому-то хотелось. Нет у России неразрешимых имиджевых проблем среди большинства стран Азии, Африки, Латинской Америки. Разговоры о растущей международной изоляции России — не больше, чем мечты Вашингтона. Запад — и только он — действительно пытается изолировать Москву — пока безуспешно.

Серьезным ресурсом страны способен выступить Русский мир. Огромное количество людей рассеяно по всей планете в результате бурных исторических и политических событий в российской истории XX века. Первая мировая война, революция, Гражданская война, репрессии, Вторая мировая война, распад Советского Союза… За пределами Российской Федерации живет едва ли не больше представителей Русского мира, чем в самой России.

Пик количества людей, которые знали русский язык, пришелся на конец 1980-х годов — 350 млн человек. Причем 290 млн из них жили в Советском Союзе, где русский был государственным языком и для большей части жителей являлся родным. Русский был универсальным средством коммуникации в рамках Совета Экономической Взаимопомощи, Варшавского договора, которые вовлекли в свою орбиту также десятки стран Восточной Европы, Юго-Восточной Азии, Ближнего Востока, Северной и Юго-Западной Африки и даже Латинской Америки.

Распад СССР нанес очень серьезный удар по позициям русского языка. Это единственный из крупных языков, который не просто терял свои позиции в мире на протяжении последних 20 лет, а терял их стремительно. В настоящее время русский язык является родным для 130 млн граждан Российской Федерации, для почти 25 млн жителей республик Содружества Независимых Государств и Балтии, для 7 млн жителей стран дальнего зарубежья. То есть родным языком русский сейчас считают порядка 160 млн человек. Но еще значительное количество людей, точное число которых очень трудно установить, владеет русским как вторым языком преимущественно в странах СНГ и Балтии. Это еще порядка 120–170 млн человек.

У Русского мира в СНГ есть будущее. Об этом наглядно свидетельствуют результаты опроса общественного мнения, проведенного агентством РАМИР по заказу МФГС. Задававшийся вопрос звучал так: «Хотели бы Вы, чтобы Ваши дети знали русский язык?» Везде больше 90 % ответили «да».

Россия относительно слабее СССР. Но она куда сильнее, чем 15 лет назад. И куда более монолитна в понимании своего естества, добра и зла, не искаженного коммунистической или псевдодемократической догмой.

Российскость можно понять, прежде всего, исходя из собственной сущности самой России, а не чьей-то еще. Это — самодостаточный культурно-цивилизационный феномен, который может быть описан только в ее собственных терминах.

Россия не является ни западной частью Востока, ни восточной частью Запада. Это стержневое государство самостоятельной цивилизации, назовем ли мы ее российской или восточноевропейской, к которой европейская цивилизация наиболее близка.

Мой анализ заставляет скорее согласиться с Александром Пушкиным и Александром Герценом, Арнольдом Тойнби и Самуэлем Хантингтоном, которые склонны были видеть в России и ее ближайших окрестностях самостоятельную цивилизацию. Специфика России очевидна. Историческое движение страны, раскинувшейся на огромных просторах Евразии от Балтики до Тихого океана, не могло не придать ей специфические черты.

Ну а даже если бы у России союзников действительно не было? Ей случалось оказываться одной или почти одной против сил объединенного Запада. В 1812 году Великую армию объединенной Европы привел в Россию Наполеон. В 1941 году то же самое сделал Гитлер. Исход известен. Именно Россия оказывалась победителем. И на правильной стороне истории.

Глава 5. Возвращение Азии

Азиатский континент после двухвекового перерыва становится лидером по многим направлениям развития современной цивилизации, задавая новый импульс земному сообществу. А ведь история человечества начиналась именно в Азии. Здесь построили первые города, учредили первые политические, экономические и социальные институты, создали первые государства, собрали первый урожай протопшеницы, придумали семидневную неделю, разделили час на 60 минут, а окружность на 360 градусов, заложили основу современной системы письма и основали все мировые религии.

Ликование роста

С точки зрения географии и демографии Азия — планетарный гигант. Это — пятая часть суши. 29 государств: 21 на самом континенте, 8 — на островах и архипелагах. Самая густонаселенная территория (с плотностью расселения в три раза выше мировой), 60 % жителей земного шара и семь из десяти самых многолюдных стран — Китай, Индия, Индонезия, Пакистан, Бангладеш, Россия и Япония (в десятке также США, Бразилия и Нигерия). К середине нынешнего века, правда, останется пять — Россию и Японию в этом списке заменят Эфиопия и Конго[551].

Азия — родина многих цивилизаций и субцивилизаций, каждую из которых характеризует собственный генетический код: китайской, японской, индусской, исламской (с тюркской, персидской и арабской субцивилизациями), цивилизации ЮВА.

Азия — растущий глобальный игрок. Крупнейшая экономика мира с апреля 2014 года — Китай. Самый большой город в мире — Токио. Самый высокий небоскреб в мире находится в Дубае. Самый большой жилой дом принадлежит Мукешу Амбани из Мумбаи — 27-этажный небоскреб с шестью сотнями прислуги. Самая крупная акционерная компания — китайская. Самый большой инвестиционный фонд — в Объединенных Арабских Эмиратах. Самые обширные золотовалютные резервы — в Китае и Японии. Крупнейший банк мира — китайский Bank of China. В пятерке стран с наивысшим доходом на душу населения три азиатских — Катар, Сингапур и Бруней (перемежаемые Люксембургом и Норвегией). Самый крупный нефтеперерабатывающий комплекс — в Индии. Все крупнейшие фабрики мира — в Китае. Много лет на первой строчке рейтинга лучших мест для ведения бизнеса Гонконг. Большего всего патентов выдается в Японии, а на душу населения — в Южной Корее. Самые большие расходы на НИОКР в ВВП — в Израиле. Наибольшее количество мобильных телефонов на душу населения в Макао.

Самые лучшие авиакомпании — по наблюдениям многолетнего глобального путешественника — Singapore Airlines и Emirates, к которым приближается Korean Air. Где самый большой аэропорт? В Пекине. Где самый лучший аэропорт? Все последние годы — Чанги в Сингапуре. Три авиакомпании — Emirates из Дубаи, Etihad Airlines из Абу-Даби и Quatar Airways — располагают большим количеством широкофюзеляжных самолетов, чем все американские авиакомпании вместе взятые. Самый большой единовременный заказ на покупку пассажирских самолетов — на 99 млрд долл. был сделан компанией Emirates в конце 2013 года. Откуда производится наибольшее количество космических запусков? С Байконура, Казахстан. Самые большие в мире казино — в Макао, часто это копии казино Лас-Вегаса, только увеличенные в пару раз. Больше всего кинофильмов выпускается в Индии, в Болливуде, неудивительно, что в этой стране и наибольшее количество посетителей кинотеатров. Самый большой торговый центр находится в Пекине. Самое большое чертово колесо — в Сингапуре.

В 1970-е годы Северная Америка потребляла в 2 раза больше нефти, чем Азия. В 2005 году Азия впервые вырвалась вперед[552]. Соединенные Штаты не строили новые атомные реакторы более 30 лет, а Китай намерен запустить до 2030 года 33 новых реактора, ежегодно добавляя мощности, равные всей электрогенерации Индии[553]. В 1980 году Соединенные Штаты производили 100 млн тонн стали, Китай — 40 млн, а Индия — 10 млн. В 2010 году США выплавили 80 млн тонн, Китай — 600 млн, а Индия — 65 млн тонн стали. В середине 1960-х годов Западная Европа была безусловным лидером в судостроении, спустив на воду корабли с 5-миллионным тоннажем, страны Азии — 3,7 млн, США — 0,25 млн. В 2009 году Азия увеличила производство до 70 млн тонн, ровно в десять раз больше, чем спустил на воду весь остальной мир[554].

По итогам 2014 года Азиатский регион впервые стал крупнейшим инвестором в мире (440 млрд долл. прямых иностранных инвестиций), опередив и Северную Америку (390 млрд), и Евросоюз (286 млрд)[555]. По числу миллиардеров Китай занимает второе место (205), и Индия — четвертое (90), впервые в 2015 году опередив Россию. Да, впереди по-прежнему США, но доля их миллиардеров в 2008 году составляла 42 %, а сейчас только 30 %. А по этническому происхождению самую большую группу среди миллиардеров составляют китайцы — 380 (причем в КНР живет чуть больше половины, а остальные — в Индонезии, Сингапуре, Малайзии, Таиланде, Филиппинах, США, Австралии, Канаде), опережая англосаксов — более 300 и евреев — меньше 300[556].

В десятке самых быстро растущих экономик в 2015 году также Папуа — Новая Гвинея, Макао, Туркменистан, Лаос, Камбоджа, Бутан (остальные страны в рейтинге — из Африки)[557]. За последние 20 лет один Китай вырвал из нищеты 400 млн человек). В Азии мало у кого возникают сомнения в эффективности собственных экономических моделей.

Китай и Индия — самые населенные страны мира, как нетрудно догадаться, являются крупнейшими в мире производителями и потребителями продовольствия. В Азии в последние десятилетия стали заметно больше есть. Если в 1972 году на одного человека приходилось только 8 кг потребляемого мяса, то в 2002-м — 27 кг. При этом 80 % продовольствия производится крошечными немеханизированными хозяйствами с размером земельного участка меньше двух гектаров. Рост сельхозпроизводства стагнирует из-за деградации окружающей среды, недостаточной ирригации, а также падающего плодородия почвы в ряде регионов Индокитая, Мьянмы, Малайзии, Индонезии, Южного Китая[558]. Наибольшее количество голодающих на планете тоже приходится на Азию — 578 млн в 2010 году против 239 млн в Африке южнее Сахары[559].

Азия долго была полем колониальной экспансии, а затем — острого геополитического соперничества великих держав, крупных вооруженных конфликтов. Начиная со Второй мировой войны практически все они проходят при непосредственном участии Соединенных Штатов: войны в Корее в начале 1950-х, Вьетнаме — в 1960–1970-е, вторжения в Афганистан и Ирак в начале XXI века. СССР также отметился неудачной войной в Афганистане.

Важнейшим атрибутом государства в Азии является армия — не всегда современная и эффективная, но всегда больших размеров. Среди двадцати стран с самыми многочисленными армиями мира только одна западная — США — на втором месте после Китая. За ними следовали Индия, Северная Корея, Россия, Южная Корея, Пакистан, Иран, Турция, Вьетнам, Египет, Мьянма, Индонезия и Таиланд. В конце второй десятки также Тайвань, Ирак и Япония, перемежаемые странами Латинской Америки — Бразилией, Колумбией и Мексикой. Самая большая европейская армия — французская — заняла в этом списке скромное 23-е место, уступив Саудовской Аравии[560]. В 2012 году оборонные расходы в Азии превысили ассигнования европейских членов НАТО[561].

По сведениям Стокгольмского международного института исследования мировых проблем (SIPRI), с 2007 по 2011 год продажи оружия в мире выросли на 24 %, а пятерка лидеров-покупателей состоит исключительно из азиатских государств. На первое место уверенно вышла Индия, на которую приходится 10 % всего мирового импорта оружия, за ними следуют Южная Корея, Пакистан, Китай и крошечный по азиатским меркам Сингапур[562].

В последние годы, помимо официальных членов «ядерного клуба», еще три страны — Индия, Пакистан и Северная Корея стали обладателями ядерного оружия. По имеющимся оценкам, Китай вышел на третье место в мире по числу ядерных боезарядов, обойдя по этому показателю не только Англию, но и, возможно, Францию. Китай, Индия и Пакистан осуществляют интенсивные программы испытания баллистических ракет.

Декан школы госуправления Ли Кван Ю в Сингапуре Мабубани, полемизируя с книгой Фрэнсиса Фукуямы «Конец истории», в статье с красноречивым названием «Конец чьей истории?» писал: «В XXI веке история развивается в направлении прямо противоположном тому, которое предсказывали западные интеллектуалы в 1991 году. Теперь мы увидим «возвращение истории», что означает «отступление Запада». Один прогноз я могу дать с полной уверенностью: слишком большой отпечаток западной ноги, оставленный на планете в XIX–XX веках, уменьшится в размерах. Это не будет означать отступления всех западных идей… Возвращение Азии будет сопровождаться ее поразительным возрождением, в котором многие разнообразные азиатские культуры заново откроют свое потерянное наследие в искусстве и философии. Нет сомнений, что азиаты отпразднуют возвращение истории. Единственный вопрос: присоединится ли Запад к празднованию или будут ждать прихода конца?»[563]

И на Востоке, и на Западе выходят книги, в которых одна и та же мысль. XIX принадлежал Европе, ХХ век — Соединенным Штатам, а XXI будет принадлежать Азии, и остановить эту тенденцию никому не под силу[564]. Национальный совет по разведке США пришел к выводу о том, что к 2030 году Азия опередит США и Европейский союз вместе взятые по всем компонентам мощи: размер ВВП, численность населения, военные расходы и инвестиции в технологии[565].

И у этих прогнозов есть шансы сбыться. Мегатенденция последних десятилетий — смещение глобального центра силы в Восточную Азию и в АТР. Для того чтобы удвоить доход на душу населения, Британии и Соединенным Штатам понадобилось соответственно сорок восемь и сорок семь лет, в то время как Япония сделала это за тридцать три года, Индонезия — за семнадцать, Корея — за одиннадцать, Китай — за десять. Китайская экономика росла в среднем на 8 % в восьмидесятых годах и первой половине девяностых, а ««Тигры» недалеко от него отстали»[566].

В Восточной Азии существовали, да и сейчас еще существуют различные экономические модели: постиндустриальная, индустриальная и даже доиндустриальная. Логика экономического развития соответствовала концепции «летящих гусей», выдвинутой японским экономистом Канаме Акамацу еще в 1930-е годы: следование за более развитой страной и принятие ее модели развития экономики после того, как та переходит на новый технологический уровень. Так, Япония, занявшись бытовой электроникой и автомобилестроением, передала текстильную промышленность Южной Корее и Тайваню. Когда Япония сконцентрировалась на еще более высокотехнологичной продукции, Южная Корея и Тайвань переняли электронную и автомобильную промышленность, а текстильная промышленность ушла в Индонезию, Таиланд и т. д. К Японии, развивающей экономику знаний, добавились Южная Корея, Тайвань и Сингапур.

Страны, где голод был нормой в течение столетий, произвели на свет первые поколения, которые не недоедают. Это привело, помимо прочего, к тому, что средний рост населения, например, в Японии после Второй мировой войны, увеличился на 20 сантиметров. Более того, продукция сельского хозяйства стала предметом экспорта.

«В одной только Восточной Азии расположены страны, принадлежащие к шести цивилизациям — японской, китайской, православной, буддистской, мусульманской и западной, — а с учетом Южной Азии к ним прибавляется еще и индийская… В результате получается крайне усложненный образчик международных отношений, во многом схожий с тем, который существовал в Европе в восемнадцатом и девятнадцатом веках, и чреватый той непредсказуемостью, что характерна для многополюсных ситуаций»[567]. Огромным остается разрыв в уровнях экономического развития. Мощные экономики с высоким уровнем жизни населения — Япония, Гонконг, С ингапур — соседствуют здесь с такими беднейшими странами, как Восточный Тимор и Папуа — Новая Гвинея. Да и быстрорастущие экономики — Китай, Индия, Индонезия, Вьетнам — тоже пока не могут похвастаться высокими показателями объема ВВП в расчете на душу населения.

В Азии расположены крупнейшие геополитические центры современного мира. Китай не без основания рассматривается как основной претендент на звание второй сверхдержавы планеты. Индия становится все более значимым и глобальным, и региональным игроком. Крупнейшая в мире исламская страна — Индонезия с населением в 240 млн человек — входит в десятку стран АСЕАН, объединяющую 600 млн человек.

Россия заметна в регионе как крупный политический игрок, но не рассматривается как значимый экономический или культурный фактор. Влияют и определенные предубеждения — не только геополитические, но также расово-этнические. Россия не воспринимается как страна азиатская. «Исторически страны Восточной Азии имели тенденцию рассматривать Россию как «отдаленного соседа» с собственной… цивилизацией — ни европейской, ни азиатской — и с отличными политическими и стратегическими интересами»[568], — отмечает директор Центра восточноазиатских исследований Монтерейского института Цунео Акаха.

В Азии существует серьезный конфликтный потенциал. Именно там фактически началась Вторая мировая война — с японской оккупации Китая, стран Юго-Восточной Азии. И сейчас именно в Восточной Азии память о Второй мировой войне вызывает куда более сильные эмоции, чем на европейском континенте. В регионе сохраняются и застарелые геополитические разломы, восходящие еще к началу эпохи холодной войны. Между странами существует взаимное недоверие, а между некоторыми и открытая враждебность: Индией и Пакистаном, Южной Кореей и КНДР. Сохраняются территориальные споры, в которые вовлечены едва ли не все страны Восточной Азии.

Три района Южно-Китайского моря (Парасельские острова, острова Спратли и Тонкинский залив) являются зонами многосторонних споров. На Парасельские острова (китайское наименование Сиша цюньдао, вьетнамское — Куандао Хоанша) претендуют Китай и Вьетнам, а на Спратли — КНР, Тайвань, Вьетнам, Филиппины и Малайзия. В Китае Спратли именуются Наньша цюньдао, во Вьетнаме — Куандо Чыонгша, на Филиппинах — Калаяана. Островки Южно-Китайского моря никогда не имели постоянного населения, вопрос об их юрисдикции имеет отношение к возможности извлечения энергоресурсов с зоны континентального шельфа и к национальной гордости. Конфликт вокруг разграничения водных пространств в Тонкинском заливе между КНР и СРВ связан с претензиями вьетнамской стороны на значительную часть шельфа Тонкинского залива[569]. Не урегулированы пограничные проблемы между Индией и Пакистаном, Индией и КНР, К итаем и Вьетнамом, Японией и всеми ее соседями, Камбоджей и Таиландом.

Бжезинский, отмечая высокий конфликтный потенциал в Восточной Азии и сравнивая азиатскую ситуацию с европейской XIX века, указывает и на ряд существенных отличий. Во-первых, Азия — все еще должна принимать во внимание возможность вмешательства преобладающей силы извне. Во-вторых, Восточная Азия сильно выигрывает от роста экономической взаимозависимости, что размягчает национализм. В-третьих, исторически азиатские страны могли сосуществовать друг с другом в мире на протяжении столетий, тогда как в Европе периоды мира были скорее исключением. Наконец, европейские войны имели целью, в основном, территории соседей, тогда как в Восточной Азии территориальные споры второстепенны по сравнению с проблемами поддержания внутренней стабильности отдельных стран[570]. На еще один фактор обращали внимание Джон Миршаймер и Роберт Каплан: на «останавливающую силу воды» в условиях, когда «большая география Восточной Азии является в первую очередь океанской». Страны разделяет и связывает не столько суша, сколько море, что в принципе замедляет и сдерживает применение военной силы[571].

Ключевой вопрос для региональной безопасности — как будут развиваться отношения между двумя основными игроками в АТР — США и Китаем. Само возвышение Китая вызывает самые различные оценки — от надежды на то, что Пекин использует обретенную им мощь для поддержания стабильности, до опасений тотального стратегического доминирования Китая в регионе. Все явственнее ощущается возвращение страха перед биполярной конфронтацией теперь уже между США и Китаем. Страны региона хотели бы этого избежать, вписав две державы в общую систему, которая давала бы гарантии от конфликта между ними.

Не продемонстрировали государства Азии и АТР какого-либо желания занимать стороны и в противостоянии России и Запада вокруг Украины. К санкциям против Москвы из государств региона охотно присоединилась Австралия и с явной неохотой — Япония. Даже такие ближайшие союзники США, как Южная Корея или Новая Зеландия, не пожелали портить отношения с Россией. Из Пекина и Дели прозвучали заявления о ее праве защищать базовые стратегические интересы. Страны АСЕАН выступили за активизацию торгово-экономического сотрудничества с Россией. И даже в Малайзии, самолет которой был сбит над Новороссией, большинство общественного мнения склоняется к версии о провокации, за которой стоят США[572].

Вспышка любого из «дремлющих» конфликтов — будь то напряженность на Корейском полуострове, тайваньская проблема или территориальный спор в Южно-Китайском море — способна привести к большой беде. Это выдвигает на повестку дня создание такой региональной архитектуры, которая позволила бы предотвращать и преодолевать конфликты, создавала стимулы для сотрудничества. Отвечают ли таким требованиям современные азиатско-тихоокеанские реалии?

Попытки создания региональных механизмов относятся к концу 1940-х — началу 1960-х годов: идеи Соединенных Штатов Индокитая (1946 год), Союза Юго-Восточной Азии (1947 год), Ассоциации Юго-Восточной Азии (1961 год) и ряд других. В 1954 году был подписан Договор о коллективной обороне Юго-Восточной Азии (СЕАТО), а в 1966-м состоялось учреждение конференции Азиатско-Тихоокеанского совета (АЗПАК). Однако из-за своей военно-блоковой логики эти инициативы и организации не могли стать универсальными. Возникшая в 1967 году АСЕАН — Ассоциация государств Юго-Восточной Азии, которая включила в себя Индонезию, Малайзию, Сингапур, Таиланд и Филиппины — воспринималась как прозападная группировка, противостоявшая коммунистическому «гегемонизму» и маоистскому проникновению. После холодной войны в АТР пошли внеблоковые интеграционные процессы. В январе 1989 года была поддержана инициатива создания форума Азиатско-Тихоокеанское экономическое сотрудничество (АТЭС), с которой выступил премьер-министр Австралии Боб Хоук во время своего визита в Республику Корея[573].

Вслед за азиатским кризисом 1997–1998 годов обозначилось желание развивать общерегиональную экономическую интеграцию, зоны свободной торговли. Появилась структура АСЕАН+3 (Китай, Япония, Южная Корея), основа новой финансовой архитектуры региона. Сегодня в Азиатско-Тихоокеанском регионе варится густой алфавитный суп различных организаций. Наиболее крупные из них — Ассоциация государств Юго-Восточной Азии (АСЕАН), Ассоциация регионального сотрудничества в Южной Азии (СААРК) и Шанхайская организация сотрудничества (ШОС). Наряду с этим в регионе функционируют многочисленные диалоговые форумы. Это Азиатско-Тихоокеанское экономическое сотрудничество (АТЭС), Региональный форум АСЕАН по безопасности (АРФ), Совещание по взаимодействию и мерам доверия в Азии (СВМДА, создано в 1992 году по инициативе Нурсултана Назарбаева, объединяет 26 стран и 9 наблюдателей, среди которых даже Украина), взаимодействие в форматах Россия — Индия — Китай (РИК), Восточноазиатская тройка (Китай, Япония, Республика Корея), Диалог по сотрудничеству в Азии (ДСА), Форум островов Тихого океана (ФОТО), Балийский демократический форум и др. Все более важную роль играют межрегиональные объединения — БРИКС, диалоговые форумы «Азия — Европа» (АСЕМ), «Азия — Ближний Восток», «Восточная Азия — Латинская Америка» (ВАЗЛАФ), Новое афро-азиатское стратегическое партнерство (НААСП) и др.

Один из парадоксов АТР заключается в том, что в регионе, где находится большое количество великих держав, ядром и движущей силой интеграционных процессов традиционно выступали государства второго порядка, объединенные в АСЕАН. Первоначально их партнерами были исключительно государства западного клуба. Но именно страны АСЕАН были инициаторами создания сначала Конференции, затем Совета Тихоокеанского экономического сотрудничества, на базе которых, подстегиваемый примерами европейской интеграции, НАФТА, вырос форум АТЭС. С 1993 года работает Региональный форум АСЕАН (АРФ), в который входят 27 государств, включая Российскую Федерацию. Он является структурой многостороннего сотрудничества в сфере безопасности и формирования мер доверия. У АРФ есть и влиятельный полуторный трек под названием Азиатско-Тихоокеанский совет по сотрудничеству и безопасности (АТССБ), председателем его Российского национального комитета является ваш покорный слуга.

Сам АСЕАН к концу XX века охватил уже Юго-Восточную Азию, поочередно вобрав не входившие в него первоначально Бруней, Вьетнам, Лаос, Мьянму, Камбоджу. Существует целый ряд форматов АСЕАН+1 с ведущими партнерами организаций, один из них — с Россией. Набирает обороты сотрудничество в формате АСЕАН+3 — Китай, Япония и Южная Корея. В декабре 2005 года была образована новая структура — АСЕАН+6 или механизм Восточноазиатских саммитов — где к ним добавились Австралия, Новая Зеландия, Индия.

Магистральной тенденцией регионального развития является заключение двусторонних и многосторонних соглашений о свободной торговле (ССТ). Этот процесс особенно ускорился из-за пробуксовки Дохийского раунда переговоров в рамках ВТО и кризиса 2007–2009 годов, сопровождавшегося протекционистскими мерами со стороны стран региона. Подписано около шестидесяти ССТ — двусторонних, субрегиональных (Зона свободной торговли стран АСЕАН — АФТА и др.) и трансрегиональных (Соглашение о транстихоокеанском стратегическом экономическом партнерстве, соглашения АСЕАН с Китаем, Японией, Республикой Корея, Индией, Австралией и Новой Зеландией и др.).

Начала реализовываться упоминавшаяся американская идея создания общерегионального Транстихоокеанского партнерства. Формирующееся на его основе объединение может в перспективе стать основой крупнейшей зоны свободной торговли с участием США, ряда стран Азии и Латинской Америки. Но одновременно обсуждаются перспективы заключения соглашения о «Всеобъемлющем региональном экономическом партнерстве», которое объединяет — уже без США — в единую зону свободной торговли Австралию, Китай, Индию, Японию, Южную Азию, Новую Зеландию и десятку стран АСЕАН[574].

Образовано несколько переговорных форматов для урегулирования конфликтных ситуаций. Особое место среди них занимает механизм шестисторонних переговоров по ядерной проблеме Корейского полуострова в составе США, России, Китая, Японии, Южной Кореи и КНДР. Там наша роль во многом определяется сохраняющейся возможностью влиять на позиции Пхеньяна. Однако нельзя не заметить и стремление некоторых партнеров по шестерке принизить роль России или постараться вообще без нее обходиться.

Вместе с тем полноценной региональной архитектурой всю эту пеструю картину назвать трудно. Что-то или кто-то из любого из существующих форматов обязательно выпадает. Нет военно-политических альянсов, подобных НАТО, или континентальных структур по образу Евросоюза, ОБСЕ или Совета Европы. Многосторонние организации в АТР носят достаточно размытый характер, принимаемые ими решения не бывают обязывающими. Не случайно в последнее время обсуждалось несколько новых инициатив по созданию всеобъемлющей архитектуры АТР.

И все же АТР по степени интегрированности в обозримом будущем будут отставать от Европы. К тому же страны АСЕАН, которые находятся в центре интеграционных процессов, воспринимают с подозрением и ревностью любые попытки создания структур, которые грозят вырвать из их рук руль региональной интеграции.

Превращение Восточной Азии в двигатель мировой экономики привело к усилению национального самосознания. Большую популярность получают идеи об «историческом реванше», восстановлении исторической справедливости, попранной колониальной властью западных держав.

«Азиаты полагают, что этот экономический успех во многом объясняется азиатской культурой, которая превосходит культуру Запада, где имеет место культурный и социальный упадок, — подмечал еще Хантингтон. — …В начале девяностых азиатское ликование было вновь выражено в том, что иначе как «сингапурское культурное наступление» не назовешь. Начиная с Ли Кван Ю, лидеры трубили о подъеме Азии по отношению к Западу и противопоставляли добродетели азиатской, в основном конфуцианской культуры, которая привела к такому успеху — порядок, дисциплина, семейная ответственность, трудолюбие, коллективизм, воздержанность — самоуверенности, праздности, индивидуализму, преступности, недостаточному образованию, неуважению власти и «интеллектуальному окостенению», которые виновны в упадке Запада». Ли Кван Ю утверждал, что «такие присущие восточноазиатской культуре ценности, как превосходство групповых интересов группы над индивидуальными, способствуют всеобщему групповому напряжению, которое необходимо для бурного развития»[575]. Особое звучание получили идеи «азиатских ценностей».

Следует заметить, что применительно к Восточной Азии есть основания говорить о культурно-цивилизационной общности, в основе которой лежала, прежде всего, китайская традиция. «Китай благодаря своим масштабам и древности культурных традиций выступал в данном историко-культурном регионе источником практически всех культурных, научных и технических инноваций, — замечает петербургский востоковед Н. А. Самойлов. — Основные философские и религиозные системы попали в другие страны Восточной Азии из Китая либо через него. Китай на протяжении большей части своей истории противостоял кочевому окружению — Великой Степи, защищая основополагающие ценности земледельческой цивилизации. Своеобразным символом этого противостояния и в то же время крайним северным форпостом Восточноазиатского историко-культурного региона стала всемирно известная Великая Китайская стена»[576].

Это регион иероглифической письменности, которая на протяжении веков обеспечивала коммуникацию в Восточной Азии. Китайский, корейский, японский, вьетнамский языки абсолютно не похожи, но их образованные носители поймут друг друга, общаясь «при помощи кисти». В Японию китайские иероглифы привезли буддийские монахи из корейского королевства Пэкче, и они до сих пор используются наряду с двумя алфавитами более позднего изобретения. Корея и Вьетнам давно перешли на алфавитное письмо, но иероглифы также в ходу как связь с классической культурой. По представлениям восточноазиатских народов культура прежде всего заключена именно в письменности как хранительнице многовековых традиций. Сегодня практически каждый четвертый на планете в той или иной степени понимает и использует иероглифику. И, похоже, Интернет с его унифицированной иероглификой создает новые импульсы для культурного единства Восточной Азии.

Ни в одной из стран Восточной Азии государство не соединилось и даже не сблизилось с церковью, как это было в Европе, Византии, странах ислама, да и Церкви в каноническом понимании этого слова в Восточно-Азиатском регионе не возникло. Государства были сакральны уже сами по себе и не нуждались в легитимации со стороны Церкви. Система религиозного синкретизма в сочетании с локальными культами и верованиями и особо почитаемым культом предков сформировала основные культурные и этнопсихологические особенности. «В противовес Западу, который резко разделяет человеческое и божественное, Дальний Восток не знает этого различия, — подчеркивал Бродель. — Религиозный аспект пронизывает все формы человеческой жизни: государство есть религия, философия есть религия, мораль есть религия, социальные отношения есть религия. Все эти формы имеют отношение к сакральному. Отсюда их тенденция к неизменности, к вечности»[577].

Конфуцианским акцентом на образовании, открытом для всех, а также на практическом опыте как средстве развития человека («самосовершенствование») и общества в их взаимозависимости объясняется повышенное внимание к образованию. Уровень грамотности в такой стране, как Корея — где конфуцианская традиция сохранилась в наиболее чистом виде, — был просто выдающимся задолго до японской колонизации и реформ в самой Японии. И сегодня по уровню образованности восточноазиатские страны лидируют в мировых рейтингах.

Развиваемая концепция «восточноазиатских ценностей» обычно включает в себя сильное, патерналистское и нелиберальное государство; наличие централизованной, жестко иерархизированной бюрократии; коллективизм; подчинение авторитету группы; семью как оптимальную модель общественной организации; сильную клановую систему; дисциплину, трудолюбие и бережливость; уважение к старшим, в том числе к власти; приоритет общественного согласия перед конфликтом; преклонение перед образованием и знанием[578].

Восточная Азия является местом, где вырабатывается модель модернизации, которая воспринимается не как вестернизация, а как особый путь развития, основанный на синтезе демократии и местной политической культуры. Для этой модели характерно первоначальное создание экономической базы и законодательное введение экономического либерализма, затем постепенное и одновременно жесткое введение рыночных принципов, затем постепенная демократизация в зависимости от способности общества «переваривать» политические изменения. Во всех странах Восточной Азии, которые добились экономического процветания, — а только эти государства смогли превратиться из развивающихся в развитые и догнать Запад по большинству параметров — формы и скорость осуществления были различными, но модели — неизменными.

Причем это мало зависело от политической системы. В Индии сосуществуют Вестминистерская парламентская модель и кастовая система, в Шри-Ланке — буддийская государственность и демократия; в Малайзии — особая роль ислама и синкретической идеологии панчасила; в Сингапуре — ограничение некоторых свобод и наличие доминантного харизматического лидера; в КНР — китаизированный марксизм, внутрипартийная демократия, прямые выборы на низовом уровне и конфуцианская этика; во Вьетнаме — китайско-конфуцианская модель с советской политической системой. «В настоящее время Восточная Азия представляет собой смесь либерализма, олигархии, демократии, капитализма и коррупции — то есть весьма напоминает Запад примерно в 1900-м году»[579], — не без оснований подмечал Фарид Закария.

Отношение к демократии весьма характерно выразил экс-премьер Малайзии Махатхир: «Демократия — хорошая система, но у нее есть слабости. Надо понимать, как работает демократия, чтобы заставить ее работать… Некоторые люди думают, что ты идешь на войну, делаешь ту или иную страну демократией (США в Ираке) и тем самым решаешь все свои проблемы. Это — неправильно. Люди должны понимать демократию, прежде чем ее принять, потому что существуют ограничения свободы. Не существует абсолютной свободы для всех»[580].

Государство превыше всего

В обществах восточных политического и социального плюрализма, в отличие от Европы, действительно не наблюдалось. Там существовала власть-собственность: власть была эквивалентна собственности, и наоборот. Высшие носители власти нередко были и крупнейшими собственниками. Государство как институт противостояло частному собственнику, видя в его чрезмерном усилении угрозу для казны и политической стабильности. Это создавало такой тип общества, в котором государственное первично, а частное вторично и, к тому же, опосредовано государством.

Как объясняет знающий востоковед Леонид Васильев, «неевропейское государство с незапамятных времен всегда и везде являлось не только неотъемлемой частью неотделимого от него социума, но и вершиной его. Включая в себя социум, венчая его, оно возвышалось над ним и подчиняло его себе (в наименьшей степени это было в исламских обществах)… В восточном обществе государство являет собой высшую и ничем не ограниченную власть, перед которой трепещет и обязано трепетать все общество, снизу доверху. В этом весь смысл разницы. И если в антично-буржуазной Европе власть зависит от баланса противоречивых тенденций в социуме, то на Востоке авторитет власти ни от чего подобного никогда не зависит. Все, в конечном счете, решает только сила самой власти, эффективность налаженной администрации и регулярный приток в казну гарантированной нормы дохода»[581].

Не существовало норм права, которые защищали частную собственность (как в римском праве). Права индивидуума на Востоке охранялись исключительно по отношению к другому человеку, но никогда не от государства. Отношения собственности на землю никогда не носили столь формализованного характера, как в Европе. Для государства вопрос земельной собственности сводился к вопросу фактического владения землей, с которой — не важно, от кого — должен был поступать налог-рента. Рынка земли или системы открытой торговли земельными участками не существовало.

То, что Азия сейчас уходит вперед, не должно удивлять никого, кто знаком с мировой историей.

История начиналась именно в Азии. Есть основания полагать, что именно на Ближнем Востоке появились первые сапиентные люди. Здесь началась неолитическая революция, и принесенное ею земледелие стало основой для первых протогосударственных структур. Жители Азии построили первые города, учредили первые политические, экономические и социальные институты, создали первые государства и цивилизации — в долинах Тигра, Евфрата, Нила, Инда, Ху анхэ. Предков пшеницы или ячменя следует искать среди диких злаков, которые по-прежнему растут в Ливане, Сирии или Палестине. Недаром древние римляне, цивилизация которых во многом была дочерней по отношению к ближневосточной, с уважением говорили: «Ex Oriente lux!» («С Востока свет!»).

Наша семидневная неделя ведет начало от библейского сюжета о Сотворении мира, который, в свою очередь, основан на семитской системе исчисления, в основе которого лежало число семь. Древние семиты Месопатамии (вавилоняне) почитали семь планет, главной из которых — Солнцу — посвящали первый день недели (Sunday), Луне — второй (Monday), Сатурну — седьмой (Saturday). Деление часа на 60 минут, минуты на 60 секунд, а окружности на 360 градусов — это все тоже пришло из Месопотамии. Там же придумали пиктографическую систему письма, которая затем развилась в Египте, а финикийцы — далекие предки современных обитателей Ливана — преобразовали ее в алфавит и подарили его остальному миру (в той его части, которая не пользовалась иероглифами)[582].

Азия — родина всех мировых религий, колыбель культуры и государства. Пять религиозных, или моральных систем ведут происхождение из древних цивилизаций Китая и Индии — индуизм, буддизм, конфуцианство, даосизм и синтоизм. Сегодня индуизм преобладает в Индии и Непале, исповедуется в соседних Бангладеше, Бутане и Шри-Ланке. Синтоизм ограничивается Японией. Буддизм, возникший в Индии около 500 года до н. э., напротив, широко распространился по Азии, являясь основной религией Бутана, Камбоджи, Лаоса, Монголии, Мьянмы и Шри-Ланки. В России распространен в Бурятии, Калмыкии и Тыве. Вместе с конфуцианством буддизм преобладает в Китае, Северной и Южной Корее, Сингапуре, Таиланде и Вьетнаме и является значимой религией в Брунее и Малайзии.

К этим религиям добавились взлелеянные на Ближнем Востоке — главным образом, в Палестине, авраамические религии — иудаизм, христианство и ислам, ставшие продуктом духовного опыта все тех же семитов. Иудейская вера, сохранившаяся сейчас в основном в Израиле и еврейской диаспоре по всему миру, дала Библию (Ветхий Завет), но не признала божественной природы Христа, жизнь и страсти которого занесли в Евангелия его апостолы благодаря изобретенному финикийцами алфавиту. Христианство, рожденное в Азии и оказавшее огромное воздействие на весь мир, меньше всего повлияло на Азию, если, конечно, не считать Россию. Даже в районах с высоким процентом населения, исповедующего христианство (Южная Корея, где четверть населения христиане, Индонезия — 10 % и Малайзия — 7 %), оно остается второстепенной религией. Много впитавший в себя из иудейской и христианской традиции ислам, напротив, из Саудовской Аравии распространился по континенту до Центральной Азии, Афганистана и Пакистана и по морю на восток — до Бангладеша, Брунея, Индонезии, Малайзии и Мальдивов. Более чем ⅔ населения, исповедующего ислам, проживает в Азии. Четыре страны с самым многочисленным исламским населением тоже в Азии: Индонезия (160 млн верующих), Бангладеш (125 млн), Пакистан (116 млн) и Индия (100 млн).

Азия на протяжении многих столетий обладала преобладающей военной силой. После падения Рима следующее тысячелетие — с V по XVI век — было периодом, когда, как показывают сравнительные исследования Иана Морриса, на стороне Азии было и военное превосходство[583]. Это было заметно по успехам Арабского халифата, непобедимой поступи Чингисхана, военным подвигам и полукругосветным военно-морским походам Китая династии Мин, уничтожению Византийской империи османами, военному искусству японских самураев.

В 1500 году население Западной Европы составляло меньше 50 млн человек, тогда как в минском Китае и в Индии при Великих Моголах — 200 млн и 110 млн соответственно. За последние двадцать веков Азия превосходила по объему производимой продукции любую другую часть света на протяжении 18 столетий.

Еще в середине XVIII века на долю Китая приходилось более трети мирового ВВП, на долю Индии — 29 %, а на крупнейшую европейскую экономику — только 5 %. Причем эта экономика была российской. Доминирование Китая, помимо огромного внутреннего потребления, было обязано колоссальному спросу Запада на фарфор, шелк, хлопчатобумажную ткань и чай, Индия росла на экспорте чая, хлопка, специй и опиума. В 1820 году доля Китая в ВВП планеты все еще составляла 32,4 %, всей Европы — 26,6 %, Индии 16 %, Японии — 3 % и США — 1,8 %[584].

Азия, считают многие исследователи, не столько географическое, экономическое и политическое явление, сколько историко-культурное. «Само понятие Азии преимущественно западное, — подчеркивает Доминик Моизи. — Азиаты не считают себя от природы азиатами и не называют себя так — по крайней мере, не настолько, насколько европейцы считают себя европейцами.

Азиаты не имеют общей религии… У них нет общей истории. У них нет общего врага (которым был когда-то ислам для христианских народов Европы). У них нет общих культурных ориентиров»[585]. Примечательно, что единственный музей азиатской цивилизации в Азии существует в вестернизированном Сингапуре, где официальный английский язык соединяет китайское, малайское и индийское население.

Соглашаясь с этим, нельзя не заметить, что сознание азиатского единства существует, а история его формирования насчитывает не одно тысячелетие. Самая древняя на планете торговая ось протянулась на пять тысяч километров от гор Малой Азии через междуречье Тигра и Евфрата в Персидский залив и от побережья Индийского океана до берегов Инда. Именно на перекрестках этого пути выросли крупные торговые города Ур, Акал, Вавилон, Ниневия (все на территории современного Ирака). Поток товаров из этих городов распространялся все шире: сначала на Средний Восток, затем до Средиземноморья, а потом и на восток — до самого Китая.

Более двух тысяч лет назад китайский шелк и фарфор уже обменивались на индийский хлопок, южноазиатские пряности и древесину на всем протяжении Великого шелкового пути, водных путей Юго-Восточной Азии. Китайский шелк доходил в начале нашей эры до Рима. Китайские торговцы загружали суда в южных портах, откуда они шли вдоль берегов Индонезии, полуострова Малакка, через Бенгальский залив к портам Шри-Ланки. Там их встречали индийские купцы, переправлявшие ткани в тамильские порты, откуда через арабских и греческих посредников они попадали на остров Диоскория у южных берегов Аравийского полуострова, где бурно торговали индийские, персидские, эфиопские, арабские, греческие предприниматели, которые по Красному морю достигали Египта, откуда по Нилу товары попадали в Средиземное море. Еще более сложным был сухопутный маршрут по Великому шелковому пути, открытый посланниками императоров династии Хань во II веке нашей эры, в основных центрах которого — Самарканде, Исфахане, Герате — ведущую роль играли еврейские, армянские и сирийские купцы и перекупщики[586].

Культурные связи уходят корнями еще в III век до н. э., когда индийский император Ашока начал экспансию буддизма за пределы субконтинента. Первые попытки паназиатского политического объединения можно усмотреть в политике сбора дани императорским Китаем, который проводил различие между неазиатскими «варварскими» странами и азиатскими данниками — Кореей, Японией, королевствами Юго-Восточной Азии.

В выковывании общеазиатского единства велика была роль самой обширной империи в истории человечества — монгольской империи Чингисидов, простиравшейся от Тихого океана до Восточной Европы и включавшей в себя современные Китай, Россию, Украину, Венгрию, Иран, государства Средней Азии и Леванта, Северную Индию. Она соединила в рамках одного государства представителей самых разных народов, религий и культур, оставив на них свой отпечаток. Опыт монгольского государства, чьи правители жили в Китае, был любопытным.

Каррер д’Анкосс считала наиболее важными компонентами монгольского наследия идеологию, принципы политической организации государства и отношений собственности: «Чингисхан передал своим наследникам политические структуры и способ управления, которые не могли сравниться в своей эффективности ни с каким другим государственным устройством того времени. Эта система была продуктом идеологической концепции, что встречалось крайне редко, если вообще существовало в то время, но что стало сплошь и рядом распространенным явлением в ХХ столетии. Монгольская система ставила себе целью утверждение мировой Империи, завоеванной путем серии постоянных войн, и она стремилась установить, благодаря поставленной повсюду власти, глобальный мир и общественный порядок, ключевыми понятиями в котором были слова справедливость и равенство, под эгидой всемогущего хана. Но таким образом организованное человечество, обеспеченное безопасностью и равенством, должно было платить за эти благодеяния, постоянно и неустанно служа государству, то есть хану, который являлся его воплощением. Со своей стороны, хан, всемогущий властитель над жизнью своих подданных, был также собственником земель своей Империи»[587].

Монгольская империя давала пример полиэтничности и мультиконфессионализма. Чингисхан не принадлежал ни к какой религии, но с уважением относился к служителям любых культов при условии, что они будут молить своих богов за здравие монголов. Впрочем, уже младший брат Батыя Берке, руководивший Северо-Кавказским регионом, был первым из Чингисидов, кто принял ислам.

Когда и почему Запад вырвался вперед? Полагаю, важнейшим фактором оказалась демография. Наличие огромной и часто избыточной рабочей силы в Азии поощряло экстенсивный характер производства. Отсутствовали серьезные стимулы для внедрения технических новинок. Научное знание на Западе оказалось куда больше востребованным в практических целях, чем на Востоке.

Запад начинал также уходить вперед благодаря использованию огнестрельного оружия. Казалось бы, порох изобрели в Китае, и артиллерия там появилась не позже, чем на Западе. Почему же в Азии не стали развивать эти вооружения? Кеннет Чейс считает, что в Европе для этого было больше стимулов, чем на Востоке. В Европе с начала Нового времени политическая фрагментация привела к большому количеству войн. Существовало множество подлежавших штурму укрепленных городов. Оказались востребованы крупные армии, а лошадей на всех не хватало, поскольку в Европе негде было пасти большие табуны. На первый план выдвинулась пехота, главными задачами которой было уничтожение медленно передвигавшейся пехоты противника и взятие городов. И для того, и для другого наиболее эффективными средствами были ружья и пушки.

В Азии войны были более редким явлением, особенно гражданские, если не считать великую войну в Корее 1592–1598 годов. Китаю — крупнейшей военной державе — приходилось отбиваться, в основном, от степных кочевников, против которых огнестрельное оружие неэффективно. Армии Китая, Индии, Персии, Турции были в значительной степени кавалерийскими, степные просторы или близость к ним позволяли иметь неограниченное количество лошадей. Стимулы к военной инновации в Европе оказались гораздо сильнее[588].

Виновата и география. Иан Моррис утверждает: «В XV веке новые способы навигации, первопроходцами в которых был Китай, позволили кораблям пересекать океаны. Неожиданно одна географическая деталь — что от Западного побережья Европы до восточного берега Америки 3000 миль, а от Китая 6000 до ее западного берега — стал самым важным фактором в мире. Это означало, что именно европейцы, а не китайцы колонизируют Новый Свет, создавая рыночные экономики нового типа по обе стороны Атлантики. Эти рынки создали столь же новые стимулы, которые заставляли европейцев, а не китайцев начать использовать сжигаемое топливо для промышленной революции. Порожденные этой революцией пароходы и железные дороги сделали мир еще меньше в XIX веке, высвобождая огромный промышленный потенциал Северной Америки»[589].

Долговременный кризис двух азиатских гигантов — Китая и Индии, — а с ними и всего азиатского континента наступил, когда англичане с помощью последних достижений промышленной революции, используемых для военных целей, оккупировали Индию и начали выкачивать из нее несметные богатства, а затем — производить там опиум и пытаться продавать его в Китай. Поскольку китайцы сопротивлялись, Британия начала против них опиумные войны, заставив, наконец, покупать наркотики. В 1840–1842 годах небольшой британский флот поставил Китай на колени. Рассказ очевидца — лорда Роберта Джоуселина: «Корабли сделали бортовой залп по городу, и треск от падающих деревьев и домов, стоны людей донеслись с берега. Огонь с нашей стороны продолжался девять минут… Мы высадились на опустевший берег. Одни лишь мертвые тела, луки и стрелы, сломанные копья и ружья остались на поле боя»[590]. В 1890 году доля Китая в мировом ВВП составила 13 %, а Индии — около 2 %[591].

Пик колонизации в Азии пришелся на XIX век, когда сформировалось несколько зон колониального контроля: британская — на юге и юго-западе континента, российская — в Центральной Азии и Закавказье, французская — в Индокитае, голландская — в Индонезии, совместное влияние западных держав и России в Восточной Азии. Внешняя экспансия нарушила естественное развитие Азии, привела к столкновению цивилизаций, находившихся на разных стадиях развития. Хотя в Европе уже кое-где упрочились секуляризированные и даже либеральные нормы, колониальные режимы ни в коей мере не были озабочены привитием этих норм. Управление было иерархичным, авторитарным и в этом отношении мало чем отличалось, а иногда и превосходило по жесткости традиционные восточные порядки.

Европейские державы имели возможность военного вмешательства в любой стране Азии. Оттуда шла почти бесплатная рабочая сила — индийцы на Малайский полуостров, китайцы в Тринидад и т. д. Оттуда вывозились культурные артефакты, которыми до сих пор переполнены музеи и частные коллекции в Западной Европе. Оттуда в любых объемах вывозилось сырье, столь необходимое для западной индустриализации, что одновременно не позволяло начаться индустриализации на Востоке. Азиатские рынки были полностью открыты для европейских промышленных товаров, что уничтожило многие местные ремесленные производства. Цивилизация теперь отождествлялась с европейскими формами научного и исторического знания, представлениями о морали, общественном порядке, праве, даже о стиле одежды и вере. «Поэтому подчинение Азии европейцам не было просто экономическим, политическим и военным, — подчеркивает известный индийский аналитик Панкадж Мишра. — Оно было также интеллектуальным, моральным и духовным — совершенно иной тип завоевания, чем когда-либо раньше. Оно оставляло жертвы возмущенными, но в то же время завидующими завоевателям и, наконец, желающими приобщиться к тайнам их власти, которая казалась почти мистической»[592].

Сунь Ятсен — основатель Гоминьдана — скажет в 1924 году, что даже в последнем десятилетии XIX века в Азии не считали, что освобождение от господства белых вообще возможно: «Люди думали и верили, что европейская цивилизация была прогрессивной — в науке, промышленности, производстве, вооружении — и Азии нечем с ней сравниться. Как следствие, они полагали, что Азия никогда не окажет сопротивления Европе, и европейское угнетение никогда не будет поколеблено»[593]. Для многих азиатских мыслителей вызов Запада не был геополитическим — он был экзистенциальным. Появилось немалое количество интеллектуалов, которые готовили революцию в азиатском сознании. Шло активное заимствование отдельных элементов западных политических идей, норм и традиций при одновременном поиске самобытного, своего пути, учитывающего национальные традиции. К числу таких мыслителей можно отнести китайского историка и философа Лян Ци-чао, журналиста Джамаля аль-Дина аль-Афгани, индийца Рабиндраната Тагора, японца Сасеки.

В чем причина превосходства Запада? Азиатских интеллектуалов не устраивали ответы в духе «восточного деспотизма» и «расовой неполноценности». Ответ они находили в организации западных государств и обществ: европейские формы политической и военной мобилизации — армии по призыву, эффективные налоговые системы, кодифицированные законы; финансовые институты — акционерные компании, биржи; информационно насыщенная общественная жизнь, образование. Первой на путь заимствования форм государственной организации встала Япония, роль которой в развитии азиатизма и в дальнейшем будет очень большой. Реформы Мэйдзи, осуществленные с 1868 года, стали превращать Японию в великую державу. Япония уже сама к концу века стала активно вмешиваться в колониальные конфликты в Восточной Азии, претендуя не только на собственные владения, но и на выполнение миссии освобождения Азии от завоевателей.

В России и на Западе привыкли считать, что главными событиями в истории ХХ века были две мировые войны, а затем биполярная конфронтация и холодная война. «Однако сегодня становится понятнее, что центральным событием для большинства населения мира было интеллектуальное и политическое пробуждение Азии и ее возникновение из-под руин и азиатских, и европейских империй»[594], — считает Мишра.

Можно совершенно точно назвать тот момент в истории, когда народы Азии почувствовали, что колониальному угнетению европейских держав можно успешно противостоять. Как бы ни неприятно нам это вспоминать, речь идет о Цусимском сражении в мае 1905 года, когда небольшой японский флот адмирала Хэйхатиро Того потопил большую часть российского флота, проделавшего путь вокруг половины земного шара, что решило исход войны, которая шла за контроль над Кореей и Маньчжурией. Это событие привело в восторг жившего в Южной Африке безвестного индийского адвоката Махатму Ганди; учившегося в Англии 16-летнего мальчишку Джавахарлала Неру; служившего в Дамаске молодого османского солдата Мустафу Кемаля, который станет известным под именем Ататюрка; оказавшегося в Лондоне китайского националиста Сунь Ятсена. Учитель Рабиндранат Тагор вывел учеников своей сельской школы в Бенгале на марш победы. Сотни тысяч людей ликовали в Китае, Вьетнаме, Персии, Турции, Египте. Именем адмирала Того называли детей по всей Азии, где сделали основной вывод: «белые люди, завоеватели мира, больше не являются неуязвимыми»[595].

Студенты из азиатских стран потянулись в Японию за опытом. Азиатские правители смотрели на нее как на пример, и начали заимствовать и опыт, и институты. В Османской империи младотурки заставили султана Абдулхамида восстановить действие конституции, отмененной в 1876 году. В Персии в 1906 году была создана Национальная ассамблея. В Индонезии возникла первая националистическая партия. Успех Японии в войне с Россией не мог отменить реальность — безусловное военное и экономическое превосходство Запада, но он начал процесс интеллектуальной деколонизации.

Следующим толчком для антиколониализма и идеологии азиатизма стала Первая мировая война, в ходе которой европейская цивилизация теряла в глазах азиатов остатки морального авторитета. Общим местом для восточных интеллектуалов стало убеждение в империалистической природе европейской бойни, в которой на кону стояли колониальные владения. Большое впечатление в Азии произвела книга Владимира Ленина «Империализм как высшая стадия капитализма», где он описал схватку жадных до капиталов и ресурсов европейских держав, от которых ни в чем не отставали Япония и США. Ленинский принцип права наций на самоопределение предшествовал его провозглашению американским президентом Вудро Вильсоном, у которого, однако, было больше возможностей донести свои позиции до мировой общественности.

Азиатские страны поначалу были вдохновлены принципами Вильсона, который также заявил о праве на самоопределение малых наций. Однако скоро стало понятно, что этот принцип в вильсонизме касался только европейских народов. Уже в 1919 году британцы жестоко подавили движения протеста в Пенджабе, Афганистане и Египте, не встретив ни малейших возражений со стороны США. Мао Цзэдун, Джавахарлал Неру, Хо Ши Мин и другие националисты в Азии убедились в том, что «империя возвращается»[596]. Еще ниже звезда вильсонизма опустилась в глазах азиатов в ходе Версальской конференции. На 1910-е годы пришелся и едва ли не пик расистского антииммигрантского законодательства — в Австралии, Канаде, американской Калифорнии, где опасались наплыва «азиатских орд». Япония — единственная представленная в Версале небелая и нехристианская страна — внесла предложение включить в число принципов создававшейся Лиги Наций «расовое равенство». Вильсон блокировал эту идею, предложив взамен принцип «открытых дверей» в Восточной Азии[597].

В этих условиях симпатии азиатских националистов стали склоняться в сторону страны, провозгласившей принцип равенства всех народов, антиколониализма и пролетарского интернационализма — Советской России. В 1920 году большевики организовали в Баку Конгресс народов Востока, Коминтерн развернул работу по подъему сил национального освобождения в Азии. В Москве будут учиться многие будущие лидеры революционного движения Азии и Африки, а компартии повсеместно выступят активными, если не главными силами социальных перемен.

Китайский мыслитель Янь Фу на старости лет все больше чувствовал, что «западный прогресс за последние триста лет вел только к эгоизму, резне, коррупции и бесстыдству»[598]. Сунь Ятсен настаивал в «Принципах трех народов» на восстановлении традиционных ценностей, которые он называл «королевским путем» Востока: «лояльности, сыновней почтительности, гуманизма и любви, верности и долга, гармонии и мира»[599]. С другой стороны, императорская Япония в 1920–1930-е годы оправдывала свои захватнические военные акции идеями азиатского единства, освобождения азиатских государств от западного колониального ига и создания «великой восточноазиатской сферы сопроцветания». Война в Азии началась с наступления Японии в Маньчжурии в 1931 году и продолжалась до 1945-го.

В течение трех месяцев после атаки на Пирл-Харбор 7 декабря 1941 года Япония захватила британские, американские и голландские владения — Филиппины, Сингапур, Малайзию, Гонконг, И ндонезийские острова, бол ьшую часть Сиама и французского Индокитая, Бирму и уже стояла на границе Индии. Это был один из самых драматичных эпизодов одновременного унижения почти всех великих западных держав. На покоренных территориях японцы демонстрировали невиданную жестокость, перед которой бледнеют даже преступления гитлеризма, если подобное возможно представить. Война унесла в Азии, по самым минимальным оценкам, 24 млн жизней, включая 3,5 млн индийцев, умерших от голода в 1943 году, сотен тысяч китайцев, расстрелянных в Нанкине. Рабский труд, пытки, массовые изнасилования были в порядке вещей. И в Азии японцам этого никогда не забудут.

Но важным было и то, что японцы, действуя под лозунгом «Азия для азиатов», не только свергли во многих местах европейские колониальные администрации, изгнав их или отправив их представителей в тюрьмы и концлагеря, но и подтолкнули националистические и паназиатские движения по всему континенту. С апреля 1943 года официальным лозунгом Японии стало «освобождение Азии», и в том же году состоялся Конгресс Большой Восточной Азии в Токио, показавший, что паназиатизм был далеко не только японской идеей. Джавахарлал Неру, встретивший Вторую мировую войну в британской тюрьме, писал, что «азиатизм был ремнем, связующим нас против агрессии Европы». Его видение будущего заключалось в «федерации, которая включает Китай и Индию, Бирму и Цейлон, Афганистан, а возможно и другие страны»[600].

Колониальные власти затрещали по швам повсеместно даже там, где японцев не было. Творец современного Сингапура Ли Кван Ю напишет: «Мои коллеги и я сам принадлежат к поколению молодых людей, которые пережили Вторую мировую войну и японскую оккупацию и вышли из них убежденные в том, что никто — ни японцы, ни британцы — не имеют права распоряжаться нами. Мы знали, что мы можем управлять собой сами и воспитывать детей в стране, где люди с гордостью управляют сами собой»[601]. Япония проиграла войну, но восстановить колониальное господство в Азии оказалось уже невозможно.

Повсеместно взрыву движений за освобождение предшествовала активнейшая националистическая агитация, направленная на консолидацию исключительно фрагментированных многоэтнических, многоконфессиональных обществ, существовавших во всех азиатских колониальных и полуколониальных странах. Следующим этапом стали революции, во главе которых оказывались националистические и левые силы. В 1947 году британцы в полупанике бежали из Индии, не забыв отделить — катастрофа для Южной Азии — Пакистан. Бирма освободилась в 1948 году. В 1949-м силы Сукарно изгнали голландцев из Ост-Индии, и были созданы Соединенные Штаты Индонезии — федерация из 15 государств, — годом позже ставшая Республикой Индонезией. Восстали против британского господства Малайзия и Сингапур. Победила революция в Китае.

«С зенита своего влияния в начале ХХ века европейский контроль над Азией драматически ослабел, к 1950 году Китай и Индия стали независимыми странами, и Европа сохранила периферийное присутствие в Азии, поддержанное новейшей западной державой — Соединенными Штатами — и в возрастающей степени зависящей от военных баз, экономического давления и политических переворотов»[602], — пишет Мишра.

В 1951 году президент Ирана Мохаммад Моссадык сорвал аплодисменты в ООН, выступая по поводу национализации британских нефтяных компаний и вспоминая, как Вторая мировая война «изменила карту мира»: «По соседству с моей страной сотни миллионов человек после веков колониальной эксплуатации обрели независимость и свободу… Иран требует соблюдения своих прав»[603]. Через два года Моссадык будет свергнут в результате англо-американской «цветной революции».

Холодная война переместилась в Азию, символом чего явилось создание под эгидой США в 1954 году Организации договора Юго-Восточной Азии (СЕАТО). Индийский премьер Джавахарлал Неру расценил этот акт как «одностороннее объявление своего рода доктрины Монро в отношении стран Юго-Восточной Азии». Неру вместе с индонезийским президентом Сукарно выступили инициаторами проведения Бандунгской конференции 1955 года. На конференции были представители 29 новых независимых государств — китаец Чжоу Эньлай и египтянин Гамаль Абдель Насер, камбоджиец Нородом Сианук, вьетнамец Фам Ван Донг и многие другие.

Это был звездный час азиатского национального освобождения, триумф хозяина саммита — Сукарно, чьи идеи «панчасила» были подняты на пьедестал третьего мира. «Это первая межконтинентальная конференция цветных людей в истории человечества! — заявлял он с трибуны форума. — На протяжении многих поколений наши люди были лишены голоса в этом мире, решения за них принимали другие». Теперь, когда жители колоний и бывших колоний Азии и Африки составляют 1,4 млрд человек, половину человечества, они «должны начать понимать друг друга, а через понимание придет и большее уважение друг друга, а из уважения родится совместное действие»[604].

Взгляды самого Сукарно представляли примечательную смесь воззрений Эрнста Ренана и Махатмы Ганди, Отто Бауэра и Джамаля аль-Дина аль-Афгани, Карла Маркса и пророка Мухаммеда. Под «панчасилой» понимались изначально пять принципов индонезийской идентичности: национализм; интернационализм или общечеловечность; консенсус или демократия; благосостояние народа; вера в единого Бога. Сукарно был за демократию, но не западную, а «управляемую», «демократический консенсус между лидером и последователями», и за развитие отношений со всеми странами мира, что подтвердили немедленно последовавшие его триумфальные государственные визиты в СССР, Китай, Югославию, Чехословакию и США[605].

На конференции не договорились о том, является ли социалистический лагерь в Восточной Европе проявлением колониализма, но зато в основу Бандунгской декларации легла идея совместной борьбы стран Азии, Африки и Латинской Америки против западного империализма и колониализма, став основой идеологии созданного тогда же Движения неприсоединения. Дух азиатского единства проявился и в поддержке концепции панчасила, которая трансформировалась в пять принципов мирного сосуществования. Понимание того, что подъем национально-освободительного движения и однозначная поддержка ему со стороны Советского Союза лишает Запад морального лидерства, заставили Соединенные Штаты начать занимать антиколониальную позицию (что нашло отражение во время Суэцкого кризиса 1956 года) и приступить к преодолению расовой дискриминации внутри самих США[606]. С начала 1960-х афро-азиатский блок государств определял исход голосований в ООН.

Независимость не далась азиатским странам легко, все они испытали экономические и политические потрясения. Цель — догнать как можно быстрее западные страны, — которую ставили перед собой и Неру, и Мао Цзэдун, и Хо Ши Мин, и Сукарно, оказалось весьма далекой. Задачи перед идеалистическими и абсолютно не опытными в управлении элитами новых государств стояли серьезные: консолидировать территорию, найти деньги для индустриализации доиндустриальной экономики, создать налоговую систему, провести земельную реформу, построить дороги, создать парламент и партии, армию и госаппарат, сформировать национальную идентичность в многоэтническом обществе, написать законы, запустить систему образования и здравоохранения. Пробовались самые разные политические модели: социализм в Китае и Северном Вьетнаме, парламентская демократия в Индии, союзное США светское государство в Турции. Но разочарования сопровождали азиатские страны на протяжении, как минимум, трех десятилетий, если опять же не считать быстро поднявшуюся с американской помощью Японию.

При этом какая бы общественно-политическая система ни использовалась, она накладывалась на местную культурную матрицу, а ориентация на СССР или США не означала автоматического согласия с их политикой и сервильности. «Примечательно, — пишет историк из Бангалора Рамачандра Гуха, — что классическая марксистская теория отвергала националистические сантименты, но коммунистические режимы в Азии были глубоко националистическими. И в Китае, и во Вьетнаме правящие коммунисты обладали глубоким чувством национальной, если не цивилизационной гордости. Интересы своей страны обычно ставились выше социалистического или пролетарского интернационализма»[607]. Азиатские союзники Запада вовсе не спешили присоединяться к его военным операциям в регионе. А большое количество азиатских государств предпочло оставаться в парадигме последовательного неприсоединения.

Азия исключительно сильно заявила о себе в 1973 году, когда ключевые нефтедобывающие страны Ближнего Востока — Саудовская Аравия, Кувейт, Катар, Абу-Даби, Дубай, Бахрейн, а также Ливия и Алжир — объявили о сокращении добычи нефти и наложили эмбарго на поставку нефти в США в ответ на поддержку Вашингтоном Израиля в его войне против Египта и Сирии, после чего эпоха дешевой нефти в мире закончилась.

Еще один виток роста азиатского самосознания начался с японского «экономического чуда» и появления «Азиатских тигров» (Гонконга, Сингапура, Южной Кореи, Тайваня), продемонстрировавших способность перейти от аграрной развивающейся экономики к уровню передовых индустриальных государств за время жизни одного поколения. За ними последовали и другие страны, включая и двух гигантов Азии — Китай и Индию. Это рассматривалось как свидетельство превосходства их собственной модели, полезности возвращения к своим азиатским истокам.

Называть нынешний век азиатским стало уже общим местом. «Люди на Западе были бы шокированы, если бы узнали, насколько глубоки и сильны антизападные настроения», миллионы «испытывают большую радость от перспективы унижения их бывших хозяев и властителей». Но Мишру это совсем не радует, коль скоро «сегодня не существует убедительного универсалистского ответа западным идеям в политике и экономике»[608].

Во многих странах освобождение от западного колониализма привело к выработке того, что исследователь из Стэнфорда Манджари Миллер, проследив опыт Китая и Индии, назвал «постимпериалистической идеологией». Она включает в себя «коллективную травму» несправедливо пострадавшей жертвы, желание, чтобы этот факт был признан другими, и нежелание оказаться в положении жертвы снова. Отсюда гипертрофированное стремление к максимизации территориального суверенитета и статуса, подчеркнутое чувство национальной гордости и уважения к собственному культурному и историческому наследию[609].

Как сегодня выглядит азиатский код? Для наиболее общего определения отличий между современными азиатскими и западными ценностями обращусь к Йоргену Меллеру, который называл три базовых: менее ориентированное на деньги социальное поведение при определении статуса и социальной стратификации; более сбалансированное отношение между человеком и природой; разные представления о том, что управляет обществом — ценности или закон[610]. Культура, общественные и моральные традиции имели и по-прежнему имеют большее значение, чем правовые нормы, институты и идеологии.

Азиатские демократии могут достаточно сильно отличаться от европейской и американской моделей, но при этом оставаться демократиями. Они не «лучше» и не «хуже», просто «другие» и, возможно, лучше приспособлены для решения собственных политических проблем[611].

Существенные различия и на личностном уровне. Если коротко, в европейской культуре «личность оценивается в целом, ее поступки в разных ситуациях считаются проявлением одной и той же сущности. А вот китайцы, например, избегают суждений о человеке в целом, делят его поведение на изолированные области, в каждой из которых действуют свои законы и нормы поведения. В европейском обществе объясняют поведение человека мотивами… а в Китае — общими правилами, нормами. На Востоке люди более интровертны»[612].

К азиатскому коду следует отнести и некоторые демографические тенденции. Везде существуют традиции крепкой семьи, хотя они и отличаются в различных культурных ареалах. В Южной Азии браки ранние, им предшествует помолвка, роль мужчины доминирующая, важна расширенная семья. В Восточной Азии, где тоже мужчина главный, в центре — нуклеарная семья. В исламских странах разрешено многоженство, женщинам не всегда удается выбирать себе супруга. Заметное исключение — исламские страны Юго-Восточной Азии, где в целом женщина пользовалась более широкими правами, чем где-либо на Востоке. В Южной Азии и Китае почти 98 % мужчин и женщин связывают себя узами брака, тогда как на Западе четверть переваливших за 30 людей остаются неженатыми, а половина браков заканчивается разводами. В Японии только 2 % детей рождаются вне брака, тогда как в Швеции 55 %, а в Исландии — 66 %. Однако в Восточной Азии начинают наблюдаться те же тенденции, что и на Западе: люди позже и реже вступают в брак, чаще разводятся. Изменения связаны, прежде всего, с ростом образования, достатка женщин и их занятости вне дома[613].

Китайская партия

Китай — самая древняя из существующих на планете цивилизаций — с пятитысячелетней историей. Последняя пара веков, неудачных для страны, воспринимается там как случайный эпизод в истории Великой Поднебесной. В основании китайского культурно-цивилизационного кода лежит несколько учений, среди которых особое место принадлежит конфуцианству. Конфуций, живший два с половиной тысячелетия назад, «завещал потомкам лишь ряд простых жизненных правил, до предела лаконично и скромно высказанных, чуждых всякой риторики, самовлюбленного резонерства, умственной косности»[614]. Конфуций был проникнут почитавшимися знатью моральными принципами: умеренность, почитание ритуалов, верность древним традициям, которые хранили старые княжества Великой Китайской равнины. Его учение базировалось на пяти формулах. Образцом человека является правитель — не задиристый и неотесанный аристократ, — а образованный, уравновешенный, воспитанный человек, обдумывающий свои поступки и слова, которые должны выражать всеми признанную реальность. На этих основаниях строится доброта по отношению к живым существам; управление, опирающееся на уважение; порядок вещей, обусловленный ритмом церемоний; что и приводит в действие принципы морали[615].

Конфуцианские высказывания — хороший образец индуктивной логики. Вещи и явления правильно классифицированы, становится достаточно глубоким знание. Знание достаточно глубоко, становятся искренними помыслы и стремления. Помыслы и стремления искренни, очищается сердце. Очистилось сердце, совершенствуется личность. Стала совершенной личность, в семье устанавливаются порядок и единодушие. В семье установлены порядок и единодушие, упорядочивается государство. Государство стало упорядоченным, умиротворяется Поднебесная.

Конфуций не задумывался по поводу таких абстрактных понятий, как свобода и справедливость, делая акцент на долге и обязанностях человека, благодаря исполнению которых он органично вливается в семью, общество и государство. Знаменитый принцип конфуцианства гласит: «Сохраняйте гармонию, невзирая на различия».

Другим важнейшим для китайской цивилизации течением мысли стал даосизм — учение о Великом Абсолюте, Дао. Основоположником учения считается Лао-цзы, живший будто бы одновременно с Конфуцием (хотя, не исключено, что это созданный позже мифический персонаж). Даосы призывали следовать Абсолюту, сливаться с природой и избегать всего искусственного, нарочитого, противопоставленного естественному. Одним из принципов даосов было недеяние (у-вэй), умение строить жизнь таким образом, чтобы она шла должным путем без активного вмешательства человека, касается ли это отношения к природе, к людям, даже к управлению государством, в чем усматривают идейные истоки анархизма или даже либерализма. Философский даосизм со временем — в эпоху Хань — трансформировался в даосизм религиозный с поисками бессмертия, божествами, героями, гаданиями, предсказаниями. Даосы и близкие к ним школы натурфилософов обстоятельно разработали идею инь-ян, сводившуюся к противопоставлению и постоянному благотворному взаимодействию мужского (ян) и женского (инь) начал.

Школе даосов противостояли реалистические теоретики государства — легисты. Порядок должен был быть основан на выгоде и страхе, а не на морали. Не опора на знать, склонную к смутам, а создание хорошо налаженной бюрократической машины, четкие предписания, выполнение которых хорошо вознаграждается, и предостережения, невнимание к которым сурово наказывается. Сочинения легиста Хань Фэйцзы весьма напоминают рассуждения Макиавелли в «Государе». Именно легизм стал той доктриной, которая наиболее последовательно выразила императив создания централизованного государства.

Ею руководствовался Цинь Шихуанди, создавший в III веке до н. э. — железом и кровью — китайскую империю. Он царствовал недолго, но административное устройство китайского мира, его государственная инфраструктура были заданы раз и навсегда. Цинь Шихуанди оставил Китаю не только империю, но и одно из названий. Принято считать, что название China появилось в Европе первоначально благодаря шелковым тканям из империи Цинь. Но самоназвание китайцев — Хань. К ханьцам относят 92 % населения современной КНР. Это слово происходит от династии Хань (206 г. до н. э. — 220 г. н. э.), пришедшей на смену Цинь.

«Китай был первой цивилизацией в мире, создавшей современное государство, — считает Фрэнсис Фукуяма. — …При династиях Цинь и Хань Китай развил и общую культуру в добавление к сильному государству… Существовало сильное чувство, что Китай определяется общим письменным языком, классическим литературным каноном, бюрократической традицией, общей историей, общеимперскими образовательными институтами и системой ценностей, которая определяла поведение элит на политическом и социальном уровне»[616].

В I веке н. э. в Китай из Индии через Центральную Азию начал проникать буддизм, который оказался единственным иноземным учением, не просто закрепившимся в Китае, но и ставшим неотъемлемой частью его цивилизации. Этому способствовало то обстоятельство, что он сблизился с даосизмом. Именно из рядов даосов выходили первые китайские буддисты; их термины и понятия использовались буддийскими монахами в качестве нужных китайских эквивалентов при переводе на китайский древних текстов с пали и санскрита. С III века в китайской литературе применительно к конфуцианству, даосизму и буддизму начал использоваться термин «три учения». Китаец, стараясь быть в общественной жизни конфуцианцем, в душе оставался хотя бы немного даосом, не забывая при этом совершать буддийские обряды. И сегодня в одном храме можно увидеть статую Будды, алтарь даосских богов и статую почти обожествленного Конфуция.

При этом конфуцианство абсолютно доминировало в области государственного управления и в системе регулирования взаимоотношений в обществе, в сфере этики, морали и семейных отношений. Ведомство чинов, руководствуясь принципами Конфуция и легистов, выстроило стройную систему подготовки и назначения чиновников. В эпоху Тан окончательно утвердился единый конкурсный принцип, опиравшийся на систему экзаменов, для сдачи которых необходимо было знать конфуцианские каноны и сочинения древних авторов, демонстрировать эрудицию, литературный вкус и способность к стихосложению. Те, кто показал лучшие результаты, допускался к экзамену на более высокую ступень, что открывало и соответствующие карьерные возможности.

Китай явно лидировал в научном знании, дав миру бумагу, книгопечатание, астрономические и механические многочисленные работы по сельскому хозяйству, архитектуре, военному искусству, педиатрии, акупунктуре, фармакологии. В 1014 году была применена вакцинация против оспы. К эпохе Сун относятся изобретения, изменившие судьбу планеты: компас и порох. При императоре Юнлэ в XIV–XV веках 2 тысячи ученых трудились над описанием всего объема человеческого знания, которое в итоге составило 11 тысяч томов. Самой объемной энциклопедией на планете этот труд оставался шесть столетий — до 2007 года, когда ее смогла обойти Википедия[617].

Юнлэ снарядил несколько морских экспедиций под руководством евнуха — выходца из мусульманской семьи — Чжэн Хэ. В последней из них участвовали 27 000 человек на 63 кораблях, и только на флагманском корабле плыло более тысячи человек. Флотилии добрались до Чампы (юг современного Вьетнама), Суматры, Малакки, Цейлона, Индии, Ормуза и Восточной Африки (Могадишо). Не получив информации о существовании где-либо более высокой цивилизации, чем китайская, императоры сочли нецелесообразным тратить средства на морские походы, которые были навсегда прекращены. И это в то время, когда европейцы эти походы только начинали.

Маньчжурская династия Цин, правившая с XVII века, стала последней. Одд Арне Вестад из Лондонского экономического института писала: «Казна истощалась, военные устали от боевых действий на территории сопредельных стран, а население проявляло все большее недовольство полицейским государством, постепенно терявшим свое предназначение»[618]. При дворе плели нескончаемые интриги маньчжурская знать, высшие чиновники-ханьцы и евнухи. Меж тем европейцы уже стояли у ворот, предлагая, как мы помним, наркотики (к 1830-м годам англичане открыто и контрабандой доставляли более 30–40 тысяч ящиков ежегодно). Император сделал попытку противостоять отравлению народа, запретив ввоз опиума, но, проиграв «опиумную войну», Китай был принужден открыть для британцев пять портов[619]. И это было только начало.

Китай в силу своей внутренней специфики оказался не готов ответить на вставший перед ним геополитический вызов Запада. Организация вооруженного сопротивления как смысл существования империи была неорганична и чужда цинскому Китаю, что и объясняло его поражения и неэффективную систему противодействия внешней экспансии в течение всего XIX века и начала ХХ в[620].

Восстание солдат и офицеров в Учане 10 октября 1911 года оказалось достаточным толчком для того, чтобы династия Цин, а вместе с ней и центральная власть рухнули. На севере страны Юань Ши-кай, признанный в ноябре премьер-министром, объявил о созыве всекитайского парламента. На юге же Сунь Ятсен был избран временным президентом Китайской Республики со столицей в Нанкине. 12 февраля 1912 года монархия была официально упразднена.

Как не раз бывало в кризисные периоды в истории Китая, на первый план вышли военные, и не случайно период после свержения монархии получил название «эры милитаристов». Временный парламент то разгоняли, то собирали вновь. Сунь Ятсена, создавшего в 1913 году партию Гоминьдан, то избирали президентом, то он вновь терял этот пост по воле милитаристов. Поддержка ему пришла из СССР, который помог сформировать вооруженные силы. В 1925 году правительство юга, которое возглавил преемник Суня Чан Кайши, объявило себя Национальным правительством и начало войну за объединение страны, выступив в победоносный Северный поход. Его власть постепенно признали все политические силы, кроме коммунистов.

В 1931 году Япония захватила Маньчжурию, где создала марионеточное государство Маньчжоу-го во главе с императором Пу И. Затем последовала атака на Шанхай и оккупация всего Северного Китая. В 1937 году японцы приступили к оккупации восточного побережья Китая. Еще до начала Второй мировой войны погибли более десяти миллионов китайцев. Чан Кайши переместился на запад — в Чунцин — и возглавил сопротивление Японии, пригласив в союзники и базировавшиеся рядом с границей СССР вооруженные силы КПК. Сначала коммунисты согласились на создание единого антияпонского фронта, но с приходом к руководству компартией Мао Цзэдуна последовал ряд разворотов генеральной линии, и борьбу с японцами коммунисты все же предпочли вести обособленно. Когда в августе 1945 года СССР вступил в войну с Японией и занял Маньчжурию, захваченное им вооружение сдавшейся Квантунской армии помогло компартии, как и советские военные инструкторы. После победы в 1949 году коммунистов и образования Китайской Народной Республики (КНР), что заставило гоминьдановцев во главе с Чан Кайши эвакуироваться на остров Тайвань, Мао получил приглашение посетить Кремль. Появились «два Китая».

Когда мир следил за социальными экспериментами Мао и видел в них попытку загнать страну в коммунизм, в самом Китае этот процесс воспринимался как привычный поиск социальной справедливости, государства высшей гармонии, управляемого харизматическим великим лидером. Стратегия была прагматичной: «Рыть глубокие туннели, всюду запасать зерно, никогда не претендовать на гегемонию»[621].

Китайская Народная Республика с советской помощью за несколько лет восстановила разрушенную войнами экономику и добилась немалых результатов. Ежегодный прирост экономики в годы первой пятилетки составил 16–18 %, ВВП более чем удвоился[622]. Созданная в КНР автократия напоминала сталинскую систему партийно-государственного руководства. Но отношения двух соседних держав не заладились, прежде всего, из-за личной неприязни Мао и Хрущева и их конкуренции за умы мирового коммунистического движения. Вскоре после ХХ съезда КПСС, который Мао воспринял как предательство мирового комдвижения, он провозгласил курс на «Большой скачок», имевший целью обогнать Советский Союз в деле строительства новой жизни на основе трудового энтузиазма в условиях казарменного быта. Для ускорения индустриализации металл начали плавить едва ли не на каждом дворе. Трудовая активность лишенных земли и собственности крестьян снизилась, припасы были проедены в народных коммунах. Производство оказалось дезорганизовано.

Резко обострилась внутрипартийная борьба, одним из следствий которой стала культурная революция, прошедшая под лозунгом «огонь по штабам». Многие представители партийных органов, аппарата власти и интеллигенции были репрессированы и отправлены на перевоспитание в деревню, тогда как за чистотой рядов следили молодежные отряды хунвэйбинов. Культурная революция, пишет биограф Мао Рана Миттер, представляла собой «наиболее экстремистский радикальный антиконфуцианский элемент» во всей истории КНР[623].

Перед преемниками Мао встала проблема выхода из экономического тупика: зарплата рабочего в Китае составляла менее 1 % от зарплаты рабочего в США или Японии. Китаю повезло, что у руля страны фактически оказался Дэн Сяопин. В декабре 1978 года на III Пленуме ЦК КПК 11-го созыва он произнес речь, которая стала самой важной в современной истории Китая. Он заявил, что режим должен сосредоточиться на экономическом развитии, а не идеологии. «Не важно, какого цвета кошка — черная или белая. Пока она ловит мышей, это хорошая кошка». С тех пор Китай идет по пути прагматичной модернизации. Причем, в отличие от Советского Союза, где перестройка поставила на первый план политические отношения и демократизацию, Пекин сделал упор на экономическую либерализацию, сохраняя в неприкосновенности государственные институты и традиции.

«Результаты превзошли все ожидания. Экономический рост Китая на протяжении почти тридцати лет составлял 9 процентов в год — история не знает примеров подобного темпа роста крупной экономики. За этот же период из нищеты вырвалось около 400 миллионов человек — и снова в истории нет таких примеров. Годовой доход среднего китайца вырос в семь раз. Китай, вопреки помехам и препятствиям, в массовом порядке достиг того, о чем мечтают все страны третьего мира — здесь решительно порвали с нищетой… Размер экономики на протяжении трех десятилетий удваивался каждые восемь лет»[624], — удивлялся Фарид Закария в 2009 году. Китай действительно установил мировой рекорд, который вряд ли кому-то удастся побить: на протяжении 33 лет подряд — с 1978 по 2011-й — его экономика росла со скоростью больше 10 %[625].

Утвержденные Пленумом ЦК в 1979 году реформы предусматривали ликвидацию коммун (колхозов) и передачу земли в личное пользование крестьянам, легализацию частной торговли. Была ограничена роль государственного планирования, созданы возможности для развития кооперативного и индивидуального секторов в промышленности, торговле и сфере услуг. Государственным предприятиям предоставлялись права и возможности расширения производства и свободной реализации внеплановой продукции, в том числе за рубежом.

Рыночные реформы в КНР имели целью не столько смену формы собственности, сколько поддержание устойчивого экономического роста. Крестьянство не только обеспечило стабильное развитие сельского хозяйства, но и сформировало рынок для потребительских товаров, сделав возможным первоначальное накопление капитала, а также стало движущей силой процесса урбанизации (в 1978–1998 годах население городов в среднем ежегодно увеличивалось на 14,5 млн человек). Начался приток иностранных инвестиций в Шэньчжэнь, Гуанчжоу и другие особые экономические зоны. Масштабные перемены начались после южного турне Дэн Сяопина в 1992 году, когда наибольшее впечатление на него произвел еще совсем недавно нищий Сингапур.

Кроме того, в Китае крайне внимательно изучили опыт советских реформ, приведших к краху СССР, чтобы не повторить наших ошибок. «Китайские официальные лица наблюдали за советским коллапсом и российским переворотом, как будто их выживание зависело от этого, и вынесли несколько важных уроков, — замечал Иан Бреммер. — Во-первых, они поняли, что если КПК не обеспечит благосостояние китайского народа, ее дни сочтены. Во-вторых, они признали, что государство не может просто декретировать длительный экономический рост. Только выпустив на волю предпринимательскую энергию и инновацию своего большого населения Китай мог быстро расти, а партия — выжить»[626].

В Китае почти не использовали термин «приватизация», да ее практически и не проводили. Правительство скорее позволило инвесторам создавать новые предприятия, чем приобретать прежде принадлежавшие государству активы. Не государственный сектор сокращался, а частный — расширялся. У китайских компаний появились возможности инвестировать в собственное производство. Открылся рынок, и иностранные корпорации с 1979 по 2008 год вложили в экономику страны 852,6 млрд долл. Большинство небоскребов и грандиозных сооружений, определяющих облик нового Китая, построили иностранные архитекторы. А выбирая режиссера для праздника открытия Олимпийских игр, Пекин остановил выбор на Стивене Спилберге.

Государство не ушло из экономики. В 2011 году было 63 госпредприятия с годовой выручкой 100 млрд юаней и выше, а частных компаний такого масштаба — всего пять (Huawei, Shagang Group, Haier, Suning, Gome). Общая сумма прибыли 500 крупнейших частных фирм была меньше прибыли двух крупных госкомпаний — China Mobile и CNPC. Частный бизнес в КНР, кроме того, сталкивается с серьезной конкуренцией со стороны иностранных компаний, в то время как государственные корпорации от нее во многом ограждены[627]. Для государства развитие — это прежде всего строительство инфраструктуры. С 1990 по 2009 год протяженность железных дорог выросла в 1,47 раза, число аэропортов — в 1,76 раза, автодорожная сеть — в 3,75 раза. С 2005-го ежегодно строилось по 132,5 тысячи км автомобильных дорог общего назначения, 2200 км железных дорог, 190 новых морских причалов, не говоря об аэропортах и метро. Китай уверенно прошел экономический кризис, выделив 600 млрд долл. на стимулирование экономики через финансирование амбициозных инфраструктурных, промышленных и социальных проектов.

Огромный профицит в торговле с США сделал Китай обладателем огромных долларовых резервов, что стало и его уязвимым местом. Только с 2003 по 2010 год Китай потерял более 270 млрд долл. из-за снижения стоимости американской валюты. Обмен долларовых активов на бумаги, номинированные в любой другой валюте, означал бы удар по доллару и, следовательно, по китайским резервам. Для избавления от «долларового проклятья» Пекин сделал ставку на покупку сырья, еще не находящегося в обращении, путем выдачи кредитов — заемщиками чаще всего выступают национальные правительства или близкие к ним компании — под гарантии поставок сырья в долгосрочной перспективе. Такие сделки были заключены в Венесуэле, Туркмении, России (многомиллиардные кредиты Роснефти и Транснефти)[628]. Еще один из инструментов, которым Китай замещает долларовые активы, — золото, объемы которого в официальных хранилищах Пекина в последние годы заметно росли[629]. Активно идет интернационализация юаня.

В 2014 году Китай вышел на первое место в мире по размеру ВВП по паритету покупательной способности. Однако США по-прежнему в пять раз превосходят Китай по доходу на душу населения, а в индексе человеческого развития ООН Китай занимает лишь 101-е место. И Китай вовсе не в восторге от своего лидерства, подчеркивая, что остается среднеразвитой страной, вовсе не претендующей на особое место в мире[630]. Размер китайского ВВП на душу населения в 2015 году The Economist оценивает в 8,55 тыс. долл. (по ППС — 14,46 тысячи). Это вдвое меньше, чем в России, но уже гораздо больше, чем на Украине[631].

«Подъем Китая уже изменил мир, — пишет Дэвид Пиллинг из Financial Times. — Став глобальной фабрикой с самой дешевой продукцией, он снизил стоимость промышленных товаров. Это увеличило покупательную способность потребителей, хотя конкуренция с сотнями тысяч китайских рабочих по ходу снизила западные зарплаты. Как огромный импортер сырья Китай изменил судьбы его экспортеров от Бразилии до Австралии и от Монголии до Анголы. Если африканская экономика наконец растет, то не в последнюю очередь из-за китайского спроса»[632].

Насколько устойчив рост Китая? Способен ли он и дальше играть роль «локомотива» мировой экономики? Внешне и чисто визуально поступательный рост Китая представляется неудержимым.

Но китайский рынок постепенно теряет одно из главных своих конкурентных преимуществ, связанное с низким уровнем оплаты труда. Средние зарплаты в стране удваиваются за пять лет. Китайские работодатели вынуждены постоянно улучшать условия труда, вводить новые льготы, повышать уровень заработной платы. Возрастают также издержки, связанные с социальными расходами. Китай никогда не отличался продвинутой социальной политикой. До сих пор пенсии получает абсолютное меньшинство пожилых людей.

Остро стоит проблема неравенства, которая только обостряется. 20 % беднейшей части населения располагали 4–7 %, а 20 % наиболее зажиточных — более 50 % суммарного дохода. Индекс Джини в течение жизни нынешнего поколения достиг в КНР почти латиноамериканских уровней. Плодами экономического роста пользуются по большей части прибрежные регионы, а огромные сельские территории остаются во многом за бортом. Разрыв в подушевых доходах между провинциями достигает семикратной величины. Происходит стремительное расслоение общества, новые классы и группы предпринимателей требуют дополнительных прав и рычагов влияния, включая политические.

Проблемой для Китая остается низкое потребление домохозяйств — одна треть от ВВП, что вдвое меньше, чем в развитых странах, и меньше, чем в развивающихся. Похоже, традиционная конфуцианская мораль с ее проповедью умеренности в расходах по-прежнему доминирует в сознании[633].

Наблюдается рост числа акций социального протеста, участниками которых являются наемные работники, рабочие, крестьяне, студенты. У протеста есть контекст, связанный с недовольством коррупцией, правовой незащищенностью, непрозрачной бюрократической системой. Но гораздо больше он связан с имущественными отношениями. Земельные споры, тяжбы из-за потери земель становятся все более острыми из-за жесткой политики расчистки площадей под государственные нужды, а также в результате деятельности земельных спекулянтов (половина крупнейших состояний в стране сколочена на сделках с землей и другой недвижимостью).

Несмотря на меры по контролю рождаемости и политику одного ребенка в семье, население продолжает расти. К 2015 году оно достигло 1,36 млрд человек. При этом доля старших возрастных групп последовательно увеличивается. В 2014 году количество лиц старше 60 лет преодолело отметку в 200 млн человек (более 15 %), в 2015 году ожидается 221 млн, а еще через 10 лет — 487 млн (среди них на 10 женщин будут приходиться 6 мужчин)[634]. В 2012 году впервые произошло сокращение числа лиц трудоспособного возраста, который Национальное бюро статистики определяет от 15 до 64 лет. Количество молодежи в возрасте от 15 до 24 лет в течение ближайшего десятилетия сократится на 21 %. Демографический дивиденд Китая, связанный с постоянным притоком дешевой рабочей силы, постепенно исчезает. Впрочем, тот факт, что 47 % населения до сих проживает в деревнях, делает возможным использование деревенской рабочей силы[635].

Продолжается урбанизация. Горожанами за три последних десятилетия стали 500 млн человек — население США плюс трех Великобританий. К 2030 году в китайских городах будет проживать 1 миллиард человек — каждый восьмой на планете[636]. Это, с одной стороны, ведет к росту внутреннего спроса, с другой — увеличивает и потребность городов во всех видах ресурсов. Напряженность между мигрантами из деревень и жителями городов продолжает нарастать.

Но все же китайская экономическая модель обладает высокой устойчивостью. Си заявил о том, что следующим этапом развития станет «новая нормальность», которая будет заключаться в ежегодном росте в районе 7 процентов, что в абсолютном выражении будет означать больший прирост, чем при 14-процентном росте несколько лет назад. Государственный долг сосредоточен внутри страны, а огромные золотовалютные резервы позволяют его обслуживать. Тяжесть экономики перемещается с инвестиций на растущее потребление, создающее мощное основание экономики. Сектор услуг переживает рост, в 2014 году в нем было создано 13 млн новых рабочих мест — рекордный показатель. Трансграничные переливы капитала становятся все более простыми. Стимулирование экономики продолжается, одни субсидии сельхозпроизводителям составляют 165 млрд долл. в год (в Японии — 65 млрд в США — 30)[637].

В английском языке понятие «власть» происходит от «силы» (power), а в русском от «владения». Фан Лихун в книге «Китайский секретный путь к власти» пишет, что значение иероглифа цюань (власть) в старину означало «гиря для весов». Позднее он стал использоваться как глагол. «Правление, власть в Китае — это не сила и не владение, а соблюдение меры. «Взвешивать» и «определять», «принимать решение» — таковы значения, полученные данным иероглифом позднее. Тот, кто взвешивал, имел большую власть, т. е. имел право на взвешивание. Власть не есть нечто раз и навсегда зафиксированное, она находится в динамическом состоянии, в развитии»[638], — пишет петербургский китаист Николай Спешнев.

Вместе с тем КНР конституировалась как республика советского типа, для которой характерно формальное верховенство представительных органов при осуществлении многих полномочий более узкими составами партийного руководства или исполнительными структурами. Советские образцы до сих пор пронизывают все поры «социализма с китайской спецификой». Основные властные функции принадлежат КПК, насчитывающей около 80 млн членов, чья руководящая роль зафиксирована конституционно. Важным инструментом партийного влияния является практика совмещения постов главного управляющего и секретаря парткома, а также создание парткомов и «партийных групп руководства» в аппарате центральных и местных государственных органов, в хозяйственных и культурных учреждениях, негосударственных организациях. С 2002 года предприниматели имеют право вступать в партию. Во всех коммерческих и некоммерческих структурах, даже в фирмах со 100-процентным иностранным участием, созданы партячейки КПК.

Формально высшим институтом является Всекитайское собрание народных представителей, которое выполняет функции парламента и в то же время венчает собой систему местных представительных органов, которые принимают в 30–40 раз больше законодательных актов, чем ВСНП. Глава местной парторганизации является, как правило, главой законодательной власти региона. Существуют еще восемь партий, и для карьеры не обязательно быть членом КПК.

Чиновничьи должности популярны и почетны. Зарплаты небольшие, но людей привлекают медицинское и пенсионное страхование, оплачиваемые отпуска и льготы при получении жилья. При этом численность аппарата по-прежнему относительно невелика: 5,1 млн человек. В кадровой политике правительство подчеркивает три направления: постоянную ротацию кадров с их повышением; обновление руководящего состава, вследствие чего время пребывания даже на самых высоких постах четко регламентировано; обеспечение самостоятельности региональных и местных властей (в начале 1980-х централизованные доходы составляли до 75 % бюджетных поступлений, сейчас около половины).

Одной из главных проблем Китая является коррупция. Согласно решению ВСНП 1995 года, госслужащие сдают декларации о доходах два раза в год; они обязаны декларировать имущество свое и своих родственников, их близкие не могут заниматься предпринимательской деятельностью в сферах или на территориях, которые в той или иной степени находятся в зоне их контроля. В последние годы к смертной казни были приговорены все, кто был изобличен в получении взятки в 10 млн юаней и выше (свыше 45 млн руб.).

При Си Цзиньпине борьба с коррупцией приняла исключительно широкие масштабы. Среди арестованных оказались бывший министр железнодорожного транспорта, бывший директор Комиссии национального развития и реформ, ректоры университетов, главные редакторы газет, региональные партийные функционеры.

В 2014 году, по сведениям агентства Синьхуа, расследовалось 27 238 дел в отношении 37 тысяч официальных лиц. Под расследованием за взятки китайским официальным лицам находились и зарубежные компании, включая фармацевтический гигант GlaxoSmithKline. Общее же количество наказанных чиновников достигло 270 тысяч, что благоприятно отражается на рейтинге Си[639].

Накануне XVIII съезда КПК, который проходил в ноябре 2012 года, возникла дискуссия по поводу включения идей Мао Цзэдуна в лозунги съезда и новый Устав партии. Возобладало мнение тех, кто выступал за сохранение имени «великого кормчего» в документах партии. Вместе с тем, обвинили в коррупции и исключили из партии члена Политбюро Бо Силая, который выражал взгляды «новых левых». Они полагали, что социалистические ценности, заложенные Мао, были деформированы, а дальнейшие реформы приведут Китай к капитализму, гибели партии и страны, критиковали власти за сближение с США и Европой.

Общий лейтмотив съезда был связан с идеей нового возвышения КНР. Если раньше назывались цифры роста экономики, то на XVIII съезде впервые была сформулирована задача удвоения душевого ВВП — к 2020 году — как часть реализации стратегии создания общества «малой зажиточности». В отношении международных дел использовались идеи создания «гармоничного и справедливого мира» и характеристики современной эпохи как «эпохи мира и развития». Время объявлять Китай сверхдержавой, как отмечено на съезде, придет к 100-летию образования КНР — в 2049 году. Съезд же подтвердил официальный статус Китая как большого «развивающегося государства».

Си Цзиньпин, ставший Генсеком, а в марте 2013 года еще и Председателем КНР, относится к категории «принцев». Во времена культурной революции его отец с поста вице-премьера Госсовета был отправлен в места заключения, а сам Си был сослан в отдаленную деревню, бежал, сидел за это в тюрьме. При этом он продолжал самообразование и девять раз предпринимал попытки вступить в партию, пока его не приняли[640]. Си Цзиньпин на съезде около десяти раз использовал термин «возрождение китайской нации» и только один раз — «социализм с китайской спецификой».

На состоявшемся в ноябре 2013 года III Пленуме ЦК был утвержден план всестороннего углубления реформ до 2020 года и созданы два принципиально новых органа власти — Группа по руководству углублением реформ и Центральный комитет государственной безопасности. Оба возглавил Си Цзиньпин. «Такое сосредоточение власти в руках лидера может быть сравнимо со схожими преобразованиями, проведенными руководством Гоминьдана в 50-е годы прошлого столетия, после тяжелого поражения на континенте»[641], — пишут российские китаисты. Эксперты отмечали беспрецедентную со времен Мао концентрацию полномочий в руках главы государства и его мощный идеологический посыл. Элизабет Экономи из американского Совета по международным делам пишет: «Президент Китая Си Цзиньпин предложил простое, но могущественное видение: обновление китайской нации. Это — патриотический призыв к оружию, черпающий вдохновение из славы китайского имперского прошлого и идеалов социалистического настоящего для обеспечения политического единства внутри страны и влияния за рубежом»[642].

В марте 2015 года на заседании ВСНП была утверждена базовая политическая концепция пятого поколения китайского руководства, которая получила название «четырех всесторонних аспектов»: всестороннее построение среднезажиточного общества, углубление реформ, обеспечение верховенства закона, укрепление партийной дисциплины[643].

В ближайшей перспективе ожидать каких-либо кардинальных подвижек в политической системе Китая нет оснований. Реформирование идет в русле внутренней модернизации КПК.

Китай — многонациональная страна. Официально нацменьшинств 56, реально — много больше. 120 млн не ханьцы — монголы, корейцы, казахи, уйгурцы и т. д. Хотя традиционная китайская мысль исходит из представления о превосходстве китайской культуры, расизм ей не свойственен[644]. Серьезную проблему представляет этнический сепаратизм в Синьцзяне и Тибете.

После краха империи Тибет стал самостоятельным государством, но коммунисты, придя к власти, вернули его Китаю. Тибету предоставлялась автономия с сохранением прежней системы управления во главе с далай-ламой. Коммунистические преобразования вызвали антикитайское восстание 1959 года, жестоко подавленное армией, а Далай-лама XIV и его сторонники бежали в Индию, где образовали тибетское правительство в изгнании. Оставшийся на Тибете Панчен-лама Х пытался сотрудничать с Пекином, но в 1964 году был отправлен в тюрьму. Был создан Тибетский автономный район, но в партийных органах собственно тибетцев практически не оказалось. За годы культурной революции из примерно 3000 монастырей осталось всего три. В 1989 году в Тибете произошли серьезные беспорядки. Секретарем парткома ТАР тогда был Ху Цзиньтао, который принял решительные меры по их подавлению. Было решено прекратить переговоры с далай-ламой и запретить всякие упоминания о нем.

«Синьцзян», или китайский Туркестан — самая западная китайская провинция, отделенная от остальной страны пустыней Гоби. Синьцзян стал частью Китая в конце XIX века, но и после восставал, добиваясь независимости. В 1949 году войска Мао окончательно присоединили провинцию, но уйгуры продолжали восставать (их около восьми миллионов, и они составляют 40 % населения Синьцзяна, как и ханьцы). В последние годы ситуация в Синьцзяне не раз становилась взрывоопасной, там нередки волнения, в организации которых Пекин подозревает и внешние силы, прежде всего, Соединенные Штаты и исламистов. На 2013 год пришелся всплеск террористической активности в регионе, уйгурские исламисты совершали теракты и в других регионах страны, включая и площадь Тяньаньмэнь в центре Пекина. В развитие Синьцзяна и Тибета вкладываются огромные деньги, чтобы потушить сепаратизм. Там находятся крупные силы армии и полиции.

Будет ли революция в Китае? Фрэнсис Фукуяма против революционных ожиданий. «Средний класс Китая скорее опасается перспективы многопартийной демократии, чем стремится к ней. Ведь это расчистит путь многочисленным требованиям перераспределения богатства со стороны тех, кто остался не у дел… Хотя китайское правительство формально неподотчетно народу через процедуру выборов, оно отслеживает признаки социального недовольства и часто отвечает на него послаблениями, а не репрессиями. Другая отличительная особенность Китая — добровольная смена лидеров. Китайское правительство более умно и жестко подходит к подавлению недовольства. Распознав угрозу, китайские власти никогда не позволяют западным медиа распространять информацию. Facebook и Twitter запрещены, а содержание китайского Интернета и китайских социальных сетей находится под контролем целой армии цензоров… Главная загадка Китая — средний класс, который пока выглядит довольным заключенной им сделкой по обмену политических свобод на растущий доход и стабильность»[645]. И, конечно, на стороне стабильности традиция, партия и армия. «Система обеспечения внутренней безопасности заключается в нейтрализации оппозиции — настоящей или кажущейся — в зародыше. Предотвращение важнее подавления, насильственное подавление протестов рассматривается как признак провала. Сила китайского государства не в остроте зубов, а в проворности пальцев»[646].

Историческое прошлое Китая побуждает китайских руководителей вести дело к тому, чтобы превратить его во влиятельную, а в перспективе и в великую доминирующую и процветающую державу. «Быть китайцем по-прежнему означает правильное поведение и принадлежность к цивилизации, которая имеет первенство в мире»[647], — пишет американский исследователь китайской души Перри Линк. Руководство страны хочет также исключить возможность повторения более чем столетней истории «унижений со стороны иностранных держав», которые подспудно воспринимаются как варварские.

В Китае, в отличие от некоторых других стран АТ Р, существует довольно четкая внешнеполитическая стратегия, которая прочитывается не столько из доктринальных документов, сколько из конкретных действий. С начала 1980-х годов он проводит политику, которую называет «независимой и самостоятельной».

В 1990-е годы Дэн Сяопин дал указание из 24 иероглифов о том, что во внешней политике Китаю следует «хладнокровно наблюдать», «вести себя скромно», «не претендовать на лидерство», «выжидать в тени», «крепко стоять на ногах» и др. Сюн Гуанкай — директор Китайского института международных стратегических исследований — говорил: «Первые 30 лет после образования нового Китая считалось, что основными проблемами мирового характера являются война и революция, поэтому концепция безопасности была сконцентрирована на оборонной и политической безопасности, т. е. на защите территориальной целостности и суверенитета страны, а также на укреплении государственной власти. Такую концепцию мы называем традиционной. В последующие 30 лет закрепилось понимание того, что обеспечение мира и гарантия развития являются двумя главными задачами современной эпохи. В данный период Китай, не упуская из виду традиционных угроз безопасности, акцентирует внимание и на нетрадиционных угрозах в таких областях, как экономика, финансы, информатика, энергетика, продовольствие, здравоохранение, а после 11 сентября 2001-го — также и на борьбе с терроризмом. Таким образом, сформирована Всеобъемлющая концепция национальной безопасности КНР, у читывающая как традиционные, так и нетрадиционные угрозы»[648].

Гипертрофированное стремление к самостоятельному подходу к международным проблемам, обостренное чувство престижа стали стилем китайской дипломатии. Прагматизм, неакцентированность внешнеполитического курса Пекина, официально открещивающегося от роли лидера, вызывают вопрос: является ли это временной тактикой страны, готовящейся к роли сверхдержавы, или же она намерена довольствоваться ролью лишь одного из полюсов в многополярном мире?

Пекину чужд миссионерский подход к внешней политике, он не стремится утвердить в других странах собственную идеологию, систему правления или представления о нравственности. «Во внешней политике Китай не может не исходить из основополагающего национального интереса — экономического выживания, и поэтому мы вправе охарактеризовать эту страну как сверхреалистичную, сверхпрагматичную державу, — справедливо замечает Каплан. — По существу лишенный выбора в своих действиях на международной арене, Пекин не особенно заботится о том, с какими режимами ему приходится иметь дело; в партнерах ему нужна стабильность, а не добропорядочность, как ее понимает Запад»[649].

В то же время у некоторых китайских руководителей и аналитиков время от времени прорывается нетерпение, «мышцы рвут пиджак». В экспертном сообществе развернулась дискуссия по поводу наследия Дэн Сяопина. Многие говорят, что часть заветов Дэна выполнена, требуются новые иероглифы, которые бы радикально обновили внешнеполитические принципы. Особое неприятие вызывают указания быть «в тени», «вести себя скромно» и «не претендовать на лидерство». Многие китайские военные эксперты говорят об устарелости курса на избегание конфликтов и лавирование, призывают «не бояться конфликтов», занимать жесткую наступательную позицию.

Бестселлером стала вышедшая в 2009 году книга «Китай недоволен», где утверждалось, что китайцы якобы лучше других распоряжаются природными богатствами, которых стране не хватает, и поэтому в будущем Пекину следует контролировать мировые ресурсы, чтобы управлять ими на благо человечества. В не менее популярной книге «Китайская мечта» профессор Университета национальной обороны (входит в систему Минобороны КНР) Лю Минфу утверждал, что в XXI столетии Китай должен стать первой державой мира. В противном случае усилиями США, борьба (а может быть, и война) за лидерство с которыми неизбежна, он будет отброшен на обочину мирового развития. «Превратите несколько мешков с деньгами в патронташи»[650]. Но в Пекине повторяют, что это неформальные и неофициальные мнения.

В китайском Интернете стихийно формируется запрос на более решительную внешнюю политику. Возникают молодежные национально-патриотические группы, откликающиеся на призывы партии и правительства по любому внешнему поводу. Наглядный пример — реакция на споры с Японией вокруг островов Дяоюйдао/Сенкаку. Существует запас протестной энергии, которая может выплеснуться на антиамериканском, антииндийском, антивьетнамском и других направлениях. И нет уверенности, что пекинское руководство полностью контролирует эти настроения.

Джон Миршаймер в «Трагедии великодержавной политики» уверял, что «самыми опасными государствами в системе международных отношений являются континентальные державы с большими армиями»[651]. Сегодня вооруженные силы Китая — крупнейшие в мире. Их численность в 2014 году — 2,333 млн человек, из них в сухопутных войсках — 1,6 млн, во флоте — 235 тыс., в ВВС — 398 тыс., в ракетных войсках стратегического назначения — 100 тыс. Боеготовый резерв достиг 660 тыс. человек. Уровень военных расходов с начала XXI века увеличивался быстрее роста ВВП и превысил 10 % в год, составив 112 млрд долл[652].

Армия пользуется большим авторитетом, имеет возможность набирать лучшие кадры личного состава, но при этом находится под жестким гражданским контролем со стороны КПК. «Наш принцип — партия командует винтовкой; совершенно недопустимо, чтобы винтовка командовала партией»[653], — говорил Мао Цзэдун. Исторически армия неизменно рассматривалась как дублер и страховка гражданской власти. «С момента основания в НОАК царит двоеначалие — армия напоминает человека с двумя головами, которые следят друг за другом, — пишет Ричард Макгрегор. — Каждую командную должность занимают два офицера в одинаковом чине: один считается командиром, другой — его политкомиссаром. Не так-то просто понять, где проходят границы их полномочий, кто кому подчиняется, и в каких случаях… Политкомиссары были переняты из советской Красной армии, хотя в Китае они с имперским душком. Китайские императоры посылали своих эмиссаров на фронт, чтобы те приглядывали за военачальниками»[654].

Китайская армия энергично разрабатывает стратегии, подрывающие способность США перебрасывать свои войска в регион (стратегия «изоляции района военных действий»). Китай продемонстрировал способность уничтожать объекты на низкой околоземной орбите, что создает угрозу спутниковой архитектуре других стран.

Китай приложил немало стараний, чтобы урегулировать многочисленные пограничные споры на суше — с республиками Центральной Азии, Россией и некоторыми другими соседями (Индия — исключение). Великая Китайская стена лучше всего свидетельствует о том, что начиная с глубокой древности Китай неизменно тревожила прежде всего угроза внешней агрессии с севера, по суше. Теперь она ушла. И в Китае это ценят.

На море Китай сталкивается с гораздо более сложным положением. Проблемной зоной для китайского флота является так называемая «первая островная гряда»: Корейский полуостров, Курильские острова, Япония (включая острова Рюкю), Тайвань, Филиппины, Индонезия и Австралия. Китай вовлечен в споры о принадлежности различных участков дна Восточно-Китайского и Южно-Китайского морей.

Пекин также готовится оспорить гегемонию США в Тихом океане, развивает флот и т. н. «нить жемчужин» — вереницу портов и военных баз в дружественных странах на побережье Тихого и Индийского океанов. Китайские военно-морские силы стремятся распространить свое присутствие и за пределы китайского побережья в соответствии с новой стратегией — «дальней морской обороной». КНР готовится сопровождать суда от Персидского залива до Малаккского пролива, а также защищать интересы в Южно-Китайском и Восточно-Китайском морях. Другой элемент китайской военно-морской стратегии — распространение операционных возможностей за пределы Южно-Китайского моря и Филиппин к так называемой «второй цепи островов» — скалам и атоллам в Тихом океане. Эта зона пересекается со сферой доминирования американского и японского флотов.

Китай имеет как стратегическое, так и тактическое ядерное оружие. Стратегические ядерные силы Китая включают полную триаду — стратегические ракетные войска, стратегическую авиацию и атомный ракетный флот, — которая традиционно была небольшой и мало пригодна для первого удара. Общее количество средств доставки ядерного оружия стратегического назначения оценивается в 300 единиц, количество оперативно развернутых боеголовок 100–200 единиц[655]. Представляется, что обязательство Китая о неприменении ядерного оружия первыми носит отнюдь не декларированный характер. Вместе с тем Китай активно модернизирует и наращивает свою триаду. Нередко эти изменения связывают с разработкой и размещением американской системы противоракетной обороны, которая представляет большую угрозу для китайского потенциала сдерживания, чем, скажем, для российского[656].

Но в целом Китай, реализуя стратегию усиления своего влияния в мире, делает упор на создание «зоны добрососедства и зон взаимного процветания» по периметру границ. Приоритетное внимание уделяется регионам и странам, интересным с точки зрения наличия богатых запасов сырья и энергоресурсов, а также к странам — источникам высоких технологий. Китай наращивает свое влияние в соседних государствах прежде всего путем активной экономической интеграции, которая подчас сопровождается демографической экспансией, к чему Пекин все больше добавляет «мягкую силу».

Китайское влияние растет за счет диаспоры, миллионов этнических китайцев и их потомков, пустивших корни в бизнесе, культуре и политике всего мира. Пекин может в полной мере полагаться на диаспору, особенно сейчас, в период подъема национальной гордости. «Для пекинского правительства люди китайского происхождения, даже с другим гражданством, являются членами сообщества и посему в некоторой мере подвластны китайскому правительству, — подмечал Хантингтон. — Китайская идентичность определяется расовыми понятиями. «Подойди к зеркалу и посмотри на себя» — вот напоминание ориентированных на Пекин китайцев тем соотечественникам, кто старается ассимилироваться в зарубежных странах». Благодаря китайцам имел место бурный экономический рост восточноазиатских «Тигров» (три из четырех «тигров» — Гонконг, Тайвань и Сингапур — китайские общества), Хуацяо были важным источником инвестиций в КНР. В начале XXI века китайцы составляли 1 % населения Филиппин, но контролировали там 35 % продаж, 2–3 % населения Индонезии, но 70 % местного капитала, 10 % населения Таиланда, которые контролировали 50 % ВНП[657].

В системе внешнеполитических приоритетов Китая впереди идут отношения с большими державами. На первом месте США и Россия, затем страны ЕС (чаще говорят не о ЕС как таковом, а об Англии, Франции, Германии). Далее идут Япония и Индия.

В 1990-е годы китайское правительство исходило из того, что с момента утверждения США в качестве единственной сверхдержавы, они проводили политику гегемонии и действовали с позиции силы. «Враждебные силы Запада, — говорил в 1995 году Цзян Цземинь, — не оставили ни на мгновение свои попытки вестернизировать и «разделить» нашу страну». Основания для подобных оценок имелись. Соединенные Штаты разрешили президенту Тайваня Ли посетить Вашингтон, продали Тайваню 150 самолетов F-16, назвали Тибет «оккупированной суверенной территорией», обвиняли Китай в нарушениях прав человека, помешали Пекину стать столицей Олимпийских игр 2000 года, безосновательно осудили Китай за экспорт в Иран компонентов химического оружия, ввели торговые санкции за продажу ракетной техники Пакистану и, угрожая Китаю дополнительными экономическими санкциями, одновременно препятствовали его вступлению во Всемирную торговую организацию[658].

Американо-китайские противоречия неизбежны и в будущем, тем более что США не откажутся от взгляда на мир через призму противостояния сил демократии и авторитаризма, свободного рынка и государственного патернализма. Но факторы силы США в регионе, которая основывалась на их финансовых возможностях, сегодня слабеют. Сейчас финансовые возможности Китая превосходят американские, КНР стал главным импортером продукции из Восточной Азии, где во многих странах тема китайской угрозы воспринимается лишь как элемент американской конкурентной борьбы с Пекином. «Китайский вызов носит не столько военный, сколько экономический характер, а Соединенные Штаты продолжают сохранять безусловное превосходство только в инструментах войны»[659].

Не собирается отступать и китайская сторона. Как отмечал Дэниел Фунг, «п о широким вопросам внешней пол и тики китайское общественное мнение не менее националистично или враждебно к Америке, чем политическая элита. Напротив, быстрорастущая национальная гордость китайцев, радующихся достижениям своей страны с 1979 г. — не только экономическим, но также социальным, политическим и военным, — приводит к тому, что китайские граждане не желают подчиняться давлению или запугиванию со стороны Соединенных Штатов в вопросах внешней политики, безопасности или обороны»[660].

Серьезным камнем преткновения остается проблема Тайваня, которая в политике Пекина занимает, безусловно, центральное место. КНР настаивает на необходимости воссоединения с ним во благо всех китайцев. Вашингтон утверждает, что его забота — сохранение демократии, носителем которой является Тайвань. Хотя, конечно, корень проблемы в другом. Еще генерал Дуглас Макартур говорил, что Тайвань — это «непотопляемый авианосец», занимающий позицию ровно посередине береговой линии Китая. Только слияние Тайваня с КНР ознаменовало бы возникновение в Восточной Азии «действительно многополярной военной ситуации»[661].

Китай отделяют от Тайваня сто миль. Однако не похоже, что Пекин намерен воевать за остров. Он делает все, чтобы воздействовать на Тайвань экономически и пропагандистски. В настоящее время о сроках решения «тайваньской проблемы» китайские руководители предпочитают не высказываться, хотя ранее заявлялось, что эта задача должна быть решена к середине XXI века. Соединенные Штаты не могут согласиться с переходом Тайваня под китайскую юрисдикцию, поскольку другие американские союзники начнут сомневаться в прочности обязательств Вашингтона. Но и в самих Соединенных Штатах можно услышать мнение о невозможности неограниченно долго сохранять независимость Тайваня. Даже Бжезинский не исключает, что решение «в логике формулы Дэн Сяопина «один Китай — две системы», представляет эластичную формулу как для объединения, так и для сохранения отчетливых политических, социальных и даже военных институтов»[662].

После победы партии Гоминьдан на парламентских и президентских выборах в 2008 году возникли предпосылки к снижению конфликтного потенциала, накопившегося за предшествовавшие годы правления Демократической прогрессивной партии (ДПП), осуществлявшей курс на суверенизацию. Избрание в 2009 году председателем Гоминьдана Ма Инцзю означало еще более высокий уровень диалога. Он пошел на открытие прямых авиарейсов с материка на остров, разрешил туристам из КНР посещать Тайвань, а также подписал соглашения по взаимному снижению тарифов. Примерно 30 % тайваньского экспорта приходится на Китай. Две трети тайваньских компаний осуществляли инвестиции в китайскую экономику. Ежегодно остров посещают около полумиллиона туристов с материка, а 750 тысяч тайваньцев как минимум по полгода проживают в Китае. Власти Пекина начали вкладывать большие средства в поддержание и восстановление культовых мест на материке, которые пользуются популярностью у тайваньских туристов[663].

Популярность Ма Инцзю обеспечивает именно его подход к отношениям с КНР, который укладывался в формулу «трех нет»: нет — полной независимости от Китая, нет — объединению с КНР, нет — использованию силы для решения споров. Все большая часть населения Тайваня (более 60 %) проявляет практическую заинтересованность в развитии связей с КНР. Впрочем, 70 % жителей острова считают себя в первую очередь тайваньцами, и лишь во вторую — китайцами[664]. Играет свою роль и тот фактор, что после первых прямых выборов президента в 1996 году Тайвань позиционирует себя как становящуюся демократию. В 2014 году в Тайбее прошла серия уличных студенческих акций, сопровождавшихся даже захватом парламента, в знак протеста против заключения китайско-тайваньского договора о торговле и услугах[665]. КНР, в свою очередь, продолжает внимательно следить за попытками Тайваня расширить свое внешнеполитическое влияние и пресекает любые шаги острова, которые подключали его к деятельности международных организаций в качестве суверенной стороны. В настоящее время всего 23 государства имеют официальные связи с Тайванем, причем, за исключением Ватикана, это — развивающиеся страны Африки, Океании и Латинской Америки, которые заинтересованы в «безвозмездной» тайваньской помощи для поддержания своей экономики.

Все большее место во внешней политике Китая занимает Россия. В Китае сохраняется историческая память о том, что на рубеже 1940–1950-х годов была создана особая модель отношений, суть которых — в разделении глобальной и региональной ответственности при продвижении общих внешнеполитических интересов по принципу «спина к спине». Китай признавал СССР в качестве старшего партнера, а себя как союзника Советского Союза.

«Затем, после китайско-советского раскола, он увидел себя в роли предводителя третьего мира в борьбе с обеими сверхдержавами, что повлекло за собой значительные издержки и немногочисленные преимущества. После смены американской политики при администрации Ричарда Никсона Китай попытался стать третьим участником в игре «баланс власти между двумя сверхдержавами», уравновесив в 1970-х США, которые тогда казались слабыми, но затем, в 1980-е, когда военный потенциал Соединенных Штатов возрос, а СССР испытывал экономические трудности и увяз в Афганистане, Китай занял равноудаленную позицию»[666], — писал Хантингтон.

Сегодня Россия — единственная крупная страна, на которую представители китайской внешнеполитической элиты традиционно могут положиться больше, чем на политическую элиту других стран, так как есть больший уровень взаимопонимания, взаимной рефлексии, более тесные исторические связи и т. д. Москва — независимый центр силы — интересует Пекин как определенный противовес в его сложных партнерско-конкурентных отношениях с Соединенными Штатами, Европой, с Японией, как один из гарантов проведения им собственной «независимой и самостоятельной» внешней политики. Китай разделяет российский взгляд на многополярность в мире. За идеалом многополярности стоит простая реальность: и Россия, и Китай достаточно сильны, чтобы иметь собственные подходы в международных отношениях, но не достаточно сильны, чтобы поодиночке противостоять одной сверхдержаве.

Бжезинский замечал, что «возрастающая роль Китая в мире и процесс восстановления России создают новый элемент в геополитической расстановке сил, не направленной открыто против Соединенных Штатов, как прежний китайско-советский альянс, но вызванный к жизни совпадающими региональными интересами, а также общим желанием (открыто не провозглашенным) подрезать распростертые крылья Америки»[667]. Россия и Китай отрицательно относятся к давлению Запада по вопросам их внутреннего устройства, к американской политике «продвижения демократии».

Россия является для Китая важным источником некоторых товаров, которые он либо не может приобрести где-то еще (вооружение), либо не может приобрести в необходимом количестве (нефть, лес и другие сырьевые товары). Пекин готов идти на многое, чтобы обеспечить долгосрочное и гарантированное поступление углеводородов из России, стремясь снизить свою зависимость от поставок с Ближнего Востока и из Африки. За счет наземных трубопроводов Китай надеялся снизить риски по сравнению с морскими маршрутами, которые могут перекрыть флоты недружественных держав. Китай заинтересован в приграничном сотрудничестве с Россией с целью развития своих северо-восточных территорий и поэтому конструктивно подходит к решению пограничных проблем, вопросов миграции и двусторонней торговли.

В то же время эксперты в Пекине применительно к российско-китайскому сотрудничеству порой повторяют поговорку: «Вверху шумит, внизу — тишина». Элиты достаточно хорошо взаимодействуют по вопросам современного мироустройства, но имеется разрыв между договоренностями «наверху» и реальностью двусторонних отношений. Россия на сегодня — десятый торговый партнер Китая, хотя для нас КНР — первый партнер.

Все еще низка взаимодополняемость экономик, недостаточное сотрудничество в приоритетных для России сферах — модернизации и инновациях. Не удается полностью нормализовать торговый обмен: «народная торговля» на Дальнем Востоке продолжается порой по тем же черным и серым схемам, что и десять-двадцать лет назад. Бурное развитие Китая приводит к загрязнению российского приграничья, реки Амур. Существует проблема усиления влияния Китая в Центральной Азии, хотя сегодня нет целенаправленной политики вытеснения России из этого региона и именно из-за учета российского фактора. Китай не может официально признать Абхазию и Южную Осетию или присоединение Крыма, для него проблемы территориальной целостности крайне болезненны.

Вместе с тем Китай занял в целом пророссийскую позицию в связи с событиями на Украине, он не скрывает удовлетворения, что Россия щелкнула по носу Соединенные Штаты. Рейтинг Путина в Китае после Крыма стремительно вырос. Китай официально будет избегать действий, которые можно было бы истолковать как критику российской позиции, а неофициально Москве обещана полная моральная и экономическая поддержка, естественно, на взаимовыгодных условиях[668]. В 2014–2015 годах было подписано рекордное количество российско-китайских соглашений, одна только сделка по трубопроводу «Сила Сибири» стоимостью 400 млрд долл. чего стоит! Путин подчеркнул, что взаимодействие двух держав стало «наилучшим за всю свою многовековую историю»[669].

Стратегический диалог ЕС — Китай начался в 1990-е годы. «Европа — основное направление для Китая при диверсификации наших валютных резервов, — заявил в 2012 году на саммите ЕС — Китай премьер Вэнь Цзябао. — Китай искренне и твердо готов помочь Европе справиться с долговыми проблемами». А председатель Народного банка Китая Чжоу Сяо-чуань добавил: «Китай всегда будет привержен принципам владения такими активами, как суверенные долги ЕС»[670].

В апреле 2014 года Си Цзиньпин совершил 11-дневное турне по Европе, которое китайская пресса нарекла «визитом с улыбкой и уверенностью». Китайский лидер призвал ЕС к заключению договора о свободной торговле, который позволил бы запустить «двойной мотор глобального экономического роста» и довести объем торговли до 1 трлн долл. к 2020 году. 18-миллиардная сделка с Францией включала покупку 70 самолетов Airbus и контракт между автогигантами Dongfeng и Peugeot Citroen. Премьер Ли чуть раньше совершил турне по Восточной Европе, где поставил цель удвоить товарооборот с регионом за 5 лет и довести его до 150 млрд долл., а также осуществить инвестиции в крупные инфраструктурные проекты, включая строительство скоростной железной дороги между Венгрией и Сербией[671].

У Пекина накопился к Брюсселю ряд требований. Главное из них — признание рыночного характера экономики КНР, что лишил о бы ЕС оснований возводить таможенные барьеры. Пекин заинтересован импортировать из Европы больше высоких технологий и покупать больше европейских активов, добивается отмены действующего с 1989 года эмбарго на поставку европейских вооружений.

Пекин положительно оценивает любые сигналы японского руководства, указывающие на желание проводить более независимую от США политику. В 2010 году приоритетной целью было объявлено достижение формата «стратегических и взаимовыгодных интересов» как шаг к «стратегическому сотрудничеству». Китай стал крупнейшим торговым партнером Японии в 2010 году. Страны стали использовать юань и иену в двусторонней торговле и инвестициях. Япония приобретала китайские гособлигации[672]. Тем не менее отношения развивались в рамках формулы «не друзья и не противники».

С осени 2012 года, в связи с конфликтом вокруг островов Сенкаку, напряженность в отношениях между Китаем и Японией достигла небывалой за послевоенные годы остроты. Обозреватель Financial Times Гидеон Рахман в 2013 году сравнивал отношения в треугольнике Китай — Япония — США с положением в Европе летом 1914 года[673]. Китайские аналитики также отмечали, что, «к сожалению, китайско-японские двусторонние отношения находятся на самой низкой точке с момента установления дипломатических отношений в 1972 году, что подстегивается националистическими эмоциями, взаимным неуважением, плохой коммуникацией и внутренней политикой»[674].

Осенью 2014 года на саммите АТЭС, который принимал Китай, Си возобновил диалог с японским премьером Синдзо Абэ. Как отметил Гарри Кертис из Колумбийского университета, «это положило конфликт вокруг Сенкаку туда, где ему и следует быть — на полку»[675]. Но не окончательно.

Китайско-северокорейские отношения, с одной стороны, развиваются в рамках сохранившихся союзнических отношений, чрезвычайно важных для КНДР. Китай рассматривает самостоятельную КНДР как ключевое звено своей собственной безопасности, опасаясь чрезмерного американского влияния в потенциальной единой Корее. Пекин воздействует на Пхеньян в рамках закрытых контактов, побуждая к разумной гибкости. Вместе тем, невосприимчивость северокорейского руководства к попыткам подтолкнуть реформирование экономики на основе китайского опыта, стагнация КНДР вызывают раздражение Пекина, как и несогласованная политика создания ядерного и ракетного оружия. В Пекине полагают, что «полномасштабное и значимое экономическое партнерство между Северной Кореей и Китаем вряд ли может стать реальностью до того, как Северная Корея откажется от программы создания ядерного оружия»[676]. Отношения с Южной Кореей довольно тесные, высок уровень торговли, крупных политических разногласий нет, если не считать проблемы с КНДР и американское военное присутствие в РК.

1 января 2010 года состоялось открытие зоны свободной торговли Китай — АСЕАН. Это 3-я по экономической мощи зона свободной торговли в мире после ЕС и НАФТА. КНР в отношении государств АСЕАН проводит тактичную политику, не вмешиваясь в их внутренние дела. Всем им КНР предоставляет более свободный доступ на свой рынок и допускает дефицит в торговле с ними (что принесло рекордные прибыли предпринимателям АСЕАН).

В октябре 2013 года на саммите АТЭС на Бали Си заявил о цели увеличить товарооборот с 400 млрд долл. в 2012 году до 1 трлн в 2020-м[677].

Впрочем, везде в ЮВА опасения от соседства с северным гигантом присутствуют. Китай не может поделить с Филиппинами одинокий риф Скарборо (китайское название — Хуанъянь), ценный только как место рыбного промысла. Весьма непросты отношения с Вьетнамом. В годы американской агрессии Пекин однозначно поддерживал ДРВ. Но когда объединенный Вьетнам стал претендовать на роль лидера комдвижения в Азии и региональной державы, Китай решил поставить его на место. КНР поддержал камбоджийский режим «красных кхмеров» в его конфликте с Ханоем, а когда вьетнамцы свергли этот режим, Пекин двинул войска во Вьетнам, где потерпел болезненное поражение.

В мае 2014 года в очередной раз обострились отношения с Ханоем, после того как китайский траулер протаранил вьетнамское рыболовецкое судно, и Китай установил буровую платформу в акватории Сиша, или Парасельских островов, которые обе страны считают своими. Позиция Пекина: он не пойдет «ни на какие уступки и компромиссы» в территориальном вопросе. В то же время китайское руководство осознает, что обострение территориальных споров с соседями повышает риск изоляции или создания их единого фронта, который с удовольствием поддержат США[678]. Что уже и происходит. В августе 2014 года председатель Комитета начальников штабов Джон Дэмпси стал первым американским военным такого ранга, который посетил Вьетнам впервые более чем за 40 лет, и речь шла о приобретении оружия США и о совместных усилиях по сдерживанию китайской мощи[679]. Впрочем, 29 октября 2014 года китайский лидер Си Цзиньпин выступил с программным заявлением, в котором провозгласил «политику добрососедства, основанную на дружбе, искренности, взаимной выгоде и инклюзивности»[680].

У Китая непростые отношения с Индией. Страны в их современном виде были образованы почти одновременно после Второй мировой войны и демонстрировали взаимные симпатии, которые, правда, омрачались взаимными подозрениями, пограничными спорами и претензиями обеих стран на лидерство в третьем мире, спорами по Тибету. Когда в 1959 году Пекин ликвидировал автономию Тибета, его лидер — Далай-лама XIV — бежал в Индию, где образовал правительство в изгнании. Сразу возобновились пограничные распри. Неру был уверен в нерушимости установленной британцами границы их империи, Мао считал их проявлением несправедливой империалистической политики и одним из символов национального унижения[681]. В 1962 году дело дошло до вооруженного конфликта, в котором Китай взял верх, сохранив контроль над районом Аксайчин, который Индия считает территорией своего штата Джамму и Кашмир. Москва тогда не поддержала КНР, а США и Великобритания начали прямые военные поставки в Индию. В 1993 и 1996 годах Китай и Индия подписали соглашения, по которым обязались уважать «линию фактического контроля».

В основе партнерств с Индией лежит взаимный экономический интерес, прежде всего, возрастающая торговля, выход на 100 млрд планировался на 2015 год. В то же время обе стороны признают, что конфликтная основа не исчезла, а политически «законсервирована». В Пекине не остались незамеченными шаги Индии по сближению с США, Японией, Австралией, имевшие место после заключения Дели в октябре 2008 года соглашения с Вашингтоном по сотрудничеству в ядерной области. Критически реагирует Китай на активизацию Индией военного строительства в районе спорных территорий. Напряжение вызывает взаимное наращивание влияния в стратегическом «подворье» другой стороны (Индия — во Вьетнаме и Сингапуре, Китай — в Мьянме, Бангладеш и Шри-Ланке).

С стороны Индии — особенно на неофициальном уровне — к Китаю обращен внушительный набор претензий: поддержка Пакистана, стремление стать региональным гегемоном, поддержка маоистов в Непале, подавление протестов в Тибете, желание контролировать ключевые отрасли в индийской экономике, искусственное создание профицита внешней торговли и т. д. В 2013 году было несколько вооруженных инцидентов на китайско-индийской границе с жертвами с обеих сторон[682]. Смягчили напряженность визиты Ли Кэцяна и Си Цзиньпина в Дели в 2013–2014 годах и индийского премьера Нарендры Моди в Китай в мае 2015 года.

Для Пекина традиционно приоритетным является пакистанский вектор. В Исламабаде также относят Китай к числу ближайших партнеров, несмотря на союзнические отношения с США. Пакистан заинтересован в более активном вовлечении Пекина в дела Южной Азии, что могло бы привести к корректировке баланса на субконтиненте не в пользу Индии. Сложилась система взаимной поддержки по продвижению в региональные организации: с ее помощью Китай получил статус наблюдателя в СААРК (Ассоциация стран Южной Азии), а Пакистан — в ШОС. В 2009 году были подписаны соглашения о помощи КНР в строительстве двух пакистанских АЭС, что особенно симптоматично, учитывая отказ Соединенных Штатов предложить Пакистану сделку в ядерной сфере, аналогичную той, которую они заключили с Индией. Пакистанский вектор будет объективно осложнять китайско-индийские отношения.

Центральная Азия для Китая — перспективно важный, стратегический тыл, в том числе и в его конкуренции с США, источник стабильных и все возрастающих поставок углеводородов и сырья. Китай стал крупнейшим инвестором и торговым партнером стран Центральной Азии, а для некоторых из них (Киргизии и Таджикистана) еще и важнейшим экономическим донором. Строятся новые линии коммуникаций, призванные соединять транспортные артерии ЦА. Наибольшие инвестиции Китаем в ЦА сделаны в приобретение нефтегазовых активов. Сегодня компании из КНР контролируют до 40 % всей нефтегазовой сферы Казахстана. На Китай ориентированы два крупнейших транспортных проекта, реализованных в регионе в последние годы: нефтепровод Казахстан — Китай (Атырау — Алашанькоу) и газопровод Туркмения — Китай (Саман-Тепе — Алатау). Достигнуты соглашения о строительстве двух газопроводов Казахстан — Китай пропускной способностью 40 и 10 млрд куб. м в год[683]. Заполнение Китаем образующегося в результате «ухода России» вакуума представляется некоторой части элит стран региона более предпочтительным, чем усиление влияния США, Турции, ЕС, а тем более исламских фундаменталистов. Но нельзя сказать, что в Центральной Азии «смирились» с неизбежным доминированием Китая. В политических кругах государств региона весьма распространены опасения по поводу перспектив зависимости от Китая.

В 2014 году Китай заявил о новых крупных инициативах на азиатском направлении: создании Азиатского инвестиционного банка, который будет соперником Всемирного банка, и вложении 40 млрд долл. в долгосрочный инфраструктурный проект Шелкового пути, призванный теснее соединить Китай с Центральной и Южной Азией[684].

Китай негативно рассматривает военное присутствие США в Ираке и, особенно, в Афганистане, оценивая его не столько в контексте антитеррористической борьбы, сколько как часть американского плана по военному окружению самого Китая. В этом контексте Пекину важно политическое сотрудничество с Тегераном. Исламская республика обеспечивает около 11 % потребностей КНР в импортных углеводородах — на Китай приходится около 22 % ее нефтяного экспорта. Кроме того, Пекин является одним из крупнейших инвесторов в нефтегазовый комплекс Ирана, куда из-за санкций не могут вкладывать крупнейшие международные энергетические компании. Китай занимает солидарную с Россией позицию по Ближнему Востоку, по ситуации в Сирии. Вместе с тем Китай поддерживает отношения и с союзниками США в регионе. В 2009 году Китай стал крупнейшим покупателем саудовской нефти. Саудовские компании активно инвестируют в нефтеперерабатывающие и нефтехимические проекты в Китае. В сравнении с США, чья поддержка Израиля постоянно создает сложности в двусторонних связях, отношения с Китаем менее нагружены и легче приводят к взаимной выгоде. Примерно пятая часть китайского нефтяного импорта приходит из Саудовской Аравии.

В ноябре 2006 года в Пекине состоялся китайско-африканский саммит с участием 48 лидеров стран континента (от приглашения традиционно отказались пять союзников Тайваня). Было объявлено о выводе отношений на уровень стратегического партнерства. КНР выдала кредитов 5 млрд долл., а 12 китайских госкомпаний заключили контракты с африканскими правительствами на 2 млрд, крупнейшие из которых — освоение нефтегазовых месторождений в Либерии, постройка железной дороги в Нигерии и строительство ГЭС в Гане. После этого многие политики и СМИ на Западе заговорили об угрозе китайской экспансии на Черный континент и утрате позиций США и ЕС.

Эти разговоры резко усилились после аналогичного форума 2009 года в Шарм-эш-Шейхе, где Вэнь Цзябао пообещал выделить Африке льготных кредитов еще на 10 млрд долл. и создать фонд с уставным капиталом в 1 млрд для кредитования средних и мелких африканских компаний. Пекин ввел нулевую пошлину на 95 % товаров из беднейших стран Африки, списал долги самым безнадежным должникам, предоставил медицинское оборудование 30 госпиталям, начал строить 50 школ и осуществлять 100 проектов по производству энергии из возобновляемых источников. Была расширена программа обучения африканцев в китайских вузах.

КНР вышла на первое место по товарообороту с Черным континентом, опередив США и Францию. Если в 1995 г. объем торговли КНР с Африкой составлял 6 млрд долл., то в 2010 году превысил 130 млрд, а по итогам 2012 года — 200 млрд. Огромные инвестиции направляются в топливно-энергетический и горнодобывающий секторы стран Африки. Инвестиционные риски покрывает специально созданный China-Africa Development Fund. В большинстве африканских стран работают постоянные торговые миссии КНР. В Пекине открыта китайско-африканская торговая палата, ведутся переговоры о создании зоны свободной торговли с государствами Юга Африки.

Стремительное укрепление позиций Китая в Африке на фоне ослабления влияния западных стран вызывает озабоченность последних, обвиняющих КНР в безразличии к нарушениям прав человека, коррупции и авторитаризму. В 2011 году Хиллари Клинтон, выступая в Замбии, прямо обвинила Китай в проведении политики «нового колониализма». Многие африканские лидеры «не на публику» также высказывают опасения относительно того, что амбициозные проекты Китая могут привести к «новому экономическому закабалению африканцев». А ряд экспертов был склонен рассматривать даже операцию НАТО против Ливии как, не в последнюю очередь, антикитайскую акцию. К ее началу в Ливии работало 75 крупных китайских компаний, заключивших контрактов на 18 млрд долл[685]. Впрочем, среди населения континента антикитайские настроения уступают антиамериканским. Опрос PEW Research Center в Сенегале 86 % населения положительно оценили роль Китая в их стране, роль США — 56 %; в Кении — 91 % против 74 % и т. д[686].

И Китай не ослабляет своих усилий по проникновению в Африку. Си Цзиньпин в ходе своего первого зарубежного турне через Москву направился в Танзанию, а затем на саммит БРИКС в ЮАР, а оттуда в Конго. Повсюду китайский лидер обещал «уважать достоинство и независимость африканских держав». Эти слова сопровождались обязательствами выделить льготные кредиты в размере 20 млрд долл., бесплатно обучить 30 тысяч африканских специалистов и 18 тысяч студентов в китайских вузах. Только на модернизацию портов и железных дорог ЮАР Пекин предоставит кредит в 5 млрд долл. А резервный банк ЮАР объявил о намерении держать до 3 % международных резервов в юаневых активах[687]. В крупнейшей африканской стране — Нигерии часто можно услышать, что Китай оккупирует страну. В Лагосе, где живут более 17 тысяч китайцев, — огромный Чайнатаун, на въезде в который висит огромный плакат: «Да здравствует китайско-нигерийская дружба!» Рынки и магазины забиты китайскими товарами. Но основной интерес Пекина — нефть, в добычу которой в бассейне Бида он инвестировал 10 млрд долл[688]. На Черном континенте работают более тысячи китайских компаний, в которых занято более миллиона граждан КНР, которые реализуют 1200 масштабных совместных проекта[689].

Приоритетную роль в системе связей КНР с Латинской Америкой имеют ее отношения с Бразилией, Мексикой, Аргентиной, Венесуэлой, а также диалоговые механизмы с интеграционными объединениями (МЕРКОСУР, Андское сообщество, группа РИО, КАРИКОМ).

Пекин заключил соглашения о свободной торговле с Чили в 2005 году и Перу в 2009-м, вступил в Межамериканский банк развития, в Межамериканскую инвестиционную корпорацию и Многосторонний фонд инвестиций. За первое десятилетие XXI века объем товарооборота увеличился в 10 раз за счет сотрудничества в сферах добычи полезных ископаемых, транспорта, коммуникаций, производства продуктов питания и связанной с этим инфраструктуры. С бразильской компанией «Петробраз» заключен контракт на совместную разработку месторождений нефти на атлантическом шельфе (общая стоимость — 20 млрд долл. США). Совместные проекты китайских нефтяных компаний с венесуэльской ПДВСА в бассейне реки Ориноко оцениваются в 6 млрд долл. Кроме того, китайцы приобрели акции аргентинской нефтяной компании «Бридас» на 3,2 млрд долл. Вместе с тем и здесь китайская экспансия вызывает беспокойство.

В Пекине все больше понимают необходимость экспорта идей и культурных ценностей, что непривычно из-за традиционной самодостаточности китайской цивилизации, сложного и не всегда адекватного восприятия китайских ценностей в других регионах планеты. Основными источниками китайской «мягкой силы» считают культуру и успехи китайской модели модернизации. Проводники китайской «мягкой силы» — масштабные мероприятия типа Олимпиады-2008 и ЭКСПО-2010, активно работающие сети Институтов Конфуция по всему миру, все возрастающий прием иностранных студентов, появляющиеся глобальные китайские культурные бренды, создание китайских аналогов CNN и Голливуда.

Первый в мире Институт Конфуция был открыт еще в 1994 году в Узбекистане. По числу таких структур в зарубежных странах Китай далеко превзошел Россию и догоняет Британский совет — признанного мирового лидера по экспорту образовательных услуг, продвижению национального языка и культуры. Число Институтов Конфуция в мире планируется к 2020 году довести до тысячи. Интенсивно расширяется сеть китайских газет, журналов, радио– и телеканалов, а также информационных интернет-сайтов на разных языках: французском, английском, испанском языках, арабском, французском, русском, португальском. ««Синьхуа» занимает офис на Таймс-сквер, где установлен огромный экран, показывающий программы медиагруппы, которая начинала как Информационное агентство Красного Китая… В Вашингтоне китайская государственная телекомпания CCTV заняла новую штаб-квартиру, из которой намеревается соперничать с международными телеканалами, такими, как аль-Джазира»[690], — с явным неодобрением констатировал журнал «Time».

Важным уровнем присутствия Китая в глобальном информационном пространстве является стремительно развивающаяся культурная индустрия КНР, включающая шоу-бизнес, анимацию, компьютерные игры, кинематографию, телевидение, издательство, рекламу. Основными потребителями культурной продукции являются этнические китайцы, проживающие за границей. Однако растет и роль сугубо иностранной аудитории. Китайские актеры и режиссеры (Джеки Чан, Чжэт Ли, Чжан Имоу) на протяжении многих лет работают в американском Голливуде[691]. Накануне открытия XVIII съезда КПК в 2012 году у Китая появился еще один козырь — присуждение Нобелевской премии по литературе писателю Мо Яню.

Главная цель национального возрождения, конечно, заключается в восстановлении положения Китая в качестве регионального лидера в Азии, которое он занимал на протяжении 18 из 20 прошедших веков. Неудивительно, что КНР жаждет мира и стабильности внутри страны и на международной арене, чтобы наверстать упущенное и склеить осколки своей древней цивилизации, которая долгое время напоминала разбитую вазу времен династии Мин. Пекин также надеется достичь хотя бы подобия былого величия и славы. «Китай поддерживает старомодную, хрестоматийную вестфальскую архитектуру сдерживающих друг друга национальных государств, которую Меттерних метко и точно сравнил с «равновесием большого канделябра»[692], — считает Дэниел Фунг.

«В результате комплексной модернизации Китай вернул себе чувство цивилизационной полноценности и оптимизма»[693], — справедливо замечают российские китаисты. Трудно найти страну, с большей уверенностью смотрящую в будущее.

Коллектив восходящего солнца

Япония — одна из самых оригинальных и сложных для понимания стран на планете. Японская цивилизация возникла в борьбе со стихийными бедствиями — землетрясениями, цунами, извержениями вулканов. Во многом именно стихия сформировала уникальную японскую культуру с ее эстетикой возрождения из пепла, способствовала воспитанию силы духа, трудовой этики, способности к самоорганизации, коллективистского поведения. Не случайно у японцев есть поговорка: «Нихондзин-но ти га нагарэтэ иру». «Японская кровь продолжает течь».

Хантингтон, определяя ее место в череде цивилизаций, приходил к выводу: «Наиболее значимая страна-одиночка — это Япония. Ни одна другая страна не разделяет ее самобытную культуру, а японские мигранты ни в одной стране не составляют значительной доли населения и не ассимилировались в культуры этих стран… Одиночество Японии усиливает и тот факт, что ее культура в высшей степени обособлена и не имеет потенциально универсальной религии (христианство, ислам) или идеологии (либерализм, коммунизм), которые можно было бы экспортировать в другие общества и таким образом установить культурную связь с этими обществами»[694].

Страна занимает острова Японского архипелага, протянувшиеся примерно на 3400 км вдоль восточного побережья Евразии. Территория Японии — 372,3 тыс. кв. км — состоит из четырех главных островов (Хонсю, Хоккайдо, Кюсю и Сикоку) и около 3900 небольших и совсем крошечных.

«Путь гор» — таково одно из толкований древнего имени страны — Ямато. 16 горных вершин поднимаются выше, чем на 3 тысячи метров. Из 150 вершин около сорока — действующие вулканы. Отсюда — повышенная сейсмичность Японии, особенно самого крупного острова — Хонсю. Ежегодно фиксируются около полутора тысяч землетрясений. Если же эпицентр землетрясения находится в море, возникают цунами. Нередки циклоны и тайфуны. Стихийные бедствия — одна из главных причин врожденной стойкости к превратностям судьбы.

Происхождение Японии — одна из неясных страниц мировой истории. Она как бы возникла из небытия уже сложившимся государством. Но непрерывность событий и времени в собственной стране — своеобразная навязчивая идея японского исторического сознания. Наиболее ранние сведения о Японии дают корейские и китайские династические хроники и истории, написанные в первые века нашей эры. Собственно, японские письменные источники появились в виде полумифических хроник только в VIII веке: «Кодзики» («Заметки о событиях прошлого») и «Нихонсёки» («Анналы Японии»).

В VI–VII веках клановое общество обретает черты полноценной государственности. Одной из важнейших причин этого стала встреча с Китаем. Мощь цивилизации, существовавшей уже не одно тысячелетие к тому моменту, как Япония появлялась на историческом горизонте, наблюдали посольства, отправляемые к китайскому двору династии Суй регентом при императрице Суйко принцем Сётоку Тайси. Началось проникновение из Кореи и Китая буддизма и конфуцианства, письменности, оттуда приходили высокое ремесленное производство, шелководство, чайная культура, новые формы орошения. Японцы, посещавшие Китай, не только восхищались роскошью двора, но и выражали тревогу по поводу его военной мощи, что подвигало к радикальным реформам, продолжавшимся весь VII век: сначала по инициативе принца Сётоку Тайси, затем — клана Сога, императоров Тэндзи и Тэмму. Были заложены основы государственной структуры рицурё, по сути воспроизводившей китайские порядки. Императорский двор активно поддержал распространение буддизма, который в 594 году стал государственной религией, тогда же началось строительство храмов Ситэнодзи и Хорюдзи, которые положили начало японской архитектуре в китайском стиле. Были введены в обращение иероглифы, а китайский язык — адаптированный к местной фонетике — стал официальным (первыми его преподавателями были корейцы).

В это же время страна получила название «Нихон» или «Ниппон» — «Страна восходящего солнца». Почему не Ямато? Одно из значений иероглифа, которым записывалось это название, звучало как «карлики, лилипуты», а другое — «далекий», «окраинный». Это не нравилось амбициозной правящей элите Японии, которая быстрыми темпами наверстывала отставание от великого соседа. Новое название и флаг — красный шар солнца на белом полотнище — имеют прямое отношение к солярной символике государственной идеологии. А откуда взялось название «Япония»? К нам оно пришло из европейских языков в XVII веке. Острова, лежавшие к востоку от восточного края земли, в Китае называли «жи-бэнь-го» (солнце-корень-страна). Иероглифы «жи-бэнь» на диалектах Южного Китая произносятся как «я-пон»[695].

На становление японской цивилизации Китай оказывал огромное влияние. «Китайская цивилизация преобладала на японских островах в течение многих веков, — утверждал Фернан Бродель. — Причем ее расцвет сопровождался такими деформациями, что зачастую она становилась неузнаваемой (пример тому буддизм, который в форме учения Дзэн стал идеологией «кровавых самураев» начиная с XII в.). В других случаях, напротив, китайская цивилизация в Японии сохраняла свои архаичные формы, уже преданные забвению в самом Китае (например, китайская музыка, утраченная в Китае, сохранилась в Японии)»[696].

Вместе с тем государственное устройство Китая и Японии заметно отличалось. В китайской традиции с глубокой древности господствовало представление о «Небесном мандате» (тянь мин) на управление Поднебесной, который дается конкретному правителю и династии в целом самим Небом. В Японии подобная доктрина прижиться не могла из-за совершенно иного отношения к персоне императора: согласно синто, император является прямым потомком богини Аматэрасу, то есть — живым божеством. Джеймс Джордж Фрэзер так описывал природу власти микадо: «Он есть воплощение богини солнца, правящей над всей вселенной, включая богов и людей. Один раз в год все боги делают ему визит и проводят месяц при его дворе. В течение этого месяца, который называется обязательным, никто не посещает храмы, потому что все пребывают в убеждении, что они пусты»[697]. Ни о какой смене династии даже речи быть не могло.

В Японию, так же как в Корею и Вьетнам, проникли из Китая конфуцианство, буддизм и даосизм, но в состав «триады учений» даосизм включен не был, его место занимает исконная японская религия — синто (дословно — «путь богов») — культ природы и предков. Синто утверждает, что все в мире одушевлено, а значит — наделено святостью: и гора, и радуга, и лотос и т. д. Аматэрасу — богиня Солнца — является главой этих 8 миллионов божеств-ками. Синто — обожествление природы, рожденное восхищением ею. Японцы поклонялись предметам и явлениям окружающего мира не из страха перед грозными силами природы, а из чувства благодарности к ней за щедрость, многоликую красоту. Синто не требует от верующего ежедневных молитв, достаточно присутствия на храмовых праздниках и приношений за исполнение обрядов. В быту исповедующие синто проявляют свою религиозность обеспечением чистоты. Грязь ассоциируется со злом, а очищение служит основой всех обрядов.

Две несхожие религии — синтоизм и буддизм, языческий культ обожествления природы и вероучение с глубокой философией — мирно ужились в японской цивилизации и продолжают сосуществовать. «Поскольку синтоистские ритуалы акцентировались в основном на обращении к ками за помощью именно в земном существовании, а буддизм занимался судьбой души после смерти тела, человек мог практиковать оба эти вероучения, — подчеркивал американский японист Джеймс Мак-Клейн. — …На протяжении столетий, последовавших за появлением в Японии буддизма, ками в глазах как религиозных авторитетов, так и простых верующих превратились в воплощения будд и бодхисаттв»[698]. На территории синтоистских святилищ стали строиться буддийские пагоды. Считалось, что боги синто надежнее всего защитят Будду от злых духов. Третьим компонентом японской «триады учений» стало конфуцианство. В период сёгуната Токугава оно ляжет в основу воспитания и образования.

При этом порой веру японцам заменяет эстетика, поклонение прекрасному, культ красоты. Именно эстетические нормы во многом определяют жизненную философию японской цивилизации. Существует определение японской культуры как «фольклора четырех времен года» или «цивилизации сосновой иглы» (умение наслаждаться красотой сосновой хвоинки, не пытаясь охватить взором целое дерево). Характерная черта японской культуры — природоподражательность, она строится по образцу природы.

Японцы — коллективисты. Связано это, скорее всего, с традициями рисоводства, которое эффективно лишь при участии не менее двух десятков человек. Горный ландшафт вынуждал селиться отдельными, небольшими, прижатыми к подножию деревнями. Знать старалась не допускать ухода крестьян в чужие владения. В Японии вплоть до XIX века старались даже не возводить мостов через реки, чтобы затруднить сообщение. Все это и определило стиль жизни нации: из года в год, в одном и том же месте, дверь в дверь с одними и теми же соседями, подчиняя свои интересы коллективу.

На протяжении веков основной социальной единицей считалась патриархальная семья. Родовая единица «иэ» («дом») предполагала близость людей по крови в сочетании с заветами предков. Реестры, в которые сельские и городские управы заносили все важные события — рождения, смерти, бракосочетания, заслуги и проступки — на протяжении веков выступали действенным средством управления поведением: считалось позором, если в книгу попадали факты, порочащие семью.

Обожествление императора в сочетании с военно-феодальными порядками предопределило существование на протяжении многих веков системы правления, именуемой сёгунат: диктатуры сильнейшего в военном, политическом и экономическом отношении клана. Его глава носил титул сёгун («полководец», «военачальник»; полное название титула звучит как сэйи-тайсёгун — великий полководец и покоритель варваров) и обладал практически абсолютной властью в стране. При этом сёгуны, изолировав императоров от вопросов управления страной и оставив им право «общаться с богами», никогда не покушались на свержение правящей династии и провозглашение новой, как это неоднократно бывало в Китае. Сёгунские династии существовали параллельно с императорской[699]. В истории Японии выделяют три периода правления сёгунов: сегунат Минамото со столицей в Камакура (1192–1333), сёгунат Асикага с центром в Муромати (1338–1598) и сёгунат Токугава — в Эдо (1603–1867). Эпоху сёгунатов часто сравнивают с западным Средневековьем. «Вечное противостояние элит между кугэ, знатью императорского двора, и буси, воинами — одна из оригинальных черт японской цивилизации. Обозначившись в XII веке, это противостояние продлилось вплоть до эпохи Мейдзи»[700], — пишет французский японист Мишель Вие.

В Японии, в отличие от Китая, развилась сильная военная традиция. Почему? В Китае воины никогда не выделялись в отдельное сословие, занятие военным делом не считалось престижным. Настоящий воин должен одерживать победы, не воюя. Воинские заслуги не шли ни в какое сравнение с успехами в сфере государственного управления или в литературе. В Японии же, напротив, воинская доблесть была превыше всего.

Можно предположить, что здесь сыграл свою роль буддизм в его специфической японской форме дзэн-буддизма, сыгравший существенную роль в воспитании поколений самураев, проходивших выучку в дзэнских монастырях с их суровой дисциплиной и повиновением наставнику. Но почему буддизм, миролюбивый по своей сути, стал воинственным именно в Японии? Видимо, острое соперничество знати за ограниченные ресурсы, контроль над территориями и людьми при недостаточно сильной и эффективной власти центра способствовало выходу на передний план принципа силы.

Елисеевы подчеркивают: «Воины — буси, которые удерживали власть с XIII по XIX век, были не отъявленными милитаристами… а правителями, роль которых в организации такой гражданской деятельности, как образование и торговля, была выдающейся; будучи убежденными сторонниками конфуцианской этики, буси были очень образованными людьми, авторами политических и экономических сочинений»[701]. Низшая часть сословия буси состояла из мелкого военного дворянства — самураев — воинов на службе у князей. Самурай должен был беспрекословно отдать жизнь за своего сюзерена, а за малейшее нарушение совершить самоубийство — вспороть себе живот, предварительно написав предсмертное стихотворение. Кодекс чести самурая «Бусидо» считался — и во многом до сих пор считается — образцом достойного служения.

Япония была едва ли не единственной страной Востока, в чьем развитии период индустриального колониализма и энергичной вестернизации означал не кризис, а, наоборот, интенсивный подъем. Все это происходило без радикальной ломки устоявшихся традиций. Хантингтон замечал: «С началом реставрации Мейдзи к власти в Японии пришли динамичные группы, которые изучили и переняли западные технологии, практику и институты, после чего начали процесс японской модернизации. Однако они провели ее таким образом, что сохранили основные черты традиционной японской культуры, которая во многих отношениях помогла модернизации и которая позволила Японии вспомнить, переформулировать и дополнить элементы этой культуры, чтобы поддержать и оправдать свой империализм в тридцатые-сороковые годы двадцатого века»[702].

Революция Мейдзи привнесла важнейшие изменения: открытие некоторых портов для иностранцев и отправка японцев за границу для обучения и сбора информации; восстановление централизованной власти в лице императора (реставрация); модернизация армии, экономики и государственных институтов с использованием достижений Запада. Император Муцухито (Мейдзи), ставший единоличным правителем после уничтожения сёгуната, и действовавшие от его имени советники в ходе реформ 1860–1870-х годов ликвидировали феодальные уделы и наследственные привилегии князей-даймё, подорвали основы самурайства. Япония была разделена на губернии и префектуры во главе с назначаемыми из центра чиновниками. Их кадры комплектовались из тех же даймё и самураев, но это были уже не независимые аристократы, а находившиеся на службе у государства и получавшие жалованье из казны чиновники. Причем чиновники, не имевшие бюрократических традиций и потому еще не погрязшие в коррупции (вы можете себе представить коррумпированного самурая?), не научившиеся бюрократическим проволочкам.

Создавалась стройная административно-бюрократическая система, основанная на равенстве сословий, усилении роли казны и единой финансовой системы.

Хотя самурайство как сословие было отменено, кодекс бусидо продолжал жить, и он не позволял усомниться в превосходстве Японии. Для защиты от западного господства был выбран прагматичный путь — наращивать силу. Быть современным для японцев стало означать — быть победителем в различных областях жизни, прежде всего — на поле боя. Создание сильной армии и, особенно, флота стало задачей номер один, что еще больше подтянуло за собой промышленное развитие. Правительство взяло на себя строительство наиболее крупных предприятий (арсеналы, металлургические заводы, верфи), а затем, согласно принятому в 1880 году закону, за символическую плату продала их в руки крупных компаний, таких как Мицуи, Мицубиси, Фукава.

В 1889 году от имени императора был обнародован текст конституции. Создавалась конституционная монархия с большими правами императора, которому принадлежало и право законодательной инициативы. Парламент был созван в 1890 году, причем правом избрания нижней его палаты (верхняя напоминала палату лордов) пользовались не более 1 % налогоплательщиков страны.

Но это не привело к формированию политической системы западного типа. «До соприкосновения с Западом Япония уже располагала сильным правительством, имевшим многие черты верховной бюрократии, в котором баланс государства и общества был сильно смещен в сторону государства, — писал Фукуяма. — Существовали различные социальные группы — крестьяне, купцы и военные, — но они не были организованы для коллективных действий на манер, сравнимый с европейскими независимыми городами, церквями, гильдиями и т. п.» Гражданское общество до сих пор гораздо слабее и менее организовано, чем на Западе[703]. Фернан Бродель точно описывал суть перемен: «Сын солнца, почитаемый в храмах за свое божественное происхождение, велел приступить к индустриализации страны. Чтобы выполнить эту волю, Японии не понадобилось новой идеологии или религии — они уже существовали. Они-то и позволили управлять Японией, как одним человеком»[704].

Япония — единственная из неевропейских стран, чье развитие уже к рубежу XIX–XX веков позволило ей не просто сравняться с ведущими европейскими державами, но и стать одной из наиболее влиятельных и успешно развивающихся стран, вступивших в борьбу за передел мира. Вчерашние самураи и их потомки, ставшие офицерским корпусом новой армии, воспитывались в готовности умереть во имя величия новой Японии и ее императора. Но если ранее дух самураев реализовывался в междоусобных войнах, то теперь он направлялся вовне. В конце XIX века получает распространение концепция «азиатизма», отражавшая претензии националистов на лидерство Японии в Восточной Азии. Япония претендовала на роль «старосты азиатской семьи». Именно так интерпретировался лозунг «восемь углов под одной крышей» (хакко итиу)[705].

Эти претензии, как мы знаем, вовлекли Японию в союз с гитлеровской Германией и привели ее в стан проигравших во Второй мировой войне. «Поражение в войне обернулось глубоким шоком системы. Все, что было в их умах, потеряло свою ценность и было отвергнуто»[706]. Япония лишилась всех своих колониальных владений и завоеванных территорий. Встал вопрос о ее статусе, и здесь свое слово сказали американцы, оккупировавшие страну. Японские правительственные органы были обязаны проводить в жизнь директивы штаба американского главнокомандования.

В октябре 1946 была принята парламентом и 3 мая 1947 года вступила в силу новая Конституция. В 9-й статье декларировался отказ от применения вооруженной силы как средства разрешения международных конфликтов и от создания с этой целью вооруженных сил. Были проведены чистка государственного аппарата от военных преступников, децентрализация полицейской системы, реформа системы образования. Как заметил приехавший в Японию Джордж Кеннан, «американская военная администрация действовала в этой области слишком догматично, безлико и карательно, мало чем отличаясь от тоталитарных режимов»[707].

Во многом под влиянием подобных оценок с конца 1948 года Соединенные Штаты начали проводить «обратный курс»: была принята «программа экономической стабилизации», способствовавшая восстановлению позиций японских монополий, в 1950 году создан полицейский резервный корпус как основа будущей армии. 8 сентября 1951 года на конференции в Сан-Франциско был подписан мирный договор с Японией, в котором, кстати, она отказывалась от Курильских островов (СССР отказался его подписать). В этот же день был заключен японо-американский «договор безопасности», который предоставил США право создавать свои базы и на неопределенный срок держать свои войска в Японии.

Первое — откровенно проамериканское — правительство Иосиды в декабре 1954 года ушло в отставку. Новое правительство возглавил Итиро Хатояма — президент основанной в 1954 году Демократической партии, которая после слияния с либералами получила название Либерально-демократической партии Японии. Она окажется правящей на следующие 54 года. Раны Второй мировой войны с 1950-х годов залечивались быстро. Японский капитал в новых и весьма благоприятных для него условиях стал наращивать темпы роста, что и заложило фундамент феномена Японии.

Япония, в отличие от Китая или СССР, никак не была ограничена в возможностях получения западных — прежде всего, американских — технологий и ноу-хау, активно скупала по всему миру и активно внедряла десятки тысяч патентов и лицензий. Земельная реформа и ликвидация помещичьего землевладения привели к созданию большого количества индивидуальных хозяйств, демонстрировавших высокую производительность. Япония была избавлена от высоких военных расходов, что увеличивало норму накопления. При этом страна получала огромные военные и связанные с ними заказы от Соединенных Штатов в годы их войн в Корее и во Вьетнаме[708].

Япония опережала едва ли не весь остальной мир (за возможным исключением Швеции) в создании социального государства. От лозунга «все люди солдаты» страна перешла к лозунгу «все люди должны иметь страховку», активно укрывая своих граждан от превратностей жизни. С 1950 по 1974 год экономика росла в среднем на 10 % в год. В 1980 году Япония производила 15 % мировой промышленной продукции, выйдя на 2-е место в мире по объему ВВП[709]. После чего ее экономика… встала.

Что же произошло? В 1985 году Соединенные Штаты, обеспокоенные низкой конкурентоспособностью американских товаров, убедили крупнейшие экономики, включая Японию, увеличить стоимость своей валюты (Плазовское соглашение). Японские экспортеры стали нести потери, которые решили компенсировать финансовыми спекуляциями, после чего деньги потекли на Токийскую фондовую биржу и в недвижимость. Начал раздуваться капитал кредитных организаций, и японские инвесторы бросились приобретать зарубежные активы — от государственных облигаций до небоскребов и курортов. К 1988 году все десять крупнейших банков мира были японскими, индекс Nikkei вырос на 300 %, а японская недвижимость по своей совокупной стоимости превысила американскую. Чтобы охладить рынок, Банк Японии в 1989 году поднял учетную ставку с 2,5 до 4,25 %. Инвестиционные банкиры начали паническую распродажу, фондовый рынок за несколько месяцев потерял 6 трлн долл. капитализации[710].

В 1991 году экономический рост Японии фактически прекратился. Инвестиции падали из-за большого объема накопленных банками «плохих долгов», началась дефляция на фоне неспособности правительства и бюрократии, сращенных с бизнесом, принять болезненные для предпринимателей решения. Для оживления экономики власти прибегли к увеличению государственных расходов на инфраструктуру и строительство за счет выпуска облигаций, которые покупало, главным образом, собственное население. Государственный долг начал быстро нарастать в период депрессии 1990-х годов, и по отношению накопленного долга к ВВП Япония заняла первое место в мире. Она стала также жертвой своих чрезмерных социальных обязательств в условиях сокращения числа трудоспособного населения и увеличения количества пенсионеров и иждивенцев.

Расширение экспорта в результате улучшения положения в мировой экономике и масштабная программа антикризисных мер стали главными факторами восстановления японской экономики. Но все рухнуло 11 марта 2011 года, когда северо-восточное побережье острова Хонсю было разрушено катастрофическим землетрясением магнитудой в 9 баллов и накрыто цунами, что вызвало разрушение атомной станции в Фукусиме. «Тройной удар» унес жизни более 20 тысяч человек и оставил без крова более 150 тысяч. Суммарная величина ущерба составила более 430 млрд долл., 7 % годового ВВП Японии. До сих пор 170 тысяч человек обитают во временных жилищах. Считается, что преодоление последствий катастрофы займет 30–40 лет[711].

Непростая ситуация складывалась в сфере внешней торговли. Японские корпорации уступили компаниям Южной Кореи, Тайваня и Китая мировое первенство в производстве электронных компонентов, персональных компьютеров, телевизоров, энергосилового оборудования, черных металлов и пластмасс. Лидерство сохраняется в области уникального оборудования (суперкомпьютеры), в производстве медицинской техники и новейших лекарственных средств, строительных машин.

Япония попала и в демографическую ловушку. Численность населения в трудоспособном возрасте, определяемом с 15 до 64 лет, достигла максимума в 1995 году — 87,3 млн, а к 2012 году сократилась до 81,5 млн человек. Доля лиц в возрасте старше 65 лет в общей численности населения удвоилось с 1990 до 2010 год, в абсолютных цифрах — с 18,3 до 29 млн человек[712]. Продажи памперсов для пожилых превысили продажи для малышей. Япония стала своего рода демократической геронтократией, где старшее поколение — решающая политическая сила, политический вес которой заметно превосходит ее численность. Во-первых, пенсионеры участвуют в выборах активнее других. Во-вторых, избирательные округа нарезаны таким образом, что регионы с пожилым населением имеют большее представительство в парламенте. Японские корпорации переполнены пожилыми сотрудниками, получающими большую зарплату, чем их более молодые коллеги. Социальные лифты закупорены сверху.

Уровень безработицы, составляющий менее 5 %, по международным меркам является низким. Однако для Японии, где на протяжении послевоенных лет безработицы как социального явления практически не существовало, это наиболее высокий показатель за несколько десятилетий. Число временных рабочих, не имеющих страховок и социального обеспечения, вырос к 2012 году до 20 млн человек (34 % рабочей силы). Суицид и «кароши» (смерть от изматывающей работы) все чаще поражают молодых мужчин. Растет число «хихикомори», как называют молодых людей, не выдержавших выпускных экзаменов в престижных университетах или не получивших сразу после их окончания работу в крупной корпорации. У них уже, скорее всего, никогда не будет «второго шанса»[713]. Уровень бедности (по японским меркам — это душевой доход менее 12 тыс. долл. в год) достиг 14 %, вдвое больше, чем десятилетием ранее. Бросается в глаза рост числа бездомных на улицах японских городов.

Долгое время Япония переживала период политической нестабильности: ни один из шести кабинетов, предшествовавших избранию Синдзо Абэ в 2012 году, не продержался у власти больше года. Но это не было особенностью момента: с 1885 года в стране сменилось 96 премьеров, то есть средний срок пребывания каждого у власти — 1,4 года[714].

Проблемы современной Японии связаны не только с экономикой, но являются производной и от особенностей политической системы. Институты представительной демократии были привиты стране, где до 1945 года органичные предпосылки для такой демократии отсутствовали. Современная политическая система Японии по целому ряду параметров отличается от западных. При теоретической многопартийности доминирует одна партия. Даже премьеры сильно зависимы от фракционной расстановки сил в парламенте и в правящей партии, от несменяемой высшей карьерной бюрократии, которая пользуется авторитетом в обществе и считает себя незаменимой. Бюрократия сохраняет монополию на информацию, которая сама определяет уровень гласности в отношении правительственной политики. Под давлением правительства с основных каналов в рутинном порядке удаляются ведущие популярных программ. Даже иностранные журналисты жалуются на попытки цензуры. «Репортеры без границ» за 5 лет снизила Японию на 50 позиций в рейтинге свободы слова, в котором страна опустилась на 61-е место[715]. Подзаконные акты имеют большее значение, нежели законы. Внушителен масштаб «серой зоны» принятия решений из-за взаимного переплетения интересов бюрократии, политических кругов и бизнеса[716]. В Японии существуют влиятельные политические династии: четыре из последних шести премьеров — Абэ, Фукуда, Асо, Хатояма — были детьми или внуками председателей правительства. Две пятых депутатов от ЛДП гарантированно избираются от округов, которые раньше представляли их отцы, деды или дяди[717].

Во время избирательной кампании 2012 года Абэ призывал к «неограничнному стимулированию» экономики в размере 15 трлн иен (181 млрд долл.), снижению высшей планки налогов на корпорации с 38 % до 20 %, чтобы добиться 2-процентной инфляция и 3-процентного роста ВВП[718]. Платформа ЛДП призывала отказаться от послевоенной Конституции и заменить ее документом, который подчеркивал бы «японскую честь и японскость», пересмотреть «несправедливый» взгляд на роль страны во Второй мировой войне как агрессивную[719]. После победы ЛДП председатель Банка Японии Харухико Курода объявил об удвоении денежной базы в течение двух лет и о вложениях в государственные облигации и акции, чтобы разогнать инфляцию до 2 % за два года[720].

Абэ получил карт-бланш на проведение любой политики[721].

В первом квартале 2013 года экономический рост достиг 4 % в годовом выражении, подстегиваемый ростом потребительского спроса и экспорта, но уже в четвертом квартале замедлился до 1 %, что дало среднегодовой рост в 2,6 %. Инфляция разогналась до 3,5 %, ВВП вновь начал расти — 6 % в первом квартале 2014 года, но при этом фондовый рынок потерял 13 %. С 1 апреля 2014 года был повышен с 5 до 8 % налог на продажи. Это не только не вызвавший восторга у населения, но и привело к падению ВВП на 7,1 % за квартал. Не случайно, что агентство Мудиз понизило кредитный рейтинг Японии до уровня А1, что ниже китайского или южнокорейского, на уровне Эстонии или Бермудских островов[722].

Главные риски аналитики видят в возможности долгового коллапса Японии. Пока японские инвесторы готовы под очень низкий процент оплачивать госдолг (95 % долга находится на руках граждан через банки, страховые компании и пенсионные фонды). Но если рост остановится, настроение граждан может измениться[723]. Очередной доклад МВФ 2014 года фиксировал, что «первоначальный импульс абеномики был сильным, но, похоже, он иссякает» и указывал на риски возвращения к низкому росту и дефляции[724]. В современной экономической науке слово «Япония» порой используется почти как ругательство, как символ экономической неэффективности. Пол Кругман, желая подчеркнуть неудачи экономической политики Швеции, написал, что она превращается в Японию[725].

Государственный долг в 2015 году достиг 229 % ВВП, что явилось следствием дефляции, удвоения — с 12 до 24 % ВВП — социальных расходов при стагнации доходов на уровне трети ВВП и увеличения расходов на обслуживание долга (четверть бюджета). Дефицит бюджета (без учета обслуживания долга) — 6,6 % ВВП, рост цен на нуле. Если в Китае цены на жилье падают, то в Японии, напротив, резко растут из-за низких ставок кредита, сильного предложения денег и ослабления иены. Японцы покупают квартиры меньшего размера, чем несколько лет назад[726].

Сегодня можно услышать, что традиционные качества японского общества и стали тормозом для развития. Жесткая система полной лояльности работодателю исключает несогласие с руководством и сдерживает инициативу. Нетранспарентная корпоративная культура, к тому же отторгающая иностранцев, оказалось плохо приспособленной к условиям XXI века. «Гармония между инсайдерами сопровождается отторжением аутсайдеров. Приверженность к консенсусу идет вместе с сопротивлением к инновациям. Лояльность авторитетным фигурам не сопровождается желанием бросать им вызов, когда они неправы»[727].

Долгое время Япония воздерживалась от участия в решении глобальных военных и политических проблем: как из-за травматического шока (первой в истории оккупации страны и ядерной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки), так и наличия американского зонтика безопасности. Японская политика в выборе союзников традиционно строилась на «следовании за сильным, а не на противодействии ему», «заключении альянса с наиболее влиятельной силой». В современной Японии отсутствует сильная традиция самостоятельной внешнеполитической или военно-политической мысли. Все основополагающие концепции во многом вторичны по отношению к доктринам национальной безопасности США и планам американского военного развертывания. Набирают силы и сторонники ориентации на азиатский мир, но такая политика тоже непроста: Японию в Азии, мягко говоря, не любят.

Концептуальными основами национальной обороны Японии являются положения Конституции и ряд пацифистских законов, которые предусматривают проведение исключительно оборонительной политики, отказ от превращения в военную державу, гражданский контроль над вооруженными силами, соблюдение трех неядерных принципов (не обладать, не производить и не допускать размещения ядерного оружия на своей территории). Формально в Японии нет вооруженных сил, только «силы самообороны», на которые нельзя тратить больше 1 % ВВП.

Новая кампания за увеличение военных программ началась на фоне роста военного потенциала Китая и особенно после ракетно-ядерных испытаний КНДР в апреле — мае 2009 года. Правительство Таро Асо впервые назвало Северную Корею угрозой для Японии, развернуло на своей территории элементы американской системы противоракетной обороны, заявило об интересе к обретению собственных сил оперативно-тактического сдерживания. Был законодательно зафиксирован статус Министерства обороны, формировались полноценные разведсообщества, расширялась законодательная база для действий вооруженных сил за рубежом.

В декабре 2010 года были опубликованы «Основные направления Программы национальной обороны», где декларировался переход от «базовой» к «динамичной» обороне, призванной обеспечить более гибкий ответ на внешние военные угрозы.

Даже несмотря на сохраняющиеся ограничения на военные расходы в пределах 1 % от ВВП, Япония сегодня обладает пятым военным потенциалом в мире. Численность вооруженных сил — 230 тыс. человек, из них в сухопутных силах самообороны — 133,4 тыс., морских силах самообороны — 42,4 тыс., военно-воздушных силах — 34,8 тыс. Космическая группировка насчитывает 4 спутника. В Японии дислоцировано более 30 тыс. военнослужащих США (армия — 2,5 тыс., флот — 3,7 тыс., ВВС — 12,6 тыс., морская пехота — 14,4 тыс.)[728].

Япония способна создать собственное ядерное оружие и не исключает такой возможности. На третьем саммите по ядерной безопасности в Гааге в марте 2014 года японское правительство заявило о передаче США 700 фунтов оружейного плутония и большого объема высокообогащенного урана. Вместе с тем остановка атомных реакторов делает сложным обоснование продолжения программы обогащения оружейных ядерных материалов[729].

Премьер Японии Синдзо Абэ заявил себя как сторонник пересмотра 9-й статьи японской Конституции, но его далеко идущие планы в этом отношении встретили сопротивление со стороны пацифистски настроенного партнера по парламентской коалиции — партии Комейто. Поэтому курс на ремилитаризацию осуществлялся в слегка завуалированной форме.

В декабре 2013 года парламент принял закон о создании Совета национальной безопасности по образу и подобию аналогичных структур в США и Великобритании. Была опубликована новая Стратегия национальной безопасности и принят закон, предусматривающий резкое ужесточение ответственности за разглашение чувствительной информации (закон был непопулярен). Министерство обороны выпустило измененные Программные установки по национальной обороне и Среднесрочную оборонную программу, в которых декларировалось намерение создать «динамичные вооруженные силы», способные проецировать силу за пределами «японской периферии»; улучшить взаимодействие всех родов войск; создать силы, способные осуществлять одновременно и морские, и сухопутные операции (amphibious capability)[730].

С 1 апреля 2014 года в Японии отменен действовавший с 1976 года запрет на экспорт оружия — за исключением тех стран, которые находятся в состоянии войны или под санкциями СБ ООН. Токио способно предложить корабли, системы ПВО, средства радиоэлектронной борьбы, электронные компоненты, конкурируя скорее с США и странами ЕС, чем с Россией[731]. Офис премьер-министра создал специальный Совет по восстановлению правовой основы в области обороны, который в мае 2014 года представил свои рекомендации о том, как интерпретировать «самооборону» в современных условиях и как она соотносится с потребностями «коллективной обороны». После согласования с Комейто была принята концепция «ограниченной коллективной самообороны», которую будут использовать в трех случаях: если атака на другое государство будет представлять «очевидную опасность» существованию Японии и конституционным правам ее граждан; если не существует другой возможности защитить Японию и ее граждан; и если применение силы будет сведено к минимуму. В 2015 году принимается 17 законов, позволяющих вооруженным силам осуществлять такие операции. Как считают эксперты, эти изменения «откроют дорогу пересмотру всей «ориентированной на оборону военной политики», которая проводилась во все послевоенные годы». И все без изменения Конституции. Китай и Южная Корея уже выразили свою понятную озабоченность этим фактом[732].

Японской внешней политике в послевоенный период была свойственна безоглядная верность американскому союзнику, подкрепляемая американским военным присутствием. Вашингтон также рассматривает военно-политический союз с Токио в качестве основной несущей конструкции системы американских альянсов и инструментов влияния в АТР. Япония оказывала широкую политическую, дипломатическую и материально-техническую поддержку США в войне против Вьетнама. В 1964 году она дала согласие на заход в японские порты американских атомных подводных лодок, в 1967-м — атомных авианосцев и других надводных кораблей. Впрочем, позиция японской элиты никогда не была однозначной. В ЛДПЯ сложились «националистическое», «пацифистское» и «меркантилистское» течения, каждое из которых имело собственное представление об угрозах и приоритетах. «Меркантилисты» исходили из того, что главная угроза безопасности вызвана изоляцией страны и упадком системы мировой торговли, «националисты» били тревогу в связи с утратой суверенитета и полного подчинения Японии старшему партнеру, «пацифисты» тревожились по поводу риска вовлечения в вооруженный конфликт против своей воли[733].

Абэ выступает за тесное военно-политическое партнерство с США. Расширены рамки военного сотрудничества, ослабла напряженность в отношении американских баз на Окинаве. Обама стал первым американским президентом, который заявил, что обязательство США по защите территории Японии распространяется и на острова Сенкаку. Впрочем, мало кто в Японии поверил, что США действительно будут воевать с Китаем, если вспыхнет конфликт вокруг островов.

Серьезным вызовом для отношений Японии с внешним миром в целом представляет курс Абэ на подстегивание националистических настроений. Он отрицает нанкинскую резню 1937 года, корейское сексуальное рабство, регулярно посещает храм Ясукуни, где похоронены японские военные преступники, и считает унижением послевоенную оккупацию Японии Соединенными Штатами. При этом большинство японцев не подвержено националистическим настроениям, и электоральная поддержка Абэ больше связана с его экономическим курсом, чем с кампанией по подъему национального духа[734].

Для Японии Соединенные Штаты и Западная Европа являются не только партнерами, но и конкурентами, а азиатские страны — скорее нет, так как их развитие соответствовало концепции «летящих гусей», и они находятся в другой технологической нише. Роль Азии во внешней политике Японии неуклонно растет.

Вторым по значимости — после США — направлением внешнеполитической стратегии Японии является Китай. Дипломатические отношения между ними были установлены только в 1972 году. В 1978 году Япония заключила с КНР договор о мире и дружбе, согласившись (с некоторыми оговорками) на включение в него пункта о борьбе с «гегемонизмом», которому китайское руководство придавало антисоветскую направленность. Одновременно японо-китайские отношения характеризуются глубоким взаимным недоверием и острыми проблемами: восприятие истории (диаметрально противоположные подходы к событиям японо-китайской войны 1937–1945 гг.); территориальные разногласия (притязания Китая на острова Сенкаку); будущее Тайваня; вопросы прав человека; незаконная иммиграция из Китая в Японию; негативное отношение Китая к американо-японскому союзу; резкий рост потенциала Китая как региональной сверхдержавы и возможность разработки в Пекине концепции «Большой Восточной Азии» без Японии[735].

В апреле 2014 года Япония продемонстрировала Китаю объединенный японо-тайваньский фронт, подписав в Тайбее соглашение о допуске тайваньских моряков в акваторию Сенкаку. Абэ и Си Цзиньпин впервые встретились только в ноябре 2014 года на саммите АТЭС в Пекине, что позволило несколько подтопить лед недоверия. Впрочем, как подмечает исследователь истории двусторонних отношений Уильям Чунг, «ф окус исключител ьно на современных проблемах упускает тот факт, что отношения между Японией и Китаем всегда были цикличными, разворачиваясь от конфликта к сотрудничеству и наоборот»[736]. Так что впереди еще много зигзагов.

Важное место во внешнеполитической стратегии Японии занимает Республика Корея — и с точки зрения экономических интересов, и как «прифронтовое государство» в системе безопасности от «угрозы со стороны Пхеньяна». В последние годы все более очевидно стремление Сеула к выравниванию многолетних «подчиненных» взаимоотношений с Токио. Важный раздражитель в двусторонних отношениях — территориальные претензии Токио к Сеулу и «глубокие расхождения» в оценке исторического прошлого. Встреча на высшем уровне между Абэ и его южнокорейским визави в марте 2014 года оказался возможным только потому, что на этом настояли США, и встреча проходила в трехстороннем формате. В марте 2015 года смогла состояться встреча глав МИД Японии, Китая и Южной Кореи, а первый за многие годы двусторонний саммит Япония — РК прошел в апреле[737].

Япония занимает все более жесткую позицию в отношении КНДР. Токио поддерживал и поддерживает введение самых жестких санкций против Пхеньяна. В одностороннем порядке были введены запреты на любой импорт из КНДР и на заход северокорейских кораблей в японские порты. Односторонние санкции против Пхеньяна были продлены еще на два года в апреле 2013 года, когда Северная Корея заявила о состоянии войны с Южной, Токио на время даже привел свои силы в боевую готовность. Северокорейская угроза воспринимается многими не сама по себе, а как «дополнение» китайской. Разработки ПРО ТВД усилиями Токио и Вашингтона следует рассматривать как часть стратегии сдерживания Китая, хотя формально он направлен против угрозы со стороны КНДР.

Одним из приоритетов внешнеполитической стратегии Японии в АТР становится углубление отношений со странами АСЕАН, основными направлениями которых назывались «открытый регионализм», экономическое партнерство, создание двусторонних и, по возможности, многосторонних зон свободной торговли. Парадоксально, но партнером Японии в регионе становится ее недавний геополитический противник — коммунистический Вьетнам. В рамках объявленного стратегического партнерства Токио помогает Вьетнаму в создании службы береговой охраны и освоении месторождений редкоземельных металлов, чтобы обойти монополию Китая на их производство[738].

К концу 2013 года Абэ закончил объезд столиц всех государств АСЕАН, где работал над созданием единого фронта противодействия Китаю. На саммите Япония — АСЕАН в декабре 2013 года в Токио странам десятки была обещана экономическая помощь в размере 20 млрд долл. Однако способность Японии организовать государства ЮВА для противодействия Китаю остается под вопросом[739]. Ограничителями для роста влияния Японии в экономике и политике АТР является нежелание региональных стран принимать политическое, и тем более военное, лидерство Токио. В военно-политическом плане соседи склонны видеть в Японии исключительно дублера США. Мало кто готов к формированию новой «сферы сопроцветания» во главе с ней. У Японии надежных друзей в Восточной Азии нет.

Япония все более активно заявляет о себе в Африке, для которой, как считают в Токио, очень подходит опыт индустриальных рывков эпохи Мейдзи и послевоенного восстановления. Осуществляются инвестиции в Программу инфраструктурного развития Африки (транспорт, энергетика, вода), японцы помогли оборудовать 14 пунктов быстрого пересечения границ между африканскими государствами. С 2008 года Японский банк международного развития выделил 2,9 млрд долл. на кредиты под низкие проценты в Африку, японские компании ведут на континенте активную геологоразведку[740].

Японцы ни на йоту не отошли от своей позиции, согласно которой Россия «обязана» вернуть им все четыре острова Курильской гряды. Промежуточные варианты даже не обсуждаются. Крупная уступка Владимира Путина, который, проявив заметное политическое мужество, согласился вернуться к формуле подписанной и ратифицированной двумя сторонами Совместной декларации 1956 года, предусматривавшей передачу нами двух островов после подписания мирного договора, встретила бурное возмущение и была Токио отвергнута.

Поскольку Россия представляет хорошо пристрелянную пропагандистскую мишень, Токио не может убрать проблему «северных территорий» из повестки дня двусторонних отношений. В Москве же считают, что вопросы послевоенного урегулирования решены в Совместной декларации 1956 года и в серии заключенных и ратифицированных двусторонних договоров.

Так что же, российско-японские отношения остаются в тупике? Не все так безнадежно. Среди стран «семерки» в 1990-е годы Япония занимала наиболее благоприятную позицию в отношении России по целому ряду вопросов: борьба с терроризмом на Северном Кавказе, права человека, предоставление экономической помощи после дефолта 1998 года, подключение России к АТЭС[741]. Налицо сдвиги в сфере экономики, которая долгие десятилетия была заложником политики. Товарооборот между двумя странами вырос с 3 млрд долл. в 2000 году до 31 млрд долл. в 2012-м[742]. Россия является важным поставщиком энергетических ресурсов, цветных металлов, морепродуктов, леса. Японские компании стали абсолютными лидерами среди иностранных партнеров по объему капиталовложений в российский ТЭК. Японские инвестиции составили 30 % в проекте Сахалин-1 и 22,5 % в проекте Сахалин-2. Последний снабжает сырьем принадлежащий компании «Сахалин Энерджи» первый в России завод по сжижению природного газа в поселке Пригородное на юге Сахалина, мощность которого 9,6 млн т в год (5 % от мирового производства сжиженного природного газа), 60 % его продукции законтрактовано для поставок в Японию, в результате чего степень зависимости японского внутреннего рынка от поставок газа с проекта Сахалин-2 превысит 6 %[743].

Политические сдвиги менее заметны. Большинство японских экспертов, ведущие газеты по-прежнему настроены к России весьма негативно. Уровень осведомленности о России и ее политике крайне низкий. В Японии существует комплекс превосходства в отношении России. Ей, как показал лондонский японист Александр Бух, приписывались все те недостатки неразвитости, культурные и психологические патологии, которые можно было обнаружить в англо-американском дискурсе о Японии времен II мировой войны. Россия для Японии (где вообще доминируют западные модели знания), как и для Запада — ее Другое, и «инаковость России для Запада использовалась в японском дискурсе для конструирования принадлежности Японии к универсальной цивилизации, но в то же время и для указания на уникальное социокультурное превосходство не только над Россией, но над самим Западом»[744]. Выводы о подъеме «российского империализма» — в порядке вещей.

Одновременно антияпонские настроения усиливались и в России. С 1995 по 2011 год уровень симпатий упал с 70 до 45 %, тогда как уровень антипатий вырос с 19 до 31 %. Более 90 % россиян против передачи Курильских островов.

На какой-либо принципиальный прорыв в двусторонних отношениях в ближайшем будущем рассчитывать трудно, особенно в свете введенных в отношении России санкций и ответного запрета на ввоз японских продуктов. Однако следует заметить, «до сих пор санкции Японии были самыми мягкими по сравнению с мерами, принятыми другими странами «семерки»[745].

Японию нередко относят к Западу. Но цивилизационно, как мы убедились, она точно не Запад.

В 1970–1980-е годы успешное экономическое развитие Японии, которое контрастировало с застоем американской экономики, вызвало разочарование в западных моделях и новый интерес к родной культуре. Но японцам не так просто «соединиться с Азией». «Только Запад считает Японию «азиатской» страной, — подчеркивает Моизи. — В сегодняшней Азии, по прошествии более 60 лет с конца Второй мировой войны, Япония до сих пор презираема большинством своих соседей как надменная страна «Ниппон». Будучи слишком западными для большинства азиатов, японцы по-прежнему остались слишком азиатами, и люди Запада не способны полностью их понять»[746].

Для японцев азиатские страны долгое время были «другими, от которых надо отличаться». Но в последние годы наметился психол огический сдвиг, и некоторые страны Азии становятся «другими, на которые следует быть похожими»[747]. Японцы стали ездить на экскурсии, отдыхать в соседних странах. Растет интерес к азиатской культуре. Очарование Запада и зависть по отношению к нему не исчезли, но очевидно любопытство японцев к тайской и китайской кухне, прикладному искусству Вьетнама и острова Бали, к кино Гонконга, Тайваня и Южной Кореи. Велик интерес к Индии как колыбели буддизма, к ее эзотеризму и древней культуре. «Японцам до недавних пор было свойственно смотреть на Восток сквозь фильтр стереотипов западных «азиаскептиков» — с нескрываемым чувством превосходства. Сейчас в основном японцы относятся к азиатам без примеси снобизма, как к родственникам»[748]. Япония сама настойчиво применяет «мягкую силу» в Восточной Азии. Японская поп-культура все больше захватывает молодое поколение Восточной Азии. Магазины «Исэтан», «Маруи» сильно влияют на потребительские вкусы в регионе.

Экономический застой негативно влияет на национальное самочувствие. Страна не уверена, какова ее природа и куда ей идти. Она болезненно воспринимает тот факт, что ее потеснили с экономического пьедестала не только Китай, но и Индия. В политических кругах Токио и, особенно, в МИДе (Гаймучо) чувствуется навязчивый страх перед Китаем.

Поиск новой идентичности идет по старому руслу — японцы мечтают об «уютной Японии», «красивой стране», «азиатской Швейцарии», «стране второго шанса для человечества», строят «хорошее общество», в котором, однако, угадываются контуры старого традиционного уклада. Может ли Япония претендовать на роль сверхдержавы XXI века? Вряд ли. «Размером примерно с Калифорнию, Япония никогда не обретет географические и демографические параметры Соединенных Штатов, — писал Джозеф Най. — Ее успех в модернизации, демократизации и в массовой культуре дает Японии некоторую мягкую силу, но этноцентричные настроения и политика ее подрывают»[749].

Японский традиционализм отступает под давлением глобализации, но сохраняет свою скрытую мощь. Японию ни с чем не спутать, как ни с чем не спутать кимоно (буквально означает «одежда»), для мужчин и женщин — халат с широкими рукавами, который запахивают на груди на правую сторону и завязывают поясом. Даже с распространением европейского костюма японцы надевают кимоно как парадный костюм по праздникам или в качестве домашнего халата. Ни с чем не спутать деревянные сандалии гэта в форме скамеечки, удерживаемые веревками или ремешками большим и вторым пальцами ног. При входе в жилище их оставляют за порогом дома, как и другую обувь. В Японии получили распространение заимствованные из Китая искусство составления букетов (икебана) и выращивания карликовых деревьев (бонсай). И все знают карате, катаны, суши и сакэ. Россия — одна из немногих стран, где японская кухня пользуется большей популярностью, чем китайская.

Индия — баланс дел

Вторая по численности населения, Индия скоро станет первой. Четвертая экономика мира с перспективой к середине века стать второй, отодвинув Соединенные Штаты. Страна, от которой в огромной степени зависят судьбы мира. «По мере того, как Соединенные Штаты и Китай становятся великими державами-противниками, направление движения Индии может определить курс геополитики в Евразии в XXI веке, — считает Роберт Каплан. — Другими словами, Индия превращается в самое главное уравновешивающее государство»[750]. Индия — стержневое государство Южной Азии — седьмое на планете по площади, которая составляет 3,28 млн кв. км. Расположенная в тропических и субэкваториальных широтах, отгороженная цепью высочайших в мире гор — Гималаев — от северных ветров, она — одна из самых жарких стран мира. Ее отличает исключительное разнообразие природы: заснеженные пики, выжженные саванны, пустыни и джунгли. В Гималаях берут начало потоки, питающие две великие реки Индостанского полуострова Инд и Ганг. Инд, бассейн которого в наши дни практически весь находится в Пакистане, дал название страны, ставшей очагом древний цивилизации. Сами индусы называли реку Синдху, но персы превратили слово в Хинду. Из Персии оно перекочевало в Грецию, где стало обозначать весь Индостан[751].

Горы способствовали замкнутости. Но они никогда не были непреодолимой преградой. Индия приняла немало миграционных волн, став домом для дравидских и арийских племен, кушан, гуннов-эфталитов, иудеев, парсов, представителей многих мусульманских и других народов. Разнообразны были контакты с Египтом, Вавилоном, греко-римским миром, странами Центральной и Юго-Восточной Азии, Закавказьем, Китаем. С XII века Северная Индия стала частью мусульманского мира. С конца XV века на ее территории появились португальцы, англичане, голландцы, французы, датчане, армяне.

Фундамент индийской цивилизации — индуизм, его последователями называют себя сегодня более 80 % населения. Основные постулаты индуизма сформировались на основе сплава ведизма и верований древних доарийских народов и берут истоки от ведического брахманизма конца второго тысячелетия до нашей эры, впитав по дороге множество систем верований огромного количества сект, ритуальных практик. Хотя сам термин «индуизм» появился только в XIV веке н. э. в период мусульманского господства для обозначения местных жителей, не исповедовавших ислам[752].

Пантеон индуистских богов весьма многочислен. Однако каждый из них являет собой какую-то своеобразную грань единого вездесущего Бога. Наиболее почитаема знаменитая триада, состоящая из Брахмы — вседержителя мира, Вишну — хранителя и Шивы — одновременно разрушителя и воссоздателя. Все они изображаются обычно с четырьмя руками, а Брахма еще и с четырьмя головами, подчеркивающими его всевидящее присутствие. У каждого из богов есть супруга, также обладающая выдающимися способностями. К священным книгам индуизма относят «Бхагавадгиту», веды, упанишады, пураны, а также эпические произведения «Махабхарата» и «Рамаяна».

Леонид Васильев пишет: «Мир всего живого, включая людей и даже богов, по представлениям индуистов, — это сансара, бесконечная и безначальная цепь перерождений, унылое бытие профанического, т. е. удел всего обычного, обыденного. Ценность этого мира всегда считалась весьма относительной, ведь, в конечном счете, он не что иное, как своего рода иллюзия, майя. Но зато за пределами такого мира, вне колеса сансары, есть мир великой подлинной Реальности, где властвует Абсолют. Вырваться из мира сансары, достичь высшей Реальности и слиться с великим Абсолютом — желанная конечная цель высокоуважаемой в индуизме религиозно активной личности, аскета, йога, гуру, риши. Цели этой достичь нелегко, доступно такое далеко не каждому, не говоря уже о том, что достижению цели нужно посвятить всю жизнь, сделав ее подвигом самоотречения, психотренинга, умерщвляющей аскезы»[753].

Жизнь в мире сансары регулируется кармой, то есть балансом добрых и злых дел в предшествующих перерождениях. Человек, как и все живое, появляется на свет с обусловленной всеми предыдущими существованиями кармой, которая определяет не только внешний облик родившегося (человек, животное, червяк или растение), но и место. Если родившийся — человек, то он оказывается в сложной иерархической системе варн и каст.

Первое упоминание о варнах содержится в «Ригведе». Варна — всего их четыре — понятие сакральное, в отличие от касты, которых существует множество в рамках варн. На верху социальной пирамиды располагались брахманы — священники, наставники, советники правителей, учителя. Брахман считался воплощением бога на земле, ему возбранялся физический труд. Представители высшей варны (и множества каст) жрецов — носители древней мудрости вед — несравненно более других подготовлены к разрыву кармической цепи перерождений. Ниже брахманов располагались кшатрии, коими первоначально стала военная знать индоариев. Они отвечали за управление государством, военное дело, защиту подданных, соблюдение ими обычаев своей касты. Еще ниже находились вайшьи — торговцы, ростовщики, свободные общинники, земледельцы. Эти три варны еще назывались «дваждырожденными». Мальчики из этих варн были допущены к обучению сакральному знанию на санскрите, дающему второе рождение. Четвертая варна — шудры — таких прав не имела. Они были обязаны служить «дваждырожденным», обрабатывать землю, но не могли владеть ею. За пределами этой четырехварновой системы находились неприкасаемые, которые были уборщиками мусора и нечистот.

Представители каждой из варн разбиты на множество каст, каждая из которых имела собственную идентичность, выражавшуюся в особых формах почитания богов, специфической мифологии, песен и танцев. Каста — постоянное и неизменное место человека в его данном рождении в мире сансары. И поскольку только ты являешься творцом собственной кармы, никто, кроме тебя самого, не виновен в том, что ты влачишь жалкое существование, это — плата за прошлое. Если соблюдать все нормы, диктуемые положением твоей касты, ты можешь рассчитывать на благосклонность судьбы в следующем перерождении.

Индуизм — это образ жизни Индии с его установкой на высшую ценность небытия и весьма ограниченную значимость мира сансары. Для индуиста не много смысла в истории, и не случайно столь богатая событиями и культурно насыщенная индийская традиция так скудна на хроники, летописи, историко-географические описания и т. п. Для индуиста не очень понятны призывы к равенству или социальной гармонии, ведь они противоречат идее кармы, индивидуальной ответственности за социальную ущербность в данном перерождении. Индуист чужд активному социальному протесту, а тем более насилию, ведь это чревато ухудшением кармы.

При этом политическая и социальная индифферентность компенсируется высокой эмоциональностью, богатством эстетики и чувств, воспитанных мифологическими эпосами «Махабхараты» и «Рамаяны» или пуранами. В Индии им до сих пор нет равных по популярности. Индуизм — это даже не религия в авраамическом смысле, а скорее философия, причем такая, в которой больше вопросов, нежели ответов. В самом важном тексте индуизма «Ригведе» есть центральный стих, Гимн Творению, в котором говорится:

«Кто вправду знает — и может в этом поклясться, –

Как появилось творение, когда и где!

Даже боги явились после дня творения,

Кто вправду знает, кто может честно сказать,

Когда и как началось творение?

Это начал Он? Или не Он?

Только Тот, кто наверху, может быть, знает;

Или может быть, не знает даже Он».

Сравните с уверенным тоном Библии.

Индуизм никогда не имел иерархически организованной церкви, отличался терпимостью к иным религиям. Добиваясь нравственного поведения и принципов мышления, индуизм предоставляет своим последователям простор во всем остальном, включая поиск собственных путей к спасению. Сектантства в строгом смысле слова в индуизме не может быть из-за отсутствия церковной структуры и официальной догматики. Ярчайший пример интегрирующей силы индуизма — судьба буддизма, который практически исчез в Индии и вовсе не из-за гонений на него. Индуизм включил в себя постулаты буддизма и фактически поглотил его. Сила и удивительная внутренняя прочность, живучесть индуизма объяснялась тем, что он опирался на общинно-кастовую структуру и санкционировал ее.

Оказал ли индуизм воздействие на главную особенность индийской политической традиции — слабость государства, которая выражалась не только в постоянной борьбе и частой смене правящих элит, но и в их территориальной нестабильности, «текучести» и исключительном общественном плюрализме? Безусловно. Индуизм практически безразличен к власти, к государству. Его принципы исключали честолюбие и связанный с ним карьеризм. Руководить государством — профессиональное занятие кшатриев и советников-брахманов, удел остальных — исполнять отрегулированные веками общинно-кастовые обязанности.

Фрэнсис Фукуяма подчеркивал также, что в Индии «цари рассматривались как исполнители законов, написанными другими, а не просто творцами законов, как в Китае… Эта огромная территория никогда не управлялась единой политической властью и так никогда и не выработала единый литературный язык, как Китай. Действительно, история Индии до конца ХХ века — это история постоянного политического разъединения и слабости, а среди самых успешных объединителей были иностранные завоеватели, чья политическая власть основывалась на ином социальном базисе»[754].

Индийская традиция считала главной задачей государя поддержание дхармы — санкционированного религией общественного порядка. Индийские монархи рассматривали налоги как заработную плату за выполнение именно этой функции, а также за работу по расширению подвластных земель, установление матримониальных связей. «Но ни на унаследованной от отца, ни на завоеванной территории монарх и государство в его лице, как правило, не вмешивались в социально-экономическую, политическую и культурную жизнь подвластных сообществ, ограничиваясь лишь поддержанием дхармы и взиманием налогов. Среди институтов, от которых непосредственно зависела жизнь средневекового индийца, государство занимало далеко не первое место»[755], — подчеркивают Борис Кузык и Татьяна Шаумян.

Ни одна из империй, существовавших на субконтиненте, даже такие мощные образования, как империи Маурьев (II–IV вв. до н. э.), Гуптов (IV–VI вв. н. э.) и Моголов (XVI–XIX вв.), никогда не включали в себя всей территории, входящей ныне в состав Республики Индия. Государствам история не отпускала достаточно времени, чтобы закрепить территорию и сформировать полноценную национальную идентичность — приходил новый завоеватель, объединявший в новую империю совершенно не стремившихся к единству регионы. Многочисленные государственные образования не уделяли внимания ни разработке теории и практики администрирования, ни идеологической доктрине. Не было четкой юридической фиксации исключительного права государя на всю землю и ресурсы страны, как в классических странах ислама или в Китае.

Бюрократия была неизмеримо слабее и стоила намного дешевле, нежели в Китае и даже в мусульманских странах. Строгие нормы кастовой иерархии ограничивали амбиции политиков и удачливых военачальников, зависть и властолюбие, столь дорого обходившиеся другим странам. Уровень потребления основной массы населения всегда оставался низким. Одежда минимальна, питание в основном вегетарианское, жилица примитивны, что объясняется и климатом, и религиозными нормами. Но, взимая с общины мало, власти были сказочно богаты за счет широкой налогооблагаемой базы[756].

Внутренне присущий индийской цивилизации плюрализм социальной структуры фактически готовил почву для последующего усвоения идей, сформированных за пределами Индостана, включая концепцию политического представительства.

Слабость власти и неконсолидированность элит негативно сказались на судьбах ее государственности. Колонизаторы — и мусульмане, и пришедшие им на смену англичане — всегда находили многочисленных союзников в лице части местных элит, не испытывавших патриотических чувств в отношении всего Индостана и думавших категориями «своей» территории. Индия, подчеркивал Фернан Бродель, смогла выжить, «как и Китай, благодаря своей потрясающей живучести, а также благодаря тому, что ее территория никогда не захватывалась полностью, вплоть до мыса Кумари»[757]. Завоевание англичанами привело к решительной ломке традиционной структуры Индии. Доходы, прежде оседавшие в казне султанов и князей, потекли в метрополию, немало способствуя британскому экономическому чуду. В XVIII веке англичане предложили было концепцию управления Индией на основе вековых традиций ее «классического прошлого», попранных могольскими завоевателями. Но затем, опасаясь подъема национального сознания, в XIX веке начали активно вытеснять индийскую культуру, заменяя ее лозунгами цивилизаторской миссии высшей расы на диких землях[758].

С другой стороны, Индия была принуждена стремительно знакомиться с новыми формами общественных отношений: производством машинного типа, достижениями науки и техники, либеральной демократией, парламентаризмом, активно включаться в мировой рынок. Англичане строили железные дороги и промышленные предприятия, создавали колониальную администрацию, почтовую связь. Английский язык стал служить объединяющим началом, помогавшим консолидации мультиэтничной страны.

Индуистская цивилизация пассивно, но стойко сопротивлялась, как прежде по отношению к мусульманским правителям, и адаптировалась. Шла вестернизация брахманской верхушки, выходцы из верхов получали европейское образование, как в Индии, так и в Англии, служили в учреждениях Британской Индии, умножали ряды нарождавшейся индийской интеллигенции и буржуазии, ориентированных на европейский образ жизни. Однако, по мере приспособления возрастало и сопротивление.

Британские власти не без успеха внушали, что колониальное господство спасло Индию от «хаоса», способствовало установлению ее государственного единства. Это порождало в сознании образованных индийцев представление об общей стране, которую населяет единая нация. Индийский национальный конгресс (ИНК) — первая общенациональная партия, созданная в 1885 году, — с самого начала отстаивала концепцию единой Индии и претендовала на представительство всех индийцев независимо от региона и конфессии.

Выдающуюся роль в обретении Индией независимости сыграл Махатма Ганди, получивший адвокатское образование в Англии и создавший себе имя, самоотверженно — избиения, аресты — защищая права индийцев в Южной Африке. В основе его идеологии лежали «Бхагавадгита», учение Толстого (с которым он вступил в переписку), Нагорная проповедь Иисуса и поэма «Свет Азии» сэра Эдвина Арнольда. Его метод борьбы, который часто называют методом ненасилия, точнее можно определить использовавшимся самим Ганди термином «сатаграха»: «сат» — истина, «аграха» — твердость на санскрите. «Ненасилие в активной форме состоит… в доброжелательности по отношению ко всему сущему, — писал Ганди. — Это любовь в чистом виде. Я прочел об этом в индусском Священном Писании, в Библии и в Коране… Каждый раз, когда я терплю поражение, и именно из-за поражения, мои усилия становятся лишь более решительными»[759].

Индийская гражданская служба (Indian Civil Service), созданная в середине XIX века, представляла собой тесно спаянный корпоративными интересами и идеалами «честной администрации» корпус из нескольких сот (затем их стало около 2 тыс.) авторитетных и высокооплачиваемых чиновников, которых называли «стальным каркасом» британского колониального режима. К 1947 году индийцы составляли более половины кадров гражданской службы, что позволит им перехватить бразды правления у покидавших Индию англичан[760].

Политический курс независимой Индии нес на себе сильный отпечаток личности Джавахарлала Неру, который с 1947 по 1964 год был премьер-министром и министром иностранных дел. Его политической основой стало левое крыло решительно боровшего за независимость Индийского национального конгресса (ИНК) и ряд политических сил, находившихся еще левее, включая компартию. Много говорилось о некапиталистическом и даже социалистическом пути развития. «Неру был социалистом в экономике, но демократом в политике, — подчеркивает историк Рамачандра Гуха. — …Как человек, воспитанный в традициях Ганди, он не мог оценить насилие, произведенное русской революцией… В то же время Неру притягивало обещанное плановым хозяйством использование науки и технологий для стимулирования экономического роста и искоренения нищеты»[761].

Политическое устройство Индии, закрепленное Конституцией 1950 года, было вполне демократическим. Неру настоял на всеобщем избирательном праве, хотя многие отговаривали вводить его в стране, где две трети населения оставалось полностью неграмотным. Люди пользовались свободой вероисповедания, многие получили возможность получения образования на родном языке. Женщины, чей статус традиционно был принижен и в индуистской, и в мусульманской традиции, получили полные гражданские права. В начале 1952 года Индийский национальный конгресс с союзниками без труда получил большинство на первых парламентских выборах, что положило начало длительному периоду доминирования ИНК[762].

«Нерувианское» государство являлось оформленным самим Неру компромиссом: оно было неэффективно капиталистическим, подчеркнуто националистическим и все более местечковым, несмотря на риторику о социализме, интернационализме, справедливости и толерантности»[763], — считает его биограф Бенджамин Закария.

Стратегическая цель внешней политики Индии — превращение в державу мирового уровня — определилась сразу после завоевания страной независимости. Изначально во внешней политике Индии было три главных направления, три концентрических круга: выстраивание отношений со сверхдержавами при общем стремлении к равноудаленности и невовлеченности в возможный конфликт между двумя блоками; укрепление связей с развивающимися странами с целью превращения в лидера зоны Юга; усиление доминирующих позиций в Южной Азии[764]. Внешняя политика была осложнена нерешенностью судьбы территорий, которые оспаривались Пакистаном, а к концу 1950-х годов территориальные претензии к Индии предъявил и Китай. В итоге Кашмир оказался разделенным между тремя государствами.

Неру был идеалистом, моралистом, выступал за политику неприсоединения и против холодной войны. Следуя заветам учителя — Махатмы Ганди — Неру отрицал альянсы, пакты и соглашения, рассматривая их частью старой «реальной политики»; его не интересовали военные аспекты политики. «Через неделю после прихода к власти Неру побывал в Министерстве обороны и пришел в ярость, обнаружив среди его сотрудников профессиональных военных. С тех пор весь персонал в делийском «Южном блоке» ходит на работу в гражданской одежде»[765].

В выборе внешнеполитической ориентации, во многом, помогли… Соединенные Штаты. В поисках партнеров в холодной войне Джон Фостер Даллес обратил взоры на Пакистан, и президент Эйзенхауэр санкционировал поставку ему оружия. США создали СЕАТО, что Индия и другие азиатские страны восприняли как прямой вызов, ответив созданием Движения неприсоединения. В январе 1955 года сессия Индийского национального конгресса провозгласила в Индии «социалистический тип общества». В 1955 году Неру был исключительно тепло принят в Москве, в ходе ответного визита Хрущева и Булганина их бурно приветствовала в Калькутте двухмиллионная толпа. Индия, всегда ценившая усилия Советского Союза в деле деколонизации, стала рассматривать СССР и как надежного друга[766].

Зато резко обострились противоречия с Китаем относительно спорной территории. «Мао не признавал разграничения земель, осуществленного империалистами, — констатировал Кей. — Отряды НАОК с легкостью вытеснили индийские силы, затем устремились в стратегический коридор, который связывал Западную Бенгалию и Ассам… Во всяком случае, с дивизом «хинди-чини бхаи-бхаи» пришлось распрощаться… Очевидно, Неру потрясло, что Мао грубо отверг его утопический интернационализм, и он так и не оправился от этого потрясения. В начале 1964 года он слег от болезни печени и в мае того же года умер»[767].

Сейчас Индия — самое большое в мире демократическое государство. В нем проживает более 1,26 млрд человек. Страна, занимающая 2,5 % суши мира, концентрирует 1/6 часть его населения. Антропогенное давление на природно-экологическую систему — одно из самых высоких в мире и продолжает усиливаться.

Много веков среднее число детей, родившихся на одну женщину, было не менее шести-семи. Политика контроля над рождаемостью стала приоритетом после обретения независимости, но на деле последовал демографический взрыв 1950–1960-х годов: повышение жизненного уровня и развитие здравоохранения привели к резкому снижению детской смертности и инфекционных заболеваний. Средняя продолжительность жизни выросла почти в три раза. Но все еще высока детская смертность, женская смертность в репродуктивном возрасте, «несовременна» структура смертности — 40 % — инфекционные и паразитарные заболевания.

Стереотип многодетности начал сдавать свои позиции только к 1980-м годам. Однако число детей у одной женщины все еще вдвое превышает желаемые показатели. Сохранению высокой рождаемости способствуют низкие уровни урбанизации, грамотности женщин и их занятости (в 2–3 раза ниже, чем у мужчин), социального обеспечения и пенсий.

До недавнего времени доминировало представление, что рост населения отрицательно сказывается на развитии страны. Однако все больше набирает популярность точка зрения о том, что огромный людской потенциал представляет преимущество. Медианный возраст составляет порядка 25 лет (в Азии в среднем — 30 лет, в Европе — 40 лет), что при высоких темпах роста экономики и занятости позволяет получить демографический дивиденд. Надежда на то, что «Китай состарится до того, как разбогатеет, тогда как Индия достигнет статуса страны среднего класса, пока она еще молода». Страна имеет шанс выйти на нулевой естественный прирост не ранее середины XXI века, когда численность населения составит 1,6–1,7 млрд человек и Индия обгонит Китай[768]. Но чтобы обратить демографические проблемы в преимущество, Индии нужно решить ряд сложных проблем: занятости, бедности, образования. Сейчас 1/3 населения неграмотна. 27 % учащихся не заканчивает начальные классы, 40,6 % — средние, 49,3 % — старшие. В системе Министерства развития человеческих ресурсов 40 центральных университетов, 30 национальных технологических институтов, 1,4 млн школ. Но уровень школьных учителей низкий, 38 % преподавательских ставок в вузах вакантны, ни один из университетов не входит в 200 лучших в мире[769].

Налицо две Индии. Одна — страна развивающегося предпринимательства, растущих городов, увеличивающегося слоя богатых и зажиточных людей. Предприниматели, квалифицированные рабочие, чиновничество, имущие крестьяне, владельцы мелких предприятий, мелкие торговцы составляют около трети населения — 400 млн человек. Зажиточная Индия отделена от толп, грязи, жары и нищеты, как нигде на планете — лимузинами с беззвучными водителями, домами в охраняемых кварталах, куда остальные индусы могут попасть только в качестве горничных или водителей. Другая Индия — это 580 тысяч деревень и сотни миллионов нищих. Единственное, что объединяет две Индии — любовь к игре в крикет.

Бедные есть во всех странах. Но бедные в Европе и бедные в Индии — это совершенно разные люди. Типичный бедняк и его семейство в Индии: низкий рост, небольшой вес, хронические заболевания из-за постоянного недоедания, упование только на сезонные или случайные заработки; необходимость посылать детей на работу, а не в школу; чрезвычайная перегруженность женщин, на которых лежит не только работа в поле, но и добывание топлива за многие километры от дома и поиск питьевой воды; отсутствие нормального жилья (в городах это бесконечные трущобы или бездомные, pavement dwellers, как их называют, в деревнях — проживающие в katcha, однокомнатных глинобитных строениях, лишенных даже дверей, вместо которых используется занавеска из мешковины).

30 % населения (более 400 млн чел.) находится ниже черты бедности, гораздо больше, чем во всех 26 странах Африки южнее Сахары[770]. Половина детей недоедает, у 36 % женщин индекс массы тела ниже критического. Более 40 % детей в возрасте до 5 лет относятся к 2–3 % самых низкорослых на планете, и ситуация не улучшается. Причем положение еще хуже среди девочек, существует поговорка «дочь — это обуза», все внимание уделяется старшему сыну — будущему кормильцу[771]. Нищие живут в мире без электричества, телевидения, элементарных знаний об окружающем мире, не знакомы со средствами массовой информации, т. е. никогда не видели газет, не слышали радио и не смотрели телевизора. Только 23 % неработающих пожилых людей получают пенсию по старости.

Правительство осуществляет массированные программы продовольственной помощи, развивается система социального обеспечения — одна из самых крупных в мире. Но их объем недостаточен, а реализация осложняется коррупцией, отсутствием адресности, медлительностью. Препятствием служит и кастовая система. Доминик Моизи подмечал: «Богатые индусы стараются не видеть того, что огромные массы людей живут в бедности. Их взгляд скользит сквозь них или над их головами со спокойствием, которое отчасти может объясняться существованием кастовой системы. Подсознательно они словно говорят: «Конечно, они очень бедны, но чего от них ждать? Ведь так было всегда, но сегодня, по крайней мере, их стало меньше и они больше не умирают от голода»[772].

Индия остается сельской страной — ¾ ее населения проживает в сельской местности, но и численность городских жителей сопоставима со всем населением США. В 1900 году только одна Калькутта имела население свыше 1 млн человек, а 1951 году таких городов стало пять, а в 2001 году — 35. В тройке крупнейших городских трущоб Орангитаун в Карачи и Дхарави в Мумбаи — в каждой более миллиона обитателей[773].

Анализ этнического состава населения Индии проблематичен, поскольку в переписях национальная принадлежность не указывается, фиксируются только лингвистические различия. Официально хиндустанцы, телугу, бенгальцы, маратхи являются не представителями национальностей, а выразителями культурного многообразия единой индийской нации. Неофициально в стране насчитывают более 450 этносов и этнических групп. Распространены языки четырех семей: индоевропейские (индоарийские), на которых говорили 76 % населения, дравидийские — 21,6 %, австроазиатские — 1,2 %, тибето-бирманские — 1,0 %. Официальные национальные языки — хинди и английский.

Хинди возник на основе санскрита — и имеет как минимум 13 диалектов, каждый из которых претендует на самостоятельный статус. Это — родной язык для 30 % населения Индии. На севере Индии мусульманские выходы из Ирана и Средней Азии также приняли один из диалектов хинди, привнеся в него арабские, персидские и тюркские слова, в результате чего сложился язык урду, использующий не санскритский алфавит деванагари, а арабский. Поскольку хинди и урду имеют единую грамматику и общий набор обиходных слов, их нередко рассматривают как две литературные формы единого языка хиндустани. Помимо хиндустанцев на языках, ведущих происхождение от санскрита, говорят такие крупные народы, как бенгальцы, маратхи, гуджаратцы, ория, пенджабцы, а также ассамцы и — кашмирцы. Все эти народы имеют внешний европеоидный облик. Народы Южной Индии говорят на языках дравидийской семьи. Это телугу, каннара, тамилы и малаяли. Они более темнокожи и имеют признаки австролоидной расы. В центральных областях Индии живут австралоидные народы, чьи языки относятся к группе мунда (австразийская семья). Северо-восточные штаты Индии населяют малые народы, имеющие монголоидные черты (3 % населения): манипури, типера, гаро, нага, мизо и др. Они говорят на языках тибето-бирманской группы[774].

В свое время Андольд Тойнби писал: «Культурная пропасть между индусским обществом и современным Западом состоит не просто в их несходстве. Они прямо противоречат друг другу, поскольку современный Запад выработал секулярную версию своего культурного наследия, из которого религия была исключена, в то время как индусское общество было и осталось насквозь религиозным»[775]. Основная религиозно-этическая система — индуизм, его исповедуют 80,5 % населения, 13,4 % — мусульмане, 2,3 % — христиане, 1,9 % — сикхи, остальные — джайны, буддисты, последователи зороастризма, иудаизма и местных культовых верований[776].

Казалось бы, принадлежность подавляющего большинства населения к одной религии должна служить сплачивающим фактором. Однако индуизм — понятие, охватывающее бесчисленное количество разнообразных культов, обрядов, образов жизни. Хотя укрепляются силы, стремящиеся превратить индуизм в единую религию, наподобие ислама, и сплотить «индусов» на основе общих ценностей.

Индия — одна из крупнейших исламских стран. «Ислам в Индии за счет контакта с индуизмом изменился, он стал менее авраамическим и более возвышенным». Индийские мусульмане поклоняются святым и мощам, они славят музыку и искусство, у них более практичный взгляд на жизнь, чем у большинства их единоверцев за границей[777].

Официально в Индии все люди равны независимо от национальности, расы, религиозной принадлежности или касты. Однако значение межкастовых отношений по-прежнему велико. Точное количество каст неизвестно. Недавнее обследование выделило 4635 «общин» — каст и племен (это число крайне условно, некоторые ученые говорят о 15 000 каст). Они делятся на подкасты, которые реально существуют как отдельные общности[778]. Брахманов — до 5,5 % населения, средние (небрахманские, но «чистые») касты — более 40 %, неприкасаемые — 17 % (сумма меньше 100 %, поскольку не включает высшие небрахманские касты, а также мусульман, христиан, племена и др.).

В повседневной жизни кастовые различия продолжают играть существенную роль. Человек, принадлежащий к высшей и даже средней касте, будет скорее голодать, чем возьмется за работу мусорщика или скорняка, которой должны заниматься неприкасаемые. Само слово «неприкасаемые» не употребляется, его заменил термин «хариджаны» (дети божьи), предложенный Махатмой Ганди. Межкастовые браки до сих пор крайне редки, выбор жениха и невесты в большинстве случаев принадлежит не самим молодым, а их родителям.

Индусская традиция запрещает разводы и вторичные браки вдов, и, хотя принятые в независимой Индии законы отменяют эти древние запреты, большинство населения продолжает их придерживаться. Традиция живет и в том, что тела умерших сжигают на погребальных кострах, а пепел развеивают. Индусы почитают священными ряд животных, прежде всего коров и быков породы зебу. Убийство коров и употребление в пищу говядины для индуса — грех.

За пределами страны сегодня существует индийская диаспора численностью около 20 млн человек. «Индийцы в высшей степени практичные люди, которые легко приспосабливаются к любой реальности, — подчеркивает Фарид Закария. — Индийские бизнесмены — они по большей части индусы — будут благоденствовать в любой атмосфере, которая создает возможности для торговли и коммерции. Индийские купцы преуспевали в любой стране, куда их забрасывала судьба. Пока они могут в своем доме ставить фигурку идола, чтобы молиться или медитировать, их чувство индуизма полностью удовлетворено»[779]. В потоке индийской иммиграции на смену неквалифицированной рабочей силе пришли специалисты.

Зарубежные индийцы переводят миллиарды долларов на историческую родину, участвуют в совместных предприятиях, финансируют проекты. Наиболее динамичная и богатая их часть проживает в США, Великобритании и Канаде. Значительное количество индийцев живет и работает в странах Персидского залива, в Малайзии, Сингапуре, в странах Карибского бассейна, в Африке, особенно, в ЮАР[780].

Резко выросло количество индийцев в США (они стали там третьей крупнейшей «азиатской» группой населения, уступая лишь китайцам и филиппинцам), что было связано с развитием информационных технологий.

По Конституции в Индии «вестминстерская система». Главой государства является Президент, который действует «по совету премьер-министра». Реальная власть сосредоточена в руках премьера, опирающегося на большинство в нижней палате парламента — Лок Сабхе. Индийские выборы — это не столько национальные выборы, сколько совокупность региональных и местных кампаний.

Индия определена в Конституции как «Союз штатов», то есть официально является федерацией. В штатах, сохраняющих значительную автономию, избираются законодательные собрания, которые образуют правительства во главе с главными министрами. Президент (т. е. федеральное правительство) назначает губернаторов, которые являются представителями центра на местах.

Назначаются также главы округов (дистриктов) и начальники областей (тахсилов — на севере, талуков — на юге). Все эти лица являются членами Индийской административной службы — наследницы колониальной. Их жизнь подчиняется твердым правилам: каждый год — повышение зарплаты; каждые три года — продвижение по службе; в 55 лет — выход на пенсию. На уровне деревни или группы деревень центральную власть представляют «чиновники по развитию» (грам-севаки). Развивается местное самоуправление, строящееся снизу — на уровне деревни, тахсила и дистрикта[781]. Большую роль играют «панчаяты» — существовавшие в Индии с древних времен самоуправляющиеся общины, вмешательство государства в дела которых было весьма ограничено. Интегрированность «панчаят» в политическую систему — это своеобразное ноу-хау индийской модели демократии.

«Прочность индийского парламентаризма поразительна для страны третьего мира, — пишет востоковед Лариса Ефимова. — В Индии никогда не было попыток установить однопартийную систему… или военную диктатуру. И прочность эта во многом основывается на традиционно индусских основах — на поразительном плюрализме индуистских сект и каст, традиционной индуистской мировоззренческой терпимости, неразрывно связанной с устойчивостью кастового строя, на харизматическом авторитете Махатмы Ганди и других великих деятелей индийской парламентарной демократии и традиционном авторитете тех представителей брахманской княжеской элиты, которые постоянно и в совершенно непропорциональном их удельному весу числе оказываются наверху политической иерархии…»[782]

Существовавшая в первые десятилетия независимости партийная система с доминированием одной партии ушла в прошлое. С конца 1980-х годов оформились две коалиции, сменяющие друг друга у власти: ИНК и Бхаратия Джаната партии (БДП). Первая ассоциируется с западничеством, прогрессивностью, секуляризмом, вторая — с почвенничеством, религиозностью, с призывами найти «индийский путь» и построить «индусское царство». Но разногласия не следует преувеличивать. Политические партии представляют собой группы, объединяющиеся скорее вокруг лидера. Велика роль семейственности и харизмы как неких качеств, исходящих свыше и передаваемых по наследству. В этом одна из причин роли семьи Джавахарлала Неру, чья харизма «передалась» его дочери, сыну, его вдове, внуку.

Все партии — за демократию, но «свою», не западную. Либеральные идеи органичны индийцам. Индийские газеты и неправительственные организации поднимают те же вопросы и тревожатся по тем же поводам, что и западные. Но такая позиция отражает скорее взгляды англоязычной элиты Индии — по-прежнему составляющей меньшинство, — которая чувствует себя более комфортно в западном мире, чем в своем собственном.

Основной массе населения не до политики. На вопрос, интересуетесь ли вы политикой, большинство населения отвечает отрицательно. В то же время за годы независимости в Индии состоялись 16 раундов выборов в парламент (в нижнюю палату — Лок Сабху) и более 120 — в законодательные собрания штатов, причем в них обычно принимали участие до 60–70 % избирателей. Такая высокая явка обеспечивается именно теми неграмотными массами, которым, по опросам, не до политики.

К парадоксам индийской политической культуры относится и восприятие коррупции. С одной стороны, как и во всех восточных странах, она составляет важный встроенный элемент политической и экономической жизни: считается естественным, что люди добиваются постов и власти, чтобы обогатиться. Но, с другой стороны, страну сотрясают постоянные коррупционные скандалы, похожие на те, что случаются на Западе. Обвиненные в коррупции министры уходят в отставку, подвергаются судебным преследованиям. В 2000 году был приговорен к тюремному заключению бывший премьер-министр Нарасимха Рао за финансовые махинации в поддержку ИНК.

Индийская демократия настолько не укладывается в схемы мирового политического развития, что ряд ученых заявляют, что ее нет, потому что ее просто не может быть. Кто-то называет страну «функционирующей анархией», кто-то — «парламентским авторитаризмом». Но все же в Индии функционирует именно демократическая система, хотя и весьма своеобразная и не вполне западная. Так, в декабре 2013 года Верховный суд Индии отменил решение нижестоящего суда от 2009 года, которым декриминализировалась гомосексуальная связь взрослых людей. Верховный суд, вызвав массу возмущенных откликов в западной прессе, вернулся к формуле индийского колониального кодекса, установленного британцами в 1861 году, которым запрещались сексуальные связи, «противоречащие природе» (against the order of nature)[783].

Объединенный прогрессивный альянс премьера Сингха, состоявший из коалиции ИНК и девяти небольших партий, попадал из одного скандала в другой, среди которых крупнейшим стала выдача лицензий на радиочастоты за взятки. Популярность правительства падала на фоне снижения темпов экономического роста. ИНК в преддверии избирательной кампании 2014 года сделал ставку на Рауля Ганди, который возглавлял его молодежную организацию и проповедовал идеи возрождения духа великого Махатмы. Однако уже в 2013 году опросы общественного мнения стали фиксировать его отставание от лидера БДП Нарендры Моди, которого в прессе порой характеризовали как «комбинацию Путина и Ли Кван Ю»[784]. Моди позиционировал себя как «государственника» и «эффективного менеджера», добившегося успехов во главе штата Гуджарат. Правда, его обвиняли в том, что в 2002 году он был причастен к межобщинной резне, унесшей более тысячи жизней мусульман. В связи с этими событиями Моди находился под санкциями США — ему был запрещен туда въезд; аналогичные санкции до конца 2012 года действовали и в ЕС.

Партия, чей официальный цвет — оранжевый, символизирующий очищающий огонь и святость, а символ — цветок лотоса, на котором восседали Брахма и Шива, сделала откровенную ставку на религиозное большинство — индусов. Программным лозунгом БДП стали: «Национализм — наше вдохновение. Развитие и хорошее управление — наша цель»[785]. Сам же Моди предпочел избегать поляризующих тем, подчеркивая свое стремление к переменам, развитию и созданию рабочих мест. На выборах в мае 2014 года Индийский национальный конгресс не просто проиграл, он потерпел самое сокрушительное поражение за всю историю, сумев получить только 44 места в Лок-Сабхе (было 206). БДП набрала достаточно кресел в парламенте, чтобы в одиночку сформировать правительство — 272 места из 543, а вместе с партнерами по 11-партийному Национальному демократическому альянсу — 336.

Политикой Моди у власти недовольны две важные политические силы. Первая — пресса, которая всегда была прозападной и либеральной, и для нее Моди — отсталый националист. Поводов для возмущения множество. Новый министр развития человеческих ресурсов — бывшая официантка, модель и телеведущая Смирити Ирана — советовалась с ведийским астрологом. В ряде школ стали вводить преподавание санскрита. Говорится о необходимости развития образования на языках народов Индии (а не только на английском), на которых, как считается, нет нормальных образовательных ресурсов[786]. «Будущее потеряно, на нас наступает мифическое прошлое, варвары у ворот. Где мой билет в по-настоящему либеральный кампус или мозговой центр на восточном побережье Америки»?[787], — описывает настроения либеральной интеллигенции известный журналист Шекар Гупта. Моди отвечает либералам взаимностью, называя их реликтом колониальной эпохи, «делийским клубом», членом которого он никогда не был и не будет. «Он дышит индуистской культурой и историей и ценит его преимущества и его личной жизни, и жизни страны, — пишет его биограф Энди Марино. — Но он говорит, что не соблюдает ритуалы»[788].

Вторая — старая карьерная бюрократия. Смена правительства означала усиление влияния высшей бюрократии по той причине, что у БДП оказалась очень короткая скамейка опытных государственных деятелей. Министры оказались не очень подготовленными. Но карьерные чиновники считают, что Моди и его команда слишком мало с ними советуется.

ИНК — продолжает существовать как семейное предприятие Ганди, а это исключает смену руководства, что может быть необходимым для реального возрождения партии. На середину 2015 года партия не демонстрировала никаких признаков возрождения, ее кадры в центре и на местах находились в состоянии деморализации.

Период быстрого экономического роста начался в Индии еще на базе государственного капитализма в 1980-е годы, когда ВВП ежегодно прибавлял в среднем 6 %, главным образом, за счет роста промышленного производства. В начале 1990-х годов страна столкнулась с кризисом платежного баланса, обусловленным проблемами на рынке энергоносителей, распадом социалистической системы и главного партнера — Советского Союза. Переход к новой модели развития был объявлен в июне 1991 года, когда правительство провозгласило экономическую реформу: обеспечение большей свободы рынка, частного предпринимательства, интернационализации экономики. Творцом экономических реформ был министр финансов Монмохан Сингх, позднее ставший премьером.

Вместе с тем, сохранение базовых отраслей и инструментов государственного регулирования в руках государства позволили Индии избежать спада производства и объема капиталовложений в ходе проведения реформы, успешно пройти азиатский финансовый кризис 1998 года. В 2000-е годы ВВП Индии ежегодно увеличивался более чем на 7 %. Рост продолжался и в период мирового финансового кризиса. Впрочем, точность экономической статистики под большим вопросом из-за существования огромного сектора неформальной экономики.

Индийский экономический рост идет снизу вверх — путаный, хаотичный и по большей части незапланированный. Известный публицист Гурчаран Дас пишет: «Индийцы признают, что «Индия растет по ночам», когда садятся попить чая и поговорить о беспорядочном движении в будущее. Но это только половина поговорки. Полное предложение: «Индия растет по ночам, когда спит правительство». Это означает, что Индия поднимается вопреки правительству. Благосостояние действительно распространяется в стране, даже когда ее преследуют провалы в управлении. Это история частного успеха и государственного провала»[789].

Индийский капитализм сильно отличается от тех рыночных моделей, о которых можно прочесть в американских или французских учебниках. В западных экономиках значительно больше половины прибылей, получаемых на рынке ценных бумаг, приходится на компании, контролируемые институциональными инвесторами; в Индии — лишь одна восьмая. На долю государственных корпораций (похожих на российские или китайские) приходится 40 % прибыли. Они производят две трети финансовых операций, энергии и полезных ископаемых страны.

Несмотря на репутацию страны высокотехнологичных стартапов и новых предпринимателей, в частном секторе Индии доминируют старые семейные фирмы, которые, вопреки классическим западным учебникам, занимаются многопрофильным бизнесом — от сигарет и специй до лапши и гостиниц. Среди ведущих олигархов Ратан Тата, представляющий пятое поколение владельцев конгломерата Tata Sons; Ананд Махиндра, возглавляющий созданную его дедом Mahindra Group; Анил Амбани, унаследовавший от отца часть империи Reliance. Причем основные деньги они продолжают делать на строительстве дорог и недвижимости, добыче ископаемых и энергетике. Можно жить в доме, ехать на автомобиле, говорить по телефону, обедать, страховаться, одеваться, носить часы, останавливаться в гостинице — и все это благодаря услугам компании Tata. На нее приходится 7 % капитализации фондового рынка и 3 % корпоративных налогов. На частные фирмы семейного типа приходится еще 41 % прибылей. И только 18 % прибылей падают на фирмы, контролируемые институциональными инвесторами, и подразделения западных компаний.

Исключительно высока концентрация капитала. Однако по меркам крупнейших мировых экономик гиганты индийского бизнеса не велики. Государственный Банк Индии, крупнейший в стране, по своим доходам уступает крупнейшему китайскому банку в 10 раз. Reliance — крупнейшая по капитализации компания Индии, самый серьезный игрок в химической и энергетической отраслях, втрое меньше французской Total[790]. «Вкратце, Индия не подпадает под чью-то модель, — констатирует The Economist. — Она идет своим путем»[791].

Наиболее впечатляющая характеристика сегодняшней Индии — это ее человеческий капитал: огромное и все растущее количество предпринимателей, менеджеров и находчивых бизнесменов-одиночек. Их количество увеличивается с немыслимой скоростью, частично оттого, что они владеют английским языком. Им не нужны переводчики, чтобы узнать о компьютерах, теории менеджмента, рыночной стратегии, о последних инновациях в науке и технологии. В индийском росте велика роль потребителя. Молодые индийские профессионалы не копят деньги, чтобы обзавестись домом, они берут ипотеку. Выпуск кредитных карт растет на 35 % в год. Личное потребление составляет невероятные 67 % ВВП, намного выше, чем в Китае (42 %) или в любой другой азиатской стране. Единственная страна, в которой доля личного потребления еще больше — 70 %, — это США[792].

Самой успешной и динамичной отраслью современной «экономики знаний» стало производство программных продуктов и их экспорт в США и европейские страны. Ежегодный прирост доходов от этой отрасли в 2000-е годы превысил 50 %. Компании Infosys, Wipro, Tata Consultancy Services стали мировыми гигантами в производстве компьютерных программ. Билл Гейтс назвал Индию «сверхдержавой по производству программного продукта». Многие американские компании нанимают жителей Индии, которые работают на них, не покидая страну. «Сегодня около 250 000 индийцев отвечают на звонки клиентов со всего мира или сами дозваниваются до них, чтобы продать кредитные карточки, предложить мобильные телефоны со скидкой или напомнить про просроченные платежи. Низкооплачиваемая и непрестижная работа в американском колл-центре становится высокооплачиваемой и престижной в индийском»[793]. Вместе с тем количество пользователей Интернета в самой Индии не превышает 15 % от общего числа ее жителей»[794].

Индия запускает собственные спутники, достигла полной самообеспеченности по проектированию, строительству и обслуживанию атомных электростанций, осуществляет исследовательскую деятельность в Арктике и Антарктиде, производит четверть всех лекарственных препаратов, поставляемых на мировой рынок.

Но структуру экономики все еще сложно назвать современной. 49 % занятых работают в сфере сельского, лесного хозяйства и рыболовства, на долю которых приходится 13,7 % ВВП. Промышленность производит 21,5 % от ВВП и дает работу 20 % занятых. Самый большой сектор экономики — услуги — 64,8 % ВВП и 31 % занятых. В динамично растущем секторе информационных и других современных технологий работают лишь 4 %.

Экспорт составляет около 450 млрд долл., из которых 300 приходится на товары. Вывозится программный продукт, продовольствие, товары нефтехимии, ювелирные изделия, лекарства, текстиль. Товары идут в основном в Европу — 17 %, США — 13 %, Объединенные Арабские Эмираты — 13 %, Китай — 6 % и Сингапур — 5 %. Импорт гораздо больше — 630 млрд, из которых 500 млрд — товары. Ввозятся энергоносители, электроника, продукция машиностроения, уголь, металлы. Крупнейшие импортеры: Китай и Евросоюз — по 12 %, ОАЭ — 8 %, Саудовская Аравия — 7 % и Швейцария — 6 %[795].

У Индии большой ресурсный потенциал. Страна занимает третье место в мире по добыче угля, лигнитов, баритов. На Индию приходится ¼ мировых запасов железных руд, что обеспечивает развитие черной металлургии. Много добывается магнезитовых руд и бокситов (однако развитие алюминиевой промышленности ограничивается нехваткой энергетических мощностей)[796]. Вместе с тем страна испытывает острый энергодефицит. Большинство сельского населения страны все еще не имеет доступа к электричеству. Уголь — главное топливо, на него приходится около половины общего энергетического потребления. Нефть обеспечивает еще около трети. Импортируется 80 % нефти и природного газа морским путем[797].

Индия достигла выдающихся успехов в подъеме сельского хозяйства в 1970–1980-е годы (период «зеленой революции») за счет возделывания высокоурожайных гибридных сортов пшеницы, риса, других культур при обильном орошении. Свыше трети посевных площадей дает урожай более одного раза в год. Однако темпы прироста сельскохозпродукции снижаются из-за деградации земельных и водных ресурсов. Эрозионными процессами охвачена почти половина территории Индии. Это — одна из самых обезлесенных стран мира: чуть более 7 % территории, и площадь лесных массивов сокращается на 1,5 млрд га ежегодно. Под угрозой исчезновения 500 видов млекопитающих, 100 — рыб, 1000 — птиц.

Масштабы ежегодного сброса бытового и промышленного мусора приводят к загрязнению таких полноводных и священных для индусов рек, как Ганг. Индия испытывает проблемы как с питьевой водой, так и с водой для полива. Загрязненные воды попадают в океан, в том числе в зоны традиционной ловли рыбы, которая уходит все дальше от берегов. В атмосферу выбрасываются большие объемы газа с многочисленных химических предприятий. Катастрофа 1984 года в городе Бхопал, во время которой погибли более 2500 человек и 35 000 человек пострадали от отравления, занесена в книгу рекордов Гиннесса как крупнейшая техногенная катастрофа[798].

В двадцатке самых загрязненных городов в мире 13 индийских. Самый загазованный город в мире — Дели, где предельная норма ВОЗ превышена в шесть раз[799]. Основной источник загрязнения воздуха — миллионы различных видов транспорта на ее улицах (автомашины, грузовики, автобусы, моторикши, мотоциклы и др.). Почти не видел в Индии небитых машин. В районах городских трущоб проживает 20–30 % всего городского населения страны (а в крупнейших городах 30–40 % жителей), практически лишенных элементарных санитарно-гигиенических условий.

Появление Моди в кресле премьера вдохнуло энтузиазм в индийский бизнес. Экспорт в мае — июле 2014 года вырос на 9,3 %, импорт также увеличился после двух лет падения. Моди заявил о планах воспроизвести в Индии инфраструктурный бум, подобный китайскому, инвестировав на эти цели до 2017 года 1 трлн долл., из которых на бюджет придется 47 %, провозгласил цель за восемь лет обеспечить всех жильем, в котором будут вода, электричество и канализация, для чего понадобится построить и сто новых городов. Эксперты отмечают отсутствие в планах Моди мер по упрощению системы налогообложения и сокращению бюджетного дефицита. Тем не менее ожидаемый рост в 2015 году — 6,5 %. В первом квартале рост составил даже 7,5 %, подстегиваемый эмиссией, сокращением учетной ставки, упавшими ценами на нефть и улучшением бизнес-климата (для регистрации предприятия требуется сейчас один день). Инфляция прогнозируется в 8 %, бюджетный дефицит — 4,9 % от ВВП. Доход на душу населения — 1,98 тыс. долл. (6,22 тыс. — по паритету покупательной способности). За последние четыре года он вырос на 37,6 %[800].

Доминик Моизи пишет: «Если про Китай можно сказать, что он «вернулся», Индия впервые выходит на международную арену. Она не чувствует себя древней империей, восстанавливающей свое центральное положение, она скорее ощущает себе новой страной»[801]. У огромной Индии столько же дипломатов, сколько у крошечной Новой Зеландии. Сегодня мало кто сомневается, что Индия располагает экономическими, демографическими, культурными и цивилизационными предпосылками для того, чтобы стать в XXI веке крупнейшим суверенным центром силы. Выходят и работы, в которых формулируется более активная стратегия внешней политики. В их числе достойна упоминания книга ведущего эксперта по безопасности Раджи Менона и экономиста Раджива Кум ара «Долгий взгляд из Дели», вышедшая в 2010 году. Она знаменовала очевидное смещение фокуса — от традиции стратегической автономии к стремлению играть все более активную роль и брать все большую ответственность в мире. В центре внимания — Соединенные Штаты и Китай[802].

Популярна концепция «трех стратегических колец» во внешней политике. Пределы первого кольца охватывают непосредственных соседей. Здесь Дели добивается первенства и невмешательства со стороны третьих стран. Границы второго кольца включают в себя «расширенное соседство» в Азии и вдоль побережья Индийского океана. Третье — вся мировая арена.

Приоритетом является Южная Азия — регион, в который входят также Пакистан, Бангладеш, Непал, Шри-Ланка, Бутан и Мальдивы. На долю Индии приходится около трех четвертей южноазиатской территории и населения, около 80 % ВВП. Доминирование одной страны приводит к естественному дискомфорту других. Индия категорически против вовлечения внешних сил, особенно других великих держав в решение региональных проблем. Соседи Индии, напротив, не видят угроз безопасности из-за пределов региона, обвиняя ее в гегемонизме: вмешательстве во внутренние дела Непала и Бангладеш, поддержке тамильских повстанцев в Шри-Ланке или сепаратистов в пакистанском Белуджистане[803]. Противоречие между экономическими выгодами от сотрудничества с Индией и страхом перед ней и определяет политическую динамику в регионе.

Определяющими в Южной Азии выступают индийско-пакистанские отношения. Хотя Пакистан и располагает лишь одной восьмой от экономического, территориального и демографического потенциала Индии, он является достаточно мощной державой с населением больше, чем в России. Основным камнем преткновения в их отношениях выступает нерешенная кашмирская проблема. После трех вооруженных конфликтов отношения Индии с Пакистаном перешли в замороженную стадию переговоров.

В 1998 году Индия стала ядерной страной, уверенная, что только так можно достичь статуса мировой державы. «Китайская угроза» была определена в качестве главной причины, вынудившей перейти «ядерный порог», но речь, в первую очередь, шла о Пакистане, который ответил собственным испытанием. Переход двух стран в категорию фактических ядерных держав нанес серьезный ущерб политике нераспространения. Обе не подписывали Договор о нераспространении ядерного оружии (ДНЯО), а сохранение конфронтации между ними породило серьезные опасения ядерного конфликта. Чтобы не допустить худшего, Индия и Пакистан договорились о взаимном ненападении на ядерные объекты, ежегодно обмениваются информацией об их числе и местонахождении. В 2005 году вступила в силу договоренность об оповещении друг друга в случае испытательных запусков баллистических ракет, которые могут нести ядерные боеголовки.

Ядерный потенциал Пакистана оценивается в 110–130 боеголовок. Впрочем, некоторые эксперты называют и цифру вдвое больше, учитывая количество оружейных ядерных материалов, что приближает Пакистан к пятой — Великобритания (225 зарядов с планами сокращения до 180 к середине 20-х годов) или даже четвертой — Франция (около 300). Как считают эксперты, «существует примерный ядерный паритет между Индией и Пакистаном, при этом у Пакистана больший арсенал, а у Индии более совершенные средства доставки воздушного и морского базирования»[804].

В Южной Азии присутствуют все негативные факторы, обычно препятствующие развитию интеграционных процессов: наличие доминирующей региональной державы, отсутствие общего врага и недостаточная взаимодополняемость экономик. Крупнейшей региональной организацией является Ассоциация регионального сотрудничества стран Южной Азии (СААРК), созданная в 1985 году в Дакке. В 1993 году было принято соглашение о предоставлении взаимных торговых преференций. В 2004-м страны СААРК договорились об образовании в перспективе зоны свободной торговли в Южной Азии, но власти Пакистана продолжают ограничивать импорт из Индии. Южная Азия до сих пор наименее интегрированная часть планеты. На соседей по СААРК приходится 0,5 % индийского импорта и 4 % — экспорта[805].

Моди, придя к власти, подтвердил приоритет отношений с южноазиатскими странами, пригласив всех лидеров СААРК на свою инаугурацию, включая пакистанского лидера Наваза Шарафа. Индийский премьер заявил о своем желании «открыть новую страницу» в отношениях с Исламабадом[806]. Но пока перспективы организации туманны. «За последние 30 лет СААРК едва ли обрел тот же динамизм, что и аналогичные организации в Европе, Латинской Америке, Восточной и Юго-Восточной Азии, которые создали сильно интегрированные и сплоченные регионы, — отмечала газета The Hindu в декабре 2014 года. — Произошло это в основном из-за продолжающейся ссоры двух крупнейших стран региона, их нежелания зарыть топор войны и двинуться вперед»[807].

Наиболее значимым регионом за пределами Южной Азии для Индии стала Азия Восточная. Уже в начале 1990-х годов была провозглашена политика «Смотреть на Восток» с претензией на то, чтобы стать ведущим региональным игроком. В 1995 году Индии был предоставлен статус полномасштабного партнера АСЕАН. В ноябре 2002 года состоялся первый саммит «АСЕАН + Индия». Страна была среди 16 участниц первого Восточноазиатского саммита, проведенного в Малайзии в декабре 2005 года. Стал функционировать форум «Меконг — Ганг», объединивший Индию и пять стран АСЕАН — Камбоджу, Лаос, Мьянму, Таиланд и Вьетнам. В 2009 году Индия заключила с АСЕАН договор о свободной торговле, что позволило к 2014 году довести объем товарооборота до 80 млрд долл. с планами за десятилетие увеличить эту сумму до 280 млрд. В 1997 году, в целях осуществления совместных экономических проектов, была образована организация БИМСТЕК, объединяющая Индию, Бангладеш, Шри-Ланку, Непал, Бутан, Мьянму и Таиланд. Индийское правительство согласилось и с новым форматом БКИМ (Бангладеш — Китай — Индия — Мьянма), но не как очередной субрегиональной организации, а для осуществления конкретных совместных проектов[808].

Особенно важной и интригующей была эволюция индийско-китайских отношений, где главной тенденцией стало радикальное — хотя далеко не полное — смягчение напряженности. Индийский журналист и политик Джайрам Рамеш ввел в этой связи термин «Киндия» (Chindia) как способ обозначения двух стремительно растущих и густонаселенных стран Азии. Подписаны соглашение 2005 года о китайско-индийском стратегическом партнерстве, соглашение 2006 года о сотрудничестве в энергетике в третьих странах. Проводились совместные сухопутные и морские учения. Объем китайско-индийской торговли с начала века вырос более чем в 20 раз. «Подъем и Китая, и Индии начинает оказывать мощное влияние практически на каждое измерение мирового бизнеса, — пишет редактор книги «Киндия» Пет Энгардио из Business Week. — В ближайшие десятилетия именно они окажутся самыми значимыми силами, которые изменят мировую экономику»[809].

Отношения можно охарактеризовать как «сотрудничество-соперничество», что отражается и в позициях различных групп индийской элиты. Прагматики — часть конгрессистов и бизнес-элиты — выступают за сотрудничество. Реалисты — представители БДП, силовых структур, МИДа — склонны к более жесткому курсу по отношению к Китаю. «Миротворцы» — члены компартии (марксистской) и других левых организаций — не видят особой угрозы со стороны Китая[810]. Индия недовольна своим дефицитом в двусторонней торговле, Китай — отказом Дели предоставить КНР статус страны с рыночной экономикой. При этом усиливается и китайско-индийская конкуренция на внешних (Африка) и внутрииндийском рынках.

С серьезной озабоченностью в Дели относятся к военно-политическому сотрудничеству Китая с Пакистаном, как бы Пекин ни утверждал, что «индийский фактор» исключен из пакистано-китайских отношений. Правда, в последнее время Китай признал необходимость урегулирования кашмирской проблемы на двусторонней основе, не становясь однозначно на сторону Исламабада. Пекин, в свою очередь, озабочен усилением американо-индийского сотрудничества, в котором усматривает планы сдерживания Китая.

Япония становится важным партнером Индии, особенно со времени премьерства Дзюнъитиро Коидзуми, который объявил о «стратегическом партнерстве», опасаясь Китая и ревнуя по поводу зарождавшегося альянса между Вашингтоном и Дели. Это произошло вопреки резкой реакции Токио на индийские ядерные испытания 1998 года, вызвавшие японские санкции. При этом Индия активно налаживает связи с Японией именно в сфере ядерных и иных новых технологий. Часть внешнеполитической элиты Индии открыто говорит о том, что не возражала бы против превращения Японии в ядерное государство (разумеется, в противовес Китаю). Токио начал направлять часть своих зарубежных инвестиций в Индию, которая заняла и первое место в ряду получателей японской помощи на нужды развития, вытеснив с этой позиции Китай. Кроме того, Япония демонстрирует растущий интерес к расширению военного сотрудничества с Индией, особенно на море. Индия закупила в Японии первую партию самолетов-амфибий, разместила заказ на строительство шести бесшумных подводных лодок[811].

Отношения России и Индии после распада СССР, когда Москва просто ушла из Индии, быстро деградировали. В 1991 году внешнеторговый оборот составлял 7,6 млрд долл. (10,3 % торговли Индии), через год — 862 млн. Индия занимает сейчас 18-е место среди торговых партнеров России, товарооборот составляет 10 млрд долл[812]. Индийский импорт из России на 60 % состоит из черных и цветных металлов, минеральных удобрений и газетной бумаги; на машины и оборудование приходится лишь 8 %. Большую массу индийского экспорта в Россию (на 65 %) составляют хлопчатобумажные изделия, чай, кофе, медикаменты.

В российско-индийских отношениях традиционно важное место занимает военно-техническое сотрудничество. На долю Индии приходилось 50 % всех заказов, заключенных Россией в 2000-е годы. Индия и сейчас занимает первое место в мире по объему приобретаемой российской продукции военного назначения. Почти 70 % используемой индийской военной техники — российского производства. Подписаны межправительственные соглашения о закупке и производстве в Индии по российским лицензиям новейших российских танков, бронемашин и истребителей, а также о передаче Индии авианесущего крейсера «Адмирал Горшков» («Викрамадитья»), контракт на модернизацию которого составил более 2,2 млрд долл. В 2012 году были поставлены два фрегата стоимостью более 1 млрд долл., атомная подлодка «Нерпа». Индия использует российские наработки для создания собственных подводных лодок и их реакторов, арендует у Москвы атомные подлодки для обучения индийских моряков[813].

Осуществляется совместная разработка и производство боевого самолета пятого поколения и многоцелевого транспортного самолета, лицензированное производство танков Т-9 °C и самолетов СУ-30 МКИ, крылатых ракет совместной разработки и производство «БраМос», которые приняты на вооружение военными флотами обеих стран и будут использованы в вооружении истребителей СУ. Сегодня почти все крупные контракты, заключаемые между Россией и Индией, предусматривают одновременно передачу технологии производства вооружений, даже самых современных и наукоемких[814]. Сотрудничество в области космических исследований сосредоточилось на проектах пилотируемых полетов. Российские специалисты намерены оказать содействие созданию орбитального космического корабля, центра подготовки космонавтов в Индии, взаимодействуют с индийскими коллегами в создании и запуске спутников, в использовании российской навигационной системы ГЛОНАСС[815].

Все более активно взаимодействие Москвы и Дели в многосторонних форматах. РИК (Россия — Индия — Китай, «примаковский треугольник») сыграл роль своего рода ограничителя традиционных китайско-индийских противоречий и территориальных споров. Именно в рамках РИК России удалось вывести их на уровень трехстороннего обсуждения, частично нейтрализовав напряженность между Пекином и Дели.

У Моди, по некоторым сведениям, было в планах нанести свой первый зарубежный визит в Москву. Но этого не случилось. Отдельные эксперты связали это с намерением России возобновить свернутое после распада СССР военно-техническое сотрудничество с Пакистаном и поставить Исламабаду партию ударных вертолетов Ми-35[816]. В итоге первый визит Моди совершил в Бутан, с Путиным встретился на саммите БРИКС в Бразилии, а первым нанес визит российский лидер — в декабре 2014 года.

Во время встречи Моди заявил: «Президент Путин — лидер великой страны, с которой нас связывают уникальные отношения, основанные на дружбе, доверии и доброй воле. Наше стратегическое партнерство беспрецедентно… И в будущем значимость этих отношений для обеих стран будет во многом расти». В ходе саммита были достигнуты договоренности о диверсификации взаимной торговли и наращивании инвестиций с использованием национальных валют. Начались консультации по заключению договора о зоне свободной торговли между Индией и Евразийским экономическим союзом. Подписан документ об укреплении сотрудничества в использовании атомной энергии: строительство в Индии более 20 атомных энергоблоков, сотрудничество в сооружении АЭС по российскому дизайну в третьих странах, совместная добыча урана, производство ядерного топлива. Роснефть и Газпром подготовили совместные проекты по освоению российского арктического шельфа, расширению поставок сжиженного природного газа[817].

В системе индийской гражданской службы, среди профессиональных управленцев внешнеполитического блока и спецслужб существует понимание необходимости для Индии — в интересах поддержания глобального и мирового баланса — поддержания дружеских отношений с Россией. Сохраняется большой запас доверия и доброй воли. Антироссийская кампания в прессе в связи с украинскими событиями присутствует, но вовсе не доминирует.

В индийской элите весьма высоко оценивается потенциал группы БРИКС, которая, очевидно, воспринимается и как инструмент восстановления глобальной исторической справедливости, как возможность реванша развивающихся стран. Моди оказался сторонником активизации сотрудничества в БРИКС. На саммите в бразильском Форталезе именно он предложил назвать создающийся банк БРИКС Новым банком развития и предусмотреть в нем равный капитал всех трех стран в размере 50 млрд долл[818].

У Индии неоднозначные отношения с США. Сближение началось после упоминавшегося конфликта с Китаем в 1962 году. «Неру как поборник неприсоединения до этих событий остерегался «дьявола из Вашингтона», — пишет Джон Кей. — Теперь индийский премьер сам представил президенту Кеннеди постыдный договор, который включал поставку радарных установок, истребителей (сверхзвуковые, всепогодные, две эскадрильи) и бомбардировщиков (В-47, две эскадрильи)»[819]. В сентябре 1963 года страны провели совместные военно-воздушные учения, но серьезного развития отношения не получили, девиз «хинди-янки бхаи-бхаи» не звучал никогда. Вашингтон по-прежнему отдавал предпочтения Пакистану, а с начала 1970-х — еще и Китаю. Дели, в свою очередь, держал сторону Советского Союза.

В годы администрации Билла Клинтона Белый дом был полон решимости «ограничить, сократить и в конечном счете ликвидировать» индийский ядерный потенциал. Ответом на испытания ядерного оружия стали санкции. Но, даже находясь под санкциями, Индия заявляла о том, что является естественным союзником Соединенных Штатов, а в 2000 году состоялся первый за 22 года визит в Индию президента США. Изменить стратегический контекст отношений смогла администрация Джорджа Буша-мл., который под влиянием своего советника Боба Блэквилла, который позднее стал послом в Дели, отменил многие санкции, открыл двери для сотрудничества в сфере высоких технологий, оказал поддержку в борьбе Индии против терроризма, прекратил однозначно поддерживать Пакистан по проблеме Кашмира и занял в индийско-китайском уравнении более близкую к Дели позицию. В ответ на это Индия поддержала США в вопросах противоракетной обороны, проведения операции Enduring Freedom в Афганистане, охраняя грузы США, переправлявшиеся через Малаккский пролив.

Вашингтон признал особую роль Индии в регионе и мире. Впервые индийско-американские отношения были охарактеризованы как стратегическое партнерство в совместном заявлении Буша и премьера от БДП Ваджпайи в 2004 году, в котором стороны призывали к принятию следующих шагов в стратегическом партнерстве (NSSP).

В 2005–2006 годах произошел качественный прорыв в отношениях, свидетельством чему стала «ядерная сделка». В июле 2005 года было подписано соглашение между Бушем и уже Манмоханом Сингхом о сотрудничестве в ядерной сфере, ратифицированное в 2006 году американским Конгрессом и индийским парламентом. США обязались участвовать в развитии мирной ядерной программы Индии, поставлять ей ядерные реакторы, топливо для них. В ответ Дели согласился разделить свою ядерную программу на мирную и военную, распространив на гражданские атомные электростанции международные меры безопасности и взяв на себя ряд обстоятельств по нераспространению. В мае 2005 года Индия ратифицировала Конвенцию о ядерной безопасности, содержащую требования по проектированию, сооружению, эксплуатации и закрытию ядерно-энергетических объектов. «Сделка стала кульминацией наших усилий по улучшению отношений между самой старой демократией мира и самой большой демократией мира, — подчеркивал Джордж Буш. — Я верю, что Индия, которая является домом около миллиарда человек и образованного среднего класса, имеет потенциал стать одним из самых тесных партнеров Америки. Ядерное соглашение было историческим шагом, поскольку указывала на новую роль страны на мировой сцене».[820]

О смене приоритетов в американской политике в Южной Азии свидетельствовал отказ Вашингтона поставлять ядерные материалы Пакистану, что было связано, помимо прочего, и с отношением к нему как ненадежному партнеру, допустившему утечку ядерных технологий в третьи страны (например, в Северную Корею).

Индийская исследовательница Хариндер Сикхон в 2008 году приходила к выводу: «Хотя стратегические соображения — например, появление Индии в качестве ключевого игрока в международной геополитике и ее роль в войне с террором — не могут быть проигнорированы как факторы, которые определили курс индо-американских отношений в последние годы, все же именно экономическая повестка дня транснациональных компаний США в огромной степени предопределила развитие двусторонних отношений… Индийская потребительская база, инфраструктура, транспорт, энергетика, здравоохранение, информационные технологии и оборонный сектор представляют собой рынки, приносящие прибыли в миллиарды долларов американскому бизнесу».[821] В изменении характера двусторонних отношений сыграла свою роль и индийская диаспора в США, насчитывающая около 2 млн чел. с совокупным доходом около 300 млрд долларов в год.[822]

У индийско-американского партнерства есть и антикитайское измерение. В 2005 году, когда Пакистан настаивал на том, чтобы Китай получил статус наблюдателя в СААРК, Индия приняла меры, чтобы привлечь в этом качестве также Японию, Южную Корею и Соединенные Штаты. Индия приветствует американское военно-морское присутствие в Индийском океане как важный фактор обеспечения стабильности транспортировки нефти из Персидского залива[823].

В последние несколько лет США являются одним из крупнейших поставщиков оружия для Индии. В Вашингтоне убеждены, что укрепление индийского государства, а также поддержка развития стратегической и военной культуры сотрудничества отвечают национальным интересам США. В совместном заявлении, сделанном в июле 2009 года, Обама и Манмохан Сингх, отметили, что стратегическое сотрудничество в оборонной области является одним из приоритетных направлений двусторонних отношений. Однако в партнерстве нет автоматизма.

В американо-индийских отношениях сохраняется ряд ограничителей. США вряд ли согласятся на предоставление Индии места постоянного члена Совета Безопасности ООН. Вызывает сомнение и их готовность признать ядерный статус Индии де-юре. Несмотря на определенное понижение роли Пакистана во внешнеполитических приоритетах США, Вашингтон окончательно не откажется от использования «пакистанской карты».

Индия, со своей стороны, выступает против однополярного мира, по-прежнему, хоть и менее активно, позиционируя себя как лидера движения неприсоединения. В ООН Индия голосовала солидарно с Соединенными Штатами только в 25 % случаев. Дели крайне негативно воспринимает заигрывание США с афганскими талибами, опасаясь их прихода к власти в Афганистане после вывода оттуда американских войск. Индия всегда противилась разрыву торгово-экономических связей с Ираном, как и вообще западной политике санкций.

В 2013 году разразился громкий скандал. Вице-консул Девьяни Кхобрагаде была арестована в Нью-Йорке по обвинению в мошенничестве при получении визы для домработницы, а затем выдворена из США. В Дели действия американских властей сочли оскорбительными, в Индии прошли массовые антиамериканские митинги, заграждения вокруг американского посольства были показательно демонтированы. Потом выяснилось, что американское АНБ установило прослушку в БДП.

Избрание премьер-министром Нарендры Моди, против которого действовали американские санкции, также не сулило ничего позитивного. Но после выборов в мае 2014 года США приняли решение об отмене визовых ограничений, и в сентябре Моди посетил Генассамблею ООН и встретился с Обамой. Обама и стал первым американским президентом, который получил приглашение стать специальным гостем праздновании Дня независимости в 2015 году. Где, правда, с тоскливым видом наблюдал за парадом военной техники, в основном российского производства. Тем не менее ожидается очередной — уже четвертый по счету — раунд американо-индийского сближения[824].

Экономические и политические связи Индии с европейскими державами — прежде всего, Францией и Великобританией — тоже углубляются. Париж задолго до Вашингтона сделал ставку на то, что поднимающаяся Индия окажется хорошим рынком сбыта для высокотехнологичных товаров. Франция заслонила Дели от гнева «большой восьмерки» после проведенных им ядерных испытаний. В последние годы Великобритания тоже начала воспринимать региональные и глобальные устремления своей бывшей колонии.

Индия традиционно выступала одним из главных инициаторов взаимодействия по линии Юг — Юг.

В октябре 2011 года в Претории состоялся пятый саммит ИБСА, который подтвердил, что, несмотря на образование БРИКС, Бразилия, Индия и Южная Африка не собираются отказываться от сотрудничества в формате «тройки». Более того, намерены активизировать взаимодействие, позиционируя себя как «подлинные большие демократии» (намек на то, что Китай и Россия таковыми, по их мнению, не являются) и добиваясь статуса постоянных членов СБ ООН[825].

Порой можно услышать: «Индия приходит в Африку в тени Китая». Дели предпочитает менее публичный, более тонкий подход, нацеленный на создание в африканских странах условий для развития человеческого и технологического потенциала. Министр торговли Индии Джайрам Рамеш на первом саммите Индия — Африка в апреле 2008 года утверждал: «Первым принципом индийской политики в Африке является ее стремление не быть похожим на китайскую. Китай эксплуатирует природные ресурсы Африки, а наша стратегия состоит в том, чтобы прибавлять ее богатство»[826].

С 1964 года Индия оказывает развивающимся странам (в основном, африканским) содействие в обучении специалистов — в области информационных технологий и сферы услуг — в рамках программы ИТЕК (Indian Technical and Economic Cooperation), на которую за полвека было потрачено более 2 млрд долл. В марте 2012 года было заявлено о намерении построить в Африке более ста научных, инновационных центров по развитию человеческих ресурсов, включая такие общеафриканские институты, как Индийско-африканский институт планирования и управления в области образования, институт алмазов, информационных технологий, институт развития сельского хозяйства, Центр среднесрочного прогноза погоды, академию гражданской авиации.[827] Индийскими компаниями куплены или приобретены в долгосрочную аренду и лизинг тысячи гектаров плодородной земли в Эфиопии, Кении, Мадагаскаре, Мозамбике и Сенегале, где индийцы выращивают рис, сахарный тростник, маис и другие культуры, которые, как правило, вывозятся в Индию.

Крупнейшим партнером Индии в Африке является ЮАР, чему содействуют и давние исторические связи, наличие там индийской диаспоры, насчитывающей 1,3 млн человек. Индийские капиталовложения представлены во многих отраслях южноафриканской экономики, в первую очередь, в агроиндустрии, причем идут они из частного сектора, в отличие от китайских инвестиций[828]. В августе 2012 года государственная нефтяная компания Южной Африки PetroSA и индийская компания по разработке нефтяных и газовых месторождений CairnIndiaGroup подписали соглашение о разработке нефтяных и газовых месторождений в долине реки Оранжевая на восточном побережье Южной Африки.

«Индия не может рассматриваться просто как смешение старого и нового, случайным образом и механически соединенных вместе, как искусственная конструкция без естественного единства, — уверен Раджив Мальготра. — Не является она и депозитарием модных аксессуаров для западного образа жизни или младшим партнером глобального капиталистического мира. Индия представляет собой отчетливую и единую цивилизацию с проверенной способностью разрешать серьезные противоречия, созидательно взаимодействовать с другими культурами, мирно интегрировать различные человеческие сообщества. Эти ценности основаны на понимании священного, космического и человеческого, которое сильно контрастирует с фундаментальными основами западной цивилизации»[829].

Индия, считает Фарид Закария, все еще может нажить капитал на своих преимуществах: масштабной и растущей экономике, политической демократии, антиклерикатизме и толерантности, тонком понимании Востока и Запада и особых отношениях с Америкой. «Если мобилизовать все эти силы и использовать их по назначению, Индия по-прежнему сможет претендовать на свое место среди ведущих стран — технически это может быть второе, третье или четвертое место в мире»[830]. Действительно, для первого места Индии явно не хватит одного — силы государства.

Глава 6. Исламский фактор

Исламская цивилизация — единственная среди всех, отвергающая модель универсальной глобализации. И в то же время сохраняющая силу мессианской идеи ислама как всемирной религии. Исламский вызов останется проблемой и для XXI века.

Шесть столпов веры

В начале XXI века мир ислама стал настоящим хитом мировой политики: талибы, Афганистан, 11 сентября 2001 года, Аль-Каида, война в Ираке, уйгурские сепаратисты в Китае, Косово, палестино-израильский конфликт, интифада, джихад, Чечня, революции в Тунисе и Египте, войны в Ливии и Сирии, ядерные амбиции Ирана, Исламское государство. Обо всем этом мы порой слышим чаще, чем о событиях в великих державах.

Ислам можно считать самой сильной и жизнеспособной религией наших дней. Рост численности мусульманского населения планеты, которое уже составляет четверть всех верующих планеты (христиане — меньше трети) будет в ближайшие 20 лет вдвое выше, чем немусульманского[831]. Ни у одной другой конфессии нет такого количества приверженцев, преданных своей вере столь страстно и самозабвенно. Ислам ощущается ими как основа жизни, как мерило всех вещей. Известно огромное количество случаев перехода в ислам из других религий, в том числе из христианства, а переход в обратном направлении — редчайшее исключение. Простота и непротиворечивость устоев этой религии, ее способность дать верующим целостную и понятную картину мира, общества и устройства Вселенной — все это делает ислам притягательным для новых приверженцев.

Мусульманский пояс, который нередко по факту называют и поясом нестабильности, протянулся от Балкан и Северной Африки до Западного Китая и Индонезии. Теория Самюэля Хантингтона о конфликте цивилизаций, построенных на различных религиозных принципах, имеет много сторонников.

Корни ислама восходят к VII веку нашей эры к пескам Аравийского полуострова. Основоположник Мухаммед (Мохаммад, Магомет) — выходец из знатного, но обедневшего рода из племени курейшитов. По словам видного британского эксперта Питера Мэнсфилда, «он был человеком гения и вдохновения, который помог изменить историю человечества — факт, признаваемый далеко не только той пятой частью человечества, которые придерживаются основанной им веры»[832]. В течение полутора десятилетий Мухаммед кочевал с караванами между оазисами Аравии и сирийскими пустынными «портами» Византийской империи. Он был образованным человеком, знавшим религиозные учения и политические порядки соседних государств, особенно Византии, где внимание аравийского наблюдателя привлекали две особенности, которые в Аравии полностью отсутствовали: монотеизм в религии, а также закон и порядок в управлении. Дело жизни Мухаммеда состояло в переносе обоих этих элементов общественного устройства «Рума» на местную аравийскую почву и в объединении арабизированного монотеизма и арабизированной империи в едином институте — всеобъемлющем институте ислама.[833]

Его религиозная деятельность началась примерно на сороковом году жизни — в 609–610 годах. Мухаммед проводил много времени в аскетических бдениях в пещере на горе Хира близ Мекки, где ему явился архангел Джабраил (известный христианам под именем Гавриил), который начал открывать Мухаммеду текст хранящейся под небесным престолом Аллаха Книги (Корана) и от имени Аллаха возложил на Мухаммеда обязанность сообщать своим соотечественникам повеления Всевышнего.

Мухаммед стал проповедовать, но это вызвало сопротивление со стороны купеческой олигархии Мекки, изгнавшей пророка из города. Мухаммед со своими сподвижниками переселился в Медину, и день этого переселения (хиджра), 22 сентября 622 года, положил начало мусульманскому летосчислению. После семи лет отсутствия он вернулся в Мекку, но не как прощеный изгнанник, а как господин. В 630-е годы Мухаммед смог подчинить себе всю Саудовскую Аравию, привлекая все больше приверженцев и действуя огнем и мечом, и стал главой нового теократического государства, то есть такого государства, где светские власти одновременно являются религиозными. За десятилетие правления в Медине он лично возглавил или организовал войска для 80 крупных и мелких сражений[834].

Ислам перенял очень многое из догматики как иудаизма, так и христианства. Уже в первых строках Корана можно обнаружить многочисленные ссылки на книги Ветхого Завета и на Евангелие. В то же время ислам — это четко оформленная и разработанная религия с собственными положениями и принципами, опирающимися на Коран и Сунну (свод высказываний Мухаммеда, первое время передававшихся устно и записанных только в VIII–IX веках). Обычно эти принципы излагают в виде шести «столпов веры» (основ догматики) и пяти или шести «столпов ислама» (основ вероисповедной практики).

Первый и главный из столпов веры — вера в Аллаха, единого Бога, творца всего сущего, и отождествление его с единственной истиной. «Аллах есть истина, а то, что вы призываете помимо Него, — ложь»[835], — записано в Коране. Самый страшный грех для ислама — многобожие, под которое подпадает и христианство с догматом о триединстве Бога. Ислам — религия однозначно монотеистическая. «Господь не нуждается абсолютно ни в чем, но все нуждаются в нем. Господь всеведущ и всемогущ. Он вездесущ, и нет места, где бы Его не было. Небо и земля для него едины, и в какую бы сторону мы ни встали лицом, все равно мы будем стоять перед Ним. Он знает о сердечных тайнах, мыслях рассудка, о намерениях и делах всех нас. Он ближе к человеку, чем его сонная артерия. Он есть собрание совершенств»[836]. Второй — вера в ангелов. В Коране и Сунне упоминаются ангелы, особо приближенные к Аллаху, и прежде всего Джабраил, сообщивший пророку божественное откровение; есть в исламе и дьявол — Иблис, который ослушался Аллаха и был низвергнут на землю. Третий принцип — вера в ниспосланное Аллахом Священное Писание, божественное откровение, оспаривать которое не может никто. Четвертый — вера в пророков, посланников. Их было очень много. Поименно в Коране упоминаются только двадцать восемь, но считается, что Аллах обращался к людям устами ста двадцати четырех тысяч посланников. Многие из них хорошо известны по Библии. Например, Нух (Ной), предупрежденный Аллахом о Всемирном потопе, или восьмой из девяти «стойких пророков» Иса (Иисус), сын Марии, который, по мнению мусульман, тоже получил часть божественного откровения. Но всю эту череду замыкает Мухаммед как последний пророк, «печать пророков», которому Аллах ниспослал Коран, то есть божественное откровение во всей его полноте. Пятый столп веры — вера в конец света, в Судный день, в существование рая и ада. Шестой — вера в божественное предопределение: мусульманин должен верить, что все в мире происходит по воле Аллаха.

К пяти «столпам ислама» относятся «шахада» — исповедание веры («Нет Бога кроме Аллаха, и Мухаммед — пророк Его»); «салат» (или, по-персидски, «намаз») — сложные молитвенные ритуалы; «закят» — налог в пользу нуждающихся мусульман; «саум» (или «ураза») — соблюдение поста в месяц рамадан (девятый месяц мусульманского календаря); «хадж» — паломничество в Мекку, которое должен совершить каждый мусульманин, если ему позволяют средства. Наконец, «шестым столпом ислама» часто называют джихад — необходимость борьбы за веру. На разных толкованиях этого понятия мы остановимся ниже.

В исламе нет привычных для христиан институтов церкви и священства. «В нем нет ни непререкаемого авторитета в догматике, ни авторитета первосвященника, ни собора, устанавливающего догму»[837]. Имамом, то есть предстоятелем, предводителем общности мусульман, может быть любой человек, которого сами верующие выберут из своей среды. Огрубляя, можно сказать, что при прочих равных условиях имам должен быть более знающим, чем все остальные мусульмане, и уметь передавать это знание общине верующих. С одной стороны, это выглядит весьма демократично, с другой — создает миру ислама большие проблемы, поскольку там нет людей, «по должности» авторитетных для всех в толковании религиозного закона. В частности, просто некому было сказать, что Усама Бен Ладен неправ, поскольку он являлся столь же уважаемым имамом, как любой другой.

С точки зрения мусульман, экспансия мира ислама была делом благим. «Мир, который предстояло завоевать исламу, жил в состоянии упадка духа, упадка толерантности и умеренности, — пишет иранский религиовед Абдоль-Хосейн Зарринкуб. — …Ислам вдохнул новую жизнь в этот мир, находившийся в плену религиозного и этнического фанатизма. Был создан общеисламский «дом», центром которого стал Коран (а не Сирия и не Ирак), излечивший болезни расовой и этнической неприязни»[838]. «Людей писания», — коими считались иудеи, христиане, зароастрийцы и сабии (иракские мандеи, харранская община в Месопотамии), не принуждали принимать ислам, но случаи добровольного обращения в религию победителей были весьма частыми.

В течение первых веков своей истории ислам доминировал на мировой политической сцене, в культуре и в международных отношениях. Новое вероучение обещало победы, и они стали приходить — причем над древними, дотоле непобедимыми империями — Византийской и Сасанидской, чьи обширные владения перешли под власть мусульман. В VIII веке со своих баз в Северной Африке арабы вместе с новообращенными в ислам берберами завоевали Испанию, Португалию и вторглись во Францию. Под властью арабоязычной элиты оказались Афганистан, Узбекистан, Туркменистан, Южный Пакистан. В IX веке аравийские войска захватили Сицилию, вторглись в Италию, осадили Остию и Рим. Еще при третьем халифе Усмане было направлено посольство в Китай, в IX веке колония из нескольких тысяч мусульман жила в Кантоне.

В истории известны и другие примеры стремительного завоевания — империи Александра Македонского или Чингисхана. Но на покоренных ими территориях сейчас не говорят на греческом или монгольском. Арабское завоевание отличалось непреходящим влиянием. Многие из покоренных народов приняли ислам, а на Ближнем Востоке и в Северной Африке перешли и на арабский язык, который станет там родным. Только Испания, Португалия и Сицилия вернутся к первоначальному состоянию[839].

Именно во времена Халифата сложилась арабо-мусульманская культура. «Всякий мусульманин был в первую очередь членом общемусульманской общины, а уже потом — жителем того или иного города, провинции, выходцем из той или иной этнической группы… Литературный арабский язык как бы «денационализировался», стал восприниматься не только как язык завоевателей, но в первую очередь как язык общей культуры. Всякий образованный мусульманин — иранец или тюрок, житель далекой Андалусии или Индии — стремился овладеть языком священного Корана и обширной богословской литературы»[840].

Исламские страны на несколько веков перехватили контроль над традиционной мировой торговлей. «Это была самая передовая экономическая сила мира, которая вела торговлю на обширнейшей территории Азии, Европы, Африки, вывозила рабов из Южной Африки и ввозила шерсть в Европу»[841].

Из языков исламских народов происходят не только такие термины, как караван или базар, но также тариф, чек, магазин. Исламский мир достиг и величайшего уровня развития науки, искусства, философии, унаследовав знания Ближнего Востока, Византии, Персии, Индии и прибавив к ним многие собственные инновации. Исламская культура была «синтезом элементов древней семитской, в частности иудохристианской, и греко-римской культур»[842].

Когда Карлу Великому трудно было найти в империи франков несколько грамотных человек, при дворе абассидского халифа Мамуна дискутировали вокруг трудов Платона, Аристотеля и Евклида, строения земной коры и светил, измеряли окружность Земли, производили бумагу (первая европейская бумажная фабрика появилась в Италии в XIII веке). При Гаруне аль-Рашиде из «Тысячи и одной ночи» (VIII–IX вв.) в Багдаде был создан «Дом мудрости», который стал первой крупнейшей публичной библиотекой и учебным заведением. В «Фатимидском доме науки» в Египте насчитывался почти 1 млн экземпля ров книг, в «Доме науки» в Триполи — 1,6 млн. В Кордове омейадский халиф Хаким II построил библиотеку на 400 тысяч томов, а в одной Гранаде существовало 70 публичных библиотек. Когда четыре столетия спустя французский король Карл Мудрый (1364–1380) стал собирать библиотеку, он не нашел и тысячи томов, из которых треть составляли богословские труды. Арабы стали создавать высшие учебные заведения — медресе, где наряду с Кораном изучались науки (Низамия, Мустансирийа, Халавия, Джавзия), которые стали прообразом европейских университетов. От арабского «бихакке ривая» (по праву предания) происходит и слово «бакалавр»[843].

Джабир ибн Хайян, живший в VIII веке, известный в Европе как Джебер, считается отцом и химии, и алхимии. Мы пользуемся арабскими цифрами, хотя появились они в Индии и в исламских странах называются индийскими. Сами эти цифры стали известны благодаря переводу с санскрита Муххамадом Фарази книги по астрономии «Стенхенд», а также последующим трудам Аль-Хорезми. Слово «алгоритм» — всего-навсего его искаженное имя. Главный труд аль-Хорезми «Аль-Джабр ва-ль-Мукабала» («Книга о восполнении и противопоставлении») был первой книгой по алгебре и тригонометрии, которая и дала название этому разделу математики. Алгебра лежала в основе астрономии, которая развивала индийские и персидские исследования. Крупнейшие обсерватории мира располагались в Самарканде и Мараге. Азимут, зенит — арабские слова. Самым значимым произведением Средневековья по медицине был «Аль-Канун» (Медицинский канон) Ибн Сины, больше известного как Авиценна, который только в XVI веке выдержал в переводе более двадцати переизданий в Европе[844].

Средневековая Европа не просто училась у мусульман наукам и искусствам, но и в определенной степени находилась в культурной зависимости, полагаясь на арабские переводы многих античных текстов, оригиналы которых были утрачены. Китайские изобретения — компас, порох, книгопечатание — также были заимствованы европейцами у мусульман. Из языков и из стран исламских народов к нам пришли тюркский «тулпан», персидский «персик», арабский «кахва» (кофе).

В XI веке начались первые попытки Западной Европы нанести мусульманам ответные удары. Крестовые походы в Палестину продолжались с 1096 по 1270 год, во главе шли французские рыцари, и не случайно до сих пор на Ближнем Востоке европейцев называют «фаранги», то есть «франки». Официальной целью Крестовых походов было отвоевание Гроба Господня в Иерусалиме, но на Ближнем Востоке они были однозначно расценены как агрессия Запада против Востока и жестокое опустошение земель мусульман и восточных христиан — Византии. Грабежи святых для мусульман мест сопровождались уничтожением культурных центров, библиотек, сожжением книг, которые интересовали крестоносцев меньше всего.

Главным событием в истории исламского мира в следующие века стал подъем Османской империи, выросшей из мелкого туркменского царства. Османы побеждали благодаря исключительной мобильности своей конницы, и ни одно из их нововведений не могло сравниться с созданием единообразного корпуса янычар — «нового войска», — предшественника всех современных армий, который формировался из военнопленных, захваченных в христианских землях, а затем пополнялся путем взимания налога мальчиками с балканских вассалов[845]. Султан Баязид в 1389 году в битве на Косовом поле положил конец сербской независимости, а затем оккупировал придунайскую Болгарию, Македонию, напал на Венгрию и Валахию. В 1453 году султан Мехмед с 160-тысячным войском начал тринадцатую мусульманскую осаду Константинополя, который защищали менее пяти тысяч ромеев и несколько тысяч латинян. Обещания спасти город, которые были даны римским папой и европейскими столицами после того как император Византии согласился на унию с католиками в 1439 году (что вызвало раскол православной церкви), обернулись фикцией. Захватив Константинополь, османы продолжили экспансию на Балканский полуостров, угрожали центру Европы, дойдя до Вены. Наступало время Великой Османской империи, султаны которой приняли титул халифов с 1517 года.

Между тем среднеазиатские тюрки завоевали Индию, основав империю Великих Моголов. В период расцвета исламской цивилизации с ней по количеству населения и по культурным достижениям могла соперничать только китайская. Но китайская цивилизация формировалась как локальная, ограниченная одним регионом и одной расовой группой. Ислам же создал цивилизацию мирового масштаба — полиэтническую, многорасовую, межконтинентальную. Ислам обладал тогда величайшей на земле военной мощью, его армии могли одновременно вторгаться и в Европу, и в Африку, и в Индию, и в Китай[846].

И вдруг этот расцвет кончился. Европейцы начали заметно продвигаться вперед. Ренессанс, великие географические открытия, начало промышленной революции позволили Западу постепенно переломить ситуацию. В конце XVII века впервые был подписан мирный договор между побежденным исламским государством и христианскими правительствами — Карловацкий мир. Тогда же Петр I вышел к Азовскому морю, и к наступлению на исламский мир подключилась Россия, которая при Екатерине II заняла Причерноморье, Крым, а уже в XIX веке — Кавказ и Центральную Азию. Наполеон, чье вторжение в Египет, Палестину и Сирию в 1799 году было воспринято как очередной крестовый поход и вызвало ответный джихад, без проблем завоевал эти страны, хотя на их стороне выступал английский флот. В 1830–1847 годах Алжир был захвачен французами. Порты исламских государств стали полем деятельности европейских кампаний и тем местом, откуда влияние западных правительств стало распространяться на столицы мусульманских стран. Под контроль Европы попали Тунис, Марокко и Ливия.

В результате Первой мировой войны Оттоманская империя исчезла, из ее остатков возникла Турция, а арабоязычная часть империи полностью оказалась под британским и французским контролем. К 1920 году лишь четыре исламских государства остались свободными от той или иной формы немусульманского правления — Турция, Саудовская Аравия, Иран и Афганистан.

Что же вдруг пошло не так? Ответы давались разные. Увидеть причины неудач в достижениях западной цивилизации исламские лидеры долго не могли: вся предыдущая история убеждала их в том, что в мире неверных нет и не может быть ничего ценного. Для общества, привыкшего смотреть на остальных свысока, была неприемлема идея у них учиться. Правда, жизнь заставляла заимствовать у европейцев военную технику, но и это происходило с большим отставанием. Общество, которое прекрасно справлялось с вызовами средневековья, оказалось крайне неотзывчивым к императивам модернизации, которым активно сопротивлялось общественное сознание.

Запад экспериментировал с новыми институтами, законами, политическими и научными теориями, художественными концепциями. А в мире ислама выбор ответов по-прежнему задавался традицией. Отсюда стремление скорее хранить знание, чем создавать или преумножать его, отсюда наука как преклонение перед уже доказанным. Лишь недавно по историческим меркам стало преодолеваться пренебрежение светским образованием, изучением языков христианских народов. Изоляция женщин не только исключала возможность для половины населения внести вклад в общественное развитие, в производство, но и имела следствием низкий уровень их образования, а значит — и способности полноценно воспитывать своих детей. У необразованных мам не будет сверхобразованных детей. В исламском обществе отсутствовало и понимание свободы как ценности, а также концепции гражданского общества.

Кроме того, крах Оттоманской империи оставил мир ислама без стержневого государства. Как подчеркивал Самюэль Хантингтон, в ХХ веке «ни у одного мусульманского государства не было достаточной власти и достаточной культурной и религиозной легитимности для того, чтобы претендовать на роль предводителя ислама и быть принятым в этом качестве другими исламскими и неисламскими странами»[847].

Значительная часть мусульман увидела главную причину внезапного отставания в отступничестве от традиций. Так возник мусульманский фундаментализм, обращенный в прошлое, к раннему исламу. Другая тенденция — к модернизации ислама, — к тому, чтобы приспособиться к современным реалиям и устремиться к созданию промышленной светской цивилизации, обозначилась позже — в начале ХХ века. Наиболее ярким представителем модернистского ислама стал Кемаль Ататюрк — основатель современного турецкого государства. Строительство государства по западным лекалам стало основной тенденцией развития. Были испробованы практически все известные западные идеологии и институциональные системы, включая фашизм.

Первые серьезные трещины в западном господстве появились в 1940 году, когда Франция потерпела поражение от Германии, а Италия бросила вызов британским позициям в пустынях Западного Египта, в Эфиопии и на южных границах Судана. Война подорвала позиции и престиж всех прежних колониальных держав, последовал парад независимости. Суэцкий кризис 1956 года и война в Алжире в 1954–1964 годах были последними попытками Лондона и Парижа сохранить свои позиции. В одном месте после ухода англичан арабы потерпели поражение — в Палестине, где возникло государство Израиль.

Можно ли сегодня говорить об исламском мире как едином субъекте мировой политики? И да, и нет. Этот мир состоит из многочисленных и очень неоднородных акторов. Мусульманские общины есть практически во всех странах мира. В тридцати пяти странах мусульмане составляют большинство населения, в двадцати девяти — влиятельное меньшинство, в двадцати восьми ислам признан государственной или официальной религией.

Помимо этого, в исламском мире существуют негосударственные субъекты. Во-первых, народы, не имеющие собственной государственности, но прилагающие все усилия, чтобы ее получить: курды, палестинцы и т. д. Во-вторых, организации, обеспечивающие региональную стабильность и координирующие межгосударственные отношения: Лига арабских государств, Организация Исламской конференции, разного рода международные негосударственные организации типа Лиги исламского мира, Народного исламского конгресса и т. д. В-третьих, большое количество экстремистских исламистских организаций.

Мусульмане пытаются формировать и свою экономическую систему, среди их лидеров растет число сторонников создания общего арабского или общего исламского рынка. В рамках Лиги арабских государств предпринимаются усилия — пока не очень успешные — по экономической интеграции входящих в нее стран. Экономической интеграции во многом препятствует уже то, что ислам не приветствует развитие ряда рыночных институтов. Например, Коран прямо запрещает взимать проценты, и поэтому полноценная банковская система в исламском мире просто невозможна. Банки там существуют, но функционируют специфически: прибыль в них измеряется не процентом, а участием в прибылях всего банка.

Исламский мир в целом — самая бедная после Африки южнее Сахары часть планеты. Он не дал примеров экономического процветания, если не брать относительно светскую Турцию и купающиеся в нефти абсолютные монархии Аравийского полуострова.

Самоопределение исламского мира как субъекта международных отношений происходит в немалой степени через противопоставление себя остальному миру, что порой проявляется в солидарности с исламскими государствами. Пример — Косово, где югославским войскам и органам власти противостояли (при решающей поддержке НАТО) далеко не только бойцы и албанцы из Освободительной армии Косова, но и добровольцы-моджахеды, а также офицеры, состоявшие на действительной военной службе Объединенных Арабских Эмиратов, Кувейта, Катара, Омана.

В то же время исламский мир, конечно, не един, его раздирают серьезные противоречия. Одни из них — продолжение давних исторических конфликтов между цивилизациями Нила и Месопотамии, существовавших еще во времена Древнего мира. Другие — это конфликты между радикальными и умеренными светскими режимами; между государствами фундаменталистскими (наиболее яркие их представители — Иран и Саудовская Аравия) и относительно светскими (типа Сирии); между арабами и персами; между суннитами и шиитами.

По степени слияния ислама и государства условно можно выделить шесть групп стран. Первая — государства, где духовенству принадлежит верховная власть. На сегодняшний день такая страна одна — Иран. Была еще одна — Афганистан под властью талибов, но их режим был свергнут.

Вторая — страны, где исламские настроения весьма сильны, но формально политическая власть все-таки принадлежит не духовенству. Это монархии Персидского залива: Саудовская Аравия, Кувейт, Бахрейн, Катар, Объединенные Арабские Эмираты, Йемен; это Пакистан, Судан, Сомали, а сейчас еще и Тунис. Причем эти страны заметно различаются между собой по строгости соблюдения норм шариата. В наиболее либеральном Бахрейне даже разрешается употреблять спиртные напитки (редчайшее в исламском мире исключение).

Третья (стремительно сокращающаяся) группа — секуляризированные авторитарные режимы. Яркие примеры — Ирак времен Саддама Ху сейна, Ливия Муаммара Каддафи, Тунис Бен Али, на постсоветском пространстве — туркменский режим. Относительно светские режимы в Сирии и Алжире. Сюда же следует отнести современный Египет, управляемый военными. Правители таких стран берут на вооружение исламские лозунги, когда это им выгодно.

Четвертая группа — страны с мягкими, либеральными вариантами ислама, где, тем не менее, власти вынуждены в той или иной степени учитывать мнение мусульманского духовенства. Сюда относятся большинство исламских государств Черной Африки, а также Бангладеш, Марокко, Иордания. Сюда же следует отнести исламские государства Юго-Восточной Азии: Индонезию, где приверженцы ислама составляют 86 % населения, Малайзию (60 %) и Бруней (65 %)[848]. Йоко Видодо, больше известный как Йокови, избранный в июле 2014 года президентом Индонезии, утверждает: «Индонезия третья по численности населения демократия. И мы являемся страной с самым большим мусульманским населением. Это демонстрирует, что демократия и ислам совместимы»[849].

Пятая группа — страны, где правительство практически находится в состоянии вялотекущей (а иногда и бурно) гражданской войны с радикальными исламистами. В первую очередь это Алжир, Афганистан, Сирия, Ирак.

Шестая — государства, политически ориентирующиеся на Запад или на Россию, которая с точки зрения мусульман является скорее частью Запада как представительница христианского мира. К этой группе стран относятся члены НАТО Турция и Албания, большинство мусульманских республик на постсоветской территории.

В исламе существуют различные идеологические течения. Среди них принято выделять три основных: ислам либеральный, ислам традиционный и ислам радикальный, или джихадистский.

Либеральный проект, носящий, в основном, элитный характер, предполагает перенос на исламскую почву так называемых общечеловеческих — по сути западных — форм социальной жизни: от парламентов до ограничения рождаемости, при одновременном изменении самого ислама, с тем чтобы сделать его движущей силой прогресса.

Традиционный ислам в гораздо большей степени представляет собой пласт народного сознания, выступает оправданием сложившегося статус-кво и не предполагает каких-либо трансформаций. Мэнсфилд считает, что в строгом смысле «все мусульмане — фундаменталисты, потому что они знают, что Священный Коран был окончательным посланием человечеству от Бога. Триумф Запада в течение последних двух-трех веков рассматриваются мусульманами как аберрация в истории»[850]. Традиционалисты исходят из того, что все нужное написано в Коране, и проблемы исламского мира вызваны исключитеьно отходом от тех принципов, которые были заложены в VII веке. Экстремистскими выразителями этого течения были афганские талибы, которые запрещали радио, телевидение, фотографию и прочие «бесовские изобретения» Запада, как традиционалисты XVIII–XIX веков запрещали пользоваться часами.

Третье течение, джихадистское, исходит из того, что ислам должен вести активную борьбу за расширение своего влияния в мире.

Как сегодня соотносятся три идеологических течения? Положение мусульманских модернистов, которые были довольно прочными в 1920–1960-х годах, становится все более сложным и незавидным. Общество все чаще видит в них ренегатов, посягающих на незыблемость традиции, хотя на самом деле эту традицию не соблюдают в полной мере уже очень многие мусульмане. Мусульманские либералы, воспрянувшие было в разгар «арабской весны», по большей части испытывают сейчас глубокий пессимизм и отступают. А радиционалисты и джихадисты — на подъеме. Идет реисламизация, в основе которой глубокое разочарование, вызванное тем, что мусульманское сообщество вынуждено было бессильно смотреть, как другие правят миром. Решение проблем — в возвращении к ним под девизом «Ислам как ответ» на вызовы современного мира.

Запах нефти

Если постараться выявить факторы и события, внесшие наибольший вклад в развитие процессов реисламизации в последние десятилетия, то на первое место я бы поставил рост влияния такого молодого фундаменталистского государства, как Саудовская Аравия.

С XIII века практически весь Аравийский полуостров находился под властью Египта, с 1517 года — Османской империи. В начале ХХ века Абд аль-Азиз ибн-Сауд захватил Эр-Рияд и вновь добился признания своего государства Неджд турецким султаном. Опираясь на учение средневекового религиозного лидера шейха Мухаммада ибн Абд аль-Ваххаба, ибн-Сауд объединил страну под своей властью. В 1926 году она получила первое дипломатическое признание — со стороны СССР, а в 1932 году была признана как Королевство Саудовская Аравия. У Абд аль-Азиза насчитывалось более 300 жен. После смерти в 1953 году он оставил 34 признанных им сына от 14 матерей. По воле отца его сыновья продолжают править королевством: престол наследуется ими по старшинству. В «Основах системы власти Королевства Саудовская Аравия» 1992 года — конституции, основанной на шариате — говорится: «Власть принадлежит сыновьям короля — основателя государства Абд аль-Азиза Абд ар-Рахама аль-Фейсала ас-Сауда и сыновьям его сыновей… Король избирает наследного принца и смещает его своим указом… Высшей инстанцией всех видов власти является король»[851]. За этот период королями были Сауд (1953–1964), Фейсал (1964–1975), Халед (1975–1982), Фахд (1982–2015). В 2015 году королем стал Салман ибн Абд аль-Азиз.

В 1930-е годы в стране нашли нефть, и сразу же концессию получила калифорнийская Стандард ойл, которая стала ядром Арабско-американской нефтяной компании (Арамко). Компания стала источником средств для модернизации, а Саудовская Аравия превратилась в теснейшего партнера США. Королевство имело огромное значение для Вашингтона как основной источник импортируемой нефти, доходы от продажи которой во многом оседали в американских банках и на фондовых рынках (до 1 трлн долларов в начале этого века); и стратегическое — как место для базирования войск и флота и обеспечения доступа к американским военным базам в Катаре, Кувейте и Бахрейне[852]. Колоссальный вес Саудовской Аравии в исламском мире обусловлен не столько богатством и особыми связями с Вашингтоном, сколько наличием на ее территории главных мусульманских святынь — Мекки и Медины.

Нефть — важнейший фактор реисламизации. Впервые в современную эпоху исламский мир выступил как сплоченная, самостоятельная и, по сути, антизападная сила в начале 1970-х, когда спровоцировал шок на нефтяном рынке. Линию на повышение цены начал молодой ливийский лидер полковник Муамар Каддафи, который в 1970 году вызвал к себе на кофе представителя американской компании «Оксидентал Петролеум» и, положив перед собой пистолет, попросил увеличить цену на нефть на 30 центов за баррель. В такой просьбе трудно было отказать, за этим последовала и национализация американских компаний. А 1973 году ключевые нефтедобывающие страны Ближнего Востока — Саудовская Аравия, Кувейт, Катар, Абу-Даби, Дубай, Бахрейн, Ливия и Алжир — объявили о сокращении добычи нефти и наложили эмбарго на ее поставку в США в ответ на поддержку Вашингтоном Израиля в его войне против Египта и Сирии, после чего эпоха дешевой нефти в мире закончилась[853].

Это резко увеличило финансовые возможности ряда мусульманских государств. Собственно, начало реисламизации и пришлось на 1970-е, когда подскочили цены на нефть и у Саудовской Аравии, флагмана распространения исламских идей в традиционном и радикальном вариантах, появились большие средства. Многие из тех тысяч новых мечетей, которые появились в последнее время на территории бывшего СССР, строились на саудовские нефтедоллары.

Мощным стимулом для возращения к основам стала Иранская революция 1979 года, вызванная протестом традиционализма против вестернизации, главной движущей силой которой стали исламисты. «Только они были едины; только они по-настоящему знали, чего хотят; только они посмели бросить вызов шаху… только они представляли собой организованную силу со своей иерархией, основу которой составляли муллы (их насчитывалось десятки тысяч), а на вершине стояли аятоллы, державшиеся, впрочем, в стороне, к которым прислушивался народ. Правительство, не сознавая этого, дало им более чем лидера — героя: аятоллу Хомейни, арестованного в 1963 г., а потом высланного»[854], — писал известный французский востоковед Жан-Поль Ру.

И, конечно, мощным импульсом для исламского единства, самосознания (и не только) стала война СССР в Афганистане, о чем чуть позже.

Нельзя не обратить внимания и на такой фактор, как очевидная реисламизация такой влиятельной страны, как Турция, после победы Партии справедливости и развития (ПСР) во главе с Реджепом Тайипом Эрдоганом на выборах в 2002 году. Позиции военных, всегда выступавших основной опорой политики вестернизации, были резко ослаблены серией громких процессов, в ходе которых сотни из них были репрессированы. Новая концепция внешней политики была сформулирована видным политологом, а затем и главой МИДа Ахметом Давут-оглу в его книге «Стратегическая глубина». Он предлагал Турции осуществить грандиозную политическую трансформацию в ее ближайшем окружении, для чего требовалось отказаться от политики статус-кво в современных границах и приступить к экспансионистской панисламистской политике, построенной на принципах Мэхана, Маккиндера, Хаусхофера и Спайкмана[855].

В 2014 году Эрдоган осуществил конституционную реформу, позволяющую ему и после истечения срока полномочий оставаться во главе страны: теперь основные властные полномочия сосредоточены в руках президента. В августе 2014 года Эрдоган был избран на этот пост, получив 52 % голосов, и уступил руководство партией и пост премьер-министра Давутоглу. Президент провозгласил «новую эру» в турецкой политике, которую определили как «священное завоевание», которое должно принести Турции большее процветание, благочестие и глобальное влияние[856]. Многие соседи увидели в этом возрождение призрака Оттоманской империи.

Турция пошла на заметное сближение с Россией, Эрдоган договорился с Путиным о масштабных энергетических проектах, способных превратить страну в важный пункт обеспечения газом Европы. На недовольство и давление Запада Анкара ответила демонстративными масштабными мерами по борьбе с оппонентами режима, особенно сторонниками Феттулаха Гюлена — живущего в США проповедника, которого обвиняют в попытках государственного переворота.

Парламентские выборы в июне 2015 года дали неожиданный результат: впервые за всю историю существования ПСР не набрала достаточно голосов, чтобы сформировать правительство, получив 40,9 % голосов. Главным сюрпризом стало попадание в Меджлис Демократической партии народов, представляющей интересы меньшинств, прежде всего, курдов, собравшей 13 %. Ее лидер Салаатдин Демирташ, как и Республиканская народная партия, и националисты, выступила против коалиции с ПСР[857].

Мусульманское общество в последние десятилетия даже внешне подверглось значительной реисламизации. Количество тех, кто вновь начал носить паранджу или отпускать бороду, за последние три десятилетия выросло многократно. Реисламизация происходила по целому ряду направлений.

Кратно увеличилось число частных либо государственных религиозных школ, университетов с преподаванием ислама. Одним из следствий этого стало появление огромного числа безработных выпускников таких учебных заведений, которые наизусть знают Коран, владеют арабским, но могут не знать арифметики. Именно они составили основу многих групп боевиков и даже целых армий. Само слово «талибан» переводится как «студенчество», и эти студенты захватили и в течение длительного времени контролировали Афганистан.

Идет приведение правовых основ государств к принципам шариата. За последние два десятилетия отказались от писаных конституций и признали своей конституцией Коран Кувейт, Пакистан, Алжир, Йемен, Ливия.

Началось создание так называемого официального ислама: государства начинают сращиваться с исламскими организациями, и во многих странах появляются специальные государственные органы, которые занимаются религиозными вопросами. Ничего подобного в исламе, где, напомню, иерархии духовных лиц нет, раньше не существовало. В Египте, в Сирии, во всех республиках бывшего СССР начали вводить официальные посты муфтиев. В Турции и Иордании появились министерства по делам религий. Духовные лица на государственных должностях получили исключительные полномочия, например, по выдвижению имамов для наиболее крупных мечетей и по руководству религиозным образованием. Так обстоит дело в Марокко, Алжире, Тунисе, Египте, Сирии, Турции, Уз б екистане и т. д. Во многих странах стало обязательным религиозное образование — даже в той же Турции, пользовавшейся репутацией наиболее светского из всех исламских государств.

В то же время реисламизация во многом вышла из-под контроля государства как такового: нередко правящие режимы подвергаются острым атакам со стороны представителей радикального ислама, обвиняющих власти в недостаточной приверженности мусульманским нормам.

Проникновение современных знаний в исламскую среду до сих пор сталкивается с ограничениями. Например, среди ученых всего мира — лишь один процент мусульман. В одном Израиле людей, занимающихся наукой, больше, чем во всем мусульманском мире. Капиталовложения в научные исследования и разработки весьма невелики, если не считать страны Юго-Восточной Азии. Инженерные знания — не популярны. Нефтедобыча арабских стран ведется в основном силами иностранцев. Эмираты застраивают европейские и американские архитекторы и индийские рабочие. Метро в Мекке прокладывают китайцы.

В неудачах развития традиционалисты часто винят внешние силы, прежде всего США, «Большого шайтана», который эксплуатирует все человечество, порождая в исламском мире бедность и прочие проблемы. Следующим по значимости врагом, «Малым шайтаном», принято считать Израиль. Его суверенитет над Иерусалимом, который является третьим по значению после Мекки и Медины священным городом ислама, не признается. Там находятся две особо почитаемые мечети, обе они связаны с преданием о ночном путешествии Мухаммеда из Мекки на палестинскую землю, во время которого пророк возносился на небеса к трону Аллаха. А сейчас эти святыни оказались под властью Израиля, который в глазах мусульман является форпостом Запада.

Огромную роль для исламского возрождения сыграла война в Афганистане. И именно тогда и там сформировался тот радикальный ваххабитский ислам, который породил Аль-Каиду и многие другие экстремистские организации. Поначалу организация сопротивления советским войскам в Афганистане была рутинной операцией холодной войны. Логика была простой: если к власти в Кабуле пришли пророссийские марксисты из Народно-демократической партии Афганистана — значит, им нужно противопоставить ислам и мусульман.

По официальной версии, помощь ЦРУ моджахедам началась только с 1980 года, но теперь Бжезинский подтвердил существование директивы о тайной помощи афганским оппозиционерам, подписанной президентом Картером еще 3 июля 1979 года. На вопрос, не сожалеет ли он теперь об этой политике поощрения будущих террористов, Бжезинский сказал, что по-прежнему считает ее «прекрасной идеей»: «Что является более важным с точки зрения мировой истории — талибы или крах советской империи? Несколько исламистских фанатиков или освобождение Центральной Европы и конец холодной войны?»

Операцию осуществляли США (координировал ее лично директор ЦРУ Уильям Кейси), Пакистан, Саудовская Аравия, Франция, Египет, ряд других государств. «Кейси от имени ЦРУ поддержал давнюю инициативу пакистанской разведки — вербовать мусульманских радикалов со всего мира для того, чтобы воевать совместно с афганскими моджахедами, — подтверждает известный пакистанский автор Ахмед Рашид. — Президент Зия-уль-Хак стремился укрепить мусульманское единство, сделать Пакистан лидером исламского мира и помочь исламской оппозиции в Средней Азии. Вашингтону хотелось показать, что весь мусульманский мир сражается против Советского Союза плечом к плечу с афганцами и их американскими благодетелями. А саудовцы увидели в этом возможность для пропаганды ваххабизма и избавления от своих собственных разочарованных радикалов. Никто из участников игры не понимал, что у добровольцев есть и свои планы, а их ненависть к Советам впоследствии обернется против американцев и против их собственных правителей»[858].

Силы моджахедов возглавлял палестинец Абдалла Аззам, который был штатным сотрудником Лиги исламского мира (фактически это министерство по делам религии Саудовской Аравии), но затем руководство перешло к Усаме Бен Ладену. Через арабский экспедиционный корпус в Афганистане прошло не менее пятнадцати тысяч человек, пять тысяч из которых были саудовцами. Война в Афганистане была, помимо прочего, войной мусульман, выступавших на стороне Советского Союза, с мусульманами, ему враждебными. Чтобы послать людей на такую войну, где предстояло убивать братьев по вере, было необходимо изобрести, по существу, новую идеологию. Те мусульмане, против которых воевали правоверные моджахеды — бойцы джихада, были объявлены кафирами, то есть неверными, отпавшими от ислама.

В январе 1984 года Кейси проведет брифинг для президента Рональда Рейгана о ситуации в Афганистане. Расходы советского правительства на войну оценивались в 12 млрд долларов, тогда как американским налогоплательщикам она стоила лишь 200 млн долл., сколько и пакистанским спецслужбам. Было решено активизировать поддержку сил джихада[859]. В 1986 году Кейси «убедил Конгресс передать моджахедам переносные зенитно-ракетные комплексы «Стингер» американского производства, чтобы сбивать с их помощью советские самолеты, и направить американских советников для подготовки партизан… ЦРУ, английская разведка MI 6 и пакистанская ISI совместно выработали провокационный план партизанских набегов на советские среднеазиатские республики — Таджикистан и Узбекистан, мусульманское мягкое подбрюшье советского государства и ближний тыл советской группировки в Афганистане. Эта задача была поручена фавориту пакистанской разведки среди лидеров моджахедов Гольбуддину Хекматьяру. В марте 1987 года небольшие группы партизан, действуя со своих баз на севере Афганистана, переправлялись через Амударью и впервые обстреляли ракетами несколько таджикских деревень на советской стороне»[860].

Но когда арабы-«афганцы» (свои «афганцы» есть не только в России) вернулись в свои страны, то обнаружили, что и там есть мусульмане, которые живут не по шариату и общаются с Западом, причем это, прежде всего, их правители. На них в значительной степени и обратился гнев ветеранов джихада. Так появился новый феномен, который называют по-разному: салафизмом, ваххабизмом, исламизмом, радикальным исламом. Но все они выступают за отказ от накопившихся за последние века интерпретаций исламских текстов как продукта человеческой интеллектуальной деятельности, именно в силу этого не подлежащих исполнению.

Три основных постулата радикального исламизма состоят в следующем. Во-первых, джихад понимается исключительно как вооруженная борьба, не может быть джихада духовного, словесного и т. д.; иначе говоря, каждый, кто встал на путь джихада, должен взять в руки оружие. Во-вторых, такой джихад обязан вести каждый мусульманин. В-третьих, джихад направлен против кафиров — неверных, к которым относятся все немусульмане и все те, кто не разделяет первые два постулата.

Представить себе внутренний мир таких людей очень сложно. Для нас жизнь предпочтительна смерти. Для человека, который вступил на путь джихада, это не так.

Настоящая жизнь — не здесь и не сейчас, подлинный мир начинается за смертью. А преходящий земной мир является полем жесточайшей битвы между истинными мусульманами и неверными. Исход этой битвы предрешен, истинно верующие, безусловно, победят, и эта победа подтвердит превосходство ислама. Как говорил Бен Ладен, «сражаться за религию, за веру — коллективная обязанность. Помимо веры нет никакой другой обязанности, кроме борьбы с врагом, подрывающим жизнь и религию». Задача джихада — создание всемирного халифата.

Практические попытки реализации этих постулатов предпринимаются по нескольким направлениям. Это внедрение в существующие объединения исламского духовенства и вытеснение оттуда тех, кто не исповедует радикальные формы ислама. Это создание религиозно-политических организаций, оппозиционных как по отношению к модернизаторским политическим системам, так и по отношению к местному исламскому духовенству. Наконец, это создание плацдармов в тех зонах, которые слабо контролируются центральными правительствами различных государств: шиитская «Хизбалла» на юге Ливана; Тавильдаринская зона в Таджикистане; южная часть Филиппин, северная часть острова Суматра в Индонезии, где действует исламистское движение «Свободный Ачех»; значительная часть индонезийских Молуккских островов, большие районы не только Сирии, Ирака или Ливии, но и Алжира, Мали, Судана, Нигерии, Сомали. Район афгано-пакистанской границы не контролируется вообще никакой центральной властью, а только местными князьками, и там сосредоточены учебные центры террористов, созданные еще в 1980-х для подготовки моджахедов к борьбе против советских войск. В 1999 году чеченцы-кистинцы провозгласили самоуправляемой исламской территорией Панкисское ущелье в Грузии. В России такие зоны были созданы в Кадарском районе Дагестана, в Чечне, которая в период между 1996 и 1999 годами фактически превратилась в исламскую республику.

В структуре радикального исламизма действуют тысячи разнообразных организаций. Наиболее известные среди них — Исламское государство, Аль-Каида, Египетский джихад, Джемаа Исламия, палестинский Исламский джихад, действующая в Ираке организация «Ансар аль-Ислам», британская организация «Сторонники шариата», которая развернула активную деятельность в Сингапуре, Малайзии, в Индонезии. Источниками финансирования исламского экстремизма выступают некоторые государства Персидского залива, особенно Саудовская Аравия и Катар, для которых это, помимо прочего, способ откупиться от ваххабитов и способ борьбы с шиитскими режимами. США также не брезгуют финансированием экстремистов, воюющих против не устраивающих их правительств — как в Сирии или Ливии. Очень велика и роль внутренних источников, особенно у ИГ, контролирующего значительную часть иракской нефтедобычи.

Есть и такой невидимый источник, как хавала — абсолютно неформальная и действующая на доверии исламская финансовая сеть, на протяжении столетий компенсирующая неразвитость банковской системы в исламском мире, заменяя официальные каналы проводки денег. Если нужно перевести деньги из Парижа в Алжир, проблемы нет: находите соответствующего человека в Париже, и через несколько часов другой доверенный человек передаст эту сумму получателю в алжирской деревне. Эта система, охватывающая весь мусульманский мир, не оставляет никаких следов. Деньги у террористических организаций в обозримой перспективе будут.

Главным раздражителем для исламских террористов являются Соединенные Штаты. 11 сентября 2001 года США испытали на себе самый серьезный террористический удар, в результате которого погибло больше людей, чем во время атаки японцев на Перл-Харбор. Тогда-то выяснилось, что огромная часть мусульманских проповедников, действовавших на территории самой Америки, являлись представителями радикального ислама. Даже сайт Министерства обороны, предназначенный для американских солдат мусульманского вероисповедания, использовался для ваххабитской пропаганды.

США объявили глобальную войну террору. Война в Афганистане заметно ослабила позиции движения «Талибан», хотя вовсе не положила ему конец. Далее в поле американских интересов оказался Ирак, который, правда, отношения к исламскому экстремизму не имел. Однако у Израиля, да и США, были опасения относительно возможности создания Ираком оружия массового поражения. США быстро заняли Багдад, но затем столкнулись с большими проблемами, когда попытались выиграть мир. Вывод американских войск из Ирака в 2011 году больше походил на бегство. Дэвид Гарднер — обозреватель Financial Times — писал: «Когда будущие историки будут датировать завершение короткого однополярного момента, который последовал за холодной войной, они, безусловно, назовут Ирак»[861].

Весеннее обострение

С начала 2011 года пошли стремительные перемены на Арабском Востоке, получившие название «арабской весны». Первой была «Жасминовая революция» в Тунисе, приведшая к свержению президента Зин аль-Абидина Бен Али, правившего там более 23 лет. Вслед за первой упавшей костяшкой последовал «эффект домино» — цепная реакция в арабских странах — революция в Египте, протесты в Алжире, Марокко, Мавритании, Иордании, Йемене, Бахрейне, гражданские войны в Ливии, Сирии и Ираке. В этом же контексте начали рассматривать разразившийся правительственный кризис в Ливане и разделение Судана, где создавался первый в постколониальной Африке прецедент разделения страны общенародным референдумом. Никогда со времен развала соцлагеря в Восточной Европе на рубеже 1980–1990-х годов не наблюдалось такого количества одновременных народных выступлений.

Много споров о причинах «арабской весны»: что заставило население множества стран действовать в полном противоречии с традиционными арабскими стереотипами поведения? Чаще всего звучащие объяснения: произошла народная революция, вызванная дефицитом демократии и тяжелым экономическим положением. Действительно, массы сыграли в событиях большую роль, с демократией и экономикой в арабском мире не все благополучно. Однако следует заметить, что в тех арабских странах, где о демократии вообще не слышали — в Саудовской Аравии, Эмиратах — серьезных выступлений не было. Абсолютным монархам, особенно ведущим родословную от Пророка, почти ничего не грозит.

Положившие начало «арабской весне» Тунис и Египет по всем региональным меркам — арабским, африканским, мусульманским — являлись одними из наиболее свободных и динамично развивающихся государств. Их президенты никогда не подвергались на Западе серьезной критике за нарушения прав человека или за что-либо еще. Напротив, Тунис и Каир представали как образцы для подражания и выступали ведущими союзниками Запада в арабском мире.

На деле существовала целая комбинация факторов.

Безусловно, имел место протест против условий жизни. «Общая проблема заключается в том, что существующий политический и экономический порядок в арабском мире нестабилен и его невозможно поддерживать, потому что он не удовлетворяет большинство граждан»[862], — суммировал в начале событий иорданский журналист Рами Хури. Рост цен на продовольствие (не последнюю роль в этом сыграла засуха в России 2010 года) сократил возможность государственного субсидирования цен на продукты питания. Рост безработицы тоже имел значение: количество незанятых среди молодежи достигало 42,8 % в Египте, 30,4 % — в Тунисе, 24,4 % — в Сирии, 30 % — в Ливии[863]. Мировой экономический кризис, следствием которого стал общий спад, затронувший и арабский мир, сильно зависящий, помимо прочего, от индустрии туризма.

Сыграло роль психологическое раскрепощение арабских масс, начало преодоления ими комплекса неполноценности, комплекса «вечно проигравших» после того, как Хезболла одержала «великую победу» над Израилем во время его нападения на Ливан в 2006 году, противостояние ХАМАС израильским атакам в секторе Газа. Это наложилось на делигитимизацию правящих семейств и кланов, которые прославились коррупцией, семейственностью, геронтократией: клан Каддафи, правивший в Ливии с 1969 года, клан Асадов в Сирии — с 1978 года; Мубараки в Египте — с 1981 года, клан Али Абдаллы Салеха в Йемене — с 1990 года. «В ответ на американские планы по смене режимов все автократы региона ужесточили внутренние порядки, прибегая к сочетанию репрессий, подачек и нагнетания угроз и отказываясь от чего бы то ни было, кроме косметических реформ, — подчеркивал Мэнсфилд. — Но поступая таким образом, подавляя политическое несогласие, они все дальше удалялись от их все более образованного, информированного и скептически настроенного населения»[864].

Имела место и «цветная демократизация» в арабском мире. Свергнутыми оказались режимы в тех странах, где проходили выборы, появлялись относительно самостоятельные СМИ, развивался Интернет, существовали возможности для уличных выступлений. Протестующие вырабатывали совместные планы и получали инструкции через социальные сети или с помощью мобильных телефонов и смс-сообщений. Из Интернета от WikiLeaks тунисцы узнали о телеграммах американского посольства, где говорилось о коррупции президента, его супруги и ее многочисленной родни. Телеканал Аль-Джазира — влиятельный катарский телеканал — вел прямой репортаж о протестах с момента их зарождения, причем в отчетливо антиправительственном ключе. Настоящие диктатуры остались нетронутыми.

За «арабской весной» стоял и ряд арабских государств. Для Саудовской Аравии и Катара — наиболее влиятельных автократий — главной мишенью являлись секуляризированные режимы с зачатками демократии, а целью — установление исламистских суннитских режимов. О внешних факторах «арабской весны» рассуждал президент Института Ближнего Востока Евгений Сатановский: «Монархии Персидского залива «зачищают» светские режимы в регионе, используя или инициируя местные гражданские войны. Будет ли после их вмешательства сохранена страна или останутся конгломераты племен, их совершенно не волнует»[865]. Иран тоже никогда не отказывался от экспорта исламской революции — уже в шиитском исполнении — и рассматривает в качестве зоны своих интересов страны с шиитским населением или правительством: Ирак, Сирию, Ливан, Бахрейн, Кувейт, Саудовскую Аравия, Йемен.

Наконец, западные влияния. Для Соединенных Штатов, а также их ведущих заинтересованных европейских союзников — Великобритании и Франции — мишенью являлись и являются те же режимы, что и для саудовцев, но не по причине их светскости, а из-за антизападной или недостаточно прозападной позиции, стратегической, политической и/или экономической, энергетической значимости. Вашингтон не ставит под сомнение необходимость сотрудничества с исламистами (за исключением тех случаев, когда табу на это сотрудничество накладывается по настоянию Израиля). Согласно аналитическим документам спецслужб США, ближайшее будущее региона принадлежит скорее исламистам, чем либерально-демократическим силам.

Западные страны также имели тенденцию втискивать происходившее в прокрустово ложе формулы «демократия против диктатуры». Попытки России и других стран объяснить Западу, чем эта «демократия» хуже любой диктатуры, заканчивались ничем. Ни Россия, ни Китай не заинтересованы в создании в этом регионе нового суннитского халифата и террористического интернационала, следующей целью которого вполне может стать Россия.

Вместе с тем, в каждой стране (или группе стран), пережившей революцию, была и своя специфика. Огромную роль — в Египте едва ли не решающую — играла армия, как минимум не мешавшая отстранению от власти правящих кланов, небезосновательно надеясь в будущем усилить собственную роль. В Ливии и Йемене проявились племенные противоречия. В Омане и Бахрейне бунтовали шииты. В Марокко и Иордании бедуинская верхушка и массы протестовали против проводимой правительствами своих стран политики, не ставя под сомнение власть монархов. В Алжире и Сирии борьба против авторитарного режима и засилья армии сочеталась с религиозными конфликтами. Сирийская правящая группировка — алавиты — отколовшееся от шиизма течение, которое многие в мусульманском мире считают отошедшим от ислама вообще, — тогда как большинство населения сунниты[866].

Волнения наблюдались даже в монархиях Аравийского полуострова. В Саудовской Аравии бунты вспыхнули в восточных провинциях, где шииты требовали отмены дискриминации по религиозному признаку и освобождения политических заключенных. В Омане в феврале — марте 2011 года тысячи протестовали против безработицы и коррупции. В марте того же года более 100 интеллектуалов в Объединенных Арабских Эмиратах подали петицию с предложением ввести избираемый парламент, за что некоторые из них были арестованы за оскорбление верховной власти[867].

«Арабская весна» пошла не в том русле, в котором ожидали ее творцы или западные правительства. Выборы не стали панацеей. Откровенные исламисты пришли к власти в Тунисе, Египте и Марокко. В Ливане, где стабильность власти зиждется на шатком консенсусе между 18 религиозными и этническими группами, политический кризис был вызван выходом из правительства Хезболлы, радикальной исламской организации, располагающей более существенными военными возможностями, нежели официальные вооруженные силы страны. И в Тунисе, и в Египте продолжались многотысячные демонстрации с требованиями углубления революции, все более суровых наказаний для представителей старого режима. При этом нарастала разруха. Каждый день протестов стоил экономике потерями сотен миллионов долларов, оттоком иностранных туристов, разорением мелкого и мельчайшего бизнеса, живущего и умирающего одним днем. Безработица удвоилась, зарубежные инвестиции иссякли по всему арабскому миру. Резко упали доходы от туризма[868].

Тунисская писательница Сухир Стефенсон утверждала: «Через год (после революции. — В. Н.) у нас нет ни демократии, ни веры к избранным официальным лицам, ни улучшенной конституции. Права человека и права женщин под угрозой. Экономика тонет. Туризм деградирует. Кто хочет провести отпуск среди банд бородатых бродяг, которые штурмуют посольства, поднимают свой черный пиратский флаг над университетами и сжигают грузовики, перевозящие пиво?»[869]

В Ливии против Каддафи ополчились США, Франция, Великобритания, Катар и Саудовская Аравия. Арабские монархии профинансировали военную операцию, американцы обеспечили военно-техническое и разведывательное обеспечение, а Париж и Лондон провели военно-воздушные и секретные наземные операции. Основные массы боевиков составили сепаратисты из Киренаики и бойцы Аль-Каиды. Каддафи был растерзан толпой — совсем не по-мусульмански. Вновь созданное правительство мало что контролирует. Был убит посол Соединенных Штатов. В Бенгази, где началась ливийская революция, продолжали греметь взрывы и выстрелы, жертвами которых становились египетские рабочие, французские инженеры, турецкие менеджеры[870]. Свидетельством того, что западные государства фактически признали крах Ливии, стала экстренная эвакуация из страны их граждан и дипломатических представительств[871]. В массовом порядке бежали и египтяне, составлявшие значительную часть рабочей силы.

Первый избранный премьер-министр Ливии Мустафа Абу Шагур продержался у власти один месяц, и к лету 2015 года, когда пишутся эти строки, там уже сменилось семь премьеров. Исламисты доминируют в Генеральном национальном конгрессе — первом послевоенном парламенте. Разоружить боровшиеся с Каддафи вооруженные банды, естественно, не удалось. В октябре 2013 года сепаратисты в Восточной Ливии, где находятся основные месторождения нефти, заявили о создании собственного правительства, а премьер-министр Али Зейдан был похищен. Американская политика в Ливии характеризуется аналитиками как абсолютный провал[872]. Запад признает законным правительство, которое располагается в Бейде, но не доверяет ему настолько, что не дает распоряжаться деньгами, выручаемыми им от продажи нефти[873].

В Йемене революционные события привели к гуманитарной катастрофе, разрешению которой лишь частично помогает экстренная помощь по линии ООН. Более полумиллиона человек были вынуждены покинуть дома. 13 млн йеменцев не имеют доступа к чистой питьевой воде, 10 млн недоедают[874]. В Йемене активность Аль-Каиды сдерживалась атаками на нее американских беспилотников. По числу выпущенных с них ракет по своей территории с 2012 года Йемен вышел на первое место, оставив позади Пакистан[875].

6 февраля 2015 года хуситы — члены шиитской организации Ансар Алла — объявили о победе над прежними суннитскими властями. Главные политические лозунги хуситов: США и Израиль — исчадия ада, как и любые власти, которые с ними сотрудничают. Это поставило крест на многолетней политике Соединенных Штатов, где Йемен еще недавно служил образцом успешной американской антитеррористической стратегии[876].

Пострадал Египет. После 2011 года Египет — при осознанном попустительстве исламистов — потерял больше сокровищ археологического, архитектурного и культурного значения, чем за всю многовековую историю страны. Был уничтожен построенный при Наполеоне Научный центр в Каире, в пожаре погибла значительная часть библиотеки — 160 тысяч древних рукописей, 200 уникальных фолиантов[877]. 30 июня 2012 года принес присягу первый за 60 лет избранный на свободных выборах гражданский президент Мухаммед Мурси — кандидат Братьев-мусульман. Правление исламистов длилось недолго. Политика, основанная на лозунге «Ислам — вот решение», вызвала сопротивление традиционно светских армейских кругов, значительной части городской молодежи, христиан (10 % египтян), бизнеса, особенно туристического, страдавшего от отношения исламистов к туризму как к разновидности проституции[878].

Переворот 3 июля 2013 года, положивший конец правлению Мурси, возглавил министр обороны фельдмаршал Абдул-Фаттах эль-Сасси. Пришедшие к власти военные объявили Братьев-мусульман террористической организацией. Начались показательные судебные процессы, их активисты сотнями приговаривались к смертной казни. Оставшиеся лидеры Братьев сбежали в Катар, что вызвало кризис внутри Совета сотрудничества Персидского залива (ССПЗ). 5 марта 2014 года Саудовская Аравия, Бахрейн и ОАЭ в знак протеста против сотрудничества Катара с Братьями-мусульманами отозвали своих послов из Дохи. Катар вынужден был спрятать лидеров Братьев-мусульман в Ливии[879].

В президентских выборах 26–27 мая 2014 года Ас-Сасси победил главу социалистической партии «Народное течение» Хамдин Сабахи, которого поддерживали либерально настроенные египтяне, студенты и старые левые партии[880]. Во внешней политике Ас-Сисси намерен сблизиться с Россией. Первый его зарубежный визит в качестве министра обороны был совершен в Москву, где был принят на высшем уровне и заключил контракты в области ВТС более чем на 3 млрд долл[881]. Одновременно новое правительство выразило стремление возобновить отношения с Соединенными Штатами, прерванные после свержения Мурси. В США немало противников сближения, считающих новые власти еще худшей диктатурой, чем при Мубараке: «контрреволюция выглядит как реставрация старого режима»[882]. Между тем Ас-Сисси удалось не только консолидировать свою власть, но и вновь запустить экономический рост. Как бы ни трудно было в это поверить, но в 2014 году египетский фондовый рынок был лучшим в мире с точки зрения прибылей инвесторов (30 % в долларовом выражении), а темпы экономического роста в начале 2015 года составили 5,3 %[883].

Сирия пала жертвой не столько внутренних противоречий, сколько внешнего вмешательства, организованного США, саудитами, Катаром и Турцией. Общее количество антиправительственных сил на пике их деятельности оценивалось в 100 тысяч человек, из них только треть можно было отнести к «умеренным светским революционерам», которые поддерживали западные страны. 40–45 тысяч относились к радикальным исламистам, в том числе 10 тысяч — к Джебхат-ан-Нусра и Исламскому государству Ирака и Леванта[884].

В сентябре 2013 года Путин предложил формулу разрешения конфликта: постановка сирийского химического оружия под международный контроль с последующим его уничтожением. Впервые за многие годы Россия и западные страны смогли выработать совместную позицию по урегулированию острейшего международного конфликта. В апреле 2014 года Агентство по химическому разоружению заявило о том, что ему переданы 86,5 % всего химического оружия Сирии, однако обвинения Асада в применении химического оружия продолжали сыпаться[885]. Новым фактором сплочения врагов режима Асада стали прошедшие 3 июня 2014 года президентские выборы, которые видные оппозиционеры называли «дешевым спектаклем» и призывали Запад к вооруженному вмешательству[886].

Северные районы Сирии стали объектом бомбардировок США и их союзников в ходе операции против ИГ. В ноябре 2014 года Вашингтон обвинил ответственным за разгул радикального исламизма… Башара Асада, прозвучали заявления о том, что победа над Исламским государством невозможна без политических изменений в Сирии[887]. Наземная операция США в Ираке и Сирии в повестке дня не стоит, хотя такой сценарий поддерживается рядом видных республиканцев в Конгрессе. Сирия обескровлена войной, насилием, бомбежками, терактами, отчаянием. Свои дома были вынуждены покинуть девять миллионов человек, из них 4 млн бежали в соседние страны. Погибли более 150 тысяч человек, сотни тысяч человек ранены, а от исторического наследия Сирии и самого древнего из существующих на планете городов Дамаска мало что осталось[888]. Не случайно, что Асад всячески приветствует «расширение российского присутствия в Восточном Средиземноморье, особенно у наших берегов и в наших портах»[889].

Вооруженный конфликт в Сирии развился в региональную войну. Осенью 2013 года ее новый фронт открылся в Ираке. Восстание исламистов охватило значительную часть иракской провинции Анбар, города Фалуджа, Рамади, Абу-Грейб. Боевики из Исламского государства Ирака и Леванта развернули боевые действия не только против своих традиционных противников — шиитов, но и против курдов[890].

В Ираке посаженный американцами режим аль-Малики попытался выстроить свою власть не на религиозном, а на националистическом фундаменте. Но долго на нем не удержался и сделал при поддержке Ирана окончательную ставку на шиитов, отторгнув от себя правивших при Саддаме суннитов, а также курдов[891]. Заигрывание аль-Малики одновременно с Вашингтоном и Тегераном привело к краху его режима. В августе 2014 года на пост премьер-министра Ирака был назначен Хайдер аль-Абади, который руководил при Саддаме крупнейшей шиитской оппозиционной партий Ад-Даава, а затем работал министром связи и вице-спикером Совета представителей[892]. Главная угроза выживанию Ирака — ИГИЛ.

Исламское государство Ирака и Леванта ИГИЛ серией военных операций летом 2014 года, начиная со взятия иракского Мосула 30 июня, в течение ста дней нанесло поражения иракским вооруженным силам (350 тысяч человек, на укрепление которых с 2011 года было затрачено 41,6 млрд долл.), отрядам курдской пешмерги в Ираке, армии Сирии, сирийским повстанцам. Соединение религиозного фанатизма и четкой военной организации, которую обеспечили ранее изгнанные из иракской армии офицеры (саддамовская армия была полностью разогнана американцами), дало потрясший весь мир результат. Был провозглашен Халифат во главе с халифом Абу Бакром аль-Багдади с территорией, которая в сотни раз превосходит ту, которую когда-либо контролировал Бен Ладен. Как заявил Абу Бакр, «это государство, в котором арабы и неарабы, белые и черные, люди Запада и Востока являются братьями… Сирия не для сирийцев, Ирак — не для иракцев. Вся земля принадлежит Аллаху». Столь жестоких методов насаждения свой власти и публичных казней мир не видел, по крайней мере, со времен камбоджийских красных кхмеров 40-летней давности[893]. ИГ действовала как мафия, не брезгуя ничем: нелегальная торговля нефтью, угон автомобилей, вымогательство, похищение людей с целью получения выкупа. Были разграблены хранилища местных госбанков и частных компаний.

Но Исламское государство имеет и собственные производственные мощности, министерства, суды, систему налогообложения и сбора коммунальных платежей[894]. Это уже не террористическая организация, считает американский знаток проблемы Одри Кронин: «ИГИЛ насчитывает около 30 тысяч бойцов, удерживает территории Ирака и Сирии, поддерживает серьезную военную машину, контролирует линии коммуникации и инфраструктуру, финансирует само себя и осуществляет сложные военные операции. Если ИГИЛ это псевдогосударство, руководимое регулярной армией. И именно поэтому контртеррористические и контрповстанческие стратегии, которые заметно уменьшили угрозу от Аль-Каиды не сработают против ИГИЛ»[895]. Самопровозглашенному халифу Абу Бакру присягают на верность джихадистские группировки от Северной Африки до Пакистана, включая бывшие подразделения Аль-Каиды, которая явно сдает пальму первенства ИГ.

Между тем противостоящая ему международная коалиция далека от единства. Американцы борются как с ИГИЛ, так и с режимом Асада в Сирии, выступающим сильнейшим оппонентом Исламского государства. Иран поддерживает и Асада, и иракское правительство, и шиитские формирования в Ираке, и действующие из Ливана группировки Хезболлы. Саудовская Аравия, ОАЭ и Турция считают Асада, сирийских курдов, до и всех остальных, кто воюет с ИГИЛ на земле, не меньшими врагами, чем само ИГ[896].

Гуманитарная катастрофа началась в Ливане, стране с населением в 4,5 млн человек, границу которой в апреле 2014 года пересек миллионный беженец из Сирии. Ливанские сунниты поддерживают сирийскую оппозицию, тогда как шииты — официальный Дамаск, а наиболее воинственная шиитская группировка Хезболла отметилась и военными операциями. В ответ силы сирийской радикальной оппозиции начали обстрелы ливанской территории[897].

Менее уязвимыми выглядят абсолютные монархии, которые не экспериментируют с демократией. Конечно, всех интересует судьба Саудовской Аравии. Ее режим по-прежнему будет одновременно вести борьбу с террористами, для которых служит одной из мишеней, и легитимизировать себя через ваххабизм. Сценарии для Саудовской Аравии-2020 варьируются в широком диапазоне — от стабильности до исламистского халифата и падающего государства.

Сегодня это государство-рантье, вся экономика которого сводится к распределению нефтяной ренты. В 2014–2015 годах доходы от нефти упали на 40 %, и впервые цифра бюджетного дефицита достигла двузначной отметки. Страной практически управляет Комитет по распространению добродетели и предотвращению порока. Там расстреливают на центральных площадях, отрубают руки за воровство (с анестезией), избивают за пиво в холодильнике, сажают за пост в соцсети[898].

В конце 2014 года саудовцы выступили одним из инициаторов создания объединенного военного командования для координации оборонных усилий ССПЗ, направленных против Исламского государства и Ирана. Формировались совместные вооруженные соединения численностью в несколько сот тысяч человек[899]. Они понадобились для военных действий против нового, хуситского руководства Йемена, которое бросило серьезный вызов саудовской стабильности. Американский арабист Каррен Эллиот отмечает: «Поддерживаемое саудовцами правительство в соседнем Йемене потерпело крушение, лишив Эр-Рияд ключевого союзника и позволив хуситам подорвать там американские контртеррористические усилия… Реальность состоит в том, что режим сталкивается с угрозами со всех сторон и испытывает давление как фундаменталистов, так и модернизаторов… Королевство больше не верит, что многолетняя американская протекция защитит его интересы в бурном регионе, особенно от растущей силы Ирана»[900]. Заметим, что претензии ИГИЛ на создание Халифата предполагают обязательный их контроль над Меккой и Мединой.

Со всей объятой революцией Северной Африки тысячи людей поспешили, кто на чем, через Средиземное море в Европу. Меньше всего повезло Италии и ее островам, выдвинутым далеко на юг от континента. Но теперь квоты на прием беженцев из Ливии и других стран разверстали по всем членам Евросоюза, включая и восточноевропейских новичков. Франция впервые в послевоенной истории неожиданно обнаружила себя сразу в четырех войнах — в Афганистане, Ливии, куда именно Николя Саркози увлек все НАТО, в Кот-д’Ивуаре, где срочно потребовалось свергать не признавшего своего поражения на выборах президента Д’Гадгбо, и в Мали.

В апреле 2013 года Томас Фридман уже писал: «От термина «арабская весна» нужно отказаться. В ней нет ничего выглядящего по-весеннему… «Арабское пробуждение» тоже больше не подходит, учитывая то, что именно пробудилось»[901].

Традиционные горячие точки в мусульманском мире тоже продолжают пылать. Арабо-израильский конфликт далек от урегулирования. В апреле 2014 года палестино-израильские переговоры, проходившие при американском посредничестве, были прерваны после того, как умеренные представители Фатах во главе с президентом Палестины Махмудом Аббасом и исламисты из Хамаса — не в первый раз — договорились об объединении палестинских правительств на Западном берегу реки Иордан и в секторы Газы (Хамас пошел на союз с более умеренным правительством, лишившись поддержки своего главного спонсора — египетских Братьев-мусульман). Американская позиция по ближневосточному урегулированию остается неизменной с 2006 года: признание Израиля, осуждение насилия и признание всех ранее подписанных соглашений между Израилем и Организацией освобождения Палестины. Израиль же выдвигает неприемлемые для арабов требования признания себя как именно «еврейского государства» (при заключении мирных договоров с Египтом и Иорданией Израилю хватало просто признания как государства) и не хочет отказываться от строительства новых поселений на захваченных территориях Западного берега реки Иордан и Восточного Иерусалима[902].

Ситуация вокруг Ирана и его ядерной программы не ясна. С одной стороны, судьба режима Каддафи, который в свое время отказался от ядерных амбиций, служит аргументом в пользу обладания ОМП. С другой, Тегеран озабочен происходящим вокруг него и не готов идти на новые риски. В то же время для Израиля и США неприемлема иранская ядерная программа. От военного конфликта удерживало только то, что никто не мог предсказать его последствий.

Вероятность военного сценария в Иране резко сократилась после ухода Ахмадинежада летом 2013 года и выборов, которые привели к власти более умеренного Хасана Роухани и возобновились идущие уже 12 лет переговоры в формате 5+1 (члены СБ ООН+Германия). Одновременно США озаботились укреплением противоракетного потенциала арабских стран Персидского залива. Ожидавшаяся в ноябре 2014 года «ядерная сделка», которая могла бы привести к отмене антииранских санкций, так и не состоялась. Прогресс наметился на переговорах 2 апреля 2015 года, когда Иран обязался сократить обогащение урана и сделать ядерную программу прозрачной для МАГАТЭ. Отработанное топливо будет экспортироваться, запасы низкообогащенного урана сократят за 15 лет с 10 тысяч до 300 кг, Иран остановит 75 % мощностей по обогащению за 10 лет. Однако эксперты далеко не были уверены в успехе сделки, особенно с учетом оппозиции ей в американском Конгрессе[903].

Иранцы прибывают в боевом настроении. «США и все европейские колониальные страны испробовали все, чтобы поставить Иран на колени, но не смогли и никогда не смогут»[904], — заявил после очередного тура переговоров верховный лидер страны аятолла Хаменеи. Иранцы в последние годы и месяцы очевидно усилили свои позиции в Ираке, Сирии, Ливане и Йемене, что вызывает возмущение суннитских монархий и Соединенных Штатов. При этом саудовцы и их партнеры по ССПЗ — как и Израиль — не могут простить Вашингтону его начавшегося сближения с Тегераном.

В Афганистане вывод американских войск совпадал с завершением 12-летней эры Хамида Карзая. Первый тур выборов победителя не выявил: за бывшего министра иностранных дел Абдуллу Абдуллу были отданы 44,9 % голосов, за бывшего министра финансов Аршафа Гани Ахмадзая — 31,5 %. Подведение итогов второго тура заняло несколько месяцев. В итоге Гани стал президентом, а Абдулла — премьер-министром. Основной вопрос — выживание в условиях неизбежного натиска талибов. В отличие от Карзая, и Абдулла, и Гани настроены на то, чтобы договориться о сохранении военного присутствия США и НАТО. На конец 2014 года там сохранялся более чем 10-тысячный американский контингент, но Вашингтон заявляет о намерении до конца 2016 года завершить их вывод[905].

Соединенные Штаты, по моему глубокому убеждению, не уйдут полностью из Афганистана. Слишком велика стратегическая значимость этой страны, граничащей с Ираном, Китаем, Центральной Азией, Индией, Пакистаном. Это — геостратегический Клондайк, имеющий, правда, заслуженную репутацию кладбища империй. Можно также ожидать усилий Вашингтона по достижению договоренностей между Кабулом и талибами с последующим включением их в коалиционное правительство. Страна же находится в отчаянном состоянии. Иностранцы либо сбежали, либо отсиживаются в хорошо охраняемых кварталах Кабула, рестораны и бары закрылись. Потратив больше триллиона долларов на вой ну — по 35 тысяч на каждого афганца — США оставляют страну с тем же количеством нищих, что и до их прихода — 36 % населения. «Это погрязшая в насилии дисфункциональная страна, — писал в конце 2014 года The Economist. — Она также самая бедная в Азии, одна из самых бедных в мире — и самая коррумпированная»[906].

На Ближнем Востоке всегда хватало конфликтов и противоречий. Но, пожалуй, никогда в истории их не было так много, они не носили такого всеобъемлющего, глубокого и сверхострого характера. И произошло это как раз после прихода США на Ближний Восток для борьбы с терроризмом.

Неудивительно, что отношения исламского мира и Запада далеки от идеальных. Недоверие мусульман к Западу, пишет оксфордский профессор Тарик Рамадан, «подпитывается многими десятилетиями американской поддержки диктаторов, удовлетворявших их экономические и оборонные интересы; вторжениями в Ирак и Афганистан; унижающим обращением с пленными в Абу-Грейб и Гуантаномо; и постоянной и безоговорочной поддержкой Израиля… Вывод войск из Афганистана, уважение резолюций ООН и договорных обязательств в отношении Палестины, неприменение беспилотников-убийц и прекращение «войны с террором» могли бы стать прекрасным началом»[907].

Владимир Путин неоднократно заявлял, что в России живет более двадцати миллионов мусульман. Не знаю, кто внушил ему эту цифру. Если считать мусульманами всех представителей тех национальностей, которые традиционно относятся к исламским, получится около тринадцати миллионов человек. Если брать только тех, кто действительно активно исповедует ислам, то есть исполняет религиозные обряды, максимальная цифра не превысит и пяти процентов населения России. Но и тринадцать, и девять миллионов мусульман — в любом случае достаточно много для того, чтобы считать Россию одной из крупных исламских стран, особенно с учетом большого количества мигрантов из Средней Азии. Сегодня 57 российских этносов ассоциируют себя с исламом, в восьми субъектах Федерации они являются титульными.

Московский фактор

Москва является крупнейшим исламским городом не только России, но и всей Европы. По разным оценкам, в Москве живет от 800 тысяч до полутора миллионов мусульман. Большинство мусульманских общин России — модернистские или традиционалистские. Совет муфтиев России неоднократно выступал с фетвами (богословско-правовыми толкованиями шариата), осуждающими проявления исламского радикализма. Проблему представляет не ислам как таковой, а именно исламистский экстремизм.

Отношения России с зарубежным миром ислама на протяжении нескольких веков строились как отношения с Оттоманской империей, и в меньшей степени — с Персией. Советский Союз ставил перед собой значительно более широкий круг задач: он установил контакты со всем мусульманским миром в области экономики, научно-технического сотрудничества, культуры, образования. «Политика бывших колониальных держав, а затем и США подталкивала целый ряд арабских стран к сотрудничеству с СССР, — подчеркивает академик Евгений Примаков. — В этом же направлении действовало и развитие арабо-израильского конфликта. Разносторонняя советская помощь арабскому миру и позиция, которую занимала Москва в критические моменты конфронтации арабских стран с Израилем, располагали к Советскому Союзу и арабские монархии, тесно связанные с Западом… Однако партнерами с СССР становились те арабские страны, у руководства которых находились революционные националисты»[908]. Или, как замечал Мэнсфелд, Советский Союз в послевоенные годы поддерживал «популярных национальных лидеров, готовых продемонстрировать независимость от Запада. Египетский Насер был таким арабским лидером par excellence»[909].

С окончанием холодной войны ликвидировалось «внешнее силовое поле» — советско-американское соперничество. Увеличилась заинтересованность Израиля и «консервативных» государств в развитии контактов с Россией. В то же время бывшие советские партнеры присматривались к США. А современная Россия воспринималась неустойчивым продуктом распада Советского Союза, будущее которой, как и ее внешнеполитическая ориентация, не вполне определены.

В России с большим беспокойством наблюдали за событиями в арабском мире. «Арабская весна» вначале воспринималась с надеждой на позитивные перемены, — замечал Путин. — В целом же происходящее в арабском мире весьма поучительно. События показывают, что стремление внедрить демократию с помощью силовых методов может — и зачастую приводит к абсолютно противоположному результату. Со дна поднимаются силы, в том числе и религиозные экстремисты, которые пытаются изменить само направление развития стран, светский характер их управления»[910]. Серьезную угрозу представляет перспектива нацеливания энергии террора на Кавказ и Центральную Азию, да и остальную часть страны.

В 1994 году эмиссары Аль-Каиды были впервые зафиксированы на территории Российской Федерации. Пять лет спустя это проникновение приобрело зримые формы: поход на Дагестан в 1999 году начинался не под флагами Чечни, а под черными знаменами Аль-Каиды. На занавесе театрального зала на Дубровке в Москве тоже висело знамя Аль-Каиды. В Россию устремились эмиссары Хизб ут-Тахрир аль-Ислами, запрещенной в большинстве стран мира. Когда американцы, войдя в Афганистан, провели зачистку учебных лагерей Бен Ладена, а затем перевезли арестованных в Гуантанамо, то в процессе фильтрации выявили немало и наших соотечественников. Есть российские добровольцы и в ИГИЛ.

В последние годы Москва стремится к восстановлению существовавшего в прошлом комплекса взаимосвязей, стараясь с уважением относиться к мусульманскому миру. Руководитель Института востоковедения РАН Виталий Наумкин считает важным, что «русских сближает с исламским миром схожие моральные идеалы. Это и ответственность человека перед обществом и государством, и нравственный подход к международным отношениям, и многое другое. Можно говорить о цивилизационной близости наших народов… Россия и исламский мир совместно располагают основной частью ресурсно-энергетического потенциала вселенной. В этой лодке нам еще довольно долго — и желательно как можно дольше — плыть вместе»[911].

Глава 7. Латиноамериканская харизма

Латинская Америка становится одним из полюсов современного и будущего мироустройства. Но латиноамериканская цивилизационная самоидентичность пока в процессе становления, хотя стремление осознать себя как отдельный мир, определиться относительно оформившихся там культурных традиций — иберийско-европейской, индейской, африканской — проявилось в Латинской Америке еще в колониальную эпоху. Впрочем, латиноамериканская цивилизация точно существовала на континенте еще до прихода европейцев в Америку.

Мир каудильо

После экспедиций Христофора Колумба, который с 1492 по 1504 год открыл острова Карибского моря (Антильского архипелага), а также побережье Центральной Америки и Венесуэлы, были основаны первые испанские поселения на островах Эспаньола (ныне — Гаити) и на Куб е, превратившиеся в опорные пункты для дальнейшего проникновения в глубь американского континента.

Кавалерия и огнестрельное оружие, наряду с принесенными европейцами инфекционными заболеваниями, помогли сократить коренное население тогдашней Мексики с 25 до 9 млн человек менее чем за полвека.

Государство и цивилизация ацтеков, которые в культурном отношении во многом были выше испанцев (если не считать наличие человеческих жертвоприношений у первых и мушкетов — у вторых) и у которых, на их несчастье, оказалось слишком много золота, была уничтожена экспедицией конкистадоров Эрнана Кортеса (1519–1521) и последующим испанским колониальным правлением.

Инкская культура также была уничтожена, а государство Тауантинсуйу полностью разграблено в 1532–1536 годах испанским же конкистадором Франсиско Писсаро, вскоре погибшим в схватках с коллегами, продолжавшими разграбление континента.

К началу XVII века испанское господство было установлено на территории Мексики, Калифорнии, Флориды, Центральной Америки и на всем южноамериканском континенте за исключением территории Бразилии, которую осваивала Португалия, и Гвианы, поделенной между Англией, Голландией и Францией. Сопротивление аборигенов подавлялось огнем и мечом, вплоть до поголовного истребления.

Вест-Индия, прибрежная полоса Венесуэлы и Бразилии были превращены в колонии переселенческого типа с преобладанием плантационного рабства, для которого дополнительно потребовался ввоз рабов из Африки.

В районах старой земледельческой культуры, где индейцы жили территориальными общинами, колониальные администрации прикрепили их к земле и ввели трудовую повинность, что получило название системы энкомьенда. На территории Парагвая, части Бразилии и Аргентины, где активно действовали миссионеры-иезуиты, которые, в отличие от Европы, получили здесь полную свободу действий (вплоть до запрета деятельности ордена в самой Испании и ее колониях в 1767 году), были попытки фактически воспроизвести кастовую систему империи инков. Обращая местное население в христианство, иезуиты подкупали местных вождей (касиков), присваивая им даже испанские титулы и именуя идальго, обучали агрономии и ремеслам, музыкальной культуре. Крайний Юг и большинство внутренних районов Южной Америки не заселялись европейцами вплоть до XIX века.

После отмены энкомьенды в XVIII веке общинные земли перешли во владение крупных латифундистов, а аборигены перешли на положение арендаторов или отправились в города, где расцветала контрабандная торговля и зарождалась промышленность. Переселенцы из Испании и Португалии смешивались с креолами (их прямые потомки, родившиеся в Америке), индейцами, неграми, метисами, мулатами.

Для жителей континента идентификация с метрополией, которая воспринимала свои заокеанские колонии как источник обогащения и поступления золота, необходимого, не в последнюю очередь, для войн на европейском континенте, становилась все менее очевидной. На повестку дня встала борьба за независимость, во главе которой оказались креолы, вдохновленные успешным опытом войны за независимость североамериканских колоний Великобритании и Великой французской революцией.

Первой на путь независимости встала Гаити, за которую с 1793 года шла война между Францией, Британией и Испанией. В нее вмешалась местная армия из бывших невольников во главе с Туссеном-Лувертюром, которая сначала перешла на сторону революционной Франции, провозгласившей отмену рабства, а затем изгнала с острова и французов. 1 января 1804 года преемник Туссен-Лувертюра Жан-Жак Дессалин провозгласил образование республики Гаити. Одновременно впервые в Западном полушарии был ликвидирован институт рабовладения. Это был первый — гаитянский — этап освобождения, и пример оказался заразителен.

С 1810 по 1830 год независимость обрели Венесуэла, Парагвай, Аргентина, Чили, Колумбия, Мексика, Бразилия, Боливия, Перу, страны Центральной Америки, Уругвай, Эквадор и, наконец, в 1844 году — Доминиканская Республика.

Войны за независимость в начале XIX века — если исключить Бразилию, где все ограничилось династическими сделками, — были весьма кровопролитными. Особенно в Мексике, где ее возглавили отцы Мигель Идальго и Кастилья и Хосе Мария Морелос, казненные испанцами. Из примерно 6-миллионного населения тогдашней Мексики к моменту обретения независимости в 1821 году погибло более 300 тысяч человек. Испания и в дальнейшем предпринимала попытки возвратить свои американские территории.

Заключительным аккордом крушения Испанской империи станет испано-американская война 1898 года, которая в 1902–1903 годах — третий этап освобождения — принесет независимость Кубе и Пуэрто-Рико, но сразу же поставит их под жесткой контроль США (как и Филиппины).

Четвертый этап борьбы за независимость, забегая вперед, придется аж на 1962–1981 годы, когда провозгласят независимость Ямайка, Гайана, Тринидад и Тобаго, Барбадос, Содружество Багамских островов, Гренада, Доминика, Сент-Винесент и Гренадины, Сент-Люсия, Сент-Китс и Невис, Антигуа и Барбуда, Белиз.

Независимость, как это часто бывает, не принесла немедленного счастья. Конечно, в последовавшие десятилетия устанавливались республиканские порядки, пробовались демократические институты, отменялись дворянские титулы, подушная подать с индейцев. Рабство в 1820-е годы было запрещено в Мексике и Центральной Америке, в 1830– 1850-е — в большинстве остальных стран, в конце 1880 — на Кубе и Бразилии.

Промышленный переворот начался только в последней трети XIX века и свелся, в основном, к строительству железных дорог. Например, Мексика восстановила уровень ВВП колониального времени лишь к 1880-м годам. За этим последовали три десятилетия диктатуры генерала Порфирио Диаса, которая была свергнута в результате первой социальной революции ХХ века, начавшейся в 1910 году и вдохновленной идеями троцкизма. Тогда из 15 млн мексиканцев умерло 700 тысяч и еще 250 тысяч спаслось, бежав в США.

Военные перевороты и диктатуры не были редкостью. Практически во всех государствах возникло такое явление, как каудильизм: местные главари или даже авторитетные церковные иерархи подчиняли себе определенные территории, чаще всего, чтобы защитить земельные наделы, титулы и привилегии земельных собственников. Для этого они создавали собственные армии, порой не уступавшие национальным вооруженным силам. Да и без того военные режимы более половины XIX века господствовали более чем в половине латиноамериканских стран. В Мексике, Аргентине, Колумбии, Венесуэле, Уругвае, Гватемале прокатились гражданские войны. Случались и межгосударственные конфликты, крупнейшими из которых явились война Тройственного альянса — Бразилии, Аргентины и Уругвая — против Парагвая в 1864–1870 годах и Вторая Тихоокеанская война 1879–1884 годов, в которой Чили столкнулось с Перу и Боливией.

Цивилизационная эмансипация Латинской Америки, импульс к которой придало национальное освобождение, в XIX — ХХ веках сдерживалась продолжавшимся озападниванием, которое шло по двум основным путям. Во-первых, массовой иммиграцией европейцев. К концу XIX века население Латинской Америки достигло 60 миллионов человек, причем за счет резкого роста числа приезжих, которые направлялись, в основном, в Аргентину, Уругвай, Бразилию, Чили, позже — Венесуэлу. Итальянская, новая испанская, немецкая, славянская иммиграция (особенно в Аргентину и Уругвай) отклонила эти страны от «креольского» пути. «В культурном сознании под натиском новых приоритетов обозначается болезненная поляризация между традиционной испанокреольской культурой, опирающейся на креольский фольклор, метисские «смешанные» формы, связанные с автохтонной индейской культурой и новейшими общеевропейскими, космополитическими влияниями»[912].

Во-вторых, стремительно возрастала роль Соединенных Штатов, которые в 1820-е годы провозгласили «доктрину Монро»: «Америка для американцев». Обозначавшая вначале сопротивление какому-либо европейскому вмешательству в дела континента, эта доктрина стала позднее обоснованием для растущего вмешательства в них со стороны самих США. В целом в Вашингтоне были склонны рассматривать Латинскую Америку как свой законный задний двор. Начало было положено войной с Мексикой 1846–1848 годов, закрепившей за США Техас и Калифорнию — 2,5 млн кв. км исконной мексиканской территории.

За континент шла напряженная конкуренция между США, Испанией, Англией, Францией, позже — Германией. В зоне американского влиянии оказались Мексика, Центральноамериканские страны, зона Панамского перешейка, Венесуэла. Европейские гранды соперничали в Бразилии, Аргентине, Чили, Уругвае.

Экономическая конкуренция сопровождалась и противоборством геополитических концепций — испанизма, панамериканизма, латинизма, а затем и пангерманизма. Неоднократно предпринимавшиеся попытки выработать общую платформу для объединения континента выглядели все более утопичными. Размытость государственных границ, не совпадавших с этнокультурными, становится источником межстрановых конфликтов (Мексика — Гватемала, Аргентина — Уругвай — Бразилия — Парагвай, Чили — Боливия — Перу), которые делали континент еще более уязвимым для внешнего проникновения.

В 1889 году по инициативе Соединенных Штатов в Вашингтоне был создан Панамериканский союз, который декларировал приоритет мирных экономических и культурных связей. Но события развернулись иначе. На рубеже веков концепции испанизма и североамериканского панамериканизма сошлись в борьбе за Кубу и Пуэрто-Рико.

Вмешавшись в освободительную борьбу на Кубе, США разгромили Испанию, оккупировали Кубу, аннексировали Пуэрто-Рико, помогли расколу Колумбии, которая противилась строительству межокеанского канала. Президент Теодор Рузвельт — первый американский лауреат Нобелевской премии мира — поспособствовал ноябрьской 1903 года революции, за две недели «даровал» Панаме независимость, добился от ее нового правительства разрешения на строительство Панамского канала. В 1915 году американские войска заняли Гаити, в 1916-м — Санто-Доминго и Никарагуа, вторглись в Мексику.

В последующем американизация Латинской Америки носила несколько более мирный характер, шла через деятельность транснациональных корпораций и военно-политическое партнерство. «Он — сукин сын. Но он наш сукин сын», — эти слова, сказанные президентом Франклином Рузвельтом о кубинском диктаторе Батисте-старшем, стали квинтэссенцией отношений Соединенных Штатов с большинством режимов региона, где демократия оставалась редкой гостьей.

Вместе с тем, американское представление о месте Южной Америки в мире как Богом данном придатке, необходимом для процветания великой североамериканской демократии, все более заметно расходилось с пониманием своей судьбы самими латиноамериканцами. Кубинец Хосе Марти в знаменитой статье «Наша Америка» писал: «Мы были похожи на персонажей маскарада: брюки английские, жилет парижский, пиджак североамериканский, накидка испанская. Ни с кем не общавшийся индеец ходил вокруг да около и удалялся в горы, на вершинах которых крестил своих детей. Беглый негр напевал ночью музыку своего сердца, безвестный и одинокий в мире волн и зверей. Крестьянин, созидатель, ослепленный негодованием, восставал против голода и против самого себя… Вводите в нашу сущность мир, но ствол должен быть нашим, корни нашими, жизненность наша»[913].

К середине ХХ века страны Латинской Америки уже сами вступили на арену глобальной политики. В годы Второй мировой войны вместе с США в войну с державами оси в декабре 1941 года вступили все страны Центральной Америки и Эквадор, а позднее — Мексика, Бразилия, Боливия, Колумбия. Последней в войну вступила Аргентина, до февраля 1945 года поддерживавшая Германию. Бразильские войска воевали на итальянском фронте, мексиканская авиаэскадрилья участвовала в боях с Японией на Филиппинах и Тайване. Именно в тот период было положено начало военно-политическому союзу латиноамериканских государств с США, закрепленному созданием Межамериканского союза обороны со штаб-квартирой в Вашингтоне. Из 50 первоначальных членов созданной весной 1945 года ООН Латинскую Америку представляли 20 стран.

Война усилила и влияние левых сил, численность компартий за ее годы выросла с 90 до 370 тысяч. В Чили, Эквадоре, Коста-Рике, на Кубе коммунисты входили в правительства и были представлены в парламентах 12 стран. Это не могло не беспокоить США, которые предприняли энергичные усилия к тому, чтобы развернуть континент вправо. В сентябре 1947 года Соединенные Штаты и двадцать стран континента подписали Межамериканский договор о взаимопомощи — договор Рио-де-Жанейро. Он был дополнен созданием на межамериканской конференции в Боготе в 1948 году политическим союзом в виде Организации американских государств (ОАГ), в числе задач которой было противодействие «коммунистической опасности».

В апреле 1947 года были удалены из правительства и репрессированы чилийские коммунисты. За этим последовало физическое преследование коммунистов по всей Латинской Америке — тысячи были убиты и арестованы. Репрессии привели к восстаниям и гражданским войнам в Колумбии, Парагвае, Коста-Рике, подавленным войсками. В результате военных переворотов в конце 1940 — начале 50-х годов были установлены диктаторские режимы в Перу, Венесуэле, Панаме, Боливии, на Ку б е. В 1954 году в Парагвае на 35 лет утвердилась диктатура генерала Стресснера. Тогда же при поддержке США была подавлена революция и установлена диктатура в Гватемале, произошел переворот в Гондурасе, в затем и в Бразилии, где военные свергли правительство Варгаса. По схожему сценарию потерял власть в Аргентине в 1955 году Перон. Военные перевороты и диктатуры усиливали роль армии, антикоммунизм зашкаливал. К середине 50-х нормальные дипломатические отношения с СССР поддерживали только Мексика, Аргентина и Уругвай. Получила распространение теория «географического предопределения», согласно которому США являются лидером и путеводной звездой для всего Западного полушария, а советские происки обречены на неудачу[914].

Тем более удивительной оказалась Кубинская революция 1959 года, приведшая к союзу Гаваны с Москвой и подтолкнувшая ряд стран континента к попытке выбрать социалистический путь развития. Расширение советского присутствия и влияния в Западном полушарии само по себе позволило латиноамериканским странам расширить поле для политического маневрирования, что заставило США уделить и большее внимание своему «заднему двору». Ситуация изменилась после распада СССР и Варшавского договора, когда Латамерика потеряла для США роль стратегического «ближнего зарубежья» в конфронтации с противоположным блоком. Еще ниже спустился регион в системе внешнеполитических приоритетов Вашингтона после 11 сентября 2001 года.

Специфической чертой политической культуры латиноамериканских государств был «президенциализм», сильная приверженность харизматическому руководству. «Образ лидера, наделенного в глазах его последователей авторитетом, основанным на исключительных качествах его личности, лидера, простирающего власть на всю страну, воплощающего в себе ответственность и легитимность, — этот образ не имел конкурентов, был наполнен идеей харизмы, — подчеркивает профессор МГИМО Людмила Окунева. — В свою очередь, харизма была неотделима от исполнительной власти»[915]. Традиционное в Латинской Америке — и заимствованное из США — совмещение постов главы государства и руководителя правительства — усиливало представление о национальном лидере как двигателе перемен, вдохновителе реформ, борце с центробежными тенденциями, регионализмом и частными интересами. Латиноамериканцев было не испугать сильной властью.

На протяжении всей истории латиноамериканских государств не прекращались интеллектуальные дискуссии о причинах их социально-экономического отставания от США и Канады. Ответы звучали разные. В начале XIX века винить было принято иберийское наследие с его нетолерантным католицизмом. К середине того же века большую популярность получили объяснения, связанные с большой долей не склонного к прогрессу коренного населения. В первые два десятилетия ХХ столетия, особенно во время Мексиканской революции, распространилось убеждение, что нищета и проблемы с развитием проистекают от несправедливого распределения собственности и безземелья крестьянства. Позднее со все большей интенсивностью проблемы объяснялись империалистической эксплуатацией, прежде всего «империализмом янки».

Один из наиболее публикуемых и цитируемых испаноязычных аналитиков — Карлос Альберто Монтанер — связывал неудачи латиноамериканской модели развития с особенностями элиты, несшей в себе специфические черты континентальной политической культуры.

Политический класс был традиционно весьма коррумпированным, а большинство населения терпимо относилось к коррупции, считая ее естественной. Коррупция принимала самые различные формы — от банального взяточничества до создания преференций для близких людей и разветвленного клиентализма — покупки лояльности больших групп избирателей. Понятия об общем благе весьма слабы. Военные очень часто брали на себя роль спасителей наций от некомпетентных и продажных политиков, причем часто действуя, как в оккупированных странах. Каудильо спровоцировали немало гражданских войн в XIX веке и создали немало диктатур в ХХ. «Каудильо — не просто диктаторы, осуществляющие власть с помощью силы. Он — лидер, которому многие граждане и практически все структуры власти делегируют все полномочия по принятию решений и контроль за инструментами репрессий. Результат не только противоречит демократическому развитию, но и очень дорог в экономическом плане, поскольку приводит к стиранию границ между государственной и частной собственностью».

Бизнесмены были не столько верящими в риск предпринимателями, сколько осторожными спекулянтами, предпочитавшими инвестиции в недвижимость и стабильный достаток. Сращивание бизнеса с государственной верхушкой приводило к монополизации экономики под предлогом защиты национальных интересов, что сопровождалось налоговыми привилегиями, субсидиями, особыми ставками кредита для своих. «Остается фактом, что за малыми исключениями Латинская Америка никогда не имела опыта современного капитализма, соединенного с политической демократией».

Католическая церковь, лишенная большей части своей собственности во второй половине XIX века, занимала весьма антикапиталистические позиции, осуждая погоню за наживой, потребительство, конкуренцию, а в последнее время еще и «безжалостный неолиберализм».

Интеллектуалы всегда играли исключительно большую роль в Латинской Америке. «Когда писатель и артист становился знаменитым, он или она становились экспертом по всем вопросам, включая войну на Балканах, прелести искусственного оплодотворения или ужасы приватизации государственных предприятий». Непрофессиональные мнения знаменитостей составили основу латиноамериканского мировоззрения, превалируют в университетских курсах. Кроме того, большинство латиамериканских интеллектуалов занимает последовательно антизападные, антиамериканские и антирыночные позиции (что коренным образом отличает их от российской интеллигенции, почти поголовно более прозападной, чем сам Запад).

Исключительно сильны профсоюзы, выступающие против рыночной свободы. И во многих странах существует категория профессиональных революционеров, для которых Эрнесто Че Гевара остается иконой и примером для подражания в борьбе с капитализмом и с янки[916].

Если это — Запад, то уж больно специфический.

И тем не менее сейчас очевидно, что регион, страны которого в ХХ веке экономически плелись в середине или в конце развивающегося мира, многократно переживали кризисы, дефолты, беспрерывно нуждались в западной или советской помощи, сегодня превращается в динамичный центр мирового развития. Латиноамериканская цивилизация на подъеме.

Левый крен

Современная Латинская Америка включает в себя 25 государств, а также остаточные колониальные владения Великобритании, Франции, Нидерландов и США. На территории в 21 млн кв. км. — что сравнимо с площадью СССР — проживает более полумиллиарда человек. Дальнейшего стремительного роста населения ожидать не следует: если в 1960-е годы средняя фертильность достигала 6 детей у одной женщины, то в 2010-е — около двух, а в Бразилии и Чили — 1,8[917]. В 18 странах государственным или официальным языком является испанский, в Бразилии — португальский, на Гаити — французский, на Багамах, Барбадосе, в Гайане, Тринидаде и Тобаго, Ямайке, английских колониях — английский, Суринаме и других нидерландских колониях — голландский. Свыше 10 % населения по-прежнему говорит на индейских языках.

Географически и геополитически Западное полушарие, как отмечал еще Спайкман, делится не столько на Северную и Южную Америку, сколько на северную часть континента, которая заканчивается в экваториальных джунглях Амазонии, и все, что южнее. Северная часть, в которую входят, таким образом, страны Центральной Америки, севера Южной Америки и Карибского моря (которое играет для этой части земного шара ту же роль, что Средиземное море играло для Старого Света, связывая Европу, Левант и Северную Африку), больше тяготеет к Соединенным Штатам. Часть континента южнее Амазонии более обособлена и менее включена в систему влияния Соединенных Штатов, тем более что от наиболее заселенной части и крупнейших городов южноамериканского атлантического побережья — Рио-де-Жанейро и Буэнос-Айреса (которые расположены гораздо восточнее атлантического побережья США) до Нью-Йорка не ближе, чем до Лиссабона, не говоря уже о гораздо более близком африканском континенте[918]. Поэтому для стран юга континента вполне органично позиционирование себя не только как американцев, но и как части мирового Юга. Конечно, такое геополитическое деление не абсолютно: на севере Южной Америки есть антиамериканские правительства, как в Венесуэле, а на юге есть проамериканские, как в Чили.

Латинская Америка хорошо обеспечена природными и человеческими ресурсами. На нее приходится порядка 20 % природных ресурсов планеты, среди которых нефть, газ и другие стратегические ископаемые, огромные запасы пресной воды, обширные площади сельхозугодий с благоприятными климатическими условиями для производства продовольствия. Прекрасные условия для сельского хозяйства. Помню, ехал по Уругваю с коллегой — депутатом из Воронежа, который произнес: «И это они называют сельским хозяйством?» На бескрайних полях круглый год пасутся огромные стада, не требующие особого присмотра со стороны немногочисленных гаучо. Само заселение континента начиналось так: с приплывшего корабля высаживали на берег несколько быков и коров. Через пять лет на это место уже можно было возвращаться и создавать поселения, потому что там имелось тучное стадо.

Это — емкий и перспективный, успешно интегрирующийся рынок с суммарным объемом ВВП 5 трлн долларов. Доля региона в мировом населении — 8–9 %, в ВВП — 7–8 %[919]. Именно стремительно и стабильно растущий спрос азиатских рынков на железную руду, цинк, золото, продовольствие рассматриваются в числе ведущих причин латиноамериканского «экономического чуда»[920]. А 90 % продаваемых в России роз и половина бананов поступают из Эквадора. Вместе с тем в Латинской Америке растет и индустриальное производство. Так, если еще недавно 75 % мексиканского экспорта приходилось на нефть, то сейчас те же три четверти на промышленные товары[921].

«Распределение богатства в Латинской Америке улучшилось в последнее десятилетие, — замечает Луис Лопес-Калва из Всемирного банка. — Это стало результатом впечатляющего движения из нищеты, что представляет собой позитивную тенденцию». Растет средний класс, который в латиноамериканских реалиях означает 10–50 долл. в день. В 2011 году количество представителей среднего класса превысило количество нищих, но пока не перевалило за треть населения[922].

Левая тенденция на континенте оказалась сильно окрашена в националистические, или, точнее, как принято говорить, тона «индихениста». Выдающийся левый социолог из Йеля Иммануил Валлерстайн с явным удовлетворением замечал в 2010 году: «Латинская Америка была историей успеха мирового левого движения в первом десятилетии XXI века. Левые и левоцентристские партии выиграли исключительную серию выборов в течение десятилетия. А коллективно правительства Латинской Америки впервые установили значительную степень автономии от Соединенных Штатов. Латинская Америка стала относительно независимой геополитической силой. Более того, движения коренных народов Латинской Америки оформились политически почти повсеместно и потребовали права организовывать свою политическую и социальную жизнь самостоятельно»[923].

Движение «индехениста» впервые громко заявило о себе в 1994 году в мексиканском штате Чиапас. Но затем распространилось по всему континенту, сформировав единую латиноамериканскую сеть с основными опорными точками в Боливии, Эквадоре, Гватемале и Мексике. Во всех латиноамериканских странах были проведены реформы, имевшие целью учесть этническое разнообразие: в конституциях повсеместно появились поправки, признававшие права коренных народов; принимались законы в поддержку образования на родных языках, обеспечения представителей малочисленных этносов в органах власти. Индейцы Эво Моралес и Олланта Хумала были избраны президентами Боливии (в 2006 году) и Перу (в 2011-м)[924].

Сегодня движение «индехениста», совмещающее элементы социализма и обращения к корням, проявляет себя не только в странах подчеркнуто антиамериканской «боливарианской группы», или Боливийской альтернативы для Латинской Америки, которая объединяет Венесуэлу покойного Уго Чавеса и пришедшего ему на смену Мадуро, Кубу под руководством братьев Кастро, Никарагуа вернувшегося к власти главы сандинистов Даниэля Ортеги, Эквадора Рафаэля Коррэа, Боливии Эво Моралеса. Левый крен в немалой степени характерен и для таких континентальных грандов, как Бразилия под руководством рабочей партии Лулы да Сильва и сменившей его Дилмы Руссефф, и Аргентины Кристины Фернандес (Киршнер).

Левых латиноамериканских лидеров принято считать диктаторами, подавившими свободу внутри своих стран и доведшими экономику до ручки. Особенно достается лидерам Венесуэлы, которая на протяжении десятилетий проводила самую проамериканскую политику на континенте (отставая разве что от Колумбии), а затем — при Уго Чавесе, провозгласившего «боливарианскую революцию» — стала основной головной болью для Вашингтона, опередив в этом отношении даже Кубу. «Боливарианская революция привела к разрушению демократии и заложила основы авторитарного социалистического движения по всей Латинской Америке, которое отрицает рыночную экономику, либеральную демократию и политическую и культурную гегемонию США»[925]. Вашингтон неоднократно пытался применить в Венесуэле схему смены режима, но безуспешно (правда, некоторые американские исследователи это категорически отрицают)[926]. Но процитирую статью содиректора вашингтонского Центра экономических и политических исследований Марка Вейсброта, напечатанную в The New York Times после переизбрания Уго Чавеса президентом Венесуэлы осенью 2012 года: «С тех пор как правительство Чавеса получило контроль над национальной нефтяной промышленностью, нищета была сокращена вдвое, а абсолютная нищета — на 70 %. Количество поступивших в колледжи более чем удвоилось, миллионы людей впервые получили доступ к здравоохранению, а количество людей, имеющих право на государственную пенсию выросло в четыре раза. Поэтому неудивительно, что большинство венесуэльцев переизбрали президента, который улучшил их жизненные стандарты. То же происходило со всеми левыми правительствами, которые сейчас правят в большей части Латинской Америки. И это несмотря на тот факт, что они, как и Чавес, имеют против себя большинство СМИ в своих странах, а их оппозиция располагает основной частью богатств и доходов соответствующих стран»[927].

Но везде — вне зависимости от идеологических пристрастий правящего истеблишмента — правительственная политика все больше обрамляется фразеологией независимости, критикой «империализма», «мирового капитализма» и даже глобализации, от которой страны Латинской Америки объективно выиграли едва ли не больше всех. Поэтому, как писал бывший министр иностранных дел Мексики Хорхе Кастаньеда, «электоральные победы прагматичных, центристских политиков, таких как чилийский Себастьян Пиньера или колумбийский Хуан Мигель Сантос, могут означать лишь короткую интерлюдию перед возвращением в регион радикального популизма»[928]. Примечательно, что движения «индехениста» находятся в конфронтации не только с консервативными правительствами, как в Мексике, Колумбии и Перу, но и с режимами, казалось бы, прямо выражающими их интересы, как в Бразилии, Венесуэле или даже в Боливии, а также в Эквадоре, где левое правительство Рафаэля Корреа пришло к власти с изначальной поддержкой «индехенистов», провозгласив «второе и окончательное освобождение Латинской Америки». Как оказывается, «индехениста» еще более радикальна, чем левые популистские режимы.

Темой, которая в едином порыве сплотила всю Латинскую Америку, стало пребывание основателя WikiLeaks Джулиана Ассанжа в посольстве Эквадора, где он получил политическое убежище, но не смог им воспользоваться из-за правительства Великобритании. Позиция Лондона получила единодушное осуждение со стороны не только Боливарианского альянса народов Америки, но и всего Союза южноамериканских наций — УНАСУР (причем для принятия соответствующего решения министрам иностранных дел стран-членов потребовалось лишь восемь минут)[929]. Еще более шокирующий эффект имели разоблачения Эдварда Сноудена, особенно по поводу прослушки глав государств, особенно — в Бразилии. А решение Франции и Португалии закрыть воздушное пространство для самолета президента Боливии Эво Моралеса из-за подозрения, что Сноуден находится на его борту, буквально взорвало всю Латинскую Америку. Вновь был созван экстренный саммит 12 стран Союза южноамериканских наций, резко осудивший европейские правительства как американских марионеток[930].

12 октября 2014 года Эво Моралес на президентских выборах в Боливии получил 61 % голосов, а его «Движение к социализму» сохранило большинство в обеих палатах парламента. Уже вечером он выступил с балкона Дворца правительства: «Это — победа антиимпериалистов и антиколониалистов, это победа боливийского народа. Родине — да, колонии — нет». Моралес посвятил победу всем народам, которые борются с империализмом, а также лично Фиделю Кастро и Уго Чавесу[931].

Чувство самоуважения в Латинской Америки усилилось после избрания римского папы — Хорхе Марио Бергольо, принявшего имя Франциска I в марте 2013 года, первого неевропейца на престоле, который стал и самым влиятельным аргентинцем мира, и первого папы — иезуита. Латинская Америка — самый католический континент, 72 % населения — католики (правда, в 1910 году эта цифра составляла 90 %)[932]. Так что не случайно ставка сделана на представителя континента, на который приходится 40 % всех католиков планеты, а не на становящуюся все более атеистической Европу. Это явилось и ответом на рост влияния в последние годы протестантских деноминаций (в основном из-за скандалов с педофилией священников и запретов на аборты) в католической церкви. Страной с самым большим римско-католическим населением — 123 млн верующих католиков — является Бразилия, и не случайно, что свой первый пасторский визит в июле 2013 года папа Франциск совершил именно в эту страну[933].

Континент, безусловно, становится одним из полюсов современного и будущего мироустройства. Но латиноамериканская цивилизационная самоидентичность пока не очень выражена. «Сами жители Латинской Америки отличаются по субъективной самоидентификации, — подмечал Хантингтон. — Некоторые говорят: «Да, мы — часть Запада». Другие заявляют: «Нет, у нас своя уникальная культура», а великие писатели Латинской и Северной Америки тщательно описывают свою культурную самобытность»[934]. В Бразилии налицо множественность идентичностей. Многие представители элиты считают ее западной страной. Почти половина населения называет себя «черными» или, по крайней мере, «небелыми». «Бразильцы думают о себе не столько как о латиноамериканцах, сколько как о бразильцах, причудливой смеси африканской, европейской, ближневосточной, азиатской и местных культур»[935]. Известный бразильский социолог и философ Жилберту Фрейри замечал в 1960-е годы: «Некоторые бразильцы верят, что их страна характеризует собой особую форму цивилизации. Они считают, что эта цивилизация… способна проецировать и на другие континенты те ценности, которые были получены в результате адаптации норм современной цивилизации к другим, более отсталым регионам, не нанося ущерба культурам и обычаям местного населения»[936]. Типичного аргентинца в наши дни называют креольцем (criollo). Но в плане идентичности налицо очевидная двойственность: во внутренних районах преобладает культура испанско-индейская, в столице — скорее космополитичная, близкая к европейской. Становясь цивилизацией, Латинской Америке еще предстоит осознать себя в этом качестве.

Латинская Америка все меньше выглядит как зона преобладающего влияния США. «Соединенные Штаты больше не является единственной державой, к которой следует обращаться для разрешения кризисов, обеспечения безопасности и определения повестки дня развития Латинской Америки»[937], — констатирует американский эксперт Джулия Свейг. Организация американских государств явно не может найти себе нового места. Во многих странах Соединенным Штатам не могут простить продолжавшейся много десятилетий поддержки диктаторских режимов. Не нравилась слишком жесткая позиция в отношении Кубы, которую за пределами США никто в Западном полушарии не считает изгоем. Не нравятся инспирируемые из Вашингтона попытки свергнуть левацких лидеров. Во многих странах, включая Бразилию, вызывает протест расширение военного присутствия США на базах в Колумбии. Не нравятся жесткие преграды на пути миграционных потоков в Соединенные Штаты. Почти нигде не нашла поддержки американская глобальная «борьба с терроризмом», особенно в Ираке, а также результаты воплощения в жизнь неолиберальных экономических рецептов.

У США тоже растет список претензий к Латинской Америке, среди которых прогрессирующее полевение стоит на первом месте (свои левые в Соединенных Штатах отсутствуют, точнее, имеются в виде горстки не представленных в Конгрессе крошечных партий и групп). Но претензии существуют не только к левопопулистским режимам. Так, что касается Бразилии, «американцы чувствуют дискомфорт в отношении поднимающейся силы в их «расширенном соседстве». Независимость Бразилии была ненадежной и прямо провоцирующей: она воспринимается как друг Ирана, поднимающаяся сила, не озабоченная ценностью прав человека как мирового добра, которую часто осуждают как подружку африканских и арабских государств»[938]. На границе США и Мексики не только строится стена, но и уже много лет идет настоящая война между армиями мексиканских наркокартелей, с одной стороны, и вооруженными силами и полицией двух стран — с другой. Кстати, иммиграцию остановила не стена, а улучшившееся экономическое положение в Мексике, из-за чего с 2011 года все больше людей (включая американских пенсионеров) переезжает из США в Мексику, а не наоборот[939].

Приход к власти в США администрации Барака Обамы породил в Латинской Америке большие надежды. Но как быстро уяснил Обама, препятствия на пути эффективной дипломатии в Западном полушарии следует искать не в «плохих левых» странах, а гораздо ближе, дома. Это Национальная ассоциация владельцев оружия, антикастровское кубинское лобби, агробизнес, антилатинский джингоизм, а также государственный департамент и министерство торговли[940].

На втором для Обамы саммите Организации американских государств, проходившем в колумбийской Картахене в апреле 2012 года, президента США ждали одни разочарования. Мало скандалов вокруг того, что охрана президента не расплатилась с проституткой, что госсекретарь Хиллари Клинтон слишком зажигательно выступила на вечеринке в клубе «Гавана» под кубинскую музыку и что сам президент произнес «Мальдивы» вместо «Мальвины». Впервые традиционные союзники США — Мексика и Колумбия — поддержали вступление Кубы в состав ОАГ, а страны Боливарианской группы заявили, что не будут участвовать в последующих саммитах Америк, пока кубинское членство не будет восстановлено[941].

Именно полная изоляция США в кубинском вопросе, который превращался в камень преткновения в отношениях Вашингтона со всеми странами Западного полушария, заставила Обаму в конце 2014 года заявить о восстановлении дипломатических отношений с Кубой. Подчеркнув, правда, что Соединенные Штаты не откажутся от усилий по подрыву кубинского режима. При этом Обама не избежал критики в США за то, что пошел «на признание и углубление экономических связей с Кубой в обмен на нулевые уступки в области прав человека и демократических реформ»[942].

«США, похоже, до сих пор относятся к Латинской Америке как к собственному «заднему двору» (то есть свысока), забыв, что в свое время яростно осуждали такое отношение, когда речь заходила о европейских державах и их бывших американских колониях, — подмечает Доминик Моизи. — Хотя сегодня их вмешательство чаще всего имеет уже непрямой характер, США остаются одновременно жизненно важным фактором равновесия и ненавистным источником внешнего влияния в Латинской Америке»[943]. Экономики Центральной Америки и Карибского бассейна являются фактически продолжением американской. Американские инвестиции в регион многократно превышают китайские или чьи-либо еще. США имеют сильные каналы влияния на внутренние процессы в латиноамериканских странах, большую историю срежессированных из Вашингтона государственных переворотов. Кристина Киршнер как-то объяснила, почему в самих США не может быть государственного переворота. Потому что там нет американского посольства.

США сохраняют военное присутствие в ряде стран, а с большинством из них поддерживают интенсивные военно-технические контакты. Латиноамериканская зона «жизненно важных интересов» находится под патронажем Южного командования Вооруженных сил США в зоне Центральной Америки (USSOUTHCOM) со штаб-квартирой в Майами. Военные базы существуют на Кубе (Гуантанамо) и в Гондурасе. Настоящим форпостом выступает Колумбия, где расположено несколько военных баз США. Четвертый флот США полностью контролирует акваторию Западного полушария. Появление новых игроков в регионе — Китая, Индии, России, Евросоюза — вызывает в Вашингтоне определенное беспокойство. Но запас прочности американского влияния еще очень велик.

Расширение горизонтов

Интересы латиноамериканских стран все дальше выходят за пределы Западного полушария.

Товарооборот Латинской Америки с Китаем с 1999 по 2009 год вырос в 16 раз — с 8 до 130 млрд долл. Крупнейший партнер, естественно, Бразилия. В то же время основным продавцом и покупателем на континенте в целом оставались Соединенные Штаты — 486 млрд[944]. Хотя, в отличие от США, Китай не имеет возможности военно-стратегической проекции на континент, рост китайского влияния вызывает беспокойство американских стратегов. Как замечает Збигнев Бжезинский, «это не значит, что Китай будет стремиться к доминированию в регионе, но он очевидно может получить выгоду от сокращающегося регионального могущества Америки, больше помогая открыто антиамериканским правительствам в их экономическом развитии»[945].

Последний пример — решение Пекина инвестировать 50 млрд долл. в строительство к 2019 году канала между Атлантическим и Тихим океанами через Никарагуа. Длина канала 278 км, ширина — 230–520 м, глубина — до 30 м, что сделает его гораздо масштабнее давно устаревшего Панамского канала (длина 81,6 км, ширина — 30–150 м, глубина 12 м). США уже прилагают немалые усилия, чтобы поднять в Никарагуа движение протеста против строительства под тем предлогом, что будут нарушены права коренного населения и нанесен ущерб окружающей среде. Инвестором выступает частное лицо — миллиардер Ван Цзин, Россия готова обеспечивать безопасность проекта[946].

На роль крупного игрока в регионе выдвигается Индия, закупающая все больше нефти, соевого масла и меди. Ее компании инвестировали в Латинскую Америку больше 12 млрд долл. Индия становится «следующим Китаем» как рынок для латиноамериканского сырья, индийский промышленный экспорт в регион тоже вырастет. Индийские компании из сферы информационных технологий наняли на работу больше 17 тысяч программистов в странах Латинской Америки. Корпорация Reliance Industries, владеющая самым большим нефтеперерабатывающим комплексом в мире, четверть своей нефти получает из Латинской Америки. Videsh вложила 2,2 млрд долл. в нефтедобычу в Венесуэле. А компания Jindal разрабатывает одно из крупнейших в мире месторождений железной руды и строит нам сталелитейный завод. Индия проявляет интерес к опыту латиноамериканских компаний в решении проблем урбанизации, развития пищевой промышленности, банковского сектора[947].

Латинская Америка возвращается в орбиту российской внешней политики. Сейчас интерес, скорее, прагматический и экономический.

В Мексике реализуются контракты на поставку турбин для ГЭС. Российские специалисты участвуют в развитии мексиканской космической программы. С Аргентиной Россия активно сотрудничает в области гидроэнергетики, а Росатом поставляет изотопную продукцию и готовится строить АЭС. В Венесуэле российские компании участвуют в разработке месторождения Ху нин-6 и ряде других энергетических проектах, создается совместный банк. В Перу поставляются наши вертолеты и машины «Лада». В Эквадор Россия поставляет оборудование для строящихся на реках Тоачи и Пилатон каскада ГЭС. Крупнейшими партнерами на континенте выступают Бразилия — 7 млрд долл. в 2013 году и Аргентина — 2 млрд[948].

На латиноамериканском рынке оружия у России много серьезных конкурентов: не только США, но и Франция, а также Китай, который предлагает боевую технику и вооружение, скопированное с российского, уступающее по качеству и тактико-техническим характеристикам, но выигрывающее по цене.

В июле 2014 года Путин совершил латиноамериканское турне, посетив Кубу, Никарагуа и Аргентину, затем нанес официальный визит в Бразилию, побывав в Рио-де-Жанейро, Бразилиа и Форталезе. Президент России также принял участие в работе саммита БРИКС, по итогам которого были приняты Форталезская декларация и Форталезский план действий. Путин провел двусторонние встречи не только с коллегами по БРИКС, но и с латиноамериканскими лидерами — президентами Венесуэлы Николасом Мадуро, Боливии Эво Моралесом, Уругвая Хосе Мухикой, встретился на полях саммита с президентом Перу Ольянтой Умалой, Чили Мишель Бачелет и Колумбии Ху аном Сантосом. Путин посмотрел финал чемпионата мира по футболу, по окончании которого Россия приняла эстафету проведения этого турнира в 2018 году.

В странах Латинской Америки хорошо идет канал RT на испанском языке. 9 октября 2014 года в режиме телемоста Владимир Путин и президент Аргентины Кристина Фернандес де Киршнер дали старт началу вещания телеканала Russia Today на испанском языке в эфирной сети Аргентины. Как сказала Киршнер, «мы это делаем благодаря использованию собственных каналов, без участия больших каналов и больших международных СМИ, которые обычно передают новости, используя собственные интересы. Мы можем общаться между нашими народами без всяких посредников, чтобы мы могли передать наши собственные ценности». Путин, в свою очередь, выразил удовлетворение тем, что «в вашей стране появится солидный и, главное, достоверный источник сведений о происходящем в России и в мире… Приметой времени стали и жесткие информационные войны, попытки некоторых стран установить монополию на правду и использовать это в своих интересах».

Очевидно, что России непросто избавиться от подозрений в продолжении геополитических игр. Недавняя демонстрация российского флага на Ку б е, в Венесуэле, Никарагуа не были однозначно позитивно восприняты латиноамериканским истеблишментом, не говоря уже о Вашингтоне. В Бразилии и ряде других стран существует настороженность в отношении поставок российского вооружения в Венесуэлу. Культурный посыл России в Латинской Америке ограничен. «Единственный российский призыв, пользующийся ответной реакцией в регионе, — положить конец американской униполярности»[949], — пишет Жоао Фабиу Бертонья из бразильского университета Маринга.

Латиноамериканцы отстаивают равные условия в мировой торговле, доступ к источникам финансирования, рынкам сбыта, преодолении разрыва между Севером и Югом, против односторонних и силовых методов обеспечения безопасности, против активизации существующих или создания новых военных блоков. Они ставят вопрос об обеспечении большей представительности Совета Безопасности ООН, в том числе за счет государств континента. При этом страны пока не могут договориться между собой по этому вопросу. Претензии Бразилии на место в Совбезе оспариваются Мексикой и Аргентиной, выступившими за представительство региона на ротационной основе.

Начиная со встречи в Эвиане, Бразилия, Мексика и Аргентина приглашались для консультаций на саммиты в тот момент еще «большой восьмерки». В предложениях Николя Саркози по расширению «восьмерки» в «тринадцать», высказанных в период французского председательства, Бразилия и Мексика (наряду с Китаем, Индией и ЮАР) рассматривались в качестве перспективных кандидатов на членство в элитном клубе.

У Европейского союза весьма неплохие отношения с латиноамериканскими государствами. Серьезным преимуществом Европы является культурная близость. «В разных странах региона ассимилировались и начали думать по-бразильски или, скажем, по-аргентински порядка 30 млн итальянцев, 25 млн испанцев, около 15 млн немцев, 50 млн португальцев, не говоря уже о выходцах из Польши, Скандинавии, России»[950]. Предусмотрен механизм саммитов Евросоюза и CELAC, которые проходят раз в два года. Удачно складываются для Евросоюза отношения с Тихоокеанским альянсом: со всеми его четырьмя членами ЕС имеет договоры о свободной торговле[951].

Латинская Америка мало затронута волной милитаризации. Средний уровень оборонных расходов по континенту даже слегка сократился: с 1,42 % от их совокупного ВВП в 1999 году до 1,35 % в 2008-м. Рост зафиксирован только в Бразилии, но и там их уровень не превышает 1,7 % от ВВП, и в Венесуэле. В марте 2009 года в Сантьяго впервые встретились 12 министров обороны, входящие в Североамериканский оборонный совет (South American Defence Council), который был создан для поддержания диалога и обеспечения координации по вопросам безопасности на континенте. Центральными стали вопросы транспарентности оборонных расходов и военных программ. Аргентина выступила с предложением выработать стандартную методологию составления соответствующих бюджетов, чтобы избежать взаимной подозрительности и недоверия. Но пока военное сотрудничество остается на начальной стадии[952].

Куда идет Латинская Америка? Большинство экспертов и политиков континента ответят: туда, куда пойдет Бразилия.

Бразильский век

Бразилия — крупнейшая страна Латинской Америки (8,5 млн кв. км, 5-е место по территории в мире). Ее географическое положение, как подчеркивает Роберт Каплан, «не создает ей конкурентных преимуществ. Она лежит изолированно в Южной Америке и географически отдалена от остальных континетов»[953].

Превращение Бразилии не только в экономического, политического и цивилизационного лидера Латинской Америки, но и в одного из лидеров глобального роста является одной из наиболее интересных тенденций развития планеты в XXI веке. Страна, которая 300 лет прожила под колониальным управлением, а затем более века демонстрировала весьма средние показатели под властью слабых демократических и не очень состоятельных авторитарных правительств, обрела динамизм и уверенность в себе.

Коренному населению в Бразилии повезло больше, чем в тех землях Нового Света, которые были заселены испанцами или англичанами. В отличие от испанцев, столкнувшихся с организованным сопротивлением развитых цивилизаций ацтеков и инков, португальцы в Бразилии встретили лишь разрозненные племена тупи-гуарани, у которых нечего было отбирать, и заселение обошлось без лишней крови.

В отличие от англичан, которые не видели в индейцах или неграх людей, достойных приобщения к христианству или, тем более, вступлению в брак, у португальцев, по словам бразильского социолога и историка Сержиу Буарке де Оланда, «нет или почти нет чувства расового превосходства, по крайней мере, того упрямого чувства, стоящего на пути многих компромиссов, которое так характерно для северных народов. Эта особенность национального характера португальцев, сближающая их с другими народами латинского происхождения и даже в большей степени с мусульманским населением Африки, объясняется, главным образом, тем, что к моменту открытия Бразилии португальцы в этническом плане были уже неоднородны»[954]. Действительно, политика Португалии в отношении индейцев напоминала ее подход к маврам в самой этой стране до XV века, когда мавры приравнивались к белым во всех гражданских актах, включая браки. Но и в Бразилии индейское население заметно сократилось из-за заболеваний и захватов земель поселенцами — с пяти миллионов в начале XVI века, когда началось португальское заселение, до 300 тысяч сегодня[955].

Католический идеал, как он был привнесен португальскими миссионерами в Латинскую Америку, призывая к созданию Града Земного, построенного на коммунитарных началах, предполагал христианизацию местного населения и не препятствовал смешанным бракам португальских колонистов с индейскими женщинами. Португальский католицизм оказался настолько податливым, что в бразильских церквах даже лики святых и самой Богоматери приобрели смуглый оттенок. Как подчеркивает российский латиноамериканист Борис Мартынов, «особая синергия рас, цивилизаций и культур, происходившая на территории Бразилии в XV–XVII вв., к началу следующего столетия, думается, должна была дать уже принципиально иное качество. Растворившись в местной среде, среди местных народов, восприняв их традиции, привычки и культуру как свои, португальцы к тому времени уже не могли не превратиться в бразильцев». Обширные пространства Бразилии были открыты уже не португальцами, а уроженцами Америки, которым не надо было прибегать к большому насилию. «В этом смысле «покорению» Бразилии португальцами больше соответствовал бы термин «освоение», и в этом было много общего с процессом освоения Сибири и Дальнего Востока в XVI–XVIII вв.»[956].

Культуру Бразилии и ее демографический состав определил синтез европейского, африканского и индейского (тупитапуайя, араваки, караибы) компонентов. Связующим звеном между разнородными в расовом и культурном отношении группами на протяжении истории страны было смешанное население: мулаты — потомки негров-рабов и португальских колонистов, метисы — дети индианок и португальцев. Особое место занимали пардо — потомки индейцев и африканцев, — которые старались преувеличить долю индейской крови, поскольку переход индейцев и метисов в категорию белых происходил легче, чем у мулатов. В бразильском фольклоре сочетаются мотивы индейских и африканских сказок, легенды о брандейрантах. На музыку сильно повлияла африканская мелодика, а бразильские песни — мод — восходят к португальским. А к какой культуре отнести красочные карнавалы с выборами короля самбы?

«Как и все латиноамериканские страны, Бразилия является проекцией иберийского католического культурного узла, но в отличие от «белых» стран так называемого «южного конуса» (Чили, Аргентина, Парагвай, Уругвай) или преимущественно индейской Мексики испытывает на себе значительное влияние африканского генотипа, — замечает директор американских программ фонда «Русский мир» Николай Михайлов. — Это выражается в виде широко распространенного афрокатолического синкретизма с сохранением отдельных чисто африканских анимистических (шаманско-тотемических) традиций. Негры, мулаты, метисы и самбо Бразилии сегодня составляют половину ее… населения, и влияние этого этно-расово-культурного компонента продолжает расти. По этой причине вполне естественным выглядит начавшееся в последние десятилетия «возвращение» Бразилии в Африку… Учитывая, что ее расово-культурный архетип продублирован в Колумбии, Венесуэле и странах Карибского бассейна, мы можем полагать, что именно в этот регион и будет направлена ближайшая геополитическая экспансия Бразилии»[957].

В экономической истории Бразилии выделяют несколько циклов. Первый был связан с экспортом в Европу красного дерева (pau brazil), от которого и пошло наименование страны. Второй — в XVI веке — с выращиванием сахарного тростника и экспортом сахара, когда Бразилия покрывала практически 100 % мирового спроса на этот продукт. Третий начался с XVIII века, когда были открыты богатые месторождения золота и алмазов, ставших главными предметами экспорта. Четвертый, в следующем веке, вывел на первое место хлопок и кофе. На рубеже XIX — ХХ веков наступит короткий период, когда Бразилия выступала монополистом по производству натурального каучука. Из всех этих культур до настоящего времени большое значение сохранили кофе и сахар[958].

В Бразилии борьба за независимость, как отмечалось, прошла довольно спокойно. После того как Наполеон I в 1808 году двинулся на Португалию, королевский двор перебрался в Бразилию, которая обрела равный с метрополией статус в Объединенном королевстве Португалии, Бразилии и Альгарвы. Когда король вернулся в Лиссабон и Бразилию такого статуса постарались лишить, оставшийся в Рио наследник трона дон Педро в 1822 году провозгласил независимость Бразилии и был коронован как ее первый император. По сути, суверенизация стала своего рода компромиссом в рамках королевского дома Брагансов. При Педру I и его наследнике Педру II, который правил почти полвека (1831–1889), была принята весьма передовая Конституция, создана компетентная государственная администрация.

Бразилия оставалась независимой монархией вплоть до 1889 года, когда регентша Изабель, к возмущению земельной знати, отменила рабство и военные лишили императора власти. Бразилия обрела статус независимой республики с федеративным устройством (провинции империи были переименованы в штаты), президентским правлением, двухпалатным конгрессом (палата депутатов и Сенат).

«Старая республика» просуществовала до 1930 года, когда была революционным путем заменена «новым государством».

Жетулио Варгаса, который вскоре объявил чрезвычайное положение и распустил конгресс. Проводившаяся им «импортозамещающая индустриализация», когда правительство озаботилось строительством объектов промышленности и гидроэнергетики, привела к быстрому промышленному росту. Появилось трудовое и социальное законодательство, пенсии, при этом запрещались забастовки и участие огосударствленных профсоюзов в политической борьбе. Варгас отправил 25-тысячный корпус на европейский театр Второй мировой войны, тем самым Бразилия вступила на арену глобальной политики. В феврале 1945 года были восстановлены демократические свободы, возникли легальные партии, возобновлялись дипотношения с Москвой.

На выборах 1950 года вновь победу одержал Варгас. В октябре 1953 года он подписал закон о создании национальной компании «Петробраз», получившей монопольное право на добычу и переработку нефти. «В экономической области он проводил национальную линию, возлагая ответственность за проблемы платежного баланса на иностранный капитал, — пишет о причинах вновь быстро возникших у него проблем бразильский историк Борис Фаусту. — Его ответом на сомнения канадских и американских энергетических компаний относительно новых инвестиций в экономику Бразилии стал законопроект, согласно которому в данном секторе экономики создавалась государственная компания «Элетробраз» (апрель 1954 г.)»[959]. В августе того же года связанные с США военные предъявили ему ультиматум, и Варгас выстрелил себе в сердце в личных апартаментах дворца Катети.

Ускорение развитию Бразилии придал избранный президентом в 1956 году чешский цыган Жу селио Ку б ичек, который провозгласил лозунг «50 лет за пять» и взялся воплотить в жизнь записанную еще в первую Конституцию идею о создании новой столицы. Так родилась новая столица — Бразилиа (первой столицей был Сальвадор, второй — Рио) — городская Утопия, главным архитектором которой был коммунист Оскар Немейер. Город по форме напоминает самолет, фюзеляжем которого выступает Монументальная ось, вдоль которой размещены правительственные здания, а на западном конце расположены парламент и президентский дворец. Улицы пронумерованы, сектор гостиниц соседствует с сектором банков, сектором культуры и т. д. Это был символ новой Бразилии.

В 1964 году власть вновь захватили военные, после чего до 1985 года пять последующих президентов были генералами. В 2014 году — после многомесячной работы, сопровождавшейся саботажем госчиновников и военных, — будет подготовлен 4400-страничный доклад правительственной комиссии, расследовавшей преступления военных диктатур — особенно с 1964 по 1988 год. Задокументированы сотни случаев убийств, исчезновений людей, пыток, сокрытия тел. Президент Дилма Руссефф, сама подвергавшаяся пыткам, не смогла сдержать слез, когда представляла доклад[960]. «Спурт роста в середине ХХ века был профинансирован за счет внешнего долга в полузакрытой экономике, которая обвалилась в разгар нефтяных шоков 1970-х годов. Последовали два неустойчивых десятилетия безудержной инфляции, которая превысила 700 % в год к началу 1990-х»[961], — подметил Джозеф Най.

Важной вехой стали принятие новой Конституции в 1988 году и первые за три десятилетия президентские выборы в 1989 году, принесшие победу Фернанду Коллору ди Мелу. Как отмечают авторы книги «Why Nations Fail» Дарон Акемоглу и Джеймс Робинсон, последующий подъем Бразилии «не был сконструирован экономистами международных институтов, дававших советы, как лучше строить политику и избежать падений рынка. Он не был достигнут путем вливания внешней помощи. Он не был естественным следствием модернизации. Он был результатом решения разнообразной группы людей создать инкюзивные институты. Постепенно это привело к более инклюзивным экономическим институтам»[962].

Бразильское экономическое чудо в немалой степени связано с амбициозной и рациональной политикой двух ее президентов — лидера Партии бразильской социал-демократии Фернандо Энрике Кардозу и лидера Партии трудящихся Лиаса Инасио Лула да Сильва (более известного в народе как Лула), ученицей и продолжательницей дела которого является нынешняя президент Дилма Руссефф.

1990-е годы получили в Бразилии название «десятилетие реформ». Выборы 1994 года проходили еще в обстановке всеобщего национального уныния и пессимизма: экономика пребывала в длительном застое, госдолг безнадежно рос, инфляция достигала 30 % в месяц, страна была отрезана от мирового рынка капиталов, поскольку отказалась обслуживать внешний долг. Победу одержал тогдашний министр финансов Кардозу — либеральный социолог и политолог с международной известностью, выходец из семьи потомственных военных и госчиновников. В основе его политики было следование либеральным макроэкономическим принципам при одновременном увеличении социальных программ, которые позволили бы поднять покупательную способность населения.

Была проведена приватизация госсобственности на общую сумму в 100 мдрд долл. (больше, чем где-либо в развивающемся мире), что помогло сбалансировать бюджет. «План реал», связанный с введением новой денежной единицы, позволил в течение нескольких месяцев остановить инфляцию. Санация и приватизация банков, принадлежавших правительствам штатов, общая модернизация банковской системы, частичная демонополизация нефтегазового сектора и допуск в нее иностранных инвесторов, приватизация телекоммуникационного сектора, принятие законодательства о концессиях дали серьезный импульс для притока частных инвестиций, в том числе зарубежных. Начались серьезные реформы в налоговой, пенсионной системах, преобразование аграрного сектора. Результаты оказались впечатляющими. Макроэкономическая стабильность, таргетирование инфляции, плавающий курс валюты, накопление и инвестирование золотовалютных резервов, получаемых от продажи природных ресурсов, климат политической стабильности резко выделили Бразилию в лучшую сторону из числа латиноамериканских собратьев.

Несмотря на несомненные успехи либеральной политики правительства Кардозу, в 2002 году ПБСД была вынуждена уступить власть левым. Почему? Сам Кардозу в своих мемуарах объяснил это тем, что его соотечественники не любят капитализм: «Эту систему не любят парламентарии, журналисты, профессора. А внутри этой системы они особенно не любят банки, финансовые рынки и спекулянтов… Они любят государство, любят государственное вмешательство, общий контроль и контроль над валютными операциями… Они не любят отечественный капитал, но еще больше — международный. Идеал, сидящий у них в головах, — это изолированный некапиталистический режим с сильным Государством и обширными социальными программами… Правительство, которое предлагает интегрировать Бразилию в новое международное разделение труда, рассматривается как неолиберальное. Этот ярлык предполагает, что оно не хочет решать социальные проблемы»[963].

Новый президент — Лула — внешне выглядел как полная противоположность Кардозу. Лула родился в бедной рабочей семье на отсталом северо-востоке, рос без отца, не окончил школу и посвятил всю жизнь организации профсоюзного и забастовочного движения. Его восхождение на политический Олимп Бразилии стало одним из проявлений «левого ренессанса» континента.

Придя к власти, Лула не отказался от макроэкономической политики Кардозу. Единственным принципиальным отличием стало полное сворачивание дальнейшей приватизации. Темпы экономического роста достигли к 2007 году — 5,4 %, в 2008–5,1 %[964]. В следующем году из-за падения мировых цен и спроса на сырье, частичного паралича международного кредитного механизма и заметной утечки капитала ВВП сократился до 3,5 %, но уже в 2010 году вырос на рекордные 7,5 %, в 2011-м наблюдался 4-процентный рост. С 2002 по 2008 год первичный профицит федерального бюджета составлял от 2,2 до 2,8 % от ВВП, и даже в кризисном 2009-м был в плюсовой зоне (0,64 % ВВП). Размер прямых иностранных инвестиций рос на 26 % ежегодно на протяжении пяти лет, достигнув 48,5 млрд долл. в 2010 году. На Бразилию в 1998–2008 годах пришлось 31,3 % от зарубежных инвестиций в Латинскую Америку (274 млрд долл.)[965]. Инфляция сократилась с 200 % в 1990 году до 4,8 % в 2008-м.

Гораздо больший акцент был сделан на социальные программы, из которых наибольшую известность приобрела Bolsa Familia — «семейный кошелек». Трансферы беднейшим семьям были увязаны с посещением детьми школы и прохождением регулярной вакцинации. Повышались пенсии и минимальные зарплаты. Центральным звеном политики стимулирования экономического роста стала серия инфраструктурных программ. Социальные и строительные проекты увеличили долю госрасходов в ВВП за 2002–2008 годы с 21,7 % до 23,8 %[966]. В феврале 2004 года было создано Министерство социального развития и борьбы с голодом, которое работало во всех в 5563 муниципалитетах, охватывая 68 млн человек (37 % населения). С 1995 по 2005 год затраты на социальную помощь бедным выросли с 1,3 до 18,8 млн реалов, то есть в 13 раз. За 1990–2005 годы число бразильцев, чей доход составлял меньше одного доллара в день, упало до 4 % от общего числа населения, детская смертность сократилась почти в два раза[967].

Считается, что благодаря социальным программам Лулы 20,5 млн бразильцев вырвались из нищеты, а 40 млн — население Аргентины — пополнили средний класс с 2003 до 2011 года, когда средняя зарплата росла на 4,61 % в год[968]. Это создало почву для политической стабильности и продолжения реформ при администрации Дилмы Руссефф (болгарки с русскими корнями), которая вступила в должность 1 января 2011 года.

Население Бразилии в 2012 году превысило 200 миллионов человек, пятое место в мире. В составе бразильцев выделяют три расовых компонента — европеоидный, монголоидный и негроидный. 55 % населения — европейцы и их потомки, 38 % — метисы и мулаты, 6 % — негры, 1 % — японцы, арабы и индейцы. В бразильском варианте португальского языка выделяются три диалекта: северный, северо-восточный и южный. Среди метисов и индейцев распространен также язык, именуемый лингуа жерал. Некоторые негры сохраняют африканские языки кимбунду и йоруба. 90 % верующих — католики, остальные — протестанты или спиритуалисты.

По некоторым оценкам, Бразилия еще выше в мировой табели о рангах. В 2011 году бразильский Госкомстат поставил ее ВВП по паритету покупательной способности выше и России, и Германии. Именно Бразилия является главным конкурентом России в борьбе за звание пятой или даже четвертой экономики планеты. ВВП на душу населения немного ниже, чем в России с ее меньшим населением, и составляет 91 % от среднемирового уровня. Индекс неравенства Джини почти совпадает со среднемировым.

Сегодня Бразилия на 90 % покрывает потребности внутреннего рынка за счет собственного производства, в том числе на 80 % — в машинах и оборудовании. Быстро растет современная промышленность, продукция которой составляет 30 % экспорта[969]. Корпорация «Эмбраер», созданная лишь в конце 1970-х годов, превратилась в третьего в мире производителя авиационной техники (после «Боинга» и «Эйрбаса»). Крупные достижения налицо в электронике, информатике, био– и нанотехнологиях, генетике, ядерных исследованиях. В Бразилии запущены два ядерных реактора, третий будет построен к 2015 году, после чего страна получит полный цикл обогащения урана. Еще четыре реактора намечено пустить в строй к 2030 году. Сегодня Бразилия располагает шестыми в мире доказанными запасами природного урана, который в основном пока отправляется за границу — в Канаду и Европу — для обогащения[970]. Бразильский военно-промышленный комплекс — безусловный лидер на континенте, многие виды оружия охотно закупаются другими странами. Реализуются крупные инфраструктурные проекты, включая строительство высокоскоростной железной дороги между Рио и Сан-Пауло стоимостью 22 млрд долл.

В последние десятилетия кардинальным образом изменилась ситуация с энергообеспеченностью Бразилии, которая еще в 1970-е годы импортировала 85 % топлива. Причины — биоэтанол и нефть. Бразилия традиционно была одним из мировых лидеров в производстве этанола, который там называют просто алкоголем. Еще во времена Великой депрессии избыток сахара трансформировали в этанол, который в обязательном порядке добавлялся в моторное топливо. После войны дешевая нефть сделала его производство неактуальным вплоть до нефтяного кризиса 1973 года.

К середине 1980-х уже 95 % продаваемых в Бразилии новых автомобилей ездили на «алкоголе». С начала XXI века три фактора вновь сделали этанол популярным: рост цен на нефть; достижения науки, заметно удешевившие производство этанола; и начало выпуска двигателей, способных работать на различных видах моторного топлива. Такие двигатели были установлены на 83 % новых автомобилей, проданных в Бразилии в 2011 году. Причем, если производить этанол не из кукурузы, а из сахарного тростника (как это сейчас чаще всего и происходит), то не требуется даже вырубать тропические леса, в которых тростник прекрасно растет[971].

Долгое время считалось, что в Бразилии нет нефти. Сейчас бразильская нефтегазовая компания Petrobras и так уже является крупным глобальным игроком с операциями в 27 странах, а по оценке разведанных запасов нефти Бразилия переместилась с 24-го на 8-е место в мире. В нефтедобычу инвестируется 40 млрд долл. в год, но заметно нарастить производство не получается: последние четыре года оно балансирует в районе 2 млн баррелей в день и объявленная цель — 4,2 млн к 2020 году — пока представляется трудно достижимой[972].

Правительство Дилмы Руссефф, как и ее предшественника, исходит из тезиса об активной роли государства в стимулировании экономического роста. Сама она описывала свою долгосрочную политику следующим образом: «Бразилия восстановила способность планирования в таких областях, как энергетика, транспорт, жилищное строительство и санитария, переформулировала роль государства с большим упором на развитие социальной инфраструктуры. Открытие огромных запасов нефти на шельфе открывает новый цикл индустриализации, особенно в секторах судостроения, нефтехимии и тяжелой промышленности в целом; это позволит Бразилии создать специальный фонд для инвестиций в социальную, научную, технологическую и культурную политику. Страна усилила компании, находящиеся под контролем государства, такие как Petrobras, Electrobras, а также над государственными банками, чтобы стимулировать развитие. Через активные механизмы защиты торговли, поддержанные правилами ВТО, она не позволит, чтобы промышленность пострадала от несправедливой конкуренции»[973].

В период президентства Руссефф активизировалась промышленная политика, направленная на поддержку отечественного производителя. В 2011 году было объявлено об отмене 20-процентного налога на фонд заработной платы для четырех отраслей, создающих максимальное количество рабочих мест — производство одежды, обуви, мебели и программного обеспечения. Политика «Покупай бразильское!» включала в себя также более жесткие меры борьбы с демпингом импортеров, контроль за происхождением товаров (многие китайские товары беспошлинно поступают через третьи страны), возможность осуществлять закупки для госнужд у местных производителей на четверть выше рыночной цены. Строительство и сфера услуг росли в результате мощного внутреннего спроса[974].

В Бразилии первоклассный банковский и финансовый сектор, фондовый рынок по объему является третьим в мире. В сентябре 2010 года Petrobras поставила мировой рекорд, разместив свои акции на 70 млрд долларов, сильно превысив остававшееся непревзойденным на протяжении 23 лет до этого достижение японской корпорации NTT в 36,8 млрд (большую часть акций — 42,5 млрд долл. — приобрело государство в обмен на шельфовые месторождения)[975]. Бразилия превратилась в одного из крупнейших кредиторов Соединенных Штатов, инвестировав более 160 млрд долл. в американские казначейские обязательства.

В Бразилии были едва ли не самые высокие для крупных экономик процентные ставки — 12,5 %. «Валютная война», объявленная в 2010 году министром финансов Гуидо Мантегой, включала в себя увеличение налогов на краткосрочные притоки капитала, повышение требований к капиталу банков, которым разрешены обменные операции. Центральный банк с середины 2011 до конца 2012 года снизил процентную ставку с 12,5 до 7,25 %, подвигал госбанки к более широкому кредитованию, налог на приток иностранной валюты и интервенции ЦБ привели к падению курса реала почти на 20 %, были сокращены налоги на промышленность. Вырос спрос домохозяйств, снизилась инфляция.

Бразилия — четвертый в мире экспортер продовольствия, занимает первое место в мире по производству сахарного тростника, кофе и говядины, одно из первых — сои, мяса птицы, свинины, концентрированного апельсинового сока. Причем, пока под сельское хозяйство используется лишь четверть площади страны, есть резервы дальнейшего роста. По данным Всемирного банка, Бразилия «в одиночку» могла бы прокормить свыше 1 млрд человек.

Страна является экологической сверхдержавой. Наряду с Сибирью район Амазонки является «легкими планеты», а на Бразилию приходится три пятых амазонской сельвы. Приоритетом экологической политики является сохранение уникальных лесов Амазонии, где растут до 4 тысяч ценных пород деревьев, а также биоразнообразия самой реки, в которой водится до 2000 видов рыб. Только на одном дереве в лесах Амазонки ученые насчитали больше видов птиц, бабочек, муравьев и других представителей фауны, чем во всех лесах Англии. Это природная кладовая мира, ответственность за сохранение которой берут на себя многие латиноамериканские страны.

Еще в 1901 году в Рио-де-Жанейро прошел Географический конгресс с участием представителей Перу, Аргентины, Боливии, Колумбии, Парагвая, Уругвая и Бразилии для решения вопросов навигации по реке Ориноко, через Амазонку до дельты реки Эль Плата и выработано соответствующее соглашение, подписанное тогда же на Второй межамериканской конференции в Мехико. 4 июля 1978 года было подписано соглашение стран, территории которых находятся в бассейне Амазонки, — нацеленное на развитие физической инфраструктуры бассейна. Однако ситуация в Амазонии продолжала ухудшаться[976]. По запасам пресной воды Бразилия (18 % от мировых) опережает даже Россию. Гидроэлектростанции производят 40 % необходимой стране энергии, столько же приходится на биотопливо. Бразильцы, по международным опросам, наиболее озабоченные проблемами окружающей среды жители планеты.

Бразилию называют моделью «глобализации с социальной ответственностью». Жилищные кредиты стали субсидироваться государством, минимальные зарплаты постоянно повышаются. С начала президентства Руссефф реализуется и программа Бразилия без крайней нищеты. Из абсолютной нищеты было выведено 22 млн человек, что означает практическое решение этой проблемы. Подсчитано, что без этих программ уровень бедности был бы на 33–50 % выше. Они также способствовали сокращению в последние годы коэффициента Джини на 12–21 %[977]. В конце 1990-х годов только 2 % небелых бразильцев имели высшее образование, в 2013 году — 6 %.

Через бюджет распределяется уже 35 % от ВВП — наивысший показатель в Латинской Америке. При этом целые 13 % от ВВП — необычайно высокий показатель — приходится на пенсионные выплаты[978]. Численность бразильского среднего класса, что означает доход в 131 долл. в месяц, достигла 100 млн человек, а пропорция людей, попадающих в эту категорию, выросла с начала века с 38 до 53 %. Такой уровень доходов нельзя признать высоким, но 73 % граждан в 2013 году были удовлетворены своим материальным положением. Вместе с тем увеличение среднего класса порождает и его растущие ожидания, которые правительство далеко не всегда способно удовлетворить, что создает почву для социального протеста[979].

При этом сохраняется и множество проблем. Качество образования остается низким, 16 % населения — безграмотны. Бразилия все еще на третьем месте в Латинской Америке и десятом месте в мире по уровню социального неравенства, 26 % населения живет в трущобах. В одном только Рио-де-Жанейро миллион человек — каждый пятый — обитает в стихийно застраиваемых фавелах, где бал часто правят криминальные группировки. После объявления Рио олимпийской столицей некоторые фавелы подверглись «пасификации», что включало в себя не только рейды вооруженной полиции, но и прокладку водопроводов и канализации, кабелей Интернета, установку уличных фонарей, создание социальных и образовательных служб. Велика безработица среди молодежи — 16,3 %, тогда как для категории 25–49 лет — 5,7 %, а старше 50 — 2,8 %[980].

По Конституции 1988 года (с поправками) Бразилия — демократическое правовое государство, федеративная республика, состоящая из 26 штатов и столичного федерального округа Бразилиа. Это — отчетливо выраженная президентская республика, хотя полномочия президента не безграничны, как в прежние времена. Президент не может самостоятельно издавать декреты, имеющие силу закона, хотя на совместном заседании палат парламента ему могут быть делегированы и законодательные полномочия. Но глава государства, который является одновременно и главой правительства, самостоятельно назначает и увольняет министров, является верховным главнокомандующим, вводит чрезвычайное положение и объявляет войну. Он назначает — с последующим утверждением Сената — членов Федерального Верховного суда, генерального прокурора, председателя и директоров центрального банка. В своей работе президент опирается на два совещательных органа — Совет республики (в составе вице-президента, председателей обеих палат конгресса, лидеров парламентского большинства и оппозиции в обеих палатах, министра юстиции и 6 известных граждан) и Совет национальной обороны (вице-президент, председатели палат, министры юстиции, иностранных дел, планирования и обороны).

Национальный конгресс состоит из палаты депутатов и считающегося более значимым Федерального сената, которые, вместе с тем, имеют равные полномочия и наделены контрольными функциями относительно друг друга. Правом на законодательную инициативу обладают депутаты и сенаторы, президент, высшие суды, генеральный прокурор и граждане в порядке народной инициативы.

Судебная власть включает Федеральный Верховный суд, выполняющий роль высшей конституционной инстанции, и Высший суд юстиции, являющийся высшей апелляционной инстанцией. В систему правосудия входят также региональные федеральные судьи, Высший суд по трудовым спорам, Высший избирательный суд и Высший военный трибунал, суды штатов и местные суды. Уголовные дела рассматриваются судом присяжных. Независимость суда обеспечивается пожизненным назначением судей (они уходят в отставку в возрасте 70 лет) и невозможностью их смещения. Штаты имеют свои Конституции, законодательные ассамблеи, губернаторов и вице-губернаторов, а муниципалитеты — муниципальные палаты, префектов и вице-префектов.

Конституция закрепила прямые выборы президента, вице-президента, депутатов, сенаторов, губернаторов, членов законодательных ассамблей штатов, мэров и мировых судей. Право голоса — с 16 лет, причем голосование обязательно для граждан с 18 до 70 лет. Минимум 30 % мест в представительных органах резервируется за женщинами. Бразилия стала первой страной, полностью перешедшей на электронное голосование. Монополией на политическое представительство пользуются политические партии, участие в выборах беспартийных кандидатов исключено.

К факторам возможной нестабильности в Бразилии относят именно ее партийно-политическую систему. Правящей остается Партия трудящихся (ПТ), созданная в 1980 году на съезде металлургов Сан-Паулу и объединившая первоначально широкий спектр левых сил — от геваристов, троцкистов и маоистов до радикальной университетской интеллигенции и умеренных социал-демократов. Отвергнув классовую борьбу и диктатуру пролетариата, партия провозглашает своей целью демократический социализм и построение общества без эксплуатации. После выхода из ПТ «красного крыла» партия заняла более умеренные позиции. В Конгрессе, избранном на 2011–2014 годы, были представлены 27 партий. Администрация Руссефф имела поддержку коалиции из более чем дюжины из них — от коммунистов и правых популистов: Партии трудящихся, Партии бразильского демократического движения, Демократической трабальистской партии, Коммунистической партии Бразилии, Бразильской социалистической партии и других. В совокупности они давали правительству конституционное большинство в три четверти голосов в Конгрессе. Но многие из этих партий интересовались не столько идеологией и законодательством, сколько получением должностей в госаппарате, где президент назначает до 25 тысяч чиновников, и в правительственных контрактах.

Серьезный импульс оппозиции придали начавшиеся в июне 2013 года массовые движения протеста, которые первоначально были спровоцированы повышением цен (рубля на три) на проезд в общественном транспорта, а также возмущением огромными тратами на чемпионат мира по футболу 2014 года. Футбол — мощнейший нациеобразующий фактор для Бразилии. Огромный импульс национальному самосознанию придало избрание Бразилии хозяйкой чемпионата мира в 2014 году, как и летней Олимпиады-2016. Но при этом лишь 34 % бразильцев полагали, что проведение чемпионата полезно для экономики, потому что создает рабочие места, 61 % — что плохо, поскольку отвлекает средства от более насущных нужд[981].

Полагаю, все затраты и неудобства, вызванные подготовкой к чемпионату были бы прощены, если бы сборная Бразилии его выиграла. Но сокрушительные поражения в концовке чемпионата вызвали шок и приступ недовольства.

Во главе протеста, как и в Москве, и в Киеве, оказался «креативный средний класс», недовольный политикой правительства в целом. Не обошлось без влияния внешних сил и социальных сетей, число пользователей которых возросло с 6 млн в 2010 году до 83 млн в 2014-м, и потому все потенциальные кандидаты активно использовали Интернет. И Невес, и председатель вышедшей из правящей коалиции центристской Бразильской социалистической партии (БСП), губернатор Пернамбуко Эдуарду Кампос, обещавший избавить Бразилиа от старомодного политического фаворитизма и добиться автономии Центрального банка. Популярность Руссефф заметно снизилась с пика, достигавшего 77 %, до 47 % весной 2014 года, хотя она опережала и Невеса с 17 %, и Кампоса с 12 %[982].

Руссефф одержала победу с 52 % голосов. Президент взяла на вооружение ряд программных установок своих оппонентов на выборах, поддержав идею бюджетной экономии. Новым министром финансов стал учившийся в Чикаго крупный брокер Иоаким Леви, Министерство планирования возглавил известный экономист Нельсон Барбоса, что было позитивно воспринято инвесторами[983].

Но политические позиции Руссефф заметно ослабли. Сократилась база ее поддержки в парламенте, где наиболее сильные позиции оказались у партнера Руссефф — Партии бразильского демократического движения (ПБДД). Спикерами обеих палат — по желанию президента — были избраны представители ПБДД Эдуардо Ку нья (нижняя палата) и Ренан Калхейрос (сенат)[984].

Спикеры отвергли программу экономии, что вызвало опасения роста бюджетного дефицита и привело к падению курса реала до самой низкой отметки за 10 лет. Первые сто дней второго срока президентства были сильно омрачены коррупционным скандалом в Petrobras, который только подлил масло в огонь поддерживаемых извне массовых протестов среднего класса. 12 апреля 2015 года на улицы 152 городов вышли 660 тысяч человек. Весной 2015 года три четверти бразильцев поддерживали антиправительственные протесты, 63 % считали необходимым начать процедуру импичмента против Руссефф. Ее рейтинг опустился до 13 %. «Сегодня президент Дилма больше не управляет Бразилией», — уверял Невис[985].

Руссефф, как и ее предшественники, заявляла о стремлении строить продуктивные отношения с Соединенными Штатами на равноправной основе, отвергая любые попытки говорить с Бразилией в менторском тоне и избегая идеологических дискуссий. «Бразилия отвергнет любые предложения стать формальным союзником Вашингтона. Но как основной выгодополучатель от глобализации, она не будет стремиться отвергнуть существующие правила игры. Она скорее постарается их мягко адаптировать к изменяющемуся миру»[986], — приходят к выводу Джулия Свейг и директор центра международных исследований бразильского Фонда Гетулио Варгаса Матиас Спектор. В США все больше понимают ценность Бразилии как ключевой державы Латинской Америки. От жесткой критики «покрасневшей» Бразилии после избрания президентом Лулы да Сильва США перешли к разговорам о необходимости двустороннего стратегического сотрудничества, даже просили Бразилию поумерить «антиамериканский радикализм» левых режимов, в частности, венесуэльского. Впрочем, о последующем обострении отношений нам уже тоже известно.

Относительно членства в БРИК Бразилия первоначально высказывала немалые сомнения. Но сейчас очевидно, что эта организация, превратившаяся в БРИКС с присоединением Южной Африки, вызывает все больший интерес и энтузиазм. В выступлениях политических лидеров Бразилии прослеживается и подчеркнуто заинтересованное отношение к потенциалу политического сотрудничества. Как отмечает известный дипломат и аналитик Желсон Фонсека, страны БРИКС «пять стран будут играть какую-то роль во всех уравнениях мирового порядка… Трансформация БРИКС в политическую реальность, хоть и неформальную, соединяет и усиливает их политическое влияние»[987]. Бразилия может играть особую роль в БРИКС, считает посол Рубенс Барбоса, поскольку «располагает наибольшим потенциалом для выстраивания консенсуса и направления группы в русло мягкой силы»[988].

С помощью БРИКС Бразилия стремится получить постоянное место в Совете Безопасности ООН, усилить свою роль в формировании нового «справедливого» мирового порядка, в реформировании основных мировых финансовых институтов, в G-20, что важно и для закрепления статуса региональной державы и представителя интересов стран Латинской Америки на основных международных форумах. С довольно большой долей уверенности можно сказать, что Бразилия будет заинтересована в дальнейшей институционализации блока и в расширении повестки дня сотрудничества пяти стран.

С апреля 2009 года первое место среди торговых партнеров Бразилии, оттеснив США, занимает Китай. Товарооборот в 2000–2010 годах вырос почти в 25 раз и превысил 56 млрд долл. Велика заинтересованность китайской стороны в стабильных поставках железной руды (27 % от экспорта в Китай), сои (23 %) и нефти (6 %). В китайском экспорте в Бразилию доминируют промышленные товары, причем недорогие потребительские изделия массового спроса (текстиль, одежда, обувь, детские игрушки, товары для дома и досуга) все более вытесняются промышленным оборудованием, транспортными средствами (в первую очередь — мотоциклами), химической продукцией, бытовой и вычислительной техникой.

В апреле 2010 года в Бразилиа лидеры двух стран одобрили «План действий» на пять лет, предусматривавший углубление сотрудничества в сфере торговли и энергетики. Была достигнута договоренность о строительстве в Бразилии металлургического предприятия стоимостью 5 млрд долл., началось сотрудничество Petrobras и китайской корпорации Sinopec в области добычи углеводородов на бразильском шельфе. С 2003 по 2010 год объем китайских инвестиций в Бразилию составил 37,1 млрд долл. — в портовое хозяйство, железные дороги, реакторы, добычу и производство металлов, нефтедобычу. На территории Бразилии действуют многочисленные китайские предприятия. Они заняты в деревообработке, индустрии питания, телекоммуникациях и производстве электробытовых аппаратов. Ряд бразильских предприятий, в свою очередь, осуществляют проекты в Китае, в частности, в области гидроэнергетики. Авиастроительная компания «Эмбраер» создала там завод для сборки своих гражданских среднемагистральных самолетов, действует бразильско-китайское соглашение по производству и запуску спутников CBERS (China-Brazil Earth Recognaissance Satellite). Новым стало использование национальных валют во взаиморасчетах.

В отношениях Бразилии с Индией торговые связи не играют такой роли, как с Китаем, хотя бразильско-индийский товарооборот с 2000 по 2010 год вырос в 16 раз — с менее чем 500 млн долл. до почти 8 млрд и продолжал расти в период мирового кризиса. Эта торговля сводится с нехарактерным для Бразилии отрицательным сальдо. Началось стратегическое сотрудничество Petrobras и индийских энергетических компаний, новые возможности Бразилии как экспортера нефти вызывают в Нью-Дели очевидный интерес. Развивается сотрудничество в сфере науки, образования, высоких технологий, информатики, био– и нанотехнологии, освоении космического пространства (совместный проект по выводу на орбиту искусственного спутника Земли), металлургии, авиа– и автомобилестроения, в военно-технической области. Так, в августе 2012 года компания EMBRAER передала Индии первые три самолета дальнего радиолокационного обнаружения СМВ-145[989].

Бразилия стала первым южноамериканским государством, с которым Россия установила дипломатические отношения — более 180 лет назад. Контакты между ними предшествовали официальным отношениям. В 1804 году участвовавшие в кругосветных экспедициях корабли «Надежда» и «Нева» заходили в бразильские порты. Главными инициаторами сближения выступали российский академик и дипломат Григорий Иванович Лангсдорф и основоположник бразильской дипломатической школы барон де Рио-Бранко[990]. Однако долго отношения пребывали в зачаточном состоянии, не в последнюю очередь из-за того, что Бразилия долгое время была в сфере влияния США.

Импульс отношениям был придан при президенте Кардозу. В 1993 году глава МИД Аморим на ГАООН выразил солидарность с усилиями России в процессе демократизации. В октябре 1994 года состоялся первый визит министра иностранных дел Бразилии в Россию. Евгений Примаков нанес визит в Бразилию в ноябре 1997 года. Была создана межправительственная комиссия высокого уровня (КВУ), соглашения по научно-техническому и военно-техническому сотрудничеству, в области мирного использования атомной энергии, научных и культурных обменов. Были установлены рабочие контакты между разведслужбами[991].

В начале 2002 года впервые в истории двусторонних отношений президент Бразилии — Кардозу — нанес визит в Россию, где заявил, что обе страны выступают за многополярный мир. В 2004 году Владимир Путин стал первым лидером России, посетившим Бразилию. В октябре 2005 года Лула подписал с Путиным соглашение о сотрудничестве в космосе, и вскоре первый бразилец М. Понтес полетел на МКС. Дальнейшему наращиванию российско-бразильских связей способствовало и начало взаимодействия России и МЕРКОСУР на основе подписанного в 2006 году Меморандума о взаимопонимании.

В последние годы Россия вошла в число крупных импортеров бразильских продовольственных товаров, в частности сахара-сырца, кофе, говядины, свинины, мяса птицы, фруктовых соков, спиртных напитков. С введением санкций против западного продовольствия доля Бразилии на российском рынке только вырастет. Речь идет и о промышленных товарах: дорожной и строительной технике, роторных насосах, алюминиевом прокате, цилиндрах для прокатных станов, запчастях для транспортных средств, комбикорме, одежде, обуви, охотничьем оружии, бумаге, мебели, товарах для дома и занятия спортом.

В свою очередь, Россия поставляет в Бразилию минеральные удобрения (азотные, калийные и смешанные), на которые приходится до 90 % стоимости российских поставок на бразильский рынок. Бразилия вышла на второе место (после Китая) среди покупателей российских удобрений[992]. В марте 2014 года «Роснефть» получила контрольный пакет в совместном с HRT проекте по разработке нефтегазовых месторождений Солимойнс, что приносит российской компании перспективные запасы в объеме 789 млн баррелей в нефтяном эквиваленте. Затраты на проект оценивались в 14 млрд долл. с учетом строительства нефте– и газопроводов[993].

В ходе визита министра обороны России Сергея Шойгу в октябре 2013 года были подписаны контракты на поставку зенитного ракетно-артиллерийского комплекса «Панцирь-С1» и переносных зенитно-ракетных комплексов «Игла-С». Совместная российско-бразильская рабочая группа, созданная по линии Совета безопасности России и Министерства по стратегическим вопросам Бразилии, является первым механизмом такого рода, учрежденным Россией с латиноамериканской страной.

Бразилия все более активно заявляет о себе как о лидере всего развивающегося мира. Еще в 1987 году было создано Бразильское агентство по сотрудничеству, в компетенцию которого входит координация и финансирование технической помощи развивающимся странам в развитии сельского хозяйства, в подготовке кадров, совершенствовании систем образования, правосудия, здравоохранения, защиты окружающей среды, информационных технологий, налаживании инфраструктуры и градостроительстве, в области культуры, защиты прав человека. Агентство выполняет множество проектов сотрудничества по линии Юг — Юг в 81 стране. Основная часть помощи пришлась на страны Латинской Америки и страны Африки южнее Сахары, особенно, португалоязычные[994]. Бразильский национальный банк экономического и социального развития (BNDES) выделяет кредиты на развитие инфраструктуры, энергетики и сельского хозяйства, на улучшение уровня жизни и сокращение неравенства в развивающихся странах. 50 % проектов реализовывалось в Африке, 23 % — в Южной Америке, 15 % — в Азии и 12 % — в странах Центральной Америки и Карибского бассейна[995].

Сотрудничество с африканскими странами рассматривается Бразилией и как важный политический капитал, необходимый, помимо прочего, для усиления своей поддержки в ООН[996]. Объем торговли между Бразилией и Африкой вырос с 4,3 млрд долл. в 2002 году до 27,6 млрд в 2011-м. Доля Африки в общем бразильском импорте достигла 10 %, в экспорте — 6 %. Бразильский импорт из Африки: минеральное сырье, химическая продукция и базовые металлы. Экспорт: продукты питания, продукция животноводства, транспортное оборудование. В товарообороте Бразилии 77 % приходятся на пять стран: Нигерия — 30 %, Ангола — 16 %, ЮАР — 14, Алжир — 10 % и Ливия — 5 %. Бразилия является второй в мире по численности черного населения страной после Нигерии. У Бразилии крупные инвестиции первоначально были в португалоговорящие государства — Анголу, Мозамбик, Гвинею-Бисау — и ряд стран, располагающих природными ресурсами. Затем крупнейшими партнерами стали ЮАР, Нигерия и Алжир. Petrobras инвестировала больше 2 млрд долл. в проекты, связанные с нефтью, газом, углем и биотопливом в Нигерии, ведет разведку нефти на шельфе Анголы. Бразильская Vale инвестировала 1 млрд долл в добывающую промышленность Мозамбика и совместно со строительной компанией Odebrech возводит там гидроэлектростанцию, порты, прокладывает железную дорогу. Odebrech превратился в крупнейшего негосударственного работодателя в Анголе, развивая бизнес в пищевой промышленности, производстве этанола, строительстве офисных зданий, заводов и супермаркетов.

Бразилия очевидно диверсифицирует внешних поставщиков вооружений. В качестве основных боевых танков для армии закупаются немецкие «Леопарды-1». Российские вертолеты Ми-35 используют для борьбы с наркотрафиком в Амазонии. До 50 вертолетов «Кугар» покупаются во Франции. Сухопутные силы в рамках Стратегического пограничного плана 2011 года передислоцировались из южных и юго-восточных районов, где они традиционно размещались, в центральную часть и на север — в Амазонию. Предполагается сделать их максимально мобильными и гибкими, подразделения в центре страны рассматриваются как резерв. Легкая пехотная бригада размещается в Рио, бригада для действий в джунглях — в Манаусе и воздушно-десантная бригада — в Анаполисе.

В декабре 2012 года Министерство обороны обнародовало документ, содержащий позицию в отношении кибербезопасности, которым, помимо прочего, предусматривалось создание Военной системы кибернетической обороны. В связи с разоблачениями Сноудена поставлена задача развития системы спутниковой связи, «отвязки» от американской оптоволоконной сети, для чего прокладывается специальный кабель в Южную Африку. Бразилия активно поддерживает идеи общемировых правил управления Интернетом и киберненападения.

У Бразилии достаточно большие, хотя и сокращающиеся вооруженные силы — 318 тысяч человек в 2013 году (против 330 тысяч в 2009-м), из них на армию приходится 190 тысяч, флот — 59, ВВС — 69,5 тысяч и полувоенные формирования — 400 тысяч. В резерве — 1,35 млн. Особый акцент делается на обязательный военный призыв, который, помимо прочего, рассматривается как средство обеспечения большего национального и социального единства. Срок службы 12 месяцев, но обсуждается переход на 18-месячную[997]. Глобальные амбиции Бразилии начинают обретать и силовую составляющую.

«Бразилия не достигла видимого прогресса в достижении трех внешнеполитических целей, поставленных для себя в 2003 году: место постоянного члена Совета Безопасности ООН, мировая торговая сделка а рамках Дохийского раунда переговоров в ВТО и создание мощного южноамериканского блока, — подводит итог реализации бразильского внешнеполитического курса Джозеф Най. — …Хотя новая Бразилия осложнит американскую дипломатию по сравнению с прошлым, но она вряд ли попытается стать прямым конкурентом Соединенным Штатам в этом веке. Эта роль будет оставлена Китаю»[998]. Будет ли XXI век бразильским — неизвестно. Но то, что Бразилия прочно заняла место в клубе ведущих мировых держав, — сомнений не вызывает.

Глава 8. Афроцентризм надежды

В XXI веке Африка может стать динамично растущим регионом мира, от которого во многом будет зависеть характер и темпы развития планеты, ее обеспеченность сырьем, энергетическими и человеческими ресурсами. Сами же африканцы видят миссию негроидной расы, скорее, в возрождении единства человека и природы.

Черный концлагерь

Люди, даже в самой Африке, редко отдают себе отчет, насколько она велика. Ее площадь — 30 млн кв. км, что больше территорий США, Западной Европы, Индии, Китая и Аргентины вместе взятых. Там живет около миллиарда человек, а будет жить гораздо больше, только в Африке продолжается взрывной рост населения.

У палеоантропологов есть мало сомнений, что именно Африка была колыбелью человечества. Именно в Африке, как установили генетики, обитали те мужчина и женщина — по понятной причине названные учеными Адам и Ева, — которые являются предками каждого из ныне живущих на планете.

Когда говорят об африканской цивилизации, обычно имеют в виду Древний Египет, основанный финикийцами Карфаген, арабский Магриб. При этом редко вспоминают многие другие существовавшие на континенте государственные образования. История народов, живущих южнее Сахары, известна гораздо хуже, что, в первую очередь, объясняется отсутствием письменности у большинства из них. Но Африка действительно не проявила себя как место возникновения большого количества государств. Одну из основных причин назвал политолог Джеффри Хербст: «Фундаментальная проблема для создателей государства в Африке — будь то колониальные короли, колониальные губернаторы или президенты в эпоху независимости — как распространять власть на негостеприимных территориях с относительно низкой плотностью населения»[999].

Значительная часть Африки мало пригодна или совсем не пригодна для жизни. Сахара — самая большая пустыня на планете, размером с США вместе с Аляской — одно из самых засушливых мест планеты. На тропики приходится лишь 8 % континента, тогда как 50 % его поверхности получают такое малое количество осадков, которое не позволяет заниматься земледелием. Климат, в котором отсутствуют зимы, создает исключительно благоприятные условия для размножения паразитов, что исключает и некоторые виды сельского хозяйства, прежде всего, в животноводстве: треть поверхности континента к югу от Сахары непригодна для выращивания скота из-за мухи цеце (особенно опасной для лошадей). Голод был главной отличительной особенностью африканской истории на протяжении веков.

В Африке мало рек, которые в принципе облегчают проецирование силы и создание государств. Не было и сухопутных путей: если вымощенные римлянами дороги использовались тысячу лет, то в Африке тропически ливни размывали любые дороги за несколько лет. Береговая линия протяженностью лишь в 30 тысяч км, вдвое меньше, чем у Азии. Она не изрезана, что означает отсутствие естественных бухт, необходимых для мореплавания[1000].

Похоже, что древнеегитетское государство возникло в IV тысячелетии до н. э. на автохтонной основе и лишь позднее культурно обособилось от остальной Африки, переплетя свою историю с судьбой Передней Азии и Средиземноморьем. Но к Западу от Египта уже с XIII–XII веков до нашей эры существовало государство гарамантов со столицей Гарама на территории современной Ливии. К Югу от Египта — на территории современного Судана — во II тысячелетии до н. э. сложилось государство Куш, в какой-то момент даже завоевавшее Египет и основавшее там XXV (Эфиопскую) династию. Кушанское государство с центром в Мэроэ просуществовало более тысячи лет и было уничтожено только в IV веке н. э. войсками Аксумского царства, возникшего в середине I тысячелетия до н. э. в северной части современной Эфиопии.

В VII–VIII веках н. э. Египет и вся Северная Африка были завоеваны арабами, вошли в состав арабского Халифата, а еще через восемьсот лет их поглотит Оттоманская империя. Но пустыни Сахеля представляли собой непреодолимые препятствия для завоевателей, причем даже для таких привычных к пескам, как арабы, которые так и не распространили свое влияние в глубь континента. Линия соприкосновения пустыни с ее кочевыми племенами и африканской саванны, где существовали оседлые племена и их государства, по которой прошла и границы между исламом и язычеством, превратилась в арену постоянной борьбы, не прекращающейся до настоящего времени.

Государства к югу от Сахары были далеки от их современного понимания, часто речь шла о признании власти и авторитета «большого вождя», определенных обычаев и норм сельскими общинами на большой территории, а не о наличии политических институтов или кодифицированного права. В Нубии в VII–XVI веках существовали христианские государства Донгола, Мукурра и Алоа, позднее сильно исламизированные. Центром культуры в Западном Судане стало государство Канем-Борну, возникшее в IX веке на северовосточном берегу озера Чад.

Ориентировочно с IX века нашей эры существовало мощное государство А у кер (Гана), владения которой простирались от Сенегала до среднего течения Нигера. В середине XIII века появилось государство Мали, ставшее на тот момент крупнейшим торговцем золотом. В XIV веке малийский правитель (манса) Мусса, отправившись в паломничество в Мекку в 1320 году, привел с собой караван из пятисот верблюдов, груженных золотом, и раздал его святилищам и знати, вызвав инфляцию в арабском мире[1001]. В XV–XVI веках вся средняя часть Нигера вошла в состав государства Сонгаи со столицей в Тимбукту, которое в 1591 году было уничтожено привлеченными его богатством марокканцами.

К появлению европейцев на территории Нигерии, населенной йоруба, существовали города-государства Иле-Ифе, Илорин, Ибодан; в южном течении Нигера — государство Бенин. В бассейне реки Конго — государства и родо-племенные объединения Конго, Лунда, Ндонго, Бушонго. В междуречье Замбези-Лимпопо имелось протогосударство Мономотапа. В Межозерье — Буганда (на юге современной Уганды), Уньоро, Руанда, Бурунди, Анколе, на Мадагаскаре — Имерина. На побережье Восточной Африки существовали города — Софала, Кильва, Ламу, Момбаса, Занзибар, — участвовавшие в морской торговле на Индийском океане. В конце XV века почти все народы Африки были знакомы с обработкой железа, за исключением бушменов Южной Африки, пигмеев из тропических лесов бассейнов рек Конго и Огове, а также жителей острова Фернандо-По, пользовавшихся еще каменными орудиями. Африка южнее Сахары в Средние века не произвела на свет великих цивилизаций и была далека от того чтобы рассматриваться как отдельная цивилизация. Но она вовсе не была и лесом с лазающими по деревьям дикарями, когда пришли европейцы.

Европейцы не спешили колонизировать континент, как Америку: не было критического количества готового для немедленного разграбления богатства, и климат не располагал к массовому переселению. Поэтому Африка на протяжении нескольких столетий была превращена, по словам возмущенных основоположников научного коммунизма Карла Маркса и Фридриха Энгельса, в «заповедное поле коммерческой охоты на чернокожих»[1002]. Первой работорговлю — уже в XV веке — начала Португалия. В XVII столетии к этому прибыльному бизнесу и уже к колонизации континента подключилась Великобритания, за ней Голландия, Франция, Дания, наконец, США. Интерес для работорговцев представляли молодые, сильные и сообразительные мужчины и женщины, способные перенести, помимо прочего, транспортировку — в забитых людьми, как сельдями, трюмах — через океан. Доплывали немногие.

Согласно данным официальной статистики стран, промышлявших работорговлей, всего до 1870–1880-х годов в Америку было доставлено 10 млн рабов из Африки, и еще 2 млн умерло по дороге. Но очевидно, что большая часть работорговли не носила официальный характер, и о подлинных цифрах можно только догадываться.

К XVIII веку уже все западное побережье Африки — от Сенегала до юга Анголы — превратилось в берег рабов. Европейцы сами не охотились за ними. Как правило, основывали форты на берегу, из которых вынуждали и заинтересовывали местных правителей поставлять соплеменников и военнопленных в виде выкупа или товара профессиональным работорговцам[1003]. Проданный в рабство рассматривался не как человек, а как собственность, сродни домашнему скоту. С экономической точки зрения дешевле было привоз ить новых рабов, чем позволять размножаться имеющимся: женщины в этом случае надолго выбывали бы из трудоспособного состояния, а детей надо было кормить много лет, прежде чем он могли работать на земле. По подсчетам известного американского борца за права чернокожего населения Уильяма Дюбуа, которые прозвучали на Версальской конференции в 1919 году, работорговля отняла у Африки около 100 млн человек, убитых во время азартной охоты за рабами, увезенных, погибших в пути.

Колониальное освоение остального континента было стремительным, заняв чуть более трех десятилетий в конце XIX века. Перезаряжающиеся винтовки и легкая артиллерия делали сопротивление африканцев занятием бессмысленным. «Поскольку преобладающие представления о «цивилизации» исключали неевропейцев, и обычные законы войны, как полагалось, к ним не применимы, европейские силы использовали такие практики, как уничтожение собственности и убийство пленных, что считали недопустимым между собой»[1004], — замечает Том Янг. Помогало и то, что одних африканцев можно было склонить к войне с другими, что облегчало завоевание континента руками и местных жителей тоже. Был только один удачный опыт сопротивления колонизаторам, когда в 1896 году император Абиссинии Менелик II разгромил при Адуэ итальянский экспедиционный корпус и даже заставил агрессора выплатить контрибуцию.

В 1876 году под колониальной властью находилось 10 % территории континента, а к 1900-му — 90 %, исключение составляли лишь Эфиопия и Либерия, которой покровительствовали США. Свою миссию, как это сформулировал премьер лорд Пальмерстон, имперские власти видели в том, чтобы «восстановить упавшие миры и поднять те, которые никогда не поднимались».

На практике это вылилось в массовое выселение коренных жителей с их земель. Массаев изгнали между 1904 и 1911 годами. В Южной Родезии колонизаторы заняли половину территории. Жители Южной и Восточной Африки были согнаны в «местные резервации» (native reserves), которые, как правило, оказывались на наименее пригодных к использованию землях. Аборигенов заставили платить налоги, для чего надо было производить товары на продажу, а не для собственного потребления. Миллионы погибли от голода в Восточной Африке в 1898–1900 годах, и в Западной Африке — в 1913–1914 годах. Колониальные власти вводили и принудительный труд, особенно на строительстве дорог и железных дорог. Железнодорожное полотно Конго-Браззавиль длиной в 450 км было построено трудами 120 тысяч подневольных африканцев, из которых половина погибла.

Борьба за передел колоний, которую затеяла Германия в начале ХХ века, стала одной (из многочисленных) причин развязывания Первой мировой войны. В ее годы все колониальные державы осуществляли принудительные мобилизации в армию своих подданных, в военных действиях в Европе и в самой Африке участвовали сотни тысяч жителей континента, многие из которых потом осели в метрополиях. Пребывание в одних окопах с европейцами перевернуло их представление о мире: оказывается, всесильный белый человек тоже смертен, он бывает труслив, корыстен, слаб! Моральное оправдание колониализма оказалось под большим вопросом.

На Парижскую мирную конференцию 1919 года прибыли и африканцы, которые приняли участие в прошедшем на ее полях Первом панафриканском конгрессе, где тон, правда, задавали афроамериканцы во главе с Уильямом Дюбуа. В столице Франции зазвучали слова о правах африканцев, о самоуправлении колоний, которые с энтузиазмом были поддержаны японцами (к ним тогда относились не намного лучше, чем к черным) и американцами, которых старые колониальные державы не подпускали к рынкам в своих владениях. Проводившиеся с тех пор панафриканские конгрессы сыграли заметную роль в формировании первого поколения африканских политиков. Свой вклад в расшатывание колониальной системы стал вносить и Коминтерн, рассматривавший антиколониальную борьбу как часть антиимпериалистической. Через московский Коммунистический университет трудящихся Востока прошли десятки африканских лидеров, включая, например, будущего первого президента Кении Джомо Кеньята.

Дело африканского освобождения подстегнула Вторая мировая война, потребовавшая еще большего, чем первая, напряжения всех ресурсов колоний воевавших стран. Чтобы обеспечить бесперебойную доставку в метрополии растущих объемов сырья и продовольствия, потребовалось ускоренное строительство а Африке дорог, портов, аэродромов, перерабатывающих предприятий. Политически процесс национального самоопределения был поддержан Атлантической хартией, в которой Франклин Рузвельт и Уинстон Черчилль в августе 1941 года провозгласили право народов самим решать свою судьбу. Строго говоря, заявление касалось колоний Германии и Японии, другие колонии восприняли это и на свой счет.

Во главе движения за деколонизацию шла выпестованная самими же колониальными властями национальная африканская интеллигенция. К плюсам колониализма, как и на других континентах, следует отнести образовательную систему, сначала, миссионерские, а затем и обычные школы, через которые прошли многие представители будущей африканской элиты. Некоторые из них заняли чиновничьи должности в колониальных администрациях, стали адвокатами и журналистами. Растущий африканский средний класс перенимал и многие нормы колонизаторов — язык, имена, моду, характер семейных отношений. К середине 1950-х годов в большинстве африканских стран сложились политические партии, бравшие на вооружение идеи африканского национализма.

Борьба против колониализма облегчалась тем обстоятельством, что метрополии были предельно ослаблены Второй мировой войной. Две поднимавшихся сверхдержавы — СССР и США — по разным причинам, но дружно выступали против колониализма. Созданная в 1945 году Организация Объединенных Наций стала важной трибуной для осуждения ужасов колониализма. В первое послевоенное десятилетие антиколониальные выступления в Африке еще жестоко подавлялись — восстание Мау Мау в Кении, волнения во Французском Камеруне, забастовки в Нигерии или на Юге Африки. В 1957 году британцы создали первый прецедент, предоставив независимость своей самой развитой колонии — Золотому Берегу, переименованному в Гану, которую возглавил выпускник местного педагогического колледжа Кваме Нкрума. 1960-й отмечался как год Африки. Тогда сразу 17 колоний обрели независимость, а ООН приняла Декларацию о предоставлении независимости колониальным странам и народам.

Там, где европейцы вообще никак не готовились к деколонизации (что было особенно характерно для владений Испании, Португалии, Бельгии), они вынуждены были под угрозой смерти полностью очистить свои колонии, которые превратились в арены длительных кровопролитных конфликтов (Ангола, Гвинея-Бисау, Демократическая Республика Конго, Западная Сахара, Мозамбик).

Обретшие независимость африканские страны оказались в положении наследников миллионера, обнаруживших по вскрытии завещания, что унаследовали долгов на миллионы. Ни собственной экономической базы, ни кадров, ни инфраструктуры, ни здравоохранения, ни системы образования, ни международных связей. Многие народы оказались сознательно разделенными уходившими колонизаторами сразу между несколькими странами. Например, Сомали — между Сомали, Джибути, Эфиопией и Кенией. А заклятые враги обнаруживали себя в границах одного государства. Так, хауса и фулани должны были строить независимую Нигерию вместе с традиционными противниками йоруба и ибо (которые, впрочем, и между собой не ладили). Остается только удивляться малому количеству межстрановых конфликтов в последующие годы.

Впрочем, ряд новых режимов не останавливался перед уничтожением собственного населения — по расовом у, религиозному, классовому и другим признакам. Наиболее, пожалуй, знаменитой стала Центрально-Африканская Республика, которую ее президент Жан-Бедель Бокасса провозгласил империей, а себя — королем. Для церемонии коронации во Франции была заказана бриллиантовая корона, золотой трон в форме орла, шестиметровая бархатная мантия, подбитая горностаем, старинная карета с лошадьми и т. д. Не менее интересными были Уганда при Иди Амине; «идеальное социалистическое государство» Гвинея при Секу Туре; Экваториальная Гвинея Масиаса Нгемы, который побил рекорд камбоджийских красных кхмеров, уничтожив треть подданных и заставив еще треть эмигрировать.

Во всех внешне демократических республиках режим личной власти был налицо. Президент Кот д’Ивуара Феликс Уфуэ-Буаньи превратил родную деревню Ямусукро в большой город и перенес туда столицу государства. Улицы ганских городов пестрили лозунгами: «Нкрума — новый мессия», «Нкрума никогда не умрет», был создан институт по изучению нкрумаизма. Президент Ганы очень удивится, когда в 1966 году его свергнут в результате военного переворота. Впрочем, политическое долгожительство тоже было в порядке вещей. Леопольд Седар Сенгор правил в Сенегале 20 лет, Ньерере был у власти 21 год, Уфуэ-Буаньи — 33 года.

В независимой ЮАР продолжала действовать система апартеида, при которой черное население было лишено большинства гражданских прав. Белое меньшинство сохранило свое господство в Родезии, где образцовые фермерские хозяйства поддерживали процветающую экономику и кормили окрестные страны.

С момента обретения независимости и вплоть до 1991 года ни в одной из африканских стран ни разу не произошло смены власти в результате выборов. После этого, когда следование демократическим принципам стало считаться хорошим тоном, смены правительств начали происходить. Однако избранные режимы продолжали управляться во многом теми же методами, что и однопартийные, а результаты выборов повсеместно искажались и фальсифицировались. «Подозревая заговоры, которые могут ее свергнуть, элита заполняет стратегические позиции в полиции и армии лично лояльными родственниками и соплеменниками. Экономические реформы, которые могут сократить государственный контроль и нехватку ресурсов, отвергаются, потому что контроль является источником ренты, получаемой правящими элитами. Поскольку политическое поражение может означать ссылку, заключение в тюрьму, голод и конфискацию всей собственности и богатства, правящие элиты отказываются ограничивать политическую власть или делиться ею. А те, кто лишен власти, прибегает к насилию, восстаниям, гражданской войне»[1005]. Демократией все это можно называть с очень большой натяжкой.

Трудовой ресурс планеты

После обретения независимости африканские государства разделились на страны капиталистической и социалистической ориентации, что имело отношение не столько к сущности режимов, сколько к источнику получения зарубежной помощи. В странах, больше ориентировавшихся на СССР и Китай, проводилась активная политика индустриализации путем создания крупных госпредприятий, которая порой давала неплохие результаты. Асуанская плотина в Египте, гидростанция Акосомбо в Гане до сих пор являются основными источниками электроэнергии в этих странах. Но были и очевидные провалы. Построенный при советской помощи гигантский сталелитейный завод в нигерийском городе Аджаокута так толком и не заработал из-за недостатка железной руды. Часто создававшимся текстильным предприятиям не хватало хлопка, табачным — табака и т. д. Планы общественных преобразований были грандиозными, но управленческие таланты и возможности новых элит оказались весьма ограниченными.

Везде произошел резкий рост госсектора. Число государственных служащих с 1960-х по 80-е годы выросло в три раза. С 1950 по 1975 год экономика континента увеличилась в среднем на 2,4 %, хотя некоторые страны демонстрировали более высокие темпы — в Кении на 5 %, Кот д’Ивуар удвоил экономику за 1960–1970-е годы. Выросло число студентов — с 25 тысяч на всю Африку ко времени обретения независимости до полумиллиона к середине 1980-х. Но качество образования оставляло желать много лучшего. Уровень грамотности вырос с 27 % в 1960 году до 45 % в 1990-м. К этому времени уже треть населения имела доступ к нормальной питьевой воде по сравнению с 10 % в колониальные времена. Этот факт, а также программы вакцинации стали главными предпосылками для снижения детской смертности и увеличения продолжительности жизни с сорока до 52 лет. Население стало быстро расти, нередко опережая темпы подъема экономики, что не позволяло расти уровню жизни.

К концу ХХ века в Африке появился собственный предпринимательский класс, который имел опыт работы на международных рынках и солидные капиталы, которые, в то же время, порой имели сомнительное происхождение. Эта прослойка, заинтересованная в политической и экономической предсказуемости, стала одной из причин реформирования госсектора и неолиберальных экономических реформ, охвативших едва ли не весь континент.

МВФ и МБРР предложили свои универсальные рецепты: устранение государства из экономики, дерегулирование, открытость к внешним рынкам, создание механизмов конкуренции, ослабление валют для стимулирования внутреннего производства. При низком и неизменном уровне доходов такой курс мог быть осуществлен через сокращение государственных расходов, в том числе, социальных, уменьшение импорта, высокую инфляцию. «Но не были учтены цивилизационные, психологические и экономико-социальные особенности африканцев, более тесная связь народа и государства, предпочтение семейно-клановых и этнических связей индивидуальному обогащению, склонность подавляющего большинства населения вкладывать свободные финансовые средства не в банки, акции и ценные бумаги, а в предметы престижного потребления, недвижимость, торговлю»[1006].

Результаты неолиберальной политики оказались для Африки плачевными. Несмотря на получение 170 млрд долл. на цели развития, экономика стран южнее Сахары деградировала. С 1982 по 1992 год доходы на душу населения сокращались там ежегодно в среднем на 1,1 %, тогда как в остальных развивающихся странах росли на 0,8 %. В 1993 году совокупный ВВП всех стран южнее Сахары, где проживали 600 млн человек, был равен бельгийскому. Их внешний долг с 1980 года вырос в три раза и превысил 180 млрд долл., или 100 % от ВВП. Из 20 беднейших стран планеты 18 находились в Африке[1007]. В 1990-е годы средний экономический рост на континенте составлял 2,2 %, а среднегодовая инфляция — 27 % в год.

В XXI веке все поменялось. Экономика Африки неизменно росла быстрее, чем мировая (уступая по этому показателю исключительно странам Восточной Азии), и объем ее увеличился в три раза. Нам уже известно, где производится наибольшее число фильмов на планете — в индийском Болливуде. Но кто идет на втором месте? Голливуд? Ошибаетесь. Это нигерийский Нолливуд, где в год снимают 1–1,5 тысячи кинокартин, не считая сериалы. Это кино про африканцев и для африканцев. Популярны хорроры, связанные с темой колдовства. Фильмы не только разлетаются по всему континенту, но и находят своего зрителя в странах с многочисленным африканским населением — в США и Великобритании[1008].

В течение последних пяти лет ВВП Африки южнее Сахары рос в среднем на 4,8 %. В Африке располагались четыре из шести самых быстро растущих экономик мира в 2014 году. Впервые цифра инфляции меньше показателя экономического роста, который ожидается на уровне 5,5 %. Каковы были главные факторы роста? На первое место следует поставить подъем Китая, других крупных развивающихся экономик, которым понадобилось большое количество ресурсов[1009].

Но рост имеет не только внешние, но и внутренние причины. Согласно данным МВФ, восемь из 12 наиболее быстро росших экономик Африки южнее Сахары не были ресурсными, и среди них ряд самых бедных стран — Буркина-Фасо, Эфиопия, Мозамбик, Руанда, Танзания, Уганда. Для этих стран были характерны принятие стратегий развития, которые предусматривали макроэкономическую стабильность, инвестиции в инфраструктуру и развитие человеческого капитала[1010]. Впрочем, нигерийско-американская журналистка Дайо Олопаде полагает, что успехи африканских стран связаны не столько с реализацией заимствованных на западе схем и не с политикой правительств, сколько с усилиями самих африканцев, научившихся выживать в сложнейших специфических условиях (концепция канджу — kanju), семейными ценностями и связями, вызванной нуждой изобретательностью[1011].

Континент обеспечивает более 90 % потребности мировой промышленности в металлах платиновой группы, 70 % — в алмазах и кобальте, 48 % — в хромитах, 19 % — в золоте и т. д[1012]. Разведанные запасы нефти в Африке составляют 9,7 % от общемировых, природного газа — 7,8 %. Их месторождения обнаружены в 19 странах континента и именно на них приходится до 40 % прямых иностранных инвестиций в Африку. Большая часть разведанных запасов углеводородов — свыше 90 % — расположена на территории и шельфе семи африканских стран: Алжира, Судана, Экваториальной Гвинеи, Нигерии, Анголы, Туниса, Конго. Африканская нефть — высокого качества, даже в сравнении с ближневосточной. Международные корпорации стараются обеспечить себе устойчивые позиции в сфере переработки, транспортировки и логистики «downstream», африканским же странам отводится в основном функция контроля над добычей и первичной переработкой сырья «upstream»[1013].

В 2006–2007 годах Сейшельские Острова и Гана стали первыми странами — после Южной Африки, — которые предложили на мировой рынок государственные облигации. С тех пор множество других государств — от Нигерии до Руанды и от Замбии до Анголы — последовали их примеру, использованы эти деньги были не столько на инвестиции, сколько на субсидирование цен и зарплату госслужащим[1014]. За десятилетие с 1 млрд долл. объем размещений вырос до 20 млрд в 2014 году, при том, что соотношение государственного долга к ВВП в среднем по Африке вырос с 30 до 70 %[1015]. Риски рынка облигаций африканских стран растут. Не вполне понятно, чем будут отдавать государства-заемщики, если и когда начнется отток денег[1016].

В Африке более полутора тысяч публичных компаний, причем свыше ста из них имеют годовой доход, превышающий 1 млрд долл. Работают более двадцати фондовых бирж, крупнейшие — в ЮАР и Нигерии. Каждый год Африка теряет около 150 млрд долл. из-за оттока капитала, который на 60 % объяснятся уходом корпораций от налогов. Есть немало «налоговых гаваней» и офшорных зон, среди которых лидирует Маврикий. Примечательно, что на долю Маврикия пришлось 43 % иностранных инвестиций в Индию в первом десятилетии нынешнего века, и на острове имели свои отделения 37 из списка ста крупнейших американских компаний[1017].

Исключительно низка энергообеспеченность. Для 600 млн обитателей Африки южнее Сахары жизнь останавливается после наступления темноты. Там потребляют столько же электроэнергии (если исключить ЮАР), сколько один Вьетнам. Это значит, что дети не могут делать домашнее задание, пища портится, женщины рожают при свечах, а готовят на дровах или кизяках. Лидеры африканского бизнеса дружно называют нехватку электроэнергии главным препятствием на пути экономического роста[1018].

Сельское хозяйство, если брать Африку в целом, растет медленно, использование удобрений застыло на уровне середины 1990-х. Производство аграрного сектора в последние годы росло в Анголе, Мозамбике, Сенегале, Южной Африке, Замбии, но падало до уровней двадцатилетней давности в Бурунди, Камеруне, Экваториальной Гвинее, Мадагаскаре, Уганде и на Сейшелах. Сельхозпроизводство дает половину рабочих мест, но лишь около 20 % регионального ВВП[1019]. На Африку приходится половина всех необрабатываемых, но пригодных для использования сельскохозяйственных зе-мель планеты. Во многом, это объясняетс я отсутствием дорог, портов, хранилищ для сельхозпродукции, фермеры теряют до 50 % продукции, просто пытаясь доставить ее на рынок[1020].

Лучшей транспортной артерией для путешествий с севера на юг, как и много веков назад, остается Нил, дороги через Сахару либо отсутствуют, либо убиты и при этом весьма небезопасны. Внутриконтинентальная торговля составляет лишь 13 % от ее общего объема (в Азии — 53 %). Транспортные расходы составляют 50–75 % в розничной цене товаров в Малави, Руанде или Уганде. Доля сельхозпроизводителей в рыночной цене продовольствия не превышает 20 %, что лишает их стимулов к производству. Доставка автомобиля из Китая в Танзанию по морю обойдется в 4 тысячи долл., а последующая транспортировка в соседнюю Уганду — еще 5 тысяч. Многочисленные блокпосты требуют взятки и тормозят движение[1021].

Африка пока слабо участвует в мировой торговле — на континент приходится лишь два процента ее объема. Не в последнюю очередь это объясняется сохранением определенной дискриминации в торговле со стороны западных стран. ЕС предоставляет право торговли без пошлин и квот только 27 самым бедным странам Африки, ряд бывших метрополий дают менее щедрые преференции своим бывшим колониям в двустороннем порядке. США благоволят 40 странам Африки, но при этом полностью исключают преференции для любых видов сельхозпродукции, которые способны конкурировать с производимой внутри Соединенных Штатов, например, хлопка[1022].

Экономический рост по-прежнему не поспевает за увеличением населения. 65 % населения Африки живет менее чем на 2 долл. в день, 290 млн человек голодают. При этом континент обеспечивает 21 % прироста мировых трудовых ресурсов, в следующее десятилетие — до 30 %. После 2050 года на нее придется более 90 % увеличения населения и 65 % прироста трудовых ресурсов. Однако качество человеческого капитала остается крайне низким.

Уровень неграмотности в среднем по континенту — 40 %. 43 млн африканцев ВИЧ-инфицированы, около 4 млн больны туберкулезом, более 90 % случаев смерти от малярии в мире приходится на Африку. Средняя продолжительность жизни самая низкая — 53 года. Высок уровень безработицы, причем, официальные данные (15 %) — сильно занижены. Велика трудовая миграция: 35 млн мигрантов из 200 млн в мире — африканцы. Только в Европе 4–5 млн нелегальных мигрантов из Африки[1023]. Жизненный уровень населения остается также самым низким — 2,5 тысячи долл. по паритету покупательной способности.

Африканцы винят Запад и в том, что, разрушив Африку, его представители не помогают ей сейчас. Много ли среднестатистический европеец или американец знает о жесточайших войнах в Судане, Анголе, Конго, Руанде, Бурунди, Сьерра-Леоне, Либерии, Сомали, Мали, ЦАР, уничтожении трети населения в Экваториальной Гвинее? Хотя Ближний Восток, «арабская весна», Афганистан — у всех на слуху…[1024]

Вслед за обретением независимости африканские страны стали демонстрировать и стремление к солидарности. Была создана Организация африканского единства, трансформировавшееся в Африканский союз (АС) со штаб-квартирой в Аддис-Абебе. Идея выдвинута Муаммаром Каддафи — основным мотором континентальной интеграции — на 4-й внеочередной Ассамблее ОАЕ в Сирте в сентябре 1999 года. Организационная структура АС во многом скопирована с механизмов Европейского союза: Ассамблея глав государств и правительств, комиссия из десяти человек, подчиняющихся исполнительному совету. В 2004 году был создан Совет мира и безопасности (Peace and Security Council), обладающий даже собственными войсками. Тогда же собрался Панафриканский парламент, выполняющий по большей части консультативные функции. К финансовым институтам АС относятся — Африканский центральный банк, Африканский валютный фонд, Африканский инвестиционный банк.

Политическое и экономическое развитие независимой Африки отмечено многочисленными падениями и взлетами. Все это сопровождалось военными переворотами, по частоте которых Африка уверенно приблизилась к Латинской Америке.

Если на Востоке доступ к власти был одним из возможных источников обогащения, то в Африке — единственным, что предопределило ожесточенность борьбы за нее, жесткость режимов, множественность переворотов и волн национализаций. Коррупция и показная роскошь приобрели широкий размах. В Африке появилось новое племя — «вабенци», суахильский неологизм, образованный от «Мерседес-Бенц». Габонские парламентарии установили себе зарплату гораздо выше, чем в Британии. Почти каждый руководитель отметился строительством огромного стадиона.

Первое требование негритюда

Большинство западных экспертов по проблемам цивилизаций, кроме Броделя, не признавали наличия отдельной африканской цивилизации. Самюэль Хантингтон был осторожен: «По-видимому, Африка «ниже» Сахары (субсахарская) может стать отдельной цивилизацией»[1025]. Вместе с тем Африку южнее Сахары есть основания рассматривать во многих отношениях как единое целое. Население при всей его этнической пестроте, в основном, однородно и связано общей судьбой. Для камерунца Даниэля Этунга-Мангуэлле, который написал соответствующую главу в «Culture Matters», «существует фундамент разделяемых ценностей, отношений и институтов, которые связывают вместе нации к югу от Сахары, а во многих отношениях — также и к северу от нее…»[1026]

Африканское общество отличает высокая жизнеспособность, адаптировность к крайне тяжелым обстоятельствам. Понятия частной собственности на землю чужды, она остается, в конечном счете, в собственности общины. Малая плотность населения всегда делало главной проблемой не столько владение землей, сколько поиск рабочей силы для ее обработки. Общества исключительно озабочены проблемой воспроизводства населения, рождения детей, полигамия была широко распространена. Супружество — не столько личная связь двух людей, сколько вопрос отношений домохозяйств и сложных внутриобщинных отношений.

Борьба за контроль над землями, противоречия по поводу суверенитетов или демаркации границ, игравшие столь большую роль в мировой истории, в Африке большого значения не имели из-за возможности подданных мигрировать. Высокая мобильность населения затрудняла и то, что принято называть национальной идентичностью. В Африке общаются на 1–2 тысячах языков, причем на пятидесяти — более чем по миллиону человек. В одной Сьерра-Леоне говорят на шестнадцати различных языках, из которых 4 являются официальными.

В Африке за пределами исламского ареала отсутствует доминирующая религия. Налицо смесь ислама, христианства и традиционных верований. Вера в темные силы только укрепилась по мере знакомства с Библией или Кораном, которые подтверждают наличие дьявольского начала. За проигрыш или победу футбольной команды отвечает не столько тренер, сколько служитель культа. Идея высшего разума сосуществует с миром духов природы, предков, героев-воинов, ведьм, от которых зависят плодородие, процветание и благополучие общины. Разделение на политику и религию, столь важное для западного сознания, не имеет большого смысла в африканском[1027]. Для лидера в порядке вещей заявлять о наличии магических способностей: с этим связана вера в вождя как источник силы страны.

Этунга-Мангуэлле выделяет следующую типологию «африканской культурной реальности»: большая вертикальная дифференциация, небольшое национальное богатство сосредоточено в руках немногих; сильна вера, что только Бог способен изменить логику мира, который он сам создал для вечности, африканец порабощен природой, которая определяет его судьбу; африканец воспринимает пространство и время как неразрывное целое («не часы изобрели человека»), прошлое способно только повторять себя. Процветание возможно только через общину и семью, африканской мысли чужды скептицизм и индивидуализм. Общество структурировано вокруг праздников: рождения детей, крещения, свадеб, дней рождения, повышения по службе, выборов, открытия сессий парламента, приездов и отъездов, традиционных и церковных торжеств. Африканец работает, чтобы жить, а не живет, чтобы работать. Сбережение гораздо менее важно, чем немедленное потребление. В этом смысле правительство и нувориши мало чем отличаются от рядовых граждан.

При этом Этунга-Мангуэлле считает африканскую культуру едва ли не самой гуманистической — с ее солидарностью, любовью к соседям вне зависимости от возраста и статуса, уважением к природе как общему достоянию[1028]. И вопрос не просто о наличии отдельной африканской цивилизации, но и ее превосходстве над остальными даже не стоит для сторонников идей афроцентризма и негритюда.

Афроцентризм — ответная реакция на поколения униженности, угнетения, на европейское высокомерие, имперский расизм. Африканских школьников в колониальный период заставляли изучать не историю и культуру их народов, а прошлое Великобритании, Франции, Бельгии, Португалии. Действие рождало противодействие. При этом еще Маркус Гарви, основавший в Соединенных Штатах движение «Назад в Африку», в 1923 году утверждал, что африканцы прекрасно владели искусствами, наукой и литературой еще тогда, когда Европу населяли лишь каннибалы, дикари, варвары и язычники[1029].

Афроцентризм как проработанное идейное течение начал активно формироваться в афроамериканской среде США с начала 1980-х годов, а затем получил распространение и среди части африканской интеллигенции. Один из его главных теоретиков — Молефе Кете Асанте, профессор из Филадельфии — пишет: «Афроцентризм — это интеллектуальное сосредоточение, направленное на то, чтобы помешать любым ученым, которые игнорируют, что человеческая цивилизация началась на возвышенностях Восточной Африки… Греция — единственная цивилизация, которая по происхождению может считаться европейской. Но сама Греция — продукт взаимодействия с африканскими цивилизациями. Среди древних цивилизаций, которые Африка дала миру — Эфиопия, Нубия, Египет, Куш, Аксум, Гана, Мали и Сонгай. В этих древних цивилизациях родились медицина, естественные науки, представления о монархиях, королевствах и о Всемогущем Боге».

Афроцентризм, по его мнению, «должен занять место среди таких идеологий и религий, как марксизм, ислам, христианство, буддизм и иудаизм»[1030]. Параллельно с этим начали оформляться идеи негритюда — исключительности, особого психического склада «негритянской души», которую нельзя понять и объяснить с позиций западного рационализма. Белый человек, согласно негритюду, подчинил себя материализму, стал рабом техники, машин, а черный сохранил связь с природой, эмоциональное, чувственное восприятие действительности. Один из основателей негритюда — первый президент Сенегала поэт Леопольд Седар Сенгор — считал, что миссия негроидной расы в возрождении единства человека и природы, во всестороннем духовном развитии человечества. При этом, он утверждал, что «гордость за свою расу — это первое требование негритюда».

Стремление к самоутверждению ведет к бурному росту интереса к собственной культуре, традициям. Вместо жизнеописаний Наполеона и королевы Виктории теперь изучают биографии своих правителей и возмущаются, что в Европе их называли не королями, а вождями. От этого недалеко до пропаганды различных форм «дискриминации наоборот» — белого и цветного населения. Самый яркий пример — Зимбабве, где президент Роберт Мугабе позволил «стихийный» захват ферм, принадлежавших белым. Результат — развал сельского хозяйства, голод, рост преступности, бегство в соседние страны.

В первые два-три десятилетия независимости африканские страны еще неплохо ладили друг с другом. Страшнейшая гражданская война в Нигерии в конце 1960-х годов и кровавые межобщинные конфликты в Руанде и Бурунди были исключением. Сегодня Африка является наименее стабильным местом на планете, даже если оставить в стороне все революции и войны в Магрибе, о которых мы говорили раньше. В войнах и межнациональных конфликтах в Африке гибнет больше людей, чем где-либо на планете. На континент приходится половина всех миротворческих миссий ООН[1031].

Вдоль десятого градуса северной широты — границы между мирами пустыни и саванны, ислама и других верований, скотоводов и земледельцев, арабов и чернокожих — тянется не имеющий аналогов пояс анархии, беззакония, голода и почти непрерывных кровавых конфликтов. Здесь тон задают не государственные власти, а кланы, вожди и военные, часто имеющие собственную повестку дня. Но в прежние времена были и попытки наладить модус-вивенди, учесть интересы кочевых и земледельческих племен. Сегодня — нет. В связи с глобальным потеплением участились засухи, что обострило борьбу за скудеющие водные, земельные и пищевые ресурсы. Земледельцы бьются против превращения своих угодий в вытоптанную скотом степь, скотоводы — за пастбища и против голодных похитителей скота. На традиционных маршрутах кочевников вырастают обнесенные заборами фермы, огораживаются реки.

Идеи религиозного экстремизма находят здесь очень благожелательный отклик. Заметно активизировалась Аль-Каида в странах исламского Магриба, которая работает над свержением всех светских режимов в регионе. До половины населения имеет оружие, в основном, проверенные «калашниковы». Где-то оно появилось в результате длящихся десятилетиями гражданских войн (Сомали или Судан), где-то правительства сами вооружали людей (Кения или Эфиопия)[1032].

В Сомали командиры бандформирований, пираты, исламисты из группировки Аль-Шабаб давно ввергли страну в хаос. Кения, которую много лет на Западе представляли образцом демократии, ведет затяжную и пока бесперспективную войну против исламистов. Племена туркана и дасанеч, столетиями мирно сосуществовавшие на границе Кении и Эфиопии теперь воюют за контроль над стремительно мелеющим озером Туркана, причем правительства двух стран вооружили «свои» племена.

Много лет идет война в Судане, в котором сохранялось четкое деление на арабов-мусульман Севера и чернокожих христиан и анимистов Юга. Война, унесшая более 2 млн жизней, завершилась референдумом 2011 года, в ходе которого 99 % южан проголосовали за независимость. Принятый с большой помпой в ООН огромный Южный Судан имеет 40 км асфальт ированных дорог, за пределами Джубы и Малакала не существует видимой власти, полицейских участков или больниц (медицинская помощь на 80 % оказывается зарубежными НПО). Зато на страну приходится 75 % некогда общей суданской нефтедобычи, одной из крупнейших в Африке. При этом все нефтепроводы идут исключительно через Север. Не договорившись о цене транзита, бывший полевой командир, а теперь президент Южного Судана Салва Киир решил прекратить экспорт энергоносителей, что вызвало многомиллиардные потери и новую войну. Он надеялся на поддержку США, которые лоббируют строительство нового нефтепровода в кенийский порт Ламу, и объявили президента Судана Омара Башира (он больше дружен с Китаем и Россией) спонсором международного терроризма за геноцид в Дарфуре. Последовали жесточайшие бои с тысячами убитых с обеих сторон[1033].

В Северном Судане в апреле 2015 года Башир был триумфально переизбран на очередной пятилетний срок. Теперь его внешняя активность переключилась на противодействие хоуситам в Йемене и исламистам в Ливии в союзе с Египтом и саудовцами[1034]. Внутри Южного Судана с декабря 2013 года идет гражданская война за контроль над нефтью между правительственными войсками Киира, принадлежащего к племени динка, и бывшего вице-президента Риека Мачара из племени нуэр. Согласие безуспешно пытаются установить 10 тысяч миротворцев ООН. Из шести миллионов жителей Южного Судана более миллиона покинули свои дома, десятки тысяч убиты[1035].

В Мали в 2012 году пало правительство Амаду Тумани, не сумевшее защитить страну от туарегов, активность которых до поры сдерживалась подачками от Каддафи. Когда его не стало, туареги и их союзники-исламисты из «Аль-Каиды в странах исламского Магриба» заняли север Мали и провозгласили на территории, которая вдвое превосходит германскую, новое государство — Азавад. К власти в Бомако после переворота пришла военная хунта, которая взялась освободить страну от туарегов, но которую не признали во внешнем мире. Лидеры Экономического сообщества стран Западной Африки (ЭКОВАС), объединяющего 15 государств, объявили, что будут вместе с французами отстаивать территориальную целостность Мали[1036]. Но сами соседи Мали не контролируют собственные территории[1037].

В Нигерии группировка «Боко Харам» (в переводе: «западное образование — грех»), опираясь на племена канури, основала самопровозглашенное государство в самом нищем исламском штате Борно. Правоверным там запрещается участвовать в выборах, получать светское образование и ходить в западной одежде. В тысячах мусульманских школ исключительно Коран и арабский язык изучают нищие дети безработных родителей (у которых таких детей может быть два-три десятка от четырех жен)[1038]. Размер «халифата» уже превысил территорию Бельгии, захватив также штаты Йобе и Адамава. С начала 2015 года волна взрывов, убийств и похищений захлестнули пограничные с Нигерией районы Камеруна, Чада и Нигера. В марте «Бока Харам» официально объявило о союзе с ИГ[1039]. От террора уже погибло более 18 тысяч человек, 1,5 млн стали беженцами. Выборы 2015 года свелись к соперничеству провального президента Гудлак Джонотана и бывшего кровавого диктатора генерала Мухаммаду Бухари, который и победил с большим перевесом[1040].

Побережье Африки стало главным местом пиратства в мире. Еще недавно лидировала акватория Индийского океана и Аденского залива вблизи от Сомали, где нападения на суда осуществлялись практически ежедневно. Но военно-морскими усилиями мирового сообщества пиратство там было сведено к минимуму, после чего пальма первенства перешла к Гвинейскому заливу Атлантики, где — особенно в нигерийских водах — в 2014 году произошло 19 % всех пиратских актов на планете[1041].

Нестабильность питает милитаризацию, которая не приняла запредельные масштабы только из-за общей бедности стран континента. Их общие военные расходы в 2013 году 44,9 млрд долл., при этом Алжир стал первой страной Африки, тратящей на оборону более 10 млрд долл. в год, недалеко отстала Ангола[1042].

Лукавство выбора

Африка представляет несомненный и все растущий интерес для всех глобальных игроков — в силу как своих экономического потенциала, так и совокупного политического влияния — на страны континента приходится 27 % голосов в ООН.

Конец холодной войны был воспринят в Африке без энтузиазма. Сделав вывод о том, что Запад победил, африканские страны поспешили заявить ему свою лояльность. Однако встречной реакции не последовало. Только в начале XXI века развитые страны предложили программу «Новое партнерство для развития Африки» (NEPAD). В целях ее реализации на саммите «большой восьмерки» в Кананаскисе (июнь 2002 года) был принят «План действий по Африке». Однако помощь пока сводится в основном к тому, что Запад направляет излишки своей сельскохозяйственной продукции, а также выделяет кредиты, которые на Запад же и возвращаются для закупки там товаров и оплату услуг специалистов. То, что выращивают сами африканцы, неконкурентоспособно, поскольку они, в отличие от западных фермеров, не получают субсидий от государства[1043]. В октябре 2008 года Соединенные Штаты официально открыли Африканское командование (AFRICOM) своих вооруженных сил со штаб-квартирой в Штутгарте. Озабоченные критикой своей военной политики, особенно, в мусульманском мире, США подчеркивали, что их целями в Африке являются предотвращение войны, а не ее ведение, долгосрочное наращивание боевых возможностей и поддержание стабильности[1044].

При Обаме казалось, что США, учитывая наличие у президента отца из Кении, ничего не надо предпринимать для сохранения позиций и симпатий на континенте. Оказалось, что этого недостаточно на фоне активности других держав (китайский товарооборот с Африкой вдвое превысил американский). В августе 2014 года в Вашингтоне был организован трехдневный Американо-Африканский саммит, на который приехало около 50 африканских лидеров. США представлялись как партнер в создании рабочих мест, разрешении конфликтов и развитии человеческого капитала[1045]. Однако выяснилось, что свою роль Вашингтон видит, в первую очередь, в вооружении африканских армий. Обама обещал 5 млрд долл. в Фонд контртеррористического партнерства, который поддерживает программы Пентагона в 35 государствах континента. Наибольше средства уходят в две страны — Нигерию и Южный Судан, чьи военные отличаются особенной коррупцией. «Американская дипломатия становится служанкой африканских генералов»[1046], — иронизировали информированные аналитики.

Евросоюзом новая стратегия в отношении Африки была принята в 2005 году. Она предусматривала, что не менее половины средств из общеевропейских фондов помощи будет направляться в Африку, а ее объем вырастет с 17 млрд евро в 2003-м до 25 млрд в 2010 году. В сфере поддержки бюджетов развивающихся стран особое внимание уделялось перспективным проектам, ставящим целью уменьшение зависимости от внешних инвестиций. До сих пор Европа остается самым крупным рынком для африканского экспорта.

Отношение современных европейцев к Африке неплохо характеризует пассаж из Доминика Моизи: «Среди европейцев, особенно тех, чьи страны раньше обладали колониями в Африке, отношение к ней включает как реальную озабоченность будущим африканцев, так и смесь алчности и страха перед тем их количеством, которое может хлынуть в Европу из-за нищеты у себя дома. Средиземное море уже не «колыбель цивилизации», описанная французским историком Фернаном Броделем, теперь оно больше напоминает озеро, где состоятельные люди всей планеты прогуливаются на своих яхтах и изредка замечают беженцев с другого берега, цепляющихся за свои утлые суденышки и с риском для жизни пытающихся достичь «европейского рая»»[1047].

Негативно на отношение к западным странам в Африке повлияли события в Ливии — до недавнего времени самой зажиточной страны на континенте. Механизм Африканского союза, специально созданного для дипломатических и миротворческих усилий, был демонстративно проигнорирован в натовских столицах. Совет африканских президентов, возглавляемый Джекобом Зумой из ЮАР, предложил Каддафи «отбыть в одну из африканских стран и создать затем переходное правительство. Но этот план был взорван НАТО, которая предпочла смену режима путем военной интервенции»[1048].

Стоит ли удивляться, что все более серьезные позиции на африканском континенте завоевывают страны БРИКС, особенно Китай. В отличие от Запада, он не оговаривает сотрудничество никакими условиями, не учит никого жить. Дэн Сяопин в беседе с посетившим Пекин в 1985 году лидером Ганы заметил: «Пожалуйста, не копируйте нашу модель. Если мы сами чему и научились, то это умению формировать политику в соответствии с национальными условиями»[1049]. Президент Уганды Йовери Мувавени говорил о разнице китайского и западного подходов: «Как можно проводить структурную перестройку экономики без электричества? Китайцы понимают такие азы… Невозможно навязать ценности среднего класса доиндустриальному обществу. Китайцы этого не делают»[1050].

Получение доступа к минеральным ресурсам Африки было ключевой целью лишь на первом этапе проникновения КНР в Африку в 1990-е. Тогда благодаря выдаче кредитов и поставкам оружия Пекин быстро установил дружественные связи с режимами африканских стран, которые Запад считал диктаторскими и старался изолировать. Госкомпании КНР получали права на разработку углеводородов и полезных ископаемых там, где не могли работать западные компании. В итоге сейчас Африка обеспечивает треть нефтяного импорта Поднебесной.

Серьезным игроком на континенте выступает Индия, имеющая давнюю историю присутствия в Африке. Голландцы привозили индийских рабов в Капскую колонию еще в середине XVII века. К 1980-м годам в Южной Африке проживало почти 800 тыс. индийцев, однако затем их количество сократилось до 350 тыс.: большинство под давлением режима апартеида перебралось в Европу[1051]. Наиболее тесные отношения у Дели с Анголой, Конго, Габоном, Камеруном и Нигерией. К 2014 году Индия контролировала 7 % африканского рынка телекоммуникационных услуг, 5 % — ширпотреба, 10 % — энергетического сектора Африки. По размерам инвестиций на континент занимала шестое место, а по объему внешней торговли — третье с 93 млрд долл. (211 млрд у Китая, 117 млрд — у Северной Америки, 61 млрд — у стран всей Латинской Америки)[1052].

В последнее время Россия начинает медленное возвращение в Африку, начало которому положили визиты Путина и Медведева в Марокко, ЮАР, Ливию, Алжир, Анголу, Намибию, Нигерию, Египет. С начала века товарооборот вырос в десять раз, достигнув 12 млрд долл., но это в 2 раза меньше, чем у Бразилии, в 4 раза меньше, чем у Индии, и в 16 раз — чем у Китая. 70 % объема торговли приходится на страны Северной Африки, причем в ней доминируют пищевые продукты и сырье, а также продукция нашей оборонки[1053]. Российские компании инвестируют в Африку, в 2012 году — в 8,5–9 млрд долл. Заявленный объем планируемых капиталовложений на 2013–2020 годы составляет 17 млрд долл.

Россия вносит вклад в программы помощи развитию. Была списана задолженность африканских стран на сумму 20 млрд долл., в том числе Эфиопии — 4,8 млрд, Ливии — 4,5 млрд, Алжиру — 4,3 млрд, Анголе — 3,5 млрд долл[1054]. В российских вузах обучается свыше 6,5 тысячи африканцев, из них половина — за счет федерального бюджета[1055].

«Россия возвращается в Африку с «низкого старта», — констатировал экс-спецпредставитель Президента по связям с континентом Михаил Маргелов. Советское влияние, основанное на льготных кредитах и подарках в виде плотин и прочего, не по силам российскому бизнесу, а государство этим не занимается… Требуется госэкономическая стратегия, для разработки которой нужны государственные усилия»[1056].

Южноафриканская соборность

Существует ли африканская цивилизация? Полагаю, что существует. А если нет — то складывается. И лидером ее выступает именно ЮАР. Расположенная на южной оконечности Африки, страна является 24-й по площади в мире (1,2 млн кв. км, сразу после Мали). Климатически очень разнообразна: от сухой пустыни Намиб до субтропиков на востоке у границы с Мозамбиком и побережья Индийского океана. Западная часть, состоящая из пустыни Калахари и болотистых приатлантических низменностей, малопригодна для обитания. Восточное побережье — равнина, где господствует муха цеце; эту часть страны следовало одолеть побыстрее на пути во внутренние районы. Там местность быстро поднимается, образуя Драконовы горы и переходя в большое внутренне плато, называемое вельд. Наилучшие для обитания земли, плодородные и богатые природными ресурсами, находятся именно там, а также на южных равнинах, примыкающих к Атлантическому и Индийскому океанам.

Первое упоминание о постоянном поселении европейцев датируется 1652 годом, когда Ян Ван Рибек от имени Голландской Ост-Индской компании основал деревню на «мысе Штормов», позднее получившем название мыс Доброй Надежды. Занятая торговыми операциями в Индии и Индонезии, компания в ту пору мало интересовалась Африкой и рассматривала стоянку, именовавшуюся Капстад, Капштадт или Кейптаун, лишь как пункт для отдыха моряков и ремонта кораблей на долгом пути из Европы на Восток и обратно («в кейптаунском порту с пробоиной в борту…»).

В XVII–XVIII веках туда — в климатическом смысле едва ли не самый благоприятный район Африки — начали прибывать колонисты из Нидерландов и Германии, французские гугеноты, спасавшиеся от религиозных преследований на родине. Они распахивали земли побережья, основывали животноводческие фермы. Постепенно переселенцы-буры (от нидерландского boer «крестьянин») продвигались в глубь континента оттесняя и истребляя немногочисленное местное население, в первую очередь, готтентотов. В Капскую колонию также свозились рабы из других голландских владений, в частности, из Индонезии и с Мадагаскара. Их потомков называются «цветными».

Постоянные стычки с англичанами заставили буров в массовом порядке отправиться в так называемый Великий трек вглубь континента, на плоскогорье-вельд. «Широкая экспансия, начало которой положило Великое переселение, стала в истории африканеров важнейшим событием, сопоставимым с завоеванием Дальнего Запада в США»[1057], — считал Фернан Бродель. Наиболее сильным противником являлось государство зулу, зулусов в провинции Наталь, которое под руководством короля Чаки — ныне одного из главных национальных героев, имя которого носит аэропорт в Дурбане, — сумело создать мощную боеспособную армию. Чака потерпел поражение в 1838 году. В местах расселения бантуязычных племен в середине XIX века возникли независимые республики Трансвааль и Оранжевая. На юге, где жили англичане и оставались колонисты-буры, в результате войн с зулусами и коса расширялись территории Капской колонии и заново созданной на побережье к северо-востоку от нее колонии Наталь. Южная Африка условно разделилась на две части: северную — бурскую и южную — английскую.

Открытие в конце 1860-х годов алмазных россыпей Кимберли (названных по имени британского министра колоний) и золота в Трансваале в 1880-х годах вызвало алмазную и золотую лихорадку и приток старателей со всего мира, что дало толчок экономическому развитию. Строились города, железные дороги, предприятия. Создавались мощные корпорации, одна из которых, Де Беерс (Бирс) во главе с губернатором Сесилом Родсом, стала практически монополистом в алмазном деле.

Буры ценили собственную независимость и привыкли распоряжаться чернокожими работниками по собственному усмотрению, активно сопротивлялись энергичному натиску англичан. В 1880–1881 годах произошла первая Англо-бурская война, буры сумели выстоять. В 1899–1902 годах — вторая война, которая стала всемирно известной благодаря романам Луи Буссенара «Капитан Сорви-голова» и «Похитители бриллиантов», где буры были представлены в качестве жертв насильственной колонизаторской политики Великобритании; и историческому труду Артура Конан-Дойла «Война в Южной Африке», защищавшему политику англичан. Следует заметить, что в России общественные симпатии были на стороне буров.

В Южную Африку отправились русские добровольцы, среди которых был и будущий лидер октябристов, спикер Государственной думы и военный министр Временного правительства Александр Гучков. Там он был ранен и попал в английский плен. Полурегулярные войска буров, несмотря на первоначальные успехи, все же проиграли лучше обученным и вооруженным англичанам, обладавшим к тому же подавляющим численным преимуществом. После этого буры обратились к тактике партизанской войны, противодействуя которой англичане создали сеть блокгаузов, а также стали отправлять бурских женщин и детей в первые в мире концентрационные лагеря.

После многолетних переговоров в 1910 году был образован Южно-Африканский Союз, куда вошли Капская колония, Наталь, Колония Оранжевой реки и Трансвааль. Хотя Союз был доминионом Британской империи (и в этом качестве участвовал в Первой мировой войне), буры — которых стали уже чаще называть африканерами — не только влились в руководство ЮАС, но и во многом задали тон ее внутренней политике. Расцвел апартеид, основанный на официально провозглашенной расовой дискриминации. «Южно-Африканский Союз — явление уникальное не только в Африке, но и вообще в мире, — пишет Леонид Васильев. — Это было многорасовое государство при законодательно зафиксированном политически-правовом и социально-экономическом превосходстве европейского населения, численно тогда составлявшего менее 20 % жителей страны (а с цветными и индийцами, наделенными некоторыми правами по сравнению с африканцами, но тоже дискриминируемыми по отношению к европейцам, около 30 %)»[1058].

По закону 1913 года исключительно за белыми закреплялось 87 % территории страны, африканцам запрещалось приобретать землю вне резерваций. Покидать их можно было только по специальным пропускам. Владеть участками арендованной земли разрешалось при условии отработки на землях хозяина. Негры принадлежали как бы к иной породе людей. Борьбу за политические права небелого населения возглавила национальная интеллигенция, авангардом которой с 1912 года стал Африканский национальный конгресс (АНК).

Окончательное легальное оформление политики апартеида произошло после победы Национальной партии на всеобщих выборах 1948 года под лозунгами «Южная Африка для белых». Закон о регистрации населения 1950 года предписал провести расовую регистрацию всего населения, которое официально разделялось на четыре группы — белые, африканцы (по терминологии того времени «банту»), цветные, азиаты (в основном — индийцы). Чернокожие были частично или полностью лишены прав на гражданство, на участие в выборах, на свободу передвижения (им было запрещено выходить на улицу после захода солнца, а также появляться в белых районах — то есть в городах — без особого разрешения властей), на смешанные браки, на нормальное медицинское обслуживание и образование (основные лечебные и образовательные учреждения находились в «белых» районах). При этом черное большинство населения, в числе которого были и отходники со всей Тропической Африки, имело относительно высокий по африканским стандартам уровень жизни.

В движении сопротивления ведущую роль сыграли черные активисты, такие как Стив Бико, епископ Десмонд Туту и Нельсон Мандела. Вооруженные отряды АНК, опиравшиеся на активную поддержку окружающих стран «прифронтовой зоны» были серьезной силой. Активистов АНК арестовывали и загоняли в подполье, запрещалась союзная ему Коммунистическая партия. В июле 1963 года был арестован Мандела — на ферме, где сейчас расположен музей его памяти. На процессе он заявил: «Я боролся против доминирования белых, я боролся против доминирования черных. Я воспевал идеал демократического и свободного общества, в котором все люди живут в гармонии и пользуются равными возможностями. Это идеал, ради которого я надеюсь жить, чтобы добиться его. И за него я готов умереть»[1059].

В 1961 году Южно-Африканский Союз стал независимой республикой (ЮАР), которая вышла из британского Содружества наций, во многом, из-за непринятия политики апартеида другими членами Содружества (членство ЮАР в Содружестве было восстановлено в 1994 году). ООН неоднократно в своих резолюциях признавала апартеид «южно-африканским фашизмом» и безуспешно призывала прекратить политику расовой дискриминации, угрожая санкциями. ЮАР стала уникальной страной, разработавшей ядерное оружие и впоследствии добровольно от него отказавшейся под одновременным давлением двух сверхдержав — Советского Союза (с наших спутников удалось засечь ядерные объекты) и Соединенных Штатов.

После крушения португальской империи в 1974 году исчезла зона европейского господства, отделявшая ЮАР от независимой Черной Африки. В соседних Анголе, Мозамбике появились связанные с Москвой марксистские правительства, которые с удовольствие предоставляли убежище представителям АНК и готовили их в вооруженной борьбе, а также кубинские войска, поддержанные Советским Союзом. Столица Мозамбика Мапуту, расположенная менее чем в 50 милях от границы ЮАР, стала главным операционным центром АНК.

Однако в годы «перестройки» Горбачев пришел к выводу, что не в интересах СССР поддерживать режим в Анголе, в чем можно было убедить и Фиделя Кастро. Москва вступила в переговоры с ЮАР, и в декабре 1988 года была достигнута договоренность о выводе кубинских войск из Анголы в обмен на выход оттуда и южноафриканских войск, а также на признание Преторией независимости Намибии. Горбачев также прекратил поддержку правительства Фрелимо в Мозамбике, после чего страна объявила об отказе от марксизма-ленинизма и о переходе к многопартийной демократии. Развал соцлагеря в 1989 году лишил АНК основных источников финансовой и военной помощи. Но он одновременно избавил Конгресс от репутации «троянского коня», продвигавшего советские интересы[1060].

В сентябре 1989 года президентом страны избран Фредерик де Клерк, который начал предпринимать активные действия для ликвидации системы апартеида. Многие дискриминационные законы были отменены, из тюрьмы выпущен Нельсон Мандела и другие борцы за свободу. В 1993 году после серии переговоров и соглашений было созвано Учредительное собрание, принявшее новую переходную конституцию, текст которой был опубликован 1 января 1994 года.

Лидеры современной ЮАР ведут отсчет истории от апреля 1994 года в неменьшей степени, чем Советский Союз вел отсчет от Октября 1917 года. Потому что в 1994 году прошли первые всеобщие выборы, победу на которых одержал Африканский национальный конгресс. В предвыборном манифесте АНК. говорилось о новой «нации, построенной в результате развития наших разных культур, верований и языков, как источнике нашей общей силы»[1061]. Президентом стал Мандела, а вице-президентом — де Клерк, который в 1996 году добровольно ушел в отставку. В парламенте большинство также досталось умеренному крылу АНК.

Сам Мандела, которому в тот момент исполнилось 76 лет, позволил лидерам АНК уговорить себя стать президентом только на один срок. Он сформировал правительство национального единства и провозгласил политику национального примирения. Цели проводившейся АНК национально-демократической революции заключались в том, чтобы добиться улучшения положения небелого большинства с помощью социалистических рецептов. Однако наиболее радикальные рецепты, связанные с национализацией и экспроприацией собственности белых, были отвергнуты. Современные эксперты утверждают, что «почти мирная трансформация Южной Африки из расистского авторитарного государства в мультирасовую демократию является одним из самых неожиданных политических событий двадцатого века»[1062].

Позиция Манделы заключалась в том, чтобы от расистского общества перейти не к многорасовому, а безрасовому[1063]. Десмонд Туту провозгласил, что Южная Африка — «радужная нация». В 1996 году вице-президент Табо Мбеки в речи по поводу принятия конституции, включил всех жителей республики — зулусов, коса, кои, сан, цветных, африканеров и даже китайцев — в единый образ африканца[1064]. Мбеки был избран лидером АНК и стал президентом страны в 1999-м.

В Конституции подтверждалось равенство всех перед законом, но одновременно в Билле о правах предусматривалась возможность принятия «законодательных и прочих мер, направленных на защиту или продвижение лиц или категорий лиц, пострадавших от несправедливой дискриминации». С 1996 года правительство резко ускорило проведение политики «позитивных действий». В течение полутора-двух лет 22,2 тысячи служащих центрального аппарата, 25,8 тысячи — служащих провинциальных администрации и 15,5 тысячи учителей были отправлены на пенсию. В 1997–1998 годах было сменено все высшее руководство армии и военной разведки, в подавляющем большинстве — белое. При отсутствии местных черных кадров на руководящие посты зачастую назначались черные кандидаты-иностранцы даже в ущерб квалификации. В непростом положении оказались те виды искусства и культуры, которые не были сочтены подлинно африканскими. В конце 1990-х годов начали сворачиваться «европейские» симфонические оркестры и театральные труппы.

В 1985–2005 годах из ЮАР уехало около 0,9 млн белых, в основном, в возрасте до 40 лет, а также множество индийцев. Согласно списку вакансий по «редким» специальностям за 2007 год, опубликованному Министерством труда, стране не хватало около миллиона специалистов: инженеров, техников, технологов, врачей, медсестер, учителей, преподавателей вузов, менеджеров, управляющих ферм, квалифицированных работников ферм и т. д.

Мбеки — коса по национальности — выступил архитектором новой схемы культурных изменений, которую он назвал «Африканским ренессансом». Его целями были: бороться с мнением, будто Африка отличается от других континентов и уступает им в развитии; доказывать, что Африка может меняться и возрождать африканское достоинство; демонстрировать, что африканцы берут ответственность в свои руки, признают ошибки и работают над их исправлением; бороться с позорящими Африку явлениями, как, например, геноцид в Руанде; вновь почувствовать душу Африки; сделать реальной связь между Африкой и правами человека; показывать гордость африканским наследием, но и способность к модернизации. Энн Бернсайн из Центра развития и предпринимательства в Йоханнесбурге подчеркивала, что «Африканский ренессанс» — и политический инструмент, и глубоко прочувствованное убеждение президента Мбеки и членов его круга. Однако данные опросов показывают, что эта идея оказывала небольшое влияние на население в целом[1065].

В это же время началась пропаганда «убунту», что можно перевести с языка зулу как «человечность», «совместность» (близко по значению к нашей «соборности»). «I am because we are». Епископ Туту, лауреат Нобелевской премии мира, пояснял: «Человек с убунту открыт и доступен для других, он не страдает от того, что другие лучше и способнее, и все это — на основе глубокой убежденности, идущей от понимания, что он принадлежит великому целому»[1066]. Сегодня «убунту» считается африканской идеологией и африканским образом жизни, существовавшими якобы до прихода белого человека.

Рост экономики в 1995–2005 годах составлял 3,5 % в год, а в последующие два года повысился до 4,5 %; ежегодно создавалось около 300 тыс. новых рабочих мест в легальном секторе экономики и еще около 200 тыс. — в сером. Было введено бесплатное базовое школьное обучение, созданы медпункты в сельской местности, беднота получила бесплатный доступ к определенному минимуму электроэнергии и воды. Доля черных студентов выросла с 42 до 60 %. В рамках Программы реконструкции и развития правительство построило больше миллиона жилых домов для бедных. Около 10 млн человек получали различные пособия и гранты. Но критики Мбеки рисовали и другую картину: в стране в среднем убивали 50 человек в день; 1000 человек в день умирало от СПИДа, причем ответственность возлагалась лично на Мбеки, долгое время отказывавшегося признавать принятые в мире методы лечения этой болезни и внедрять их в систему здравоохранения; колоссальные уровни безработицы и социального неравенства (автомобиль был у 93 % белых семей и только у 10 % черных)[1067].

На заседании Национального исполкома АНК 20 сентября 2008 года большинство настояло на «отзыве товарища Мбеки» с поста президента, и менее чем за год до очередных общенациональных выборов он подал в отставку[1068]. На парламентских выборах в 2009 году АНК набрал 65,9 % голосов, в основном черных избирателей, и Зума возглавил страну. Политическая база его поддержки за пределами АНК включала в себя крупнейшее профсоюзное объединение КОСАТУ, Южно-Африканскую коммунистическую партию и две наиболее массовые молодежные лиги — АНК и ЮАКП.

Сторонники Зумы праздновали победу и не стеснялись говорить, что наступила новая политическая эра, когда страной будут править зулусы. Он также подтвердил свою приверженность зулусским традициям, включая и многоженство (у него восемь жен, из которых шесть — официальные).

Современная ЮАР позиционирует себя как континентального лидера. И у нее есть для этого основания. У страны самая развитая экономика в Африке. Хотя территория ЮАР составляет всего 3 % от площади Африки, на ней сконцентрировано 40 % промышленного производства, 30 % ВВП, половина выработки электроэнергии и 45 % добычи полезных ископаемых континента. Доля ЮАР в экспорте стран Африки составляет приблизительно 17 %, а в общем импорте — 18 %. Южная Африка — единственный представитель Африки в «большой двадцатке».

Количество южноафриканцев, живущих в состоянии крайней нищеты сократилось с 41 до 31 %[1069]. Рост ВВП в 2015 году ожидается на уровне 3,4 %, инфляция — 5,4 %, дефицит бюджета не превысит 4 %. ВВП на душу населения оценивается в 7,48 тысячи долл. (13,53 — по ППС)[1070]. Государственные расходы составляют 31,5 % от ВВП.

Южная Африка на 39-м месте в рейтинге стран журнала Forbes по удобству ведения бизнеса (Россия — на 86-м). И это при том, что в ЮАР установлен относительно высокий подоходный налог (до 40 % в зависимости от уровня дохода).

Своему опережающему развитию ЮАР во многом обязана богатству природных ресурсов. Их разведанные запасы руководство страны оценивает суммой в 2,5 трлн долл., и хватит их больше, чем на столетие. Больше 30 % экспорта приходится на горнодобывающую промышленность[1071]. Доля страны в общемировом производстве платины достигает 79 %, кианита — 60 %, хромовой руды — 42 %, палладия — 41 %, вермикулита — 40 %, ванадия — 35 %, циркония — 32 %, рутила и ильменита — по 19 %, марганцевой руды — 14 %, золота — 9 %[1072]. Не растрачены крупные запасы алмазов, асбеста, никеля, свинца, урана, угля. Главный экспортный продукт в стоимостном выражении — платина. Основные статьи импорта — нефть, продукция химической промышленности.

В отличие от многих других африканских стран ЮАР обладает развитой инфраструктурой, на страну приходится более 25 % от общей протяженности железных дорог и 20 % — всех асфальтированных дорог в Африке. «Южно-Африканские авиалинии» — крупнейшая авиакомпания континента. Значительны достижения страны в ветеринарии, агробиологии, биотехнологиях, химии, энергетике, гео– и астрофизике, металлургии, машиностроении. Около 30 % необходимого стране жидкого топлива производится из угля на заводах корпорации САСОЛ, которая является мировым лидером в этой области. Ведутся активные исследования в области солнечной энергетики, нанотехнологий, создания сверхпрочных и сверхлегких композитных материалов[1073]. Страна электрифицирована на 81 %, ощутимый прогресс по сравнению с 2000 годом, когда этот показатель составлял 63 %.

Финансовая система ЮАР является самой развитой в Африке. 10 южноафриканских банков в 2013 году входили в число 500 крупнейших в мире: Фондовая биржа в Йоханнесбурге является одной из 15 крупнейших мира. Общая капитализация южноафриканских кампаний превысила 1 трлн долл., что почти втрое больше, чем в 1994 году[1074].

Фирмы ЮАР управляют национальной железной дорогой в Камеруне, электроэнергетическими компаниями в Танзании, Руанде и Камеруне, владеют электростанциями в Зимбабве, Замбии и Мали, добывают золото в Мали и ведут разведку нефти в Экваториальной Гвинее, строят дороги и мосты в Малави и Мозамбике, газопровод между континентальным шельфом Мозамбика и ЮАР; контролируют банки, телекоммуникационные компании, пивоварни, супермаркеты и гостиницы по всей Африке, обеспечивают телевизионными программами большинство стран континента. Железнодорожная компания «Спурнет» имеет контракты в более чем 15 странах Африки. Компания «Шопрайт холдингс» стала крупнейшим на материке поставщиком продовольствия с 1421 магазином в 17 странах Африки. Горнодобывающие компании ЮАР, крупнейшая из которых — «Англо-Америкэн», за последние годы вложили в промышленность ряда стран — в Гану, Танзанию, Мали, Замбию, Зимбабве, Намибию и Ботсвану — более 5 млрд долл[1075].

Основными торговыми партнерами ЮАР за пределами Африки традиционно являлись США и Европейский союз, а среди его членов, в первую очередь, Великобритания и Германия. Однако все большая ставка в ЮАР делается на активизацию сотрудничества со странами БРИКС. КНР, которая стала инициатором включения ЮАР в состав объединения, является главным торгово-экономическим партнером и инвестором. Объем двустороннего товарооборота составляет почти 21 млрд долл., а взаимных инвестиций — 7 млрд. В рамках «всеобъемлющего стратегического партнерства» достигнуты договоренности об увеличении китайских инвестиций в промышленность, инфраструктуру и энергетику, включая участие в строительстве АЭС и передаче ядерных технологий[1076].

ЮАР полностью обеспечивает внутренние продовольственные потребности, а также является одним из ведущих экспортеров сельхозпродукции. Одних фруктов вывозится 140 видов. И это при том, что только 15 % площади пригодно для использования.

Считается, что белые владеют 80 % сельскохозяйственных угодий страны. В действительности эта цифра не учитывает территорию бывших бантустанов, большая часть земли в которых находится в «традиционном пользовании» общин и в ведении вождей. Конституция подтвердила принцип частной собственности, в том числе и на землю. Но при этом правительство поставило цель перераспределить в пользу черных 30 % товарных ферм, что заставляет оппозицию говорить об угрозе «зимбабвизации» Южной Африки[1077].

Демографическая структура благоприятная: число людей трудоспособного возраста сильно превышает количество зависящих от них детей и пожилых людей. Рождаемость среди белых начала падать еще в 1950–1960-е годы, а среди африканцев — в 1970–1980-е, опустившись к моменту обретения независимости до 2,5 ребенка на одну женщину. Население растет менее чем на 1 % в год, причем рост постоянно замедляется[1078].

Однако ситуация с занятостью близка к катастрофической. Безработица на очень высоком уровне — от 25 до 43 % в зависимости от методики подсчета. Это является источником молодежных протестов. Забастовочное движение было подстегнуто расстрелом полицией 34 шахтеров во время незаконной забастовки 16 августа 2012 года. В начале 2014 года бастовали 80 тысяч шахтеров платиновых шахт, требовавших повышения зарплаты[1079].

Эпидемия СПИДа поразила ЮАР едва ли не сильнее, чем любую другую страну мира (хуже только в Свазиленде, Ботсване и Лесото). Число зараженных достигало 18 % взрослого населения, а к настоящему времени после принятых мер стабилизировалась на отметке в 10 %. Средняя продолжительность жизни в стране — 49 лет, что выше, чем в 2000 году, когда составляла 43 года. Нетипичный демографический факт: у женщин она меньше — 48 лет, чем у мужчин — 50 лет.

Уровень социального расслоения в ЮАР — один из самых высоких на Земле. Около 15 % жителей абсолютно ни в чем себе не отказывают. Огромные поместья и плантации, роскошные кварталы вилл на океанском побережье радуют самый избалованный глаз. В Кейптауне и окрестностях множество резиденций мировых знаменитостей, включая Элтона Джона или Леонардо Ди Каприо.

При этом половина населения — в основном, черные — живут в нищете. Либо в первобытных условиях бушей, голой пустыни. Либо в грязных тауншипах — скоплениях жестяных коробок, которые подбираются к границам крупных городов. Впрочем, для вырвавшихся из бушей людей тауншипы, куда проведены бесплатные вода и электричество, являют собой мощнейшие социальные лифты. У их обитателей появляется возможность найти работу в городе, а значит, вырваться из бедности. К категории бедных относят 85 % черного населения, тогда как 87 % белых считаются представителями среднего класса и выше[1080].

Примерно 15 млн южноафриканцев получают социальные гранты от государства. В массовом порядке выплачиваются детские пособия — от 12 до 15 рандов на ребенка в день. При этом Зума не устает повторять, что ЮАР — не «государство благосостояния», а «государство развития», где помощь должна оказываться тем, кто сам хочет помочь самому себе.

Очень высок уровень преступности, особенно в бедных районах. Хотя число убийств сократилось за последние 15 лет вдвое, их уровень остается одним из самых высоких в мире — 30,9 на каждые 100 тысяч человек (по сравнению с 4,7 в США)[1081]. К тауншипам приближаться настоятельно не рекомендуется. В больших городах гулять по улицам сравнительно безопасно, не в последнюю очередь из-за многочисленных полицейских постов и патрулей.

Весьма спорной оказалась программа «экономического укрепления черных». Некоторые злые языки даже прозвали ее «экономическим укреплением Зумы» после того, как пара крупных программ в угольной отрасли сильно помогла двум представителям семьи президента. Но и успехи налицо. В 2014 году черные составляли 40 % менеджеров южноафриканских компаний, в 1994 году таковых было лишь 4 %.

Подлинным триумфом национального духа явился чемпионат мира по футболу 2010 года. Весь мир услышал теперь уже легендарные вузузелы. Чемпионат был организован на высоком уровне, хотя основные прибыли, как водится, получила ФИФА. Ведущие же города страны, где прошли основные матчи, прикидывали, как закрыть бюджетные дыры. Их оставили как строительство спортивных и других объектов, так и возросшие в период чемпионата требования о повышении заработной платы, которые дружно выдвинули все крупнейшие профсоюзы работников государственного и муниципального секторов (в ту минуту никто не посмел им отказать). Но страна, первая в Африке принявшая это важнейшее для сотен миллионов спортивное событие, уже навсегда вписала свое имя в историю, что только подкрепляло ее претензии на континентальное лидерство.

Многие эксперты, включая и российских, прогнозируют сползание страны в системный кризис. Среди предпосылок этого называют исчерпание основных фондов, оставшихся от времен апартеида и мало обновлявшихся с тех пор; зависимость экономики спроса на сырье; опережающее развитие сферы услуг в ущерб промышленности; снижение иностранных инвестиций; отток квалифицированных кадров, в особенности белых; хроническая бедность и безработица; огромные расходы на социальные программы; высокий уровень преступности и насилия.

По численности населения ЮАР находится на 26-м месте в мире — 53,1 млн человек в 2014 году. Это — одна из самых этнически разнообразных стран Африки. Первая перепись в стране проводилась в 1911 году. Тогда доля белых составляла 22 %. К 1980 году этот показатель снизился до 18 %. По переписи 2010 года, белые составляли 9,2 %, черные — 79,4 %, цветные (мулаты и потомки жителей Юго-Восточной Азии) — 8,8 %, индийцы — 2,6 %. Численность белых уменьшается, главным образом, за счет их эмиграции в Северную Америку, Европу, Австралию и Новую Зеландию. А доля черного населения растет больше всего за счет притока людей из стран Тропической Африки. Не случайно, что сильны антииммигрантские настроения: в 2015 году прошли массовые погромы магазинов, принадлежавших выходцам из соседних африканских стран[1082].

Этнокультурная пестрота затрудняет выработку общей идентичности. Вскоре после обретения свободы, по опросам, абсолютное большинство южноафриканцев считали себя, прежде всего, африканцами, зулусами, коса, христианами и т. д. Лишь очень небольшая часть — в основном, англоязычные белые и небольшое число цветных — называли себя южноафриканцами. Через десятилетие другой опрос показал, что 72 % жителей страны редко общаются или вовсе не общаются вне работы с представителями других расовых групп, а 40 % им не доверяют. Но и тех, кто считает, что важно создать единую нацию, стало много — 76 %[1083].

В стране нет доминирующего религиозного большинства. По данным 2010 года, к приверженцам сионских церквей относили себя 10 % граждан, к пятидесятникам — 7,5 %, к католикам — 6,5 %, методистам — 6,8 %, голландским реформатам — 6,7 %, англиканам — 3,8 %, мусульманам — 1,3 % и т. д. По Конституции, государственными в ЮАР признаны 11 языков (третья страна по этому показателю после Индии и Боливии). Соответственно, у ЮАР существует 11 официальных названий. Впрочем, несмотря на столь широкое меню, наиболее националистически настроенные южноафриканцы предпочитают двенадцатое название — Азания, которое никак не напоминает о колониальных временах.

В теории у всех языков равные права, но в жизни не так. Заметного развития языков банту не происходит, хотя появились бантуязычные школы и телеканал. Положение африкаанс, который считается языком колонизаторов, изменилось в худшую сторону, хотя это родной язык не только африканеров, но и большого количества цветных. Африканеры жалуются, что их предки «вычеркнуты из истории или представлены ее единственными злодеями». Кампанию по перемене названий городов, улиц, аэропортов и т. д., развернувшуюся в 2008 году, африканеры сочли «сознательной пощечиной». Зато начал процветать английский язык. Только за первые пять лет свободы количество печатных изданий на африкаанс сократилось на 70 %, на зулу — на 60 %, а на английском выросло на 60 %. К рубежу веков теле-и радиопрограммы на английском языке составляли больше 70 %, на африкаанс — 8 %, на языках группы сото/тсвана — 3,5 %. Обучение в 80 % средних школ велось на английском языке, в 16 % — на африкаанс[1084].

Весьма примечательны политическая и правовая системы ЮАР. Начнем с того, что в ней несколько столиц. «Основной» считается Претория, там расположено правительство. Две другие ветви власти располагаются в городах, которые тоже называют столицами: парламент — в Кейптауне, Верховный суд — в Блумфонтейне.

Такое обилие центров власти объясняется обстоятельствами образования Южно-Африканского Союза — из британских владений со столицей в Кейптауне, Оранжевого государства со столицей в Блумфонтейне и Южно-Африканской Республики (Трансвааля) со столицей в Претории. При их слиянии никто не был обижен. До 1994 года ЮАР была федерацией и делилась на 4 провинции — Капскую, Наталь, Оранжевое свободное государство и Трансвааль. Современная Южная Африка — унитарное государство, на территории которой девять провинций.

Правовая система ЮАР вобрала в себя элементы сразу трех правовых семей: романо-германской, англо-саксонской и традиционной. ЮАР — одна из немногих стран мира, где действует уголовное право по английскому образцу. Оно не кодифицировано. Судебная система состоит из Верховного апелляционного суда, высоких судов и судов магистратов. В правовых нормах удивительным образом соседствуют небывалый по африканским меркам либерализм с весьма несовременными нормами. Так, в 1990-е годы в ЮАР — единственной стране на континенте — были легализованы однополые браки. В то же время до сих пор официально применяется физическое наказание несовершеннолетних — в виде порки.

ЮАР — парламентская республика. Президент в своих решениях по большинству вопросов должен опираться на поддержку парламента. Он состоит из двух палат — Национального совета провинций (верхняя палата — 90 членов) и Национальной ассамблеи (400 членов). Члены нижней палаты избираются по пропорциональной системе: половина депутатов баллотируется по общенациональным партийным спискам, половина — по провинциальным. В Национальный совет провинций каждая из них, независимо от численности населения, посылает десять членов. Правительство формируется большинством в нижней палате: лидер победившей партии становится президентом.

5 декабря 2013 года в возрасте 95 лет скончался Нельсон Мандела, и его уход был большой потерей для ЮАР, и не только. 7 мая 2014 года страна в пятый раз пришла на выборы. Победу вновь одержал АНК. И не потому, что популярен Зума, оказавшийся в центре очередного скандала о 20 млн долл., потраченных им на перестройку собственной виллы. Популярен АНК — партия Манделы. Конгресс ставит себе в заслугу, что за двадцать лет экономика выросла втрое, было построено 3,7 млн домов, а 15 млн — получают социальные гранты[1085]. При всех трудностях, с которыми сталкивается страна, подавляющее большинство черного населения сегодня чувствует себя значительно лучше, чем 20 лет назад.

Главная оппозиционная партия — либеральный Демократический альянс — получила на выборах 22 % голосов. Ее электорат состоит наполовину из белых, на 27 % — из цветных на 20 % — из черных, 3 % — индийцев. В мае 2015 года ушла в отставку многолетняя лидер партии Хелен Зилли, и впервые ее возглавил черный политик — 34-летний Ммуси Миймане, что должно сделать ДА конкурентоспособной силой не только в Западном Кейпе, где партия является правящей, но в масштабе всей страны. Вызов монополии АНК бросают и Борцы за экономическую свободу во главе с бывшим лидером его молодежной лиги популистом Джулиусом Малемой[1086].

Оппозиция и западные страны критикуют руководство ЮАР за дефицит демократии и коррупцию, а также поддержку национально-освободительных движений и их лидеров, даже тогда, когда они превращаются в единоличных лидеров или даже диктаторов. Не всем понравилось, что Южная Африка пыталась выступить посредником в ливийском конфликте. «Теперь это уже только для протокола, но усилиям Африканского Союза никогда не был дан шанс. Военным действиям было отдано предпочтение над мирными средствами»[1087], — возмущался Зума на Генеральной Ассамблее ООН в сентябре 2011 года.

Именно претензии на африканское лидерство являются главной движущей силой укрепления оборонных усилий. ЮАР наращивает свои военные расходы, необходимые для обеспечения расширяющихся международных обязательств. В последние годы военнослужащие ЮАР участвовали в миротворческих и восстановительных миссиях в Бурунди, Кот д’Ивуаре, Демократической Республике Конго, Эфиопии, Эритрее, Непале и Судане, а также в операциях по поддержанию порядка во время выборов на Каморрах, в ДРК, на Мадагаскаре и в Лесото[1088]. В 2011 году 2,2 тысячи южноафриканских военных находились за пределами страны в двух миротворческих миссиях — в ДРК и Судане, а также осуществляли вспомогательные операции в Центрально-Африканской Республике и помогали Мозамбику бороться с пиратством в Мозамбикском проливе[1089].

В 2009 году была поставлена цель увеличить долю оборонных расходов с 1,2 до 1,7 % от ВВП за четыре года. Основной приоритет — легкие моторизованные силы, разведывательные и инженерные подразделения, необходимые для поддержки заграничных операций, авиационные силы доставки. Второй уровень задач — механизированная пехота, артиллерия, бронетехника и другие компоненты ведения обычных наземных операций[1090]. Численность вооруженных сил на 2014 год — 62,1 тысячи человек, из них 37,15 — в армии, 6,25 — на флоте, 10,7 — в ВВС и 8 тысяч — в рядах Южноафриканской военно-медицинской службы. Военный бюджет составил 47 млрд рандов, более 5 млрд долл[1091].

Второй по значимости внешнеполитический приоритет — отношения по линии Юг-Юг. Здесь наибольшее внимание уделяется сотрудничеству в форматах ИБСА (Индия, Бразилия, Южная Африка), Группы стран Африки, Карибского бассейна и Тихого океана (АСР), стран Британского Содружества (членство в Содружестве было восстановлено в 1994 году), расположенных в Южном полушарии.

В контексте многополярности весьма высоко оценивается и роль БРИКС. «Изначальная концепция БРИК развилась в мультисекторальную дипломатическую силу, вызывающую количественные и качественные изменения в системе глобального управления»[1092], — подчеркивал Зума в апреле 2011 года на саммите в Санья, где Южная Африка обрела полноправное членство в БРИКС. Он также не преминул напомнить, что «два десятилетия назад Южная Африка все еще находилась в центре борьбы за освобождение. Бразилия, Российская Федерация, Индия и Китай твердо поддерживали наш порыв к свободе. Сегодня мы встретились как одно целое, мы встретились как партнеры»[1093].

Следующий приоритет — Азия, где выделяют Китай, Индию и Японию, выступающих ведущими инвесторами в Южную Африку и одними из крупнейших торговых партнеров. Активные связи поддерживаются также со странами АСЕАН, особенно — с Индонезией, Малайзией и Вьетнамом, а также с Южной Кореей.

Большое значение для ЮАР имеют страны Европейского союза, на которые приходятся треть всей внешней торговли, 40 % экспорта, 70 % прямых иностранных инвестиций. Оттуда продолжает поступать помощь на цели развития. Отношения с ЕС и его странами-участницами определяется как стратегическое партнерство. В европейском контексте рассматриваются и двусторонние отношения с Россией и Турцией, за которыми признается «важная роль в глобальной и региональной политике».

ЮАР выдвигается на роль основного партнера России на континенте. Однако отношения остаются на более низком уровне, нежели ожидалось, учитывая престиж России во время освободительной борьбы. Борис Ельцин еще до апреля 1994 году активно заигрывал, а затем поспешил установить дипломатические отношения со «старым режимом», что не могло не наложить негативный отпечаток на развитие двусторонних отношений с освободившейся от режима апартеида Южной Африкой. Потребовалось несколько лет, чтобы в ЮАР преодолели недоверие к либеральной Москве. Визит Нельсона Манделы в Москву состоялся лишь в 1999 году[1094].

Этапным событием в двусторонних отношениях стал официальный визит президента Путина в ЮАР 5–6 сентября 2006 года. Это была первая в истории поездка руководителя Российского государства в Африку южнее Сахары. В августе 2010 года президент ЮАР Джейкоб Зума посетил Москву с официальным визитом, прихватив с собой 11 министров и более ста человек, представлявших банковский, финансовый, оборонный, аэрокосмический сектора, отрасли энергетики, инжиниринга, информации и связи, образования. В ходе встречи Зумы и Путина во время саммита БРИКС 2013 года были подписаны: Совместная декларация об установлении всеобъемлющего стратегического партнерства, Соглашение о сотрудничестве в области энергетики, Меморандум о сотрудничестве в отношении металлов платиновой группы и многие другие.

На очередной встрече в Сочи в мае 2014 года было отмечено, что в 2012 году товарооборот вырос на 66 % и достиг почти 1 млрд долл., и столь же российские компании вложили в южноафриканскую экономику[1095]. Основная доля российского экспорта приходится на черные и цветные металлы, удобрения, древесину, инструменты, искусственный каучук, оборудование, приборы оптические и медицинские. В российском импорте из ЮАР преобладают продовольственные товары и сельхозсырье, черные металлы, руды, продукты химической индустрии, алкогольные и безалкогольные напитки[1096].

Россия предлагает помощь в создании в ЮАР атомной промышленности — от добычи сырья, строительства АЭС и исследовательских реакторов до проектирования и собственного производства атомного энергооборудования. Российский фонд фундаментальных исследований и Национальный исследовательский фонд ЮАР объявили совместный конкурс по 14 проектам по таким направлениям, как фундаментальные проблемы лазерной обработки материалов, физика тяжелых ионов, нейтронно-активизационный анализ в экологических исследованиях, новые подходы к поиску и разработке лекарственных средств, исследование методов эффективного использования высокопроизводительных вычислительных систем и др[1097].

Хантингтон в свое время писал: «Территория, ресурсы и месторасположение делают потенциальной стержневой страной Нигерию, но ее межцивилизационная разобщенность, невероятная коррупция, политическая нестабильность, диктаторское правительство и экономические проблемы крайне затрудняют ей эту роль, хотя время от времени эта страна в ней оказывалась. Мирный переход ЮАР от апартеида, промышленный потенциал этой страны, высокий уровень экономического развития по сравнению с другими африканскими странами, ее военная мощь, природные ресурсы и система политического управления с участием белых и чернокожих — все это делает Южно-Африканскую Республику явным лидером Южной Африки, вероятным лидером англоязычной Африки и возможным лидером всей Африки ниже Сахары»[1098].

Спустя двадцать лет можно сказать, что профессор — увы, ныне покойный — был прав.

Эпилог. «Каждая цивилизация имеет свой генетический код»

Беседа редактора с автором книги.

– Владислав Дорофеев: Действительно, вас назвали в честь деда, Вячеслава Молотова?

– Вячеслав Никонов: Конечно.

– ВД: Вас называют биографом вашего деда. И это заслуженно. Вы уже написали и пишите еще одну книгу о Вячеславе Молотове. Что главное для вас в жизни вашего деда?

– ВН: Дед для меня живой человек, а в человеке все главное. И сам человек, и его мысли, поступки.

– ВД: А можете сформулировать типологические черты Молотова-политика и основные характеристики профессии. Вы же потомственный политик. Один из редких случаев.

– ВН: Я стал политиком, когда перешел на работу в аппарат президента. Это было еще в советское время, позднее горбачевское. Дед меня старше на 66 лет, он жил совершенно в другую эпоху. Он как политик формировался в революционную эпоху, был революционером. Коим я никогда не был. И не собираюсь быть. Дед занимал высочайшие государственные посты, был вторым человеком в государстве. И уровень тех задач, которые он решал, и объем полномочий, которыми он обладал, были значительно больше, чем я когда-либо в своей жизни имел или буду иметь. Он был политиком эпохи однопартийной системы, я стал политиком в эпоху плюрализма, выборов, конкуренции и т. д. Дед жил и в более жесткое, суровое время, когда были нужны другие принципы, навыки.

В то же время и многие мои принципы совпадают и взяты у него. Отдавать себя всего своему делу. Быть честным, порядочным, любящим свою страну, служить ей. Да, это принципы, которые я впитал с молоком матери.

ВД: Что это за принципы?

Политика имеет отношение ко всему. Она пронизывает все пласты жизни, и поэтому главное качество политика — иметь представление об очень широком круге вопросов. Кроме того, политик — это человек, который принимает решения. И главное, чем я отличаю политика от чиновника, это человек, который ставит цель и добивается ее реализации. А чиновник, это человек, который потратит полжизни, объясняя, почему что-то нельзя сделать. И почему это противоречит тому, сему, закону естества, ГК или еще чему-то.

– ВД: Но это не обязательно исключает чиновника, который будет идти к той же цели.

– ВН: Нет. Но политик проявляет политическую волю. А чиновник, как правило, этого не делает, в этом основное отличие.

– ВД: Вы прошли через несколько эпох. Вы работали в ЦК КПСС!

– ВН: Работал.

– ВД: В аппарате советского президента, сейчас вы в «Единой России», и как её представитель возглавляете в ГД комитет по образованию. То есть вы так же, как ваш дед, вполне успешно вписываетесь в существующие эпохи и сопутствующие им системы политические? И при этом остаетесь человеком?

– ВН: Насчет успешно, это вы сильно сказали.

– ВД: Я утрирую.

– ВН: В одном 1991 году я терял работу 4 раза. Бывали взлеты и падения. Да, бывает, люди ломаются на этом пути. Но надо просто идти дальше.

– ВД: За счет чего?

– ВН: В этом и заключается специфика политической профессии: привыкнуть к неизбежности и взлетов, и падений. В книге Дейла Карнеги «Как перестать беспокоиться и начать жить» есть глава «Никто не будет бить дохлую собаку». То есть, когда тебя начинают бить, ты понимаешь, что еще не все потеряно, потому что это значит, что ты не дохлая собака. А кожа должна быть толще, чем у носорога.

– ВД: Понимаю.

– ВН: И в этом смысле способность держать удар, встречать стойко превратности судьбы, относиться к этому, как к должному, не опускать руки ни при каких ситуациях, не считать, что есть безвыходные положения. При этом стараться не изменять себе, не предавать свои принципы, сохранять достоинство.

– ВД: Почему вы единственный из своего поколения советских мальчиков-мажоров остались, встроились во власть, стали политиком профессиональным? Или кто-то еще есть?

– ВН: Не знаю никого. Почему? Разные причины. Это вопрос преодоления. В том числе и себя. В кругу моих сверстников было много людей, мягко говоря, ленивых, избалованных, не стремящихся к каким-то собственным достижениям. Опять же это вопрос характера, жизненных обстоятельств. Я рос в семье врага партии. После 1957 года дед был в опале, отец долгое время был безработным, семья невыездная, под колпаком. Постоянно надо было что-то доказывать. И, конечно, мне было у кого учиться. Дед занимал ключевые позиции в стране очень долго, был политиком очень большого калибра. Он был искренним борцом за свое дело, за страну и т. д. Не был карьеристом. Был человеком принципов. И пытался это донести и до меня. Потом он меня воспитывал достаточно твердо.

– ВД: А вы все три поколения жили в одной квартире?

– ВН: Мы жили на одной лестничной площадке.

– ВД: На Грановского, 3?

– ВН: Да. Но в последние годы жизни дед жил в Жуковке, на даче, и выходные, как и большую часть лета, я проводил у него. На втором этаже дачи у деда был кабинет, и спальня одновременно, и рядом на лестничной площадке, была моя кровать. Так вот попробовал бы я с речки опоздать на обед.

– ВД: Среди важнейших качеств политика вы упомянули способность принимать решения. Но это означает, что могут быть решения, которые будут вызывать оторопь и у современников, и у потомков. Ваш дед подписывал расстрельные списки. Руководствуясь какими принципами?

– ВН: Государство имеет монополию на применение насилия. Люди, которые государство воплощают, находясь на вершине власти, принимают решения, связанные с применением насилия. В любом случае, хочешь ты этого или нет. Вопрос в степени этого насилия. Слава богу, мне в жизни своей не доводилось принимать подобного рода решений. Я понимаю, какая это степень ответственности, какая степень ответственности на человеке, отдающем приказ, например, о начале войны, которая возможно, приведет к гибели миллионов человек.

Расстрельные списки утверждались на заседаниях Политбюро, на которых в соответствии с ленинской традицией председательствовал и подписывал их протоколы председатель Совнаркома, т. е. глава правительства, которым был в свое время Ленин. В 30-е годы Молотов был главой правительства, поэтому он председательствовал на заседаниях Политбюро, и подписывал документы, которые принимались на Полибюро.

Естественно, не члены Политбюро готовили эти списки. Списки готовили спецслужбы и правоохранительные органы, и на утверждение вносили уже вынесенные приговоры. Считал ли дед, что эти списки были безошибочными? Нет, не считал. Он говорил, что ошибки были безусловно, и серьезные. В его логике репрессии — одно из направлений подготовки страны к неизбежной войне. Фашизм на пороге, война идет на Дальнем Востоке, война идет в Испании, гитлеровская машина нависла над страной, надо чистить ряды.

К тому же это были люди, прошедшие жуткую гражданскую войну, которая унесла куда больше жизней, чем репрессии, и наложила колоссальный отпечаток на методы, психику. Кстати, дед неоднократно мне говорил, что Сталин был мягче Ленина, заметно мягче.

– ВД: Это означает, что политик вынужден принимать решения, которые работают на цель, которой он сам служит.

– ВН: По принципу: цель оправдывает средства? Нет, я так не считаю. Цель не может оправдывать средства.

– ВД: Но из ваших слов именно это следует.

– ВН: Дед не оправдывал репрессии, а уж тем более не оправдываю их я. Он говорил, что действительно было очень много ошибок, но было действительно и много врагов.

– ВД: И все-таки, возвращаясь к вам, к вашей жизни, вашей политической карьере. В вашей политической деятельности приходилось ли совершать действия, которые потребовали бы от вас запредельного напряжения, за рамками вашего опыта, вашего кругозора и знаний, морали?

– ВН: Я не принимал никаких решений, которые требовали бы от меня сверхчеловеческого напряжения.

– ВД: Вы мне как-то рассказывали, как ваш дед смеялся над современными ему политиками. Он все-таки довольно долго прожил. Успел насмотреться телевизора. А вот ваша политическая фора, семейственность политическая, какой дает вам инструментарий в оценке современных политиков?

– ВН: Я насмотрелся на политиков разных стран. Порой, когда мы начинаем смеяться над своими политиками, мы просто недостаточно встречались с политиками других государств. Например, с американскими. Наблюдая сейчас за заседаниями украинской Верховной рады, испытываю противоречивое чувство: вроде и смеяться хочется, но еще сильнее хочется плакать… Чудовищно.

– ВД: А если оценивать профессионализм политической власти в стране?

– ВН: Путин, безусловно, суперпрофессионал.

– ВД: Я президента оставляю за рамками моего вопроса.

– ВН: Современная российская политическая элита недостаточно владеет навыками государственного управления. Сейчас не так много крупных политиков, калибра Примакова, например.

– ВД: Это недостаток системы?

– ВН: Я считаю, да. Яркие, крупные политические фигуры могут оказывать большое влияние на политические процессы, от наличия таких фигур страна выигрывает.

– ВД: Из вашего ответа следует, что вы, скорее, скептически оцениваете политическую власть в стране, прежде всего исполнительную.

– ВН: Я, честно говоря, не сталкивался с идеальными правительствами нигде на планете. В нашем правительстве достаточно много профессионалов. К числу недостатков российской власти я бы отнес недостаток стратегического видения, на перспективу. То, что есть у китайцев, которые могут выстраивать долгосрочные планы развития и претворять их в жизнь. У нас в большей степени государственная политика является реактивной, реагирующей на вызовы, вместо того чтобы быть проективной. Проблема правительства в том, что в корпорации под названием Россия стратегию развития во многом определяет бухгалтерией.

– ВД: Да, но нанял-то главного бухгалтера президент.

– ВН: Дело даже не в конкретном бухгалтере и кто его нанял, а в том, где находится центр принятия реальных решений. Здесь, скорее, можно говорить о недостатке в уровне политической координации. Например, бюджет США пишут в Белом доме. Оттуда стратегические цели видны гораздо лучше.

А в бытность моего деда главой советского правительства министр финансов не составлял планы экономического развития страны, это точно. Он исполнял функции бухгалтера.

– ВД: Какое вы для себя новое знание вывели об окружающем мире, когда завершили работу над книгой?

– ВН: Все страны откуда-то и как-то выросли, как и люди, по определенной матрице, которая, несмотря на все изгибы истории, задает вектор развития, культурный, социальный и политический каркас общества. Они такие не потому, что кто-то так решил, и не по мановению волшебной палочки. Нации, народы, страны, тем более цивилизации, развиваются в истории на основе своего генетического кода, и никем и ничем кардиально иным они не станут. Они могут постареть, но не могут сильно измениться, как и человек в процессе взросления. Каждая цивилизация имеет свой генетический код. В чем он, каков он — на эти вопросы я и хотел ответить в своей книге. Для себя. Для читателя!

Беседовал Владислав Дорофеев

Об авторе. Ожидаемая биография

Родился 5 июня 1956 года в Москве. Учился в спецшколе № 1, затем на историческом факультете МГУ имени М. В. Ломоносова. В 1978–1989 годах преподавал в МГУ новую и новейшую историю. Кандидат (1982) и доктор (1989) исторических наук. В 1989–1991 годах — инструктор и заведующий сектором ЦК КПСС, помощник руководителя Администрации Президента СССР, помощник Председателя КГБ СССР. С 1992 года работал в фонде «Реформа» академика Шаталина, преподавал в Калифорнийском технологическом институте, основал Фонд «Политика». Депутат Государственной думы первого созыва (1993–1995). Председатель комитета по образованию в Государственной думе шестого созыва (2011–2016), председатель Правления фонда «Русский мир», декан факультета государственного управления МГУ, президент фонда «Политика», президент фонда «Единство во имя России». Член Высшего совета партии «Единая Россия». Имеет правительственные награды. Автор более тысячи публикаций, в том числе таких книг, как «От Эйзенхауэра к Никсону: из истории республиканской партии США», «Республиканцы: от Никсона к Рейгану», «Афера Иран-контрас», «Эпоха перемен: Россия 90-х глазами консерватора», «Молотов. Молодость», «Код политики», «Крушение России. 1917», «Российская матрица», «Современный мир и его истоки» и др.

Примечания

1

Николай Гоголь. Избранные места из переписки с друзьями//Николай Гоголь. Полное собрание сочинений. Т. 8. М., 1952. С. 308.

2

Jim O’Neill. Winners and Losers in the Global Economy of 2025//Europe’s World. Autumn 2014. P. 24–25.

3

Richard N. Haass. The Unraveling. How to Respond to a Disordered World//Foreign Affairs. November/December 2014. P. 70.

4

Подробно см.: Роберт Хейзен. История Земли. От звездной пыли — к живой планете. Первые 4 500 000 000 лет. М., 2015.

5

George Minois. Too Much Life on Earth//International Herald Tribune. July 14, 2011.

6

Jake Kendall, Roger Voorhies. The Mobile-Finance Revolution//Foreign Affairs. March/April 2014. P. 9.

7

A Tale of Three Islands//The Economist. October 22, 2011. P. 29.

8

Jess Lowenberg-De Boer. The Precision Agriculture Revolution. Making the Modern Farmer//Foreign Affairs. May/June 2015. P. 105.

9

George Minois. Too Much Life on Earth//International Herald Tribune. July 14, 2011.

10

Владимир Емельяненко. Новый русский парадокс//Русский мир. ru. Январь 2013. С. 11, 13.

11

Ксения Колесникова. За словом в карман//Российская газета. 20 января 2015.

12

Видимые руки. Ответственность за социальное развитие. Доклад исследовательского института по проблемам социального развития при ООН. М., 2001. С. 78–82.

13

Doyle M. V. Empires. Ithaca, 1986. p. 45; Armstrong J. A. Nations Before Nationalism. Chapel Hill, 1982. P.131; Суни Р. Г. Империя как она есть: имперский период в истории России, «национальная» идентичность и теории империй//Национализм в мировой истории/Под ред. В. А. Тишкова, В. А. Шнирельмана. М., 2007. С. 38.

14

Walter Russell Mead. The Paradox of American Democracy Promotion//The American Interest. May/June 2015. P. 52.

15

Ian Goldin. Divided Nations: Why Global Governance is Falling, and What We Can Do About It. Oxford, 2014. P. 9.

16

Дэни Родик. Наступление на суверенность//Ведомости. 13 марта 2012.

17

Tony Blair. Is Democracy Dead//The New York Times. December 4, 2014.

18

Charles Kupchan. No One’s World. The West, the Rising Rest, and the Coming Global Turn. Oxford, 2012. P. 89–90.

19

Dave Baiocchi, William Welser IV. The Democratization of Space. New Actors Need New Rules//Foreign Affairs. May/June 2015. P. 99.

20

Fortune.com. May 1, 2015. P. 16.

21

Joseph S. Nye, Jr. The Future of Power. N. Y., 2011. P.xiii.

22

Сергей Караганов. Зачем оружие?//Россия в глобальной политике. № 5. Сентябрь — октябрь 2012. С. 10.

23

Параг Ханна. Как управлять миром. М., 2012. С. 153.

24

How to Stop the Fighting, Sometimes//The Economist. November 9, 2013. P. 27–28.

25

Peter Nadin, Patrick Cammaert, Vesselin Popovski. Spoiler Groups and UN Peacekeeping. L., 2015. P. 11.

26

Россия в полицентричном мире/Под ред. А. А. Дынкина, Н. И. Ивановой. М., 2011. С. 143.

27

Евгений Антонов. Халифы революции//Мир и политика. Август 2014. С. 73–74.

28

Ian Bremmer. The End of the Free Market. Who Wins the War Between States and Corporations. L., 2011. P. 2.

29

Jim O’Neill. The Growth Map. Economic Opportunity in the BRICs and Beyond. N. Y., 2011. P. 4–5, 136–137.

30

Найл Фергюсон. Восхождение денег. М., 2010. С. 302.

31

Параг Ханна. Как управлять миром. М., 2012. С. 13, 14–15.

32

Samuel P. Huntington. Who Are We? The Challenges to America’s National Identity. N. Y.: Simon & Schuster, 2004. P.171.

33

Фрэнсис Фукуяма. Конец истории и последний человек. М., 2004.

34

Richard A. Shweder. Moral Maps, «First World» Conceits? And the New Evangelists//Culture Matters. L. Harrison, S. Huntington, eds. N. Y.: Basic Books, 2000. P.167.

35

Роджер Осборн. Цивилизация. Новая история Западного мира. М., 2008. С. 10–11.

36

Арнольд Тойнби. Исследование истории: Возникновение, рост и распад цивилизаций. Т. 1. М., 2009. С. 455, 496.

37

Самуэль Хантингтон. Столкновение цивилизаций. М., 2011. С. 238.

38

Самюэль Хантингтон. Столкновение цивилизаций. М., 2011. С. 322, 194.

39

Adda Boseman. Politics and Culture in International History: From the Ancient Near East to the Opening of the Modern Age. N. Y., 1994; Matthew Melko. The Nature of Civilizations. Boston, 1969; S. N. Eisenstadt. Comparative Civilizations and Multiple Modernities. Leiden, 2003.

40

Фелипе Фернандес-Арместо. Цивилизации. М., 2009. С. 39.

41

Niall Ferguson. Civilization. The West and the Rest. L., 2011. P.15.

42

Niall Ferguson. The Great Degeneration. How Institutions Decay and Economies Die. L., 2012. P. 23.

43

Фелипе Фернандес-Арместо. Цивилизации. М., 2009. С. 10.

44

Арнольд Тойнби. Цивилизации перед судом истории. М.; СПб., 1995. С. 36.

45

Robert D. Kaplan. The Revenge of Geography. What the Map Tells Us About Coming Conflicts and the Battle Against Fate. N. Y. 2013. P. 347.

46

Alive and Well//The Economist. July 27, 2013. Special Report. P. 2–3.

47

В. В. Толкачев. Религиозные акторы в современной мировой политике: роль, возможности, перспективы развития//Вестник МГИМО-университета. № 3. 2013. С. 75–79.

48

Time. May 25, 2015. P. 13.

49

The Economist. Pocket World in Figures. 2014 Edition. L., 2013. P. 24–25.

50

Самюэль Хантингтон. Столкновение цивилизаций. М., 2011. С. 74–75.

51

Niall Ferguson. Civilization. The West and the Rest. L., 2011.

52

The Economist. The World in 2015. P. 93.

53

Самюэль Хантингтон. Столкновение цивилизаций. М., 2011. С. 74–75.

54

William W. Burke-White. Crimea and the International Legal Order//Survival. August-September 2014. P. 66.

55

Подр. см: Вячеслав Никонов. Современный мир и его истоки. М., 2015.

56

William H. McNeill. The Rise of the West: A History of the Human Community. Chicago, 1963.

57

Современная мировая политика. Прикладной анализ/Под ред. А. Д. Богатурова. М., 2010. С. 336–337.

58

Бертран Рассел. История западной философии и ее связи с политическими и социальными условиями от античности до наших дней. М., 2009. С. 29.

59

Франсуа Шаму. Цивилизация Древней Греции. Екатеринбург. М., 2009. С. 226.

60

Роджер Осборн. Цивилизация. Новая история Западного мира. М., 2008. С. 239.

61

Евграф Смирнов. История христианской Церкви. М., 2007. С. 412–421.

62

Самюэль Хантингтон. Столкновение цивилизаций. М., 2011. С. 96.

63

Brendan Simms. Europe. The Struggle for Supremacy, 1453 to the Present. L., 2013. P. 2–3.

64

Норманн Дэвис. История Европы. М., 2007. С. 227.

65

Samuel K. Cohn, Jr. Lust for Liberty. The Politics of Social Revolt in Medieval Europe, 1200–1425. Italy, France and Flanders. Cambridge (Mass.)-L., 2006. P. 228–242.

66

Наталья Хачатурян. Власть и общество в Западной Европе в средние века. М., 2008. С. 10.

67

Эдвард Люттвак. Стратегия Византийской империи. М., 2010. С. 128.

68

Фарид Закария. Будущее свободы: нелиберальная демократия в США и за их пределами. М., 2004. С. 10.

69

Макс Вебер. Город//М. Вебер. Избранное. Образ общества. М., 1994. С. 330, 332.

70

Ian Morris. The Measures of Civilization. How Social Development Decides the Fate of Nations. L., 2013. P. 144–165.

71

Морис де Вульф. Средневековая философия и цивилизация. М., 2014. С. 37–75.

72

Стивен Гринблатт. Ренессанс. У истоков современности. М., 2014. С. 17–18.

73

Найл Фергюсон. Восхождение денег. М., 2010. С. 53–55.

74

Найл Фергюсон. Восхождение денег. М., 2010. С. 142–146.

75

Фрэнсис Фукуяма. Конец истории и последний человек. М., 2007. С. 242–247.

76

Фарид Закария. Будущее свободы: нелиберальная демократия в США и за их пределами. М., 2004. С. 42.

77

Фарид Закария. Постамериканский мир. М., 2009. С. 189.

78

Geoffrey Parker. The Military Revolution: Military Innovation and the Rise of the West. Cambridge, 1988. P.4.

79

John Bew. Pax Anglo-Saxonica//The American Interest. May/June 2015. P. 42.

80

Цит. по: Jeremy Paxman. Empire. L., 2012. P. 9.

81

Самюэль Хантингтон. Столкновение цивилизаций. М., 2011. С. 63.

82

Цит. по: Andrew Rothstein. Peter the Great and Marlborough. Politics and Diplomacy in Converging Wars. Basingstoke, 1986. P. 124.

83

Маргарет Тэтчер. Искусство управления государством. Стратегия для меняющегося мира. М., 2003. С. 357.

84

Henry Kissinger. Diplomacy. N. Y., 1999. Р. 75–76.

85

Антонэн Дебидур. Дипломатическая история Европы: От Венского до Берлинского конгресса (1814–1878). Т. 1. М, 1947. С. 25.

86

Роджер Осборн. Цивилизация. Новая история Западного мира. М., 2008. С. 643.

87

Brendan Simms. Europe. The Struggle for Supremacy, 1453 to the Present. L., 2013. P. 320.

88

Роджер Осборн. Цивилизация. Новая история Западного мира. М., 2008. С. 646.

89

Роджер Осборн. Цивилизация. Новая история Западного мира. М., 2008. С. 662.

90

Маргарет Тэтчер. Искусство управления государством. Стратегия для меняющегося мира. М., 2003. С. 358.

91

Михаил Мельтюхов. Упущенный шанс Сталина. Схватка за Европу 1939–1941. М., 2008. С. 21.

92

Цит. по: Валерий Горохов. История международных отношений 1918–1939. М., 2004. С. 188.

93

Эндрю Робертс. Смерч войны. М., 2011. С. 751.

94

Anthony Giddens. Turbulent and Mighty Continent: What Future for Europe? Cambridge, 2014. P. 182.

95

Henry Kissinger. World Order. Reflections on the Character of Nations and the Course of History. L., 2014. P. 282, 283.

96

Samuel Charap, Jeremy Shapiro. Consequences of the New Cold War//Survival. April — May, 2015. P. 41.

97

Самюэль Хантингтон. Столкновение цивилизаций. М., 2011. С. 241–244.

98

Доминик Моизи. Геополитика эмоций. Как культуры страха, унижения и надежды трансформируют мир. М., 2010. С. 157–158.

99

Robert Kagan. Of Paradise and Power. America and Europe in the New World Order. N. Y., 2003.

100

Сергей Караганов. Россия и Европа: не допустить новой «холодной войны»//Россия в глобальной политике. № 2. Март — апрель 2014. С. 9–10.

101

Франсуа Бедарида. Черчилль. М., 2011. С. 332.

102

Christipher Gehrz. Dean Acheson, the JCS and the «Single Package»: American Policy on German Rearmament, 1950//Diplomacy and Statecraft. No. 1. 2001. P. 141.

103

Фрэнсис Стонор. ЦРУ и мир искусств: культурный фронт холодной войны. М., 2013. С. 5–6.

104

Scott Lukas. Freedom’s War. The American Crusade Against the Soviet Union. Manchester, 1999. P. 81; Volker R. Berghahn. America and the Intellectual Cold Wars in Europe. Princeton-Oxford, 2001. P. 108–151; Samuel Moyn. The Last Utopia. Human Rights in History. Cambridge-L., 2010. P. 78–79.

105

Ivan Krastev, Mark Leonard. Europe’s Shattered Dream of Order//Foreign Affairs. May/June, 2015. P. 49.

106

Brendan Simms. Europe. The Struggle for Supremacy, 1453 to the Present. L., 2013. P. 411.

107

Чарльз Уильямс. Аденауэр. Отец новой Германии. М., 2002. С. 403–404.

108

A. W. Lovett. The United States and the Schuman Plan. A Study in French Diplomacy, 1950–1952//Historical Journal. No. 2. 1996. P. 425–455.

109

Доминик Моизи. Геополитика эмоций. Как культуры страха, унижения и надежды трансформируют мир. М., 2010. С. 128–129.

110

The Power of Currencies and Currencies of Power/Ed. by Alan Wheatley. L., 2013. P. 46.

111

Brendan Simms. Europe. The Struggle for Supremacy, 1453 to the Present. L., 2013. P. 507.

112

Доминик Моизи. Геополитика эмоций. Как культуры страха, унижения и надежды трансформируют мир. М., 2010. С. 130–131.

113

Герхард Шрёдер. Решения. Моя жизнь в политике. М., 2007. С. 314–315.

114

Тимофей Бордачев. Суверенитет и интеграция//Россия в глобальной политике. Том 5. № 1, январь — февраль 2007. С. 66–67.

115

Тимофей Бордачев. Суверенитет и интеграция//Россия в глобальной политике. Том 5. № 1, январь — февраль 2007. С. 66–67.

116

Ниал Фергюсон. Империя: чем современный мир обязан Британии. М., 2013. С. 493.

117

David Marquand. Europe’s Missing Union//International Herald Tribune. July 9, 2012.

118

The Dragon in the Room. The European Union Inexplicable Fear of Exposing Corruption//The Economist. April 26, 2014. P. 28; Алексей Славин. Евротранжиры живее всех живых//Эхо планеты. № 47. 2013. С. 26–27.

119

Ольга Буторина. Европа без Евросоюза//Россия в глобальной политике. Ноябрь — декабрь 2011.

120

Gordon Brown. Europe’s Real Problems//International Herald Tribune. July 12, 2011.

121

Сергей Караганов. Европа: хорошие новости//Российская газета. 13 июля 2012.

122

Майкл Льюис. Бумеранг: Как из развитой страны превратиться в страну третьего мира. М., 2013. С. 65–67.

123

Майкл Льюис. Бумеранг: Как из развитой страны превратиться в страну третьего мира. М., 2013. С. 172–173.

124

Нуриэл Рубини. Как я предсказал кризис. Экстренный курс подготовки к будущим потрясениям. М., 2011. С. 19.

125

Inching Towards Integration//The Economist. July 7, 2012. P.15–16; Екатерина Кравченко. Порадовали согласием//Ведомости. 2 июля 2012.

126

Radek Sikorski, Guido Westerwelle. A New Vision of Europe//International Herald Tribune. September 18, 2012.

127

Евгений Басманов. Под контролем ЕЦБ//РБК-daily. 14 декабря 2012.

128

Екатерина Кравченко. Первый секвестр Европы//Ведомости. 11 февраля 2013.

129

Matina Stevis. The Unintended Consequences of Cyprus//The Wall Street Journal. July 26–28, 2013/

130

Wooing Mrs. Merkel//The Economist. March 1, 2014. P. 32.

131

The Euro-Zone Revival. Don’t Get Europhoric//The Economist. April 11, 2015. P. 12–13.

132

Елизавета Базарова, Кирилл Родионов. Европа влезает в долги//Ведомости. 22 апреля 2015.

133

Life Below Zero Must Not Become the New Normal//Financial Times Weekend. February 7–8, 2015.

134

Алексей Невельский. Европа вышла в ноль в кафе и ресторанах//Ведомости. 20 мая 2015.

135

Europe’ Fault Lines//The Economist. February 7, 2015. P. 26.

136

George Soros with Gregor Schmitz. The Tragedy of the European Union: Disintegration or Revival? N. Y., 2014. P. 25.

137

Anthony Giddens. Turbulent and Mighty Continent. What Future for Europe. Cambridge, 2014. P. 209–210.

138

Mark Leonard, Hans Kundnani. Think Again: European Decline//Foreign Policy. May/June 2013. P. 47.

139

The Next Supermodel//The Economist. February 2, 2013. P. 9.

140

Philippe Legrain. European Spring: Why Our Economies and Politics are in a Mess — and How to Pull Them Right. CB Books, 2014.

141

Demography Report 2010//Commission staff working document/ European Commission, Directorate-General for Employment, Social Affairs and Inclusion and Eurostat, the Statistical Office of the European Union. P. 2.

142

Тило Сарацин. Германия: самоликвидация. М., 2013. С. 14–15, 343.

143

Robert Booth. Polish Becomes England’s Second Language//Guardian. January 30, 2013.

144

См.: Игорь Узнародов. Евроскептицизм после кроме кризиса//Современная Европа. № 1. 2015.

145

Ian Bremmer. Disunited Kingdom. Britain’s Election Could Mean Unruly Exit from the E. U.//Time. May 25, 2015. P. 10; Britain and Europe. The Interpreter//The Economist. May 16, 2015. P. 29.

146

Hugh Carnegy. Le Pen Demands French «Patriots» Reject Brussels//Financial Times. May 2, 2014.

147

Jan-Werner Mueller. Eastern Europe Goes South. Disappearing Democracy in the EU’s Newest Members//Foreign Affairs. March/April 2014. P. 14, 15, 16.

148

http://inosmi.ru/world/20150529/228285012.html

149

Melanie Phillips. Europe’s Facist Fringe Is Awakening Again//The Times. March 3, 2014. P. 28.

150

Ольга Буторина. Европа без Евросоюза//Россия в глобальной политике. Ноябрь — декабрь 2011.

151

Charles A. Kupchan. No One’s World. The West, the Rising Rest, and the Coming Global Truth. Oxford, 2012. P. 176.

152

Ian Bremmer. The End of the Free Market. Who Wins the War Between States and Corporations. N. Y., 2010. P. 13.

153

Mark Leonard, Hans Kundnani. Think Again: European Decline//Foreign Policy. May/June 2013. P. 48; Bastian Giegerich, Christoph Schwegmann. Sustaining Europe’s Security//Survival. August-September 2014. P. 43.

154

Joseph S. Nye. The Future of Power. N. Y., 2011. P. 162.

155

Richard N. Haas. The Unraveling//Foreign Affairs. November/ December 2014. P. 72.

156

Stephen Sestanovich. Understanding Our Adversaries. Could it Have Been Otherwise//The American Interest. May/June, 2015. P. 8–9; Luis Simon. Understanding US Retrenchment in Europe//Survival. April-May, 2015. P. 157–159.

157

Quadrennial Defense Review. Wash., 2010. P. 65.

158

Коммерсантъ. 7 февраля 2011.

159

Steven Erlanger. Shrinking Europe Military Spending Stirs Concern//New York Times. April 22, 2013.

160

Oystein Tunsjo. Europe’s Favorable Isolation//Survival. December 2013 — January 2014. P. 96.

161

Елена Черненко. НАТО наводят на старую цель//Коммерсантъ. 25 марта 2014; Statement of NATO Foreign Ministers, April 1. 2014//http://www.nato.int/cps/en/natolive/news_108501/htm; HATO переходит к сдерживанию//Коммерсантъ. 2 апреля 2014; Елена Черненко. НАТО расширяется назад. Североатлантический альянс возвращается к стратегии сдерживания России//Коммерсантъ. 4 сентября 2014; Евгений Григорьев. НАТО размещает штабы на Востоке//Независимая газета. 3 февраля 2015.

162

Mathew Kroening. Facing Reality: Getting NATO Ready for a New Cold War//Survival. February-March, 2015. P. 64.

163

Ivan Krastev, Mark Leonard. Europe’s Shattered Dream of Order//Foreign Affairs. May/June, 2015. P. 51.

164

Подр. см. Михаил Носов. Отношения ЕС — США: политика, экономика, безопасность//Современная Европа. № 4. Октябрь — декабрь 2014. С. 8–22.

165

Ashley J. Tellis. The Geopolitics of the TTIP and the TPP//Power Shifts and New Blocks in the Global Trading System/Ed. By Sanjaya Baru and Suvi Dogra. L., 2015. P. 109–110.

166

Sanjaya Baru. Power Shifts and the New Blocks in Global Trade//Power Shifts and New Blocks in the Global Trading System. P. 13.

167

Jagdish Bhagwati, Pravin Krishna and Arvind Panagariya. Where Is the World Trade System Heading?//Power Shifts and New Blocks in the Global Trading System. P. 31–32.

168

Richard Werly, Yeo Lay Hwee. Why Asia Is Europe’s Future//Europolitics. No. 6. Autumn 2014. P. 48–49.

169

Sebastian Hellmann, Dirk H. Schmidt. China’s Foreign Political and Economic Relations: An Unconventional Global Power. Lanham (MD), 2014.

170

The Economist. The World in 2015. P. 37.

171

Александр Рар. Европа — Россия: на чем ставим крест//Российская газета. 11 сентября 2012.

172

Доминик Моизи. Геополитика эмоций. Как культуры страха, унижения и надежды трансформируют мир/М., 2010. С. 132–139.

173

Brendan Simms. Europe. The Struggle for Supremacy, 1453 to the Present. L., 2013. P. 532.

174

Доминик Моизи. Геополитика эмоций. Как культуры страха, унижения и надежды трансформируют мир. М., 2010. С. 144–145, 153–154.

175

Фернан Бродель. Грамматика цивилизаций. М., 2008. С. 443.

176

Алексис де Токвиль. Демократия в Америке. М., 1992. С. 53.

177

Дэниел Макинери. США. История страны. М., 2011. С. 40.

178

M. Curti. The Roots of American Loyalty. N. Y., 1968. P. 6.

179

Фернан Бродель. Грамматика цивилизаций. М., 2008. С. 449.

180

Francis Fukuyama. Political Order and Political Decay. From the Industrial Revolution to the Globalization of Democracy. L., 2014. P. 140.

181

Екатерина Глаголева. Вашингтон. М., 2013. С. 434.

182

Артур М. Шлезингер. Циклы американской истории. М., 1992. С. 313.

183

Артур М. Шлезингер. Циклы американской истории. М., 1992. С. 314.

184

Владимир Печатнов. От Джефферсона до Клинтона. Демократическая партия США в борьбе за избирателя. М., 2008. С. 15.

185

Clinton Rossiter. Parties and Politics in America. N. Y., 1960. P. 17–19.

186

Генри Киссинджер. Дипломатия. М., 1997. С. 10.

187

The Federalist. Cambridge (Mass.), 1961. P. 142.

188

М. О. Трояновская. Англо-американский конфликт 1812 г. и начало второй войны за независимость США//США. Канада: экономика, политика, культура. № 3. 2013. С. 85–86.

189

Зб. Бжезинский. Выбор. Мировое господство или глобальное лидерство. М., 2010. С. 224.

190

A. Compilation of the Messages and Papers of the Presidents. Wash., 1902. Vol. II. P. 218.

191

A Compilation of the Messages and Papers …Vol. III. P. 308.

192

Encyclopedia of American Foreign Policy… Vol. II. P. 526.

193

Manifest Destiny. P. 320–321.

194

Джеймс Макферсон. Боевой клич свободы. Гражданская война 1961–1865. Екатеринбург, 2012. С. 59.

195

Александр Кормилец, Сергей Поршаков. Кризис двухпартийной системы США накануне и в годы Гражданской войны. М., 1987. С. 72.

196

Niebuhr R., Heimert A. A Nation So Conceived: Reflections on the History of America from Its Early Visions to Its Present Power. N. Y., 1963. P. 126.

197

Eric Foner. Forever Free. The Story of Emancipation and Reconstruction. N. Y., 2005. P. XII.

198

Макферсон. Боевой клич свободы. Гражданская война 1961–1865. Екатеринбург, 2012. С. 583.

199

Дэниел Макинери. США. История страны. М., 2011. С. 337.

200

Eric Foner. Reconstruction. America’s Unfinished Revolution. 1863–1877. N. Y., 1988. P. 602, 604.

201

Eric Foner. Forever Free. The Story of Emancipation and Reconstruction. N. Y., 2005. P. 214.

202

Роджер Осборн. Цивилизация. Новая история Западного мира. М., 2008. С. 576–577.

203

Роджер Осборн. Цивилизация. Новая история Западного мира. М., 2008. С. 580–582.

204

James Bryce. The American Commonwealth. 3rd ed. Vol. II. L., 1895. P. 536–537.

205

Richard Hofstadter. The American Political Tradition, And the Men Who Made It. N. Y., 1974. P. 219.

206

Francis Fukuyama. The Decay of American Political Institutions//The American Interest. Winter (January/February), 2014. P. 7–8, 10, 12.

207

Richard Hofstadter. Social Darwinism in American Thought. Boston, 1955. P. 172.

208

J. Fiske. American Political Ideas Viewed from the Standpoint of Universal History. N. Y., 1885. P. 143.

209

Eric Goldman. Rendezvouz with Destiny. N. Y., 1956. P. 181.

210

Игорь Дементьев. Указ. соч. С. 174–176.

211

P. Boller. American Thought in Transition: The Impact of Evolutionary Naturalism, 1865–1900. Chicago, 1971. P. 215.

212

E. Tompkins. Anti-Imperialism in the United States: The Great Debate, 1890–1920. Philadelphia, 1972. P. 102.

213

Richard Hofstadter. The Paranoid Style in American Politics and Other Essays. N. Y., 1965. P. 177.

214

The Writings of Theodore Roosevelt/Ed. By W. Harboauch. Indianapolis; N. Y., 1967. P. 77.

215

Fun on the Budget//The Economist. February 7, 2015. P. 40.

216

Виктор Согрин. Исторический опыт США. М., 2010. С. 325–326.

217

Woodrow Wilson. The New Freedom. N. Y., 1961. P. 161.

218

S. Freud, W. Bullitt. Thomas Woodrow Wilson. Boston, 1967. P. 287.

219

J. Pratt. America and World Leadership 1900–1921. L., 1967. P. 217.

220

Роджер Осборн. Цивилизация. Новая история Западного мира. М., 2008. С. 596–597.

221

Niall Ferguson. Civilization. The West and the Rest. L., 2011. P. 230–231.

222

Leuchtenburg W. The Great Depression//The Comparative Approach to American History. P. 297.

223

Herbert Hoover. State Papers and Other Public Writings/Ed. By W. S. Myers. N. Y., 1934. Vol. 2. P. 8–9.

224

Charles Alexander. Nationalism in American Thought, 1930–1945. Chicago, 1971. P. 164–172.

225

Henry Commager H. The Defeat of America. N. Y., 1974. P. 39–40.

226

Henry Luce. The American Century. N. Y., 1941.

227

Ричард Саква. Коммунизм в России. Интерпретирующее эссе. М., 2011. С. 79.

228

Владимир Печатнов, Александр Маныкин. История внешней политики США. М., 2012. С. 264–265.

229

William J. Lynn III. The End of the Military-Industrial Complex//Foreign Affairs. November/December 2014. P. 105–106.

230

Henry Kissinger. World Order. Reflections on the Character of Nations and the Course of History. L., 2014. P. 278.

231

Самюэль Хантингтон. Столкновение цивилизаций. М., 2011. С. 369.

232

Владимир Печатнов, Александр Маныкин. История внешней политики США. М., 2012. С. 292.

233

Цит. по: Владимир Печатнов, Александр Маныкин. История внешней политики США. М., 2012. С. 295–296.

234

Susan Butler. Roosevelt and Stalin. Portrait of a Partnership. N. Y., 2015. P. 497–502.

235

Владимир Печатнов, Александр Маныкин. История внешней политики США. М., 2012. С. 302.

236

Henry Commager. The Defeat of America. P. 10.

237

Владимир Печатнов, Александр Маныкин. История внешней политики США. М., 2012. С. 299–301.

238

Владимир Печатнов, Александр Маныкин. История внешней политики США. М., 2012. С. 307.

239

David M. Oshinsky. A Conspiracy So Immense: The World of Joe McCarthy. N. Y., 1983. P 108–109.

240

Тим Вейнер. ФБР. Правдивая история. М., 2014. С. 184–186, 189–190.

241

Francis Fukuyama. After the Neocons. America at the Crossroads. L., 2006. P. 132.

242

NSC 68: United States Objectives and Programs for National Security (April 14, 1950). A Report to the President Pursuant to the President’s Directive of January 31, 1950.

243

US News & World Report. October 29, 1954. P. 46.

244

Blanch Cook. The Declassified Eisenhower: A Startling Reapraisal of the Eisenhower Presidency. N. Y., 1984. P. 173.

245

National Party Platforms. Vol. 1. P. 499.

246

The New York Times. January 13, 1954.

247

Dwight Eisenhower. White House Years. Mandate for Change. 1953–1956. Garden City (N. Y.), 1963. P. 180.

248

Ch. Kegley, E. Willkopf. American Foreign Policy. Pattern and Process. N. Y., 1982. P. 101.

249

Blanch Cook. The Declassified Eisenhower. A Divided Legacy. Garden City, 1981. P. 182–183.

250

Dwight Eisenhower. The White House Years. Waging Peace. 1956–1961. Garden City, 1965. P. 205.

251

Foreign Affairs. October 1957. P. 31.

252

Public Papers of the Presidents. John F. Kennedy. 1961. Wash., 1962. P. 1.

253

Gabriel Kolko. The Roots of American Foreign Policy: An Analysis of Power and Purpose. Boston, 1969. P. 132.

254

Юрий Мельников. Сила и бессилие: внешняя политика Вашингтона. 1945–1982 гг. М., 1983. С. 216.

255

Daniel Bell The End of American Exceptionalism//The Public Interest. Fall, 1975. P. 197.

256

United States Foreign Policy for the 1970’s: Building for Peace. A Report to Congress by Richard Nixon. Wash., 1971. P. 171.

257

US News & World Report. March 2, 1970. P. 23.

258

Henry Kissinger. Years of Upheaval. L., 2011. P. 53–54.

259

Henry Kissinger. Years of Upheal. Boston-Toronto, 1982. P. 237.

260

Современная внешняя политика США/Отв. ред. Г. А. Трофименко. Т. 1. М., 1984. С. 309–310.

261

International Herald Tribune. February 2, 1976.

262

The New York Times. March 3, 1976.

263

Bruse Riedel. What We Won. America’s Secret War in Afghanistan, 1979–1989. Wash., 2014. P. 102–103.

264

Public Papers of the Presidents. Ronald Reagan. 1981. Wash., 1982. P. 3.

265

Weekly Compilation of Presidential Documents. May 4, 1981. P. 484; June 1, 1981. P. 562.

266

Public Papers of the Presidents. Ronald Reagan. 1983. Wash., 1984. Book 1. P. 362.

267

Цит. по: Джек Ф. Мэтлок. Рейган и Горбачев. М., 2005. С. 24.

268

Eagle Defaint: United States Foreign Policy in the 1980’s/Ed. by K. Oye et al., 1983. P. 131.

269

Francis Fukuyama. After the Neocons. America at the Crossroads. L., 2006. P.131.

270

Самюэль Хантингтон. Столкновение цивилизаций. М., 2001. С. 394–395.

271

The New York Times. January 27, 1988.

272

The Washington Post. August 19, 1988.

273

Defense Planning Guidance for the Fiscal Years 1994–1999. P. 2, 3, 4, 16, 18, 20.

274

Зб. Бжезинский. Еще один шанс. Три президента и кризис американской сверхдержавы. М., 2010. С. 7.

275

Bill Clinton. My Life. N. Y., 2004. P. 477.

276

Владимир Согрин. Исторический опыт США. М., 2010. С. 424–428.

277

Дмитрий Саймс. Мы может потерять Россию//Foreign Affairs (http://www.inosmi.ru/translation/237578.html)

278

Madeleine Albright. Madam Secretary. A Memoir. N. Y., 2003. P. 500–501.

279

Francis Fukuyama. After the Neocons. America at the Crossroads. L., 2006. P. 137–138.

280

George W. Bush. Decision Points. N. Y., 2010. P. 396–397.

281

Фрэнсис Фукуяма. Америка на распутье. Демократия, власть и неоконсервативное наследие. М., 2008. С. 14–15, 20–21.

282

Збигнев Бжезинский. Еще один шанс. Три президента и кризис американской сверхдержавы. М., 2010.

283

George W. Bush. Decision Points. N. Y., 2010. P. 430–431.

284

Condoleeza Rice. No Higher Honor. My Years in Washington. N. Y., 2011. P. 693.

285

George W. Bush. Decision Points. N. Y., 2010. P. 432.

286

Нуриэль Рубини. Как я предсказал кризис. Экстренный курс подготовки к будущим потрясениям. М., 2011. С. 19.

287

Джозеф Стиглиц. Крутое пике. Америка и новый экономический порядок после глобального кризиса. М., 2011. С. 17.

288

Peter Baker. Days of Fire. Bush and Cheney in the White House. N. Y. et al., 2013. P. 607–617.

289

Ian Bremmer. The End of the Free Market. Who Wins the War Between States and Corporations? L., 2010. P. 1–2.

290

The Associated Press, Thursday, March 10, 2011.

291

Россия и мир: 2013. Экономика и внешняя политика. Ежегодный прогноз/Рук. проекта А. А. Дынкин, В. Г. Барановский. М., 2012. С. 63–67.

292

Budget Cleaver//International Herald Tribune. February 18, 2013.

293

Четырехлетний обзор в области обороны (Quadrennial Defense Review, February 2010), Обзор по программе ПРО (Ballistic Missile Defense Review Report, February 2010), Ядерный обзор (Nuclear Posture Review, April 2010), Стратегия национальной безопасности (Nation Security Strategy, May 2010), Обзор космической политики (Space Policy Review, June 2010), Национальная стратегия космической безопасности (National Security Space Strategy, January 2011), Национальная военная стратегия (National Military Strategy, February 2011).

294

Time. January 30, 2012. P.18.

295

CSIS Commission on Smart Power. Cochairs: Richard L. Armitage, Joseph S. Nye Jr. Center for Strategic and International Studies, Washington, 2008. P. 5.

296

Hillary Rodham Clinton. Hard Choices. L., 2014. P.33.

297

David A. Shlapak. Towards a More Modest American Strate g y//Survival. April-May, 2015. P. 61–62.

298

Leon Panetta with Jim Newton. Worthy Fights. A Memoir of Leadership in War and Peace. N. Y., 2014. P. 382–384.

299

См. Aaron L. Friedberg. Beyond Air-Sea Battle: The Debate Over US Military Strategy in Asia. L., 2014.

300

Wrestling with Aging Arsenal//International New York Times. December 2, 2014.

301

Mark Mazzetti. The Way of the Knife. The CIA, a Secret Army, and a War at the End of the Earth. N. Y., 2013. P. 4–5.

302

US Department of Defense Cyber Command Fact Sheet October 13, 2010 (www.defense.gov/cyber)

303

Advance Questions for Lieutenant General Keith Alexander, USA. Nominee for Commander, United States Cyber Command.

304

National Security Strategy. February 2015. Wash., 2015. P. 3.

305

Томас Грэм. Трансатлантическая безопасность: нужна ли ревизия?//Россия в глобальной политике. Май — июль, 2010. С. 69.

306

Barak Obama. Europe and America? Aligned for the Future//International Herald Tribune. November 20–21, 2010.

307

Carla A. Hills. NAFTA’s Economic Upsides. The View From the United States//Foreign Affairs. January/February, 2014. P. 122.

308

Edward Luttwack. The Rise of China vs. The Logic of Strategy. Cambridge (Mass.), 2012. P. 38, 42.

309

William M. Daley. Free Trade Is Not an Enemy//International New York Times. May 20, 2015.

310

Senate Democrats Block Debate on Obama’s Fast-Track Bill//The Wall Street Journal. May 14, 2015; Trade Policy. Toying with a Poorer World//The Economist. May 16, 2015. P. 37.

311

Hillary Rodham Clinton. Hard Choices. L., 2014. P. 45.

312

Leon Panetta with Jim Newton. Worthy Fights. A Memoir of Leadership in War and Peace. N. Y., 2014. P. 384.

313

Robert D. Kaplan. Asia’s Cauldron. The South China Sea and the End of a Stable Pacific. N. Y., 2015. P. 181.

314

Zahary Karabell. Superfusion: How China and America Became One Economy and Why the World’s Prosperity Depends on It. N. Y., 2009.

315

Yang Peng. «Strategic Reassurance» and the Future of China-U. S. Relations//CIR. September/October 2010. P. 17–19; James Steinberg, Michael O’Hanlon. Strategic Reassurance and Resolve: U. S.-China Relations in the Twenty-First Century. Princeton (N. J.), 2014.

316

Zhao Jinjun. Objectively Viewing «Air-Sea Battle»//Beijing Zhanyou Bao. June 30, 2012. P. 3; Not to Be Misunderstood — Air-Sea Battle is Officially Directed at China//Global Times. January 12, 2012.

317

David C. Gompert, Martin Libicki. Cyber Warfare and Sino-American Crisis Instability//Survival. August/September 2014. P. 7–22.

318

Geoff Dyer. US Eyes Pacific Islands as Part of Military Strategy//Financial Times. April 29, 2014.

319

Henry Siegman. Obama’s Slim Chance for Mideast Peace//International New York Times. May 20, 2015.

320

Евгений Пахомов. Уйти по-афгански//Мир и политика. Апрель 2015. С. 15.

321

National Security Strategy. February 2015. Wash., 2015. P. 7.

322

David A. Shlapak. Towards a More Modest American Strate g y//Survival. April-May, 2015. P. 61.

323

Peter Baker. Obama Back in a Conflict He’d Hoped to be Done with//International New York Times, August 9–10, 2014.

324

Susan Davis. Obama to Seek Three-Year War Authority Against ISIL//USA Today. February 10, 2015.

325

Patrick Cockburn. The Rise of Islamic State. ISIS and the New Sunny Revolution. L., 2015. P. 156.

326

Сергей Караганов. Россия — США: долгое противостояние?//Россия в глобальной политике. № 4. Июль — август 2014. С. 78.

327

Nial Ferguson. The Great Degeneration. How Institutions Decay and Economies Die. L., 2012. P. 108 б–100.

328

Francis Fukuyama. The Decay of American Political Institutions//The American Interest. Winter (January/February), 2014. P. 8–9, 11, 13, 19.

329

Кирилл Белянинов, Елена Черненко. «Большой брат» ушел в виртуальный мир. Барак Обама признал, что спецслужбы США следят за иностранцами в Интернете//Коммерсантъ. 10 июня 2013.

330

Charles Savage. Surveillance Order Faulted Over Rights//International New York Times. August 15, 2014.

331

Robert Jervis. The Torture Blame Game. The Botched Senate Report on the CIA’s Misdeeds//Foreign Affairs. May/June 2015.

332

Carl Hulse, Jeremy Peters. Boehner Uses Mandate to Muffle Talk of Shutdown//International New York Times. December 2, 2014.

333

Paul Krugman. Wall Street’s Revenge//The New York Times. December 15, 2014.

334

Игорь Дунаевский. Ковбои пишут Обаме//Российская газета, 17 декабря 2014.

335

America’s Economy. The Lonely Locomotive//The Economist. November 29, 2014. P. 64.

336

David Brooks. Revolution of the Axis of Ennui//International Herald Tribune. March 3, 2013.

337

Daniel Yergin. The Quest. Energy Security? Fnd the Remaking of the Modern World. L., 2012. P. 331, 332.

338

The New Oil Order//The Wall Street Journal. December 1, 2014.

339

Michael Froman. The Strategic Logic of Trade//Foreign Affairs. November/December 2014. P. 111.

340

Екатерина Кравченко. Промышленное возрождение США//Ведомости. 22 августа 2013; American Energy Exports. Crudely Put//The Economist. February 7, 2015. P. 53.

341

The Power of Currencies and Currencies of Power/Ed. by Alan Wheatley. L., 2013. P. 30.

342

International Monetary Fund. Reserve Accumulation and International Monetary Stability. April 13. 2010. P. 8.

343

Кирилл Родионов. Китай в долларах не берет//Ведомости. 17 апреля 2015.

344

Nick Summers. Stock Overvalued? Who Cares?//Bloomberg Businessweek. September 1–7, 2014. P. 39.

345

Growth un America. Careful Now//The Economist. April 11, 2015. P. 65–66.

346

Скотт Турм, Кейт Лайнбо. Секвестр на зарубежных счетах//Ведомости. 12 марта 2013.

347

Zbignev Brzezinski. Strategic Vision. America and the Crisis of Global Power. P. 51.

348

Amtrak. Derailed//The Economist. May 16, 2015. P. 39.

349

Race Relations in America. Chasing the Dream//The Economist. August 24, 2013. P. 10; Time. March 24, 2014. P. 36.

350

John D. Skrentny. Only Minorities Need Apply//International New York Times. May 8, 2014.

351

Samuel Huntington. Who Are We? The Challenges to American National Identity. N. Y., 2004. P. 138.

352

Virility Symbols//The Economist. August 11, 2012. P. 34.

353

Фарид Закария. Постамериканский мир. М., 2009. С. 204–205.

354

Виктор Супян. США в мировой табели о рангах: экономические показатели//Международная жизнь. Август 2013. С. 142.

355

Jonathan R. Cole. The Great American University: Its Rise to Prominence, Its Indispensable National Role, Why It Must Be Protected. N. Y., 2009. P. 5.

356

Современная мировая политика. Прикладной анализ/Под ред. А. Д. Богатурова. М., 2010. С. 356–362.

357

Фарид Закариа. Постамериканский мир. М., 2009. С. 68–69.

358

Robert R. Tomes. American Exceptionalism in the Twenty-First Century//Survival. February-March, 2014. P. 27–28.

359

Фарид Закария. Постамериканский мир. М., 2009. С. 66–67.

360

Robert M. Gates. Duty. Memoirs of a Secretary at War. L., 2014. P. 157, 158.

361

Сергей Рогов. Политика США и российско-американские отношения в начале XXI века//Внешняя политика России: 2000–2020. Т. 1. М., 2012. С. 94.

362

General Craddock Statement. P.

363

Russia After the Global Economic Crisis/Andes Aslund, Sergei Guriev, and Andrew C. Kuchins, eds. Wash., 2010. P.244.

364

Peter Rutland. Obama’s Russian Policy with Rice//The Moscow Times. June 7, 2013.

365

John McCain. Obama Has Made America Look Weak//The New York Times. March 15, 2014.

366

Francis Fukuyama. ISIS Risks Distracting Us from More Menacing Foes//Financial Times. June 26, 2014.

367

Michael A. McFall. Confronting Putin’s Russia//The New York Times. March 23, 2014.

368

Michael A. McFall. To Beat Putin, Support Ukraine//International New York Times. August 8, 2014.

369

Patric Buchanen//American Conservative.

370

Donn Marten. Wag the Finger: John Kerry’s Increasing Instability//OpEdNews.com. April 30, 2014.

371

Эдуард Соловьев. Смена режима на Украине и проблема эволюции российско-американских отношений.//Международная жизнь. Октябрь 2014. С. 82.

372

Stephen Sestanovich. Could It Have Been Otherwise//The American Interest. May/June 2015. P. 15.

373

Samuel Charap, Jeremy Shapiro. Consequences of a New Cold War//Survival. April-May 2015. P. 37, 43.

374

Арнольд Дж. Тойнби. Исследование истории. Возникновение, рост и распад цивилизаций. Т. 1. М., 2009. С. 182.

375

Василий Ключевский. Курс русской истории. Т. 1. М., 1987. С. 312.

376

Подр. см.: Леонид Милов. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. М., 1998.

377

Матвей Любавский. Образование основной государственной территории великорусской народности. Л., 1929. С. 38.

378

Василий Ключевский. Избранное. М., 2010. С. 57.

379

Николай Бердяев. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. С. 8.

380

Клаузевиц. 1812 год. М., 1937. С. 93–94, 92.

381

Николай Макаров. Исторические свидетельства и археологические реалии: в поисках соответствия//С. 456.

382

Антон Горский. Русское средневековье. М., 2010. С. 34–35, 42, 68.

383

Вадим Каргалов. Монголо-татарское нашествие на Русь. XIII век. М., 2012. С. 112–113.

384

Антон Горский. Русское средневековье. М., 2010. С. 135–136, 143, 146, 192–193.

385

Александр Дегтярев Избранные труды по русской истории. Т. 2. М., 2006. С. 238.

386

Алексей Карпов. Батый. М., 2011. С. 161.

387

И. Н. Никитин. Расширение территории как геополитический фактор российской государственности: концептуальные вопросы. С. 32.

388

И. Н. Никитин. Расширение территории как геополитический фактор российской государственности: концептуальные вопросы//Российская империя: от истоков до начала XIX века. Очерки социально-политической и экономической истории. М., 2011. С. 28.

389

Максим Ковалевский. Очерки по истории политических учреждений России. М., 2007. С. 71–72.

390

Матвей Любавский. Обзор истории русской колонизации с древнейших времен и до ХХ в. М., 1996. С. 448, 455, 562.

391

Н. И. Никитин. Присоединение Сибири//Российская империя: от истоков до начала ХХ века. Очерки социально-политической и экономической истории. М., 2011. С. 124–126.

392

Норманн Дэвис. История Европы. М., 2007. С. 479.

393

Роберт Масси. Петр Великий. Т. 1. Смоленск, 1996. С. 26.

394

Александр Боханов. Царь Алексей Михайлович. М., 2012. С. 178–198.

395

Вячеслав Козляков. Михаил Федорович. М., 2010. С. 291–294.

396

Иван Беляев. Земские соборы на Руси. От Ивана Грозного до Екатерины Великой. М., 2013. С. 60–61.

397

Ричард Пайпс. Россия при старом режиме. М., 1993. С. 154–155.

398

Норманн Дэвис. История Европы. М., 2007. С. 479.

399

Элен Каррер д’Анкосс. Екатерина II. Золотой век в истории России. М., 2006. С. 342.

400

Генри Киссинджер. Дипломатия. М., 1997. С. 62.

401

Александр Боханов. Павел I. М., 2010. С. 264.

402

Цит. по: Александр Боханов. Павел I. М., 2010. С. 273.

403

Наполеон Бонапарт. Путь к империи. М., 2011. С. 449.

404

Клаузевиц. 1812 год. М., 1937. С. 229.

405

Александр Боханов. Николай I. М., 2008. С. 10, 9.

406

Юрий Булатов. «Там, где поднят русский флаг, он уже опускаться не должен»//Международная жизнь. Апрель 2015. С. 134.

407

Великий князь Александр Михайлович. Книга воспоминаний//Александр Третий: Воспоминания. Дневники. Письма. СПб., 2001. С. 108.

408

Цит. по: Олег Айрапетов. Внешняя политика Российской империи (1801–1914). М., 2006. С. 361.

409

Сергей Витте. Воспоминания. Полное издание в одном томе. М., 2010. С. 313.

410

Солоневич И. Л. Великая фальшивка Февраля. М., 2007. С. 21.

411

David S. van der Oye. Toward the Rising Sun. Russian Ideologies of Empire and the Path to War with Japan. De Kalb (Ill.), 2006. P. 109.

412

Kennedy P. The Rise and Fall of the Great Powers. N. Y., 1987. P. 202.

413

Шиссер Г., Трауптман Й. Русская рулетка: немецкие деньги для русской революции. М., 2004. С. 19–21.

414

Ричард Пайпс. Русская революция. Ч. 1. М., 1994. С. 351.

415

Николай Бердяев. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. С. 109.

416

Терри Мартин. Империя «политической деятельности». Нации и национализм в СССР, 1923–1939. М., 2011.

417

Paul Kennedy. The Rise and Fall of the Great Powers. N. Y., 1987. P. 296.

418

Георгий Жуков. Воспоминания и размышления. 13-е изд. Т. 1. М., 2013. С. 280, 281.

419

Доминик Ливен. Российская империя и ее враги с XVI века до наших дней. М., 2007. С. 455–457.

420

И примкнувший к ним Шепилов. Правда о человеке, ученом, воине, политике. М., 1998.

421

Рудольф Пихоя. О внутриполитической борьбе в советском руководстве. 1945–1958 гг. //Новая и новейшая история. 1995. № 6. С. 13.

422

Лазарь Каганович. Памятные записки. М., 1996. С. 512.

423

Ричард Саква. Коммунизм в Россию. Интерпретирующее эссе. М., 2011. С. 106.

424

Никита Хрущев. Воспоминания. М., 1997. С. 441, 471.

425

Joseph Nie, Jr. The Future of Power. N. Y., 2012. P. 169.

426

Russia After the Global Economic Crisis/Andes Aslund, Sergei Guriev, and Andrew C. Kuchins, eds. Wash., 2010. P.245, 246.

427

Борис Ельцин. Обращение к гражданам России по телевидению, 6 октября 1993 г. //Российская газета. 7 октября 1993.

428

Пол Хлебников. Крестный отец Кремля. Борис Березовский, или История разграбления России. М., 2001. С. 81.

429

Интервью с Андреем Козыревым//Московские новости. 14 июня 1992.

430

Андрей Козырев: К слову «патриотизм» прилагательные не нужны// Красная звезда, 26 ноября 1992.

431

Джек Мэтлок-мл. Сверхдержавные иллюзии. Как мифы и ложные идеи завели Америку не в ту сторону — и как вернуться в реальность. М., 2011. С. 25–26.

432

Жак Ле Гофф. Рождение Европы. СПб., 2008. С. 145.

433

Стратегическая цель — создать процветающую страну. Выступление Бориса Ельцина в Федеральном Собрании//Российская газета. 25 февраля 1994.

434

Борис Ельцин. Президентский марафон. М., 2000. С. 85.

435

Владислав Иноземцев. Приватизация по-российски//Ведомости. 24 января 2011.

436

Владимир Путин. О наших экономических задачах//Ведомости. 30 января 2012.

437

Евгений Примаков. Мир после 11 сентября. М., 2002. С. 184–185.

438

Евгений Примаков. Встречи на перекрестках. М., 2015. С. 525.

439

Владимир Путин. Россия на рубеже тысячелетий//Независимая газета, 31 декабря 1999.

440

John T. Connor with Lawrence P. Milford. Out of the Red. Investment and Capitalism in Russia. Hoboken (N. J.), 2008. P. 16.

441

Владимир Путин. Выступление на расширенном заседании Государственного совета «О стратегии развития России до 2020 года».

442

РБК. 2 декабря 2014. С. 7.

443

Владимир Путин. Выступление и дискуссия на Мюнхенской конференции по вопросам политики безопасности//http://archive.kremlin.ru/text/appears/2007/02/118097.shtml

444

Эдуард Баталов. Политическая культура России через призму civic culture//Pro et Contra. № 3. Лето 2002. С. 17.

445

Юрий Пивоваров. Русская политика в ее историческом и культурном отношениях. М., 2006. С. 17.

446

Александр Солженицын. Россия в обвале. М., 1998. С. 112.

447

В. В. Трепавлов. Категория «российская цивилизация» и феномен полиэтничности//Феномен идентичности в современном гуманитарном знании: к 70-летию академика В. А. Тишкова. М., 2011. С. 132–133.

448

Олег Матвейчев. Суверенитет духа. М., 2007. С. 197.

449

Владимир Даль. Избранные пословицы русского народа. М., 2012. С. 148.

450

С. Д. Сказкин. Избранные труды по истории. М., 1973. С. 64–65; О. Ю. Яхшиян. Крестьянская община и самоуправление в России//Российская государственность: исторические традиции и вызовы XXI века. М., 2013. С. 538–551.

451

Александр Герцен. Собрание сочинений. Т. 8. М., 1975. С. 27.

452

Юрий Пивоваров. Русская политика в ее историческом и культурном отношениях. М., 2006. С. 116–117.

453

Joshua Kurlantrick. Democracy in Retreat. The Revolt of the Middle Class and the Worldwide Decline of Representative Government. New Haven — L., 2013. P. 8–10.

454

Ричард Пайпс. Дело не в циклах, а в культуре//Ведомости. 21 декабря 2012.

455

От плебисцита к выборам. Как и почему россияне голосовали на выборах 2011–2012 гг. /Под ред. Валерия Федорова. М., 2013. С. 410.

456

Общественная палата вычислила регионы с протестными настроениями//Парламентская газета. 15–21 мая 2015.

457

Александр Поворин. Есть такие партии//Российская газета. 19 мая 2015.

458

Эксклюзивное интервью В. Путина Первому каналу и агентству «Ассошиэйтед Пресс». 4 сентября 2013//http://www.1tv.ru/news/social/241135.

459

Россия от противного//Ведомости. 16 июля 2013; Россия победила Германию в ВВП//Коммерсантъ Деньги. 22–28 июля 2013. С. 6.

460

The Economist. The World in 2015. P. 96.

461

Михаил Лосев. Рост на казенных харчах//РБК. Август 2012. С. 25–26.

462

Отчет Правительства о результатах работы в 2014 году//Парламентская газета. 24–29 апреля 2015.

463

Владимир Кондратьев. Природные ресурсы роста//Прямые инвестиции. № 10. 2012. С. 12.

464

Вадим Вислогузов. Минус триллион//Коммерсантъ. 19 мая 2015.

465

Виталий Гайдаев. Золотой занавес//Коммерсантъ. 15 августа 2014.

466

Игорь Лавровский. Мобилизация без шока//Эксперт. 14–20 июля 2014. С. 41.

467

Россия в цифрах 2014. М., 2014. С. 401–402.

468

Андрей Шитов. Или руки с мылом, или чай с сахаром//Российская газета. 30 мая 2014.

469

Ольга Ку вшинова. Для денег нет дела//Ведомости. 21 июня 2012; Николая Вардуль. Загадка Набиулиной//Профиль. № 11. 2012. С. 36–37.

470

Дмитрий Голубев. Бренды поглощает сильнейший//Российская бизнес-газета. 10 июля 2012.

471

Россия в цифрах 2014. М., 2014. С. 517.

472

Россия в цифрах 2014. М., 2014. С. 520.

473

Оксана Антонец. Мимо тренда//РБК. Май 2013. С. 35–38.

474

Маргарита Папченкова. Офшоры заплатят России//Ведомости. 13 января 2014.

475

Thane Gustafson. A New Chapter for Russian Oil//International Herald Tribune. December 5, 2012.

476

Эволюция Газпрома. 1993–2013//Нефтегазовая вертикаль. № 3, 2013. С. 20–23.

477

Отчет Правительства о результатах работы в 2014 году//Парламентская газета. 24–29 апреля 2015.

478

Полет к Земле//Российская газета. 10 апреля 2015.

479

Экспорт зерна не повредит//Ведомости. 1 июня 2015.

480

Население России 2010–2011. Ежегодный демографический доклад/Под ред. А. Г. Вишневского. М., 2013. С. 278, 294.

481

Дмитрий Медведев. Отчет о результатах деятельности Правительства Российской Федерации за 2012 год. М., 2013. С. 12.

482

Население России 2010–2011. Ежегодный демографический доклад/Под ред. А. Г. Вишневского. М., 2013. С. 338.

483

Ирина Краснопольская. Линия смерти//Российская газета. 15 марта 2013.

484

Анна Полюхович. В группе риска//Известия. 16 сентября 2013.

485

Население России 2010–2011. Ежегодный демографический доклад/Под ред. А. Г. Вишневского. М., 2013. С. 390–391, 420; Анастасия Мануйлова. В РФ стало больше жителей и меньше работников//Коммерсантъ. 31 марта 2014.

486

Население России 2010–2011. Ежегодный демографический доклад/Под ред. А. Г. Вишневского. М., 2013. С. 404–405, 408; Младенцев умирает меньше//Аргументы и факты. № 17. 2014. С. 14.

487

Русский народ пробуется на объединяющую роль//Коммерсантъ. 18 октября 2012.

488

Лиакадия Дробижева. Российская идентичность: факторы интеграции и проблемы развития//Социологическая наука и социальная практика. № 1, 2013. С. 74–84.

489

Российская газета. 19 июня 2012; «Отношение к вере аналогично отношению к государству»//РБК. Август 2012. С. 22.

490

В. Ю. Зорин. Государственная национальная политика в России на современном этапе//Феномен идентичности в современном гуманитарном знании. М., 2011. С. 257.

491

Алексей Малашенко. Заключение//Православная церковь при новом Патриархе. М., 2012. С. 402–403.

492

Ринат Мухаметов. Российские мусульмане и внешняя политика// Россия в глобальной политике. Май — июнь, 2012. С. 117.

493

Российский статистический ежегодник 2014. М., 2014. С. 259–263.

494

Martin Gilman. Russia Overtakes Portugal — and Spain Is Next//The Moscow Times. October 10, 2012.

495

В России не дешевле. Издержки отечественных производителей почти сравнялись с американскими//РБК-daily. 19 августа 2014.

496

Дина Ушакова, Александр Мазунин. Пенсии вышли индексом// Коммерсантъ. 11 ноября 2011.

497

Алексей Шаповалов. Средний класс требует новой работы//Коммерсантъ. 27 марта 2014.

498

Бедность и бедные в современной России/Под ред. М. К. Горшкова и Н. Е. Тихоновой. М., 2014. С. 281, 282, 271, 279.

499

Компания. 14 мая 2012. С. 10; Татьяна Замахина. Россия прыгнула в серьезное неравенство//Московский комсомолец. 22 февраля 2012. Екатерина Дранкина, Роман Овчинников. Пьянка без рекламных пауз// Коммерсантъ-деньги. 6–19 августа 2012. С. 20; Василий Миронов И здесь неплохо кормят//Российская газета. 17 января 2014.

500

Отчет правительства о результатах работы в 2014 году//Парламентская газета. 24–29 апреля 2015.

501

Россия в цифрах 2014. М., 2014. С. 114, 305.

502

Коммерсантъ деньги. 1–7 декабря 2014. С. 64–65.

503

Федеральная служба государственной статистики. Социально-демографический портрет России: по итогам Всероссийской переписи населения 2010 года. М., 2012. С. 163–165; Медведев — деревне//Ведомости. 13 ноября 2012; Мария Дранишникова. Россия быстрее строится, но медленно обустраивается//Ведомости. 27 августа 2013.

504

Коммерсантъ деньги. 1–7 декабря 2012. С. 7.

505

Алексей Шаповалов. Средний класс требует новой работы//Коммерсантъ. 27 марта 2014.

506

Зарубежные поступления//Компания. 25 февраля 2013. С. 12.

507

Ольга Кувшинова. Две России//Ведомости. 11 апреля 2011.

508

Хорошие и разные//Ведомости. 19 декабря 2012.

509

Christina Freeland. Plutocrats. The Rise of the New Global Super-Rich and the Fall of Everyone Else. N. Y., 2012. P. 149.

510

А. В. Тодосийчук. О диспропорциях в российской системе подготовки научных кадров и путях их преодоления//Науковедческие исследования 2010. Сборник научных трудов. М., 2010. С. 26–28.

511

Российский статистический ежегодник 2013. М., 2013. С. 503; В мире науки. Июль 2012. С. 5.

512

Россия в цифрах 2014. М., 2014. С. 157.

513

Высокие запросы//Ведомости. 25 апреля 2014; Россия на первом месте по высшему образованию//Аргументы недели. 25 сентября 2014.

514

Оксана Гаман-Голутвина. Политические элиты России: Вехи исторической эволюции. М., 2006. С. 418–419.

515

Россия в полицентричном мире/Под ред. А. А. Дынкина, Н. И. Ивановой. М., 2011. С. 109.

516

Владимир Путин. Россия сосредотачивается. Ориентиры. М., 2012. С. 88, 89.

517

Указ Президента Российской Федерации от 5 февраля 2010 г. № 146 «О военной доктрине Российской Федерации»//Российская газета. 10 февраля 2010. О реакции на доктрину см.: Д. О. Новикова. Российская военная доктрина в редакции 2010 года: реакции и оценки политических и экспертных кругов Запада//Вестник МГИМО-Университета. № 4. 2010.

518

Военная доктрина Российской Федерации//Российская газета. 29 декабря 2015.

519

Алексей Никольский. Продолжить дело Сердюкова//Ведомости. 28 февраля 2013; Задачи особой важности//Красная звезда. 9 апреля 2013.

520

The Military Balance. 2014. The Annual Assessment of Global Military Capabilities and Defence Economica. L., 2014. P. 486–492.

521

Bettina Renz. Russian Military Capabilities after 20 Years of Reform// Survival. June-July 2014. P. 62, 79.

522

Михаил Барабанов. Испытание «нового облика». Украинский кризис и военная реформа в России//Россия в глобальной политике. № 5. Сентябрь — октябрь 2014. С. 16.

523

«Вежливые люди» из университетов//Независимая газета. 6 апреля 2015.

524

Алексей Никольский. Истребители нарасхват.//Ведомости. 22 января 2013; Алексей Никольский. Китаю нужны крылья//Ведомости. 14 февраля 2013//Вооружать стало лучше. Российский ВПК показал рекордный рост продаж//КоммерсантЪ. 15 декабря 2014.

525

Иван Егоров. Николай Патрушев: ФСБ раскинет сеть//Российская газета 20 февраля 2013.

526

Сергей Лавров. Между прошлым и будущим. Российская дипломатия в меняющемся мире. М., 2011. С. 67–68.

527

Владимир Путин. Россия и меняющийся мир//Московские новости. 27 февраля 2012.

528

Владимир Путин. Новый интеграционный проект для Евразии — будущее, которое рождается сегодня//Известия. 4 октября 2011.

529

Владимир Мухин. Войска ОДКБ готовятся дать отпор исламистам// Независимая газета. 20 мая 2015.

530

Алексей Арбатов, Владимир Дворкин, Сергей Ознобищев. Современные ядерные доктрины государств. М., 2010. С. 40.

531

Владимир Путин. Россия и меняющийся мир//Московские новости. 27 февраля 2012.

532

Указ «О мерах по реализации внешнеполитического курса Российской Федерации» 7 мая 2012.

533

За и ПРОТИВ//Российская газета. 24 октября 2012.

534

Эксклюзивное интервью В. Путина Первому каналу и агентству «Ассошиэйтед Пресс» 4 сентября 2013//http://www./tv.ru/news/social/241135

535

Российская Федерация сегодня. № 12. 2013. С. 37.

536

Елена Мухаметшина. Плохой мир//Ведомости. 9 февраля 2015; Где для России главные враги и угрозы//Российская газета. 20 мая 2015.

537

Александр Лукин. Консолидация незападного мира на фоне украинского кризиса: Россия и Китай, ШОС и БРИКС//Международная жизнь. Февраль 2015. С. 73.

538

Кира Латухина. Путь Победы//Российская газета. 12 мая 2015.

539

Евгений Шестаков. Пекин меняет мир. В предстоящие 10 лет Китай просит считать его «развивающимся государством»//Российская газета. 23 ноября 2012.

540

Сергей Чугров. Япония в поисках новой идентичности. М., 2010. С. 214.

541

Современные российско-японские отношения и перспективы их развития/А. Н. Панов (рук.) и др. М., 2012. С. 9.

542

Ринат Мухаметов. Российские мусульмане и внешняя политика// Россия в глобальной политике. Май — июнь, 2012. С. 109–110.

543

Russia and Turkey. Cool Pragmatism//The Economist. December 8, 2012. P. 36.

544

Кира Латухина. Южный поток сенсаций//Российская газета. 2 декабря 2014.

545

Елена Черненко, Иван Сафронов. Россия и Иран нашли оружие сближающего действия//Коммерсантъ. 11 сентября 2013.

546

Фабиано Мельничук. Российско-бразильские отношения после «холодной войны»//Международная жизнь. Апрель 2012. С. 38, 47.

547

Бразилия — «тропический гигант» на подъеме/Отв. ред. В. М. Давыдов. М., 2011. С. 9.

548

Алексей Васильев. Африка нужна России. Россия нужна Африке// Внешняя политика России: 2000–2020. Т. 1. М., 2012. С. 196–197.

549

Владимир Путин. Выступление на Совещании послов-2012//Международная жизнь. Июль 2012. С. 7.

550

О. Е. Зиньковский. Истоки непонимания — генезис восприятия российской государственности в Европе (на примере Германии)//Российская государственность: исторические традиции и вызовы XXI века. М., 2013. С. 663.

551

Анатолий Вишневский. Конец североцентризма. Политические последствия демографических дисбалансов//Россия в глобальной политике. № 5. Сентябрь-октябрь 2009. С. 182.

552

Дэниэл Ергин. Новые правила игры//Ведомости. 20 февраля 2006.

553

Christopher Stephens. America’s Asian Nuclear Challenge//The Wall Street Journal. November 18, 2010.

554

Charles Kupchan. No One’s World. The West, the Rising Rest, and the Coming Global Turn. Oxford, 2012. P. 81–82.

555

Татьяна Вдовина. Инвестиции навынос//Коммерсантъ. 19 мая 2015.

556

Asian Sensations//Forbes. March 23, 2015. P. 32; Леонид Радзиховский. Геополитика денег//Российская газета. 17 марта 2015.

557

The Economist. The World in 2015. P. 93.

558

Monika Barthwal-Datta. Food Security in Asia: Challenges, Policies and Implications. L., 2014. P. 11–14.

559

Екатерина Кравченко. Сытых стало больше//Ведомости. 15 сентября 2010.

560

The Economist. Pocket World in Figures. 2014 Edition. L., 2013. P. 102.

561

Bastian Giegerich, Christoph Schwegmann. Sustaining Europe’s Security//Survival. August/September 2014. P. 44.

562

Сергей Строкань. Оружие стекается в Азию//Коммерсантъ. 20 марта 2012.

563

Kishore Mahbubani. End of Whose History?//International Herald Tribune. November 12, 2009.

564

Kishore Mahbubani. The New Asian Hemisphere: The Irresistible Shift of Global Power to the East. N. Y., 2008; Fareed Zakaria. The Post-American World. N. Y., 2009; Martin Jaques. The China Rules the World. The Rise of the Middle Kingdon and the End of the Western World. L., 2011 и др.

565

Global Trends 2030: Alternative Worlds. Wash., 2012. P. IV.

566

Самюэль Хантингтон. Столкновение цивилизаций. М., 2011. С. 150–151.

567

Самюэль Хантингтон. Столкновение цивилизаций. М., 2011. С. 344.

568

Tsuneo Akaha. A Distant Neighbor. Russia’s Search to Find Its Place in East Asia.//Global Asia. Summer 2012. P. 8.

569

«Большая Восточная Азия»: мировая политика и региональные трансформации/Под ред. А. Д. Воскресенского. М., 2010. С. 164.

570

Zbignev Brzezinski. Strategic Vision. America and the Crisis of Global Power. N. Y., 2012. P. 159–161.

571

John J. Mearsheimer. The Tragedy of Great Power Politics. N. Y., 2001. P. 114; Robert D. Kaplan. Asia’s Cauldron. The South China Sea and the End of a Stable Pacific. N. Y., 2015. P. 5–7.

572

Владимир Петровский. Россия и Восточная Азия в контексте украинского кризиса: «нет» санкциям, «да» новому миропорядку.//Международная жизнь. Октябрь 2014. С. 52–65.

573

C. Б. Шипилов. Азиатско-тихоокеанское экономическое сотрудничество. Становление, развитие, перспективы (1989–2007 гг.). М., 2009.

574

Чез Фримен. Мир непредвиденных сложностей//Россия в глобальной политике. № 3. Май — июнь 2014. С. 32.

575

Самэюэль Хантингтон. Столкновение цивилизаций. М., 2011. С. 158–161.

576

Введение в востоковедение. СПб., 2011. С. 396.

577

Фернан Бродель. Грамматика цивилизации. М., 2008. С. 183.

578

См., например: «Asian Values» and Democracy in Asia/Ed. by Takashi Inoguchi. Tokyo, 1997.

579

Фарид Закария. Будущее свободы: нелиберальная демократия в США и за их пределами. М., 2004. С. 50.

580

Tom Plate. Conversations with Mahathir Mohamad. Doctor M.: Operation Malaysia. Singapore, 2011. P. 97.

581

Леонид Васильев. История Востока. 6-е изд. Т. 1. М., 2011. С. 710.

582

Филип Хитти. Краткая история Ближнего Востока. Мост трех континентов. М., 2012. С. 7–8; Леонид Васильев. История Востока. Т. 1. С. 18–19.

583

Ian Morris. The Measure of Civilization. How Social Development Decides the Fate of Nations. L., 2013. P. 189–191.

584

Дамбиса Мойо. Как погиб Запад. 50 лет экономической недальновидности и суровый выбор впереди. М., 2012. С. 32–33.

585

Доминик Моизи. Геополитика эмоций. Как культуры страха, унижения и надежды трансформируют мир. М., 2010. С. 54–55.

586

Уильям Бернстайн. Великолепный обмен. История мировой торговли. М., 2014. С. 25, 9–10.

587

Элен Каррер д’Анкосс. Незавершенная Россия. М., 2005. С. 37–38.

588

Kenneth Chase. Firearms: A Global History to 1.700. Cambridge (UK), 2003.

589

Ian Morris. Here Comes the East//International Herald Tribune. December 22, 2010.

590

Peter Ward Fay. The Opium War, 1840–1842. Chapel Hill (N. C.), 1997. P. 222.

591

Дамбиса Мойо. Как погиб Запад. 50 лет экономической недальновидности и суровый выбор впереди. М., 2012. С. 33.

592

Pankaj Mishra. From the Ruins of Empire: The Revolt Against the West and the Remaking of Asia. N. Y., 2013. Р. 45.

593

Sun Yat-sen. Pan-Asianism, China and Japan: Natural Friends — Unnatural Enemies. Shanghai, 1941. P. 143.

594

Pankaj Mishra. From the Ruins of Empire: The Revolt Against the West and the Remaking of Asia. N. Y., 2013. Р. 8.

595

Pankaj Mishra. From the Ruins of Empire: The Revolt Against the West and the Remaking of Asia. N. Y., 2013. Р. 1–3.

596

Erez Mazela. The Wilsonian Moment: Self-Determination and the International Origins of Anticolonial Nationalism. N. Y., 2007.

597

Mark Mazower. Governing the World. The History of an Idea. L., 2013. P. 163–165.

598

Jerome B. Greider. Intellectuals and the State in Modern China: A Narrative History. N. Y., 1981. P. 23.

599

Sources of Chinese Tradition, From 1600 Through the Twentieth Century/Ed. by William De Bary et al. Vol. 2. N. Y., 2000. P. 322.

600

Javaharlal Nehru. Autobiography. New Delhi, 1989. P. 488, 632.

601

Цит. по: Eri Hotta. Pan-Asiatism and Japan’s War 1931–1945. N. Y., 2007. P. 218.

602

Pankaj Mishra. From the Ruins of Empire: The Revolt Against the West and the Remaking of Asia. N. Y., 2013. Р. 7.

603

Christopher De Bellaigue. Patriot of Persia: Muhammad Mossadegh and a Very British Coup. L., 2012. P. 179.

604

Vajoy Prashad. The Darker Nations: a Peoples History of the Third World. N. Y., 2008. P.34.

605

James R. Rush. Sukarno: Anticipating an Asian Century//Makers of Modern Asia/Ed. by Ramachandra Guha. L., 2014. P. 179, 184, 186–189, 191.

606

Mark Mazower. Governing the World. The History of an Idea. L., 2013. P. 258–261.

607

Ramachandra Guha. The Politics Behind the Economics of Asia’s Rise//Makers of Modern Asia. L., 2014. P. 7.

608

Pankaj Mishra. From the Ruins of Empire: The Revolt Against the West and the Remaking of Asia. N. Y., 2013.

609

Majari Ch. Miller. Wronged by Empire: Post-Imperial Ideology and Foreign Policy in India and China. Pal Alto, 2013. P 20, 135.

610

Jorgen Ostrom Moller. How Asia Can Shape the World. From the Era of Plenty to the Era of Scarcities. Singapore, 2011. P. 59.

611

А. Д. Воскресенский. Сравнительный анализ политических систем…//Политические системы и политические культуры Востока. М., 2006. С. 20–25, 28–29.

612

Введение в востоковедение. СПб., 2011. С. 168.

613

The Flight From Marriage//The Economist. August 20, 2011. P. 17–20.

614

Владимир Малявин. Конфуций. М., 2010. С. 19.

615

Даниэль Елисеев. История Китая. Корни настоящего. СПб., 2008. С. 36, 39–40.

616

Francis Fukuyama. The Origins of Political Order. From Prehuman Times to the French Revolution. L., 2012. P. 150, 149.

617

Niall Ferguson. Civilization. The West and the Rest. L., 2011. P. 22.

618

Одд Арне Вестад. Беспокойная империя. Китай и мир с 1750 года. М., 2014. С. 32–33.

619

Jeremy Paxman. Empire. L., 2011. P. 62–64.

620

Духовная культура Китая. Т. 4. Историческая мысль. Политическая и правовая культура. М., 2009. С. 194.

621

Мао Цзэдун. Не бояться трудностей, не бояться смерти. М., 2014. С. 13.

622

Александр Панцов. Мао Цзэдун. М., 2007. С. 562–563.

623

Rana Mitter. Mao Zedong and Charismatic Maoism//Makers of Modern Asia. L., 2014. P. 108.

624

Фарид Закария. Постамериканский мир. М., 2009. С. 109.

625

Hu Angang. Embracing China’s New Normal//Foreign Affairs. May/June, 2015. P. 8.

626

Ian Bremmer. The End of the Free Market. Who Wins the War Between States and Corporations? N. Y., 2010. P. 4.

627

Фэн Шаолей. Приватизация по-китайски//Ведомости. 24 января 2011.

628

Павел Салин. Пекинский пасьянс//Россия в глобальной политике. Т. 8. № 4. Июль — август 2010. С. 73–76.

629

Михаил Оверченко. Китаю не нравится доллар//Ведомости. 2 марта 2012.

630

Chris Giles. China to Overtake US as Top Economic Power this Year//Financial Times. April 30, 2014; China’s Soprano Is a Numbers Game//Financial Times. May 2, 2014.

631

The Economist. The World in 2015. P. 97.

632

David Pilling. On Top of the World//Financial Times. May 3–4, 2014.

633

AsiaBusiness. Лето 2012. С. 9.

634

Страна долголетия//Дыхание Китая. Октябрь 2014. С. 38.

635

Страна долголетия//Дыхание Китая. Октябрь 2014. С. 38; China’s Population. Peak Toil//The Economist. January 26, 2013. P. 48–49; Baozhen Luo. China Will Get Rich Before it Grows Old//Foreign Affairs. May/June 2015. P. 19.

636

Where China’s Future Will Happen//The Economist. April 19, 2014. P. 8.

637

Hu Angang. Embracing China’s «New Normal»//Foreign Affairs. May/June 2015. P. 8; Reform in China. The Quiet Revolution//The Economist. April 18, 2015. P. 10–11; China and Global Farming. The Wrong Direction//The Economist. May 16, 2015. P. 51.

638

Николай Спешнев. Китайцы: особенности национальной психологии. СПб., 2011. С. 114–116.

639

Strategic Survey 2014. The Annual Review of World Affairs. L., 2014. P. 315–318; James Leung. Xi’s Corruption Crackdown//Foreign Affairs. May/June 2015. P. 32.

640

Алексей Никольский. Си Цзиньпин//Ведомости. 19 ноября 2012.

641

Китайская Народная Республика: политика, экономика, культура. К 65-летию КНР/Под ред. М. Л. Титаренко. М., 2014. С. 133.

642

Elizabeth C. Economy. China’s Imperial President Xi Jinping Tightens His Grip//Foreign Affairs. November/December 2014. P. 80.

643

Дыхание Китая. 27 марта 2015. С. 14–15.

644

Gray Tuttle. China’s Race Problem//Foreign Affairs. May/June 2015. P. 39, 41.

645

Фрэнсис Фукуяма. Ждать ли революции в Китае//Ведомости. 18 марта 2011.

646

Youwei. The End of Reform in China//Foreign Affairs. May/June 2015. P. 3.

647

Perry Link. What It Means to Be Chinese//Foreign Affairs. May/June 2015. P. 25.

648

Сюн Гуанкай. Всеобъемлющая концепция национальной безопасности Китая//Россия в глобальной политике. № 3. Май — июнь 2009.

649

Роберт Каплан. География китайской мощи//Россия в глобальной политике. Т. 8. № 4. Июль — август 2010. С. 52.

650

Александр Лукин. «Китайская мечта» и будущее России//Россия в глобальной политике. Т. 8. № 2. Март — апрель 2010. С. 93.

651

John Mearsheimer. The Tragedy of Great Power Politics. N. Y., 2001. P. 35.

652

The Military Balance 2014. The Annual Assessment of Global Military Capabilities and Defence Economies. L., 2014. P. 230–231.

653

Мао Цзэдун. Не бояться трудностей, не бояться смерти. М., 2014. С. 63.

654

Ричард МакГрегор. Партия: тайный мир коммунистических властителей Китая. М., 2011. С. 172–173.

655

Jeffrey Lewis. Paper Tigers. China’s Nuclear Posture. L., 2014. P. 148–149.

656

Baohui Zhang. US Missile Defence and China’s Nuclear Posture: Changing Dynamics of an Offence-Defence Arms Race//International Affairs. May 2011. P. 555–569.

657

Самюэль Хантингтон. Столкновение цивилизаций. М., 2011. С. 260–263.

658

Самюэль Хантингтон. Столкновение цивилизаций. М., 2011. С. 352, 353.

659

Steve Chan. Looking for Balance. China, the United States, and Power Balancing in East Asia. Stanford (Cal.), 2012. P. 239–240.

660

Дэниел Фунг. Политика в стиле ретро//Россия в глобальной политике. Т. 9. № 1. Январь — февраль 2011.

661

Роберт Каплан. География китайской мощи//Россия в глобальной политике. Т. 8. № 4. Июль — август 2010. С. 64, 65.

662

Zbignev Brzezinski. Strategic Vision. America and the Crisis of Global Power. N. Y., 2012. P. 177–178.

663

Ho Ai Li. Honoring the Gods of Cross-Strait Peace//The Straits Times. June 28, 2012.

664

The Decline of Deterrence//The Economist. May 3, 2014. P. 39.

665

Taiwan’s Young Democracy Still Has a Long Road to Travel//The China Post (Taiwan). May 8, 2014.

666

Самюэль Хантингтон. Столкновение цивилизаций. М., 2011. С. 258–259.

667

Збигнев Бжезинский. Еще один шанс. Три президента и кризис американской сверхдержавы. М., 2010. С. 148–149.

668

Азиатская диалектика «Большой игры»//Russian View. № 2. Майиюнь 2014. С. 31–33.

669

Татьяна Замахина. Сближение с Поднебесной//Российская газета. 20 мая 2014.

670

Михаил Оверченко. Китаю не нравится доллар//Ведомости. 2 марта 2012.

671

Strategic Survey 2014. The Annual Review of World Affairs. L., 2014. P. 326.

672

Маргарита Лютова. Юань на весь мир//Ведомости. 28 декабря 2011.

673

Gideon Rachman. The Shadow of 1914 Falls over the Pacific Ocean//Financial Times. February 2, 2013.

674

America Self-Contained. Wang Jisi//The American Interest. Summer (May/June) 2014. P. 25.

675

Tom Mitchell, David Pilling. Xi Turns Down Rhetoric in Conciliatory Nod to Neighbours//Financial Times, December 2, 2014.

676

Zhu Feng. The Korean Peninsula after the Tian An Incident//CIR. November/December 2011. P. 70.

677

Strategic Survey 2014. The Annual Review of World Affairs. L., 2014. P. 324.

678

Виталий Воробьев, Андрей Иванов. Линия Пекина в урегулировании проблем в бассейне Южно-Китайского моря//Вестник МГИМО — Университета. № 3. 2013. С. 37–44; Андрей Кириллов, Алексей Селищев. Никто не хотел уступать//Эхо планеты. № 25. 2014. С. 15–16.

679

Jane Perlez. In China’s Shadow, U. S. Pursue Closer Ties to Vietnam// International New York Times. August 18, 2014.

680

Tom Mitchell, David Pilling. Xi Turns Down Rhetoric in Conciliatory Nod to Neighbours//Financial Times. December 2, 2014.

681

Mohan Gurushwamy, Zorawar Daulet Singh. India China Relations. The Border Issue and Beyond. New Delhi, 2009. P. 68–82.

682

Андрей Иванов, Александр Лукин. Активизация внешней политики Китая в АТР и интересы России//Ежегодник Института международных исследований МГИМО. 2013. Вып. 3–4 (5–6). М., 2013. С. 165–167.

683

Марлен Ларуэль, Себастьен Пейрус. Дружба поневоле//Россия в глобальной политике. Т. 8. № 2. Март-апрель 2010. С. 105.

684

Jane Perlez. Chinese President Asserts Nation’s Growing Global Role//International new York Times. December 1, 2014.

685

Война с Китаем//Ведомости. 8 июня 2011.

686

Damsiba Moyo. Beijing, a Boon for Africa//International Herald Tribune. June 29, 2012.

687

Александр Кондрашин, Андрей Одинец. Председатель КНР посетит поставщиков. Китай продолжает экспансию в Африке//Коммерсант. 2 апреля 2013.

688

Adewale Maja-Pearce. Nigeria’s China Connection//International New York Times. May 8, 2014.

689

Александр Чудодеев. Китайские наследники Лоуренса Аравийского// Russian View. № 2. Май — июнь 2014. С. 34–39.

690

Hanna Beech. Alien Nation. To Improve Its Image, China is Promoting Soft Power//Time. June 11, 2012. P. 14.

691

Евгений Евдокимов. Политика Китая в глобальном информационном пространстве//Международные процессы.

692

Дэниел Фунг. Политика в стиле ретро//Россия в глобальной политике. Т. 9. № 1. Январь-февраль 2011. С. 139.

693

Духовная культура Китая. Т. 4. Историческая мысль. Политическая и правовая культура. М., 2009. С. 201.

694

Самюэль Хантингтон. Столкновение цивилизаций. М., 2011. С. 206.

695

Всемирная история: в 6 т./Гл. ред. А. О. Чубарьян. Т. 2. Средневековые цивилизации Запада и Востока. М., 2012. С. 309.

696

Фернан Бродель. Грамматика цивилизаций. М., 2008. С. 285.

697

Джеймс Джордж Фрэзер. Золотая ветвь: исследование магии и религии. М., 2006. С. 183, 184.

698

Джеймс Л. Мак-Лейн. Япония. От сегуната Токугавы — в XXI век. М., 2011. С. 67.

699

Введение в востоковедение/Под ред. Е. И. Зеленева, В. Б. Касевича. СПб., 2011. С. 402.

700

Мишель Вие. История Японии с древних времен до эпохи Мейдзи. М., С. 38.

701

Вадим Елисеефф, Даниель Елисеефф. Японская цивилизация. Екатеринбург; М., 2008. С. 12.

702

Самюэль Хантингтон. Столкновение цивилизаций. М., 2011. С. 153.

703

Francis Fukuyama. Political Order and Political Decay. From the Industrial Revolution to the Globalization of Democracy. L., 2014. P.351.

704

Фернан Бродель. Грамматика цивилизаций. М., 2008. С. 285.

705

Сергей Чугров. Япония в поисках новой идентичности. М., 2010. С. 197.

706

Самюэль Хантингтон. Столкновение цивилизаций. М., 2011. С. 153.

707

Джордж Кеннан. Дипломатия Второй мировой войны глазами американского посла в СССР Дж. Кеннана. М., 2002. С. 282–285.

708

Александр Панов. О Японии. Очерки и исследования дипломата. М., 2014. С. 169–174.

709

Joseph Nye, Jr. The Future of Power. N. Y., 2011. P. 164–165.

710

Мария Приходина. Сказка о потерянном времени//РБК. Май 2013. С. 46–51.

711

Japan After the Tsunami. Grinding on//The Economist. February 7, 2015. P. 44.

712

Tatsuo Ito. Japan Economists Offer Advice//The Wall Street Journal Asia. November 23–25, 2012.

713

Александр Зотин. Геронт нашего времени//Коммерсантъ-Деньги. 19–25 ноября 2012. С. 23–24.

714

Акио Кавато. «Популисты сильнее землетрясения»//РБК. Май 2013. С. 52–53.

715

The Media in Japan. Speak No Evil//The Economist. May 16, 2015. P. 48.

716

См.: Молодякова Э. В. Политическая система Японии//Восток и политика. Политические системы, политические культуры, политические процессы. М., 2011. С. 547–568; Д. В. Стрельцов. Современная система государственного управления Японии//Политические системы и политические культуры Востока. М., 2006. С. 550–570.

717

Japanese Politics. To the District Born//The Economist. November 29, 2014. P. 48.

718

Japan’s Dismal Election//The Wall Street Journal Asia. November 23–25, 2012; Маргарита Лютова. Борец с дефляцией//Ведомости. 27 декабря 2012.

719

Yuka Hayashi, Alexander Martin. Japan’s Opposition Emphasizes Military, Territory//The Wall Street Journal Asia. November 22, 2012.

720

Сергей Смирнов. Япония борется за инфляцию//Ведомости. 5 апреля 2013.

721

Japan’s Election. License to Grow//The Economist. July 27, 2013. P. 11–12.

722

Jonathan Soble. Consumers Put Heart into Japan Growth//Financial Times. May 17, 2013; Coming to a Crunch. Time is Running Out for Abenomics//The Economist. The World in 2015. P. 68; Ben McLannahan. Sales Tax Delay Sparks Japan Downgrade//Financial Times. December 2, 2014.

723

Thomas Catan. Global Impact of Japan’s Revival Bid//The Wall Street Journal. July 29, 2013.

724

Jonathan Soble. Abenomics Impact Waning, Says IMF//Financial Times. April 29, 2014.

725

William Pesek. Krugman’s Well-Timed Wisecracks on Japan//Gulf News. April 29, 2014.

726

Кирилл Родионов. Япония буксует//Ведомости. 16 апреля 2015; Economic Policy in Japan. End of the Affair//The Economist. April 11, 2015. P. 48–49; Robin Harding. Consumers Cut Abenomics Down in Side//Financial Times Weekend. February 7–8, 2015.

727

Keiko Hirata, Mark Warschauer. Japan: The Paradox of Harmony. New Haven (Ct.), 2014. P. 245.

728

The Military Balance 2010. The annual asseisment of global military capability and defence economy. L., 2010/p. 381–382, 388, 408–411.

729

Norihiro Kato. Ambiguities of Japan’s Nuclear Policy//International New York Times. April 14, 2014.

730

Strategic Survey 2014. The Annual Review of World Affairs. L., 2014. P. 331–332.

731

Константин Волков. Токио может стать серьезным игроком на рынке вооружений//Известия. 2 апреля 2014.

732

Strategic Survey 2014. The Annual Review of World Affairs. L., 2014. P. 332–334.

733

Д. В. Стрельцов. Москва и Токио: выйти из спячки: Почему японская политика никак не преодолеет кризис//???

734

Jennifer Lind. Restraining Nationalism in Japan//International Herald Tribune. July 25, 2013.

735

«Большая Восточная Азия»: мировая политика и региональные трансформации/Под ред. А. Д. Воскресенского. М., 2010. С. 98–99. (проверить сноску).

736

William Choong. The Ties that Divide: History, Honor and Territory in Sino-Japanese Relations. L., 2014. P. 14.

737

South Korea and Japan. Tentative Two-Step//The Economist. April 18, 2015. P. 47.

738

Сергей Строкань. Япония предлагает антикитайские услуги. Вьетнам приобрел нового партнера//Коммерсантъ. 17 июля 2012.

739

Strategic Survey 2014. The Annual Review of World Affairs. L., 2014. P. 337–338.

740

Yutaka Yoshizawa. Japan Is Committed to Aiding African Development//Business Report (South Africa). March 12, 2013.

741

Современные российско-японские отношения и перспективы их развития/А. Н. Панов (рук.) и др. М., 2012. С. 27.

742

Россия в цифрах 2013. Краткий статистический сборник. М., 2013. С. 540, 542.

743

А. В. Иванов. Энергетическая стратегия Японии и российско-японское сотрудничество в области энергетики//Ежегодник ИМИ-2010. М., 2011. С. 261.

744

Александр Бух. Япония: национальная идентичность и внешняя политика. М., 2012. С. 83, 222.

745

Владимир Петровский. Россия и Восточная Азия в контексте украинского кризиса: «нет» санкциям, «да» новому миропорядку//Международная жизнь. Октябрь 2014. С. 53.

746

Доминик Моизи. Геополитика эмоций. Как культуры страха, унижения и надежды трансформируют мир. М., 2010. С. 72–73.

747

Сергей Чугров. Япония в поисках новой идентичности. М., 2010. С. 196.

748

Сергей Чугров. Япония в поисках новой идентичности. М., 2010. С. 206–207.

749

Joseph Nye, Jr. The Future of Power. N. Y., 2011. P. 165.

750

Robert D. Kaplan. The Revenge of Geography. What the Maps Tell Us About Coming Conflicts and the Battle Against Fate. N. Y., 2013. P. 228.

751

Артур Бэшем. Цивилизация Древней Индии. Екатеринбург, 2007. С. 15.

752

Romila Thapar. The Past as Present. Forging Contemporary Identities Through History. New Delhi, 2014. P. Vii-viii.

753

Леонид Васильев. История Востока. Т. 2. С. 98–100.

754

Francis Fukuyama. The Origins of Political Order. From Prehuman Times to the French Revolution. L., 2012. P. 151–153.

755

Борис Кузык, Татьяна Шаумян. Индия — Россия: стратегия партнерства в XXI веке.

756

Леонид Васильев. История Востока. Т. 1. С. 484–485.

757

Фернан Бродель. Грамматика цивилизаций. М., 2008. С. 180.

758

David Day. Conquest. How Societies Overwhelm Others. Oxford (U. K.), 2013. P. 144–145.

759

Кристина Жордис. Махатма Ганди. М., 2013. С. 104–105.

760

Леонид Алаев. Политическая система Индии//Политические системы и политические культуры Востока. М., 2006. С. 398.

761

Ramachandra Guha. Jawaharlal Nehru: A Romantic in Politics//Makers of Modern Asia. L., 2014. P. 133.

762

Ramachandra Guha. Jawaharlal Nehru: A Romantic in Politics//Makers of Modern Asia. L., 2014. P. 125–129.

763

Benjamin Zachariah. The Importance of Being Nehru//Frontline. December 12, 2014. P. 6.

764

Сергей Лунев. Индийская цивилизация в глобализирующемся мире//Мировая экономика и международные отношения. № 3. 2003. С. 80.

765

Фарид Закария. Постамериканский мир. М., 2009. С. 164–166.

766

Ramachandra Guha. Jawaharlal Nehru: A Romantic in Politics//Makers of Modern Asia. L., 2014. P. 132; K. P. Fabian. The Middle Path//Frontline. December 12, 2014. P. 27–28.

767

Джон Кей. История Индии. М., 2011. С. 667–668.

768

Борис Кузык, Татьяна Шаумян. Индия — Россия: стратегия партнерства в XXI веке. С 205, 140, 207, 215. 249, 216–217, 229, 236–237, 259; Елена Брагина. Индия — иной средний класс?//Международная жизнь. Февраль 2014. С. 137; Ruchir Sharma. Breakout Nations. In Pursuit of the Next Economic Miracles. L., 2013. P. 38.

769

Anubhuti Vishnoi. Can She Deliver?//India Today. December 15, 2014. P. 25.

770

Pankaj Mishra. Games India Isn’t Ready to Play//International Herald Tribune. October 4, 2010.

771

Seema Jayachandran, Rohini Pande. The Youngest are Hungriest//International New York Times. August 9–10, 2014.

772

Доминик Моизи. Геополитика эмоций. Как культуры страха, унижения и надежды трансформируют мир. М., 2010. С. 68.

773

Bhuma Shrivastava, Sheridan Prasso. In India, Slum Dwellers Move into High Rises//Bloomberg Businessweek. September 1–7, 2014. P. 14.

774

Глеб и Ирина Ивашенцовы. Индия: вкратце обо всем. М., 2009. С. 75–76.

775

Арнольд Дж. Тойнби. Исследование истории. Цивилизации во времени и пространстве. М., 2009. С. 551.

776

Глеб и Ирина Ивашенцовы. Индия: вкратце обо всем. М., 2009. С. 75–76.

777

Фарид Закария. Постамериканский мир. М. 2009. С. 170–172.

778

Леонид Алаев. Политическая система и политическая культура Индии//Политические системы и политические культуры Востока. М., 2006. С. 399.

779

Фарид Закария. Постамериканский мир. М. 2009. С. 170–172.

780

Борис Кузык, Татьяна Шаумян. Индия-Россия: стратегия партнерства в XXI веке. С. 331.

781

Леонид Алаев. Политическая система и политическая культура Индии//Политические системы и политические культуры Востока. М., 2006. С. 402.

782

Лариса Ефимова. Особенности политической культуры современного Востока//Восток и политика. Политические системы, политические культуры, политические процессы. М., 2011. С. 82–83.

783

Ira Trevidi. The Indian in the Closet. New Delhi’s Wrong Turn on Gay Rights//Foreign Affairs. March/April 2014. P. 21.

784

James Traub. The Power Issue//Foreign Policy. May/June 2013. P. 90–95.

785

Сергей Строкань. Собиратель индийских земель. К власти в Индии идет националист и государственник//Коммерсантъ. 1 апреля 2014; Борис Волхонский. Премьер из огненных трущоб//Эхо планеты. № 24. 2014. С. 6–9.

786

Victor Mallet. Mystics Distract Ministes from Modi’s Development Drive//Financial Times. December 1, 2014; TejaswiniNiranjana. Beyond the Language Tussle//The Hindu. December 6, 2014.

787

Shekhar Gupta. Saving Indian Liberalism from its Left-Liberal Elite//India Today. December 15, 2014. P. 20.

788

Andy Marino. Narendra Modi. A Political Biography. 2014. P. 260–261.

789

Gurcharan Das. India Grows at Night. A Liberal Case for a Strong State. New Delhi, 2012. P. 1.

790

Business in India//The Economist. October 22, 2011. Special Report. P. 3, 4, 5, 17; Ratan Tata’s Legacy//The Economist. December 1, 2012. P. 14.

791

Business in India//The Economist. October 22, 2011. Special Report. P. 4.

792

Фарид Закария. Постамериканский мир. М. 2009. С. 152–153.

793

Томас Фридман. Плоский мир: краткая история XXI века. М., 2007. С. 34.

794

India Betters Rank in Net Freedom//The Hindu. December 5, 2014.

795

Leon F. Wegner. India. The Fascinating Country//La Vie Diplomatique. No. 2. 2014. P. 27.

796

Борис Кузык, Татьяна Шаумян. Индия-Россия: стратегия партнерства в XXI веке. С. 166.

797

Проблемы современной Азии. История, конфликты, геополитика. СПб., 2009. С. 65; India Rising//Time. February 9, 2015. P. 10.

798

Т. П. Петрова. Экологические проблемы в странах БРИКС//Восходящие государства-гиганты БРИКС: роль в мировой политике, стратегии модернизации. М., 2012. С. 129–130.

799

Air Pollution in India. Breath Uneasy//The Economist. February 7, 2015. P. 47; Jason Burke Delhi. India Promises New Measures to Tackle Air Pollution//The Guardian Weekly. April 14, 2015.

800

The Economist. The World in 2015. P. 97; James Saft. India Benefits from Reform and Luck//Financial Chronicle. February 26, 2015; India «Bright Spot» in Asia//The Asian Age. February 27, 2015.

801

Доминик Моизи. Геополитика эмоций. Как культуры страха, унижения и надежды трансформируют мир. М., 2010. С. 66–67.

802

Raja Menon, Rajiv Kumar. The Long View From Delhi: To Define the Indian Grand Strategy for Foreign Policy. New Delhi, 2010.

803

India and its Near Abroad. The Elephant the Region//The Economist. February 18, 2012.

804

Mark Fitzpatrick. Overcoming Pakistan’s Nuclear Dangers. L., 2014. P. 21–22; Michael Krepon. Nuclear Race on the Subcontinent//International Herald Tribune. April 5, 2013.

805

Сергей Лунев. Регион Большая Восточная Азия и политика Индии//Вестник аналитики. № 3. 2008. С. 66–69; India and its Near Abroad. The Elephant the Region//The Economist. February 18, 2012.

806

Strategic Survey 2014. The Annual Review of World Affairs. L., 2014. P. 295.

807

S. M. Naseem. SAARC’s Make or Break Moment//The Hindu. December 5, 2014.

808

«Большая Восточная Азия»: мировая политика и региональные трансформации/Под ред. А. Д. Воскресенского. М., 2010. С. 96; India in Asia. Eastern Promises//The Economist. August 30, 2014. P. 11.

809

Chindia. How China India Are Revolutionizing Global Business/Ed. by Pete Engardio. N. Y. et al., 2007. P. 13.

810

Татьяна Шаумян. Фактор двусторонних отношений в формате БРИКС: опыт Индии//Стратегия России в БРИКС: цели и инструменты. М., 2013. С. 132–133.

811

Rajat Pandit. China-Wary India & Japan Set to Forge Aircraft Deal//The Times of India. February 26, 2015.

812

Россия в цифрах. 2014. М., 2014. С. 524, 526.

813

Алексей Никольский. План перекрыли на $1,5 млрд.//Ведомости. 16 февраля 2012; Yogesh Joshi, Frank O’Donnell. India’s Submarine Deterrent and Asian Nuclear Proliferation//Survival. August-September 2014. P. 159.

814

Г. А. Власкин, С. П. Глинкина, Е. Б. Ленчук. Сотрудничество со странами БРИКС в интересах модернизации российской экономики//Стратегия России в БРИКС: цели и инструменты. М., 2013. С. 338–339.

815

Г. А. Власкин, С. П. Глинкина, Е. Б. Ленчук. Сотрудничество со странами БРИКС в интересах модернизации российской экономики//Стратегия России в БРИКС: цели и инструменты. М., 2013. С. 337.

816

Сергей Строкань. От ворот вертолет. Военная сделка с Пакистаном может рассорить Россию и Индию//Коммерсантъ. 9 июня 2014.

817

http://news.kremlin.ru/transcripts/47221

818

Andy Marino. Narendra Modi. A Political Biography. 2014. P. 277.

819

Джон Кей. История Индии. М., 2011. С. 668.

820

George W. Bush. Decision Points. N. Y., 2010. P. 214.

821

Harinder Sekhon. India and the United States. Breakthroughs, Prospects and Challenges Ahead. New Delhi, 2008. P. 87.

822

Си Раджа Мохан. Индия и политическое равновесие//Россия в глобальной политике. № 4. Июль-август 2006. С. 22.

823

Safeguarding Prosperity in the Indian Ocean. Exploring India-US Cooperation. New Delhi, 2012. P. 25.

824

Shekhar Gupta. Obama at Rajpath: Not Just Another Selfie Moment//India Today. December 8, 2014. P. 20–21; Nikhil Kumar. India Rising. A Meeting Between the Leaders of U. S. and India May Cement a Surprising New Partnership//Time. February 9, 2015. P. 10.

825

Петр Яковлев. Бразилия в БРИКС: модели двусторонних связей//Восходящие государства — гиганты БРИКС: роль в мировой политике, стратегии модернизации. М. 2012. С. 170–171.

826

Вячеслав Усов. Создание БРИКС и проблемы проникновения Индии в агросектор африканских стран//Восходящие государства — гиганты БРИКС: роль в мировой политике, стратегии модернизации. М., 2012. С. 270–271.

827

Вячеслав Усов. Африканская стратегия Индии и формирование БРИКС//БРИКС и Африка: сотрудничество в целях развития. М., 2013. С. 162, 164–165.

828

Элеонора Лебедева. ЮАР в БРИКС: перспективное сотрудничество?//Восходящие государства — гиганты БРИКС: роль в мировой политике, стратегии модернизации. М., 2012. С. 234–235.

829

Rajiv Malhotra. Being Different. An Indian Challenge to Western Universalism, 2013. P. 4.

830

Фарид Закария. Постамериканский мир. М. 2009. С. 181–182.

831

Growth of Muslim Population Seen Outpacing Non-Muslims//International Herald Tribune. January 28, 2011.

832

Peter Mansfield. A History of the Middle East. L., 2013. P. 14.

833

Арнольд Тойнби. Исследование истории: Возникновение, рост и распад цивилизаций. Т. 1. М., 2009. С. 414.

834

Али Акбар Велаяти. Исламская культура и цивилизация. М., 2011. С. 23–24.

835

Коран. Сура 31. Лукман. Аят 29.

836

Муртаза Мутаххари. Исламское мировоззрение. М., 2010. С. 24.

837

Анри Корбен. История исламской философии. М., 2015. С. 22.

838

Абдоль-Хосейн Зарринкуб. Исламская цивилизация. Великие открытия и достижения человечества. СПб., 2011. С. 19–20.

839

Хью Кеннеди. Великие арабские завоевания. М., 2010. С. 8–10, 14.

840

Исаак Фильштинский. История арабов и Халифата (750–1517 гг.) М., 2008. С. 299–300.

841

Уильям Дж. Бернстайн. Великолепный обмен: история мировой торговли. М., 2014. С. 65.

842

Филип Хитти. Краткая история Ближнего Востока. Мост трех континентов. М., 2012. С. 122.

843

Абдоль-Хосейн Зарринкуб. Исламская цивилизация. Великие открытия и достижения человечества. СПб., 2011. С. 93, 40, 41, 43, 47, 48; Али Акбар Велаяти. Исламская культура и цивилизация. М., 2011. С. 28–41.

844

Абдоль-Хосейн Зарринкуб. Исламская цивилизация. Великие открытия и достижения человечества. СПб., 2011. С. 70–75, 80–81, 57, 61.

845

Кэрлайн Финкель. История Османской империи. Видение Османа. М., 2010. С. 27–28, 31–33, 57.

846

Bernard Lewis. What Went Wrong? Western Impact and Middle Eastern Response. Oxford, 2002. P.6.

847

Самюэль Хантингтон. Столкновение цивилизаций. М., 2011. С. 274–275.

848

A New History of Southeast Asia/Ed. by M. C. Ricklefs. L., 2010. P. 465–467.

849

Opening Indonesia. A Conversation With Joko Widodo//Foreign Affairs. November/December 2014. P. 60.

850

Peter Mansfield. A History of the Middle East. L., 2013. P. 15.

851

В. Е. Донцов, Т. А. Чурилина. Политические системы монархий Аравийского полуострова//Политические системы и политические культуры Востока. М., 2006. С. 154–160.

852

Mark Hollingsworth with Sandy Mitchell. Saudi Babylon. Torture, Corruption and Cover-Up Inside the House of Saud. Edinburgh; L., 2010. P. 79–81.

853

Andrew Scott Cooper. The Oil Kings. How the U. S., Iran and Saudi Arabia Changed the Balance of Power in the Middle East. Oxford, 2012. P. 108–124.

854

Жан-Поль Ру. История Ирана и Иранцев. От истоков до наших дней. СПб., 2012. С. 338–339.

855

Behlut Ozkan. Turkey, Davitoglu and the Idea of Pan-Islamism//Survival. August-September 2014. P. 119–140.

856

Turkey’s New Government. Davitoglu’s Moment//The Economist. August 30, 2014. P. 24.

857

Анна Федякина, Леонид Пчельников. Куда качнется турецкий маятник//Российская газета. 9 июня 2015.

858

Ахмед Рашид. Талибан. Ислам, нефть и новая Большая игра в Центральной Азии. М., 2003. С. 180.

859

Steve Coll. Ghost Wars: The Secret History of the CIA, Afghanistan, and Bin Laden from the Soviet Invasion to September 10, 2001. N. Y., 2004. P. 89–90.

860

Ахмед Рашид. Талибан. Ислам, нефть и новая Большая игра в Центральной Азии. М., 2003. С. 179–180.

861

David Gardner. Iraq: a Pitiless Display of the Decline of American Power//Financial Times. March 9–10, 2013.

862

Rami Khoury. Transformation Worth Watching//The Jordan Times. January 21–22, 2011.

863

Марина Сапронова. Генезис арабских революций//Международные процессы. Сентябрь — декабрь 2011. С. 129.

864

Peter Mansfield. A History of the Middle East. L., 2013. P. 497.

865

Отсрочка для Асада//Профиль. № 29. 2012. С. 22.

866

Марина Сапронова. Генезис арабских революций//Международные процессы. Сентябрь-декабрь 2011. С. 130–132.

867

Wafa Alsayed. The Impatience of Youth: Political Activism in the Gulf//Survival. August-September 2014. P. 92–93.

868

Adiel Malik, Bassem Awadallah. An Arab Marshall Plan//Khaleej Times. May 11, 2013.

869

Souhir Stephenson. Tunisia, a Sad Year Later//International Herald Tribune. November 1, 2012.

870

Libia’s Eastern City. If Only the Bombs Would Go Away//The Economist. April 19, 2014. P. 30–31.

871

Ольга Кузнецова. Ливия движется к распаду//Коммерсантъ. 1 августа 2014.

872

Alan J. Kuperman. Obama’s Libya Debacle. How a Well-Meaning Intervention Ended in Failure//Foreign Affairs. March/April 2015. P. 67–68.

873

Libya’s Civil War. An Oily Mess//The Economist. April 11, 2015. P. 35.

874

Saeed Al Batati. UN Warns of Yemen Humanitarian Crisis//Gulf News. April 28, 2014.

875

Yemen, America and al-Qaeda. Droning On//The Economist. April 26, 2014. P. 36; Peter Mansfield. A History of the Middle East. L., 2013. P. 524.

876

Иван Горшков. Поступились принципами. Йеменский кризис заставляет США стать союзником террористического исламского государства//Мир и политика. Март 2015. С. 20–23.

877

Дина Пьяных. Страна пирамид влипла в историю//Эхо планеты. № 6, 2013. С. 46–47.

878

Владимир Беляков. Египет: «рождение «второй республики» //Международная жизнь. Ноябрь 2012. С. 130–140.

879

Qatar «Deports Brotherhood leaders to Libya» Under Pact //Gulf News. April 26, 2014.

880

Marwan Asmar. Al Sissi and the Hard Road of Egyptian Rule //Gulf News. April 25. 2014.

881

Мария Ефимова. Египту оставили простой выбор между фельдмаршалом и социалистом//Коммерсантъ. 22 апреля 2014.

882

David Gardner. Egypt’s Main Problem Is the Restoration of its Powerful Security State//Financial Times. December 2, 2014.

883

Egypt’s Economy. The Lure of Sisi//The Economist. May 16, 2015. P. 32–33.

884

Максим Юсин. Сирийская оппозиция терпима на треть//Коммерсантъ. 17 сентября 2013.

885

Eliminating Syria’s Chemical Weapons. Getting There//The Economist. April 26, 2014. P. 26.

886

Павел Тарасенко. Сирии добавили кандидатов//Коммерсантъ. 22 апреля 2014.

887

Евгений Шестаков. Асада сделали «крайним»//Российская газета. 14 ноября 2014.

888

Syrian Children Bear Worst Scars of Conflict//Gulf News. April 27, 2014.

889

Корреспондент «РГ» встретился с главой Сирии Башаром Асадом//Российская газета. 27 марта 2015.

890

Ольга Кузнецова. Ирак втянулся в две гражданские войны//Коммерсантъ. 2 октября 2013; Сирийская война — от Бейрута до Багдада//Независимая газета. 13 января 2014.

891

См.: Iraq After America: Strongmen, Sectarians, Resistance. Stanford (Cal.), 2014.

892

Станислав Иванов. Иракцы ждут от нового премьера решительных мер//Независимая газета. 19 августа 2014.

893

Patrick Cockburn. The Rise of Islamic State. ISIS and the New Sunni Revolution. L., 2015. P. X–XI.

894

Ринат Мухаметов. Феномен «Исламского государства»//Россия в глобальной политике. № 5. Сентябрь — октябрь 2014. С. 134–135; Иван Горшков. Охотники и собиратели//Мир и политика. Ноябрь 2014. С. 11.

895

Andrew Kurth Cronin. ISIS Is Not a Terrorist Group//Foreign Affairs. March/April 2015. P. 88.

896

The War Against Islamic State. Creeping Toward Damascus//The Economist. April 11, 2015. P. 34.

897

UN: War Threatens Lebanon’s Stability//Gulf News. April 26, 2014.

898

John Sfakianakis. Drill Deeper Than Oil for Saudi Prosperity//Financial Times. May 20, 2015; Михаил Зотик. Новая мировая придет с Аравийского полуострова//Мир и политика. Март 2015. С. 52–55.

899

Simeon Kerr. Gulf States Launch Joint Command in Jihadi Fight//Financial Times. December 1, 2014.

900

Karren Elliot House. Kingdom at the Crossroads. Can Saudi Arabia Find a Middle Path//Time. February 9, 2015. P. 18.

901

Thomas L. Friedman. The Arab Quarter Century//International Herald Tribune. April 11, 2013.

902

The Palestinians. Glimpses of Unity//The Economist. April 26, 2014. P. 35; Netanyahu to Abbas: Tear up Hamas Pact//Gulf News. April 28, 2014.

903

Евгения Новикова. Начало «Иранского мира»//Мир и политика. Май 2015. С. 15–17.

904

Bloomberg Businessweek. December 1–7, 2014. P. 21.

905

Peter Tomsen. The Good War?//Foreign Affairs. November/December, 2014. P. 53.

906

Afganistan. So Long, Good Luck//The Economist. November 29, 2014. P. 46.

907

Tariq Ramadan. Waiting for an Arab Spring of Ideas//International New York Times. 2013.??

908

Евгений Примаков. Конфиденциально: Ближний Восток на сцене и за кулисами. М., 2012. С. 68–69.

909

Peter Mansfield. A History of the Middle East. L., 2013. P. 286.

910

Владимир Путин. Россия и меняющийся мир//Московские новости. 27 февраля 2012.

911

Виталий Наумкин. Ближний Восток в мировой политике и культуре. М., 2011. С. 18, 19.

912

История литератур Латинской Америки. М., 1994. С. 9.

913

Цит. по: Политическая история стран Латинской Америки в XIX веке/Отв. ред. Е. А. Ларин. М., 2012. С. 16.

914

Александр Строганов. Латинская Америка: Страницы истории ХХ века. М., 2011. С. 42–46.

915

Людмила Окунева. Бразилия: особенности демократического проекта. М., 2008. С. 255.

916

Carlos Alberto Montaner. Culture and the Behavior of Elites in Latin America//Culture Matters. How Values Shape Human Progress/Ed. By Lawrence E. Harrison and Samuel P. Huntington. N. Y., 2000. P. 56–64.

917

Demography in Latin America. Autumn of the Patriarchs//The Economist. June 1, 2013. P. 47.

918

Nickolas J. Spykman. America’s Strategy in World Politics: The United States and the Balance of Power. New Bruncwick, 2007. P. 49–50.

919

Астахов Е. М. Перспективы развития Латинской Америки и ее место в будущем мироустройстве//Вестник МГИМО — Университета. № 4 (13). 2010. С. 37.

920

Simon Romero. Latin American Economies Find a Way to Thrive with Resources//International Herald Tribune. July 2, 2010.

921

Shannon K. O’Neil. Mexico. Viva las Reformas//Foreign Affairs. January/February 2014. P. 11.

922

Luis F. Lopez-Calva. A New Economic Framework to Analyze the Middle Classes in Latin America//Poverty in Focus. On the Middle Class. International Policy Center for Inclusive Growth. No. 26. October 2013. P. 16, 15.

923

Immanuel Wallerstein. Latin America’s Leftist Divide//International Herald Tribune. August 18, 2010.

924

Daborah J. Yashar. Does Rice Matter in Latin America? How Racial and Ethnic Identities Shape the Regional Politics//Foreign Affairs. March/April 2015. P. 33.

925

Louis Fleischman. Latin America in the Post-Chavez Era. Wash., 2013. P. 212.

926

Javier Corrales, Carlos A. Romero. U. S.-Venezuela Relations Since the 1990’s. Abingdon, 2013. P. 5.

927

Mark Weisbrot. Why Chavez Was Re-Elected//International Herald Tribune. October 10, 2012.

928

Jorge Castaneda. It’s Springtime for Radicals. Latin Populists are Surging Again//Newsweek. November 15, 2010.

929

Павел Тарасенко. Джулиан Ассанж объединил Южную Америку//Коммерсантъ. 21 августа 2012.

930

Мария Ефимова, Павел Тарасенко. Самолет президента Боливии задержали из-за Эдварда Сноудена//Коммерсантъ. 4 июля 2013.

931

РИА Новости http://ria.ru/world/20141013/1028029990.html#ixzz3G0psyEHt

932

Pope Francis//Time. July 29, 2013. P. 14–17.

933

Religion in Brazil. Earthly Concerns//The Economist. July 20. 2013. P. 41–42.

934

Самюэль Хантингтон. Столкновение цивилизаций. М., 2011. С. 55.

935

Julia E. Sweig. A New Global Player. Brazil’s Far-Flung Agenda//Foreign Affairs. November/December 2010. P. 182.

936

Цит. по: Борис Мартынов. Бразилия — гигант в глобализирующемся мире. М., 2008. С. 21.

937

Julia E. Sweig. A New Global Player. Brazil’s Far-Flung Agenda//Foreign Affairs. November/December 2010. P. 182.

938

Julia Sweig, Matias Spector. Mr. Obama, Meet the New Brazil//International Herald Tribune. March 19–20, 2011.

939

David D. Danelo. South of the Border.//The American Interest. November/December 2014. P.48.

940

Greg Grandin. Playing Catch-Up in Latin America//International Herald Tribune. March 19–20, 2011.

941

Игорь Крючков. Саммит Америк стал антиамериканским. Администрация Обамы теряет влияние среди ближайших соседей США//Московские новости. 17 апреля 2012.

942

Mike Gonzalez. The Worst of all Possible Cubas//Foreign Affairs. May/June 2015. P. 35.

943

Доминик Моизи. Геополитика эмоций. Как культура страха, унижения и надежды трансформируют мир. М., 2010. С. 176.

944

John Paul Rathbone. China is Now Region’s Biggest Partner//Financial Times Special Report. April 26, 2011.

945

Zbignew Brzezinski. Strategic Vision. America and the Crisis of Global Power. N. Y., 2012. P. 108–109.

946

Константин Волков. По воде до Тихого//Российская газета. 26 декабря 2014; Михаил Зотик. Третья мировая: США против России. Поле битвы — Никарагуа//Мир и политика. Апрель 2015. С. 74–77.

947

Jude Webber. Subcontinent Prepares to Be Next China//Financial Times Special Report. April 26, 2011.

948

Павел Тарасенко. Россия внедряется в Латинскую Америку//Коммерсантъ. 13 июня 2013.

949

Цит. по: Андрей Давыденко. Конец американской гегемонии в Южной Америке?//Международная жизнь. Май 2011. С. 150–159.

950

Цит. по: Андрей Давыденко. Конец американской гегемонии в Южной Америке?//Международная жизнь. Май 2011.

951

Latin American Integration. Past and Future//The Economist. February 2, 2013. P. 40.

952

The Military Balance 2010. The Annual Assessment of Global Military Capabilities and Defence Economies. L., IISS, 2010. P. 59.

953

Robert D. Kaplan. The Revenge of Geography. What the Map Tells Us About Coming Conflicts and the Battle Against Fate. N. Y., 2013. P. 31.

954

Сержиу Буарке де Оланда. Корни Бразилии. М., 2005. С. 29.

955

Michael Palin. Brazil. L., 2013. P. 4.

956

Борис Мартынов. Бразилия — гигант в глобализирующемся мире. М., 2008. С. 19, 17.

957

Н. Н. Михайлов. Страны БРИКС и межцивилизационный диалог//Стратегия России в БРИКС: цели и инструменты. М., 2013. С. 420–421.

958

Евгений Ларин. Всеобщая история: латиноамериканская цивилизация. М., 2007. С. 231–232.

959

Борис Фаусту. Краткая история Бразилии. М., 2013. С. 307.

960

Максим Макарычев. Когда плачет президент//Российская газета. 12 декабря 2014.

961

Joseph S. Nye, Jr. The Future of Power. N. Y., 2011. P. 175.

962

Daron Acemoglu, James A. Robinson. Why Nations Fail. The Origins of Power, Prosperity, and Poverty. N. Y., 2012. P. 457.

963

Цит. по: Сергей Васильев. Эпоха двух президентов: Бразилия на пути модернизации//Россия в глобальной политике. № 5. 2010.

964

Панков Э. И. Бразилия: стремление в будущее//Вестник МГИМО-Университета. № 4. 2010. С. 200–201.

965

Давыдов В. М., Бобровников А. В. Роль восходящих гигантов в мировой экономике и политике. Шансы Бразилии и Мексики в глобальном измерении. М., 2009. С. 46.

966

Давыдов В. М., Бобровников А. В. Роль восходящих гигантов в мировой экономике и политике. Шансы Бразилии и Мексики в глобальном измерении. М., 2009. С. 46.

967

А. Ю. Борзова. Подходы Бразилии к проблеме «устойчивого развития» в рамках БРИКС//Восходящие государства — гиганты БРИКС: роль в мировой политике, стратегии модернизации. М., 2012. С. 180–181.

968

Marcelo Neri. The New Brazilian Middle Class and the Bright Side of the Poor//Poverty in Focus. On the Middle Class. International Policy Center for Inclusive Growth. No. 26. October 2013. P. 18.

969

Панков Э. И. Бразилия: стремление в будущее//Вестник МГИМО — Университета. № 4. 2010. С. 200.

970

Julia E. Sweig. A New Global Player. Brazil’s Far-Flung Agenda//Foreign Affairs. November/December 2010. P. 178.

971

Daniel Yergin. The Quest. Energy, Security and the Remaking of the Modern World. L., 2012. P. 657–661.

972

Brazil’s Oil Industry. Pitfalls at Petrobras//The Economist. February 7, 2015. P. 54.

973

Dilma Rousseff. Brazil Will Fight Back Against the Currency Manipulators//Financial Times. September 22, 2011.

974

Brazil’s Industrial Policy. Dealing with the Real//The Economist. August 6, 2011. Р. 39.

975

Алексей Алексеев. Бразильский рекорд//Ведомости. 9 сентября 2010.

976

Т. П. Петрова. Экологические проблемы в странах БРИКС//Восходящие государства — гиганты БРИКС: роль в мировой политике, стратегии модернизации. М., 2012. С. 122–125.

977

Bolsa Familia Program: A Decade of Social Inclusion in Brazil. Executive Summary/Ed. by Teresa Campello, Marcelo Cortes Neri. Brasilia, 2014. P. 14–15.

978

Michael Mandelbaum. BRIC Bust?//The American Interest. May/June 2014. P. 78.

979

Antonio Sampaio. Brazil’s Angry Middle Class//Survival. August-September 2014. P. 108–109.

980

Carlos Henrique Corseuil, Miguel Foguel, Gustavo Gonzaga, Eduardo Ribeiro. A Brief Overview of Youth Turnover in the Brazilian Formal Labor Market//Policy in Focus. Youth and Employment Among the BRICS. April 2014. No. 28. P. 10.

981

Pew Research Center. Most Say Hosting World Cup is Bad for Brazil: 2014. http://www.pewglobal.org/2014/06/03/brazilian-discontent-ahead-of-world-cup/brazil-report-05/

982

Brazil’s Presidential Election. Winning Hearts and Likes//The Economist. March 15, 2014. P. 43–44; Joe Leahy. Former Governor Offers Brazil a Third Way//Financial Times. May 5, 2014.

983

Dilma Changes Course//The Economist. November 29, 2014. P. 45.

984

Politics in Brazil. Awkward Allies//The Economist. February 7, 2015. P. 41.

985

Joe Leahy. Rousseff Accused of Outsourcing Government//Financial Times. April 17, 2015; Protests in Brazil. Tropical Tea Party//The Economist. April 18, 2015. P. 44.

986

Julia Sweig, Matias Spector. Mr. Obama, Meet the New Brazil//International Herald Tribune. March 19–20, 2011.

987

Gelson Fonseca Jr. BRICS: Notes and Questions//Brasil, BRICS and the International Agenda. Brasilia, 2013. P. 23–24.

988

Debating BRICS/Ed. by Jose Vicente de Sa Pementel. Brasilia, 2013. P. 107.

989

Л. Шаумян. Фактор двусторонних отношений в формате БРИКС: опыт Индии//Стратегия России в БРИКС: цели и инструменты. М., 2013. С. 127; П. П. Яковлев. Бразилия в БРИКС: модели двусторонних связей//Восходящие государства — гиганты БРИКС: роль в мировой политике, стратегии модернизации. М. 2012. С. 165–166.

990

Сергей Лавров. Между прошлым и будущим. Российская дипломатия в меняющемся мире. М., 2011. С. 669–670.

991

Алешандро Марченко, Ванда Марченко. Бразильский подход к отношениям стран БРИК//БРИК: предпосылки сближения и перспективы взаимодействия. М., 2010. С. 101.

992

П. П. Яковлев. Бразилия в БРИКС: модели двусторонних связей//Восходящие государства — гиганты БРИКС: роль в мировой политике, стратегии модернизации. М. 2012. С. 172–174.

993

Людмила Подобедова. «Роснефть» получила контроль в бразильском месторождении//Известия. 25 марта 2014.

994

А. Ю. Борзова. Роль бразильского агентства по сотрудничеству (АВС) в развитии системы здравоохранения в Африке//БРИКС и Африка: сотрудничество в целях развития. М., 2013. С. 144–145.

995

А. Ю. Борзова. Подходы Бразилии к проблеме «устойчивого развития» в рамках БРИКС//Восходящие государства — гиганты БРИКС: роль в мировой политике, стратегии модернизации. М., 2012. С. 182–185.

996

Joe Leahy. Brazil Seeks to Triumph in New Great Game in Africa//Financial Times Special Report. April 26, 2011.

997

The Military Balance 2010. The Annual Assessment of Global Military Capabilities and Defence Economies. L., IISS, 2010. P. 57, 59, 60, 69: The Military Balance 2014. The Annual Assessment of Global Military Capabilities and Defence Economies. L., 2014. P. 361–364, 371–372.

998

Joseph S. Nye, Jr. The Future of Power. N. Y., 2011. P. 177.

999

Jeffrey Herbst. States and Power in Africa. Princeton, 2000. P. 11.

1000

Tom Young. Africa. Oxford, 2010. P. 4–8.

1001

Фелипе Фернандес-Арместо. Цивилизации. М., 2009. С. 133–137.

1002

Карл Маркс, Фридрих Энгельс. Сочинения. Т. 23. С. 760.

1003

Kevin Shillington. History of Africa. 3-d edition. N. Y., 2012. P. 180–181.

1004

Tom Young. Africa. Oxford, 2010. P. 43. Young. Africa. Oxford, 2010. P. 30.

1005

Stuart S. Yeh. Ending Corruption in Africa Through United Nations Inspections//International Affairs. May 2011. P. 631.

1006

А. Л. Емельянов. Политические системы Африки//Политические системы и политические культуры Востока. М., 2006. С. 268.

1007

А. Л. Емельянов. Политические системы Африки//Политические системы и политические культуры Востока. М., 2006. С. 268–269.

1008

Ирина Любарская. Добро пожаловать в Нолливуд//Russian View. Май-июнь 2014. С. 58–63.

1009

John O’Sullivan. Digging Deeper. Some of the World’s Fastest-Growing Economies in 2014 Will Be in Africa//The Economist. The World in 2014. P. 77; Константин Полтев. Африканское сафари//Russian View. Июль — август 2014. С. 44.

1010

Strategic Survey 2014. The Annual Review of World Affairs. L., 2014. P. 285.

1011

Dayo Olopade. The Bright Continent. Breaking Rules and Making Change in Modern Africa. N. Y., 2014.

1012

Вадим Зайцев. Работайте, недра//Коммерсантъ-Власть. 4 февраля 2013. С. 32–33.

1013

У. Ф. Черненко. Африка в орбите энергетических интересов Китая//БРИКС и Африка: сотрудничество в целях развития. М., 2013. С. 168–169.

1014

Africa Must Invest Borrowings Wisely//Financial Times. April 14, 2014.

1015

Richard Walker. The Coming African Debt Crisis//The Economist. The World in 2015. P. 79.

1016

Ralph Atkins. Reasons to Be Wary of African Debt Expansion//Financial Times. May 2, 2014.

1017

Onshore Is the New Offshore//The Africa Report. December 2010 — January 2011. P. 19.

1018

Michael Elliott. Lighting up Africa//The Economist. The World in 2014. P. 80.

1019

Strategic Survey 2014. The Annual Review of World Affairs. L., 2014. P. 287.

1020

Ngozo Okonjo-Iweala, Dilip Ratha. Homeward Bond//International Herald Tribune. March 16, 2011.

1021

Transport in Africa. Get a Move On//The Economist. February 16, 2013. P. 29–30.

1022

K. Y. Amoako, Daniel Hamilton, Eveline Herfkens. A Trans-Atlantic Deal for Africa//International Herald Tribune. May 8, 2013.

1023

И. О. Абрамова. Демографические процессы в странах БРИКС: последствия для Африки//БРИКС и Африка: сотрудничество в целях развития. М., 2013. С. 39–40.

1024

Аполлон Давидсон, Ирина Филатова. Исторические пласты афроцентризма//Pax Africana. Континент и диаспора в поисках себя. М., 2009. С. 6–7.

1025

Самюэль Хантингтон. Столкновение цивилизаций. М., 2011. С. 57.

1026

Daniel Etounga-Manguelle. Does Africa Need a Cultural Adjustment Program?//Culture Matters. How Values Shape Human Progress/Ed. by L. Harrison, S. Huntington. N. Y., 2000. P. 67.

1027

Tom Young. Africa. Oxford, 2010. P. 10–15.

1028

Daniel Etounga-Manguelle. Does Africa Need a Cultural Adjustment Program?//Culture Matters. How Values Shape Human Progress/Ed. By L. Harrison, S. Huntington. N. Y., 2000. P. 68–75.

1029

My Soul Looks Back, Less I Forget: A Collection of Quotations by People of Color/ed. By D. W. Riley. N. Y., 1998. P. 7.

1030

Цит по.: Аполлон Давидсон, Ирина Филатова. Исторические пласты афроцентризма//Pax Africana. Континент и диаспора в поисках себя. М., 2009. С. 6–7.

1031

The Military Balance 2010. The Annual Assessment of Global Military Capabilities and Defence Economies. L., 2010. P. 283.

1032

Хоранд Кнауп. Эпидемия АК-47//Профиль. № 11, 2012. С. 28–31.

1033

Jody Clarke. A Country Starting from Scratch//Mail & Guardian (South Africa). January 14–20, 2011. P.21; Максим Юсин. На два Судана нефти не хватило//Коммерсантъ. 18 апреля 2012.

1034

Sudan’s Politics. May the Only Man Win//The Economist. April 18, 2015. P. 36.

1035

South Sudan. A New Depth of Horror//The Economist. April 26, 2014. P. 33.

1036

Анатолий Максимов. Интервенция против джихада//Коммерсантъ. 9 апреля 2012.

1037

Максим Юсин. Война в Мали идет по восходящей//Коммерсантъ. 25 февраля 2013.

1038

Хоранд Кнауп. Эпидемия АК-47//Профиль. № 11, 2012. С. 29–30.

1039

Иван Иванов, Игорь Крючков. Черные флаги над Африкой//Мир и политика. Апрель 2015. С. 59–61.

1040

Nigeria’s Election. The Least Awful//The Economist. February 7, 2015. P. 10–11; Nigerian Politics. Please Don’t Expect Miracles//The Economist. April 11, 2015. P. 36.

1041

Piracy in Africa. The Ungoverned Seas.//The Economist. November 29, 2014. P. 33–34.

1042

Russian View. Июль-август 2014. С. 4.

1043

Николай Алексеев-Рыбин. Пятьдесят лет мучительной свободы//Вокруг света. Ноябрь 2010. С. 92.

1044

The Military Balance 2010. The Annual Assessment of Global Military Capabilities and Defence Economies. L., 2010. P. 288.

1045

Obama’s Africa Summit//International New York Times. August 6, 2014.

1046

Alex de Waal, Abdul Mohammed. Handmaiden to Africa’s Generals//International New York Times. August 16–17, 2014.

1047

Доминик Моизи. Геополитика эмоций. Как культуры страха, унижения и надежды трансформируют мир. М., 2010. С. 171.

1048

Alex de Waal, Abdul Mohammed. Handmaiden to Africa’s Generals//International New York Times. August 16–17, 2014.

1049

Джон и Дорис Нейсбит. Китайские мегатренды: 8 столпов нового общества. М., 2012. С. 216, 218.

1050

James Kynge. Uganda Turns East: Chinese Money Will Build Infrastructure, Says Musaveni//Financial Times. October 21, 2014.

1051

Б. Н. Кузык, Т. Л. Шаумян. Индия-Россия: стратегия партнерства в XXI веке. С 331.

1052

Victor Mallet. African Growth Opportunities Entice India//Financial Times. March 12, 2014.

1053

Алексей Васильев, Евгений Корендясов. Африканский гамбит//Russian View. Май-июнь 2014. С. 41.

1054

Е. Корендясов. Интересы России в Африке//БРИКС и Африка: сотрудничество в целях развития. М., 2013. С. 190–193; Н. А. Волгина. Российские инвестиции в Африке//БРИКС и Африка: сотрудничество в целях развития. М., 2013. С. 174–175.

1055

Сергей Лавров. Россия и Африка к югу от Сахары: отношения, проверенные временем//Russian View. Май-июнь 2014. С. 11, 13.

1056

Михаил Маргелов. Возвращение в Африку//Россия в глобальной политике. Т. 11. Специальный выпуск. 2013. С. 189.

1057

Фернан Бродель. Грамматика цивилизаций. М., 2008. С. 491.

1058

Леонид Васильев. История Востока. Т. 2. М., 2011. С. 127.

1059

Цит. по: Martin Meredith. The State of Africa. A History of the Continent since Independence. Jeppestown (S. A.), 2011. P. 127.

1060

Martin Meredith. The State of Africa. A History of the Continent since Independence. Jeppestown (S. A.), 2011. P. 425–426, 434–435.

1061

African National Congress. A Better Life for All: Working Together for Jobs, Peace and Freedom. Johannesburg, 1994.

1062

James L. Gibson. Apartheid’s Long Shadow. How Racial Divides Distort South Africa’s Democracy//Foreign Affairs. March/April, 2015. P. 41.

1063

Nelson Mandela. Conversations With Myself. L., 2010. P. 118.

1064

Mbeki T. Africa. The Time Has Come. Selected Speeches. Cape Town, 1998. P. 31–36.

1065

Lawrence E. Harrison. The Central Liberal Truth. How Politics Can Change a Culture and Save It from Itself. Oxford, 2006. P. 124.

1066

В стиле ubuntu//Russian View. Март — апрель 2015. С. 83.

1067

Pax Africana. Континент и диаспора в поисках себя. М., 2009. С. 188–189.

1068

А. А. Архангельская, В. Г. Шубин. ЮАР — новый член БРИКС//Стратегия России в БРИКС: цели и инструменты. М., 2013. С. 144–145.

1069

South Africa. Time to Ditch Mandela’s Party//The Economist. May 3, 2014. P. 12.

1070

The Economist. The World in 2015. P. 101.

1071

Jacob Zuma. State of the Nation. February 10, 2011.

1072

А. А. Архангельская, В. Г. Шубин. ЮАР — новый член БРИКС//Стратегия России в БРИКС: цели и инструменты. М., 2013. С. 148.

1073

А. А. Архангельская, В. Г. Шубин. ЮАР — новый член БРИКС//Стратегия России в БРИКС: цели и инструменты. М., 2013. С. 153.

1074

Andrew England. Time to Change Track?//Financial Times. May 2, 2014.

1075

В. А. Сидоров. ЮАР в экономике Африки//БРИКС и Африка: сотрудничество в целях развития. М., 2013. С. 128–130.

1076

Э. Е. Лебедева. ЮАР в БРИКС: перспективное сотрудничество?//Восходящие государства — гиганты БРИКС: роль в мировой политике, стратегии модернизации. М., 2012. С. 232–233.

1077

Marian I. Tupy, Michael Kransdorf. The Zimbabwe-ification of South Africa//The Wall Street Journal. July 16, 2009.

1078

National Planning Commission. National Development Plan. Vision for 2030. 11 November 2011. P. 6–7.

1079

Strategic Survey 2014/The Annual Review of World Affairs. L., 2014. P. 281, 276.

1080

Andrew England. Time to Change Track?//Financial Times. May 2, 2014.

1081

South Africa’s Trial. Justice, After All, Is Being Done//The Economist. April 19, 2014. P. 31.

1082

Andrew England. Zuma Urges End to Attacks on Immigrants//Financial Times. April 17, 2015.

1083

Pax Africana. Континент и диаспора в поисках себя. М., 2009. С. 214.

1084

Pax Africana. Континент и диаспора в поисках себя. М., 2009. С. 214.

1085

South Africa Marks 20 years of Freedom//Gulf News. April 28, 2014; Mark Gevisser. Pistorius, Zuma: Is This Really the Best South Africa Can Do?//Los Angeles Times. April 27, 2014.

1086

South Africa’s Opposition. Black Star Rising//The Economist. May 16, 2015. P. 34.

1087

Statement by President Jacob Zuma to the General Debate of the 66-th United Nations General Assembly, UN Headquarters, New York, 21 September 2011.

1088

The Military Balance 2010. The Annual Assessment of Global Military Capabilities and Defense Economies. L., 2010. P. 290.

1089

Department of Defence. Annual Report 1 April 2010 to 31 March 2011. Safeguarding South Africa for a Better Life for All. P. 6.

1090

The Military Balance 2010. The Annual Assessment of Global Military Capabilities and Defence Economies. L., 2010. P. 290–292.

1091

The Military Balance 2014. The Annual Assessment of Global Military Capabilities and Defence Economies. L., 2014. P. 458, 457.

1092

Statement by South African President Jacob Zuma during the Joint Press Conference by BRICS Heads of State at the Third BRICS Summit, Sanya.

1093

Address by President Jacob Zuma to the plenary of the third BRICS leaders meeting, Sanya, Hainan Island, People’s Republic of China.

1094

А. А. Архангельская, В. Г. Шубин. ЮАР — новый член БРИКС// Стратегия России в БРИКС: цели и инструменты. М., 2013. С. 164–165.

1095

Кира Латухина. Виза на саммит. Владимир Путин и Джекоб Зума обсудили Сирию и БРИКС//Российская газета. 17 мая 2013.

1096

А. А. Архангельская. ЮАР — «ворота в Африку»? Результаты Саммита БРИКС в Дурбане//БРИКС и Африка: сотрудничество в целях развития. М., 2013. С. 108–109.

1097

Г. А. Власкин, С. П. Глинкина, Е. Б. Ленчук. Сотрудничество со странами БРИКС в интересах модернизации российской экономики//Стратегия России в БРИКС: цели и инструменты. М., 2013. С. 328–329, 330, 331; А. А. Архангельская, В. Г. Шубин. ЮАР — новый член БРИКС//Стратегия России в БРИКС: цели и инструменты. М., 2013. С. 164–165; А. А. Архангельская. ЮАР — «ворота в Африку»? Результаты Саммита БРИКС в Дурбане//БРИКС и Африка: сотрудничество в целях развития. М., 2013. С. 108–109.

1098

Самюэль Хантингтон. Столкновение цивилизаций. М., 2011. С. 205.

Content

В. А. Никонов
Код цивилизации. Что ждет Россию в мире будущего?

От издателя. Раскрытие кода

Пролог. Безусловность будущего

Глава 1. Взаимозависимость людей и цивилизаций

Прошлое человечества загадочно

Сила: мягкая, умная и жесткая

Одиннадцатый тип

Цивилизации по Никонову

Глава 2. Соединенные Штаты Европы

Запад давно в моде

Вестфальский мир

Нацизм как европейская ценность

Членоинтеграция

Долговая экономика

Кредитование кризиса

Безработица на фоне озабоченности

«Пармезан» может быть только из Пармы

Столкновение ценностей?

Глава 3. Размах американского реагирования

Колониальный дуализм

Двухпартийная зона сегрегации

Триумф воли и капитала

Голливуд на холме

40-е боевые

Гибкое реагирование

Конвейер цветных революций

Великая рецессия

Доктрина Обамы

Стратегия ограничений

Тотальное единство ценностей

Империя юристов

Долларовая монополька

Русские наоборот

Холодная война миров

Глава 4. География русской судьбы

Душевный пейзаж

«От великого до смешного»

Гибель империи

СССР

Гадкий утенок

Путинизм

Правитель не может быть слабым

Рост познается в сравнении

Возрождение

«Вежливые люди»

Конец истории отменяется

Гражданская война на Украине

Равносторонняя цивилизация

Глава 5. Возвращение Азии

Ликование роста

Государство превыше всего

Китайская партия

Коллектив восходящего солнца

Индия — баланс дел

Глава 6. Исламский фактор

Шесть столпов веры

Запах нефти

Весеннее обострение

Московский фактор

Глава 7. Латиноамериканская харизма

Мир каудильо

Левый крен

Расширение горизонтов

Бразильский век

Глава 8. Афроцентризм надежды

Черный концлагерь

Трудовой ресурс планеты

Первое требование негритюда

Лукавство выбора

Южноафриканская соборность

Эпилог. «Каждая цивилизация имеет свой генетический код»

Об авторе. Ожидаемая биография

Примечания