Лидия Ульянова

Здесь и сейчас

© Лидия Ульянова, 2012

© ООО «Астрель-СПб», 2012

* * *

Из небытия меня выдернул будильник, запищал вначале тихо, потом все громче и громче. И не было никаких сил высунуть руку из-под одеяла, чтобы нажать на клавишу, заглушить звук. Он оглушительно верещал, заползая в голову стилизованной мелодией Моцарта, а я все не шевелилась, мне не мешало. Раньше не могла представить, что когда-нибудь полюблю будильничью трель, ведь именно она разрывает сумрак, выталкивая меня на поверхность. На поверхность, в которой можно кое-как существовать.

Будильник дважды замолкал и принимался вновь бравурить маршем, а я не могла заставить себя собраться с мыслями и встать. Только когда стрелки сложились в фигуру, предсказывающую верное опоздание на работу, я откинула одеяло, поднялась и, словно паралитик, с трудом переставляя ноги, поплелась в душ.

Душ не стал панацеей, на кухню я вползла только чуть менее разбитой и всклокоченной. Оливер уже заканчивал завтракать, тарелку из-под хлопьев аккуратно поставил в мойку и допивал какао.

— Привет, мам, — жизнерадостно бросил он мне, не переставая жевать и не снимая наушников.

— Доброе утро, родной! — Я постаралась вложить в утреннее приветствие максимум оптимизма, поцеловала в макушку.

Видимо, оптимизма было немного, потому что мой сын стянул наушники с головы и озабоченно уточнил:

— Опять не спала?

Я сделала движение рукой, должное продемонстрировать, что все в моей жизни в это утро прекрасно, и снова не преуспела.

— Я же вижу. Когда ты утром бродишь, как лунатик, это значит, что ты не выспалась.

Врать ему не было смысла, и я только пожала плечами — жест, который можно расценить как угодно.

— Не уходи от ответа, — укорил меня мой малыш, — я же слышал, ты ночью по дому ходила и виски пила. Ты уверена, что тебе можно виски?

Я не уверена, что мне можно виски. То есть уверена, что можно, — я давно совершеннолетняя — но не уверена, что полезно. Зато убеждена, что выслушивать с утра о вреде алкоголизма от собственного сына мне противопоказано.

— Виски? — Я сделала вид, что ничего не понимаю, ничего такого не было и в помине, все это наговоры и выдумки.

— Мам, ты плохой шпион, — укорил меня ребенок, указав кивком головы на мойку. В мойке красноречиво расположился грязный стакан со следами алкоголя. Если я и дальше буду врать, то мой заботливый, настырный детеныш засунет в стакан свой длинный нос и примется разнюхивать.

— Увы, — односложно смирилась я с окружающей действительностью, припертая к стенке. — Можно, конечно, снотворное, но с ним только хуже. Я пробовала.

— Все равно, ты бы лучше не злоупотребляла. — Сын протяжно вздохнул. Точно таким же тоном, со вздохом, мне в подобном случае сказала бы мама, если была бы жива. — Опять сны снились? Те самые? Кошмары?

— Опять.

Оливер знает, что я боюсь ночи. Боюсь того момента, когда придется лечь в кровать, заснуть и попасть в другую реальность. Эти сны непредсказуемы, я никогда не могу знать наперед, будет ли ночь спокойной или же мне снова предстоит оказаться в центре театра абсурда.

Каждый вечер, если просто не валюсь с ног, я оттягиваю некогда сладкий миг отхода ко сну. Я до упора смотрю телевизор, все мыслимые и немыслимые сериалы, сижу в Интернете, навожу порядок в доме, только бы не ложиться. В этом есть и свое положительное зерно — мой дом наконец-то превратился в образец для подражания, очаг чистоты и уюта, а у Оливера пришиты все пуговицы и зашиты все драные карманы. Но ночные чудеса хозяйственности даются мне непросто, по утрам я чувствую себя совершенно разбитой и выгляжу полным чучелом, даже когда мне ничего не снится.

— И что было сегодня? — Оли по-детски любопытен и непосредствен, при всей его любви ко мне подростковый интерес к содержанию материнских кошмаров сильней жалости.

— Сегодня? Ничего интересного. Сегодня я всю ночь стирала полиэтиленовые пакеты.

— Что ты делала? Как это?

— В железной раковине я стирала с мылом пакеты. Обычные пакеты, которые в супермаркете мы отрываем от рулона и складываем в них фрукты и овощи. В какие ты берешь в кондитерской своих жевательных мармеладных червяков. Я намыливала их большим куском темного, склизкого мыла и полоскала под краном.

— Зачем? — Его удивлению нет предела. Действительно, зачем стирать пакеты?

— Ты хочешь, чтобы я тебе ответила, зачем? Почем я знаю? В моем сне это, должно быть, было нужно. Я их потом вешала на веревочку сушиться. С них стекала вода и капала на руки, так холодно, неприятно.

— Мам, может быть, тебе сходить к врачу?

Оли допил какао и глубоко вздохнул. Я почувствовала себя полной свиньей. Первостатейной. Я взвалила на ребенка большую часть собственных проблем, вовсе не детских. Я все двенадцать лет стараюсь быть лучшей матерью, но последний год это получается все хуже и хуже.

Оливер прикидывал: успеет ли вымыть посуду или это неприятное дело удастся отложить до вечера и вымыть все за один раз. Мытье посуды его святая обязанность, и он прекрасно знает, что никто не сделает это за него. Напряженная работа мысли отразилась на рано повзрослевшей мордашке. Мне ужасно захотелось сказать, что черт с ней, с посудой, до вечера плесенью не покроется. Мне хотелось сказать, что я сама ее помою, но я ничего не сказала. Маленькие подвиги рождают характер.

Оли принял решение и, засучив рукава, взялся намыливать тарелку от хлопьев.

В этот город десять лет назад переселились мои родители, когда отец вышел на пенсию. Я недоумевала тогда: что может заставить людей по собственной воле переехать сюда, на север страны, в небольшой городишко, круглый год насквозь продуваемый ветрами? Здесь до сих пор живет папин старинный друг, он и порекомендовал родителям дом. Дом хорош, ничего не скажешь, хоть и слишком велик для двоих. Но город, но климат? Они явно оставляли желать лучшего. Мне, родившейся и выросшей на юге Баварии, выбор родителей казался абсолютно противоестественным. Только разве меня кто-то слушал? Да я не особенно вмешивалась со своими советами, все мои мысли занимала собственная семья. Я как порядочная дочь время от времени загружала в машину маленького Оли, реже — мужа и колесила через всю страну в гости к папе с мамой. И, странное дело, само предвкушение поездки доставляло мне неописуемое удовольствие. Я готова была наматывать километры дорог ради того, чтобы несколько дней пожить в этом доме. Дом не новый, но отец собственноручно подлатал все прорехи, а мама украсила палисадник розами и петуниями. В нем уютно поскрипывают половицы, пахнет натуральным деревом и полиролью, а в стужу приветливо потрескивают дрова в камине.

А потом родители в один год скончались: сначала отец, а за ним мама. Я, вплотную занятая их болезнями и уходом, упустила проблемы собственной семьи и очнулась только тогда, когда встретила мужа гуляющим в зоопарке с другой женщиной и другим ребенком. Я вела к вольеру со слоном Оливера, а мне навстречу, налюбовавшись на слона, шел Юрген и вел за руки чужую девочку и ее маму. Не помню сейчас, что именно я сделала в тот момент, но мне как-то удалось отвлечь внимание собственного сына. Оливер не заметил отца, но назвал меня тогда странной и долго потом вспоминал тот поход в зоопарк. С Юргеном мы мирно развелись, он выплатил мне хорошие деньги — мою долю за квартиру, организовал наш с Оливером переезд и пожелал удачи. Так мы оказалась в Бремерхафене, где осели в родительском доме и начали новую жизнь. Нет худа без добра: в Баварии мне была тяжела мысль, что родительский дом придется продать за ненадобностью.

— Таня, привет! Зайди к Гюнтеру, он спрашивал про тебя. И советую тебе поторопиться, он чернее тучи. Наверно, снова приступ подагры.

Я неслась на работу как угорелая кошка, но все равно непростительно опоздала. Спасибо Эрике, которая мужественно прикрывает мои опоздания с регулярностью пару раз в неделю. Надо сказать, я в долгу не остаюсь, и, когда у Эрики случаются романтические свидания, я тоже в одиночку закрываю грудью амбразуру, главное, с вечера меня об этом предупредить. В такие дни я изо всех сил мобилизуюсь, вовремя встаю независимо от проведенной ночи и к открытию магазина нахожусь на боевом посту в полной готовности, согревая себя мыслью, что романтические свидания бывают у Эрики гораздо реже католических праздников. Должно быть, это нехорошо — радоваться мысли, что у женщины бальзаковского возраста нерегулярная половая жизнь, но мне не стыдно, мы с Эрикой не подруги. За пять лет в Бремерхафене я не удосужилась завести ни одной подруги, хоть гордиться здесь и нечем. И с романтическими свиданиями у меня полный швах: пять ничтожных, скоротечных романов за все время пребывания в этом городе, по одному на каждый прожитый год. Да нет, я не страшная как смертный грех, просто, выбирая между романтическим свиданием и Оливером, я обычно предпочитаю общение с сыном. Меня не сильно расстраивает отсутствие в моей жизни мужчин, разве что в феврале, когда некому подарить валентинку. Именно так — не то огорчает, что не от кого получить, а то, что некому вручить. А Эрика, кстати, видит в этом положительный момент — сплошную экономию для личного бюджета. Эрику выдать бы замуж за приличного обывателя. Я не потому забочусь, что мы подруги, просто тогда она будет всегда вовремя приходить на работу.

— Привет, Эрика! — Шестирукой индийской богиней я одновременно сдернула с шеи шарфик, бросила в кресло сумку, прилизала ладонями встрепанные волосы, включила компьютер и приветливо помахала Эрике. — Ты моя палочка-выручалочка. Извини, я опять проспала.

— Палочки-выручалочки бывают только у мужиков, а Эрика — старая добрая мамочка. — Коллега тоненько захихикала собственной пошлой шутке. — Что, опять грезила всю ночь о прекрасном принце?

Хотя мы и не подруги — разница в возрасте, воспитании и все такое, — но добрейшая Эрика в курсе моих проблем. Только ей почему-то хочется считать, что по ночам я вижу исключительно эротические сны. Такие навязчивые эротические кошмары, повторяющиеся из ночи в ночь. Эрика мне страшно завидует, сама она снов никогда не видит.

— Запомни, Таня, нет никакого толку грезить по ночам о палочках-выручалочках, их нужно держать в руках и манипулировать ими. Как фокусник.

Эрика захихикала громче, и глаза ее заволокла мечтательная поволока. Я подумала, что лучше уж общение с Гюнтером, даже с приступом подагры.

— Ты неисправима, Эрика. С удовольствием поболтала бы с тобой за чашкой кофе, но, сама понимаешь, Гюнтер ждать не любит.

Гюнтер и есть тот самый друг моего отца, который в свое время уболтал родителей на авантюру с переездом. Надо сказать, что он обладает отменным даром убеждения: точно так же он незаметно уговорил меня поработать с ним, хотя я была решительно настроена продолжать карьеру в банковской сфере. За прошедшие пять лет я неоднократно дулась и обижалась на Гюнтера, но ни разу по-настоящему не пожалела о принятом решении совершить карьерный вираж. Ведь теперь я работаю в принадлежащем Гюнтеру книжном магазине.

Малюсенький кабинет Гюнтера захламлен до потолка и насквозь прокурен, завален полуистлевшими картами, рулонами допотопных афиш, пачками исписанных открыток прошлого века, записками на клочках, проштудированными от корки до корки газетами и, разумеется, книгами. Гюнтер — то еще ископаемое, он принципиальный противник присутствия в своей жизни компьютеров, счетных устройств, множительной техники и тому подобных благ цивилизации. Он застрял в развитии где-то в двадцатом веке, поэтому считает на старинных конторских счетах, а новости черпает из газет. Странно, что он обзавелся мобильным телефоном, а не бегает звонить в уличный автомат.

Здесь, в кабинете, потеряв бдительность, легко можно сесть в коробку из-под китайской еды или вляпаться в кошачье дерьмо — у Гюнтера имеется сосед по кабинету, облезлый и плешивый престарелый котяра по кличке Профессор. На Профессора я не в претензии, от постоянной жизни в грязи и никотиновых облаках я бы тоже облезла и заплешивела, а когда кругом дерьмо, волей-неволей и сам становишься говнюком. Когда-то в незапамятные времена — я не застала — Профессора по ночам выпускали в зал на ловлю мышей, но теперь и Профессор не ловец, и в зале установлены специальные отпугивающие мышей устройства. Ныне пассивный курильщик Профессор большую часть времени проводит на вытертом кабинетном диване, куда частенько подкладывается под кошачий бок и сам Гюнтер. Именно так, Гюнтер подкладывается под бок коту, потому что Профессор жирный и огромный, а Гюнтер похож на усохшую египетскую мумию.

Удивительно, как человек, взявшийся нести культуру в массы, может превратить собственный кабинет в доисторическую пещеру. Между прочим, дома Гюнтеру расслабиться не дают, его жена всю жизнь проработала в местной больнице, и в доме у нее чистота, как в операционной, о том, чтобы курить, там даже разговаривать запрещено. Может быть, потому Гюнтер под любым благовидным предлогом остается ночевать в кабинете? Может быть, это протест против семейной жизни? Короче, если верить Гюнтеру, что наш магазин — Царство Просвещения, то его кабинет — задворки Великой Империи. Но! Не считая этих маленьких недостатков, во всем остальном он типичный немец, педантичный и пунктуальный. Отдать должное старику Гюнтеру: в голове у него наимощнейший процессор последнего поколения, на счетах он считает почище «Райффайзен-банка», а его дару предвидения я могу только позавидовать.

Я открыла дверь кабинета, и меня чуть не отнесло к стене волной вырвавшегося табачного дыма. А может быть, Гюнтер специально дымит как паровоз, чтобы не чувствовался запах кота? Тогда он достиг оглушительного успеха.

— Уф! — Я почувствовала, как проклятый никотин заползает мне в легкие. Но разговаривать с Гюнтером о пассивном курении все равно что метать бисер перед свиньями, да и говорено неоднократно. А разговаривать с ним о вреде курения я не вижу смысла, каждый сам вправе распоряжаться данным ему свыше, в том числе и собственными легкими. — Доброе утро, Гюнтер.

— Сядь, — односложно скомандовал Гюнтер вместо приветствия.

Понятно, что разговор предстоял не на пару минут. Хорошо бы было захватить с собой противогаз, но, боюсь, старик счел бы это неуместной шуткой. Мои коллеги за многие годы периодически объявляли Гюнтеру войну и не покладая рук принимались бороться за чистоту окружающей среды. И где теперь эти коллеги? А Гюнтер, как сидел, так и сидит в собственном кабинете вдвоем с Профессором, и даже Евросоюз ему не указ. Мы с Эрикой тоже однажды разработали план по наведению порядка в наших авгиевых конюшнях, начинавшийся с нейтрализации Профессора путем банального отравления. Подумали-подумали и оставили все как есть. Где-то в глубине души мы обе любим Гюнтера со всеми его гигиеническими странностями. А кот и сам сдохнет, пассивный курильщик, живущий в облаках никотина. Много ли ему надо?

Демонстративно и бесполезно помахав перед носом рукой — шеф не обращает на подобные жесты никакого внимания — я опустилась на стул, предварительно внимательно изучив сиденье.

— Таня, ты меня огорчаешь, — вынес Гюнтер печальный вердикт.

Я принялась лихорадочно соображать, к чему конкретно могут относиться его слова. К опозданиям — раз… раз… раз… Два я не могла придумать, как ни пыталась. День рождения у него зимой, да он бы сам напомнил приглашением, нас с Оли всегда приглашают на дни рождения Гюнтера и Вейлы. Нет, это что-то по работе, но что именно? Заметил, как я вчера шуганула в коридоре Профессора?

Я подняла на Гюнтера честные, полные невинности глаза.

— Ты меня огорчаешь, — упрямо повторил Гюнтер. Он считал, что этой фразой все сказано.

Я давно раскусила этот трюк. После подобной фразы сотрудники принимались заниматься самобичеванием и добровольно признаваться в грехах, надеясь на смягчение приговора путем активного сотрудничества со следствием. Я молчала и только округляла зенки.

Гюнтер не выдержал первым — ничего не поделаешь, стареет курилка.

— Что это, Таня? — тихо спросил он и удрученно показал мне распечатку последнего заказа. С компьютером Гюнтер не в ладах, но мы регулярно поставляем ему для прочтения распечатки всего и вся. Это не притворство шефа, не природная тупость и не старческий бзик, а гражданская позиция. Гюнтер всем естеством уверен, что компьютеризация активно подрывает его бизнес. Дай ему волю, и мы бы считали на арифмометрах и вручную писали письма, только, к счастью, в этом вопросе у него руки коротки.

Тихий голос Гюнтера мог обмануть лишь непосвященного, у нас всем известно: чем тише он говорит, тем более разгневан. Я искренне недоумевала, в чем именно дело, никакого подвоха в последнем заказе не было. А когда и бывали, он никогда не вызывал меня к себе по такой ерунде, лишь мимоходом неодобрительно бурчал что-то о моем дурном вкусе.

— Не делай вид, что ты не понимаешь. Меня заинтересовала девятая позиция, «Хотят ли русские войны», автор некто В. Полякофф. Что ты имела в виду?

Я равнодушно пожала плечами:

— Да ничего не имела, просто очередная книженция. На днях доктор Бершвайгер спрашивал что-нибудь подобное, а мы толком ничего не смогли ему предложить. Я пообещала доктору заказать и позвонить. Что не так? Мы всегда так делаем.

— Таня, — еще тише спросил Гюнтер, — ты решила превратить наш магазин в оплот коммунистической заразы, где по всем углам будет русская пропаганда?

— Гюнтер, ты же сам знаешь, при заказе от двадцати экземпляров цена существенно падает. Мы всегда так делаем и тем самым экономим много евро. Остальные книги мы тоже реализуем, если используем грамотный маркетинг. В России сейчас постоянно что-нибудь происходит, людям будет интересно.

— Ты что же, считаешь, что весь Бремерхафен спит и видит заполучить в дом опус коммунистического писаки? Таня, наш магазин старейший в городе, не самый большой, но уважаемый. Он имеет имя и авторитет, на который работали несколько поколений моей семьи. Или ты решила все это разрушить?

— Гюнтер, я предварительно навела справки. — Я не чувствовала за собой ни малейшей вины. — Доктор Вилли Полякофф не коммунист, он с рождения живет в Мюнхене, просто занимается русской темой. Я прочитала в Интернете, что он глубоко в проблеме и в материале. Гюнтер, или ты, может быть, скрытый русофоб?

Последний вопрос я сопроводила ехидной усмешкой и тут же пожалела, потому что мой визави вперил в меня мрачный взгляд. Мы никогда не обсуждали с ним русскую тему, могла наступить на больную мозоль. Но Гюнтер просто небрежно повел плечами:

— Дрянная страна, дрянной народ.

— Да почему же, Гюнтер? Насколько я знаю, страна очень богатая, типа Эмиратов, сидят на нефти и газе. И культура у них развита, искусство, мы с мужем ходили несколько лет назад на русский балет, необыкновенное зрелище. У них же Достоевский, Толстой…

— Страна нищих, пьяных и побирушек, — упрямо повторил Гюнтер, но голос его не стал тише.

Мне бы промолчать, но во мне проснулся дух противоречия:

— Но ведь они выиграли у нас войну. Пьяные побирушки выиграли?

Похоже, я все-таки разбередила рану.

— Таня, не неси чушь, войну выиграли американцы и англичане. Пока не открыли второй фронт, русские бежали и бежали в глубь своей страны. А после войны они принялись грабить Германию. Ты не знаешь, а я помню, как после войны они присылали своих инженеров и те вывозили все наше оборудование, которое представляло ценность. В нашем порту русские моряки грузили оборудование на пароходы и вывозили к себе. И пароходы наши уводили. А еще грузили все, что смогли отобрать у простых жителей. Они убивали наших людей, ходили по пустым домам и забирали все, что понравится. Мародеры. После войны мы много лет вынуждены были во всем себе отказывать, чтобы построить новую Германию. Моя мать не могла меня нормально накормить, поэтому я не вырос. Растущему организму нужны были белки и жиры, а их не хватало.

— Гюнтер, но ведь так поступают все победившие в войне. Я слышала, что американцы в Ираке тоже были не прочь поживиться. И вообще, та война закончилась миллион лет назад, сейчас у нас с Россией дружественные отношения, в структуре нашего экспорта доля России велика, то есть Россия, можно сказать, обеспечивает нас рабочими местами. И наш канцлер дружит с русским президентом…

— О какой дружбе ты говоришь, Таня! Это большая политика, а не дружба, нам просто выгодно не настраивать против себя русского медведя. А что касается рабочих мест, то должна сама знать, что после развала старой России к нам хлынуло столько русских, которые называют себя немцами, что они только отняли у нас рабочие места. Да они и работать не хотят, все хотят жить на пособие и ничего не делать. А пособие им оплачивают налогоплательщики, которые работают. Ты, например. Тебе приятно оплачивать жизнь бездельников и воров?

— Я как-то никогда не думала в этой плоскости, — призналась я. — У Оли в школе учатся две русских девочки, но они из очень богатой семьи. Я видела в школе их маму, она носит натуральный мех до пола и бриллианты.

— А я помню, как двадцать лет назад мог спокойно оставить велосипед у магазина и, вернувшись, найти его в целости и сохранности. Теперь же все приковывают велосипеды замками, потому что воруют. Ты воруешь велосипеды? И я не ворую. Воруют русские и турки, понаехавшие в нашу страну. Носят бриллианты и воруют. Мне рассказывал профессор Шольц, который работал в России, что они воруют туалетную бумагу в сортире. Туалетная бумага есть в любом магазине, даже в России, но они кладут рулон в карман и с ним выходят из кабинки. Скажи, об этом написано в книге твоего Вилли Полякоффа?

Гюнтер с тоской взглянул на пачку сигарет. Тема задела за живое, и ему очень хотелось курить. Но он щадил по мере возможности мои легкие.

— Не знаю, я пока не читала. Меня мало волнует проблема России, собственных проблем довольно. А знаешь, я заметила, что мама тех девочек никогда не улыбается. Я думала, это от того, что у нее плохие зубы, я где-то слышала, что у русских плохо развита стоматология.

— У них все плохо развито, кроме мафии и проституции. Если женщина среди бела дня ходит в мехах и бриллиантах, то она или проститутка, или жена мафиози.

Профессору надоел наш диспут, он сладко потянулся на диване, выгнул спину, и даже сквозь табачную пелену было видно, как полетели по кабинету клочья шерсти. Профессор издал омерзительный вопль. Я брезгливо поморщилась, а Гюнтер вскочил и бросился к шкафу, приговаривая:

— Сейчас, мой дружок, сейчас папа тебя покормит.

Профессор спрыгнул с дивана и прошмыгнул в угол за тумбочкой, где Гюнтер держал лоток для кошачьего дерьма. Прежде чем кормиться, кошак решил справить нужду. Я почувствовала, что меня сейчас вырвет.

— Ладно, Гюнтер, я пойду, — подвела я итог беседе, решительно направляясь к дверям.

— Ты стала очень рассеянной, Таня, — послышалось вслед откуда-то снизу. — Что с тобой происходит?

Я обернулась и не сразу нашла Гюнтера взглядом. Где-то внизу, присев над миской, он насыпал кошачий корм. Я в нерешительности помедлила. Гюнтер мне не чужой, и следовало бы рассказать ему о моих проблемах, но это долгий разговор, а оставаться дольше в кабинете не было сил, тем более что Профессор уже погадил и фанатично зарывал в лотке какашки.

— Приходите к нам завтра вечером с Оливером, Вейла будет делать грюнколь. — От мрачного шефа не осталось и следа, сейчас это был просто папин друг.

Я с готовностью улыбнулась, хоть и не люблю тушеную капусту.

— Спасибо, Гюнтер, мы придем.

— И проверь еще раз заказ, если ты, конечно, не поставила себе целью разорить мой магазин.

Возвращаясь на рабочее место, я первым делом зашла в туалет и вымыла с мылом руки, распахнула настежь окно и полной грудью вдохнула свежий воздух. Сегодня ветер дул со стороны рыбного порта, тонко тянуло водорослями и рыбой. Раньше, когда я приезжала сюда к маме с папой, рыбный дух казался мне навязчивым, и я закрывала окна, только чтобы его не чувствовать. Теперь я его люблю, и мне словно чего-то не хватает, когда ветер долго дует с юго-востока, а не с воды.

— Фу, Таня, — встретила мое появление Эрика, — ты провоняла табачищем, словно матрос. Что Гюнтер, рвал и метал?

Я пожала плечами: что толку пересказывать Эрике содержание нашей дискуссии, тем более что к работе она не имела прямого отношения. Я просто, по совету Гюнтера, вошла в заказы и проверила содержание последнего.

О, мой Бог! Напротив книги «Хотят ли русские войны» стояла цифра двести экземпляров. Не двадцать, а двести. И самое неприятное, заказ был уже отправлен на базу. Теперь понятно, отчего Гюнтер так завелся, что я пытаюсь его разорить и превратить магазин в оплот коммунизма. Даже самый смелый маркетинговый ход не позволил бы мне сбыть в маленьком городке такую чертову уйму узкоспецифических книг.

Остаток дня я потратила на то, чтобы утрясти проблему с дурацким заказом и отказаться от лишних экземпляров. Это было непросто, ведь заказ был уже отгружен, но мне удалось. Параллельно я не переставала думать над словами Гюнтера о стране, в которой никогда не была. Что ж, возможно, он и прав. Но мне-то с этого что?

Вечером мы с Гюнтером, наевшись тушенной со свининой капусты, сидели во дворе на качелях и пили пиво. Вейла убирала со стола, Оливер даже в гостях засел за компьютер — Вейла не такая ретроградка, как муж, и с компьютером дружит, — а мы с Гюнтером спорили. Мы всегда спорим, когда выпьем пива. И когда не выпьем, спорим тоже. Я сажусь на своего любимого конька, а Гюнтер на своего. Может быть, так каждый из нас рождает для себя истину. А может быть, так Гюнтер помогает рождать истину мне, для себя он за долгую жизнь родил все, что мог. Они с Вейлой искренне относятся ко мне, как к собственной дочери. Их дети разлетелись из гнезда давным-давно, дочка с мужем работает в Аргентине, сын с семьей живет в Кельне.

— Гюнтер, эпоха книг, как это ни печально, подходит к концу, — гнула я свою линию, размахивая перед носом початой бутылкой пива. — Еще немного, и их полностью вытеснит Интернет.

— Меня не вытеснит, — упрямо возразил Гюнтер. Он, когда выпьет, становится чрезвычайно упрям. Впрочем, когда не пьет, тоже. — Я не просиживаю в Интернете сутки напролет, как современная молодежь. И тебе бы, Таня, надо следить, чтобы сын поменьше проводил времени за компьютером. Побольше бы читал книги.

Это самая что ни на есть напраслина. Оливер, в отличие от многих современных детей, любит читать книги, самые обыкновенные, не электронные. И комната его похожа на библиотеку, завалена художественной литературой, большей частью из нашего магазина. Слава тебе господи, что мне не приходится разоряться на печатную продукцию для сына, ему достаточно зайти к Гюнтеру и сообщить, что он взял очередной том. Я не вмешиваюсь, у них собственный уговор на эту тему.

— Я не верю, Таня, что книжная эра закончится, что бы там ни проповедовали адепты вашего Интернета. Книгопечатание возникло в Европе в пятнадцатом веке, и первые книжные магазины появились в незапамятные веремна. Неужели ты считаешь, что все это, существовавшее веками, может разрушить Интернет, которому от силы лет двадцать? Мы, немцы, нация Гейне и Шиллера, а не нация Интернета. Всю нечисть придумали американцы, американцы и русские. — Гюнтер отхлебнул из своей бутылки, посмотрел на мир на просвет, через бутылочное стекло. — А впрочем, на мой век хватит, а дальше живите как знаете. Ты, Таня, всегда можешь вернуться в банк.

Он часто это подчеркивает, напоминает мне, что я ничем не связана. Он понимает, что в банке я могла бы сделать неплохую карьеру, и платили бы мне там гораздо больше. Он напоминает мне об этом все годы, что я живу здесь. Я бы ушла в банк, но в прежние годы мне казалось, что Оливер еще слишком мал, чтобы находиться дома одному после школы. Хорошая няня стоит денег, а Гюнтер всегда позволяет Оли болтаться в магазине. Можно сказать, что Оли вырос в нашем магазине. А теперь, когда Оли достаточно подрос, об уходе в банк и думать несерьезно, ни один банк не потерпит моих проблем. Проблем и опозданий.

Все началось прошлым летом, когда мы с Оли поехали в соседний городок на ярмарку. Там был передвижной луна-парк, и Оливер уговорил меня прокатиться на карусели. Было холодно, мне не хотелось кататься, да и старая карусель не внушала доверия, но сын очень просил, и я уступила. Мы уже покатались, и карусель начала сбавлять скорость, когда у моего сиденья лопнула цепь, и я с высоты упала головой на камни. Я даже ничего себе не сломала. Говорили, что если бы я упала на полном ходу, то последствия были бы много хуже. Не знаю, что могло бы быть хуже, но в коме я находилась четыре месяца. Вот так, покаталась мама на карусели. Не какая-нибудь банальная автомобильная катастрофа, не глобальный террористический акт, а веселая прогулка. Мне уже надоело смотреть на недоуменные лица медперсонала и знакомых, когда на вопрос «Что с вами произошло?» я смиренно отвечаю: «Я упала с карусели». С тем же выражением лица они бы отреагировали на мое заявление, что я упала с луны.

Оказалось, что луна-парк принадлежал какой-то семье турецких эмигрантов, и никаких разрешений на работу у них не было. Турок арестовали, но выяснилось, что луна-парк давно заложен, так что выплачивать мне никто из них ничего не собирался, а по страховке вышла не очень большая сумма.

Оливер был вне себя от горя, ведь это он уговорил меня кататься. Он так винил себя, что пришлось водить его к психотерапевту. Водил его Юрген, я лежала в коме. Надо отдать должное моему бывшему мужу, который оставил новую семью и сразу же приехал в Бремерхафен. Он целый месяц провел с сыном, который остался совершенно один. Каждый день Юрген безропотно вез Оливера в больницу, где сын просто брал меня за руку и разговаривал со мной. Он рассказывал мне все новости, все местные сплетни, в надежде, что это поможет мне очнуться. Я ничего этого не слышала, но каким-то оставшимся инстинктом понимала, что очень нужна сыну, это и помогло выкарабкаться. За этот месяц Юрген и Оливер сильно сблизились, чему я очень рада: после развода наш сын неохотно общался с отцом. Кроме Юргена заботу обо мне и Оли взяли на себя Гюнтер с Вейлой. Вейла нашла какого-то китайского целителя, который приходил в больницу, ставил мне иголки в голову и варил для меня какие-то травы. Этот отвар Вейла по каплям капала мне в рот. Не знаю, что именно мне помогло, но после четырех месяцев бездвижного лежания я пришла в себя.

Восстановилась я довольно быстро, если не считать того, что еще месяц не могла вспомнить многих из окружающих. Тогда китаец стал варить другие травы, которые я пила уже самостоятельно. И постепенно память вернулась. А самое главное, я вспомнила своего сына, и мысль о том, что своей болезнью я приношу ему страдания, заставила меня взять себя в руки и начать жить прежней жизнью.

Я быстро окунулась в проблемы. Оказалось, что лечение нетрадиционными методами не входит в перечень, разрешенный моей больничной кассой, поэтому китайцу пришлось платить из собственного кармана. Недешевый оказался китаец. И психотерапевт для Оли тоже влетел мне в копеечку. Психотерапевта сыну мог бы оплатить Юрген, но и у него были непростые времена, кризис здорово потрепал его бизнес. Он только пообещал возместить мне часть расходов потом, когда его пошатнувшееся экономическое положение выправится. Надо же, налоги на здравоохранение повысили, в больничную кассу я теперь плачу больше, а как дошло до дела, так мои сбережения довольно быстро испарились на лечение, и теперь я вынуждена каждый раз, собираясь купить что-то крупное, считать деньги.

Но и это еще полбеды. Самое неприятное заключалось в снах, тех самых снах, что начали сниться мне после травмы. Навязчивых и однообразных, цветных, наполненных ощущением удивительной реальности и нереальных одновременно. В этих снах я регулярно оказывалась в одном и том же времени и месте, передо мной всплывали одни и те же лица незнакомых мне людей, меня окружала какая-то диковинная действительность. Я просыпалась, сохранив в памяти эти лица и предметы, хотя прежде почти никогда не запоминала снов. Единственный навязчивый кошмар, прежде посещавший меня по ночам, что я еду голая в муниципальном автобусе и стою босыми ногами на грязном полу, не шел по красочности ни в какое сравнение с тем, что я переживала сейчас. Я могла со стопроцентной уверенностью сказать, что ничто из приснившегося не встречалось, не происходило со мной в реальной жизни. Откуда рождались в моей сонной голове образы, было мне абсолютно непонятно.

Нетрадиционный лекарь, китаец Мин Ли, только радушно предлагал новые травяные отвары, понимающе кивал головой и на не слишком хорошем немецком объяснял, что «это холосо, это так бывать, твой голова учится жить, ты помнить своим голова». Можно подумать, что раньше, до болезни, я думала и помнила исключительно другим местом. Традиционные немецкие нейрохирурги и невропатологи ничего не могли объяснить, потому что результаты анализов и исследований были хорошими, ссылались на то, что в деле замешана восточная медицина, последствия которой непредсказуемы. Спасибо им всем хотя бы за то, что каждый, как мог, уверял меня в моем полном психическом здоровье. А сны? Что сны, предмет темный и по части традиционной, консервативной медицины не проходящий.

Со временем мне надоело ходить по врачам, признаваясь в собственной ненормальности, и я решила жить дальше, примирившись с неизбежным. Получалось у меня, как видно, плохо, потому что я стала чувствовать себя рассеянной невротичкой и измученной распустехой. Больше меня страдал от этого Оли, до конца, кажется, не изживший в душе чувства вины.

— Таня, — задумчиво обратился ко мне Гюнтер, — наши сны — это сокровищница знания и опыта, однако их часто недооценивают как средство познания действительности.

Надо же, поглощенная воспоминаниями, я не заметила, что Гюнтер сменил тему.

— Да ладно тебе, — я только отмахнулась, — уж не хочешь ли ты сказать, что я должна черпать бесценный опыт в бессмысленных действиях типа стирки пластика вручную? У нас стиральные машины для этого придуманы и мусорные контейнеры.

— Это не я говорю, это сказал тибетский буддист Тартанг Тулку. И отучись узко мыслить, при чем здесь стирка! Когда выдающегося суфийского учителя Идрис Шаха попросили указать на основное заблуждение человека, он сказал: «Это думать, что он живет, в то время как он просто заснул в преддверии жизни».

— Боже мой, Гюнтер, какие имена ты знаешь! Ты же взрослый человек, пожилой даже, а несешь не знаю что, совсем как Оливер, и прикрываешься неизвестными именами. Нет никакого преддверия жизни, я живу здесь и сейчас, а сны только мешают моему нормальному существованию и выбивают из колеи. Ты понимаешь, здесь и сейчас, не вчера, не завтра, а здесь и сейчас. Я после развода заплатила кучу денег психоаналитику, чтобы усвоить эту истину. Здесь и сейчас. Я не затем так долго валялась в коме, чтобы до конца жизни по ночам видеть всякий бред.

Гюнтер, как обычно, перепил пива, его несло:

— Наша деятельность во сне непосредственно влияет на наш мозг. То есть для нашего мозга нет разницы, во сне или наяву выполняется то или иное действие. Для мозга действия, совершенные во сне, реальны.

— То есть ты что, хочешь сказать, что для мозга я живу двумя разными жизнями? Как некоторые нечистые на руку на две семьи живут?

— Таня, ты опять узко мыслишь, при чем тут две семьи? Сновидениями занимаются целые институты и лаборатории, это гигантский объем знаний. Нужно просто разобраться в том, что с тобой происходит, нужно понять…

— Ага, скажешь тоже, институты и лаборатории! Ты мне еще Фрейда вспомни и начни переводить мои сны в сексуальную область.

Я хотела было рассердиться, но вдруг подумала: а что, если и правда все мои проблемы по Фрейду, вызваны практически полным отсутствием сексуальной жизни? А впрочем, в моих снах даже не было и намека на эротику, как бы ни хотелось этого Эрике. Найти, что ли, себе кого-нибудь? Так, для поправки здоровья. Сердиться на Гюнтера отчего-то расхотелось.

— Слушай, Гюнтер, а откуда ты взял про сны и про этого Тулку?

— Я читаю, Таня. Я много читаю.

Не думала я, что Гюнтер читает про сны. По этой части, как и по части астрологии и бульварных романов, у нас главным экспертом числилась Эрика. Или его заинтересованность этой проблемой своего рода сострадание?

— С Фрейдом я и сам во многом не согласен, но восточные философы…

— Нет, только не надо восточных философов, — с досадой взмолилась я, — мне и одного хватило, Мин Ли зовут. После его микстур все и началось.

— Ты прости, Вейла хотела как лучше, — принялся растерянно и виновато оправдываться Гюнтер. — Мы не знали, чем и как тебе помочь, а про китайца, Вейла узнавала, говорят, что он творит чудеса.

Ох ты! Я меньше всего хотела обвинить их с Вейлой. Они действительно хотели как лучше и сделали для меня все, что только могли.

— Ну что ты, — я ласково и виновато погладила Гюнтера по руке, по сухой, пергаментной коже с рельефными дорожками склеротических вен, — а может быть, это и в самом деле мне помог китаец? Ты не переживай за меня, я как-нибудь приспособлюсь жить со всем этим. Ведь приспособились же мы к зимним морозам?

— Тебе нужна помощь специалиста, Таня. Специалиста по снам.

— Это какого-нибудь астролога? Хм!

Я только и могла, что скептически хмыкнуть, не верю я во всякую чушь с гороскопами и предсказаниями. Но, чем черт не шутит, придется попросить Эрику присоветовать мне что-нибудь почитать на сон грядущий.

Дома вечером я включила компьютер и набрала в поисковике «Сны и сновидения».

«…во время сна наше сознание путешествует по астральным мирам. Выход в астрал во время сновидения — это самый легкий и приятный способ астральной проекции. Мы уже знаем, что у человека существует семь тел. Они живут своей жизнью и общаются с двойниками других людей, когда наше физическое тело спит. Жизнь на эфирном и астральном планах похожа на земную, она протекает у двойника как бы автоматически. Потустороннюю жизнь можно и нужно развивать так же, как физическую…»

Начитавшись до одури подобного бреда — астральный, потусторонний, эфирный, — я почувствовала, как меня начало клонить в сон. Морально подготовившись с помощью глотка виски к встрече с «двойниками и другими телами», я легла в кровать и моментально отрубилась.

Мне не снилось ничего, «двойники и другие тела» решили в эту ночь со мной не общаться. Обиделись, что ли, на мое нежелание с ними видеться?

На следующий день на работе, наплевав на производственную дисциплину, я продолжила сетевые изыскания на заинтересовавшую меня тему. С утра, на свежую голову, мне повезло значительно больше, я практически сразу наткнулась на вполне вразумительную статью Роберта Мосса, члена американской Ассоциации по изучению сновидений. Трудно себе представить, но в прошлом году в Китае все эти сноспециалисты даже собирались на международный конгресс. Оказывается, Гюнтер не шутил, когда утверждал, что этой проблемой интересуюсь не только я, но и научные сообщества. Или псевдонаучные?

«Хотите правильно понять смысл своего сна — вспомните его мельчайшие детали. Сон — это подлинные переживания, и если он запомнился целиком, то сам становится своим толкованием».

Я выяснила, что в толковании сновидений важны все детали: не только действующие лица, но и освещение, расположение предметов и, конечно же, эмоции. А если человек на протяжении нескольких недель, месяцев и даже лет видит один и тот же сюжет, сон-сериал с обязательным присутствием одного и того же объекта, персонажа, места действия, то рассматривать их необходимо вместе.

«Так вы научитесь получать информацию от бессознательного. В сущности, вспоминая сон, вы спрашиваете бессознательное: „Какой смысл ты вкладываешь в порожденный тобой символ?“ Дальше задача состоит в том, чтобы отыскать собственные уникальные значения каждого символа. Находить их можно с помощью сонников, а еще лучше — с помощью психологов. Но таких специалистов мало».

Почти все обнаруженные мной ссылки относились к проблеме — как правильно себя вести, чтобы в подробностях запомнить свой сон. Счастливые люди — им не приходится, как мне, гнать от себя ночные воспоминания. А особого смысла в увиденном ночами я не видела, как не пыталась. Оставалась еще надежда на «помощь специалиста», но трудно себе представить, чтобы в нашем городке проживал хотя бы один, принимая за аксиому, что их в принципе мало.

Словно разбуженные моим интересом, «двойники и другие тела» не замедлили активизироваться и наседали на меня всю последующую неделю, ночь за ночью.

Я, как могла, пыталась проанализировать смысл своих слов, найти в них тайный месседж, но безуспешно. Я смогла только проникнуться их настроением.

Хоть и цветные, они производили впечатление черно-белых, напоминали собой современное концептуальное кино, стилизованное под прежнее. А еще они атмосферой и настроением напоминали мне старые итальянские фильмы с Джульеттой Мазиной, Анной Маньяни, Альберто Сорди, лирические, но в то же время безысходно трагичные, где камера запечатлевает мельчайшие детали и с их помощью проводит по всему сюжету, где главную роль играют выражения человеческих глаз. Я-то не большая любительница подобного кино, но моя мама была от него без ума, откладывала все дела, когда показывали «Ночи Кабирии». А мне даже комедии, старые итальянские комедии вроде «Развода по-итальянски», кажутся мало смешными историями о трудной жизни замученных бытом и средой людей.

В одном из таких снов я брела и брела в густых сумерках, продуваемая ледяным, колючим ветром, брела по каким-то трущобам, типа тех, что показывают в фэнтези. Шла по пустым и мрачным закоулкам, мимо грязных серых куч, мимо гор сваленного мусора, и дорогу мне перебегали растревоженные моими шагами жирные, наглые крысы и шелудивые, тощие кошки. Мне было очень холодно, даже во сне я хотела спать, и еще, мне было очень тяжело идти. Отчего-то я несла с собой лыжи. Тяжелые лыжи, длинные и узкие, ничуть не похожие на мои нынешние. Выросшая недалеко от Гармиша, я просто не имею права плохо кататься с гор, и снаряжение у меня замечательное, перекочевавшее сюда вместе со мной из Мюнхена. Мы с Оли каждый год выбираемся покататься на лыжах. Оливеру я тоже купила самое лучшее снаряжение, пусть и подержанное — дети в этом возрасте очень быстро растут. Так вот, я влюблена в свои лыжи: легчайшие, яркие, истинно достижение прогресса, — а те были ужасного блеклого серо-зеленого цвета, удивительно тяжелые, с маразматическими креплениями, торчащими в разные стороны железками, с такими же возмутительными погнутыми палками из тусклого металла, и все это сооружение без чехла поминутно разваливалось в моих руках. Лыжи были перевязаны сверху и снизу пестрыми тесемками, похожими на пояса от летних платьев, причем от разных. Может быть, у «других тел» так принято, но я скорее бы умерла, чем связала свой «Соломон» кушаком от платья, — для этого существуют специальные приспособления. Я перехватывала на пути свою ношу, но сделать это было нелегко, руки мои занимали еще и мрачные, темные пакеты. И все это хозяйство я почему-то притащила к непонятному сооружению, напоминавшему одновременно дворец и портовый кирпичный пакгауз, а отовсюду, словно муравьи на кусок сладкой булки, сползались такие же, как я, безумные лыжники. Сползались к пакгаузу и вместе с лыжами скрывались за высокими, тяжелыми дверьми.

А потом я каталась на этих лыжах — нелепое существо в жутком коричневом платье и складчатых рейтузах. На ногах у меня были апокалиптические ботинки, похожие на солдатские, только хуже, черные, с длинными, развязывающимися шнурками, и в этой ортопедической обуви я еле волочила ноги. Я не видела ничего вокруг, только подол платья, собственные несчастные ноги, концы неестественно длинных лыж и грязный снег. Я чувствовала тяжелый комок под ложечкой и еще один, с привкусом крови, где-то в горле, я сильно натерла ногу ботинками, зато наконец-то согрелась. Кто-то кричал, но я не поняла слов. Я ползла и ползла, через силу отталкиваясь от земли палками, продвигая вперед тело, и концы моих лыж постоянно наезжали на валявшиеся на пути куски дерьма. Меня это ничуть не смущало, моей целью было добраться до какой-то финальной точки, до которой я так и не добралась.

И что тут, скажите на милость, можно анализировать? По Фрейду, длинные лыжи, разумеется, могут олицетворять собой только мужской половой орган. Если так, то в моем сне он определенно был малопривлекателен. Или все ж таки надо найти себе партнера для секса? А куски разбросанного по дороге дерьма? Говорят, что, по приметам, дерьмо снится к деньгам, тогда это очень кстати дерьмо. Но, вероятнее всего, оно говорит о вчерашнем дне, когда Профессор вырвался из кабинета и нагадил в коридоре. И что? Что? Где же послание свыше?

Да ничего, нигде. Мне бы лучше подумать об обеде и о сыне. Учебный год только начался, а Оли, как мне кажется, уже успел влюбиться. И на этот раз, по-моему, дело серьезно. К ним в класс пришла новая девочка, которая полностью завладела умом моего малыша. Девочка неплохая, я ее видела, но первая любовь — это так непросто. Мне нужно бы поддержать сына, поговорить с ним, а я не чувствую в себе сил для серьезного разговора. Все мои силы остались там, на лыжах. Или лучше попросить Гюнтера поговорить с ним по-мужски? Какое счастье, что у меня есть Гюнтер, способный во многом заменить ребенку отца, потому что с родным отцом сын увидится теперь только в каникулы.

Так я всю неделю и мучилась — сначала от сновидений, а потом от попытки их проанализировать. Оливер как чувствовал мое состояние, он не шумел, затихал мышонком в своей комнате и ничего у меня не просил. Кажется, он все вечера напролет переписывался смс-ками с новенькой девочкой.

В субботу мы с Оли поехали на рыбный рынок, я планировала кое-что прикупить на обед. Сегодня ночью мне ничего не снилось, я сносно выспалась, и поэтому настроение у меня было прекрасным. Таким замечательным, что я даже решила запечь форель с розмарином и фенхелем.

Мы купили кусок форели, поболтались по рынку, с удовольствием вдыхая аромат свежей рыбы, йодисто-острый, огуречно-тонкий. Оли-хитрюга сразу же заныл, что проголодался, и потащил меня в «Макдоналдс». Я не считаю гамбургеры с колой здоровым питанием, стараюсь избегать дешевых сетевых бистро, но дети — особый случай, их в «Макдоналдс» манит как манком.

Народу в этот час было много, большей частью дети с родителями и подростки группками, они оживленно шумели, разглагольствуя с набитыми ртами. Мы пристроились с подносом за шатким пластмассовым столиком в самом уголке, где потише.

Я собиралась воспользоваться моментом и в непринужденной обстановке расспросить Оли об Агнет, той самой девочке, что завоевала его сердце. Вопреки моим опасениям, Оливер и не думал ничего скрывать, с упоением выкладывал все, что считал важным и достойным упоминания. Увлеченный рассказами о предмете своих чувств, он не забывал откусывать большие куски от гамбургера, запивать колой. Что поделаешь, пусть маленький, но типичный мужчина. Я ловила себя на мысли, что правильным было бы запретить ему есть и говорить одновременно, но молчала, не хотела разрушать установившуюся доверительную атмосферу. Только долго тыкала в кетчуп ломтиком картофеля, забыв положить в рот. Я плохо понимала, радоваться или расстраиваться я должна: с одной стороны, дружба Оли с девочкой развивалась успешно, гладко и стремительно, а с другой — было тревожно за неизбежные будущие страдания моего малыша. Оказывается, они уже ходили в зоопарк и ездили на велосипедах по набережной, до «Колумбуса», он был дома у Агнет. Оливер познакомился с тамошними домочадцами и, кажется, им понравился. Хороша же я мамаша! Необходимо срочно исправлять положение и познакомиться с девочкой. И разумеется, вместо того чтобы копаться в снах, уделять больше внимания сыну. Первая любовь — такая хрупкая вещь, мальчику наверняка нужна моя поддержка. А может быть, я излишне драматизирую, и Оли воспринимает их отношения всего лишь как дружбу? Оливер дожевал гамбургер и допил колу, а я все не расправилась с картошкой, только размазала кетчуп.

— Давай пригласим Агнет к нам, — предложила я. — Вы можете посмотреть кино, а я приготовлю вам попкорн.

— Ты хочешь с ней познакомиться? — ревниво спросил мой проницательный малыш. В его голосе слышались новые, непривычные нотки, словно он заранее подозревал меня в том, что его подружка мне не понравится.

— Да я не ставлю это целью, — соврала я, почувствовав укол в сердце. — Просто хочу, чтобы ты помнил, что это и твой дом, ты всегда можешь приглашать друзей. Агнет ведь твой друг?

— Друг, — без раздумий подтвердил сын, и я чуть-чуть успокоилась, спросил подозрительно: — А ты не будешь к ней приставать?

— Приставать? — притворно изумилась я. — Зачем мне к ней приставать? Она к тебе в гости придет, а не ко мне. Ты же не пристаешь к моим гостям.

— А к тебе никто не приходит, — безжалостно возразил мой малыш.

Что поделаешь, он прав, ко мне действительно почти никто не приходит. Разве что Эрика изредка, по делу, или соседка, когда необходимо решить общий вопрос типа стрижки кустарников, живой изгородью тянущихся вдоль дороги. А ведь я не интроверт и не мизантроп, в Мюнхене у меня были подруги и приятели, с которыми мы регулярно оттягивались вечерами в клубах, в пивной или у меня дома. Но это было еще до Юргена. Странно, неужели Юрген так повлиял на мое мировоззрение? Я никогда раньше этого не замечала и над этим не задумывалась.

Видимо, я заметно погрустнела от непосредственного детского высказывания, и сын принялся оправдываться с виноватым выражением лица:

— Прости, мам, я не то хотел сказать…

— Ничего страшного, малыш, я не обиделась.

По большому счету, появись у меня сейчас повод пригласить гостей, я бы отказалась. У меня и так почти каждую ночь гости. В голове.

Агнет легко согласилась прийти к нам вечером. Обычная двенадцатилетняя девчонка с брекетами на зубах, сотней заколок в волосах, в линялых джинсах и майке с медведем Кнутом во всю грудь. Она ничуть не смутилась при виде меня, наоборот, можно было подумать, что пришла она именно ко мне. Она отказалась смотреть кино и битый час просидела возле меня на кухне, словно тут было намазано медом. А впрочем, можно понять: Оли по натуре неразговорчив, а Агнет оказалась удивительной болтушкой. Может быть, она интуитивно, по-женски, чувствовала, что всласть поболтать можно только с женщиной? Удивительно, что их связывает, таких разных?

Мне, надо признаться, было интересно с этой маленькой женщиной, которая радостно предложила мне помощь в приготовлении бутербродов. Она вымыла помидоры, ловко разобрала на веточки петрушку, отщипнув хвостики, намазала маслом ломтики булки. Оливер бесцельно слонялся туда-сюда, тоскливо закатывая глаза, пока терпение окончательно не покинуло его, и он не пошел в одиночестве смотреть футбол.

Я искренне надеялась, что интерес девочки ко мне не вызван рассказами Оливера о материнских странностях. А если и так, то в ее глазах я, кажется, не выглядела сумасшедшей, девочка не расспрашивала, она больше рассказывала о себе.

Я узнала, что Агнет живет с мамой, которая работает в местной газете и мало бывает дома. С отцом Агнет мама развелась, а больше замуж не хочет. А еще у Агнет есть старший брат, уже совсем взрослый, он изучает медицину на факультете в Бремене, и у него нет подружки, он считает, что создавать семью еще рано. Отец работает в Бремене, и он тоже не собирается жениться. По-моему, Агнет просто очень хочется побывать на свадьбе. Короче, обычная среднестатистическая немецкая семья.

— Папа работает в Бремене, он психотерапевт. Знаете, у него очень много работы, — с милой улыбкой заявила девочка, и я внутренне напряглась. Неужели этот визит был спланирован моим малышом, чтобы познакомить маму с психиатром? Тогда они оба прекрасные артисты, эти дети.

От напряжения руки у меня дрогнули, и из них выпала тарелка с приготовленными горячими бутербродами. Разумеется, все бутерброды шлепнулись на пол вниз расплавленным сыром, и сверху их аккуратно накрыло тарелкой. Я только и смогла, что издать протяжный вопль и всплеснуть руками над кучкой отходов, готовых пару секунд назад порадовать наши желудки.

— Ой! — в унисон со мной отреагировала Агнет и тут же радостно заявила: — Главное, что тарелка не разбилась.

Мне было не жаль старой тарелки, а Агнет пояснила:

— Если бы тарелка разбилась, то пришлось бы все выбросить, а так можно еще съесть.

Я с сомнением взглянула на погребенную под тарелкой горку и принялась искать веник.

— Да вы не переживайте, я сейчас подниму, мы еще по кусочку сыра сверху положим и по помидорке и заново запечем. Глядите, все очень удачно упало, даже по полу не размазалось.

— Агнет, нельзя есть с пола, — взмолилась я, пытаясь остановить ее хозяйственный пыл.

— Почему? — удивилась малышка. — Мой брат говорит, что подвергнутое термической обработке не является опасным. А пол у вас совсем чистый, даже пыли нет.

Еще бы, у меня в доме с определенного времени пол моется ежевечерне.

Агнет разложила по тарелке испорченные бутерброды и с удовольствием продемонстрировала мне:

— Да посмотрите же, фрау Таня! Совсем чистенькие. Зачем их выбрасывать?

Определенно, хозяйственная девочка. Вот так и бывает, если мама работает допоздна, папа в Бремене, а старшему брату рано создавать семью.

Должна признаться, в глубине души я была с ней согласна, но признаться постороннему подростку, что могу есть бутерброд с пола, было как-то непедагогично.

Расценив мое молчание как знак согласия, она проворно накрыла сыром и помидорами испорченные шедевры и сунула тарелку в микроволновку.

— Мой брат ни за что не стал бы выбрасывать, — убедительно заявила она, чтобы придать мне уверенности, — он посмеялся бы и сказал: «Сейчас мы все исправим!»

«А что сказал бы твой папа-психиатр?» — подмывало спросить меня, но к теме папы Агнет больше не возвращалась.

На запах расплавленного в печке сыра не замедлил явиться Оливер. Мы с Агнет заговорщицки переглянулись и ни словом не обмолвились о случившемся с бутербродами конфузе. Зачем ему знать?

С самого рождения сына я мужественно готовлюсь к тому, что когда-нибудь мне придется его отдать, в его жизни появится другая женщина, которую он полюбит более сильной любовью, нежели любовь к матери. Какой она будет? Как я смогу разделить с ней единственное, самое дорогое в моей жизни? Я ревную его к этой женщине уже сейчас, прекрасно отдавая себе отчет в том, что, возможно, эта самая женщина в настоящий момент трясет погремушками или писает в памперсы. Но в этот вечер я впервые почувствовала, как именно все будет выглядеть. Мне было ужасно грустно, хоть, слава Богу, видимых причин для грусти и не было.

Здраво поразмыслив, я поняла, что никакого заговора между детьми не существует, никто не собирается надевать на меня смирительную рубашку, что Оливер и Агнет просто друзья и что у меня развивается паранойя по поводу собственного психического здоровья.

— Мама, ты опять не спала и пила виски, — пригвоздил меня к позорному столбу Оливер утром в воскресенье.

Он уже позавтракал, вымыл посуду и собирался в бассейн.

— Малыш, я чуть-чуть, один глоточек, — принялась оправдываться я вместо приветствия.

Всклокоченная мамаша в мятой пижаме и с мятым лицом в одиннадцать утра, должно быть, нелучшее зрелище для ребенка.

— Хочешь, я пойду с тобой в бассейн? — Пусть считает, что мама в состоянии не только пить по ночам, но и заниматься спортом. Да мне и в самом деле, если поднапрячься, вполне по силам совершить заплыв.

— Мам, не хочу. Поешь и ложись еще поспи, — заботливо предложил сын. — Меня в бассейне Агнет ждет, мы будем сегодня наперегонки плавать.

В другое время он бы обрадовался моему предложению. Что это? Он уже сделал выбор между мной и Агнет или действительно проявляет заботу?

— Давай я хотя бы вас отвезу.

— Не надо, нас отвезет мама Агнет. Правда, ложись. Но, когда я вернусь, у нас будет серьезный разговор.

Мой ребенок был настроен весьма решительно. Когда-то именно так говорил мне его отец, если был чем-то крайне недоволен.

Уснуть после такого заявления невозможно, лучше даже не пытаться.

К дому подъехала машина — Агнет с мамой. Конечно, мне следовало выйти, познакомиться и поблагодарить, но пижама в середине дня нелучший дресс-код для знакомства. А ждать, пока я приведу себя в порядок, никто не собирался.

Я приняла душ, переоделась и занялась уборкой чулана, в котором хранились отцовские инструменты. Отец содержал свое хозяйство в образцовом порядке, каждый предмет на собственном месте. А после его смерти мы в кладовку почти не заглядываем, мы не умеем пользоваться инструментом, разве что молотком постучать можем. Убирать в чулане было нечего, только вытереть пыль. Но я все равно убирала, зная, что скоро вернется Оли и негоже показываться перед сыном не только пьяницей, но и бездельницей.

Когда-то я поступала так же, чтобы задобрить рассерженных родителей, потом — чтобы прогнуться перед мужем. Теперь я использую этот же прием в общении с сыном. И каждый раз чувствую себя виноватой.

Неужели ты никогда не повзрослеешь, Таня?

Я дала себе слово больше не пить дома, не расстраивать Оли. Попроси его охарактеризовать мать, и он скажет, что его мама — странная особа, без друзей и родных, пьющая перед сном в одиночку и бросившая сына на произвол судьбы? Не дай Бог! Хотя какое же это пьянство: два раза в неделю по глотку виски? Скорее всего, у Оливера это подсознательная настороженность: отец Юргена вконец спился и умер, никакие анонимные алкоголики ему не помогли. Однажды, когда Оли было четыре или пять, дедушка Фриц таскал его с собой на заседание этих самых злополучных алкоголиков, с тех пор мальчишка как огня боится алкоголизма.

А теперь, скорее всего, мой дорогой ребенок нарезвится в бассейне, потом налопается в «Макдоналдсе», вдоволь нахохочется с болтушкой Агнеткой и мрачные тучи развеются в его голове, он забудет о своем обещании серьезно со мной поговорить, как забывает о миллионе других своих обещаний.

Оливер, как я и думала, вернулся не скоро, довольный и приятно уставший. Несмотря на поход в «Макдоналдс», он не отказался от обеда, а потом, вконец осоловевший, завалился с книжкой на диван и моментально заснул. Опасность миновала, серьезный разговор откладывался на неопределенное время.

Но радовалась я напрасно.

После ужина, когда я убрала со стола и вымыла посуду — в выходные мытье посуды моя обязанность, — Оливер вдруг сообщил нейтральным голосом, как бы между прочим:

— Мам, я нашел тебе доктора.

— Какого доктора? — рассеянно поинтересовалась я, занятая собственными мыслями и своевременно не оценившая серьезности момента.

— Который поможет тебе избавиться от снов, — попытался растолковать сын.

Я вздрогнула, как от удара. Значит, Оливер все же считает меня нуждающейся в психиатрической помощи. Что делать? Успокоить, сказать, что с мамочкой все в порядке? Не поверит ведь, достаточно большой уже. Рассердиться и сказать, что это не его ума дело? Но ведь это именно его дело, раз оно вплотную его касается.

— Но ты же знаешь, я была у всех возможных докторов, они считают, что со мной все в порядке, — как можно спокойнее объяснила я.

Я не врала, хоть и кривила душой. Дело в том, что я и сама не считаю, что со мной все в порядке.

— Значит, надо пойти к другим докторам, — резонно, по-взрослому возразил малыш. Ну как после такого разговаривать с ним как с маленьким?

— Оли, дорогой, меня знают все врачи в нашем городе. И в Бремене меня смотрели, ничего не нашли. Я даже во Франкфурт ездила на консультацию, помнишь? Ты тогда ночевал у Гюнтера. Никто не считает меня больной, сынок, ты не думай…

Я почувствовала, как к горлу подступает комок, и поскорей замолчала.

— Мама, я тоже не считаю тебя психической, — поспешил заверить Оли, — но я вижу, что ты мучаешься. А значит, нужно искать других врачей, не обычных и не восточных. Других.

— Каких «других»? — невесело усмехнулась я. — Инопланетных? Других, боюсь, не существует.

— А вот и нет! — радостно воскликнул Оли. — Я нашел другого врача, я даже с ним говорил. Он сказал, что тебе можно помочь.

— Это папа Агнет? — догадалась я. Бедный Оливер, он не понимал, что мои проблемы могут лишний раз ударить по нему. Папа Агнет, вполне естественно, может запретить дочери общаться с моим сыном, отпрыском больной на всю голову мамаши.

— Нет, — пискнул Оли, вытаращив серые озера глаз, и я сообразила, что папы Агнет он боится не меньше моего.

— Нет? — Это было уже интересно.

Таня, немного подумать — и все становится ясным. Доктора не входят в круг общения моего малыша. То ли в силу возраста, то ли в силу отменного здоровья, хвала Всевышнему. Зато в сферу его интересов регулярно попадает Интернет. А это значит, что Оли всего лишь накопал во Всемирной паутине какого-нибудь специалиста. Хм, любопытно, как Оливер с ним общался, от своего имени, или от моего? Если от моего, то нужно будет внушить ребенку, что нехорошо водить за нос взрослых. А если от своего, то не могу даже представить себе этого эскулапа. Не удивлюсь, если светило окажется современным ясновидящим из Бирмы.

— Нет, мам. — Малыш выглядел довольным собой. — Ты не подумай, я все тщательно взвесил, этот доктор живет в нашем городе, и он не возьмет с тебя денег.

— У-у??? — Определенно, что-то из области ненаучной фантастики. Я, действительно, знакома со всеми специалистами подобного рода земли Бремен: некоторые приходили любоваться на меня, будто на экспонат, остальных нашла и посетила я сама. Благотворительность, как я успела узнать, не их конек. Кстати, среди них, по всей вероятности, был и папа симпатяги Агнет — девочка же сказала мне, что ее папа психотерапевт. Интересно, кто именно?

— Он может встретиться с тобой в субботу или в воскресенье, нужно только позвонить ему. У меня есть номер его мобильного.

Мой ребенок так растрогал доктора, что тот дал номер частного телефона?

— А где он принимает? В клинике или у него кабинет? Как фамилия твоего чудесного врача, возможно, я его знаю?

— Нет, мам, ты его не знаешь, он не из клиники. — Оливер заметно смутился. — Ты понимаешь, он… он не совсем врач. Ну то есть он врач, конечно… почти.

Ветеринар, что ли? С представителями этой профессии я действительно не знакома. Так, вот все и становится на свои места. Я вдруг почувствовала разочарование. И как удалось хитрюшке Оли за несколько минут убедить меня в реальном существовании чудодейственного доктора? И как я повелась? Или сейчас выяснится, что протеже сына — гадалка со стажем.

Я постаралась не дать воли эмоциям.

— А кто же он? — Надо отдать мне должное, голос прозвучал беззаботно и жизнеутверждающе.

— Он Курт, брат Агнет. Он учится на доктора в Бремене, он каждые выходные приезжает домой.

Так, студенты меня еще не смотрели. А, нет, вру, меня смотрели и студенты.

— Мам, ты только не говори сразу нет. Курт, он совсем взрослый, он хороший и очень веселый. И еще он очень красивый. Он всем нравится и тебе тоже понравится. — Оли затараторил, словно трещетка, только бы не дать мне возможности вставить слово: — Он водил нас с Агнет в зоопарк и, знаешь, он так много знает про животных! Мам, он так смешно моржа передразнивает! Ты его попроси, он тебе покажет…

Я все-таки не выдержала и расхохоталась, представив, как прихожу к врачу и прошу того показать мне моржа. Оли расценил мой смех по-своему.

— Я знал, что ты согласишься! — обрадованно завопил он на весь дом. — Агнет сказала, что ты не согласишься, а я знал, знал! Ты ведь у меня самая лучшая на свете! Ты все всегда понимаешь! Ну… почти все…

И что остается делать после такого признания твоих заслуг?

Ребенок ведь старался, нельзя не отметить. Он думал обо мне и о том, как мне помочь. Правда, в проблему оказались посвящены совершенно посторонние люди, дети — Агнет и неведомый мне Курт, — но все равно. Все равно, имею ли я право отказаться от чистой и бескорыстной заботы? Я могу сейчас отмахнуться, указать Оливеру на его место во взрослой жизни, но кто из нас выиграет от этого? Точно не я и точно не Оли. Не зря же я двенадцать лет борюсь за доверие сына. Я, в самом крайнем случае, могу просто познакомиться с этим Куртом, от которого в восторге мой сын, и составить о нем собственное представление. Это нелишне. Между прочим, среди студентов попадаются умненькие, ведь учат же их чему-то. С Куртом можно будет просто побеседовать, а то я обычно теряюсь в общении с докторами, половину мучающих меня вопросов забываю задать. А когда вспоминаю, то уже бывает поздно, консультация окончена.

Сын воспользовался моей задумчивостью и моим молчанием, принялся активно убеждать:

— Курт уже скоро получит диплом доктора, а сейчас он изучает гипноз. Курт говорит, что гипноз — страшная сила, с его помощью можно чего хочешь узнать…

— Что, — машинально поправила я, — надо говорить «что хочешь».

За чистоту языка я тоже борюсь. Ужас, если задуматься, то вся моя жизнь — борьба: за доверие, чистоту языка, опрятность жилища, финансовое благополучие. Борьба с постоянно разрастающимися во дворе кустами; курящим Гюнтером; гадящим Профессором; с Эрикой, регулярно пытающейся меня протестировать и подогнать под таблицу с ответами; с больничной кассой, не желающей возмещать расходы на лечение; с китайским знахарем Минном Ли, рассчитывающим до конца жизни поить меня микстурами за мои же денежки; с оптовыми книжными базами; с зонтом, вырываемым ветром из рук; с заржавевшим замком на дверях гаража; с пятнами на одежде; с падающими на пол бутербродами; песком с ботинок; жеваными жевательными резинками; сквозняками; снами; пробуждениями; опозданиями; появляющимися морщинками; немытыми руками Оливера; грязью в машине… Да надо ли все перечислять? Неудивительно, что после этого я отказываюсь бороться с глобалистами, антиглобалистами, экономическим кризисом, ухудшающейся экологией, неонацистами, выделением нашего города в отдельную землю Бремерхафен, живущими на социальное пособие и прочей ерундой.

— Ну да, что хочешь, — послушно поправился сын. — Так вот, Курт говорит, что может сделать тебе гипноз, и ты не будешь больше видеть сны, никогда-никогда. Он как-то это назвал, но я забыл.

Само сочетание слов «никогда-никогда» меня настораживает, как и слово «навсегда». Я не уверена, что хочу, чтобы меня чего-то лишили навсегда. Даже волосков над верхней губой, даже снов. Вдруг мне когда-то будет этого не хватать, а у меня забрали это «навсегда»? Да и слово «гипноз» меня тоже настораживает.

— А что ты знаешь про гипноз? — осторожно интересуюсь я.

— Гипноз — это круто! Можно заставить другого человека делать все, что тебе хочется. Например, в воздухе висеть или луковицу есть и улыбаться. Курт нам показывал один раз.

Оба-на! В то время, как я тружусь на ниве чужого просвещения, какой-то доморощенный Вольф Мессинг просвещает моего сына, заставляя есть сырой лук? Я уверена, что детскому желудку это вредно! Интересно, а что еще он заставляет делать детей?

— А что еще можно делать с помощью гипноза? — как можно беззаботней интересуюсь я.

— Что угодно! — авторитетно заявляет сын. — Нечестные люди с помощью гипноза могут у тебя деньги отобрать, заставить украсть, и даже убить. Можно заставить влюбиться, но это ерунда, это только женщины делают…

Я почувствовала, как ноги мои стали ватными, дрожащими руками подтянула к себе стул и тяжело опустилась. Левая рука от плеча налилась непривычной тяжестью, в сердце что-то задрожало на тонкой ниточке.

— …так вот, он загипнотизировал Расти Мюллера, и тот, представляешь, ел козявки из носа! — Оливер хохотал, раскачиваясь на стуле и болтая ногами. — Он пальцем выковыривал из носа козявки и ел! У Мюллера такие противные козявки, жирные и зеленые, меня чуть не стошнило.

— А где вы все это делаете? Дома у Агнет?

— Что ты, мам! Там же в выходные мама дома, она не разрешила бы. Мы в гараже это делали. У Курта большой гараж, там даже диван есть и кресло-качалка.

Все-таки хорошо, когда ребенок тебе доверяет, а то можно никогда и не узнать, чем он на самом деле занимается вдали от родительских глаз. Таня, а что дальше-то тебя ждет, когда он еще повзрослеет? Гюнтер рассказывал мне, что в некоторых странах до сих пор позволяют родителям делать детям волевые запреты, без объяснения причин, и даже поднимать на детей руку. Иногда мне кажется, что я завидую родителям из этих стран, которые мы считаем отсталыми и не соблюдающими права человека.

— Оли, а почему ты никогда раньше не рассказывал мне про Курта? Раз он такой интересный, так много всего знает?

— Ты что, мам! Я же тебе говорил, что мы идем в зоопарк со старшим братом Агнет, ты сама разрешила. Ты спросила, с кем мы идем, и я тебе сказал, что с братом, помнишь? Я еще в зоопарке магнит купил и тебе подарил, а ты его на холодильник повесила.

Действительно, что-то такое было, и магнит висит, с немым укором смотрит на меня пингвиньей головой. Разумеется, я должна была прежде, чем разрешать, подробно расспросить, а не успокаивать себя мыслью, что они идут со старшим.

Так, решено, я встречаюсь с Куртом в ближайший выходной! Очень надеюсь, что мне не придется есть козявки и отнимать у людей деньги.

На всякий случай вечером, когда Оли отправился спать, я вошла в Интернет и почитала про гипноз. К встрече с Куртом я должна была тщательно подготовиться. Не для того, чтобы горе-гипнотизер не застал меня врасплох и не заставил питаться выделениями из носа, а для того, чтобы попытаться объективно оценить возможную степень его влияния на малышей. Если почувствую что-то угрожающее, то обязательно встречусь с его матерью, а может быть, и обращусь в полицию.

К четырем утра я более-менее познакомилась с проблемой, вызубрила термины и даже продумала линию поведения при встрече с Куртом.

У страха, как водится, оказались глаза велики. Всемирная паутина разъяснила мне, что истории о том, что можно загипнотизировать человека и отправить его убивать, не больше чем выдумки.

Ложиться спать было уже некогда, да и множество мыслей, разрывающих голову изнутри, выгнали оттуда последний сон.

— Здравствуйте. Меня зовут Таня Миттель, я мама Оливера. Я разговариваю с доктором Амелунгом?

Я старалась быть любезной при звонке Курту, даже назвала его доктором, хоть, видит Бог, больше всего мне хотелось назвать его паршивцем и пригрозить сообщить в полицию о его незаконных опытах над детьми. Я неделю пыталась успокоить нервы и раньше времени не делать выводов. Тщетно. К субботе в моей голове прочно укрепился образ безнравственного типа, этакого глянцевого молодчика, любителя порнушки и, возможно, сексуального маньяка.

— Добрый день, фрау Таня, — раздался в трубке удивительно приятный баритон, более подходящий солидному мужчине, нежели прыщавому юнцу с дыркой в кармане вместо диплома, — очень приятно, что вы позвонили. Оливер много рассказывал о вас.

Могу себе представить!

— Ну, раз Оливер много рассказывал, то я не буду отнимать у вас лишнее время и только попрошу вас о встрече. — Я даже издала вымученный смешок.

— С удовольствием, фрау Таня. — О, да, с таким голосом только назначать дамочкам свидания, отказы не принимаются. Я живо представила, как он плотоядно улыбается на том конце. — Только, если вам удобно, вечером, днем я обещал помочь маме по дому.

Йес, образ маминого помощника действует на женщин моего возраста и старше безотказно! И что может быть сексуальней, чем встреча в субботу вечером! Интересно, он уже начал меня гипнотизировать?

— Доктор Амелунг, назовите место и время, будьте добры.

— В пять вечера, если вам удобно. И прошу вас, не называйте меня доктором Амелунгом, я для вас просто Курт.

О!!! Если бы я не знала о твоих психологических развлечениях, то задумалась бы о возможности поправить с тобой, малыш, свое пошатнувшееся здоровье где-нибудь в мотеле. Хоть раньше и никогда не играла в сексуальные игры с юнцами.

— Вы не против Штадтпарка? Погода сегодня хорошая, мы сможем прогуляться, а Оли с Агнет покатаются на велосипедах.

О-о-о!!! Следует думать, что дело много хуже, чем я предполагала. Этот Курт — та еще штучка, чертов психолог. Не буду даже гадать, чем он занимается по вечерам в своем гараже с доступными девицами и обездоленными личной жизнью тетеньками. А детки пока покатаются на велосипедах.

— Хорошо, замечательное предложение. Значит, в пять часов у мельницы.

Ровно в пять мы с Оли подъехали к деревянной мельнице, моему любимому месту в парке. Погода действительно стояла дивная: нежаркое солнце и легкий ветерок, слишком летняя для начала октября. Все понимают, что со дня на день наступит настоящая осень, налетит дождями, задует холодными, затяжными ветрами, закружит ворохом разноцветных листьев, поэтому радуются каждому дополнительному теплому дню.

Народу в этот час было предостаточно, катались на велосипедах, прогуливались по дорожкам, плавали на лодках, и я могла не опасаться, что прямо здесь меня введут в транс и заставят совершать что-либо противоправное или противоестественное. Оливер-изменник покинул меня со словами:

— Все, мам, я погнал, вон Агнет едет.

Агнет издали на ходу помахала мне рукой, как старой знакомой.

— Оли, а как же я? — Я растерялась. — Где твой Курт?

— Да вот же он. — Оливер неопределенно махнул в сторону и был таков.

Я слезла с велосипеда и огляделась по сторонам. На траве под старым кленом валялась на одеяле влюбленная парочка, шли по дорожке двое пожилых джентльменов-англоманов, девчушки с теннисными ракетками, хохоча, удалялись прочь, заботливая мамаша вытирала нос карапузу. И тут я увидела его, действительно глянцевого и прекрасного, молодого Адониса с накачанным торсом и в угрожающе обтягивающих джинсах. Надо же, почти не ошиблась воображением. Правда, я готовилась увидеть кого-то помоложе, а этот был моим ровесником, но в наше время и не такое возможно. Или все-таки стоит подумать о возможности получить здесь гормональную поддержку? Нет, исключено. Мои опасения, что дело не закончится мирной беседой и придется призывать на помощь полицию, усилились. Адонис Амелунг, небожитель, спустившийся на грешную землю, приближался, призывно покачивая грудой первосортных мускулов, обнажив в ослепительной улыбке два ряда отполированных «Орбитом» зубов.

— Добрый вечер, фрау Таня, — нежно прошелестело над ухом.

Ух ты, и как это он умудряется издавать столь потрясающие звуки, практически не раскрывая рта? Это, надо понимать, высший пилотаж. В ответ на мое восхищение, на мой разинутый корытом рот, Адонис улыбнулся еще шире и сексуальнее и… прошел мимо.

Я в стремлении бежать следом — все-таки гипнотизирует, искуситель, — проводила его взглядом, повернула голову и нос к носу столкнулась с человечком. Я чуть не выпустила из рук велосипед.

Человечек оказался чуть ниже меня ростом, щуплый и неприметный, с бесцветными волосами и бесцветными глазами. Какой-то сивый. И одет он был сиво, в тертые серые слаксы и блекло-голубую, с голубиным отливом рубашку. И щетина на щеках у него была сивой, сивой и клочкастой, не набравшей полную силу из-за молодости и недостатка гормонов. Плюс ко всему человечек неестественно изгибался в области таза и опирался на палочку, тоже сивую. Все чистенько и опрятно, даже трехдневная щетина, даже инвалидная трость, но от этого не менее сиво. Весь из себя неприметный-пренеприметный — очень постараешься выглядеть незаметным, и то так не получится, — а сивые глаза смеются, щедро выплескивая наружу волны веселья, делясь радостью. Он искренне потешался, раскусив мою ошибку.

Курт? Но это никак не мог быть Курт, никоим образом. Я пока не в маразме и прекрасно помню, что мой сын называл брата Агнет красивым, а со вкусом у моего мальчика все в порядке. Я растерянно огляделась по сторонам, в надежде, что Оливер где-то недалеко и поможет мне разобраться в ситуации. Оливера на горизонте не наблюдалось.

— Они поехали вокруг озера, я разрешил Агнет, — успокоил меня завораживающий слух баритон.

Я почувствовала, как лицо заливает горячая волна. Наверно, даже уши у меня стали фиолетовыми от стыда. И во рту пересохло. Инстинктивно я выставила велосипед вперед словно щит.

— А я вот такой. Курт, — абсолютно спокойно произнес некрасивый человечек, и в этот же момент мой стыд исчез, как и не было. А казалось бы, должен был разгореться с новой силой.

Я заметила, что у Курта удивительно неправильной формы голова — яйцом, или даже дынькой, и отметила про себя, что это невероятно симпатично и очень ему идет. Курту было где-то около двадцати, может быть чуть больше. Мальчишка. Он мужественно ждал, пока мне не надоест бесцеремонно его разглядывать, и только обезоруживающе улыбался. Эта детская улыбка могла очаровать и обмануть кого угодно, в отличие от однозначной, во все тридцать два белоснежных зуба, секс-ухмылки прошедшего мимо Адониса.

Не попадай под его обаяние, Таня! Ты здесь с другой целью, прямо противоположной. Или он уже начал тебя гипнотизировать?

Я должна была срочно отвести взгляд, верное средство избежать гипноза — не встречаться взглядом с гипнотизером. Так, по крайней мере, советовали знатоки из Всемирной паутины. А еще мне необходимо было его о чем-нибудь спросить, но все вопросы вылетели из головы. Кажется, я хотела узнать у него про гипноз… Нет, я хотела узнать что-то про своего сына… Нет, я что-то думала про Расти Мюллера…

— Фрау Таня, может быть, мы прогуляемся до озера? Я забыл дать Агнет денег, а там продают мороженое.

— Да, конечно, — я вышла из оцепенения. То ли вышла, то ли не вышла. За этим голосом я готова была идти, как сказочная гамельнская крыса за дудочкой Крысолова. Вот только велосипед мешал. Как-то странно будет выглядеть наша прогулка: я верхом, а мой спутник рядом, изогнувшись, припадает на палочку.

— Велосипед, если хотите, можно оставить вон там, там есть стойка для велосипедов, — подсказал Курт.

Мысли он читает, что ли? Я поставила в стойло своего верного коня, мы двинулись вперед, и мне не пришлось задавать никаких вопросов, Курт сам принялся говорить. Сначала о природе и погоде, потом о себе. Я постепенно привыкла к его голосу и даже смогла трезво оценить информацию.

Курт учился на последнем курсе медицинского факультета университета Бремена. Занимался студенческой исследовательской работой, большей частью теоретической, уже набрал достаточно материала для диссертации. В Германии многие студенты-медики начинают писать диссертацию еще в университете, потом у врача первой ступени будет слишком много работы и мало времени. Еще он параллельно изучает экономику и юриспруденцию, потому что мечтает в будущем открыть собственный практис, а собственник должен быть грамотным хозяйственником.

— Сколько же вам лет, Курт?

— Скоро двадцать шесть, никто не дает. — Курт засмеялся приятным, как бы извиняющимся смехом. Можно было подумать, что таким образом он просит прощения за то, что невольно ввел меня в заблуждение.

Я повернула голову и пристально вгляделась в его лицо. И первое впечатление, что Курт еще совсем молод, оказалось ошибочным, из уголков глаз его резво разбегались в разные стороны короткие морщинки.

Мы как раз вышли к озеру, когда на нас налетели на велосипедах раскрасневшиеся от быстрой езды Оливер и Агнет.

— Смотрите не передавите народ, малышня, — с умильной гримасой на лице сказал Курт.

Странное дело, Оливер ничуть не обиделся на «малышню», мне он не позволяет так себя называть.

— Возьмите деньги на мороженое. — Курт достал из нагрудного кармана бумажку в десять евро и протянул Агнет.

Я тоже было полезла в карман, но Курт спокойно остановил:

— Не надо, сегодня очередь Агнет, Оли покупал в прошлый раз.

Я и не знала, что у них все по очереди, что был прошлый раз. И никто не спросил моего разрешения на мороженое для Оливера. И я, странное дело, ничего не возразила и не стала выяснять. Только завистливо отметила, с каким обожанием смотрит на хромающего, надломленного посередине Курта мой сын.

Оседлав велики, дети унеслись в направлении лотка с мороженым, и мы вновь остались вдвоем.

— Вы о чем-то хотели меня спросить, фрау Таня? — попробовал помочь мне Курт.

И я спросила. Я так спросила, что и во сне не приснится. Не иначе как этому взрослому хромому юноше ведомы заповедные точки, нажатие на которые позволяет отключать сознание. Если не сознание, то чувство меры и такт точно.

— Курт, скажите, мой сын считает вас красивым, почему? Вы же сами понимаете… Вы что-то ему внушили про себя? Загипнотизировали?

Вот ужас-то! Таня, ты взрослая женщина! Мать! Тебя родители учили приличному поведению. Хоть бы вопрос по-другому сформулировала. Будто последняя хамка. А мне ведь, положа руку на сердце, меньше всего хотелось сейчас обидеть Курта.

— Дети. Странные существа. В чем-то инопланетяне, — медленно, вроде что-то обдумывая, отозвался Курт. Он, казалось, ничуть не обиделся, даже и не думал. Он будто обрадовался моему бесцеремонному вопросу. — Они и в Шрека влюблены. Тоже не красавец, как вы считаете?

— Курт, извините меня, я не должна была… Само как-то вырвалось… — принялась оправдываться я.

— Что вы, ничего такого предосудительного вы не сказали, — успокоил со смехом Курт, задорно ковырнув палкой землю. — Мне даже приятно. Честное слово. Разве лучше было бы, если б вы шли рядом и думали: «Он такой страшненький, инвалид, что же дети в нем находят?» А вы признались, что ваш сын считает меня красивым, и мне это нравится.

— Нравится? — Мои брови на мгновение покинули насиженные места и улетели вверх. — Во мне или в детях?

Таня, а тебе не кажется, что ты с ним кокетничаешь?

— В вас. И в детях. Мне нравятся дети своей непосредственностью. И нравятся взрослые, похожие на детей.

Это я-то похожа на ребенка? Нет уж, дорогой.

— Только таких взрослых мало, поэтому я предпочитаю общество детей. Дети это чувствуют, что я искренне, и тоже тянутся ко мне. Как бы вам объяснить, взрослые часто страдают нехваткой времени и всегда имеют установку на воспитание. Да вы и сами это знаете. Это нормально, вы не подумайте. А у меня больше свободного времени, и я с ними на равных. Я сам многому учусь у них.

Курт Амелунг задорно крутанул в руке палку. Так часто крутят тростью фокусники, предупреждая, что сейчас начнется самое интересное.

— Есть козявки, например?

Господи, Таня, да остановись ты, куда тебя несет?

Курт улыбнулся мягко, слегка смущенно:

— Это вы про беднягу Мюллера? Каюсь. Я сам себя ругал после этого. Знаете, бес попутал. Но Мюллер меня в тот день окончательно достал, у него же гипертрофированный дух противоречия. Инфант террибль. А, кстати, вы знакомы с Расти Мюллером?

Тут уж смущенно засмеялась я: я знаю малыша Мюллера, с которым не хочет дружить никто из детей. Иногда и я с удовольствием накормила бы его козявками. Я виновато развела руками.

— Но это было всего один раз, больше не повторится. Наша болтушка Агнет всем растрезвонила в новой школе, что ее брат умеет гипнотизировать людей. Наплела с три короба, а детям же все подобное чрезвычайно интересно, вот они и принялись бегать за мной по выходным, упрашивать показать. Я месяц от них прятался, а потом решил, что это не выход, лучше один раз продемонстрировать. Тем более что старина Мюллер обвинил Агнетку во вранье и стал всячески цеплять. Детей было пятеро, и я со всех взял слово, что на этом мы закончим демонстрации сверхъестественных способностей и разговоры на эту тему, поскольку это не развлечение, а научный метод.

— Вы просили их не рассказывать родителям? — Я огорчилась, мне не хотелось, чтобы Оли выглядел доносчиком.

— Нет, зачем? Мы же не делали ничего предосудительного. — И тут же поправился: — Они не делали. А мне и так влетело от отца.

— Я его понимаю. Когда я узнала, что моего сына без моего ведома подвергли гипнозу, а другого мальчика заставили кушать носовое содержимое, мне первым делом захотелось вас поймать и сдать в полицию. Я даже предположила, что вы сексуальный маньяк и извращенец.

Я не хотела обидеть Курта, но после этих слов бессменная улыбка полностью сошла с его лица. Он еще больше изогнулся, затопорщился пегой щетиной, и мне показалось, что в глубине серых глаз блеснули слезы.

— Даже так? Но я слышал, что в школу в прошлом году приглашали гипнотизера, на праздник, и никто не увидел в этом преступления. — Красивый голос его дрогнул.

— Да, но он не проводил гипнотических сеансов в гараже.

После долгого молчания Курт озабоченно спросил:

— Фрау Таня, как вы думаете, может, стоит позвонить всем родителям и попросить у них извинения?

— Только не Мюллерам, — взмолилась я. — Папа Расти Мюллера работает в полиции…

Смешливый Курт захохотал, забыв про слезы, молодым жеребцом вскинув голову. Так, что гривой отлетели назад светлые волосы.

— Да, я знаю. Как раз Мюллеры уже в курсе, они же теперь наши соседи. Фрау Мюллер сказала, что так ему и нужно, а герр Мюллер ничего не сказал. Он слишком выматывается на работе, появляется дома только поздно вечером и старается не вмешиваться в дела семьи. Но даже он знает, что сынишка обладает несносным характером и регулярно находит повод, чтобы подразнить Агнет. А остальным родителям я позвоню и объяснюсь, мне надо было самому догадаться.

Удивительно, что он готов на такое, для этого нужно иметь истинное мужество. Мне самой захотелось заплакать. Вот уж правда — есть взрослые, похожие на детей. Определенно Курт из их числа. Я помню Юргена в этом возрасте — полная противоположность. Но Юрген к двадцати пяти сам был отцом.

— Из вас, Курт, выйдет прекрасный отец, — сказала я, чтобы хоть как-то его порадовать, и вновь попала мимо.

— Вы думаете, мне это грозит? — с сомнением переспросил он, повертев в руках палку, хлюпнул горьким смешком. В этот раз палка в его руках крутанулась как-то печально.

— Без сомнения, — энергично подтвердила я, искренне и безапелляционно.

Бедный, неужели он даже не подозревает, что при желании может вить из женщин веревки? Если бы меня сейчас попросили описать Амелунга, то я, не моргнув глазом, назвала бы его замечательным и красивым малым. Его соломенные волосы отливали чистым блеском в лучах вечернего солнца, в глубоких серых глазах отражалось спокойное вечернее небо, налетевший вечерний ветерок выгодно развернул его плечи, расправляя грудь, а вечерняя прохлада жутко симпатично вздыбила светлые волоски на руках. Что, вы говорите — он субтилен, сильно хромает, подпирая себя тростью, сломан посередине, как старый Оливеров деревянный клоун, зарос до ушей свиной щетиной и голова у него напоминает овощ? Какие глупости, как такое могло прийти вам в голову!

— Самое время начать работать в этом направлении. А впрочем, можно и подождать, годы пойдут вам на пользу.

— Вы в самом деле так считаете?

— В самом деле. Уверена, трудностей у вас не возникнет.

— Хм, мне так мама говорит, но я ей не верил.

— Вот и поверьте.

Как странно, неужели гипнотизерам тоже нужны психотерапевты?

Я вдруг поняла, что существовавшая между нами преграда окончательно рухнула, почувствовала, что готова полностью ему доверять.

— Курт, а расскажите мне про гипноз. Я уже несколько вечеров про него читаю. Один раз я читала до самого утра.

— Тогда это вы можете мне про него рассказать. — Курт привычно засмеялся мягким, глубоким смехом. Рядом с ним мне начало казаться, что жизнь — забавная и полная веселья штука, ощущение, которое я утратила давным-давно. — Я не читаю про гипноз в Интернете, а там иногда пишут забавные глупости. А что вы, фрау Таня, еще читаете?

— А еще я читаю в Интернете про сны. — Или лучше было соврать, что я читаю перед сном дамские любовные романы? Тогда я, право слово, скорей сошла бы за умственно полноценную. Я рассмеялась в ответ, с удовольствием потешаясь над собой. — Сначала я читала про сны, а после того, как узнала, что над моим сыном ставят опыты в гараже, постаралась как можно больше узнать о гипнозе. Вот вы говорите, что в Сети печатают глупости, а я почитала и успокоилась, там написано, что гипнозом нельзя заставить человека убить или украсть.

— Убить и украсть? — Курт сокрушенно покачал головой. — Знаете, это, наверно, самый распространенный миф. Клянусь, в мире существует только несколько специалистов, по пальцам пересчитать, которые способны на подобное воздействие, но и то не после однократного сеанса и с использованием дополнительных практик. Я, увы, не отношусь к их числу. И будьте уверены, никто из вышеупомянутых профессионалов не работает в старом гараже. Но вам почему пришла в голову мысль об убийстве?

— Оливер сказал.

— Вот поросята, — восхитился Курт, — я же битый час объяснял, что это невозможно. Но им в этом возрасте хочется верить в страшные сказки. Ха-ха!

Наблюдая за Куртом, я вдруг с удивлением для себя отметила, что люди при желании могли бы общаться друг с другом практически без слов, только смехом. Смех шутливый, радостный, энергичный, удивленный, виноватый, смех смущенный и горький смех — все это отдельные единицы общения, которые щедро демонстрировал мой собеседник.

— Может, и правда загипнотизировать их, чтобы не болтали глупостей, как вы думаете? — Новый взрыв шутих рядом со мной.

— Загипнотизируйте лучше меня. — Просьба легко слетела с языка, как бы в шутку, а как бы всерьез.

Кошмар, я забыла обо всем на свете, я понятия не имею, где мой сын. Я же шла сюда для того, чтобы пресечь всякие несанкционированные, доморощенные эксперименты. Я была настороже, я опасалась, что незнакомый юнец подвергнет меня психогенному воздействию. И вот сама прошу его об этом. Что это, Таня, безотчетное кокетство или что-то похуже? Возможно, это полнейшая безответственность взрослой женщины, бездумная авантюра и крайнее легкомыслие.

— Не беспокойтесь, я их вижу. Вон они, на том берегу. — Курт дернул головой в сторону катающихся невдалеке детей.

Определенно, он читает мысли.

— Вы имеете в виду свои сны? — Курт в секунду утратил веселость, стал совершенно серьезным. — Оливер рассказывал мне про вашу особенность.

— Особенность? — не поняла я. Или неправильно расслышала? — Вы сказали «особенность»? А вам не кажется это… ненормальностью? Психическим отклонением?

— Ничуть. Вы просто отличаетесь от других, не такая, как большинство. Ведь что такое вообще нормальность? Кто может ее определить? Нормально — быть похожим на других? А если вы не похожи на других, то вы ненормальны? Это не так. Я вот не похож…

Я ждала, что он продолжит: «…на других, но не считаю себя ненормальным», — но он не продолжил, конец фразы остался висеть в воздухе.

— А мой сын считает меня больной, — печально констатировала я.

— Неправда, — строго возразил Курт, безо всякого смеха, — это неправда, и вы знаете об этом. В беседе со мной он несколько раз отметил, что вы совершенно здоровы. Только вам мешают жить сны.

— Мешают, — уныло подтвердила я, — и никто не может мне помочь. Врачи говорят, что это, возможно, отдаленные последствия травмы головы или побочные действия восточной медицины. Как вы думаете?

— О чем? — удивился Курт. — О причине ваших сновидений? Ничего не думаю, и вам не советую на этом зацикливаться. Вас должна волновать не причина, какая вам, в сущности, разница, отчего снятся сны? Вам надо научиться управлять собственными снами, только и всего.

— Легко сказать! Пока они управляют мною. Я словно бы раздваиваюсь, живу одновременно на двух человек: днем один, а ночью другой. Это, вы знаете, очень тяжело, жить с раздвоением личности. Кажется, у вас это так называется, «раздвоение личности»?

— Что «это»? Фрау Таня, вы определенно не те книги читаете. Синдром такой действительно существует, но в данное время к вам он не имеет отношения.

— Спасибо, успокоили. — Я печально усмехнулась. — Но все равно не легче. Я же понимаю, что становлюсь плохой матерью, плохим сотрудником. Я невнимательна, забывчива и все время хочу спать, даже если ничего не снится. Я каждый вечер отправляюсь в постель как на каторгу, а утром не могу встать. Раньше я всегда готовила Оливеру завтрак, а теперь он не дожидается меня и завтракает сам. Он смотрит на меня с жалостью, это невыносимо!

— А что вы видите во сне?

— Сама не знаю. — Я пожала плечами. — Очень реальные картины, но какие-то бессвязные, отрывочные. Я совершаю некие действия, часто странные, не понимая их значения, не видя смысла. Я вижу лица незнакомых мне людей, часто эти люди приходят ко мне вновь и вновь. Они меня знают, а я их нет. То есть там, во сне, я с ними общаюсь, как со знакомыми, а наутро не могу ничего понять. Мне кажется, если бы я знала, кто они и зачем я это делаю, то мне было бы легче. Курт, почему говорят, что сон дается человеку для того, чтобы мозг отдыхал от впечатлений? Это же не так! Все наоборот, это день дается мне для отдыха от впечатлений! Но я не могу днем требовать от окружающих, чтобы меня оставили в покое, я работать должна. Я должна обеспечивать себя и сына, потому что мой бывший муж сейчас испытывает кризис в бизнесе и не может достаточно помогать. Мне еще повезло, что на работе пытаются входить в мое положение, но так не может продолжаться вечно.

— А что вам снилось сегодня?

— Сегодня? Сегодня ничего, а вчера — могу рассказать…

Вчера мне снилось, что я девочка-подросток, совсем немного старше Оливера и Агнет. Я дома и собираюсь на какое-то торжественное мероприятие. Я самостоятельно глажу батистовую блузку с оборками, сероватую от времени. Долго глажу, потому что оборки никак не хотят ложиться ровно, а старый утюг со сломанным регулятором все время норовит перегреться и оставить на ткани желтое пятно. Вместо гладильной доски у меня сложенное вчетверо байковое одеяло невообразимого цвета разбавленного клубничного киселя. Одеяло елозит по вытертой клеенке с обтерханными углами, клеенка елозит по колченогому столу, батистовая блузка прилипает к подошве утюга, но я упорна и старательна. Я чувствую запах батиста, горячего от утюга, запах пригоревшей пищи — кто-то готовит у меня за спиной, слышу шум льющейся из крана воды. Наконец блузка поглажена, я аккуратно развешиваю ее на спинке старинного венского стула и принимаюсь за глажение сарафана. Сарафан еще хуже блузки, формой и цветом похож на мешок для строительного мусора, не слишком аккуратно сшит вручную, но меня это нисколько не останавливает. Может быть, я сшила этот сарафан, иначе с чего бы он был мне так дорог? Исключено, у меня дома даже швейной машины нет. После сарафана наступает черед темно-зеленых атласных лент. И умом я понимаю сквозь сон, что изо всех своих детских сил готовлюсь к чему-то праздничному, но с праздником абсолютно не вяжется подготовленный костюм. А может быть, я спешу на маскарад, где буду изображать бедную девочку из сказки Андерсена, которая замерзает на улице в сочельник? Очень странный выбор персонажа для детского праздника.

Появляется мальчик моего возраста, крепкий и круглоголовый, с короткострижеными темными волосами. Он уже готов к празднику, на нем белая рубашка, темные классические брюки и на шее тонкий черный галстучек. Может быть, мы с ним идем на похороны? Тогда откуда во мне ощущение приподнятости, предвкушения торжественности момента?

Мальчик незаметно толкает меня острым и сильным локтем в бок, так больно, что я чуть было не выпускаю из рук утюга, и он не падает на пол. Мальчик цепляет на улыбчивое лицо выражение шкодливой серьезности, выставляет вперед левую руку, словно держит скрипку, правой рукой делает жест, означающий владение воображаемым смычком.

— Ну что, пойдем, поспим?

И я соображаю, что мы собираемся на концерт классической музыки. Перед нами весь вечер будут пиликать на скрипках, дудеть в слюнявые трубы, оглушительно бить в барабаны. Боже, откуда же во мне столько энтузиазма? Нас с мужем однажды угораздило попасть на концерт Мюнхенского филармонического оркестра, до сих пор помню. Юрген заснул под убаюкивающую музыку почти сразу, я же мужественно боролась со сном и Юргеном, которого время от времени подталкивала в бок. По идее, я должна бы рассмеяться в ответ на тонкое замечание мальчишки, я полностью с ним согласна, но отчего-то девочка во мне оскорбилась. Она презрительно надула губы и одарила мальчишку снисходительным взглядом, словно недоумка.

— Вот такой сон. Никаких ответов, одни вопросы. Почему мама не могла мне купить действительно праздничное платье? Почему папа не починил утюг? Что это был за мальчик, у меня же нет брата? И откуда во мне вдруг проснулась такая любовь к симфонической музыке? Я же помню, как дальше, в моем сне льется мелодия, удивительно красивая и тонкая, проникает внутрь меня, пронизывает насквозь. В моей голове играют миллионы скрипок, они звучат волшебно, хоть я определенно не люблю классической музыки.

— А вы не пробовали обратиться к сомнологу?

— К кому? А, знаю, так называют специалистов по снам. Я даже могу назвать одного — Роберт Мосс, американец. Я читала его статью. Так где Роберт Мосс, а где я! А на земле Бремен я не знаю ни одного подобного специалиста.

— Если хотите, я мог бы вам помочь найти. В Берлине или во Франкфурте, например.

— Нет, не хочу. — Я только печально усмехнулась. — Сомнологи не оплачиваются из больничной кассы, а прием у подобных специалистов стоит немалых денег плюс стоимость проезда. Мне надоело тратить деньги безрезультатно. Да их и нет почти, свободных денег.

— Простите, я забыл. Оливер говорил мне об этом. Его условием было, чтобы не тратить много денег.

— Вот видите, какой у меня замечательный сын, все понимает! — Я откровенно всхлипнула. — Я заставляю его рано повзрослеть?

— Это неплохо, когда ребенок ориентируется в финансовых возможностях взрослых. А в остальном он обычный ребенок, все по возрасту, — поспешил успокоить меня Курт. Должно быть, как большинство мужчин, он не переносит женских слез. — Что ж, придется на первом этапе обходиться собственными силами.

Курт помедлил, словно в нерешительности.

— Фрау Таня, вы не будете возражать, если я попробую?

Я и не собиралась возражать, более того, я давно ждала, когда он это предложит.

— Я, конечно, не специалист уровня Роберта Мосса, но мог бы попробовать гипноз или нейролингвистическое программирование.

Таня, что бы ты ответила вчера на предположение, что можешь быть запрограммирована на что-либо юнцом-недоучкой? Совершенно верно, ты послала бы всех ко всем чертям.

— Пробуйте, что хотите, пожалуйста, если это может мне помочь, — решительно отозвалась я. — Хоть прямо сейчас.

— Ну… тогда идемте… — Курт был озадачен моей решительностью.

— Куда?

— Как куда? — удивился Курт, и из глаз его хлынула веселая волна. — Разумеется, в гараж. Маньяки часто тащат жертв в гаражи. Здесь недалеко, минут десять ходьбы.

— Гараж? Так близко? — Я растерялась, и веселая решимость съежилась внутри меня.

— Мы же раньше жили недалеко, я здесь провел детство и Агнет. Просто наши родители развелись. Папа уехал, я тоже, а мама не захотела больше тут жить. Она говорит, что должна начать новую жизнь на новом месте, и подыскала дом за несколько кварталов отсюда. Наш дом купила пожилая чета, а большой гараж оказался им не нужен, гараж остался за нами. Он и нам не нужен как гараж, но он так удобно расположен, стоит практически отдельно от дома. Раньше в нем хранили два катера, а теперь это большое пустое помещение, и окно имеется. Если привести его в порядок, подвести воду и отопление, то даже можно открыть там медицинский практис. И район престижный.

— Погодите, а как же дети? — Как утопающий за соломинку, я ухватилась за необходимость быть заботливой мамашей. — Мы же не можем бросить их одних и с собой взять не можем, мне бы хотелось, чтобы Оливер пока не знал о практике двойных стандартов. В том смысле, что его мать совершает поступки, которые не одобряет применительно к нему.

— Двойные стандарты, говорите? Согласен, двойные стандарты — это серьезно. А если мы банально отправим их по домам, а сами домой не пойдем? Это является двойным стандартом?

— Не всегда. Тут просто надо все грамотно обставить. — Все-таки в вопросах воспитания подрастающего поколения мой опыт неизмеримо больше.

Я вытянулась в струнку, поднялась на носки и, подросши таким образом на целый дециметр, принялась призывно махать рукой в сторону противоположного берега.

— Дети, вы не забыли про футбол, матч за выход на Евро? Если еще кататься, то можно опоздать к началу, — сообщила я подъехавшим ребятам.

— Ха, мы все равно выиграем! — сделала Агнет попытку возразить. Ей хотелось еще покататься. — Мы выйдем с первого места в группе!

Теперь главное — не пережать.

— Как хотите, я думала, что вы настоящие любители футбола. Что может быть лучше, чем наблюдать за победой твоей сборной?!

Я все-таки знаю своего сына, Оливер с готовностью поддержал меня:

— Да, Агнет, давай до завтра, завтра созвонимся. Обидно, Швайнштайгера не будет в основном составе.

— Фи, Швайнштайгер! — В вопросе футбольных кумиров у них, похоже, нет консенсуса. — Швайни старый. Нужно выставлять молодых, Езила и Мюллера.

Мы с Куртом переглянулись: нам Бастиан Швайнштайгер не кажется старым, ничуть.

— Ха-ха! Езила нельзя, он турок, а мы играем с Турцией.

— Мюллер такая лапочка, — заявила Агнет.

— Хо-хо! Ты влюбилась в Мюллера, да? Хо-хо! В Расти Мюллера, да? Представляешь, Расти играет в футбол? Ха-ха! Да мы сегодня у турок выиграем даже с Расти!

Мой сынок захихикал, весьма противно.

— Ты глупый! Мюллер, сам знаешь, надежда нашей сборной! — Малышка Агнет решила на всякий случай обидеться. Молодец, чисто женский ход. Не удивлюсь, если Оливеру завтра придется извиняться. — В самом деле, поехали по домам. Очень нужно мне с тобой кататься, когда футбол!

Оливер, дурачок, еще не понял, что завтра, по всей видимости, будет отдуваться за собственные слова, он торопился:

— Давай, пока! Мам, скорей, где твой велосипед?

— Дорогой, к сожалению, я не увижу начала матча. У нас с Куртом серьезный разговор. Поезжайте с Агнет, а я приеду немного позже.

— Жа-а-аль, — искренне посочувствовал мне ребенок, — но ты не беспокойся, я тебе расскажу.

Больше их уговаривать не пришлось, они, чтобы не опоздать, умчались от нас с космической скоростью.

— Браво, фрау Таня! — выразил смехом свой восторг Курт. — Мне не удалось бы так быстро спровадить их по домам.

— Когда у вас будет сын, Курт, вы тоже научитесь легко им манипулировать. Ловкость рук — и никакого гипноза! Ну что, в гараж?

Старый гараж семьи Амелунг действительно представлял собой диковинное сооружение. Неестественно большой для гаража, даже для лодочного, он, казалось, изначально имел другое назначение, просто использовался длительное время как гараж. Здесь были высокие потолки, большое окно, побеленные стены, отчего помещение изнутри казалось значительно больше, чем снаружи. Если его заново побелить, вымыть оконные стекла, убрать накопившуюся от времени пыль и разгрести старый хлам, то, в самом деле, можно подумать об открытии праксиса, я и в кабинетах поменьше бывала.

В гараже было удивительно тепло, пахло нагретой солнцем пылью, деревом и чуточку машинным маслом. В углу подпорки для катеров громоздились инсталляцией в стиле неореализма. Эх, меня бы сюда на пару бессонных ночек, уж я нашла бы тут применение собственным рукам. Но в целом для гаража очень чисто: все ненужное Курт оттащил в один угол, освободив пространство для своих психологических экспериментов. Старый кожаный диван протерт от пыли, кресло-качалка накрыта пледом, а сиденья деревянных стульев, отполированных за долгие годы употребления множеством седалищ, чище, чем в кабинете Гюнтера.

— Устраивайтесь, фрау Таня, где вам больше нравится. Я бы рекомендовал диван.

Еще вчера меня очень насторожило бы предложение незнакомого парнишки прилечь на диван и забыться. Да что вечером, даже сегодня днем я отказала бы, не стесняясь в выражениях. Но сейчас все изменилось, я как за последнюю надежду уцепилась за возможность полежать в гараже. А вдруг да поможет. Чему-то же Курта учили в университете, на будущий год он диплом получит, сможет врачом работать. Не самостоятельно, разумеется, а под присмотром старшего врача, но все равно. А вдруг он сможет сейчас сделать то, чего не смог никто до него? Мне помочь? В самом деле, что я теряю? Что такого страшного может со мной здесь произойти? Да и некуда уже страшнее, чем есть на самом деле.

Я поерзала, удобней устраиваясь на диване, старательно закрыла глаза и замерла в преддверии чего-то таинственного и неведомого. Я понимала, что полностью вверяю себя в руки не то чтобы шарлатана, а не бог весть какого специалиста. Но мне не было страшно, ничуть. Мне казалось, случись со мной что-то неприятное, непредвиденное, и Курт Амелунг тут же протянет руку, выудит меня на свет божий и даже поможет дышать, если возникнет необходимость. Кроме того, я читала, что невозможно ввести человека в состояние гипноза и оставить там навсегда, как невозможно заставить сделать то, чему противилось бы его сознание. Даже если забыть вывести из транса, даже если не захотеть, то человек через недолгое время сам собой проснется, и никакого вреда для мозга не случится. Курт что-то там монотонно считает… Что? Для чего?..

Я ощутила, как перемещаюсь в другую реальность, куда-то далеко от всего насущного.

Какой-то посторонний звук, скрип, легкое дуновение ветра, которое я ощущаю лицом, шорохи, шаги… Это как-то не вписывается в концепцию моих видений, это мешает мне… Я чувствую какое-то неясное напряжение, что-то постороннее проникает внутрь меня…

«Что здесь происходит?» — слышу я потусторонний голос. Посторонний голос. Не мерный и убаюкивающий Курта, а другой, выше тембром, незнакомый.

Голос словно молотком разбивает выстроенную в моей голове идиллическую картину, резко выдергивает меня на поверхность, как морковку с грядки.

Я резко прихожу в себя, садясь на диване, и пытаюсь сообразить, где я и что меня окружает. Я сильно тру руками лицо, машинально отбрасывая назад ботву волос, помогая себе собраться с мыслями.

— Я спрашиваю, что тут происходит? — Голос становится строже и настойчивее, я поворачиваю голову и пытаюсь навести резкость.

Я ловлю взором Курта и с изумлением замечаю, что ничто сейчас не выдает в нем красавца. Как и на первый взгляд, я вижу только беспросветную сивость, нелепый излом в области таза и дыньку головы. Молодой человек словно бы поник и съежился, выставив напоказ самые невыигрышные свои черты.

— Папа… — и голос его, такой чарующий прежде, нисколько не очаровывает, это просто комариный писк испуга, крик души проштрафившегося сорванца. Как знакомы мне такие нотки!

Наконец в поле моего зрения попадает мужчина. Должно быть, ему лет пятьдесят, раз у него такой взрослый сын, но выглядит он значительно моложе. Он плотен, но подтянут, никаких лишних килограммов, чисто выбрит и опрятен, на нем светлые джинсы и песочного цвета пиджак, мягкие мокасины и очки в тонкой, незаметной оправе. Но это все я разглядела уже потом, а вначале заметила только полный негодования взгляд и ходящие ходуном желваки на скулах. Чем больше он понимал суть происходящего, тем живее двигались желваки, а взгляд наливался злостью, точно туча водой.

Еще мгновение — и туча обрушится потоком на беднягу Курта. Я почувствовала, что являюсь причиной всех бед, ведь именно я попросила Курта меня загипнотизировать. Если бы я была осмотрительней и ответственнее — ведь я же взрослая — ничего подобного не произошло бы. А так я подставила мальчишку, которому и так уже попало за несанкционированные сеансы в гараже. И я не хочу оставаться в стороне.

— Добрый вечер. Я Таня Миттель, мама Оливера. Очень приятно познакомиться, — проблеяла я старательно и бодро.

Доктор Амелунг метнул в меня молнию взгляда. По всему выходило, что лично он ничего приятного в ситуации категорически не видит и, будь его воля, знакомиться не стал бы. Но, тем не менее, мне удалось немного охладить его гнев — показаться невоспитанным сатрапом ему тоже не улыбалось.

— Добрый вечер, — через силу выдавил он и даже попытался навесить на лицо некое подобие радости от знакомства. Радости не вышло, только хищный оскал. — Я Клаус Амелунг.

Странное дело, но я решительно не могла его вспомнить, хоть и посетила всех мало-мальски известных специалистов Бремена.

— Папа, что ты здесь делаешь? — некстати вставил Курт, лучше бы молчал.

Папа сразу вспомнил о сыне и о своем отношении к происходящему здесь. Но первый момент был папой явно упущен, пыл его поубавился, папа покачал головой на неудачный вопрос и вздохнул:

— Я ехал мимо и увидел свет, решил проверить. А что здесь делаете вы?

— Это не то, что вы думаете, доктор Амелунг, — на всякий случай вставила я свое веское слово. Ничего приличного он не думал — видно по сердитым глазам под очками.

Мне жизненно важно было сейчас спасти Курта, отвести от него несправедливый гнев. Но, похоже, доктор Амелунг не собирался позволять мне голосовать.

— Фрау Миттель, должно быть, пора домой, — отметил он, отозвавшись обо мне в третьем лице. — Поздно уже.

Это был очень прозрачный намек. Я подумала, что лучше прислушаться, иначе дальше может последовать прямое предложение покинуть его драгоценный гараж. Да и зачем выводить его из себя, новый взрыв гнева может рикошетом ударить по Курту.

— Вы совершенно правы, мне действительно пора, — пришлось согласиться. — Спасибо вам большое, Курт. Я сегодня узнала много нового для себя.

Я бросила на Курта взгляд одновременно виноватый и призывающий его держаться. Он ответил мне успокаивающим кивком головы, опять переставшей казаться дынькой:

— Доброй ночи, фрау Таня. Очень приятно было с вами пообщаться.

— До свидания, — недобро пробурчал старший Амелунг.

Я не стала разводить антимонии и скоренько ретировалась.

На наш город незаметно опустилась темнота. Удивительно, но такой приятный и жизнерадостный в лучах солнца, в темноте район выглядел недружелюбным и неприветливым, словно подтверждал мою здесь неуместность. На пустой улице не наблюдалось ни души, обыватели смотрели футбол или предавались каким другим занятиям. В окнах дома через дорогу семейная пара уютно ужинала за круглым столом с низко подвешенным абажуром, и там мне тоже не было места. Ветер, казавшийся днем легким и приятным, налетал сейчас холодными рывками, трепал волосы, закидывая их в рот и глаза. Я плохо ориентировалась в темноте, лишь примерно представляя путь домой. А главное, в гараже я забыла велосипед. Можно было бы вызвать такси, но в ожидании машины я могла тут околеть от холода — ветер дул с воды, как я люблю. А одета я была никак не для ночных пеших прогулок.

Я немного потопталась посередине улицы и, как овца на заклание, поплелась назад к гаражу. Тихонько приоткрыла дверь и в нерешительности замерла на пороге.

— …мне казалось, что ты меня понял. Видимо, я ошибся в тебе.

— Папа, я хотел помочь…

— О какой помощи может идти речь? — выговаривал папа менторским тоном. — У тебя на сегодняшний день нет никакого права, ни юридического, ни морального, как это можно не понимать? То, чем ты здесь занимаешься, подсудно, Курт. Тебе знаком принцип «Не навреди»? Ты что, в самом деле полагаешь, что все можешь? Чего ты хотел добиться, я не понимаю. Чем конкретно ты пытался ей помочь?

— Я думал о регрессивном гипнозе…

— О регрессивном гипнозе. Регрессивный гипноз, Курт, хитрая штука, виртуозная. У меня сам знаешь какой опыт, но и я не рискую практиковать регрессивный гипноз, не чувствую в себе уверенности. Я все понимаю, ты не думай, я понимаю, как тебе хочется практиковаться, но ты не имеешь на это права, не забывай. Я считал, что ты уже достаточно взрослый и ответственный. В прошлый раз мне казалось, что мы обо всем договорились, а ты вначале вовлекаешь в сомнительные игры детей, а теперь еще и уговариваешь мамашу.

Выходило, что Курт ни словом не обмолвился о том, что предложение исходило от меня.

— Что ты знаешь об этой дамочке? Она сейчас пойдет в полицию и заявит о твоей деятельности…

Я тихонько кашлянула, привлекая внимание:

— Я не пойду в полицию.

Оба Амелунга дружно обернулись ко мне.

— Вы еще здесь? — нелюбезно поинтересовался папа Амелунг.

— Я забыла велосипед, — отважно объяснила я свое возвращение.

Мой велосипед, действительно, стоял одиноко прислоненный к стене. В тишине я подошла к велосипеду, выкатила его на улицу.

Я почувствовала навалившуюся вдруг усталость, вязкую и тягучую. Мне предстоял неблизкий путь домой. Умом я понимала, что если ехать так, как мы добирались сюда, через парк, то получится огромный крюк, но никак не могла сообразить, куда мне нужно двинуться, чтобы вышло короче. Этот район мне плохо знаком, а спросить не у кого. Ну в самом деле, не возвращаться же еще раз!

У Оливера в кармане осталась моя прищепка для брюк. Подпирая велосипед боком, я нагнулась, чтобы заправить штанину в носок. Понятно, что неэстетично, но кто ж меня увидит в темноте.

— Уж не решили ли вы поселиться в нашем гараже? — услышала я позади себя. Неприветливый голос обращался прямиком к моей вытаращенной в небо пятой точке.

Я резко дернулась, велосипед, вывернув переднее колесо, заскользил куда-то вниз, но был решительно подхвачен папой Амелунгом. Удивительное дело, он смеялся. И ничего смешного, совершенно ничего.

— Доктор Амелунг, вы не могли бы указать мне дорогу?

— Хм, неблизко, — констатировал Клаус Амелунг, услыхав адрес. Поразмыслив, добавил: — Вот что, разрешите мне вас довезти. В нашем городе вечерами бывает небезопасно.

— На велосипеде? — тупила я. Я, кажется, начала понимать, почему при упоминании герра Амелунга в интонациях Оливера, Агнет и даже Курта проскальзывал священный ужас.

— Бог мой, почему на велосипеде? На машине. А велосипед мы положим в багажник.

Вот ведь, я даже не заметила, что прямо у гаража стоял припаркованный джип доктора. Ну да, не на помеле же он сюда прилетел!

Священный ужас оказался заразным, мне нисколько не хотелось оказаться в машине с папой Курта и Агнет, лучше уж до утра колесить по опасным окрестностям. Но я не решилась отказать, только обреченно кивнула в темноте. То ли он сумел разглядеть мой кивок, то ли счел молчание за согласие, но без долгих слов велосипед оказался в машине, и мне ничего не оставалось, как протиснуться в галантно приоткрытую дверь.

Я ждала, что доктор Амелунг с места в карьер начнет воспитательную беседу, но он не начинал. Ехать же в молчании было тягостно, пришлось начинать мне. Что я могла ему сказать?

— Вы извините меня, доктор Амелунг, я вижу в случившемся свою прямую вину. — Я говорила правду, но, на всякий случай, для убедительности, вздохнула.

Он не ответил, и тишина повисла с новой силой.

— Это ведь я подбила вашего сына на сеанс гипноза. — Мне не хотелось, чтобы Курт еще и меня прикрывал, взрослую тетеньку. — Оливер дома рассказал мне, как Курт проводил гипноз с ними, и меня это очень насторожило. Вы же понимаете, я — мать и должна была прояснить для себя картину.

Мне не хотелось признаваться ему в собственной психической ущербности. Да и, насколько я успела узнать, шизофрения — одно из противопоказаний для проведения гипноза. Решит еще, что я шизофреничка, зачем Курту отдуваться?

Клаус Амелунг только поднял брови и скривил уголок рта. Вообще-то я не считаю себя излишне болтливой, скорее наоборот, но в эту минуту мне захотелось замолчать навсегда. И я замолчала.

Мы ехали какой-то незнакомой, невразумительной дорогой и неожиданно для меня выехали в центр города. В пабах и спорт-барах футбольные фанаты дружно болели за национальную сборную. Я могла бы завести разговор о футболе — тема нейтральная и сегодня уместная, — но терпеливо безмолвствовала.

— Вы не голодны, фрау Таня? — В удручающей тишине его вопрос прозвучал более чем странно.

— Я? Да. Нет! — путано откликнулась я, не в силах понять, куда он клонит.

— Жаль, — ответил он тем же ровным голосом, в котором не чувствовалось ни капельки жалости, — я надеялся, что вы со мной поужинаете.

— У-у? — Мой возглас был достоин даже не шизофренички, а дауна.

— Я надеялся, что вы со мной поужинаете, — терпеливо повторил он, не смутившись отказом. — У меня дома в холодильнике пусто, а ел я последний раз рано утром.

— У вас есть дом? — искренне изумилась я. Я считала, что дом у него в Бремене, а сюда его занесло ветром.

— Что вас так удивляет? У меня здесь квартира. Я же должен где-то жить.

— А в Бремене?

— В Бремене я только арендую жилье. Просто место для ужина и ночлега. А отдыхать я приезжаю сюда, я здесь родился.

Должна отметить, меня уже порядочно не приглашали на ужин в субботу вечером. Что это, подозрение, что я соглашусь на мимолетный секс так же легко, как на гипноз в гараже? Исключено, он не видит во мне сексуальный объект. Или он хочет промыть мне мозги в спокойной обстановке, не отвлекаясь? Тоже не сходится, раз он утверждает, что голоден: какая разница на что отвлекаться, на дорожную обстановку или на сочный шницель?

— Да-а, — протянула я, имея в виду «вот какая незадача».

— Вот и хорошо, — одобрил он и затормозил у первого же паба.

До меня наконец дошло, что бедняга доктор настолько голоден, что не в силах везти меня домой мимо точек общественного питания, сейчас захлебнется слюной. Я с готовностью выпрыгнула из машины и подскочила к багажнику со словами:

— Не беспокойтесь, здесь совсем недалеко, я доеду…

Но доктор Амелунг проследовал мимо меня прямо к двери заведения, распахнул ее и держал ровно до тех пор, пока я не сообразила зайти внутрь.

Этот маленький паб был мне незнаком, как и многие другие, мы с Оливером питаемся дома. А если вдруг накатывает желание поесть в общественном месте, то Оливер выбирает «Макдоналдс», а я — итальянскую кухню. Но доктора Амелунга здесь знали и приветствовали как завсегдатая.

— Кого я вижу! — громко гаркнул из-за стойки очень толстый и очень рыжий человек. — Клаус Амелунг, и, как всегда, с новой девчонкой!

Немногочисленные посетители оглянулись, словно по команде, реагируя на призыв, в страстном желании рассмотреть новую девчонку Клауса. И были разочарованы: девчонкой оказалась не слишком молодая, совсем не приметная, изможденная бытом мать семейства. Одно но! Брючина у девчонки Клауса по забывчивости была обмотана вокруг ноги и заправлена в воистину девчачий носок, канареечно-желтый, с красными утятами. За два евро я купила таких целую стопку на распродаже детских товаров в «Си энд Эй». Странное дело, мне очень нравились эти носочки — в первую очередь за цену — я сносила уже почти всю пачку и ни разу не почувствовала неудобства, а теперь вдруг закомплексовала от красных утяток на ногах. Я метнулась было исправлять положение, но резко передумала — девчонке Клауса не пристало суетиться под взглядами его обожателей. Однако мой рывок не мог остаться незамеченным, и получилось, что я просто трогательно поклонилась всем присутствующим. Клаус Амелунг — звезда заведения? — смутился таким кульбитом и потащил меня в самый угол, чтобы скрыть от назойливых глаз и не позориться.

— Привет, Клаус! — раздавались с разных сторон нестройные здравицы.

— Привет, Макс!.. Привет, ребята!.. Привет, Бобби! — негромко отвечал на приветствия доктор Амелунг.

Мы расположились в самом темном углу, я в ослепительно-желтых носках и доктор в благородно-желтом пиджаке. Очень толстый и очень рыжий человек подбежал, чтобы принять заказ, даже не предложив меню. Разумелось само собой, что Клаус знает перечень блюд назубок, а девчонке право выбора не давали.

Я демонстративно поднялась и отправилась… нет-нет, не на выход, а мыть руки.

— Вам заказать мясо или рыбу? — Клаус все же предоставил мне минимальный выбор.

— Закажите мне козявок, раз не дали довести гипноз до конца, — со злостью ответила я.

Так глупо я себя не чувствовала уже давно. Оставалось надеяться, что спрятанных в кармане десяти евро на мороженое мне хватит на ужин в этой забегаловке.

Невозмутимый доктор Клаус Амелунг громко расхохотался мне вслед.

Я вымыла руки и из туалета позвонила Оливеру.

— Мам, когда ты придешь?! — заныл в трубке мой малыш, который не любит оставаться один вечерами. — Ты же просмотрела футбол, мы выигрываем 2: 0. Мам, ты где?

— Это замечательно, дорогой. Я ужинаю с доктором Амелунгом, у нас ответственный разговор…

— Мама! Ты ужинаешь с ДОКТОРОМ Амелунгом? С папой Агнет? — Священный трепет так и лез из телефона наружу. — Мама, он что, ПОЙМАЛ ВАС С КУРТОМ?

Что значит «поймал»? Моему сыну никак не следовало знать, что мама потащилась с известной целью в гараж Амелунгов.

— Не говори ерунды, Оливер, — я постаралась быть строгой. — Я просто ужинаю с папой Агнет, мы решили познакомиться и поговорить про школу.

— Про нас, да? О, представляю себе! — Оливер не любит быть объектом пристального изучения.

— Не про тебя конкретно, а про школу. Для Агнет это новая школа, и у доктора Амелунга есть ряд вопросов. Только и всего.

— Ну ты давай, отвечай скорее на его вопросы и приезжай. Я же тебя жду.

— Я постараюсь быстрей, сынок. Но ты поешь без меня и ложись спать, не жди допоздна.

— Мама, у тебя свидание с ним? — Я ясно представила, как вытянулось его лицо: я очень редко отсутствую дома поздно вечером. В его понимании папа Агнет был ничуть не менее важной персоной, чем Ангела Меркель, и страшным, как граф Дракула.

— Оливер, я все тебе уже сказала. Не болтай ерунды. Пока, малыш, мама скоро будет.

На выходе из туалета меня уже караулили. И не кто-нибудь, а очень толстый и рыжий человек. При виде меня, выходящей из кабинки, он бросил мне наперерез свою тушу и преградил дорогу.

— Фрау, фрау, постойте! — вскрикнул он, и я было решила, что он совмещает в заведении роль вышибалы и сию секунду примется за дело.

— Фрау-не-знаю-как-вас-зовут! Вы уж простите старину Питера! Ей-богу.

Понятно, он готов был меня здесь терпеть, но только при условии, что я прощу Питера. Знать бы, кто это такой.

Толстый-рыжий расплылся в широкой, добродушной улыбке, туша его заколыхалась совсем близко от меня, и я почувствовала, как от него вкусно пахнет кухней.

— Питер — это я, уважаемая фрау. Так неловко получилось, я хочу вам все объяснить. Мы с Клаусом выросли в одном доме, и Макс, и Боб… Мы здесь рядом все жили и теперь собираемся вместе, у меня здесь… Раньше, в юности, Клаус красавчиком был, за ним девчонки строем бегали, с ума сходили. Клаус внимания не обращал, а мы все ему страшно завидовали. Мы каждый раз кричали: «Вот идет Клаус Амелунг с новой девчонкой!» — так и повелось. Вы не думайте о нем плохо, он давно остепенился, у него семья, детей двое. Он там сейчас сидит и злится, что вы не то подумаете…

— Мне нет никакого дела до вашего Клауса, герр Питер, — нервно ответила я, протискиваясь между стеной и тушей.

Вот уж правда, какое мне дело! И я не стала напоминать Питеру, что его любезный доктор бросил семью и уехал в Бремен.

Есть здесь мне не хотелось. Хотелось поскорей выслушать нравоучения доктора Амелунга и вернуться домой, к сыну. Но доктор заказал себе и мне по огромному бифштексу и большой кружке пива, а я не люблю, когда пропадает еда. Да и свои десять евро я должна отдать не просто так, а за что-то.

— Вы напьетесь и сядете за руль? — поинтересовалась я, как старая ханжа.

— Зачем? — удивился доктор. — Мне тут идти два шага, а машину я заберу завтра.

Его ничуть не волновало, что я после пол-литра пива гипотетически могу свалиться с велосипеда и снова приложиться головой о камни. Или клин клином вышибают? Стукнусь еще раз — и все в голове встанет на свои места?

Бифштекс в забегаловке Питера оказался на удивление вкусным, пиво тоже. Я хотела только попробовать кусочек, но незаметно для себя увлеклась. Мы молчали и вдохновенно жевали друг напротив друга. Доктор Амелунг значительно опережал меня в опустошении тарелки, и я подумала, что, когда он доест и начнет воспитательную беседу, отвечать мне придется с набитым ртом. Ну и пусть, буду продолжать есть и ничего не отвечать, не сможет же он бесконечно вести свой монолог.

Я сидела вполоборота к залу и краем глаза с любопытством поглядывала на друзей детства Амелунга. Потрепанные жизнью немолодые мужики, с наметившимися животами и лысинами. На их фоне плотный, но подтянутый доктор Амелунг до сих пор выглядел выигрышно. Заодно я пригляделась к интерьеру. Темное дерево, темная кожа, без затей национальный колорит. Все брутально, но достаточно симпатично. Футбол закончился нашей победой, и теперь компания друзей детства во главе с Питером развлекались просмотром на большом экране творения рук одного из них — видеоотчета об отпуске за пределами страны. Снято было почти профессионально, камера медленно двигалась, позволяя насладиться панорамами реки, мостами, дворцами, фонтанами. Закадровый голос негромко комментировал визуальный ряд, но мне из угла было практически ничего не слышно.

— Вкусно, правда? — подал голос доктор Амелунг, отставляя пустую тарелку и полностью сосредотачиваясь на остатках пива. — Я часто столуюсь у Питера, когда бываю в Бремерхафене, он мастер готовить мясо. Он был старшим ребенком в семье, где родители работали от зари до темна, и рано научился готовить.

Набив мясом утробу, доктор заметно подобрел, лицо его приобрело вполне человеческое, добродушное выражение. Вероятно, ему расхотелось со мной беседовать о проблемах совести и морали, а как меня поскорее спровадить и отправиться переваривать ужин в горизонтали на диване, он еще не придумал.

Помочь ему, что ли? Собираясь с мыслями, я вновь перевела взгляд на экран, это было интереснее, чем разглядывать торчащую из-за стола верхнюю треть доктора. На экране сплошная стена старинных домов проплывала мимо зрителей. Взгляд с воды — в объектив то и дело попадала темная, отдающая бронзой на солнце гладь. Аудиофоном служила музыка позапрошлого века. Венеция? Сейчас, право слово, в объектив попадет бравый гондольер с длинным веслом…

В душе у меня что-то неуловимо шевельнулось теплым, мягким котенком.

— Вам понравилось, уважаемая фрау? — поинтересовался подоспевший за пустой посудой толстяк Питер.

— Спасибо, было очень вкусно. — Я не лукавила, вопреки ожиданиям мне в самом деле понравилось мясо. И пиво понравилось, пусть я и не осилила целой кружки. Неожиданно для себя я добавила: — Можно мне прийти сюда снова, с сыном?

— Буду счастлив и польщен! — Его туша радостно заколыхалась. — Заходите к нам в любое время.

— И обязательно закажите его фирменный шницель! — посоветовал из другого угла зала кто-то из друзей детства. — Он так и называется — «Шницель от Питера», вкусней не готовит никто в нашем городе.

— А для детей у меня существуют специальные предложения, — просиял от похвалы Питер, — парни часто берут сюда детей с собой. Раньше брали, пока дети не выросли. Но детское меню осталось для всех остальных детей нашего района.

Я полезла в карман за единственной десяткой. Не беда, если не хватит, скажу, что отдам в ближайшие выходные.

Но Питер пресек мои поползновения:

— Не обижайте старого Питера, дорогая фрау! Я совершил оплошность, и позвольте мне подарить вам сегодняшний ужин. А вы придете еще и, может быть, станете нашим постоянным клиентом.

Я тоже подобрела после сытного ужина, поэтому не стала повторять, что меня не волнует моральный облик драгоценного доктора. Мой взгляд опять скользнул по экрану.

Камера продолжала плыть вдоль домов, величественные старинные особняки сменились домами попроще. В душе у меня опять шевельнулось, мягкий котенок в ней проснулся и выгнул спинку. Я безотчетно поймала себя на мысли, что знаю, что окажется в объективе секундой позже. Сначала будет мост с витой чугунной решеткой, за ним здание цирка на площади, а потом… потом…

— Сейчас будет наш дом! — закричала я, вскакивая со стула и рукой указывая на экран. — Сразу за цирком! Наш дом! В котором мы жили раньше!

Все присутствующие обернулись к экрану, даже доктор Амелунг на мгновение забыл про свой диван.

Вот мост, цирк, а дальше… Дальше, если зайти под арку и пройти через грязный асфальтовый пятачок двора, будет помойка с вечно переполненными и вонючими мусорными баками, а за ней другой двор. В этом дворике, совсем маленьком, в дальнем правом углу скрипучая деревянная дверь, выкрашенная в темно-коричневый цвет. Дверная ручка часто отваливается, оставаясь в руках, и дворничиха привязала веревочку для удобства жильцов, веревочка держится прочно и всегда выручает, когда ломается ручка. На двери сверху прибита синяя табличка с номерами квартир. Наша квартира на высоком третьем этаже, номер восемь…

Камера предательски дрогнула и перескочила на панораму другого берега, на сияющую свежим золотом церковь. Но, боже, отчего она так сияет?..

— Вы тоже были в России, фрау Таня? — задал доктор Амелунг странный вопрос.

— А где?.. — Я отказывалась принять очевидное. — Почему? Там же мой дом, за поворотом… Покажите мне его!

— Вы жили в Петербурге? — с живым интересом спросил кто-то, то ли Боб, то ли Макс. — Вам понравилось в России? Я брал туда тур этим летом, с женой. Хорошо, только слишком дорого.

Я очнулась от сна наяву, с удивлением оглядела присутствующих.

Кто из них говорил о России? При чем здесь Россия? Я, разумеется, слышала про Петербург, но я НИКОГДА НЕ БЫЛА в России. Я никогда не была в России и только что чуть не увидела свой дом. Но ведь я живу здесь, в Бремерхафене, и дом у меня в паре кварталов отсюда, совершенно другой, чистенький и белый, с полным цветов садиком, со свежеподстриженной живой изгородью… А до этого жила в Мюнхене, а до этого… О, Боже!

— Что это? Что это было? — со слезами в голосе беспомощно обратилась я к присутствующим и почувствовала, как мелко дрожат руки.

На экране продолжалась демонстрация путевых наблюдений. Какая-то незнакомая женщина бредет по незнакомой пешеходной улице. Она останавливается у фонтанчика — в струях воды на весу покоится большой каменный шар — бросает монетку.

— Это моя жена, — с гордостью сообщил то ли Макс, то ли Боб.

Друзья детства доктора смотрели на меня с нескрываемым удивлением — новая девчонка Амелунга оказалась просто с прибабахом или же наглоталась колес. Доктор, казалось, окончательно забыл про диван и глядел на меня с профессиональным интересом, как ботаник видит в севшей на рукав бабочке не очаровательное создание природы, а класс, вид и подвид.

Казалось, все прошло, странное видение исчезло, искривленная действительность выпрямилась, расставив предметы по отведенным им местам. Вот стол темного дерева с местами поцарапанной столешницей, вот окно, за которым в свете фонаря я вижу мощеную улицу родного Бремерхафена, вот Питер с озабоченным лицом и грязными тарелками в руках, то ли Боб, то ли Макс с камерой на шее. Но почему мне от этого не легче, почему продолжает тянуть туда, в грязный двор с обвязанной веревочкой обшарпанной дверью?

Мелкая дрожь из рук перетекает в тело, добирается до ног. Я в изнеможении опускаюсь на стул и обхватываю себя руками, силясь унять ее.

— Ребята, вы займитесь-ка своими делами, — не очень-то вежливо предлагает друзьям Клаус Амелунг, не в силах победить профессионального интереса. — Питер, дружище, выключи пока телевизор.

— А музыку, музыку можно поставить? — беспрекословно подчиняется хозяин заведения.

— Разумеется, поставь музыку, — милостиво разрешает доктор.

Так называемые ребята послушно возвращаются на свои места, я же снова остаюсь один на один с Амелунгом. Доктор пристально наблюдает за мной, будто хочет разглядеть превращение гусеницы в бабочку. Или как там оно происходит у насекомых?

— Фрау Таня, вы хорошо себя чувствуете? — издалека начинает он.

Есть несколько вариантов.

Я могу сейчас встать и уйти без объяснения причины.

Я могу кокетливо повести плечами, засмеяться, откинув назад голову, как ни в чем не бывало спросить: «А что такое? Что-то произошло? Ох, знаете, я такая бываю впечатлительная, такая вся неожиданная!»

Еще я могу положить на стол ноги в желтых носках с утятами, ковырнуть пальцем в носу, выкатив глаза, пустить слюни изо рта и проблеять ему в лицо: «Бе-е-е!!!» Уверена, этот вариант будет психотерапевту наиболее интересен.

Жаль, сил нет ни на одно из теоретически возможных действий.

— Плохо, — односложно отвечаю я, тщетно пытаясь справиться с дрожью.

— Может быть, вы хотите рассказать? Может быть, я смог бы помочь? — интересуется он, изображая понимание.

Почему доктора, имеющие дело с больной головой, все такие одинаковые? Почему они всегда напускают на себя это омерзительное понимание? Что они могут понимать, если с ними никогда ничего подобного не происходило? Они, спокойно спящие по ночам, внимательно выслушивают тебя с якобы крайней заинтересованностью, покачивая головой в знак согласия, а потом деликатно успокаивают, что не видят ничего страшного, и выписывают астрономические счета. Им не дано понять, как это действительно страшно: увидеть свой дом в городе, где ни разу не был.

Только в глазах недоучки Курта я впервые заметила сегодня искреннее участие, только ему я смогла поверить. Но папочка Клаус появился и все испортил. Кстати, если бы не его предложение поужинать, то я оказалась бы сейчас не здесь, а у себя дома, и ничто не заставляло бы меня трястись, как в лихорадке.

— Нет, не хочу. Герр Амелунг, расплачивайтесь за свой ужин, и пойдемте отсюда, мне не хотелось бы вас задерживать.

— Я расплачиваюсь с Питером один раз в месяц, скопом, — поставил он меня в известность.

— Тогда можем идти.

Я тяжело поднялась со стула.

— Сядьте, — резко прикрикнул доктор Амелунг. — Сядьте и рассказывайте, чертова кукла. Не нужно играть со мной в игру, которая называется «Все хорошо». Я понимаю, что кажусь вам самодовольным, тупоголовым снобом, но не делайте из меня клинического идиота. Я точно могу сказать, что с вами что-то происходит. Вы нервозны, измучены, не уверены в себе и собственных действиях. И с моим сыном вы связались вовсе не потому, что хотели проверить, чем он занимается с детьми вдали от родительского глаза. Вы искали у него помощи.

— Откуда вы узнали? Он сказал?

— Мне не нужно ничего говорить, я не слепой. Рассказывайте.

И правда, что ли, рассказать? От меня не убудет, а он хотя бы дипломированный специалист. Я так понимаю, что неформальность обстановки избавит меня от оплаты очередного непомерного счета.

— Скажите, доктор, почему я прежде с вами не встречалась? — Я села и задала первый интересующий меня вопрос. — Я посетила всех специалистов вашего профиля нашей земли, а у вас не была…

Доктор Амелунг рассмеялся.

— Я очень рад, что нас до сих пор не сводила судьба, так сказать, профессионально. Дело в том, что я занимаюсь судебной психиатрией, объект моего исследования — лица, нарушившие закон. Я специалист по бихевиоризму.

— Чему-чему? — Об этом я не читала и понятия не имела, может ли этот самый как-его-виоризм помочь именно мне.

— Би-хе-вио-ризму, — повторил доктор Амелунг по слогам. — Такое направление в психологии человека, буквально — наука о поведении. То есть предметом моего изучения является не субъективный мир человека, а объективно фиксируемые характеристики поведения. У нас это направление не получило пока широкого распространения, это американская школа.

Если бы здесь сейчас был Гюнтер, он ответил бы, что вся зараза является в нашу страну из Америки и из России.

«Тогда я не представляю для вас интереса, — хотела было ответить я, — раз вы не изучаете субъективный мир. Мои проблемы абсолютно субъективны».

А вместо этого взяла вдруг и все ему рассказала.

Доктор Амелунг слушал внимательно и терпеливо, иногда что-либо уточняя или переспрашивая. Он не навешивал на лицо благодушного выражения, а только всем своим видом показывал, что удивлен и заинтересован происходящим не меньше моего.

Друзья детства давно ушли, ушел и Питер. Перед уходом он положил перед Клаусом на стол ключ и попросил:

— Закрой, когда будете уходить, а потом занесешь. Завтра я открою вторым ключом, не торопись.

Мы сидели вдвоем в пустом зале, в полутьме. Где-то там, за окном, проистекала реальная, всамделишная жизнь, но нас она в эту минуту не касалась. Такая обстановка особенно ценится в летнем скаутском лагере, когда перед сном нападает острое желание слушать и рассказывать страшные истории. В детстве я никогда не пользовалась репутацией хорошего рассказчика и теперь впервые получила возможность наверстать упущенное. Я рассказывала ему содержание своего сна, и он слушал меня с таким выражением лица, что мне мог бы позавидовать самый лучший скаутский сказочник.

Стоит сильная жара, такая нестерпимая, что хочется плакать. Безветрие. Солнце в зените, оно светит с остервенением, с какой-то утроенной силой. Я сижу в пыльной траве на краю глубокого рва. Где-то в самом низу стоит вода, прозрачная, но бурая, покрытая местами ряской, а у самого берега из воды торчат густо-зеленые пучки жесткой травы. Меня тянет вниз, к воде. Туда можно опустить руки, почувствовать прохладу. А впрочем, нет там никакой прохлады, вода нагрелась на солнце до парного молока, так, что ушли на самое дно мальки. Да мне и нельзя вниз. Можно сделать несколько шагов в другую сторону, оказаться на пыльной дороге. Пыль тонкая-тонкая, теплая-претеплая, если поглубже засунуть в нее босые ноги, почти по самую щиколотку, то пыль протекает между пальцев, становится смешно и щекотно. Но на дорогу мне тоже нельзя. Я бессмысленно сижу на обочине и смотрю вниз, на воду. На таком пекле запросто можно обгореть, но мне не грозит, я и так уже как головешка. Вокруг меня множество людей, одинаково изнемогающих, томящихся в ожидании. Они о чем-то говорят между собой, кто-то ругается, кто-то смеется. Одни сидят, спустив ноги с обочины вниз, к канаве, другие стоят, терпеливо переминаясь с ноги на ногу. Вплотную ко мне на траве сидит женщина, она не очень стара, но я воспринимаю ее глубокой старухой. Женщина большая, мягкая и уютная, она попеременно прижимает меня к своему боку и гладит по голове. В другой раз мне бы это понравилось, но сейчас слишком жарко для потных, вязких прикосновений. Я пытаюсь вырваться и убежать, а она не пускает, боится потерять меня в толпе. Внезапно по толпе пробегает волна, народ приходит в движение. Это движение не хаотично, оно строго упорядоченно. Люди, только что бесформенной массой скучившиеся на дороге, выстраиваются в более-менее стройную линию, по пути подхватывая непонятные сосуды. Большие и поменьше, цилиндрические и прямоугольные, одиночные и нагруженные на разномастные тележки, они отличаются общим свойством — грязные на ощупь, блекло-темные. Женщина рядом со мной споро поднимается с травы, хватает в одну руку тележку с тремя сосудами, в другую меня и тоже занимает строго определенное место в людском строе. Нещадно пыля, мимо нас проезжает странный автомобиль, сам допотопный, он везет на себе допотопную цистерну необъятных размеров и останавливается далеко от нас, где заканчивается людской поток. От автомобиля нестерпимо воняет чем-то химическим, но, странное дело, мне нравится этот запах. Я, может быть, даже обрадовалась бы случившемуся разнообразию в окружающем пейзаже, если бы не знала точно, что теперь мне предстоит долго-долго любоваться на толпу, выстроившуюся в линию под жарким солнцем. Несколько раз, когда женщина теряет бдительность, мне удается прошмыгнуть к самой машине, где происходит невероятно интересное: человек в застиранном комбинезоне и клетчатой рубашке принимается разливать из цистерны в подставленные сосуды и сосудики вожделенную жидкость. Жидкость имеет желтый оттенок, льется под напором и даже пузырится от натуги. Я смотрела бы и смотрела, но женщина возникает возле меня и хватает за локоть, тянет обратно. Мне кажется, что до нас очередь никогда не дойдет, но всему приходит свой конец. Вот и мы подставляем свои металлические сосуды под желтую, пьяняще пахнущую струю. Сначала струя звонко бьется о дно сосуда, потом радостно журчит, после тихо булькает и затихает по мере наполнения посуды. Я в нетерпении подпрыгиваю на одной ноге — дальше стоять на краю канавы нет необходимости. Женщина, кряхтя, устанавливает две больших полных канистры в тележку, на земле остается третий сосуд — цвета подвявшей горчицы, похожий на бидон с очень узким горлышком, заткнутым круглой пробкой из черной резины. Мне становится жаль женщину, и я предлагаю помочь, понести. Женщина соглашается с доброй усмешкой. Я решительно хватаю бидон за тонкую проволочную ручку, которая впивается мне в ладонь. Очень тяжело, но я не сдаюсь. Первые шаги вполне удачны, дальше с каждым шагом становится все тяжелее, ручка впивается в ладонь с чудовищной силой. Я мужественно дотаскиваю бидон до края людского строя, а там женщина, сжалившись, отбирает у меня ношу, грузит на свою тележку. В разные стороны от машины по пыли бредут люди, тащат такие же тележки с драгоценной жидкостью. Нам с женщиной идти далеко.

— Как вы думаете, что это может означать? — поинтересовался доктор Амелунг.

— Не имею ни малейшего представления. Только это не имеет ничего общего с реальностью, слишком странное, в моей жизни ничего похожего не было. Даже интересно, что нам могли наливать? Похоже на бензин, но бензин продают на заправках, и почему все без автомобилей? Не знаю… Одно знаю точно — эту женщину я вижу в своих снах часто.

— Фрау Таня, вам в самом деле нужна помощь. — Он не успокоил меня. — Вам одной с этим не справиться, только загоните себя в глубокий невроз.

— То есть вы считаете, что я на голову больная? — обрадовалась я тому, что не услышала ставшее привычным «с вами все в порядке».

— Я бы сказал, что у вас имеются проблемы, требующие решения. — Все-таки он придал словам столь любимую психиатрами форму.

— Да, я читала, что в подобных случаях мог бы помочь сомнолог, специалист по снам. Но где я найду у нас сомнолога? А ездить за ним по всей стране я тоже не в состоянии, у меня ребенок еще не самостоятельный. — Я безысходно махнула рукой.

— Мне кажется, что я мог бы вам помочь. — Ох уж эти психоспециалисты! Нет чтобы сказать: «Не боись, Таня, я тебе помогу», — обязательно должны ввернуть любимое «мне кажется», «я мог бы».

— ??? — Уж очень двусмысленно звучит даже такое невнятное предложение помощи из уст судебного бихевиориста.

— Вам знакомо имя Маркус Шульц?

— Маркус Шульц? — Я повертела имя на языке, словно пробуя на вкус. — Маркус Шульц. Такое впечатление, что я уже слышала это сочетание… Нет, не знаю. Кто это?

— Это мой старинный знакомый, и именно он, уверен, мог бы с вами поработать. И живет он недалеко, в Бремене.

— Надо же! — восхитилась я. — Ведь считала, что знаю всех бременских специалистов, а вот уже второй за сегодняшний вечер, кто меня еще не пользовал. Он сомнолог? Или тоже судебный психиатр?

— Нет, он не сомнолог. Но видный специалист по регрессивному гипнозу. Самыми знаменитыми в мире считаются американцы Долорес Кеннон, Раймонд Моуди, Майкл Ньютон, но и Маркус Шульц тоже известен своими научными работами.

Я моментально сникла: известный своими работами наверняка отличается и бешеными расценками.

— Спасибо вам большое, доктор Амелунг, за то, что проявили заботу обо мне, и за ваше внимание, но боюсь, что вынуждена буду отказаться.

— Фрау Таня, лучше вам не найти, поверьте! Как ребенок, право слово! Еще не факт, что Маркус согласится.

— Я верю вам, только я не смогу оплачивать сеансы с ним. Это, должно быть, дорого, а сеансов потребуется целый ряд, я читала. У меня, знаете, сейчас в планах покупка подарка сыну. И я понимаю, что, даже если оставлю сына без подарка, это не решит проблемы.

— Ах, вот оно что! Тогда могу вас успокоить, Маркус в настоящее время не занимается обычной практикой. В прошлом году он перенес обширный инфаркт, и ему трудно практиковать. Но я знаю Маркуса, если ваш случай его заинтересует, то он будет работать с вами бесплатно. Такие случаи, как ваш, нечасто встречаются. Так я могу поговорить с ним про вас?

Это было что-то из области скаутских сказок: бесплатный специалист, известный, живущий в пределах досягаемости.

— Поговорите, — с недоверием пожала я плечами.

— Вот и договорились. А теперь, позвольте, я закрою паб и провожу вас до дому.

Я было снова хотела отказаться, сославшись на то, что у меня есть велосипед, а ехать недалеко, но доктор Амелунг был неумолим.

Мы шли по пустой ночной улице, мимо погасших витрин, спящих домов. Доктор вел мой велосипед, а я, засунув руки в карманы толстовки, брела рядом. Было тихо-тихо, и не хотелось разговаривать ни о чем, способном нарушить эту волшебную, хрупкую тишину. Поэтому мы молчали, но молчание — удивительно! — не было тягостным. Оно было таким же легким, как стихший к ночи ветер, превратившийся в приятный, мягкий ночной бриз. Я мысленно разговаривала с Клаусом Амелунгом, и в этой виртуальной беседе он смотрел на меня с восторгом и обожанием, внимал каждому слову и ни в коем случае не называл чертовой куклой и ребенком.

Доктор довел меня до дома, и тут я смутилась. Субботняя ночь, чувство благодарности к нему и что-то еще, мягко свернувшееся под сердцем, напевали мне о том, что нужно пригласить его на чашечку кофе. Безо всяких намеков и продолжений, просто на кофе, но я не решалась. Возможно, он ожидал приглашения, потому что немного задержался, прежде чем попрощаться, а я так и не набралась смелости. Только проводила его взглядом.

Вот он идет по улице прочь от моего дома, доктор Клаус Амелунг, и тихонько насвистывает какую-то мелодию.

Даже если дальше ничего не произойдет, я никогда больше его не увижу, а Маркус Шульц не согласится меня лечить, все равно это был очень необычный и приятный вечер, хоть и не романтическое свидание.

Нет-нет, все же надо задуматься о настоящем романтическом свидании, со всеми вытекающими из последнего последствиями. Не с Амелунгом, понятное дело! Не требует доказательств истина, что Клаус Амелунг не станет рассматривать меня в качестве объекта для свиданий: полоумная гражданка в носках с красными утятами сойдет разве что на полном безрыбье, а, я уверена, Клаус Амелунг до сих пор не испытывает нехватки в новых рыбках.

Мой мозг, словно растревоженный улей, всю неделю работал на два фронта, днем и ночью.

Вконец измочаленная, всю неделю я ждала, что раздастся звонок в дверь, на пороге материализуется доктор Клаус Амелунг и обрадует новостью: знаменитый Маркус Шульц ждет меня для оказания любой возможной помощи.

Или так: раздастся звонок по телефону — и на экране высветится незнакомый номер. Я удивлюсь, пожму плечами, нажму на кнопку и услышу в трубке голос доктора Амелунга. Он сообщит, что Маркус Шульц назначил мне встречу в Бремене, в середине дня. Мне будет совсем неудобно, но я найду возможность и поеду.

Или даже так: звонок в дверь, я открываю и вижу на пороге седенького старичка в пенсне и с черным зонтиком в руках. Это Маркус Шульц, а зонтик потому, что он прилетел на нем ко мне, как Мэри Поппинс.

— Таня, я помогу вам, — говорит он.

Почему-то в этих дневных видениях — мало мне видений ночных! — часто фигурировал папочка Амелунг. Безо всякой надежды на романтизм, просто так. Мне хотелось видеть его, говорить с ним, есть с ним, идти рядом с ним.

Но никто не звонил ни в дверь, ни по телефону. И я поняла, что моя сумасшедшая персона не увлекла не только Амелунга, но и Шульца. Впрочем, ничего сверхъестественного, этого и следовало ожидать.

Известие пришло, когда я уже отчаялась дождаться. И никто не позвонил. Я получила письмо по электронной почте. Доктор Амелунг любезно извещал меня, что профессор Шульц хотел бы со мной связаться. И электронный адрес профессора.

— Это я дал твою почту, мам, — сообщил мне, недоумевающей, вездесущий сын. — Агнет попросила твой и-мейл, и я дал.

Только и всего. Что ж, спасибо и на том, если видеть и слышать меня так неприятно для герра Амелунга.

С профессором я не ошиблась, он оказался именно таким, какими их изображают в книгах и фильмах. Даже в домашнем облачении и окружении он не переставал казаться профессором. Мешковатые коричневые брюки из крупного вельвета, шерстяная грубой вязки серая кофта, очки в роговой оправе и ровная седая бородка. И жена его, открывшая мне дверь, выглядела типичной профессоршей, сухонькой, седенькой, в строгом шерстяном платье и с изрезанным морщинками лицом.

— Очень приятно. Профессор в кабинете. Позвольте, я вас провожу.

Сидя за столом, профессор увлеченно изучал видавший виды фолиант. Один из бесчисленного множества фолиантов, устроившихся в бесчисленном множестве книжных шкафов. Мне даже показалось на мгновение, что в этом есть постановочный момент. Хотя вряд ли профессор решил произвести на меня впечатление. Я пыталась прикинуть возраст профессора, но не могла определить. То ли он слишком хорошо выглядит для своих лет, то ли, наоборот, слишком плохо.

Он бодро поднялся из-за стола, но шаркал ногами, рукопожатие его оказалось сильным, а сама рука пергаментной и высохшей. Весь он был каким-то стремительным, но будто с изношенными шестеренками.

А какая, в сущности, разница? Главное, чтобы был результат. Профессор ведь еще не дал своего согласия на работу со мной.

Маркус Шульц радушно усадил меня в низкое, мягкое кресло, сам устроился напротив. Я не люблю низких кресел, когда коленки оказываются торчащими на уровне лица, а подняться можно, только активно задействуя руки. Но ничего, потерплю.

Мысль о неудобном кресле оставила меня сразу, как профессор Шульц завел разговор, я элементарно забыла и о кресле, и обо всем остальном.

Профессор подробно расспросил меня о былой травме, проведенном лечении, о сновидениях. Его интересовали моя семья и работа, режим дня и даже перенесенные детские инфекции. Отвечала я как можно подробнее, рассказывала и про катание на карусели, и про китайца Мин Ли, и про полученные из Интернета познания, и даже про любительское видео, что выбило меня из колеи в пабе.

Особо профессор интересовался содержанием моих снов, требовал описания запомнившихся деталей. Я отвечала прилежно, как когда-то в школе.

— Все это чрезвычайно интересно, — резюмировал профессор, — думаю, что наблюдавшие вас специалисты были правы: перенесенная травма головы активировала работу подсознания через активацию определенных участков головного мозга. Возможно, свою роль сыграли здесь и принимаемые вами препараты восточной медицины. Жаль только, что никто не взялся вас исследовать, случай-то замечательный.

Итак, я рассматриваюсь как замечательный случай для исследования. Здорово, ничего не скажешь!

— Скажите, фрау Таня, вы слышали что-нибудь про реинкарнацию?

Я поперхнулась. Неужели я приехала сюда ради того, чтобы обсуждать реинкарнацию?

— Кх, кхе… Извините. Вы имеете в виду тот бред, что провозглашают астрологи и гадалки? Что все мы были кем-то в прошлой жизни и будем кем-то в жизни следующей? А если вступим в противоречие с собственной кармой, то воплотимся в дерево, и из нас сделают табурет?

Профессор рассердился моей естественной реакции:

— Вздор! Смею вас уверить, никто и никогда в ином воплощении не оказывался деревом или собакой. Только человеком. Все свои жизни человек проживает в человеческом теле.

Если так пойдет, то он выгонит меня взашей безо всякой помощи. Что ж, терять нечего.

— Боже мой, да откуда вам знать? — не выдержала я. До меня начала доходить бесцельность встречи. — Оттуда еще никто не возвращался.

— Я, вы правы, не самый видный авторитет в этой области. Но моя коллега Долорес Кеннон пользуется авторитетом непререкаемым, а мы с ней хорошо знакомы. Она отдала этой проблеме много лет жизни, даже бестселлер написала, «Между жизнью и смертью» называется. Можете почитать на досуге, увлекательно. Так вот, она утверждает, что не встретила ни одного человека, у которого бы не было прежних воплощений.

— Но зачем ворошить прошлое? Тем более прошлые жизни? Из любопытства? — Мой психоаналитик прочно вбил мне в голову, что жизнь — это то, что мы имеем здесь и сейчас. Здесь и сейчас.

— Что вы! Нет. Как вы изволили выразиться, ворошить прошлое иногда нужно для того, чтобы избавиться от проблем, которые одолевают нас в настоящей жизни и которые не поддаются решению с помощью других методов.

— А что, бывает и такое?

— Сплошь и рядом. Человек ходит, ходит к психоаналитику, эффект кратковременный или же его вовсе нет, эффекта. А проблема корнями уходит в предыдущее воплощение, не каждый умеет ее там искать.

— А вы, профессор, вот конкретно вы погружались в свои прошлые жизни? — Мне стало любопытно.

— Да, разумеется. Как раз Долорес мне помогала. И это во многом способствовало пониманию моих насущных проблем.

— Да, но какие существуют подтверждения тому, что это не игра больного воображения? Где доказательства?

— Хороший вопрос. В одной из своих жизней я, как и вы, видел свой дом и местность, где я живу. Я пошел в библиотеку и прочитал, что действительно на этом самом месте в те времена находился рыцарский замок, который впоследствии был разрушен. И на старинных гравюрах, приведенных в книге в качестве иллюстраций, я узнал этот самый замок, и даже разглядел окно своей комнаты.

— То есть вы считаете, что я в том видео вправду разглядела свой дом из прошлой жизни? Что я когда-то жила в России?

— Пока я ничего убедительно вам сказать не могу. Надо работать. Если вы не против.

Ух ты! Я ничуть не против! Совсем наоборот, мне вдруг страшно захотелось побродить по прошлым жизням, покопаться в них, наплевав на заветы психоаналитика про здесь и сейчас.

— А когда мы сможем начать?

Мне представлялось, что профессор Шульц должен как-то подготовиться к работе со мной — «замечательным случаем», — собраться с силами и мыслями, наметить какой-нибудь план. Я была готова к тому, что он ответит что-то вроде «к Рождеству», но он сказал:

— Да вот прямо сейчас, если нет возражений.

И я почувствовала, что возражения есть. Я не готова. Это только в мечтах и на словах все казалось легким и желанным, а когда дошло до дела, то я не могла с уверенностью сказать, что хочу окунуться в прошлые жизни. Как знать, чем это может обернуться для меня в дальнейшем. Мой земляк Ницше был определенно неглупым человеком, а он утверждал: «Когда смотришь в бездну, бездна в это время смотрит на тебя». Хотела ли я, чтобы на меня смотрели из бездны? Не уверена. Ну снятся мне сны по ночам. Подумаешь, экая невидаль! Всем снятся. Я уже почти привыкла. А что со мной будет происходить после этих сеансов? Неизвестно.

— Сейчас? Вот прямо сейчас?

Я все надеялась, что Маркус Шульц оттянет удовольствие, но ему это и в голову не приходило, «замечательный случай» он не собирался упускать:

— Сейчас. Вы что-то имеете против?

Мне не хотелось признаваться, что я многое имею против. В самом деле: заморочила голову Клаусу Амелунгу, теперь приехала и заморочила голову профессору. Для чего? Чтобы напоследок сказать: «Ох, простите, что-то я не расположена сегодня…»

— Нет-нет. — Вероятность того, что Маркус Шульц сейчас откажется от меня, тоже не нравилась. — А что именно вы будете делать?

— Я использую регрессивный гипноз, если вы согласны…

Я, кажется, нащупала ниточку для спасения:

— Гипноз? Профессор, дело в том, что я очень много читала про гипноз. И про методику гипноза. Вы сейчас встанете у меня за спиной, будете монотонно считать, потом прикажете мне отклониться назад или в сторону и поддержите меня руками… Ну и так далее. А я вместо того, чтобы погружаться, буду думать о самой методике и о том, что последует дальше. Боюсь, у нас с вами ничего не получится.

— Ну надо же! Вы в самом деле много знаете, — удрученно заметил профессор. — Этого я не учел. Что же мне с вами делать?

Он казался искренне расстроенным. Расстроенным упущенным «замечательным случаем», собственным бессилием и тем, что не оправдал возложенных на него надежд.

— Вот что… — попытался он реабилитироваться передо мной, — вот что, раз уж у нас сегодня не получается с гипнозом, то позвольте я проведу обычный расслабляющий сеанс. В качестве компенсации, так сказать. Вы ехали сюда, волновались, устали. А я немного улучшу ваше самочувствие. Не волнуйтесь, ничего страшного, просто приятная процедура.

Что ж, от приятной процедуры в качестве компенсации я не буду отказываться.

Я опустилась в низкое кресло, попыталась расслабиться, вытянув вперед ноги, и закрыла глаза.

— Представьте себе что-нибудь очень приятное, расслабляющее, — попросил профессор. — Например, вы где-то на отдыхе. Вы сидите так же, как сидите сейчас… Что вы представляете?

— Я? Я представляю, что я в Гармише. Я приехала сюда покататься на лыжах…

— Хорошо. Расскажите, что вы видите вокруг себя, что чувствуете.

— Я здесь с сыном, он недалеко, играет в дартс. А я сижу у камина и смотрю на огонь. — Я действительно почувствовала расслабленность, приятную истому, голос мой стал медленным и ленивым: — Мы недавно вернулись с горы, и у меня в тепле горят щеки, но это очень приятно…

— Хорошо. У вас горят щеки. А руки?

— Руки нет, им просто тепло. Я чувствую в руках усталость после катания. И в ногах тоже.

— Хорошо. А что надето у вас на ногах? Вы чувствуете на своих ногах обувь? Может быть, это домашние туфли? Или кроссовки? Расскажите мне.

Я в самом деле почувствовала, что на ногах у меня мягкие и удобные кожаные ботинки. Почувствовала и рассказала.

— Хорошо. А теперь почувствуйте, что было у вас на ногах чуть раньше, на горе.

— На горе? На горе на ногах были лыжные ботинки. Они у меня очень хорошие, хоть уже и старые… Я чувствую, как ногам моим в них комфортно. И голеностоп прочно зафиксирован…

— Очень хорошо. А теперь почувствуйте на своих ногах другие лыжные ботинки. Они черные, неудобные, и вам с трудом удается передвигать в них ноги… Вы устали… Вы смотрите вниз и видите эти ботинки на ногах, подол платья и лыжи… Вы видите это, я знаю. Расскажите мне, что происходит вокруг вас. Что вы видите?..

И я снова, как в том сне, увидела и ботинки, и лыжи, и подол коричневого платья…

Я в старшем классе школы. Идет спортивный урок. Урок физкультуры. Уже конец зимы, но наш класс сдает какие-то тесты на лыжах. Эти тесты называются нормами ГТО. Каждый должен на время пробежать на лыжах три километра. Если я не уложусь во время, то мне поставят плохую оценку за спортивный урок, а мне важно, чтобы оценка была хорошей.

На улице оттепель, снег набух от воды и начал таять. Мы катаемся в городском парке, где по утрам и вечерам хозяева выгуливают своих собак. Почему-то за собаками никто не убирает, тут и там на вязкой, хлюпающей от воды лыжне лежат собачьи экскременты, размазанные тремя десятками предыдущих лыж. Но я не обращаю на это внимания, моя главная задача сейчас — уложиться в норму по времени.

Я ненавижу лыжи и ненавижу физкультуру, у меня всегда все плохо получается. Я не могу забраться по канату, плохо прыгаю через козла и сосиской вишу на кольцах. Я терпеть не могу, когда в тесной раздевалке переодевается сразу двадцать девчонок, толкающихся, орущих, задевающих меня локтями и подолами снимаемых платьев, встряхивающих перед моим носом тренировочными штанами. И нужно постараться занять место подальше от двери, потому что в прореху замочной скважины подглядывают мальчишки, подглядывают и гогочут за дверью. А после урока, когда все снова надевают платья, от двадцати разгоряченных девчонок пахнет потом и распаренными в резиновых кедах ногами. Мне кажется, что даже псиной пахнет лучше. Никаких душевых нет и в помине, да и перемена коротка, а после физкультуры чувство голода само толкает в столовку, где можно купить жаренный в комбижире пирожок.

Я ненавижу лыжи, которые утром нужно тащить с собой из дома в школу. В гнетущих утренних сумерках, в холод, нести с собой портфель, набитый учебниками и тетрадями, лыжи, ботинки и мешок со спортивным костюмом. Я всегда отстаю, меня никто не ждет, и к школе я приплетаюсь одна из последних, перед самым звонком. Я тащусь на заплетающихся ногах и согреваю себя мыслью о том, что зима, к счастью, не вечна, снег растает, а с ним уйдут и лыжи. Лучше уж канат и брусья.

Думая обо всем этом, я, как проклятая, двигаю прикрученные к ногам лыжи вперед. Как обычно, я в числе самых последних, большая часть учеников уже на финише. В придачу к этому сегодня я забыла дома свитер и занимаюсь спортом в школьном платье, которое будет мокнуть и вонять на теле до конца уроков.

— Арихина, шевели ногами! — раздается где-то впереди резкий окрик. — Спать дома будешь. Ну, давайте! Всего три паралитика остались, весь класс переодеваться ушел.

Впереди меня тяжело пыхтит толстый мальчик на красных лыжах. Его объемистый зад, обтянутый красными же тренировочными штанами, служит для меня ориентиром. За мной еле ползет одноклассница в шубе. Втроем мы, наверно, представляем собой жалкое зрелище даже для видавшего виды учителя физкультуры. Ему тоже хочется в тепло, попить чаю в учительской, а он вынужден мерзнуть в ожидании нас. Учитель с секундомером в руке подбадривает себя выкриками в наш адрес:

— Арихина, в кого ты такая? Брат твой сейчас первым пришел, сестра тоже молодец, а ты, как в семье не без урода! Поднажми, клуша!..

Я тяжело дышу, ничего не отвечаю. Пререкаться с учителями нехорошо. Да и в горле стоит тугой комок с привкусом крови, а сердце бьется, кажется, в центре головы. Нельзя отвлекаться на разговоры на финише, на финише, я знаю, нужно поднажать.

— Ну, святая троица, поднажали! Финиш близко!..

Когда я открыла глаза, то не сразу смогла понять, где нахожусь.

Никакой слякоти, никакой зимы. Я сижу в глубоком низком кресле, и ноги мои абсолютно свободны. На них нет никаких лыж, на них кроссовки моей любимой фирмы.

Напротив меня стоит немолодой мужчина и пристально, заинтересованно наблюдает. Это Маркус Шульц.

— Ну как? Что вы чувствуете, фрау Таня? Вам было неприятно происходящее?

Я чувствую усталость. Усталость и неопределенность собственного положения в пространстве и времени. Я только что была другим человеком и вот теперь снова начинаю быть собой.

Маркус Шульц поднял со стола небольшую черную коробочку и протянул мне:

— Возьмите, это диктофон. Я рекомендую вам еще раз послушать собственный рассказ. — Надо же, я даже не заметила, когда он его включил. — А в следующий раз принесете обратно.

Значит, будет и следующий раз? Значит, мы начинаем работу вместе? Неужели я наконец узнаю все тайны собственного существования? Наверно, так неправильно говорить. Ведь та девочка на лыжах — это не я. Но она чрезвычайно меня интересует.

— Фрау Таня, я должен на несколько дней уехать в Берлин, но вы не беспокойтесь. Я вернусь, и мы продолжим наши сеансы. Я вам сообщу, когда вернусь. Вы ведь не против? Уверяю вас, будут и приятные впечатления. И еще, после сеансов вы будете чувствовать усталость, может быть даже сильную. Я выделю вам гостевую комнату в моем доме, где вы сможете отдохнуть после сеанса. Или вы могли бы попросить кого-то привозить вас сюда и отвозить обратно домой, самой вам сразу после сеанса небезопасно садиться за руль. Сегодня был только маленький эпизод, и то вы утомлены.

— Да, хорошо, — согласилась я поспешно и рассеянно, мне хотелось поскорее остаться одной, осмыслить происходящее.

Профессору Шульцу, как видно, было не в диковину такое поведение пациентов: он не стал меня задерживать и проводил до двери.

Я возвращалась домой в Бремерхафен и не могла отделаться от мысли о той девочке. Она была близка мне, как никто другой. Казалось, даже Оливер, мой родной сын, не был мне порой так понятен. Я чувствовала ее, как никого прежде, как чувствовала себя. Отдавая отчет, что это все же не я сама, я сопереживала ей, жалела ее, тревожилась за нее.

Она была на несколько лет старше Оли, лет пятнадцати, и училась в школе. Учитель что-то говорил про ее брата и сестру, которые вроде бы учились с ней в одном классе. Получалось, что дети тройняшки, что ли? В моей голове, где-то далеко крутилось имя девочки, но я никак не могла ухватить его за ниточку, вытащить на поверхность. Какое-то простое и коротенькое имя. И фамилия Арихина.

Больше я пока не поняла ничего.

В Бремерхафене я поехала сразу в магазин, где Гюнтер не упустил случая с порога загрузить меня работой. Думать о девочке было некогда. Потом я готовила дома ужин, пыталась вникнуть в проблемы сына, рисовала вместе с ним какую-то карту для завтрашнего урока. Мысли мои то и дело возвращались в кабинет Маркуса Шульца, но я гнала их от себя. Для того чтобы прослушать запись на диктофоне, требовались спокойствие и одиночество.

Только когда Оливер улегся спать, я заварила чашку кофе, подобрала под себя ноги в «утиных» носках и приготовилась слушать.

Я слушала собственный рассказ снова и снова, снова и снова переживая вместе с девочкой унизительные минуты фиаско. Мне хотелось выдернуть девочку из собственного видения, прижать к себе, погладить по голове, но сделать это было немыслимо, невозможно. По щекам моим ручьем текли слезы.

— Мама, мамочка! Что случилось? У тебя что-то болит? Что-то с папой?

Оливер проснулся очень некстати.

— Нет, милый, все в порядке, — всхлипывая, попыталась успокоить я, — почему ты встал?

— В туалет. А у тебя свет горит. Нет, ты мне скажи, что случилось? — не собирался отставать сын. — Ты же никогда не плачешь, уж я-то знаю.

Он подошел сзади и крепко обнял меня тонкими тинейджерскими руками. От сына уютно пахло теплым, чистым телом. И печали мои сдались под его натиском, отступили на второй план. Здесь и сейчас. Здесь и сейчас.

Я неудобно изогнулась и обняла его в ответ. Он моментально прильнул ко мне, маленький и доверчивый, самый родной на свете.

Интересно, а какая мама у той девочки?

— Нет, ты мне скажи, — как заведенный, повторял над ухом Оли, — скажи мне, что случилось? Ты боишься ложиться спать?

— Нет-нет, я сейчас лягу. Все в порядке.

Маленький проныра разглядел диктофон на столе:

— Это диктофон, мама, я знаю. Ты привезла его сегодня от доктора. Ты поэтому плачешь? Из-за доктора?

— Не знаю, сынок, — призналась я. — Все сложно… Но я скоро все пойму и расскажу тебе, обещаю. А сейчас пойдем спать.

Сегодня мне впервые за долгое время хотелось поскорее заснуть. Заснуть, чтобы, возможно, побольше узнать о девочке, которой я была когда-то.

Шли дни, а Маркус Шульц не давал о себе знать. Я ждала. Не объявился он и через неделю. Я ждала.

Может быть, он передумал? Может быть, я совершила ошибку, когда не предложила ему оплату? Но ведь Клаус Амелунг говорил, что это будет бесплатно для меня? Я дважды хотела сама написать профессору на электронную почту, но так и не решилась: он же сказал, что пригласит меня. И не приглашал.

Это было удивительно, но и сны меня не тревожили больше. Так, нечто невнятное, не поддающееся запоминанию. А может быть, так и нужно? Я добилась своего: после сеанса гипноза я избавилась от мучительных снов, что еще нужно? Живи, Таня, и радуйся! Тогда отчего меня так гложет неизвестность? Отчего не дает покоя та незнакомая девочка? Должно быть, это неправильно, ведь, по большому счету, она — не я. Не я. Существуют только здесь и сейчас. Возможно, стоило проконсультироваться с моим прежним психоаналитиком, но, честно говоря, было банально жалко денег. Попробую разобраться сама.

В один из мрачных сентябрьских будней мы с Эрикой шли по набережной в сторону «Колумбуса». Шли и болтали о своем, женском: о мелких неурядицах, выросших счетах, распродажах, когда перед собой я внезапно увидела Клауса Амелунга. В одиночестве он двигался нам навстречу. Я обрадовалась его появлению просто так, безо всякого повода. И по поводу тоже: я могла узнать у него что-нибудь про Маркуса Шульца. Нацепив на лицо самую радушную из своих улыбок, я приготовилась сказать Эрике, что немного задержусь, но доктор Амелунг всего лишь равнодушно мазнул по мне взглядом, вежливо поздоровался в ответ на мое приветствие и прошел мимо. Мне показалось, что он даже сердит на меня. Господи, не иначе все-таки дело в том, что я не заплатила профессору за сеанс! Похоже, я неправильно поняла доктора Амелунга. Должно быть, речь шла не о полностью бесплатных сеансах, а только о значительной скидке. Получалось, Клаус Амелунг нашел для меня редкого специалиста, договорился, а я не захотела платить. Как тут не быть сердитым. Глупая радушная улыбка абсолютно некстати прилипла к моему лицу, я так и стояла, улыбаясь.

— Таня, кто это? — с многозначительным интересом вопрошала Эрика.

Если я отвечу «один судебный бихевиорист, с которым я недавно ужинала», то расспросам не будет конца и края.

— Это папа одноклассницы Оливера, — ответила я, пытаясь спрятать улыбку.

— Шикарный мужик! На Тиля Швайгера похож, — вынесла Эрика вердикт. — Шикарный. У тебя с ним что-то было?

Да уж, глаз у нее наметанный.

— Ничего не было, это просто папа одноклассницы. Мы просто знакомы, и все.

Я с сомнением пожимаю плечами — доктор Амелунг, на мой взгляд, не тянет на киношного красавчика Швайгера.

— Но он тебе нравится? — допытывалась коллега. Отношения полов всегда вызывают у нее самый живой интерес.

— Нравится? Не знаю, может быть. — Я снова пожала плечами, не в силах определиться с ответом.

— М-да, — вздохнула добрейшая Эрика, — увы, Таня, тебе не сюда.

— Что ты имеешь в виду?

— Не твой фасон. Точнее, ты не его фасон. Такие, как он, предпочитают молоденьких курочек, а ты уже наседка.

— Сама ты наседка, — обиделась я. Зачем колоть глаза тем, что мне и самой прекрасно видно? — Или ты считаешь меня старой?

— Не обижайся, посмотри трезво, — примирительно отозвалась Эрика, — для него ты уже вышла в тираж. Я не считаю тебя старой, с высоты собственного возраста я даже завидую твоей молодости, Таня. Но он, поверь, будет думать о тебе как о старой и бесперспективной. Как товар на сейле со скидкой семьдесят процентов: пользоваться можно, но уже без восторгов, втихаря. В части секса, разумеется.

— А в других частях? — Я даже рассмеялась в ответ на сентенции коллеги.

— А в других частях он и думать не станет, — отрезала та. — Единственное, что возможно в такой ситуации, — это одноразовый секс. Но тебя, моя девочка, он не интересует, уж я-то знаю. Тебе нужно, чтобы навсегда и чтобы он любил Оливера.

Что ж, она права, в таких вопросах Эрике нет равных. Не зря же она считается у нас в магазине главным специалистом по любовным романам.

Не то чтобы я имела виды на доктора Амелунга, но настроение мое, и так двусмысленное, стало после этого откровенно паршивым.

На другой день мы с Оливером решили устроить себе маленький праздник и поехать куда-нибудь поужинать. Я предложила заведение Питера, тем более что еще раньше пообещала сыну сводить его туда. В этом не было ничего опасного для моего душевного равновесия — доктор Амелунг на неделе должен ночевать в Бремене.

У Питера было тихо и малолюдно, но сам он находился за стойкой.

— Добрый вечер, фрау Таня, — радушно поприветствовал он, — рад снова видеть вас у себя. Этот прекрасный юноша ваш сын?

В ответ на прекрасного юношу Оли залился краской удовольствия.

— Я Оливер, — важно представился мой мальчик.

— А я — Питер. Ты можешь так меня называть. Меня все так зовут.

И Оли польстило, что ему разрешил называть себя по имени такой взрослый и крупный мужчина.

Мы сели в уголке, на то же самое место, где ужинали с доктором Амелунгом. Я заказала себе порекомендованный в прошлый раз «шницель от Питера» и вопросительно взглянула на Оли.

— А вам, молодой человек? — осведомился Питер. — У нас есть специальное детское меню, но я даже не решаюсь его предлагать почти взрослому мужчине. Но, впрочем, если вы хотите…

— Я буду мясо, большой кусок, — заявил Оливер, никогда раньше не отказывавшийся от детского меню — в нем почти всегда попадались заманчивые предложения.

— Браво, молодой человек! — похвалил его выбор Питер. — Тогда специально для вас я собственноручно приготовлю фирменный шницель.

— А для мамы? — Верный Оли не бросит в беде.

— Ну что ж, и для мамы тоже приготовлю собственноручно.

— Мама, сос…соб…собственноручно — это круто? — уточнил сын, когда большой Питер важно двинулся на кухню.

— Еще бы! — подтвердила я.

Все было прекрасно. И настроение, и атмосфера, и фирменный шницель. Мы с Оли уплетали за обе щеки, когда открылась входная дверь, и на пороге возник собственной персоной Клаус Амелунг. От неожиданности я чуть не подавилась мясом.

— Покормишь? — устало спросил доктор Питера, вяло хлопнув по приветственно вытянутой руке.

— Так и быть, садись, бродяга, — трубно проурчал хозяин заведения и еле заметно кивнул головой в наш уютный уголок.

Доктор проследил взглядом за этим кивком и увидел нас. И хотя его лицо не выразило никаких эмоций, тем более радости, он прошел через зал, остановился напротив и поинтересовался:

— Вы не возражаете, если я присяду? Добрый вечер, фрау Таня. Добрый вечер, Оливер.

Я, например, возражала: очень мне нужно, чтобы за ужином я думала не о вкусе блюда, а о том, насколько элегантно я его поглощаю. Оливер тоже не был в восторге: папа Агнет вызывал у мальчика чувство скованности и неудобства.

— Разумеется, присаживайтесь, — с милой улыбкой ответила я. — Добрый вечер, доктор. Как поживаете?

Возможно, мне не следовало задавать этот вопрос. Доктор был весь каким-то помятым, несвежим и выглядел на все свои годы полностью, то есть плохо выглядел. Мешки под глазами, пробивающаяся щетина на лице, глубокие морщины поперек лба и от носа книзу. Дураку ясно, что поживал он сегодня так себе. Да я и не стремилась вдаваться в подробности его жизни, просто дань вежливости.

— Спасибо, фрау Таня, хорошо, — вежливо соврал Клаус Амелунг.

Ну и какого черта он к нам подсел, спрашивается? Я вру, он врет, ребенок в напряжении.

Подошел Питер, принес доктору большущую тарелку, доверху наполненную едой.

— На, подкрепись чуток, — ласково призвал он доктора к трапезе, — со вчерашнего вечера, поди, не ел ничего.

— Спасибо, друг, — с усталой благодарностью отозвался доктор, — пойду тогда руки помою.

— Совсем вымотался, бедняга, — кивнул Питер вслед удаляющемуся доктору, — почти неделю с нашими, местными сыщиками работает, даже в засаде сидит. Поесть некогда. И это называется командировка в родной город, домой…

Большой Питер жалостливо вздохнул, а я начала кое-что понимать. То есть я совсем перестала понимать: если доктору Амелунгу так плохо, то зачем он к нам-то сел? Я ему неприятна, мой сын, надо полагать, неинтересен. Зачем? Ужинал бы себе в гордом одиночестве, тишиной наслаждался.

Доктор вернулся, без лишних разговоров приналег на еду. У меня же аппетит пропал, да и шницель остыл. Оливер вяло возил кусок мяса по тарелке. Пришло время прощаться и уходить. Но не случайно же он сел за наш столик. Может, просто не хотел оставаться один со своими мыслями? Я никак не решалась закончить наш ужин, а молчание становилось все томительнее.

— Фрау Таня, почему вы прекратили визиты к Маркусу Шульцу? — внезапно спросил Клаус Амелунг, не переставая жевать.

Я удивилась:

— Профессор Шульц обещал со мной связаться, но так и не связался. Должно быть, я виновата, я не оговорила с ним материальную сторону вопроса…

— Глупости, — бесцеремонно прервал меня жующий доктор, — как раз таки материальная сторона была решена изначально: вы оба извлекаете пользу из сеансов, вот и все. Профессор дважды написал на вашу электронную почту с приглашением приехать, но вы не ответили. Почему?

— Я ничего не получала, — растерялась я, — я просматриваю почту каждый день.

Как же так? Я не могла проглядеть, не такая уж обильная у меня переписка. Должно быть, профессор ввел в заблуждение Амелунга.

Громко звякнула вилка, уроненная на пол Оливером. Оли быстренько, мышонком скользнул под стол, долго там возился и вылез красный как рак. Я почувствовала неладное, но еще раньше заподозрил неладное доктор Амелунг.

— Молодой человек, вы не хотите нам ничего сказать? — строго спросил он, укладывая на тарелку столовые приборы.

Оли покраснел еще больше, словно отварная свекла, как птенец втянул голову в плечи. Мы с доктором молчали в напряженном ожидании.

— Мама плакала, — пискнул Оливер, и на глаза его навернулись слезы.

— Не реви, объясни внятно, — скомандовал доктор.

Я рванулась было на защиту сына, но доктор сделала неуловимый пас рукой, осадив, вернув меня на место.

— Мама вернулась от этого профессора и потом плакала, — всхлипнул Оливер, — долго плакала, всю ночь.

— Оли! — воскликнула я так громко, что в нашу сторону обернулись все присутствующие в пабе.

Доктор снова сделала жест, призывающий меня успокоиться.

— Мама, я не хотел, чтобы ты волновалась. Я увидел в почте письмо от профессора и стер, и второе стер. А больше он не писал, я каждый день смотрю. Я хотел как лучше, чтобы все было хорошо.

Оливер не поднимал на нас глаз от тарелки.

Для меня это было ударом. Я всегда считала, что мы полностью доверяем друг другу и у нас нет друг от друга секретов. И понимала умом, что он хотел как лучше, мой сын, и отругать тоже хотела. Я давно, заранее, готовила себя к тому времени, когда ребенок вырастет и его взгляды не будут совпадать с моими, его желания пойдут с моими вразрез. Когда-нибудь он перестанет быть таким открытым, как сейчас, его поступки выйдут из-под моего контроля. Но не думала, что это наступит так быстро.

Я приготовилась было заплакать от беспомощности, но доктор Амелунг не дал мне такой возможности:

— Фрау Таня, вы не хотели бы куда-нибудь отойти? Например, в туалет? — предложил папа Агнет.

— Я не хочу в туалет. Зачем? — упрямо возразила я.

Я не собиралась оставлять провинившегося сына один на один с Амелунгом. Что он себе воображает? Что имеет право вмешиваться в дела другой семьи? В конце концов, если кто и имеет право вправлять Оливеру мозги, то это я, а никак не чужой дяденька. Я лучше знаю своего мальчика, у меня есть к нему свои подходы…

— Не знаю зачем… нос напудрить, в зеркало посмотреть. — Доктор начал терять терпение. Еще бы, когда он сюда шел, то наверняка не собирался решать чужие проблемы.

— Иди, мам, — обреченно подтвердил Оливер, — иди. Мы пока поговорим.

Я внимательно заглянула сыну в глаза, не уверенная, что должна его сейчас покидать. Но Оли только подтвердил взглядом, что все в порядке и мне лучше оставить их вдвоем.

Я повиновалась. Но отошла не в туалет, а к аквариуму у входа, чтобы не терять из виду происходящее за столом. Я успела рассмотреть в подробностях всех рыб и все водоросли, пока Оливер не окликнул меня, призывая вернуться.

Вопреки моим опасениям, Оли не ревел и даже не выглядел расстроенным. Наоборот, весь вид его провозглашал довольство жизнью и полное понимание ситуации.

— Мама, — торжественно возвестил он, — мы с доктором считаем, что тебе надо ходить и лечиться у этого профессора. Раз он может тебе помочь, то ты должна воспользоваться предоставленным шансом.

Старательно выговорив фразу, Оливер вопросительно посмотрел на папу Агнет. Клаус Амелунг одобрительно кивнул.

Должно быть, моему ребенку действительно не хватает общения со взрослым мужчиной.

— Мамочка, ты извини меня, я больше так не буду, — пропищал сын уже от себя лично.

И я успокоилась. Его любимое «я больше так не буду» говорило мне много больше, чем что-то там о предоставленном шансе.

На прощание я, не выдерживая, поинтересовалась как бы между прочим:

— Герр Амелунг, почему вы не сказали мне про профессора Шульца вчера, у «Колумбуса»? Мы ведь могли сегодня и не встретиться. Это так, случайность.

— Почему? — Клаус Амелунг, кажется, удивлен моему вопросу, для него былая невежливость словно само собой. — Наверно, профессиональная привычка. У меня своеобразная профессия, люди не всегда хотят афишировать знакомство со мной. Я поэтому редко здороваюсь первым, только отвечаю на приветствия. А вы, фрау Таня, не выказали желания общаться.

Ах да, оказывается — сама виновата! Все-таки он сноб и фанфарон. Надутый психиатрический индюк.

— Я рад снова видеть вас, Таня, — приветствует меня профессор Шульц. — Рассказывайте, как ваши дела. Как ваши сны?

— Плохо мои сны, профессор, — с виноватой улыбкой я развожу руками, — после нашей прошлой встречи мне ничего внятного не приснилось. Так, смутные видения.

— И о чем это говорит, как вы думаете? Не о том ли, что мы на правильном пути?

Я снова в кабинете профессора Маркуса Шульца. Сегодня он обещает расправиться с другим моим ярким сном. Сюрреалистическим сном о толпе на дороге.

Я по заданию профессора, как и прошлый раз, чувствую свои ноги, обувь на ногах и погружаюсь в транс.

Мы живем на даче, я и Кира. Почти все лето вдвоем. Да нам никто и не нужен, у нас полное взаимопонимание. Родителям ни к чему знать, что мы спим почти до обеда, играем в карты и ложимся за полночь. Никакого режима.

Дача наша не дача, а так, одно название. Маленький щитовой домик на одну комнатку с кухней. В комнатке старинный платяной шкаф и две наших кровати на панцирной сетке, да резное старинное кресло, в котором Кира читает в дождь французские романы. На кухне дровяная печь с плитой и обеденный стол. Печь нещадно дымит, когда Кирочка пытается ее растопить, поэтому обычно обед готовится на улице, на керосинке. Электричества-то у нас нет, обещают провести только когда-нибудь. Мне очень нравится смотреть, как Кира разжигает керосинку, как мерцает в слюдяном окошечке нервный огонь от фитиля, мне нравится запах, и даже косматый чад. Но больше всего мне нравится, когда Кира варит на керосинке варенье из клубники и сладкий ягодный запах смешивается с запахом керосина. В большом алюминиевом тазу творится форменная ягодная революция: сироп неспешно побулькивает, и клубничины, увлекаемые неведомой силой, грузно переворачиваются с боку на бок, уходят на дно, а другие, их замещая, всплывают на поверхность. Но самое привлекательное не это, самое привлекательное в варенье — пенки, которые, я точно знаю, достанутся мне на куске черного хлеба. Пенки нежно-розовые, зефирные, ложечкой снимаются с поверхности варева и складываются на блюдце. Я немытым пальцем залезаю в блюдце с пенками и с упоением облизываю то, что налипло на грязный палец. Если пенки на блюдце расшевелить, то на донышке показывается темный красно-коричневый сироп.

Для керосинки нужно топливо, и мы с Кирой ходим за ним «на большую дорогу» по понедельникам. Керосин отпускают раз в неделю, и керосиновоз останавливается далеко, на центральной улице. Кира достает из сараюшки тачку, смастеренную папой из старой детской коляски, загружает в нее пустые керосиновые канистры, и мы отправляемся в дальний поход. Приходить за керосином нужно заранее, а то может и не хватить. Мы каждый раз торопимся, но никогда не получается быть в первых рядах, живая, шевелящаяся очередь возникает перед нами из-за поворота. Так как мы торопимся, то я частенько забываю дома панамку, и Кира заботливо навешивает мне на голову лист пыльного придорожного лопуха. Сидеть с лопухом на голове неловко — я постоянно привлекаю внимание смешливых дяденек в заношенных тренировочных брюках, заботливых бабулек в ситцевых халатах, что умильно дразнят меня лопушком, гномом и прочей ерундой, — поэтому я улучаю момент и скидываю вялый, подсохший на солнце лопух вниз, в канаву. Кира беззлобно бранится и напяливает мне на выцветшие волосы новый лопух, а я снова выбрасываю. Время течет медленно, потому что Кира запрещает выбегать на дорогу, можно только спокойно сидеть, ни в коем случае не спускаясь вниз, к воде. Я знакомлюсь с девочкой, как и я пришедшей с мамой за керосином, но девочка оказывается совершенно неинтересной. А может, это я неинтересная. Остается только развесить уши и внимать взрослым разговорам. Ничего примечательного: коровий навоз лучше куриного, на станции продают по выходным цыплят, помидоры в парнике нужно опылять кисточкой, продается рассада капусты, в поселковом магазине есть неплохие канистры под воду, молочницы распоясались с ценами на сметану.

Поселковый магазин и молочницы — это отдельный разговор, это гораздо увлекательнее, чем керосиновые бдения на жаре. Я стараюсь никогда не пропускать походов туда.

До поселка топать два километра. Я не понимаю, сколько это именно, но отлично знаю дорогу. Сначала полем, потом лесной дорожкой, мимо старого садоводства — и вот мы в поселке. Тут живут круглый год, в толстых бревенчатых домах, потемневших от времени, скрытых за старыми, корявыми яблонями, расцвеченных веселыми палисадниками. Тут пахнет цветами и навозом, молоком, березовыми дровами и дегтем, тут резвятся тощие котята под присмотром драных уличных кошек, лают, высовываясь из будок, Шарики и Жучки. Здесь жизнь основательная, прочная, не то что у нас, летних вертопрахов. Здесь, если тихонько прокрасться к сараю, можно увидеть через дверь полускрытую в темноте хлева пузатую корову с неестественно большими ушами и неприличными розовыми сиськами. Здесь на каждом шагу попадаются сокровища вроде оброненной с лошадиной ноги подковы, колосков овса, поплавка от удочки, и даже можно найти сорванное ветром пустое птичье гнездышко, сухое и хрупенькое.

Пока Кира берет молоко, мне разрешают поиграть с котятами, царапучими и злыми. Я иду в своих желаниях дальше и безо всякого спросу решаюсь погладить собаку, разомлевшую от жары, словно неживая лежащую у будки. Я подхожу, присаживаюсь на корточки и осторожно опускаю руку на лобастую голову. Собака не шевелится, только лениво открывает и снова закрывает глаза, и я принимаюсь медленно водить ладонью по короткой, жесткой шерсти. Собаке быстро надоедают мои ласки, она, протяжно вздохнув, садится и принимается оголтело трясти головой. В такт движениям головы бодро звякает пристегнутая в ошейнику цепь, и этот звук кажется мне музыкой. Эх, мне бы такую собаку на цепи!

И в магазине тоже красота!

Мы приходим в магазин в обеденный перерыв, занимаем очередь и ждем открытия. Очередь в магазин стоит всегда, потому что летом к своим, поселковым, обильно прибавляются дачники со всей округи. Ровно в два рассредоточившаяся очередь выстраивается под дверью, напоминая собой лягушачьего головастика: у самой двери плотная и кучная, она вытягивается к концу и мерно шевелит хвостиком. Мы с Кирой обычно толпимся в голове, на крыльце. Я люблю стоять под дверью, потому что здесь сильней всего толкаются, прижимая меня объемными и худыми бедрами, штапельными или ситцевыми, наступая на ноги кирзовыми сапогами, сланцами и разношенными туфлями. Я в азарте толкаюсь в ответ, безнаказанно и с удовольствием работаю локтями, наступаю на ноги и даже по-тихому плюю пониже взрослых спин. Кира старается оберегать меня от натиска, прижимает к своему теплому по-родному пахнущему боку.

Вот мы толпой вваливаемся в торговый зал, и сразу становится скучно. Везет, если отпускают сразу два продавца, тогда очередь идет быстро.

Мне скоро надоедает торчать возле Киры, и я отправляюсь изучать закоулки деревенского магазина. Крепче всего, разумеется, я прилипаю к стеклянной витрине с конфетами, воображая их вкус у себя во рту, мечтая о заветных красочных фантиках от дорогих шоколадных, из которых мог бы получиться великолепный секретик. Я знаю, что Кира обязательно мне что-нибудь вкусненькое купит. Не дорогих шоколадных, конечно, но «подушечек» в толстом бумажном кульке обязательно. Потом я перемещаюсь поближе ко входу в подсобку и засовываю туда свой любопытный нос. В подсобке принятая стеклотара штабелями в ящиках, швабры с тряпками, мешки с сахаром, коробки с макаронами. Здесь на коробках живет вечно сонная рыженькая магазинная кошка, сытая и гладкая.

— Вера! Верушка!

Это кричит на весь магазин потерявшая меня в толпе Кира.

Кира от походов в поселок устает, на обратном пути мы останавливаемся отдохнуть в теньке. Мне же совсем не тяжело, я бы еще раз могла добежать до поселка, становится жалко Киру, и я забираю у нее одну сумку, ту, что полегче. С сумкой идти гораздо тяжелее. Так мы и плетемся домой, волоча доверху набитые сумки.

По выходным мы встаем рано, надеваем на меня чистое платье, заплетаем косы и убираем подальше наши карты, потому что в выходные приезжают родители.

Мама не любит дачу, потому что «нет удобств» и спать приходится в тесноте — я с Кирой, а папа с мамой. И керосинку мама не любит. А еще мама терпеть не может комаров, которых вечерами слетается целая уйма.

— Зачем вы участок взяли, раз никому не нужно? — каждый раз удивляется Кирочка.

— С ума сошла? — каждый раз с возмущением отвечает мама. — Да за них драка была, за эти участки!

Я рисую себе в голове красочные картины того, как мама дерется за участок. Она бьет их всех кулаком в нос, лупит ладонью по голове, таскает за волосы, лягается и плюется. И побеждает.

Папа обычно остается на ночь, даже если мама вечером уезжает. Папа любит нашу дачу. И тогда мы в воскресенье утром идем с ним на озеро и делаем вид, что ловим рыбу. Рыба в нашем озере не водится, только ерши и мальки, но мы все равно сидим с удочками на берегу, отгоняя комаров, хлопая себя ладонями по рукам и шее.

Маму я очень-очень люблю, но боюсь. Боюсь ее недовольства мной, хочу специально для нее быть всегда и во всем первой, но почти никогда у меня это не получается. Если честно, то я даже маминых объятий боюсь, жестких и острых, угловатых, в пику мягкому и теплому бублику объятий Кирочки.

Мама говорит с неодобрением, что я всегда оказываюсь не в том месте, а папа называет это «грею уши». Я действительно часто слышу то, что мне и знать-то противопоказано.

— Кира, ну разве Верка моя? — с огорчением и сомнением спрашивает мама Кирочку в то время, как я тихонько играю с пупсиком за спинкой дивана. — Она же совсем иная, не в мою породу и не в Николая. Сидит, как совенок, одна с книжками. Дети играют, а она сидит и молчит. Помнишь, Николай вел их из сквера, а она по дороге валенок с ноги потеряла, и даже не пискнула? Так и шла, буквы бубнила, пока какая-то женщина их не догнала и не отдала валенок. Ты можешь себе представить, чтобы кто-то из детей валенок потерял и не заорал?

Дети — это имеются в виду мои брат и сестра. Гулять нас водили всегда в сквер, недалеко. По дороге все стены завешаны афишами, красными и синими, с объявлениями о концертах, киносеансах, лекциях. Буквы в афишах крупные, четкие, и я старательно выбирала знакомые, пока брат с сестрой пели или толкались на ходу.

— Мариночка, зато она уже читать пытается, первая, — примирительно успокаивает Кира. — Она ведь все буквы знает.

— Ох, читать все научатся рано или поздно. Сейчас безграмотных нет. А вот что она с детьми плохо ладит, так это меня беспокоит.

— Да ладит она, ладит. Только ее Надюшка под себя подминает, а ей хочется быть первой. Не получается первой, вот она в сторонку и уходит.

— Я и говорю, не наша порода. — Мама продолжает в шутку, игриво: — Кир, а может быть, у меня все-таки двое детей было, а третьего мне в роддоме подбросили, а?

— Ну и дурища же ты! — не выдерживает Кира. — Как такое сказать-то можно про собственное дитя? Да они же все трое на одно лицо, не отвертишься.

А вдруг я в самом деле подкидыш, чужая девочка? Меня моя другая мама потеряла, настоящая. Та мама плачет, она добрая и очень грустная и ищет меня, ищет…

Этот разговор я давно слышала, еще когда маленькая была. Еще когда и дачи не было.

А сейчас я большая, уже в школу хожу. Только у нас сейчас каникулы. Мои брат с сестрой в пионерском лагере, а я с Кирой на даче. Я им завидую немножко, мне кажется, что в лагере у них какая-то особенная жизнь, полная событий и приключений. Нет, у нас с Кирой тоже события и приключения, но там, в лагере… Ах!

Меня в лагерь больше не пускают, я только один раз была. Поселили нас, много-много девочек, в одной большой комнате, где одни кровати рядами и тумбочки, больше ничего нет. Вставать в лагере надо очень рано, умываться быстро, а вода холодная. Потом линейка, завтрак, физкультура, кружки. Ничего интересного, все только торопятся, толкаются, дерутся, а ночью пукают и плохо пахнет. Брат с сестрой как-то все и везде успевали, а я нет. Несколько дней я терпеливо ждала, когда же начнутся приключения, а они все никак не начинались. Я скучала по маме с папой, по Кирочке, по дому, а приключения не начинались. Тогда я взяла и ушла из лагеря и поехала домой. Сначала я шла пешком до станции, потом долго сидела на перроне — электрички все не шли и не шли — и домой добралась только к вечеру. Меня уже искали. Пила пахучие капли Кира, утирала глаза платком мама, папа кричал по телефону. Вместо того чтобы похвалить, что я так хорошо нашла дорогу домой, обрадоваться и обнять, на меня набросились, отругали и даже поставили в угол. Вот так.

Поэтому этим летом я на даче с Кирой, а брат с сестрой снова в лагере. И мне снова кажется, что там, в лагере, за каждым кустом приключения, но я их лишена…

После сеанса я чувствую себя выпотрошенной и разбитой, меня упорно клонит в сон. И я благодарна профессору за предусмотрительно отведенную для меня гостевую комнату. В этой комнате аккуратная односпальная кровать с сентиментальным розовым покрывалом, столик с чайником и кофеваркой, свой санузел. На прощание профессор снова вручает мне диктофон и сообщает, что не нужно искать его, когда я соберусь уходить, можно просто уйти, прикрыв за собой дверь. Велика вероятность, что мне не захочется общаться.

Я ложусь на кровать, закрываю глаза и затихаю. Я не сплю, просто дремлю. И где-то на самом краешке забвения, погружаясь в сон, снова чувствую ту девочку, которой я была когда-то. Или не была?.. Или не я?.. Ведь есть только здесь и сейчас. Здесь и сейчас…

В день, когда она родилась, радовался, казалось, весь город. В газете «Вечерний Ленинград» даже поместили заметку о том, что такого-то числа в родильном доме имени Снегирева у работницы ленинградской фабрики по производству клеенки и сотрудника Института текстильной промышленности родилась тройня, две девочки и мальчик, молодая мама и младенцы чувствуют себя хорошо, молодой папа счастлив.

Выписку тройни из роддома снимала «Ленинградская кинохроника», и сюжет крутили потом в кинотеатрах. Дотошные корреспонденты даже съездили на работу к молодой матери, пообщались с коллегами. Перепуганный визитом директор фабрики тоже делал счастливое лицо и сдуру пообещал предоставить молодой семье отдельную квартиру. Пока же из средств профсоюза в подарок новорожденным были куплены в «Детском мире» на Желябова три кроватки и похожая на океанский лайнер огромная коляска. Колясок для троен не выпускали, только для двоен, и дети вынуждены были с младенчества привыкать к единению и тесноте.

Дело с квартирой оказалось долгим, и из роддома Марина и Николай Арихины с тремя безымянными малютками отправились в коммуналку на Ракова, по месту прописки.

Две комнаты в отличной малонаселенной коммуналке достались Николаю после родителей. Там же в квартире проживали еще две семьи, состоявшие из одного человека каждая. В одной комнате жила старая большевичка Александра Тихоновна, а в другой — учительница вечерней школы Кира. В общем, сказка, а не коммуналка. Александра Тихоновна, правда, после смерти Колиных родителей встала на дыбы: нечего молодой паре две комнаты занимать, хотела одну оттяпать для подруги по большевистскому подполью, но Марина была уже на сносях, и дело застопорилось. А когда Марина вернулась из роддома с таким богатым приплодом, то вопрос отпал сам собой, к величайшей печали адепта Маркса и Энгельса. Понятное дело: мечтала получить в соседки соратницу по борьбе, а получила троих орущих высерков.

Но сильно печалилась не одна Александра Тихоновна, лила горькие слезы и молодая мать. Еще во время беременности она понимала, что дело нечисто и одним ребенком она не отделается — пожилая акушерка ясно слышала биение двух сердец, — но надеялась, что, может быть, как-то обойдется. А когда детей оказалось трое, то впала в настоящую депрессию и подумывала о том, как бы оставить в роддоме хотя бы одного. Только вот выбрать не могла. По всему выходило, что оставить надо бы одну девочку, только вот какую, если обе на одно личико, красненькие и сморщенные? Пока Марина думала-гадала, поднялась свистопляска с газетами и киностудией, да и Николай никогда не позволил бы, так и выписались вчетвером.

— Ну зачем мне столько? — рыдала Марина на плече у Киры. — Куда я их дену? Я и одного ребенка хотела не сейчас, а попозже, а их вот три. Стыдно сказать, как свиноматка какая-то.

— Ты что, ненормальная? — гневно утешала Кира, оглаживая молодую мать по плечам. — Да другие бабы за счастье бы почли! Дети здоровые, замечательные дети, а ты их на помойку выбросить мечтаешь!

Кирочка вышла замуж перед самой войной, муж ее погиб на фронте, и никого у нее не осталось. Да и шансов второй раз заневеститься не осталось тоже: мало того что нехороша собой, когда вокруг столько привлекательных баб-одиночек, так еще в блокаду застудилась по— женски и детей иметь не могла. И где ей было знакомиться, если вся личная жизнь крутилась вечерами в кино да на танцах, а у нее в это время самая работа в вечерней школе. Можно было бы с учениками шуры-муры водить, но тут у Киры существовали принципы — на работе ни-ни.

— Да как я справлюсь с ними одна? — в голос рыдала Марина.

— Справимся как-нибудь.

Марина Львовна была родом из Западной Белоруссии, бывшей до войны Польшей, там жили ее родители, работали в Бресте в артели. А Марину после школы позвал к себе мамин брат, прочно обосновавшийся в Ленинграде врач. Несколько лет до замужества Марина жила у дядьки, училась в институте. Спала в проходной комнате, бегала по магазинам, стирала на всю семью, полы мыла, но не жаловалась. В дядькиной семье относились к ней по-доброму, да и не каждому такое счастье — даром крыша над головой. Только, ясное дело, растить ее детей дядька с женой не собирались. И родители Маринины не помощники, у них своя работа, хозяйство, младшие дети.

— Их же как-то назвать надо, троих-то… У-у-у… Хлюп…

— И назовем, безымянными не останутся.

Обалдевшему от свалившегося мощного счастья Николаю было все равно, как называть наследников, любое имя хорошо. Марине же хотелось нечто красивое, элегантное, стройное. Например, Стелла, Инга и Жюльен. Но мудрая Кирочка вовремя отговорила. Тогда порешили на Вере, Надежде и Любомире. Достаточно стройно и где-то тоже элегантно.

Хоть и ревела от беспомощности, но к материнству Марина практически была подготовлена неплохо. С детства мать с отцом рано утром уходили на работу, а на ней хозяйство, четверо младших детей плюс огород и скотина. Детей накормить, задницы всем подтереть, моськи умыть, следить, чтобы не расшиблись и не голосили. Только вертись юлой. Если бы не мамин брат — долгих лет ему жизни! — до сих пор бегала бы с сопливой тряпкой, носы утирала.

Но отсюда же росли ноги полной Марининой моральной неготовности быть матерью. Не нагулялась еще, на танцульках не навальсировалась, свободной жизнью не нажилась. Она и замуж бы так скоро не выскочила, да только у дядьки в проходной, да у корыта — не об этом она мечтала. Мечтала Марина Львовна строить коммунизм, развивать социалистическое хозяйство, поднимать легкую промышленность. Окончив текстильный институт, пошла на фабрику по производству клеенки технологом, стала отличным специалистом, на доске почета висела. Поэтому и на работу она вернулась из декрета при первой же возможности. Детей хотела было отдать в ясли при фабрике, да как их троих до яслей каждый день дотащишь? Выручила ангел-хранитель Кира, сама вызвавшаяся в няньки: в яслях только болеть будут, по очереди и все вместе. Днем Кира сидела с детьми, а вечером, когда возвращалась Марина, шла в школу на уроки. Учебную нагрузку пришлось взять по минимуму, да что поделаешь, всех денег не заработаешь.

Квартиру обещанную все не давали, хоть и не отказывали. Дети росли. Их уже невозможно было удержать в комнате, открывали двери и рассыпались горохом по коридору, в кухне мельтешили. Тут уж не выдержала старая большевичка Александра Тихоновна, маявшаяся мигренями от вечного визга и топота шести маленьких ножек. Она надела костюм, нацепила ордена с медалями и пошла на прием к директору Марининой фабрики. Это куда же годится, что же делается в социалистическом государстве, что многодетной семье три года квартиру выделить не сподобятся? Дети-то, они кто? Цветы жизни они, вот кто! Будущие строители коммунизма в отдельно взятой стране, борцы с мировой буржуазией и капиталистическим мракобесием. Против борьбы с мировой буржуазией директор фабрики пойти никак не мог, не решался, и дополнительная угроза обратиться за помощью в райком партии возымела действие — квартира семье технолога Арихиной была в райсовете выбита.

Марина с Николаем прыгали до потолка от счастья, квартира была всем квартирам квартира. В райсовете тоже с ордерами на жилье негусто, очередь на годы вперед стоит, и многодетные в том числе. Ордер случился только на пятикомнатную квартиру в новом, уже прозванным хрущевским, доме в районе Ульянки. Не по чину, разумеется, такие хоромы молодой семье, да пусть уж живут, вдруг опять рожать надумают. Практичная Кира, правда, выразила сомнения — можно ли жить в комнатках размером с вагонное купе, но не была услышана.

Эйфория прошла быстро. Ехать на окраину города, в богом забытую Ульянку, где и детских садов еще не понастроили, и с транспортом туго! А бабушек и дедушек в наличии как не было, так и нет. Кира, как раз вышедшая на пенсию, предложила свои услуги. Возмущенная партийная активистка опять достала из шкафа костюм, идти к Марининому директору: что творится, люди добрые! Вертихвостка молодая, нахальная вздумала прислугу себе завести, заслуженного учителя в кабалу загнать! Тут уж не выдержала добрейшая, интеллигентная Кира и громко обозвала Александру Тихоновну большевистской дурой. Александра Тихоновна кому другому не спустила бы оскорбления, а Киру пожалела: совсем, видать, с катушек съехала учительница, что возьмешь? И здраво поразмыслить, так пускай все катятся, меньше народу — больше кислороду. Кирочка собрала вещи и заперла собственную комнату на ключ.

Марина Львовна порхала как на крыльях. Первое в ее жизни собственное жилье! Не в родном Бресте, не у дядьки в приживалках, даже не в коммуналке, где все существовало по порядкам, заведенным еще Колиной матерью, а полностью, окончательно свое! Был один минус — первый этаж, не очень престижно, на первом обычно служебное жилье дворникам дают и другим из ЖЭКа. Но пятикомнатные квартиры почему-то только на первом этаже размещались.

На обстановку квартиры были брошены все силы и сбережения. Когда не хватило, то Николай оформил кредит на жилую комнату, Марина взяла ссуду в кассе взаимопомощи. Шились новые занавески, застилался новой клеенкой стол, из клеенки была сделана и шторка в собственной — о, боги! — ванной. Доставались по блату лак для паркета, новые карнизы, дефицитный линолеум, кафельная плитка. Старинная мебель шла на помойку, уступая место полированной древесно-стружечной плите. Кире с боем удалось отвоевать дореволюционный обеденный стол, платяной шкаф в резных завитушках да кочубеевское кресло с высокой спинкой.

Разве могла Марина, лежа ночами на неудобном дядькином диване, мечтать о собственной отдельной гостиной! И самое главное, у всех отдельные комнаты, маленькие, но можно надежно скрыться от глаз за тонкой фанерной дверью. Девочек, конечно, пришлось поселить вместе, чтобы выделить комнату для Киры, но разве ж это беда?

По ночам я вновь и вновь слушала диктофонную запись, выкладывая перед собой узор чужой жизни. Моей жизни.

Днем наседал Оливер, томимый жаждой знаний. Упрашивал и требовал, требовал и упрашивал. Я же упорно не шла на контакт, впервые в жизни чувствовала себя мерзавкой и эгоисткой, предающей доверие сына ради некой эфемерной, не поддающейся осязанию материи. Да и как я могла ему рассказать? В двенадцать лет еще рано знать о реинкарнации и других жизнях. То есть можно, но только на уровне сказок и обывательских фантазий, а с этим у него и так все в порядке.

Я могла только клятвенно пообещать, что непременно расскажу, когда все закончится.

Встречались мы с профессором дважды в неделю, в понедельник и пятницу, так было удобно нам обоим. Так что середину недели я могла полностью отдавать работе, а выходные — собственному сыну. Мучимая угрызениями совести, я старалась максимально уделять внимание томящемуся в неведении Оли. Я даже почти подружилась с малышкой Агнет, зачастившей в наш дом. Я изучила ее вкусы и пристрастия, не клала ей горчицу в хот-дог и cок наливала не в высокий стакан, а в широкий и низкий.

— Профессор, должна признаться, что я совсем перестала видеть сны. Я сплю, как младенец, и даже высыпаюсь к утру. Это хорошо?

— Хорошо? — задумчиво переспросил Маркус Шульц. — Не знаю. А сами как думаете?

Тут уж задумалась я. Хорошо ли это, не видеть снов? Не вообще снов, которые время от времени видит каждый, а моих, навязчивых и тягучих, снов об одном и том же. Разумеется, хорошо. Просто отлично. После долгих мытарств по врачам я наконец-то добилась результата. Профессор Шульц просто волшебник в своей области, должна признать. То есть прямо сейчас я могу выказать все мыслимые и немыслимые восторги и навсегда с ним распрощаться, вернуться к сыну, к работе, к нормальной жизни. Но отчего я медлю? Почему пытаюсь сама для себя придумать отговорки, типа той, что неплохо было бы закрепить результат, проведя еще несколько сеансов? Не потому ли, что в противном случае я всю оставшуюся жизнь буду терзаться неведением, вспоминая перед сном о девочке Вере, Верочке, Верушке? Она манила меня к себе, она интересовала меня, как никто другой, она словно бы стала частью меня, прочно заняв место в моем сердце.

— А можно вы еще со мной поработаете? Это не очень сложно для вас? — осторожно поинтересовалась я с надеждой.

Маркус Шульц довольно улыбнулся:

— Я буду рад, Таня. Я уже говорил, что ваш случай меня чрезвычайно заинтересовал. Мне было бы досадно, если бы вы приняли решение уйти.

— Но почему вы мне не сказали? Я ведь действительно могла сейчас уйти.

— Это решение должно исходить от вас, Таня. И только от вас. А я в данном случае только волен был бы согласиться с любым вашим вердиктом.

И вместо того, чтобы вернуться к нормальной жизни, я опускаюсь в кресло. Многие знания — многие печали.

Мы уже большие, нам по двенадцать лет. Одинаково русоголовые, тощие, голенастые гадкие утята. В одинаковых курточках, одинаковых шапках, с одинаковыми портфелями из зеленого дерматина, на одинаковых велосипедах. Как в «Джейн Эйр», где в приюте девочки носили одинаковые шляпки с коленкоровыми тесемками, — я знаю, Кира рассказывала. Маме нравится, когда мы одинаковые, а Кирочка говорит, что мама из нас «делает армию». Любомир счастливчик среди нас троих — его легко выделить из троицы, он мальчик и коротко подстрижен, а мы с Надюшкой только и делаем, что боремся за ярко выраженную индивидуальность, потому что путают нас даже родители. Только Кирочка не путает, никогда. Мы цепляем на головы разные ленты и банты, пытаемся разнообразить прически и одежду, но помогает мало: окружающим неведомо, кто именно сегодня ходит с синим бантиком.

По утрам мама заплетает мне и Надьке косички, каждый день уныло одинаковые — два бублика, подвернутых за ушами, подвязанных коричневыми капроновыми лентами, в тон школьному платью. Косы мама плетет так себе, то ли не умеет, то ли торопится, поэтому однообразно и не слишком ровно. Я, заплетенная, иду в прихожую, смотрюсь на себя в зеркало и печально отмечаю, что один бублик явно толще другого и подвязан значительно выше собрата. Ну вот, сегодня я могу отличаться от сестры кривым бубликом косы, только мне такое различие не по сердцу, да и нет никакой гарантии, что у Надьки будет ровнее. Я медлю, вздыхаю и решительным жестом сдираю с головы банты, пальцами раздирая косы. Сейчас мне влетит, но уже ничего не попишешь, я ненавижу кривые косы. Хорошо Любомиру, он избавлен от этого мучения. Я бы с удовольствием обстригла волосы, но мама категорически не разрешает, потому что Надька отказывается стричься, а «девочки должны быть похожи и выглядеть как девочки». Что за бред! Я плетусь обратно на кухню, где ежеутренне происходит наш импровизированный парикмахерский салон. Криво заплетенная Надюшка о чем-то весело щебечет с мамой, не обращая ни малейшего внимания на отсутствие симметрии на голове. У нее легкий характер, ее не волнуют подобные мелочи.

Мама оборачивается ко мне и моментально мрачнеет.

— Опять? — угрожающе вопрошает она.

Ну да, грешна, я не впервые выкидываю фортель с косами. Без лишних слов и оправданий я подхожу и поворачиваюсь к маме затылком, в тайной надежде, что со второго раза выйдет лучше. Но мама сегодня настроена решительно.

— Не буду, — заявляет она. — Иди как хочешь, можешь прямо так.

Вот это уже полная неожиданность для меня — обычно мама поругает, но заплетет снова, обычно со второго раза получается ровнее. Должно быть, она сама видит, что кривовато выходит, и начинает стараться. Но только не в этот раз.

Я стою обескураженная: кто же меня заплетет? Запасной аэродром один — пойти, осторожно разбудить Киру и молить о помощи, Кира не откажет. Но мама словно читает мысли:

— И не вздумай будить Киру, выкручивайся сама. В следующий раз будешь сперва думать, а потом делать. Я и так из-за ваших причесок каждый день на работу опаздываю.

Надюшка ехидно хихикает в уголке, мама решительно собирается на работу.

Я сажусь на стул перед выставленным специально для утреннего причесывания зеркалом и начинаю совершать манипуляции руками у себя на затылке. Хм, это только куклам плести легко и просто, себе же, особенно когда нужно быстро, получается еще много хуже, чем у мамы. Я соплю, плачу, но в результате выстраиваю на макушке некое подобие конского хвоста, подтянутого ярко-розовой лентой. Но Надька с мамой, вопреки ожиданиям, только еще больше смеются, а мама многозначительно замечает:

— Ну-ну, всех покоришь. Тебе что, в самом деле кажется, что так лучше?

А мне кажется! Мне кажется, что результат стоит затраченных усилий: сегодня я наконец-то буду по-настоящему отличаться от сестры.

Мы трое внутри абсолютно разные. Мы любим разные игры, нам нравятся разные книги и герои, у нас разные пристрастия и интересы.

Любомир предпочитает футбол и велосипед, машинки и пистолет с пистонами, он берет в библиотеке книжки про войнушку и приключения, его руки круглый год в царапинах и заусеницах, а колени в ссадинах и синяках. Я ему завидую: он — настоящий мальчишка, как говорит Кира, типичный представитель своего поколения.

Надька у нас красавица и заводила. Она обожает рассматривать во взрослых журналах фотографии разных артисток и вырезать цветных красоток с коробок от маминых чулок. Вырезанных длинноногих, идеальных девушек она бережно складывает в коробку от зефира, где хранятся у нее фотографии артистов советского кино и обрезки кружев для кукол. У нее есть еще одна коробка, большая, с тряпочками для кукольных платьев, блестящими пуговицами и нитками мулине, и залезать в свои коробки она не позволяет никому. Я завидую Надьке с ее коробками.

Я же аморфна и безлика, неуспешна в спортивных играх и неудачна в модах и кукольном шитье. Мои увлечения ограничиваются узким кругом тихих игр вроде подкидного дурака на интерес, бессмысленного лото с пузатыми бочонками да шашек. Папа смеется, утверждая, что я способна самую азартную игру превратить в тихие посиделки, мама печально вздыхает, глядя на меня, сомневаясь в моей исконной принадлежности к семье, Кирочка же единственная, кто не прочь составить мне компанию в «тихих играх».

Каждый год Кира упрямо берет четыре абонемента в Большой зал Филармонии — себе и детям, на взрослых в плане эстетического воспитания она давно махнула рукой. «Берет» — не вполне правильное слово, Кира их достает с боем и по великому блату, через двоюродную сестру билетерши, которой достается кусок новой, отличной клеенки, что делает на экспорт мамина фабрика. Это специальные детские абонементы, концерты по ним играют истинно классические и легкие, музыка великолепная. Я каждый раз иду в Филармонию с восторгом и благоговением. Любашик идет, чтобы не расстраивать Киру, а Надька потому, что после Филармонии полагается мороженое в «Лягушатнике» на Невском, старинной мороженице для взрослых, почти ресторане со строгими официантками в белых фартуках, круглыми массивными столами под стеклянными столешницами и газировкой в пузатых сифонах.

После мороженицы я часто простужаюсь, но я люблю болеть, особенно если не очень сильно. Например, когда можно целую неделю не ходить в школу, а оставаться дома вдвоем с Кирой. Не то чтобы я ненавижу школу, нет, просто безумно нравится, когда в квартире тихо и пусто, никто шумит, не ругается, не бьет мячом в стену, не дерется. Кирочка тихонько готовит на кухне обед или читает книгу, а я предоставлена сама себе. Целых полдня, пока не вернутся со школы брат с сестрой. Какое блаженство! Меня ничуть не угнетает невозможность выйти на улицу, где, по словам Надьки и Любаши, и есть настоящая жизнь.

Я поудобнее устраиваюсь на диване в гостиной, Кира накрывает меня одеялом и включает телевизор. В телевизоре целых две программы, и я периодически совершаю несанкционированные вылазки из-под одеяла, чтобы пощелкать круглым колесиком, переключая каналы.

Хорошо болеть с самого утра, когда по телевизору показывают фильмы и спектакли, пускай и взрослые. А ближе к обеду начинаются только учебные передачи, которые я тоже смотрю на безрыбье. «Испанский язык для студентов первого курса» или «Обществоведение для десятого класса» еще ничего, можно смотреть, а «Высшая математика» и «Начала анализа» не даются мне, хоть тресни. Тогда я выключаю телевизор и берусь за книгу. Книги — мои настоящие друзья, самые верные, в них я могу вместе с героями переживать одну жизнь за другой. Я лечу на Луну вместе с коротышками из Цветочного города, осваиваю простые будни волшебника вместе с Чао, сражаюсь в отряде Васька Трубачева.

Следующая картина: мы втроем возвращаемся из школы. Это редкий случай, когда мы идем все вместе, потому что каждого из нас раздражает, что взрослые при виде нашей троицы традиционно умиляются нашей похожести и отпускают шуточки вроде: «Ах, как вас мама дома не путает?» или «У вашего папы три ремня или один на всех?» Любомир бесится, что его сравнивают с девчонками, Надюшка недоумевает, отчего ее, такую прекрасную принцессу, ставят вровень с нами, простыми смертными. А я? Мне как-то все равно, моя жизнь не здесь, она в книгах, среди саванн и прерий, лесов и морских просторов.

Мы, подволакивая ноги, ни шатко ни валко двигаемся в сторону дома, оттягивая торжественный момент встречи с родителями, ведь у каждого из нас сегодня в дневнике красуется по жирному красному замечанию. Такой уж урожайный день. У Любашки за драку, у Надьки за разговоры в столовой, а у меня самое позорное замечание: «Нет трусов!» — написанное учителем физкультуры. За это «Нет трусов» меня уже обсмеяли все, кто мог, а я всего лишь взяла на урок вместо коротких спортивных трусиков длинные тренировки, чтобы не светиться белесыми ляжками, не касаться голой кожей бедра грязного, шершавого «козла».

Вот если бы у меня было за разговоры, у Любашки за трусы, а у Надьки за драку — тогда да! А так что, ничего нового, меня обвинят в несобранности, Любомиру напомнят, что драться нужно только за правое дело, а Надьке мама скажет, чтобы поменьше болтала.

Мы идем через сквер, печально помахивая на ходу зелеными портфелями различной степени потертости: мой средний, между обкатанным с ледяной горки Любиным и чистеньким Надюшкиным. И дело не в том, что Надька такая уж аккуратистка, просто недавно мы с ней провели выгодный обмен: мой портфель на ее, а в придачу я получила «Урфин Джюса» почитать.

Я первая вижу ее, она привязана к скамейке куском обыкновенной бельевой веревки. Она дрожит от холода, безучастная ко всему происходящему, а в глубине темных, бездонно печальных глаз застыли испуг и полная безнадежность. Маленькая дворняжка. С утра шел дождь, а днем подморозило, и мокрую недлинную шерсть потихоньку начало прихватывать тонкой корочкой льда.

— Собачка! — первой восклицает Надька.

— Ух ты, ничья, что ли? — вторит ей Любомир.

И только я молчу, переполненная жалостью и сочувствием. Я смело подхожу ближе, присаживаюсь на корточки и осторожно глажу ледяную, дрожащую голову. Собака, не поворачивая морды, только поводит бусинами глаз, благодарная за сочувствие. Ее бы покормить, но у нас ничего нет, даже хлеба, а выданные нам утром три конфеты мы давно съели.

Продолжая оглаживать щупленькое тельце, я чувствую, что появился призрачный шанс реализовать давнюю мечту о собаке. Да я бы и на котенка согласилась или на морскую свинку, но собака — моя самая заветная мечта, за собаку я что хочешь сделаю.

— А давайте возьмем ее домой, — с воодушевлением бросаю назад, за спину, не в силах оторвать холодеющую руку от мокрой шерсти.

— Не, она, наверно, блохастая, — с сомнением возражает Надька, — да и мама не разрешит.

Напоминание о маме включает в моей голове желтый сигнал светофора. Пока еще желтый, я не теряю надежды.

— Но она ведь такая бедняжечка, у нее нет дома. Она замерзнет, заболеет и умрет. Как вы не понимаете!

Мой голос срывается и дрожит. Собака поворачивается и тихонько лижет мне руку, хочет успокоить. Язык у нее удивительно горячий и приятно шершавый.

— Мы понимаем, Верка, — примирительно отвечает Любасик, — но и ты пойми. Сегодня суббота, предки дома. Если бы в другой день, когда одна Кириетта, а так точно выгонят. И нас вместе с ней, а я есть хочу.

— И она хочет, она, может быть, даже больше, чем ты, хочет! Может быть, она никогда в жизни котлету не пробовала!

Мой призыв к милосердию пропадает втуне, тогда я принимаюсь давить на другие чувства:

— Ты посмотри, это же почти овчарка, чистокровная! В крайнем случае, лайка. Если ее выдрессировать, то она знаешь какая умная будет, как в кино. И тебя с ней в армию сразу на границу возьмут. Вы будете нарушителей ловить, и она тебя спасет. Как Джульбарс или как Мухтар. Надюшечка, а ты будешь с ней идти по улице, а она твой портфель в зубах понесет…

— Вот еще, и всю ручку обслюнявит. — Надька всегда мне возражает, Кира называет нас непримиримыми противоречиями.

— И пусть! Зато все мальчишки захотят с тобой познакомиться, даже старшие.

Это железный аргумент. Да и Любасик призадумался: кому же не хочется в пограничные войска.

— А что? — первой сдается Надька. — У нас что, собаки быть не может? У всех есть собаки, а у нас почему нет?

— Не у всех, а у некоторых, — поправляет Любомир, наш миротворец. — Мы, давайте, очень попросим, очень-очень. Все вместе. Вдруг разрешат?

— А если не разрешат, то мы ее накормим и в хорошие руки отдадим, да? — старательно подливаю я масла в огонь. — Ее нельзя здесь оставлять.

Мы отвязываем псинку и забираем с собой. Каждому из нас хочется самолично вести ее на веревочке, свою собственную, настоящую собаку, но побеждает, разумеется, Надька. Однако под самой дверью Надька трусит и щедро отдает ценное приобретение мне.

Трое в подъезде, не считая собаки, мы стоим под пухлой дверью, обитой для тепла специальной маминой клеенкой поверх поролона, не решаясь позвонить. Мы мнемся до тех пор, пока с улицы не доносится зычный голос соседки выше этажом: в присутствии зрителей мама, знамо дело, выгонит нас, надо спешить. Любомир звонит, а я на всякий пожарный подхватываю собаку на руки и прячусь за спинами. Она оказывается очень тяжелой и горячо, щекотно, дышит мне в голую шею, в узкую щель между шарфом и шапкой.

Может быть, дверь откроет Кира? Тогда повезет, и мы сможем проникнуть в квартиру, а если мама…

Нам везет. Кирочка в присыпанном мукой фартуке, с плохо вытертыми мучными руками сразу же сторонится, пошире распахивая дверь, запуская всю нашу троицу в маленькую прихожую. Я со своей ношей старательно держусь за спинами, ухватив за хвост шальную мысль: «А вдруг не заметят!» Мы ведем себя неестественно, топчемся, оставляя на полу разводы грязи, подозрительно кучкуемся в дверях. Кира смотрит на нас с интересом и ожиданием, силясь понять причину такого поведения.

И здесь появляется мама.

— Привет, двоечники! — У мамы хорошее настроение, она весела и смешлива. — Долго будем стоять, холод с лестницы гнать?

В своем веселье мама излишне громогласна, и собака у меня на руках начинает возиться так, что скатывается на пол и осторожно рычит. Осторожно, но мама с Кирой слышат. Кира, ахая, всплескивает руками, и легкое облачко мучной пыли повисает в воздухе. Мама более красноречива:

— Та-а-ак, значит, — грозно тянет наша родительница, — привели, значит?

Мы поджимаем уши так же, как сжавшаяся у ног собачонка. И ей, и нам понятно, что грозы не миновать. А гроза в нашем доме может быть такой, что нас сейчас смоет волной прямехонько к подъезду.

— Вы чем думали, когда ее сюда вели? — Мама гневно указывает тонким перстом в собаку. — Вы нас с папой спросили?

Никто из нас не решается заговорить первым, взять огонь на себя. Ведь у каждого в портфеле еще и лежит дневник. Дрался с одноклассником. Разговаривала в столовой. Нет трусов.

— Что вы застыли, как идолы острова Пасхи? — Маме, надо думать, неинтересно ругаться одной, ей нужны наши ответ и участие. — Я кого спрашиваю?

Надька и Любомир кидают на меня косые взгляды, призывая к ответу, инициатива ведь была моя. Я собираюсь с духом и начинаю тарахтеть:

— Мамочка! Родненькая мамулечка! Мы ее только покормим, да? Только-только покормим, и все. Мамочка, мы ей хозяина найдем! Посмотри, какая она бедненькая вся, нестча… несчастненькая. У нее мамы нет и папы нет. У нее даже бабушки нет. Она кушать хочет, а мы все конфеты утром съели. Мамочка!

Должно быть, я чрезвычайно убедительна, потому что мама, давясь смехом, замолкает и наклоняется над собакой. Собачка, не в силах угадать, что последует дальше — вышвырнут за шкирку сейчас или позже, — юрко пролезает между маминых ног и прошмыгивает в комнату. В комнате папа смотрит хоккей. Он так заинтересован происходящим на экране — наша пятерка в упорной борьбе за шайбу теснит шведов, — что не слышит и не видит ничего вокруг, не в курсе событий.

Наша гостья, цокая когтями по паркету, споро пробегает через всю комнату и усаживается возле папиных ног, надеясь хоть здесь найти защиту. Она сидит и смотрит на папу влюбленными глазами, с обожанием смотрит. А папа смотрит хоккей. И в этот момент наши забивают гол! Папа подпрыгивает, торпедой выскакивая из кресла, возводит руки к потолку и принимается вопить:

— Гол! Го-о-о-ол!!!

Собака воспринимает папины вопли как руководство к действию и принимается громко, радостно вторить:

«Гав! Гав-гав! Гав-гав-гав!!!»

Тут уж даже папа обращает на нее внимание.

— Ты чья? — заинтересованно спрашивает он и треплет услужливо подставленную голову. — Молодец, болеть умеешь. Так чья ты?

— Твои дети, Коля, решили, что она наша, — ехидно сообщает мама.

Папа только молча трясет головой, пытаясь усадить на место взлетевшие в изумлении брови, на всякий случай гладить перестает.

— Папа, мы только покормить ее хотели, — мне кажется, что вру я ловко.

— Покормить? — уточняет мама. — Ладно. Кира напекла пирожков с вареньем, так мы ей сейчас ваши пирожки и скормим. Согласны?

Кирины пирожки с вареньем мы обожаем, готовы душу продать, но печет их Кира редко. Мама знает, куда бить.

— Согласна, я согласна! — Я мгновенно прощаюсь с вожделенными пирожками.

— Ну я не знаю… — возмущенно тянет Надька. С чего это она свои пироги должна отдать за просто так? И не кому-то там, а какому-то блохастику.

— И я отдам, — обреченно добавляет Любасик, помня про службу на границе. — Только зачем ей пироги с вареньем? Я ей лучше свой суп отдам.

— И я! И я отдам! Я вообще навсегда ей свой суп отдам! — верещу я.

— И я ей отдам, — мрачно встревает в разговор Кира, которой, кажется, надоедает стоять безмолвным статистом. — Между прочим, на первом этаже живем, все кому не лень залезть могут. Я вот форточку боюсь открыть, чтобы проветрить. Проветриваю, а сама под форточкой на стуле сижу, караулю. А тут какой-никакой, а звонок: на части не разорвет, так хоть знать даст, когда воры в квартиру забираться будут.

— Как будто так все просто! — трагично восклицает мама. — А гулять? С собакой три раза в день гулять надо. Кто это станет делать?

Разговор пошел предметный — вероятность разжиться собакой возрастает. Мы радостно визжим на три голоса, что готовы гулять с ней всю оставшуюся жизнь и сутки напролет.

Мама только недоверчиво фыркает:

— Надо думать! Вы и на пианино обещали играть, а что получилось? Теперь стоит инструмент, только пылится. Одна Вера играет, а вы двое мучились из-под палки, да и бросили. Так и с собакой будет.

— Не будет! Не будет! — умоляем мы хором.

— Я сразу предупреждаю, что гулять не стану. Чтобы я, на каблуках, в шляпе и с собакой! Тут рядом наш инженер живет, не хватало, чтобы она меня с этой вашей уродкой увидела и на работе рассказала!

— А это что, нынче преступление? — уточняет Кира довольно ехидно.

— Кира, ты-то понимаешь, что они наобещают с три короба, а потом пес будет брошен? Они в школу с трудом встают, а еще с собакой успеть надо. Это же не на две минуты к подъезду вывести. А в дождь? А вечером, когда по телевизору фильмы идут?

— Я погуляю вечером, — предложил свои услуги папа, возвращаясь к мерному поглаживанию собачьей головы. Собака к этому времени почти освоилась в квартире, с наслаждением закатывала глаза в такт движению руки. — Я ее и на охоту возьму. Она на лайку похожа.

— Ох, лайка! Держите меня, семеро! — закатывает мама красиво подведенные глаза. — Дворняга она стопроцентная. Будет по всей квартире только гадить и все грызть. У нас на фабрике девочка рассказывала, что у нее псина туфлям все задники сгрызла. А туфли были модельные, французские. А если она мои туфли грызть примется?

— А туфли, Мариночка, убирать надо, а не по квартире разбрасывать. — В последнее время Кира часто спорит с мамой. Спорит и не находит общего языка.

Мама строго поводит безупречными глазами с наложенными на веки серебристо-голубыми тенями, готовится вступить в спор. Но мы мешаем, мы исступленно доказываем, что будем присматривать и за мамиными туфлями, и за собакой денно и нощно.

— Кира Павловна, Марина, мы обедать-то будем сегодня? — дипломатично призывает к порядку папа: хоккейный матч закончился. — Да и эту животину покормить не мешало бы, а то она с голода помрет, пока вы спорить будете.

— А ну давайте дневники. — Мама не собирается отступать.

Дела наши плохи — в дневниках замечания. Кажется, только-только добились результата, и вот этот результат ускользнул, помахав ручкой.

Но, к нашему удивлению, замечания в дневниках вызывают реакцию прямо противоположную ожидаемой. Особенно мое замечание про «нет трусов». Папа с мамой безудержно хохочут, поддерживаемые Кирой.

— «Разговаривала в столовой». Бред какой-то. А где им еще разговаривать? На уроках нельзя — это понятно, но на перемене-то почему они должны молчать?

— Делают из школы армию.

— Ой, «Нет трусов!». Ты посмотри, посмотри, Коля! У твоей дочери нет трусов! Ха-ха-ха!!!

— И у твоей тоже нет. Верка, почему ты в школу без трусов ходишь? Га-га-га!!!

«Гав-гав-гав!!!» — присоединяется собака, которой надоедает сидеть сиднем, когда люди веселятся. Они, должно быть, играют.

Мама тут же принимает серьезный вид и пытается возвратиться к нашему пропесочиванию. Мы, подпрыгивая, принимаемся вновь вопить, что будем делать все-все и всегда-всегда.

— Обедать пойдемте. С утра дети не евши, — нейтрально вступается за нас Кира.

— Надо думать! — театрально восклицает всухую проигравшая мама и добавляет так, чтобы последнее слово осталось за ней: — Если увижу собаку хоть раз на диване, то выкину за дверь.

Очередной сеанс заканчивается, профессор Шульц, как обычно, вручает мне диктофон с записью. Я чувствую себя абсолютно разбитой и мечтаю побыстрей добраться до кровати. В это время в кабинет осторожно заглядывет фрау Шульц и тихо сообщает:

— Маркус, пришел Клаус и ожидает тебя.

— Клаус? Я думал, что он зайдет попозже. Пригласи его сюда. Фрау Таня, вы ведь не будете возражать?

Возражать у меня нет никаких сил. Да и что мне возражать, он же не ко мне пришел.

— Я обещал Клаусу одну статью для работы. Это очень редкая статья, и ее нет в библиотеке. А у меня сохранилась, — неизвестно для чего, поясняет профессор.

Выслушивая объяснения, я потеряла время и не успела улизнуть к себе до появления доктора Амелунга, столкнулась с ним в дверях. Был он бодр, энергичен, свеж и чрезвычайно оптимистичен. Тоже мне, Тиль Швайгер!

— Здравствуй, Маркус! — поприветствовал он с широкой улыбкой. — Здравствуйте, фрау Таня, приятно видеть вас.

Опять врет. Почему он все время врет? Что может быть приятного, если шел он вовсе не ко мне, а я после сеансов выгляжу только чуточку лучше, чем смертный грех. Я бледна, измученна, не в силах говорить, а тем более, улыбаться. Я пытаюсь протиснуться между доктором и дверью, но Клаус Амелунг останавливает меня:

— Фрау Таня, я к Маркусу всего на минуту и сейчас поеду домой, в Бремерхафен. Если хотите, я мог бы вас отвезти.

— Это прекрасная идея, Клаус, — поддерживает профессор, — а то бедная Таня вынуждена отдыхать, прежде чем сможет сесть за руль.

И они забывают обо мне, занявшись своими делами. Садиться на минуту глупо, и я подпираю стену в ожидании доктора. Минута затягивается надолго, а я все не сажусь, в надежде, что их профессиональная беседа вот-вот закончится. Я переминаюсь с ноги на ногу, разглядываю развешенные по стене профессорские дипломы и проклинаю собственную нерасторопность, помешавшую мне удалиться до появления Амелунга. Сейчас я бы уже лежала в уютной соседней комнате, на удобной кровати. А ведь, по-хорошему, мне придется еще и разговаривать с ним по дороге, неприлично как-то сразу закрыть глаза и уснуть. Разговаривать мне не хочется совершенно, нет сил. Я начинаю клевать носом стоя, как боевая лошадь.

Внезапно слышу спасительное:

— Фрау Таня, мы можем ехать.

— А куда же я дену машину? — До меня доходит, что вместе мы можем поехать только на одной машине, мою придется оставить здесь.

— А машину вы можете оставить во дворе у Маркуса, он не будет против.

— Да-да, — подтверждает профессор, — здесь она никому не помешает.

— А как же я приеду в понедельник? — Я лихорадочно ищу повод отказаться от совместной поездки.

— А в понедельник утром я вас привезу, когда поеду на работу. Но, если вы хотите, то можно поехать на вашей машине, а мою оставить.

— А как тогда в понедельник вернетесь вы? — То ли я плохо соображаю после сеанса, но мне кажется, что в складывающейся ситуации есть что-то иррациональное.

— А я? А я возьму у Питера велосипед. Ха-ха-ха… Шучу, шучу, не пугайтесь, тогда в понедельник вы привезете меня.

У меня в машине Оливер вчера рассыпал чипсы и пролил на сиденье сок, я не успела заехать на чистку. И вдобавок там целая куча использованных бумажных платков, которыми мы пытались навести порядок.

— Может, тогда лучше на вашей? — с сомнением спрашиваю я. Не забыть только предложить ему поделить расходы на бензин. Ох, лучше бы я сейчас спала. — Или на моей?

— Поедемте, фрау Таня. — Доктор Амелунг стремительно берет меня под руку и выводит на улицу. Его ладонь жесткая, она обхватывает мой локоть словно тиски.

Конечно, он выбрал собственную машину.

Я поудобнее угнездилась на сиденье, приготовилась заснуть, наплевав на приличия, и закрыла глаза. Странное дело, сон решительно не шел. Присутствие рядом Клауса Амелунга полностью выбило меня из колеи. Он же абсолютно безмятежно вел автомобиль, мое присутствие его ничуть не волновало. Надо думать! Кажется, именно так говорила моя мама Марина Львовна Арихина. Или она мне не мама? Ох, как все непонятно…

Доктор Амелунг вел машину отлично, уверенно и ровно, я всегда завидовала такому умению, сама им не обладая. Мне кажется, что оно дано от рождения, сродни музыкальному слуху, чувству ритма и натренировать это невозможно. Мы стремительно неслись по автобану, а Клаус Амелунг не прилагал при этом никаких видимых усилий. А впрочем, какое мне дело до его врожденных способностей? Я же собиралась спать.

— Я должна вас поблагодарить, доктор Амелунг, — неожиданно для себя вступаю я в разговор. — Профессор Шульц действительно умеет творить чудеса. Спасибо.

— Мне за что? — По его лицу проходит легкая тень недоумения. — Я здесь ни при чем, благодарите Маркуса. И я рад, что он смог помочь и вам стало легче.

Ну что еще я хотела услышать, скажите на милость? Разумеется, он «ни при чем». Надо думать! Он не имеет ко мне никакого отношения, и я к нему никакого не имею. Надо закрыть глаза и подремать.

— Да, мне действительно реально лучше. И ночные видения прекратились. Представляете, я совсем не вижу снов, никаких.

— Это хорошо. — Его голос не блистал эмоциями, и глаз он от дороги не отводил. Полагаю, он уже пожалел, что пригласил меня с собой и теперь вынужден изображать вежливого собеседника.

— Профессор даже предложил мне закончить наши сеансы, раз результат достигнут.

— И что же вы? — Я снова не расслышала заинтересованности — так, дань хорошему воспитанию. Вероятно, мне все же стоит замолчать.

— Я? Знаете, а я отказалась. Как бы это объяснить? Может быть, это плохо, то, что со мной происходит, но я чувствую себя своего рода наркоманкой. Я вижу, что втягиваюсь в эту, другую, жизнь и не могу остановиться. Я давно уже ничего так не хотела и не ждала, как нынешних сеансов с профессором. Вы наверняка мне скажете, что это плохо и что нельзя жить придуманной жизнью, подменяя ею реальность. Но мне ужасно хочется узнать, что же будет дальше. Как в хорошей книге, когда читаешь и не можешь оторваться. До самого рассвета читаешь. Ловишь себя иногда на мысли, что пора спать и что с утра на работу, а не откладываешь и продолжаешь читать, взахлеб. Пока не дочитаешь до корочки. Только тогда успокаиваешься. Вот я и хочу дойти до корочки, узнать, чем же все закончится.

— Вы сравниваете это с романом? — Впервые в его голосе я уловила искреннее недоумение.

— Хотите расскажу?

Зачем я спросила? Ежу понятно, что его не интересует моя всамделишная жизнь, а виртуальная уж и подавно. Он молчал. А я все равно рассказала. Так, вкратце.

— Но вы не можете не понимать, что у этого романа не будет хеппи-энда, — отреагировал он на мой рассказ абсолютно индифферентно, безо всяких ахов и охов. — Вы сможете легко пережить финал?

Тут уж я недоуменно подняла брови.

— Фрау Таня, сколько вам лет?

Вопрос показался мне неуместным. Вообще-то я не скрываю собственного возраста и никогда не уменьшаю количество прожитых лет, но сейчас ответ словно застрял в горле, пришлось его выталкивать наружу, откашлявшись:

— Двадцать девять.

Он усмехнулся непонятно чему. Может быть, тому, что у меня двенадцатилетний сын? Но я не стала объяснять, что у нас с Юргеном была любовь еще с колледжа. Настолько сумасшедшая, что никто не мог нам помешать пожениться.

— Если принять во внимание вашу дату рождения и те времена, когда разворачиваются события, о которых вы рассказываете, то не трудно догадаться, что эта воображаемая Вера умерла совсем молодой, — принялся втолковывать он мне тем же менторским тоном, которым разговаривал с собственным сыном. — Предыдущая жизнь, как вы ее называете, по определению не может продолжаться после вашего настоящего рождения. Но вы же должны понимать, что смерть молоденькой девушки противоестественна. У смерти в таком возрасте обычно довольно неприглядная причина. Это я вам как профессионал говорю. Это может быть больно, страшно, мучительно. — Он замолчал ненадолго. — Ответьте мне на вопрос: вы готовы пережить собственную смерть? Именно собственную, раз вы умудрились близко к сердцу принять переживания другого человека?

Вопрос был поставлен так жестко, прозвучал так оглушительно, что я не сразу сообразила, что именно он имеет в виду. Даже хотела сначала сказать, что я уже почти что пережила собственную смерть, когда несколько месяцев пролежала в коме. Но вдруг осознала, что он говорит совсем о другом.

— Собственную смерть? Какой ужас! Я не думала об этом…

— А напрасно. Об этом нужно было подумать в первую очередь. Вы уверены, что это не подорвет ваше психическое здоровье? А оно, как я понимаю, у вас не бог весть какое крепкое.

Спасибо, хоть прямо не назвал меня сумасшедшей. Но, по большому счету, доктор Амелунг был прав.

— Но профессор Шульц ничего подобного мне не говорил, — растерялась я и принялась что было сил хвататься за соломинку: — Он же должен был меня предупредить, правда? Он обязательно меня предупредил бы, если бы существовала реальная опасность…

— Фрау Таня, не будьте наивной. — Мне показалось, что доктор сердится. На что? На мою тупость? — Маркус, разумеется, высококлассный специалист и хороший человек, но он в первую очередь ученый. И вы представляете для него интерес как объект наблюдений. Вы, фрау Таня, очень редкий и интересный объект, и я на месте Маркуса тоже не спешил бы вас отпускать. — Я ясно вспомнила слова профессора о том, что решение прекратить наши сеансы или продолжать должно исходить от меня. — Но где ваше чувство самосохранения? Не пора ли остановиться? Или вы так в себе уверены?

Нет, мне не показалось. Он по-настоящему сердился. Только вот на что, я не могла понять. Да и какое право он имеет делать мне внушения? Еще и в машине, пользуясь тем, что я не могу послать его ко всем чертям и уйти. Какое ему до всего этого дело? Ведь если кто и был инициатором нашей встречи с профессором, то это именно Амелунг. Что, пытается снять с себя ответственность? И обозвал меня объектом, будто какую-то муху дрозофилу. А самое главное, моя обида большей частью была вызвана тем, что он словно бы пытался отобрать у меня увлекательную книгу на самом интересном месте. Как в подростковом возрасте, когда мама приходит среди ночи, отбирает недочитанного Конан Дойля и выключает свет.

— О! Тогда вам придется делать этот ваш, как его, бихевиоризм, чтобы привести меня в чувство, когда я окончательно тронусь головой. Ха-ха! — Я пытаюсь перевести наш разговор в плоскость легкую и шутливую, чтобы только он отстал со своими нравоучениями. Обычно я поступаю так с Оли, и помогает.

Но доктор Амелунг не Оли:

— Фрау Таня, я уже говорил вам, что только самое неудачное стечение обстоятельств может свести нас с вами профессионально. — Он сказал это достаточно строго, но еще строже добавил, подумав: — Впрочем, я и тогда откажусь.

Надо думать! Моим первым и естественным желанием было потребовать немедленно остановить машину и выйти, но стоять на автобане небезопасно и, кроме того, после сеанса я вправду не чувствовала сил в ногах. Я замолчала, всю оставшуюся дорогу дулась и, словно четки, перебирала в голове то, что успела ему рассказать.

Марина Львовна постепенно сдружилась с мыслью, что у нее трое детей. Успокоилась и даже нашла в этом обстоятельстве некоторые плюсы. Немного, но нашла. А все равно семейная жизнь плохо поддавалась руководству. Так, по крайней мере, ей казалось.

В семье все и всегда шло вкривь и вкось, выходило из-под контроля, работало в авральном режиме. Хронически не хватало денег, в очереди прямо перед Мариной заканчивались гречневая крупа или туалетное мыло, протекал кран на кухне, убегало с плиты выставленное кипятиться белье, родительское собрание назначали в самый неудобный день. В воскресенье с утра нужно было вести детей в театр или музей, вместо того чтобы хоть раз в неделю выспаться. Надо было тащиться в субботу с Николаем на юбилей его сослуживца и весь вечер сидеть сиднем, слушать нудные пьяные разговоры о перегибах во внешней политике, диссидентах-молодцах и всесилии КГБ. А хотелось праздника, настоящего, счастья хотелось. Хотелось танцев, романтических вечеров на черноморском побережье, театральных премьер, закрытых показов в Доме кино. Хотелось хоть немного еще пожить «для себя» и чтобы муж чаще оказывал знаки внимания, дарил цветы, приглашал в кафе, обращал внимание на новую прическу, на модное платье. Чтобы чулки были всегда новыми, не зашитыми, туфли не разваливались, маникюр не облезал. Чтобы мужчины обращали внимание, а муж ревновал. И вообще, пусть бы все эти бытовые хлопоты были, но чуть позже, пусть даже ну совершенно те же самые, только потом когда-нибудь. Иногда Марина даже жалела, что вышла замуж, пускай и удачно по общепринятым меркам. Только в двадцать четыре, в проходной дядькиной комнате, много не навыбираешь, надо было идти, раз берут. Да и тогда казалось, что это любовь. Что она знала о любви?

Муж не ревновал, на закрытые показы не водил, не вывозил на море. Почти все выходные они проводили врозь: Марина дома с детьми, а Николай на охоте или рыбалке. В пятницу вечером доставал выцветший, пропахший дымом рюкзак, скрупулезно собирал в него по списку соль — спички — брикеты каши, чистил ружье или перебирал крючки и блесны и уезжал. Справедливости ради надо сказать, что регулярно звал Марину с собой, обещал море романтики и впечатлений, соблазнял перспективой поставить в загон на лося или дать новый спиннинг, но Марину Львовну подобная романтика не устраивала. Да и компания у Николая была сомнительная: пяток таких же ненормальных фанатиков, готовых в любую погоду из дома улизнуть, чтобы у костра водку пить да байки травить или правительство хаять. В воскресенье вечером возвращался «отдохнувший» — небритый, уставший, бросал в ванной ворох грязного белья, снова ружье чистил и крючки перебирал. Трофеи охотничье-рыбацкие гордо выкладывал на кухонный стол. Трофеи, разумеется, были хорошим подспорьем: иногда, когда повезет, сразу по десять килограммов лосятины привозил или пяток здоровых щук, не считая карася с подлещиками.

Тут уж в дело вступала Кира — чистила, разделывала, рассовывала по холодильнику, плотно забивала морозилку. Крутила лосиные котлетки, добавляя к мясу свиного жира, жарила подлещиков, солила щучью икру. У Кирочки все и всегда выходило споро, ладно, легко как-то, на зависть Марине. И молоко у нее с плиты не убегало, и каша не пригорала, и кружевные воротнички к школьной форме пришивались ровненько, и косы заплетались послушно. Киру все в доме слушались беспрекословно, будто даже с удовольствием. И Кира позволяла себе Марине перечить, не соглашаться с ней, поучать. Марина злилась, чувствуя Кирину правоту, но поделать ничего не могла. Куда она без Киры? Совсем пропадет. И ведь, странное дело, на службе у Марины тоже все и всегда выходило ладно и правильно, как у Киры на кухне. На фабрике Марину Львовну ценили, в пример ставили, по общественной линии продвигали, в партию готовили, значком ударника комтруда наградили. На работе Марина чувствовала себя страшно умной, талантливой, передовой, не то что дома. Дома — как английская королева, что царствует, да не правит.

Если бы Марине Львовне кто-нибудь посмел сказать, что она мало любит своих домочадцев, то она рвала бы и метала в гневе, была бы нетерпима к обидчику. Искренне была бы нетерпима. Она твердо знала, что любит их всех, что, кроме них, у нее и нет-то никого, готова была жизнь положить ради них. Да что там, она уверена была, что это и называется простым словом «счастье». Но только иногда нестерпимо хотелось собрать вещи и уйти из дома, тихонько прикрыв дверь. Совсем уйти — и будь что будет. В такие редкие моменты Марина Львовна брала собаку, поводок и отправлялась гулять. Странное дело, именно собаку она как раз таки и не любила, признавала это неоднократно. Собака об этом догадывалась, к Марине с нежностями никогда не лезла, держалась на расстоянии. Но гулять покорно шла, а на прогулке вела себя странно послушно, не доставляя хлопот. Жалела, должно быть, сочувствовала. Марина долго гуляла по окрестностям, забывая оборачиваться время от времени назад, не помня, что не одна. Ни с кем не разговаривала на собачьей площадке, не знакомилась. Молча шла и шла, теребя в руках какой-то непонятный предмет, при ближайшем рассмотрении оказывающийся кожаным поводком. Все видимые приличия таким образом были соблюдены: она же не просто уходила, а с видимой целью, а что так надолго, так это от привычки все делать хорошо и качественно. Из какой-то странной благодарности по возвращении давала собаке кусок колбасы, которую та бережно принимала с удивлением, почтительно виляла хвостом.

Дети росли здоровыми, крепкими, а не дружными. Ладно бы Любик выбивался из строя — он мальчик, но девочки обязаны были дружить между собой, одни же гены, одно лицо. Но как раз таки у девочек и наблюдались непримиримые противоречия. И то, что жили они в одной комнате, не сближало, а только больше настраивало друг против друга. Дрались, вредили друг дружке до того, что периодически Любомиру приходилось утешать Верушку, уступать той свою комнату, а самому ночевать в Вериной кровати. С Любомиром Надя не дралась. С Надеждой надо было бы быть построже, чаще внушения делать, но рука у Марины не поднималась: в детской стремительности дочери, в ее безотчетном рвении быть первой всегда и везде, в желании покрасоваться и поверховодить Марина себя узнавала.

А Верка совсем не в Марину, скорей в Николаеву породу. Медлительная, скрупулезная, дотошная. Вдумчивая и мечтательная. Вот вроде бы она здесь, а вроде бы где-то в облаках витает. Или тихо сядет рядом, под руку подсунется и сидит так, не шелохнувшись, будто мышка в норке. Долго может сидеть, пока Марина не встанет, на домашние дела не оторвется. Хотя именно Верка, единственная из троих, на пианино играет.

Шикарное пианино «Красный Октябрь» Марина Львовна достала по блату, купила с тринадцатой зарплаты с премией. Очень хотела, чтобы дети музыкой занимались. Про покупку дома никто не знал, Марина решила сюрприз сделать. Пианино привезли из магазина в грузовике двое здоровенных грузчиков, пыхтя и отдуваясь, втащили в квартиру. Дети в приступе неописуемой радости вопили и мешались под ногами, Кира, застыв в кухонном проеме, прижимала руки к сердцу и фартуку, дядьки-грузчики матерились, Марина лихорадочно двигала стулья, собирала в охапку вазочки и цветочные горшки, освобождая место для того, что красиво именовалось инструментом. Детей, весь вечер в три руки энергично насилующих фортепиано, решено было отдать в музыкальную школу. Все были счастливы и довольны Марине на радость.

В музыкальную школу детей приняли, всех троих, несмотря на то что со слухом у них было слабенько, так себе. Особенно у Верушки, при прослушивании которой преподавательница незаметно морщилась и качала головой. А как их не взять? Многодетная семья, да еще тройняшки! Дома детям написали расписание занятий на инструменте, чтобы никто никого не ущемлял, без очереди не лез. Но только очередь к пианино закончилась быстро, когда малыши поняли, что из-под пальцев должны выходить не только собачий вальс и «Два веселых гуся», а еще и гаммы, нудные упражнения. Музыка оказалась не развлечением, а чередой сплошных ограничений, когда вместо казаков-разбойников во дворе надо было идти на сольфеджио, на музыкальные уроки с преподавателем. Любомир забросил музыку первым, найдя верный и серьезный предлог: его тренер в спортивную школу пригласил. Спорт — настоящее мужское занятие, не какое-то там пианино. Темпераментная Надька за инструментом отбывала повинность, поглядывая на выставленный перед носом будильник, когда же закончится отведенный для занятий час. Она даже тайком подводила стрелки вперед, чтобы сократить мучения. И через какое-то время тоже изменила музыкальным занятиям с художественным кружком. Только Вера занималась стойко, пусть и без удовольствия. Молча откладывала книгу, собирала ноты в коричневую жесткую папку и отправлялась в урочное время «на музыку». Со временем играть она стала довольно прилично, настолько, что, гордясь ее успехами, Марина говорила при гостях: «А теперь Верочка нам поиграет…»

Родом Марина Львовна была из Западной Белоруссии, того многострадального места, что переходило из рук в руки от Польши к России и обратно. Поэтому родилась она в Польше, а детство-юность провела уже в Советском Союзе, пусть и на том же самом месте. Спасибо Риббентропу с Молотовым.

Еще до Марининого рождения многие в Польше снимались с насиженных мест, уезжали семьями в края далекие, на освоение неведомой страны Канады. Как многие годы спустя в Советском Союзе ехали на освоение целины, польстившись на хорошие заработки, жилье и государственные блага. Первые переселенцы писали из Канады письма, что добрались нормально, устроились хорошо, работу нашли. К себе звали. Соблазненные рассказами, уехали в Канаду на заработки и три Марининых тетки, мамины сестры. Мама Маринина дома с родителями осталась — слишком молодая. Да и старший брат мамин не поехал, любовь в Бресте крутил, не до заморских стран, позже собирался. Позже не вышло. По пакту Риббентропа — Молотова территория отошла Стране Советов, на долгие годы о всяких заграницах пришлось забыть. На много лет семья распалась, родственники в капиталистической стране не приветствовались, и факт их существования частенько скрывался. Правда, на Западную Белоруссию это правило мало распространялось — почти у каждой семьи родня в Польше и Канаде, всех не пересажаешь. После смерти Сталина, в хрущевскую оттепель, наладилась переписка с заморскими родственниками, разрешили посылки, пусть все это и контролировалось зорким КГБ. В письмах из далеких стран осторожно писали о житье-бытье — неосторожные фразы не доходили, умирали в комитетских стенах. В посылках присылали фантастические для простого советского человека вещи: модную одежду, обувь, отрезы тканей, бижутерию, мелкую домашнюю утварь, конфеты, бульонные кубики, сухое печенье. Маринина мама, бабушка Лида, высылала часть полученного дочери, поддерживала материально, как могла. Поэтому и сама Марина, и ее домочадцы оказывались иногда обладателями совершенно роскошных нарядов, много лучше дефицитных тряпок из стран социалистического содружества. Марина держала рот на замке, никому и никогда не говорила о родственниках в Канаде, на вопросы бодро врала что-то и слыла на работе модницей и красавицей. Во всяком случае, электронные наручные часы со светящимися циферками и карманный калькулятор на солнечной батарейке у Марины Львовны появились у первой на фабрике, раньше, чем у директора. Николай молча носил то, что давали, — ему было, по большому счету, все равно — но, например, японский легонький фонарик очень ценил, да и бульонные кубики были незаменимы в походных охотничьих условиях. Кира полученное добро методично складывала в шкаф, жалела носить и доставала только по самым большим праздникам. Дети во время летних визитов к бабушке выклянчивали множество ужасно полезных вещей вроде подписанных пасхальных открыток, шариковых ручек, тоненьких фломастеров, красивых лоскутков на кукольные платья, пластмассовых бус и рот на замке держали плохо.

При Брежневе наладились и поездки переселенцев в родные края, тетушки начали приезжать в Белоруссию. Нечасто, раз в два года, — они с мужьями в Канаде были рабочей костью, а поездки дороги. Марина тогда брала отпуск и срочно ехала к маме, возвращалась с туго набитыми чемоданами. Негодное размером и фасоном осторожно, чтобы не привлекать внимания, сдавала в комиссионку, всякий раз в другую, годное надевала на членов семьи. Доллары не брала никогда, боялась. Родственных чувств к канадским тетушкам Марина не испытывала — еще бы, она впервые их увидала, когда у самой уже были дети! — как и мать, робела перед иностранками, старалась угодить. Тетушкам же Марина нравилась, боевая и целеустремленная, веселая и современная. Она была тем немногим, что нравилось маминым сестрам на исторической родине. В остальном же, избалованные капиталистическим бытом, они больше поражались низкому уровню жизни в России, критиковали и поучали, и Марина, идейно наметившаяся в партию, вынуждена была сдерживать себя и терпеть. За возможность прикоснуться к капиталистическим благам приходилось расплачиваться попранным чувством собственного достоинства. Но только дальновидно принялась за изучение английского языка — на курсы пошла, а детям наняла преподавателя для домашних занятий и строго следила, чтобы не филонили. Надо признать, что успехами в языке могла похвастаться только Верушка, остальным не хватало усидчивости, учительница жаловалась.

Канадские тетушки, прежде приезжавшие к сестре через Польшу, осмелели постепенно настолько, что начали ездить через Ленинград. Тем более что и в Ленинграде был родной брат — Маринин дядюшка.

Где-то по весне, в ее начале, звонил вечером дядя Петя и трагическим шепотом сообщал Марине, что тетки едут. Будут, как обычно, в мае. Канадские родственницы считали свои доллары прилежно и прилетали всегда до первого июня — времени, с которого резко дорожали авиабилеты.

— Мариша, я их встречу на аэродроме и к себе завезу перекусить. А потом в гостиницу. Ты не приезжай, не надо, у нас все будет скромно. И места у нас мало.

Надо думать! Не приезжай. «Не приезжай», когда дураку известно, что первый вечер — самый щедрый, именно в первый вечер направо-налево раздаются заморские подарки, только не зевай. Кто в первый вечер успел, тот полны сумки и унес. А кому они потом нужны, эти тетки?

— Что вы, что вы, дядя Петя! — Марина бросалась с искренними заверениями в любви к родне. — Вам же тяжело! Вы один, а приготовить что-то нужно. Нельзя же их бутербродами кормить. Я пораньше приеду, стол накрою.

Тут уж дядя Петя принимался беспокоиться, что у Марины без него дел невпроворот, семья-то большая, дети брошены. Имел на то свой интерес — зачем при дележе Марина, когда у него и собственные дети-внуки имеются. Но понимал, что Маринка все равно притащится. Хоть и не говори ей о приезде, право слово! Но не говорить не получалось — тетки всегда желали видеть Марину, питали к ней особую симпатию. Да и не это главное, и тут следовала обязательная фраза, ради которой дядя Петя и звонил:

— Мариша, они на четыре дня. Ты решай давай, к тебе когда?

За возможность прикоснуться к красивой жизни Марина Львовна всякий раз расплачивалась необходимостью организовать большой домашний прием.

— Ты же понимаешь, что надо всем собраться, друг на дружку посмотреть, посидеть, поговорить. У меня негде — однокомнатная, у детей тоже теснота. А у тебя единственной хоромы, пять комнат. Ну, не ударишь в грязь?

— Не ударю, — обреченно подтверждала Марина.

Дядя Петя путем хитрых комбинаций старую свою квартиру разменял так, чтобы всем детям по изолированному жилищу, пусть и маленькому, да и самому чтобы не на улице.

Марина клала на рычаг телефонную трубку и оставалась сидеть в немой тревоге, в ступоре. Положение ее было безвыходным, патовым.

— Мариночка, ну зачем ты так изводишься? — утешал ее ночью Николай, ласково поглаживая по руке, укрывая одеялом. — Можно ведь все решить. Хочешь, давай уедем? У нас в профкоме путевки есть по Золотому кольцу, как раз на конец мая. Я узнаю, думаю, что мне дадут. Уедем, и все дела.

— Ты что! — громким шепотом возмущалась Марина. Она по жизни была убеждена, что нет у нее права упускать ни один шанс. — С ума сошел? У нас на фабрике должны машины скоро прийти, мне директор обещал. А денег где взять на машину? А так я кое-что продам и отложу денег. И мама обещала помочь.

Марина ворочалась, сама не спала и Коле мешала.

— А если сказать, что меня в командировку послали?

— А что на стол ставить? Коль, у твоего Мишки вроде бы мясник знакомый есть? Мяса Мишка достанет? Ты только не вздумай сказать для чего.

Коль, а если меня посадят, ты сразу не женись, хорошо?

— Не бойся, не посадят. Будешь говорить, что крепишь дружбу между народами личным примером, — пытался шутить спросонья Николай, упорно не видевший причин для волнений. — В крайнем случае из партии попрут.

Лучше бы он этого не говорил — Марина принималась вздыхать и ворочаться еще активнее:

— Из партии исключат. Ужас-то какой! И машину не дадут…

Ну что поделаешь, если связь с иностранцами не поощрялась. А тут не просто иностранцы, а из самой вражеской Америки, и никто разбирать не станет, что они и не американцы вовсе, а канадцы. Одна сатана!

Утро вечера мудренее, и поутру не выспавшаяся Марина по дороге на работу прокручивала в голове меню, перечень неотложных дел по дому и даже культурную программу. Постепенно все вставало на свои места. Кира бодро рапортовала, что у них еще остались соленые грузди и маринованные боровики. На работе давали продуктовый набор со шпротами и хорошим чаем. Николай сообщал, что после майских откроется охота на дичь, клятвенно обещал добыть на стол какую-нибудь деликатесную птицу. Детей до последнего не посвящали в проблемы, чтобы языки не распускали во дворе. Только Марина командовала:

— Надя, Кира сварит клейстер, и ты подклей обои у двери, только аккуратно. Вера, помой собаку, от нее псиной пахнет. Земляничным мылом помой. Нет, я тебе сейчас дам новое немецкое, помой немецким, оно пахнет хорошо.

— Мама, собаку нельзя мыть душистым мылом, я ее детским помою, — со знанием дела робко возражала Верочка.

— Да не спорь ты, делай, что говорят.

Заезжала Люська, Маринина двоюродная сестра, словно патроны к пулеметной точке подвозила продукты на праздничный стол.

— Маринка, я вот огурцы свежие достала и помидоры. Помидоры розовые, но ты их заверни в газету, и они дойдут, покраснеют. И конфеты здесь в пакете, я в «Мечте» целый час стояла, взяла «Мишку на севере» и «Белочку», тетки любят. Слушай, а нам зонтики японские привезут, как думаешь? Папа попросил, чтобы привезли. Хочешь складной зонтик, «Три слона»? Или это дорого, как думаешь? Да, Маринка, помнишь, в прошлый раз они отрез кримплена привезли, мы с тобой на две части разрезали? Я платье сшила, закачаешься! А ты?

— А я брючный костюм. Брюки и жилетку.

— Что, правда брюки? — Люська даже расстроилась, что такая идея не пришла ей в голову. — И ходишь в них, в брюках?

— Хожу, — гордо подтверждала Марина Львовна.

— Ну да, с твоей-то фигурой можно и брюки. Ты, наверно, как Селезнева в «Иван Василич меняет профессию». На работе-то ничего не говорят?.. Так вот, в первый день брюки свои не надевай, потому что я платье из того кримплена надену. А то будем как из одного инкубатора.

А потом наступал час икс. У подъезда останавливалось такси, и появлялись канадские тетки. Николай в выходном костюме, новой нейлоновой рубашке — подарочной! — бросался на улицу встречать гостей, чтобы спешно препроводить в квартиру — нечего перед окнами маячить. Марина с порога хозяйским глазом окидывала жилище — не валяется ли что лишнее на видном месте. Дети жались в уголке гостиной в соответствии со строго данными указаниями — за хорошее поведение была обещана настоящая жевательная резинка. Дядя Петя с дочерьми и зятьями протискивались ко входной двери мимо длинного, парадно накрытого стола — они были в выигрышном положении, на позиции гостей, и мечтали поскорей сесть за расточающий невообразимые гастрономические ароматы стол. Кира на кухне наводила марафет на бутерброды с икрой, втыкая в булку хвостики петрушки, подогревала фарфоровое блюдо для доходившего в духовке тетерева. Запуганная собака Ласка не встречала гостей оглушительным лаем, смирно лежала на кровати, запертая в Любомировой комнате. Тетки волокли с собой яркие пакеты с многообещающей надписью «Березка» на иностранном языке, и само наличие этих пакетов сводило на нет конспирацию уже в самом начале вечера.

Марина, несмотря на жару и солнце, плотно закрывала форточки и задергивала шторы, наказывала домашним ни под каким предлогом окон не открывать — первый этаж, каждое слово на улице слышно. Тетки же о необходимости соблюдать конспирацию даже не подозревали. Подпив, за столом говорили громко, ругать социалистическую действительность не стеснялись. Ни в крупном не стеснялись, ни в мелочах.

— Это что же у вас за комнаты в квартире? Это же купе вагонные, а не комнаты. Какому идиоту приснилось такие дома строить?

То, что идиота звали Хрущевым, и хрущевки стали прорывом в решении жилищной проблемы, тетушкам никто не объяснял.

— Вот все у вас устроено, чтобы людям неудобно было. Это как? Пробку с бутылки водки оторвешь и выбрасывать надо? А закрыть потом чем? Или надо ее допивать до дна? Или пальцем затыкать?

Николай пожимал плечами, подразумевая, что до дна, а как же еще, но вслух подобной крамолы не произносил.

— Петя, ты же врач! А живешь как чучмек, в живопырке. У нас врачи больше всех зарабатывают. Врачи и адвокаты.

— Жрать вы горазды. Не экономите на еде-то. Хоть и вкусно все. У нас тетерева только во французском ресторане дают, мы и не пробовали никогда.

Тетушки догадывались, что по случаю их приезда подготовили специальный обед, но им даже в голову не приходило, какими трудами он дался. Маринина семья месяц могла бы питаться.

Детям нравилась только одна канадская тетка — тетя Нина. Она вроде бы была старенькая, бабушка, но носила розовые брюки и офигенный пепельный парик. Она путала русские и английские слова, называла детей чилдренятами и курила сигареты «Мальборо».

В комнате было душно от большого скопления народа, голова под париком у тети Нины потела, и тетушка обратилась к девочкам, не помня их имен:

— Герл, открой, дорогая, виндовку, дышать нечем.

Верка замерла, помня строгий наказ форточек не открывать. Надька спряталась за спиной сестры. Верка лихорадочно искала выход из положения. А что, если отвлечь ее вопросом об угнетении негров в Америке? Спросить: «А в Канаде тоже негров угнетают?» Или привести Ласку и продемонстрировать, как та умеет давать лапу и танцевать за колбасу. Но не была уверена, что мама одобрит ее решение. Верка не шевелилась, тетушка не сводила с нее выжидательного взгляда.

— Открой окно, девочка, — старательно выговорила тетушка, догадавшись, что русская девочка ее не понимает.

Ситуация зашла в тупик.

И тогда Веру осенило:

— А давайте я буду на вас веером махать?

Она сгоняла в комнату и вернулась с веером, который Надька смастерила в своем художественном кружке, которым очень гордилась и не позволяла никому трогать. Надька метнула на сестру полный праведного гнева взгляд. Тетушка посмотрела с восторгом и одобрением: ее, канадского почтальона, никто и никогда веером не обмахивал.

В Веркину ладонь опустилась заслуженная поступком серо-зеленая бумажка в пять долларов, которая не произвела на девочку должного впечатления: купить на нее ничего не купишь, что с ней делать, непонятно, уж лучше бы резинку жевательную дала. И Верушка старательно махала над головой старушки веером до тех пор, пока мама не предложила:

— Верочка, поиграй нам на пианино.

Пробираясь к пианино мимо Надежды, Вера получила ощутимый тычок в бок: нечего выпендриваться и брать чужие вещи.

Марина, тоже захмелев от впечатлений, волнений и двух рюмок настоящего коньяка «Наполеон», принималась хвастаться детьми. После того как Вера отыгрывала на пианино обязательную программу, показывала всем необыкновенный Надюшкин веер, затем нахваливала Любомира, который занимался велоспортом и делал поразительные успехи.

Как только тетушки оказывались за дверью, сопровождаемые дяди-Петиной семьей, дети принимались подпрыгивать и клянчить:

— Мама, мама, а жвачка есть? Дай мне желтенькую, я не люблю с мятой.

— Мама! А подари мне ручку!

— Мама! Верке не давай, ей и так целую пачку дали!

Уставшая Марина, выжатая за один вечер словно лимон, не имевшая сил на воспитание, без слов раздавала детям вожделенные гостинцы.

После отъезда канадских тетушек, когда все успокаивались, и жизнь принималась катить своим чередом, Марина Львовна продолжала какое-то время жить в напряжении. Пугалась телефонных звонков, незваных посетителей на службе. Готовилась, что вызовут в партком или даже сразу на Литейный. Оттого обновы и подарки радовали меньше, чем они того стоили.

Через какое-то время Марину Львовну вызвали в школу, что само по себе было событием вопиющим — дети Арихиных не требовали индивидуальных бесед родителей с преподавательским составом. Полной неожиданностью оказалось и то, что поводом для встречи с учительницей послужил поступок Веры.

— Вы должны понимать, товарищ Арихина, что валютные операции сами по себе чреваты преследованием, а в стенах школы просто недопустимы. Абсолютно исключены, — с искренним негодованием внушала Марине Львовне молодая грымза в нелепых роговых очках. — Я склонна вынести проступок вашей дочери для обсуждения на педсовете.

Член КПСС Марина была вне себя от ужаса и бросилась защищать родную дочь не щадя живота:

— Послушайте, Зоя Петровна, я искренне признательна вам за сигнал, — начала Марина ласково и издалека. — Поступок Веры кажется вам вызывающим? Недостойным поведения советской пионерки?.. — Марина выдержала красивую театральную паузу и пошла в нападение: — Тринадцатилетняя девочка обменялась с десятиклассником, я правильно вас поняла? Она обменяла переливающуюся открытку с котятами на ненужную бумажку в пять долларов? Девочка, которая не имеет представления о словах «валютные операции», совершила, прямо скажем, нетождественный обмен. Глупый, неуместный поступок, согласна. Но почему вы склонны видеть в нем прямо-таки антисоветский заговор? Что именно вы собираетесь обсуждать на педсовете? Обмен открытки на бумажку, которая для советского человека не имеет никакой ценности? Я уже не говорю о том, зачем эта самая бумажка понадобилась десятикласснику, который намного взрослее и умней шестиклассницы.

— Но где девочка берет валюту, вот в чем вопрос?

Вопрос и правда был чрезвычайно интересным, но Марина Львовна не собиралась на него отвечать.

— И сколько у нее еще таких бумажек? — Учительница готова была пойти на попятный, но пока не сдавалась.

— Да вы с ума сошли! Зачем вы делаете из ребенка преступника и валютную спекулянтку? Я уверена, что, кроме этой злосчастной купюры, она долларов и в руках-то никогда не держала. Она и эту, должно быть, нашла на улице. Я вас сдерживать не могу, Зоя Петровна, но только не думаю, что данный детский поступок — это достаточно серьезный вопрос для педсовета.

Порешили на том, что никто ничего никуда не выносит, а Марина Львовна проводит дома беседу с детьми о правильном поведении советского пионера.

Марина Львовна вернулась домой, поймала за косу Верку, схватила первое, что попалось под руки — старый валенок, — и отходила сим валенком дочь пониже спины. Таким нехитрым образом детям Арихиным была объяснена незаконность валютных операций.

Как-то днем Вера сидела за пианино и на слух подбирала мелодию из «Семнадцати мгновений весны». Делала вид, что играет, а на самом деле подслушивала разговор матери с Кирой, которые неосторожно оставили открытой дверь на кухню.

— …целый чемодан этого самого церковного барахла. Они усвистали домой, в Канаду, а я теперь расхлебывай! — чуть не плакала Марина, не видя выхода из ситуации.

— Мариша, ну и что тут особенного? Что такого страшного-то? — не видела криминала Кирочка. — Пойди в церковь да отдай. Тем более что у тебя адрес церкви есть.

— Ага. Их канадский поп познакомился где-то с нашим попом и передал ему «гостинец». Я думала, гостинец — это что-то маленькое, вроде коробки конфет, а это целый чемодан с тряпками. Там огромные отрезы какой-то расшитой золотом парчи и мотки золотой тесьмы, чтобы наш поп сшил себе новое одеяние.

— Ох, Марина, правильно говорить «святой отец», а не поп. А одеяние называется…

— Ой, да какая разница! — досадливо перебивала Марина. — Ну ты представь, как я, член партии, пойду в церковь с чемоданом подарков. Приду и начну всех спрашивать: где мне найти отца Афанасия. Говорят, что в церквях всегда КГБ пасется, за такими вроде меня следит. Я, когда теток в Александро-Невскую лавру водила, чуть со страху не умерла: вдруг кто-нибудь увидит, что я в церковь хожу. Так лавра все-таки как музей, а это просто церквушка в пригороде. Что может привести советского человека в загородную церковь? Ой, что же делать-то?

— Давай я схожу и отнесу, — не выдержала причитаний Кира. — Я пенсионерка, что с меня возьмешь?

— Кирочка, родная, ты не шутишь? Ты правда пойдешь? — обрадовалась Марина. — Не боишься? Вдруг тебя заберут в милицию и спросят, кто такая и зачем принесла?

— Да кто меня спрашивать будет? Кому я нужна? Пришла старуха в церковь. Только я сначала просто так схожу, договорюсь с отцом Афанасием, а потом уже чемодан свезу.

Для неискушенной в делах мирских и религиозных Верки этот предстоящий поход в церковь был настоящим событием, приключением.

— Кира, возьми меня с собой, а? Пожалуйста, что тебе стоит, — ныла она вечером, изнывающая от любопытства.

— Нечего тебе там делать, — резко оборвала нытье Марина. — Опять подслушивала? Мало мне одного похода в школу? Хочешь, чтобы тебя за церковь из пионеров исключили?

Мы уже въезжали в Бремерхафен, а я так и не сомкнула век. Я сидела молча, и глаза мои были полны слез.

Мне было ужасно жаль тех людей, до боли. Несчастных на мой взгляд, но не чувствующих собственного несчастья. Вроде бы и не в нищете существовавших — средний класс по меркам той страны, а вынужденных всю жизнь бороться за малюсенькие кусочки праздника, выражающиеся в куске хорошей колбасы или флаконе французских духов. Это были люди, не имевшие права даже на разговор с Богом. Мне хотелось плакать при мысли о Марине, полжизни простоявшей в очередях за пипифаксом и консервированными овощами, несчастливой в личном. Казалось бы, ничего нет проще, чем развестись и начать заново, но для нее это было абсолютно невозможно: у них осуждали разводы, да и жилищный вопрос оставался камнем преткновения.

Я жалела их не так, как жалеешь литературных героев, а много острее, ярче. Казалось, что я понимаю их всех, всех оправдываю. Даже Надьку, с которой регулярно дерусь и которая всякий раз выходит победительницей.

Я вздохнула. Клаус Амелунг прав: мало мне собственных переживаний, я взваливаю на себя еще и волнения за судьбы других людей. И даже не людей, а каких-то фантомов. Раньше мне мешали сны, а теперь я долго-долго перед сном пережевываю в голове события чужих жизней. Понятно, что это не доведет меня до добра. Пусть я и отдаю себе отчет, что есть только здесь и сейчас. Здесь и сейчас.

Итак, я родилась в восемьдесят втором. Следовательно, Вера умерла не позже этого срока. Главное — вовремя остановиться. Я дала себе слово, что еще чуть-чуть узнаю, а потом попрощаюсь с профессором. Еще чуть-чуть.

Приняв верное решение, я даже приободрилась и попрощалась с Амелунгом достаточно внятно и вежливо, хоть и сухо.

Я пришла в магазин рано, меня никто не ждал. Эрика сделала всю мою работу, Гюнтера не было на месте.

— Послушай, болящая мать семейства, шла бы ты домой, раз есть возможность, — великодушно предложила Эрика. — Здесь сегодня ничего интересного не предвидится. А еще лучше — сходи на свидание, развейся. Сама знаешь, женщине для полноценного существования необходима иногда хорошая порция мужского содержимого. Бодрит всю следующую неделю!

Она в своем репертуаре. Я не стала признаваться, что, может быть, и сходила бы на свидание, но не с кем. Никого, даже отдаленно напоминающего Тиля Швайгера, на моем горизонте не наблюдалось. Не наблюдалось у меня сегодня и машины. Поэтому я банально отправилась пешком через «Колумбус», чтобы заодно присмотреть сыну подарок на день рождения.

В пятницу днем народу в торговом центре было немного, самое время с толком, с расстановкой заняться шопингом. Но предварительно я решила выпить чашку кофе. Только сделала первый глоток, как на стул передо мной тяжело опустился собственной персоной Гюнтер с чашкой в руках. Я не стала с места в карьер оправдываться, отчего и почему распиваю кофе в рабочее время, решила сперва выслушать его гневную отповедь. Но он не оправдал моих надежд, только нейтрально поинтересовался:

— Кофе пьешь?

Похоже, что как незаменимый работник я уже не рассматривалась. Что, Таня, выходишь в тираж?

— Пью кофе, — подтвердила я бесстыдно.

— Как ты себя сейчас чувствуешь? — поинтересовался Гюнтер после непродолжительного молчания. — Тебе помогает это твое новое лечение?

Я сказала, что помогает. Гюнтеру незачем пока знать, что у так называемого лечения есть и обратная сторона.

Рядом с нами в растерянности остановились трое мужчин. Громко переговариваясь, они безуспешно пытались найти дорогу в отдел бытовой техники.

— Я же помню, что сюда. Вроде бы. Я же вчера был. Наушники купил.

— Да как сюда, если мы тут все по кругу обошли, блин?!

— Или не сюда. Ниже этажом, да? Я помню, что рядом был эскалатор, наверх полз. И плакат висел, что телики со скидкой.

— Да пошел ты! Баламут. Свяжись с тобой…

Я тоже видела этот плакат рядом с эскалатором, буквально несколько минут назад. Я обернулась к троице и с радушной улыбкой помогла:

— Вы ищете «Медиа-март»? Это действительно ниже, но только на два этажа. Можно спуститься по эскалатору, который направо за колонной.

Отреагировали они как-то странно:

— Чего она хочет? Ненормальная?

— Хочет, чтобы ты тут не орал, наверно. Сам ты ненормальный. Видишь, она рукой машет, чтобы ты валил по-быстрому.

Не выразив никакой благодарности, не взглянув на меня, трое удалились. Между прочим, именно туда, куда я и советовала. Они удалились, а я осталась сидеть с раскрытым ртом.

— Гюнтер, я внятно изъясняюсь? — уточнила я на всякий случай у визави.

— Вполне, — подтвердил мой патрон. — Только как ты их поняла? Откуда узнала, что им нужно?

— Гюнтер, — в моем голосе звучала укоризна, — это же понятно, что они искали «Медиа-март». Только там скидка на телевизоры. Сам знаешь, наш город — чемпион страны по скидкам, к нам на распродажи едут через полстраны.

— Да, политика нашей земли Бремен… — Гюнтер бросился было с увлечением рассуждать об особенностях товарооборота в нашей местности, но тут же сбился: — Стоп-стоп, Таня. Я повторяю свой вопрос: как ты их поняла?

Я легкомысленно пожала плечами:

— Я же не глухая, Гюнтер.

— Я тоже не глухой, как ты знаешь. Но я ни черта не понял. Таня, они говорили не по-немецки.

Он что, шутит? Какая-то это глупая и несмешная шутка.

— По-китайски? — язвительно уточнила я и даже засмеялась.

Но только Гюнтер не поддержал моего веселья:

— Да нет, непохоже, чтобы по-китайски. Ты ведь знаешь, что наш город — большой порт, и я живу тут с рождения. Я на слух могу определить множество языков. Они говорили по-русски. Должно быть, они русские моряки с теплохода в порту.

Если бы я не сидела, то свалилась бы на пол. Я прямо почувствовала, как стали ватными ноги, как мгновенно пересохло во рту. Неужели я докатилась до галлюцинаций?

— Ты побледнела, Таня. Что-то случилось? — Словно сквозь слой ваты до меня донесся знакомый голос. Голос Гюнтера. Может быть, еще не все потеряно?

— Гюнтер, миленький, ты не шутишь? Скажи мне, как все было? Они говорили по-русски, и я им по-русски ответила, да?

— Нет. Ты им ответила по-немецки. Сказала, что нужно идти этажом ниже…

— По-немецки? Ты точно помнишь?

Но я ведь прекрасно поняла все, о чем они говорили. И я никогда не учила русского. Во всяком случае, в этой жизни.

Мне необходимо было срочно проверить. Что проверить? А почем я знаю! Но необходимо было. Я бросила за столом озабоченного Гюнтера и бегом понеслась в ту сторону, где скрылись трое русских.

Я нашла их в «Медиа-марте» любовавшимися на жидкокристаллические экраны телевизоров. Они негромко переговаривались между собой, но слов издали я разобрать не могла. Я подкралась поближе, по соседнему ряду, прислушалась.

— Смотри, смотри. Вон та ненормальная. Ребята, она за нами следит, не кажется?

— Дура. Может, она думает, что мы воровать будем?

— Ага! Размечталась! Думает, она нас за руку схватит, и ей медаль дадут?

— Валера, а может, у тебя с ней что-то было?

— Больные совсем? Я своих помню. И немки — не мое хобби, страшные все. И она старая…

Бравый моряк Валера критически окинул меня взглядом. Его товарищи были более благосклонны и принялись противно мне улыбаться, а один даже помахал мне ручкой.

Заклейменная старой и страшной — я снова прекрасно их поняла, — я тихонько отползла в отдел холодильников, привалилась к холодному блестящему боку новенького «Bosh» и закрыла глаза.

Главное — не забывать, что у меня есть сын. Взять себя в руки и держаться. Никому ничего не рассказывать.

Постояв так, собравшись с мыслями, я вернулась к Гюнтеру. Гюнтер ждал.

— Ну что? — В свой вопрос он вложил богатый смысл.

— То самое, — глубокомысленно ответила я. — Они обозвали меня старой и страшной дурой.

— Может, ты их неправильно поняла? — с сомнением уточнил Гюнтер. В контексте происходящего вопрос звучал издевкой.

— Очень даже правильно, не сомневайся. Все немки страшные, а я еще и старая дура. Знаешь, где-то они правы.

— Перестань, Таня. Они все мафиози, эти русские. Слушай, а может, это неплохо? Ты, оказывается, знаешь язык, это надо использовать как-то.

— Что за глупости, Гюнтер! Я не могу на этом языке двух слов связать, я никогда на нем не разговаривала. Это все чушь.

— Нет, Таня, почему ты не научишься широко мыслить? — Он произнес это с огорчением. — В языке понимать — это самое главное. А ты понимаешь. Тебе просто практика нужна, чтобы заговорить. Слушай, у Вейлы есть приятельница, а у той другая приятельница, так она русская. По их словам, она довольно порядочная, работает переводчицей на верфи. Хочешь, Вейла договорится, чтобы она с тобой позанималась? Думаю, что это не будет стоить дорого.

С одной стороны, идея была нелепая, а с другой…

— Знаешь, а хочу. Если Вейле не будет очень сложно.

— Вот и молодец. На верфи, я слышал, работает много русскоязычных немцев. Может быть, ты сможешь устроиться туда на работу.

— Ты увольняешь меня? — Я не хотела верить услышанному. — Я больше не устраиваю тебя как специалист?

Гюнтер протянул через стол руку и накрыл ладонью мои трясущиеся пальцы.

— Руки холодные, — сообщил он. — Я не хотел говорить, но времена сейчас слишком тяжелые для книжного магазина. Сама знаешь, кризис. Я еле свожу концы с концами, а мои дети не интересуются магазином. Русские хорошо платят.

— Но ты же их не любишь, называешь мафией.

— Да, мафия. Русские и американцы, от них весь вред. Американцы инициировали кризис, за который все мы должны расплачиваться. Русские сидят на нефти и газе. Но мафия всегда хорошо платит. Да и какая разница тебе, ты же не разделяешь мою точку зрения? Ладно, не волнуйся, все образуется. Мы еще побарахтаемся. А языком ты все же займись, советую.

Выходные мы с Оливером провели плодотворно.

Должна признать, что после исчезновения ночных видений мой дом подзарос грязью, поэтому на выходные была назначена генеральная уборка.

Из дома мы, влекомые уборочным азартом, переместились на улицу. Я готовила к зиме розы, Оливер сгребал опавшую листву.

Орудуя секатором, я выстраивала в голове башни — одна другой кренделявистей и витиеватее — и архитектура эта была призвана сообщить доктору Амелунгу о моих открывшихся способностях. Странное дело, но я абсолютно не думала о том, как примусь рассказывать об этом профессору Шульцу. Как-нибудь. В мыслительном запале я чуть было не срезала под корень все растения, но была остановлена бдительным сыном:

— Мам, что-то ты сильно срезаешь, — отрезвил меня Оли, — или решила избавиться от роз?

Пришлось признаться, что я и вправду погорячилась.

Сидя на корточках над изуродованными кустиками и размышляя, как быть — обкромсать оставшиеся для симметрии или же пожалеть, — я не заметила, когда у дома остановилась полицейская машина. Слышала, как кто-то подъехал, как хлопнула дверца, но очнулась, только услыхав откуда-то сверху знакомый голос.

— Хм, на мой взгляд, можно было бы оставить побольше, — с сомнением произнес Клаус Амелунг. — Здравствуйте, фрау Таня, привет, Оливер.

— Здравствуйте, герр Амелунг! Я ей то же самое сказал, — приветливо отозвался мой сын, маленький предатель.

Перед моим носом переминались с пятки на носок чудесные замшевые ботинки.

Я, как под дулом пистолета, медленно подняла голову. Доктор Амелунг, засунув руки глубоко в карманы куртки, вальяжно покачивался и широко улыбался. Нет, почему я так странно на него реагирую, при чем здесь дуло?

Я попыталась подняться, но ноги затекли от долгого сидения, и их пронзило тысячей мелких, колких мурашек. От острого ощущения я только шлепнулась обратно в розы, не забыв перед этим крепко ухватиться двумя руками за ногу доктора. Докторское колено оказалось на ощупь твердым и бугристым, по-живому теплым. Еще чуть-чуть, и мой захват можно было бы назвать лучшей подсечкой сезона — тело доктора потеряло равновесие и угрожающе нависло над колючими кустами. Но на то он и Амелунг — краса и гордость района! — чтобы устоять. Он с усилием выпрямился и даже выдернул наверх меня. Мы оказались друг напротив друга: я красная как рак от несанкционированного доступа к докторскому телу, он — свежий, невозмутимый и прекрасный.

Доктор смотрел на меня в ожидании. Я глядела, распахнув глаза, силясь сообразить, что именно должна предпринять.

Неизвестно, сколько бы мы так стояли, но на помощь пришел Оли. Он бесцеремонно ткнул меня локтем в бок и громко прошептал:

— Мама, нужно поздороваться и извиниться, ты чуть не уронила папу Агнет.

Поздороваться внятно мне не удалось, потому что пресловутый папа Агнет от этого заявления громко захохотал, как какой-нибудь Расти Мюллер. Его рот расползся по лицу, щеки подперли нижние веки, а глаза убежали куда-то на лоб. И невооруженным взглядом было видно, что у Амелунга прекрасный стоматолог. Кстати, своему сыну я не разрешаю так вызывающе хохотать в лицо собеседнику.

Смеяться он прекратил так же внезапно, как и начал.

— Фрау Таня, — индифферентно обратился ко мне доктор, — сожалею, но наша совместная поездка переносится на неопределенный срок. Меня срочно вызывают на работу, в Бремен.

Я расстроилась. И даже не от того, что придется добираться в понедельник на перекладных, — в этот момент я и не думала про понедельник, — а просто так.

— Но вы не волнуйтесь, вас утром отвезет Курт.

Собственно, на этом наша беседа была исчерпана. Я, разумеется, забыла выступить с заранее отрепетированной речью, а он банально попрощался, сел в полицейскую машину и был таков.

Тщательно продуманной речью пришлось поражать Курта Амелунга — не пропадать же добру!

Курт, нелепо смотрящийся за рулем отцовского джипа, выслушал меня крайне внимательно. И не стал пугать, предостерегать и воспитывать, как, вероятно, поспешил бы сделать его отец.

— Фрау Таня, то, что с вами происходит, действительно неординарно. Но не пытайтесь искать в этом знаков свыше и какого-то фатума. Мозг человека содержит в себе огромное количество информации, а пользуемся мы только очень малой частью. Если вам удалось заглянуть чуть глубже, чем принято в обычной жизни, радуйтесь и постарайтесь извлечь из этого максимум пользы. В конце концов, русский язык, как я слышал, очень сложен в изучении, и считайте, что вам просто повезло выучить его минимальными силами.

Примерно так же отреагировал на известие и профессор Шульц. Он ничего страшного в происходящем в моей голове тоже не усматривал. В самом деле, я ведь не теряю, а нахожу. Профессор порекомендовал мне позаниматься русским языком с преподавателем и использовать полученные навыки во благо.

Я, как сложилось, начала с того, что выложила на стол диктофон, и мы вернулись к изучению событий Вериной жизни.

В семьдесят шестом Марина Львовна получила от одной из заморских тетушек официальное приглашение в Канаду. Оно пришло в толстом конверте, все утыканное множеством почтовых штемпелей и обклеенное множеством одинаковых марок с портретом какой-то королевы.

В семье началось очередное светопреставление. В далекую и загадочную Канаду Марине хотелось ужасно, и было даже наплевать, что именно скажут об этом на фабрике и в партийной организации. Хотелось очутиться за рубежом, и не в какой-то там Болгарии по турпутевке, а в самой-самой настоящей загранице, в капстране. Хотелось самой походить по капиталистическим магазинам, погулять по капиталистическим улицам, подышать капиталистическим воздухом. Кира отозвалась о Маринином настроении точно, хоть и недипломатично: «Ты, Марина, похожа на молодую лошадь, готовую порвать удила и удариться в бега». Вечный пофигист Николай — странное дело! — в этот раз повел себя более осмотрительно, чем жена, и всячески отговаривал от поездки. А как отговоришь, когда Марина уже рисовала в собственном воображении радужные картины: вот она выбирает домашним подарки в магазине, вот фотографирует местные достопримечательности, чтобы показать их потом детям, вот она… Но тут начинали зудеть над ухом Кира и Николай. И только дети поддерживали в ней решимость и уверенность.

Марина, обуреваемая страстным желанием ехать, одновременно боялась, мучилась сомнениями и сама себе противоречила. Чтобы развеять сомнения, договорилась о встрече с евреем-диссидентом, которого нашла ей через бывших учеников Кира.

Старый, неопрятный и одышливый еврей встретился с ней где-то в новостройках Купчино, в необжитой квартире, больше похожей на явку, чем на человеческое жилье. Никаких иллюзий насчет канадского вояжа он не питал.

— Марина, я бы на твоем месте десять раз подумал, — охладил он Маринин пыл.

— Но я ведь не собираюсь там оставаться, я только посмотреть, как люди живут!

— А вот это совершенно необязательно, видеть, как нормальные люди живут. Знаешь поговорку: любопытной Варваре на базаре нос оторвали?

— Но я узнавала, сейчас некоторые ездят по гостевым предложениям в капстраны, сейчас выпускают, — уговаривала Марина, как будто от слов этого человека решительно что-то зависело в ее судьбе.

— Ездят те, кому терять нечего. Такие поездки у нас не приветствуются, а тем более в США и Канаду. До конца жизни будешь с клеймом ходить. Ты сама говоришь, что твои дети через пару лет школу закончат. В институты, наверно, захотят поступать… А ты уверена, что их захотят туда принять после твоей поездки? Сын у тебя спортом занимается, в сборную метит. А кто его возьмет в сборную? Кто за него поручится, зная, что у парня родственники за границей? Его на соревнования вывезешь, а он соскочит и политического убежища попросит, а?

— Но в сборную же за спортивные заслуги берут!

— Это где-то в другом месте, может быть, и берут за спортивные заслуги, а у нас берут за благонадежность. Ты сама говоришь, что у вас на фабрике есть возможность на Ближний Восток поехать по контракту, производство налаживать. Вот и поезжай туда с мужем, раз так хочется мир посмотреть. Заодно денег заработаете, а в Канаде этой только тратить будешь. Надеюсь, ты на фабрике не кричишь, что у тебя родственники за границей имеются?

— Нет, что вы!

— Вот и правильно. Тем более что, по большому счету, у тебя и родственников-то никаких там нет. Тетки, к твоему сведению, юридически родней не считаются, так что никому не говори и живи спокойно. А если не хочешь спокойно, то поезжай… Хм, член партии!

— Будь она неладна!

Так Марина Львовна впервые в жизни нелицеприятно отозвалась о КПСС.

И Марина сдалась. Спрятала приглашение подальше — в белье, под пододеяльники, и распрощалась с мыслью о Канаде. Тетушка Нина причины такого Марининого решения понять не могла, подумала, что слишком дорого для Марины, и предложила оплатить билет на самолет, но Марина и тут отказалась. А настоящей причины объяснить не могла, стыдилась. Тетя Нина обиделась и даже не прислала Марине поздравления к Рождеству. Марина же словно еще больше замкнулась в себе, отстранилась от домашних. Записалась на лекции в Эрмитаж, домой приходила позже обычного, чаще подолгу гуляла с собакой Лаской и безо всякой причины угощала собаку колбасой. Откуда-то приносила странные книги — полуслепые экземпляры машинописного текста, переплетенные в коленкор, — и читала, отгородившись ото всех очками. Верка подглядывала в названия, но названия и авторы ничего не говорили ей, девочке очень начитанной. «Собачье сердце», «Повесть непогашенной луны», «Доктор Живаго». Булгаков, Пильняк, Пастернак.

— Скажите, Таня, — обратился ко мне профессор Шульц после сеанса, — как вы сами оцениваете плодотворность наших сеансов?

Странное дело, этого вопроса он мне прежде не задавал. Я насторожилась. Означает ли он, что наше совместное творчество подошло к концу? Или профессор преследует другие, неведомые мне научные цели?

— Так как сны перестали меня мучить уже достаточно давно, вас, должно быть, интересует, что полезного я нахожу для себя в теперешней работе? — Я задумалась. — При нашей первой встрече вы сказали, что изучение прошлых жизней помогает нам лучше понять собственные настоящие проблемы. Так вот, теперь мне кажется, что я стала лучше понимать своего сына и свое отношение к материнству. Возможно, в прошлой жизни мне не хватало родительской любви, и я инстинктивно постаралась сделать все, чтобы у Оливера не было такого ощущения. Поверьте, я не виню Марину, ее жизнь не была легкой. Она сама была обделена любовью, в том числе материнской, она просто не научилась любить по-настоящему, делала это так, как умела. Я наблюдаю за их жизнью будто с двух разных позиций: как Вера и как Марина. Я чувствую Веру и понимаю Марину. Там, во время сеансов, в той жизни я — Вера, которая сердится на мать, не понимает сути происходящего, хочет внимания и нежности. А здесь, когда прослушиваю диктофонную запись, я на стороне Марины, которая отвечает за свою семью. И теперь я все чаще задумываюсь над тем, не переусердствовала ли я в собственной любви к ребенку? Ведь в моей настоящей жизни отсутствуют другие чувства, кроме любви к сыну. Где грань между разумной и неразумной опекой? Наступит время, когда он вырастет и уйдет, а с чем останусь я? Мне бы ужасно не хотелось на старости лет бросаться обвинениями вроде «Я тебе всю жизнь отдала, а ты даже не ценишь». Это неправильно, как вы находите?

Профессор Шульц выслушал меня с видимым интересом и удовлетворением.

— Вы умная женщина, Таня, — спокойно заметил он, оставив без внимания мой вопрос. — Я очень рад, что вы думаете о своей жизни в контексте связи с прошлым. Так и продолжайте.

Маленькие детки — маленькие бедки, а большие дети…

Марина не могла точно назвать тот день, когда ее дети выросли. Они каждый день были рядом — смеялись и плакали, дрались и мирились, сдирали в кровь коленки, читали, рисовали, шкодили. И вдруг в один прекрасный день они закончили школу.

Марина, сидящая вместе с постаревшей Кирой среди растроганных родителей, сквозь пелену, застилающую глаза, смотрела на нестройное двурядье внезапно оперившихся выпускников и, словно затрепанную книгу, пролистывала в голове яркие моменты прошлого. По всей вероятности, свою книгу листала и Кира — слезы из глаз лились ручьем, она не успевала промакивать их батистовым платком с ручной вышивкой на уголке.

Сколько в Кириной учительской жизни было школьных выпускных, она всю общеобразовательную кухню наизусть знала, все подводные камни видела. Но только не в этот раз. В этот раз она лишь утирала слезы и чувствовала, что ее последние птенчики подросли, того и гляди выпорхнут из гнезда. Верушка и Надюшка в крахмальных белых фартуках, с белыми бантами, молоденькие и хорошенькие Кире напоминали пирожные «безе» из магазина «Север». Кира с утра даже выступила парламентарием, пошла на поклон к Марине, чтобы та разрешила девчонкам реснички подкрасить. Любомир с мягкой, пробивающейся порослью на лице, с подобием усиков под носом казался Кире прямо-таки былинным богатырем Добрыней Никитичем. И именно ему, что на взгляд Марины с Кирой было очевидным и закономерным, досталась честь нести на плечах пугливую первоклассницу, прилежно размахивающую над головой блестящим медным звонком с атласным бантом.

Дети прибежали домой — как всегда, шумной гурьбой, — с завидным аппетитом поели, переоделись в нарядное — девочкам сшили у хорошей портнихи платья из американского шелка, Любомиру еще зимой купили в Белоруссии темный немецкий костюм на сданного в потребсоюз поросенка — и снова убежали, отмечать последний звонок под бдительным оком родительского комитета.

Марина с Кирой на кухне порезали на кусочки кремовую «Сказку», заварили чайку и тоже принялись отмечать. Но их праздник был не так весел. Впереди предстояло нелегкое лето, когда всех троих отпрысков нужно было определить на дальнейшую учебу.

К Марининому удивлению, наиболее удачно в плане высшего образования складывалось у Любомира. Мальчик делал успехи в спорте, показывал очень хорошие результаты, и тренер гарантировал зачисление в вуз — только знай тренируйся, не отвлекайся на всякую ерунду вроде экзаменов: и так не в интернате живет, а дома, столько времени теряет на дорогу до спортивной базы. Школу Любомир закончил каким-то чудом, в десятом классе на уроках практически не показывался, занимался через пень-колоду, в метро учебники читал. Тем не менее институт Лесгафта был у Любашика в кармане.

Верушку с Надюшкой Марининой волей решено было пустить по родительским стопам, в текстильный институт. Все равно ведь малявки еще, хоть и лифчики напялили, не доросли, чтобы самим себе судьбу выбирать. Девчонки, они такие: разреши им выбирать, так в артистки подадутся или, того хлеще, жуликов ловить. Девочки, конечно, неглупые, без троек в аттестате, но для верности Марина связи старые возобновила, мосты навела, Николая привлекла. Все должно быть в порядке. Институт закончат, Марина с Николаем снова подсуетятся, чтобы с трудоустройством ошибки не вышло, чтобы не отправили в Среднюю Азию легкую промышленность поднимать. Упаси господи!

И вот, Вера с Надей ехали подавать документы в текстильный институт.

С утра девочки, знамо дело, поругались. Досталось и ни в чем не повинному Любомиру, задержавшемуся дома и попавшему под горячую Надькину руку.

— Чего ты тут толпишься? В ванную не попасть, в прихожей не развернуться! Унитаз опять весь в каплях, — бушевала Надежда, не в настроении по причине плохо завившихся волос. — Валил бы уже, тебя там твой самокат заждался.

— Велосипед, — спокойно поправил брат.

— Какая разница! — Надька отпихнула ногой стоявшую на проходе спортивную сумку. — Вон, желтую майку лидера не забудь. Таскаешь всякую дрянь, вся квартира по́том провоняла.

— Так я педали кручу, чтобы ты знала. И потею. А где мне стирать? На базе стирать негде.

— Ох, а то ты стираешь! Кирка за тебя горбатится, «чтобы Любашик чистенький ходил», — противно передразнила Надя.

— Не называй Киру Киркой, — вступилась Вера.

— А ты меня не учи!..

И после перепалки в метро ехали молча, не разговаривали.

— Следующая станция «Технологический институт», — объявил бездушный механический голос.

Верушка пошла на примирение первой:

— Вставай, Надя, нам пересаживаться.

Но Надежда демонстративно сидела, уставившись на схему метрополитена, висевшую напротив. Уже въехали на станцию, а упрямая Надька так и не пошевелилась. Вера стояла над ней в растерянности.

— Надь, брось упрямиться, мы сейчас проедем, и придется возвращаться.

Услышала в ответ равнодушное:

— Тебе надо, ты и иди.

— А ты? Ты как же? Документы ведь подать…

— А я никуда подавать не собираюсь, — огорошила сестру Надежда. — Нужна мне эта «тряпка»!..

Пренебрежительной «тряпкой» дразнили в народе текстильный институт.

От неожиданности Вера даже села обратно на коричневый дерматиновый диван, забыв о том, что нужно бы выйти. Рот ее недоверчиво раскрылся, а глаза испуганно увеличились.

— Осторожно, двери закрываются. Следующая станция «Пушкинская», — зазвучало над ухом, но Вере уже было не до того.

— Надя, ты шутишь? — осторожно спросила, с тайной надеждой. — Мы же должны сегодня подать документы, мама спросит…

— Вот пойди и подай, раз ты такая мамочкина девочка. Своих мозгов нету. Ты что, хочешь там учиться? В этой богадельне для старых дев?

— А куда ты хочешь? — Вере все еще не верилось, казалось, что это очередная Надькина жесткая шутка.

— А я никуда не буду подавать. Я на работу устроилась, в ювелирные мастерские. Годик поработаю, а на будущий год поступлю сразу в «Муху».

— Как?.. Зачем в мастерские?.. А мама?.. А как же я?.. — Вера пыталась прийти в себя и осмыслить услышанное.

То, что Надька рисует и даже крутит из медной проволочки разные колечки, ни для кого не было секретом. В Надюшкиных тетрадках все поля и обложки были исчириканы серьгами, брошками и прочей мишурой. На это смотрели дома сквозь пальцы, никакой реальной опасности не замечая. Подумаешь, девочка увлекается изображением украшений! Никто даже предположить не мог, что коварная и непослушная Надька именно в этом видит свою судьбу.

— Ты? Ты как хочешь. А я не потерплю, чтобы мою судьбу кто-то решал. Даже мама. Мама поорет и перебесится, а мне дальше жить. Кстати, папа меня поймет и Кириетта тоже. — Надежда хорохорилась перед сестрой, но в глубине души страшно боялась сделать этот первый, по-настоящему самостоятельный шаг. Одно дело говорить, а совсем другое вечером признаться во всем родителям. А тут еще эта приставучая Верка! — Слушай, оставь ты меня в покое, иди себе и подавай в «тряпку», будешь миллионы метров клеенки на гора́ выдавать. На радость маме. И не строй такие глаза, со мной ничего не случится. Я погуляю до вечера и домой приеду. Иди уже, а?

И Вера вышла на ближайшей станции. Долго стояла, прислонившись к мраморной колонне, пытаясь переварить услышанное. Стояла до тех пор, пока не подошла дежурная по станции, не спросила, все ли у девушки в порядке. Села в первый проезжающий состав, забилась в самый уголок и долго каталась, без четких мыслей и планов, вслушиваясь в стук колес, всматриваясь в темноту за окном.

Вечером вся семья была поставлена в известность, что Надежда — подающий надежды художник и ювелир. По ее словам, именно так отозвался Семен Борисович, папа одноклассницы Людки Манеевой, и какой-то Наумчик, который и позвал Надьку на работу.

То-то Вера удивлялась: что общего у Надьки с Людой Манеевой, что сестра каждый день к Людке домой таскается?

Странное дело, но Марина Львовна отчего-то не метала громы и молнии, тихо съежилась на стуле, в оцепенении молчала.

— Надюша, какой такой Наумчик? — всплескивала руками Кира. — Да они все прохиндеи и аферисты! Ехали бы в свой Израиль! Семен Борисович этот, я знаю, на дому подпольно работает, кольца-серьги делает, золото переплавляет. Это ж уголовщина чистой воды…

— Надя, как называется организация, в которую ты устроилась? Ты уверена, что действительно сможешь этим заниматься? Лучше поступи сначала, научись, а потом работать начнешь, — по-деловому подошел к новости Николай.

Надька сбегала в комнату, принесла перевязанную тесемками старую Верину нотную папку, из которой веером вылетели на стол изрисованные листки. На каждом выполненная в карандаше картинка, изображавшая фигурки людей, птиц, зверей. Все четко прописанные, точно выверенные. Взрослые с недоумением вертели листки в руках, переглядывались.

— Вот, — констатировала довольная Надежда, — это эскизы ювелирных изделий в стиле Фаберже. Наум сказал, что по ним хоть завтра можно работать. Сказал, что я материал чувствую и фактуру. А на работу я пошла на «Русские самоцветы», все официально. Там есть экспериментальная мастерская, в ней Наум Давидович начальник.

Марина Львовна отложила в сторону листок, подняла голову, посмотрела на Веру, которая выпала из поля зрения на фоне последних событий.

— А ты? — И непонятно, чего было больше в ее голосе, угрозы либо надежды.

Вера внутренне сжалась, до боли, до того, что свело под ложечкой.

— Я подала документы в ветеринарный институт, — ответила тихо, но твердо. Была — не была. — Я хочу быть ветеринарным врачом.

— Так я и знала, — пригвоздила мама. — Чем еще могла закончиться эта вечная возня с подзаборными кошками и шелудивыми псами? Мало ты их в дом таскала! Это все ты, Коля, ей потакал: девочка просто добрая. То у нас безумная подбитая ворона два месяца гадила, то…

— Ох, умру: Верка Айболит! — простонала из угла Надежда, обрадованная, что теперь от нее наверняка отстанут.

— Бьешься как рыба об лед. Все впустую. — Марина произнесла это как-то непривычно покорно, нестерпимо горько.

— Мариночка, ты только сиди, не вставай! — встрепенулась, охнув, Кира. — Ты сиди, дыши глубоко, я тебе сейчас капель Зеленина накапаю, водички принесу…

— А что? — Голос Марины тоже был негромким и спокойным, как из гроба. — Это хорошее дело — коровам хвосты крутить. Не нужно мне капель, Кира, спасибо. Ты лучше себе накапай. У меня все отлично, мне вчера предложили в Африку поехать на три года. Я, наверно, соглашусь. Поедем, Коля, а?

И полностью испортила впечатление, неприлично хлюпнув на последней фразе.

Так получилось, что с легкой подачи Гюнтера я обрела новую очень милую знакомую, почти приятельницу. Мою преподавательницу русского языка Наташу. Наташа в свои тридцать пять была одинокой, жила одна и тосковала в Германии. Поэтому мы часто вечерами выбирались с ней посидеть в каком-нибудь недорогом ресторанчике или заходили к Питеру. Наташа была легкой в общении, в ее обществе я чувствовала себя необыкновенно комфортно. Даже если бы она не занималась со мной языком, я и тогда с удовольствием проводила бы с ней время. Не очень много, не в ущерб сыну.

Сначала мы разговаривали только по-немецки, потом как-то незаметно перешли на русский. То есть перешла Наташа, а я так и отвечала ей на родном. Но постепенно Наташе удалось меня разговорить, заставить произносить вслух русские слова. Мне казалось, что у меня сломается язык, было так тяжело. Но мы только смеялись, не сдавались и верили, что у меня все получится. У себя в магазине я нашла запылившуюся детскую книжку про русского Пиноккио, который почему-то назывался у них Буратино, и прилежно осваивала ее перед сном.

Мне очень хотелось познакомить Наташу с Клаусом Амелунгом, но нам не везло — мы так его ни разу и не встретили. А спрашивать о нем у Питера мне было неловко. Зато Наташа познакомилась с Оливером, и сын взял с нее обещание тоже заниматься с ним языком. Она очень понравилась Оли, и маленький негодник во всеуслышание заявил, что просто счастлив, что наконец-то у мамы завелась настоящая подруга и мальчик может свободнее располагать личным временем. Я в этот момент с легкой грустью осознала, что день, когда мне предложат в день рождения сына пойти куда-нибудь из дома погулять, не за горами. Тем не менее пока Оли регулярно напрашивался на прогулки в нашей женской компании.

После работы я частенько наведывалась в супермаркет «АЛДИ», что рядом с портом. Вообще-то я не люблю «АЛДИ», но именно здесь, в портовом квартале, можно было с большой долей вероятности встретить русских моряков. Встретить, чтобы послушать чужие разговоры, почему-то они обычно приходили в магазин компанией. Я ходила по торговому залу, наполняла тележку малонужными пакетами и коробками и банально подслушивала. Стыдила себя за это, но снова шла. Наученная горьким опытом, я больше не лезла с советами и помощью, только слушала.

Непонятные мне, неизвестные прежде русские оказались обычными людьми, осаждаемые понятными мне проблемами: купить с хорошей скидкой подарки на Рождество, подработать сверхурочно, чтобы с семьей поехать в Египет, получить повышение в должности, купить таксофонную карту, чтобы чаще звонить в Россию.

А дома вечерами я упражнялась в языке самостоятельно. Когда Оливер ложился спать и меня никто не мог слышать, я ходила по дому и на ломаном русском комментировала собственные действия. «Я открываю холодильник, чтобы достать яблоко». «Я беру нитку, иголку, беру пуговицу и сейчас буду пришивать ее к куртке сына».

Зачем я с таким упорством тренировалась в этом языке? Могла только недоуменно пожать плечами. Но мне нравилось. Казалось, что с освоением чужого языка пришла в мою жизнь некая новизна. Словно наконец-то переменился ветер и подул мой любимый, с моря, пропахший йодом, свежий и пряный. И хотя ничего глобально не сдвинулось с места, Эрика наметанным глазом тут же заметила перемену и принялась ежедневно выпытывать: кто тот Тиль Швайгер, что сумел растопить мое холодное сердце.

Марина Львовна сдержала слово — они с Николаем готовились к отъезду в Африку. Алжир или Египет, обещали сказать в последний момент. Николай грядущие перемены воспринимал безо всякого энтузиазма, ехать не хотел: в Африке не было привычной охоты и рыбалки, не было годами спитой и спетой компании, не было даже гаража, где всегда можно укрыться от семейных проблем. А пока вместе с женой он покорно ходил на заседания каких-то комиссий в райком, заполнял анкеты, собирал справки.

Надежда сдержала слово, выйдя на работу на «Русские самоцветы». Ездила туда через весь город, возвращалась домой поздно, с непривычки очень уставала, но не жаловалась, глаза горели. Вечером что-то с упоением рисовала, но никому не показывала и папку с рисунками хранила в комнате у Киры, которой доверяла.

Тренер сдержал слово — Любомир оказался студентом института Лесгафта. В институте, однако, Любашик практически не показывался, зато еще тщательнее крутил педали на спортивной базе. Дома тоже показывался редко, только ночевал.

А вот Вера подкачала, завалила экзамен по биологии. Понятное дело — она весь год честно готовилась в текстильный, на биологию внимания не обращала. А биология в школе хромала, биологичка слыла особой странной, все внимание уделяла воспитанию у подрастающего поколения любви к родной природе. Любовь же вещь нематериальная, к строению цветка и количеству позвонков отношения не имеющая. Родители предлагали поступать в текстильный на вечерний, чтобы хоть как-то закрыть вопрос с дальнейшим образованием, но Вера решительно отказалась: чувствовала, что путь это тупиковый, намертво перечеркивающий ее с таким трудом принятое самостоятельное решение. Устроилась лаборанткой в ветеринарный, на кафедру микробиологии, чтобы позаниматься, а через год снова поступать. Выдавала студентам наглядные пособия, сеяла по пробиркам демонстрационные микробные препараты, варила питательные среды, мыла пробирки и полы. Насквозь пропахла средой Эндо и мясо-пептонным агаром, руки сплошь были в ожогах от кипящих сред и порезах от битых пробирок. В метро читала химию и биологию, почти всю зарплату отдавала репетиторам.

Только в Кириной жизни ничего не менялось, она была и оставалась хранительницей очага, примиряющей силой и домашним ангелом. С годами стало тяжелей бегать по магазинам, стоять в очередях, носить неподъемные сумки, готовить на большую семью. Но в последнее время готовить приходилось намного меньше — все обедали на стороне, дома почти не бывали. А вот уедут Марина с Николаем — и вообще семья на треть меньше станет.

Марина хоть и хорохорилась, но детей оставлять боялась. Виданное ли дело, чтобы из-под маминого крыла, да в омут головой. Это они только с виду такие самостоятельные — что хочу, то и ворочу! — а на деле ведь несмышленые, глупые совсем. Разве что драться перестали. Но командировка позволяла купить кооперативную квартиру, жить вместе становилось тесно. С каждым из детей была проведена индивидуальная прощальная беседа с вправлением мозгов и строгим наказом во всем слушать Киру.

Уже взяты были билеты на самолет, упакованы чемоданы, когда случилась очередная напасть — очередные канадские гости, а точнее гость. Ехал поглядеть на историческую родину сын тетушки Нины Уолтер, по-русски Володя. Сорока с лишним лет Володя работал в Торонто зубным врачом, имел собственный дом и не имел собственной семьи. По-русски он понимал, пусть и недостаточно хорошо, но почти не говорил — в этом принимающая сторона видела большую проблему. Почти все старшее поколение в школе изучало немецкий, да и тот успешно забыли. Вся надежда была на Веру, освоившую английский язык если не в совершенстве, то далеко за пределами фразы «London is a capital of Great Britain».

Снова собиралась за хлебосольно накрытым столом большая семья, снова закрывались поплотней форточки и задергивались занавески. Все по заранее утвержденному и отработанному сценарию, с той разницей, что в этот раз желающих встречать родственника в аэропорту никак не находилось. Все боялись: одно дело — безобидные старушки, выходцы почти что из СССР, а совсем другое — молодой мужик, коренной канадец. Вдруг он агент ЦРУ, вербовать примется прямо у трапа? Что тогда, в КГБ на него стучать или соглашаться? Рисковать имеющимися благами, пусть и небольшими, никто не хотел.

Марина, одной ногой стоящая на Черном континенте, накануне визита лежала с мигренью и мокрым полотенцем на голове, ожидала скорого вызова в КГБ и клейма невыездной. Дяди-Петина семья тоже самоустранилась, невзирая на гипотетические подарки. На амбразуру была брошена Вера: и поговорить может, и что с простой лаборантки возьмешь. Вера, надо сказать, с задачей справилась блестяще: на аэродроме встретила, в гостиницу отвезла, в гости пригласила. Более того, взяла в поликлинике больничный и все пять дней носилась с гостем, как с писаной торбой, состоя при нем бесплатным толмачом и гидом.

А интересно Уолтеру было все: он ходил в Эрмитаж и Кировский театр, ездил в Петродворец и Разлив, гулял по городу, питался в ресторанах, посещал магазины. Бесстрашно спускался в метро, отказавшись от передвижения на такси, толкался в переполненном троллейбусе, стоял вместе с Верой в очереди за кофе в зернах, пытаясь хоть как-то понять загадочную русскую душу. Он задавал столько глупых, по меркам советского человека, вопросов, что Вера иногда даже не отвечала, просто смотрела ему в глаза и улыбалась. Он понимал это правильно — тоже улыбался в ответ и пожимал плечами, но больше не спрашивал. А Вере меньше всего хотелось его обижать, ведь Уолтер оказался в ее жизни первым мужчиной, оказывающим настоящие знаки внимания. Нет, были, разумеется, в ее коротенькой жизни и походы с мальчиками в кино, где под покровом темноты чьи-то руки брали в свои ладони ее кисть, и даже ложились на острые коленки, были букетики мимозы на Женский день, тесные объятия на танцах, приглашения в театр и кафе-мороженое, но с Уолтером все было иначе. Канадский зубной врач чувствовал себя миллионером в этой дикой стране, оттого и знаки внимания его имели оттенок шикарного ухаживания.

Он видел Верины джинсы — болгарские, фирмы «Рила», ушитые в поясе, — и покупал ей в «Березке» настоящий «Вранглер», замечал стертые до крови пятки и покупал французские туфли, а заодно, желая еще раз увидеть такие лучащиеся счастьем глаза, покупал пальто и сапоги.

Надежда зверела от зависти и требовала взять ее с собой. Вера только усмехалась и брала. Казалось бы, с двумя молодыми девушками, тем более внешне похожими друг на дружку, как две капли воды, записной жених Уолтер должен был бы чувствовать себя просто арабским шейхом, но не тут-то было. У Надежды при получении кроссовок глаза не загорелись, не заискрились счастливой благодарностью, и Уолтер быстро утратил к ней интерес. Хотя Надежда была определенно ярче и раскованней сестры, даже красивее.

Именно с Уолтером Вера в семнадцать лет впервые в жизни попала в ресторан, и не в лишь бы какой — в категории «Интурист». Раньше Вера такое только в кино видела. В ее семье по ресторанам не ходили, считалось неприличной тратой денег. Над ними кружил строгий пожилой официант в белоснежной рубашке и галстуке-бабочке, им подавали пухлую книжку меню, на тарелках высились Эверестами туго накрахмаленные салфетки, поблескивали в свете люстр во фрунт выстроившиеся фужеры. Вера так растерялась, что первым делом опрокинула один из них — тот тоскливо звякнул, отвалив в сторону длинную ножку. Вера в испуге вскочила со стула, принялась убирать, мешая официанту и вызывая бесконечное умиление Уолтера. Строгий официант, похожий на школьного учителя математики, ловко усадил ее на место, успокоив:

— Ничего страшного, сейчас я уберу и принесу новый.

Он имел собственное мнение насчет клиентов, считал, что нечего порядочной молодой девочке, комсомолке, по ресторанам с иностранцами шляться. Вот поганка, своих ей, что ли, русских парней мало? А этот, понятное дело, сидит, лыбится, такую девочку-ромашку отхватил. Небось колготки подарил да мыла туалетного кусок. Но вслух ничего не сказал — такое хлебное место где еще найдешь — официант в гостиничном ресторане!

Уолтер и всю семью Арихиных в ресторан пригласил, чтобы вечером шоу-программу посмотреть, поужинать спокойно. Сразу предупредил, что сам все оплатит. Но, к его недоумению, эти странные русские отказались, предложили лучше приехать на ужин к ним. Уолтеру ехать не хотелось — бедный район, тесный дом, — но пришлось, ему необходимо было решить один важный вопрос.

Еще днем Уолтер закинул удочку: а не хочет ли Верушка выйти за него замуж? Но Вера то ли не поняла, то ли не осознала всей серьезности момента — только засмеялась и ответила, что ей нужно учиться, да и мама не позволит. Отвела от лица прядь мягких, просвеченных осенним солнцем волос и виновато улыбнулась.

И Уолтер, надев ради такого случая пиджак и повязав галстук, прихватив в «Березке» джентльменский продуктовый набор: коньяк «Наполеон», сигареты «Мальборо», черную икру и шоколад «Моцарт», — ехал натурально свататься. В лучших традициях исторической родины.

Уолтер сразу понял, что в этой семье деловые разговоры стоит вести только с Мариной, его кузиной. Ее-то он и пригласил уединиться для приватной беседы. Марина на секунду впала в ступор, прикидывая, что станет делать, когда этот американский брат примется ее вербовать, но мужественно проводила гостя на кухню, где среди горы немытой посуды и состоялся важный разговор. Уолтер собрался с духом, вспомнил русский язык, на котором разговаривали дома родители, и повел речь.

Уж лучше бы вербовал, на этот случай у Марины Львовны была выбрана какая-никакая линия поведения, а так…

Первая Маринина реакция была вполне оправданной:

— Вова, братец мой дорогой, ты в паспорт-то свой буржуйский глянь! Девчонке восемнадцати нет, а ты почти мне ровесник.

— Это ничего, — тщательно выстраивая фразы, возразил родственник. — Муж должен иметь капитал, чтобы содержать семью. У меня есть хороший капитал.

И он, как перед налоговой инспекцией, ломая язык, отчитался перед Мариной об уровне доходов, недвижимом имуществе и перспективах бизнеса. Отметил собственное отменное здоровье, наличие хорошей медицинской страховки, возможность иметь детей. Эту последнюю возможность он был готов тут же подтвердить с помощью справки, но Марина решительно отказалась, мысленно поразившись: какого лешего он эту справку с собой за границу потащил.

— Уолтер, она совсем молоденькая, ей нужно сначала образование получить…

Тут брат Вова согласился, но заметил, что Вера сможет окончить колледж в Канаде, выучиться на медсестру, чтобы ассистировать мужу на рабочем месте. Это будет выгодно для семьи.

Марина решила больше не темнить и выдвинула главный аргумент:

— Уолтер, я — член нашей коммунистической партии. Это дает мне в жизни дополнительные возможности. Сейчас у меня есть возможность на три года поехать с мужем в командировку, налаживать легкую промышленность в одной из африканских стран. Мы уже уладили все формальности и скоро должны выехать. Если моя дочь выйдет замуж за капиталиста, то меня ни в какую заграницу не пустят. Меня, думаю, тогда и из партии исключат.

Это был предметный разговор, это Уолтеру было понятно.

— Я понимаю, для тебя это, я думаю, хороший бизнес. Но только в Африке опасно работать. Там слабая власть и плохо для здоровья.

— Зато я смогу вернуться и купить хорошую квартиру.

Это Уолтеру тоже было понятно.

И вдруг Марина Львовна подумала: а что такого? Верка звезд с неба не хватает, что ее здесь ждет? А так, выйдет замуж, будет жить в сытой стране, на всем готовом, детей нарожает. Устроится в Канаде и всю семью к себе заберет. Ну если не всю, то хотя бы Надюшку с Любомиром, чтобы тоже нормальной жизнью пожили. А Марина с Николаем будут к ним ездить. Тысячи тысяч советских девчонок о таком прекрасном принце могут только мечтать, а ее девочке улыбнулось счастье. И, вместо того чтобы порадоваться за дочь, она тут сидит на кухне и выкобенивается…

Но на всякий случай сразу своего родительского благословения не дала, потребовала год времени. За это время и Верочка повзрослеет, и Марина Львовна благополучно в командировку отъедет. А там, или пан или пропал: вдруг и не отзовут из командировки, дадут доработать. Мало ли что: или падишах помрет, или ишак сдохнет.

Отсрочку Уолтер воспринял спокойно. Пообещал, что не оставит Веру своим вниманием, будет звонить и помогать материально.

За все время разговора о любви не было сказано ни слова. Вериного мнения тоже никто не спросил.

Стены в хрущевке тонкие, двери фанерные, и, когда Марина Львовна с Уолтером вышли из кухни, семья в общих чертах была в курсе разговора. Все сидели на стульях, неестественно выпрямив спины, и напоминали собой соляные столпы.

Уолтер, заручившись согласием, откланялся, сославшись, что рано утром у него самолет. На правах жениха он на прощание поцеловал в щеку новоиспеченную невесту. Нежданно-негаданно невеста, не успев осознать свалившегося на голову счастья, чуть отстранилась и залилась краской, почувствовав исключительно неловкость и теплую слюнявость.

Когда входная дверь закрылась, домашние начали потихоньку выходить из ступора.

Верочка без слов, безо всяких объяснений, без эмоций ушла в комнату — не в их с Надеждой, а в Кирину, — легла на узкий диван, накрылась Кириным пуховым платком и затихла. В ногах ее устроилась собака Ласка, нервно возилась и шумно вздыхала, холодным носом тыкалась в руку, лизала ладонь.

Вера каким-то краем сознания понимала, что на нее свалилось что-то большое и важное, что где-то она вытянула выигрышный лотерейный билет — не просто рубль по тиражу, а как минимум мотоцикл, — но вот что делать с этим выигрышем? Зачем девочке мотоцикл? Но что судьбу гневить, отказываться — второй раз уже не выпадет. Что-то невнятное про любовь стучалось изнутри черепной коробки, тоненько царапалось напоминанием о сладком замирании сердца, о взглядах глаза в глаза — как в кино, — что-то непременно должно было быть, а этого не было. Одна фраза крутилась у Веры в голове, поворачиваясь боками: то как спасение, а то как опасение: «Вдруг он передумает?»

Николай, во время кухонного сватовства нервно выпивший без присмотра весь коньяк, пьяненький был под руки доведен до кровати и уложен спать с обещанием обо всем утром поговорить.

Оскорбленная в лучших чувствах Надежда — не успела глазом моргнуть, как сестра ее на хромой козе объехала, да еще и тихой сапой — побушевала и быстро успокоилась: если все хорошенько рассчитать, то на ее улице и побольше праздник будет. Она себе в Канаде молодого миллионера найдет, только бы добраться. Так и быть, пусть Верка первой поедет, мосты наведет.

Любомир нервно почесывал коленку, обтянутую новой жесткой джинсой: ему было непонятно, как молодая девушка может согласиться за старика замуж пойти. У нас ведь не царский режим и не гнилой капитализм. Этот Уолтер внешне вроде бы ничего, но ведь Верке с ним не в ладушки играть, он разденется, а там… Брр. Да и ему, Любомиру, эта свадьба могла боком выйти: на международные соревнования отберут, а у него сестра за буржуем замужем.

— Фу, коньяк хлестал? — возмутилась в ответ Марина. — Разит как от винной бочки. Ты мне это бросай, спортсмен.

— А что я? Я только попробовал. Я таких бутылок в жизни не видал.

— Надо думать! Вот и не надо тебе их видеть. А то что-то ты распробовался, как я погляжу.

Любомир скривился: подумаешь, было бы из чего трагедию делать. Что, если он спортсмен, то и рюмки не выпей?

Марина Львовна, сама в расстроенных чувствах, долго юношеских стенаний выдержать не смогла, выгнала Надьку с Любиком из дома. «Сходите, проветритесь, собака вон не гуляна».

Но и Кира не собиралась молчать. Молчать не собиралась, а и говорить не спешила. Стояла перед Мариной, выразительно уперев руки в бока, сверлила уничтожающим взглядом.

— Ну что ты на меня смотришь? — истерично закричала Марина Львовна, не выдержав взгляда. — Что вы все на меня смотрите как на врага? Я своей дочери добра желаю! Достаточно того, что я всю жизнь провела в очередях и считая копейки! Если есть хоть малейшая возможность уехать отсюда, мы не имеем права ее упускать. Я ладно, но мои дети еще успеют пожить как нормальные люди.

Кое с чем из этих доводов Кира, конечно, могла бы согласиться, но в целом…

— Что? — Марина Львовна закусила удила. — Ты им желаешь такой жизни, как у нас с тобой? Этот чертов Уолтер увидал на кухне целлофановые мешки, которые ты выстирала и сушиться повесила, так у него чуть глаза на лоб не вылезли. Вера говорит, что он на нашу жизнь смотрит и только удивляется, удивляется и морщится.

— Ну конечно! — съехидничала упрямая Кира. — Да они уверены, что мы тут каждый день икру черную ложками жрем, тетеревами закусываем. Такие пиры каждый раз затевать, виданное ли дело!

— Да, он не догадывается, как мы на самом деле живем. Ты сегодня с утра в «Севере» за тортом больше часа стояла, так еще радовалась, что немного народу, а он этот торт лопал и знать не знал. У них ведь зашел в магазин и купил один из ста тортов, что на прилавке. Из ста! И никаких очередей! Вот мы с Колей в прошлый год в Болгарию ездили — это же совсем другая жизнь! А Канада не Болгария.

— Мариша, все это да, — тяжело вздохнула Кира, — но как же без любви? Она же его не любит совсем.

— Ничего, полюбит, ей на это целый год дан. Привыкнет. И что такое эта твоя любовь? Вздохи на скамейке с каким-нибудь соседским мальчишкой? Поцелуи при луне? А что потом? Потом один серый быт, который любую любовь убьет, даже самую сильную. Глупости! Я замуж выходила, ни о какой особой любви не думала, и, как видишь, жива.

— То-то и оно, — грустно подтвердила Кира, — то-то и оно. Как оно тебе без любви, а, Марина?

Марина Львовна вздрогнула, но не ответила, начала яростно двигать стульями, придвигая к столу.

Кира поправила на животе фартук и принялась убирать со стола. Собрала в стопку грязные блюдца, сверху водрузила чашки, подняла хрупкое сооружение и поставила обратно на место. Обернулась к Марине.

— Мариша, — простонала Кирочка, — пожалей ты дочь. Он же тебе ровесник. У Верочки никого в жизни не было, а тут этот, с простатитом.

— С ума сошла! — от возмущения округлила глаза Марина. — У них там нет простатита.

— А что, у них в Канаде после сорока георгины в штанах зацветают?

— Я не знаю, что там у них зацветает, только знаю, что он в антикварном на Садовой купил старую чернильницу за тридцать долларов. Нет, подумай, отдать тридцать долларов! Какая-то старая чернильница, а? Ты можешь себе такое позволить? Вот и я не могу.

— Да на какого ляда она мне нужна? — рассердилась Кира. — Мариночка, очнись! Этот Вольтер тебе ровесник. Так у тебя уже дети взрослые, а он только жениться надумал. Это что, нормально, когда мужик за сорок первый раз женится? Мы же о нем ничего не знаем.

— Как не знаем? Да он тети-Нинин родной сын.

— И дальше что? Что ж он столько ждал-то? А я тебе скажу: у этого твоего шикарного варианта с бабами проблемы, в этом все и дело. За него, поди, ни одна их канадская бабенка замуж не идет, вот он сюда и намылился. И ведь, глянь, из двоих не Надю выбрал, а Веру, которая будет ему безропотно в рот глядеть. Ох, не дурак мужик.

— Да ладно, просто Надька двух слов по-английски связать не может. Чему их только в школе учат? Говорила бы Надька хорошо, так выбрал бы Надьку. Какая ему разница?

— Марина, ты себя послушай! Приехал заморский барин, выбрал себе из двух девочек ту, что поудобней. «Какая разница!» Вот именно, чистый расчет…

Заскрипела дверь в спальню, и на пороге возник, словно зомби, Николай. Тронутые сединой волосы всклокочены, дряблый живот навис над резинкой цветастых семейных трусов, из-под которых двумя загогулинами — бледные, с прожилками вен ножки. Пошаркал тапками в туалет, прохрипев по дороге, будто придушенный:

— Маруся, налей попить компотику.

Марина безрадостно поглядела вслед мужу, сложив скорбную складку на переносице. Произнесла негромко, чтобы Николай не услышал, но твердо и окончательно:

— Так вот, я хочу, чтобы у моей дочери нормальный муж был, а не бесплатное приложение.

— А ведь они почти одногодки, — сурово констатировала Кира ему вслед. — Только наш ведь свой, родной, а тот… Синяя Борода.

Вера, о существовании которой, казалось, все забыли, лежала на диванчике, поджав ноги, притиснув к себе Ласку и зарывшись носом в собачью шерсть, и слушала не предназначенный для ее ушей разговор. Вроде бы чувствовала себя избранной, особенной, почти что счастливой — готова была согласиться с мамой. А с другой стороны — слишком резкий вираж закладывала жизнь, очень уж страшно было — вдруг Кира права? Неужели все дело только в том, что она знает английский язык? Или этот канадец действительно в нее влюбился? И что такое этот простатит?

От избытка чувств Вера всхлипнула, и Ласка тут же принялась горячо и сильно вылизывать своей любимице лицо, тыкать холодным носом в ухо.

На сватовстве напасти не закончились.

Во время тренировки Любомир упал с велосипеда и сломал руку. Как подающего надежды спортсмена его положили в Военно-медицинскую академию, все медицинские манипуляции выполнили на высоком профессиональном уровне, чувствовал он себя вполне прилично, но Марина Львовна неожиданно дала задний ход, заявила, что никуда не поедет. Черт с ним, с кооперативом, и с райкомом партии, который ходатайствовал за нее, тоже черт, раз детей без присмотра оставить нельзя. Она еще одной ногой здесь, на родной земле, а с ними уже неприятности, а что стрясется, когда родители вовсе уедут? Тут уж уговаривать Марину дружно бросились всей семьей разом. Вера обещала, что всерьез отнесется к переменам в собственной судьбе. Надюшка клялась, что не доставит никому хлопот. А Любомир винил себя в том, что вожделенная мамина командировка может сорваться из-за него.

Уговорили. В назначенный день и час самолет из «Пулково» махнул крылом провожающим Вере, Наде и Кире.

В свой день рождения Оливер пригласил домой целую ватагу ребятни. Мне, разумеется, было бы намного легче заплатить деньги и организовать празднование в каком-нибудь кафе, чтобы не приходилось потом два дня ликвидировать следы стихийного бедствия, не сокрушаться над осколками битой вазы, не доставать из-под кровати куски недоеденной пиццы, не отковыривать от диванных подлокотников намертво прилипшую жвачку. Но сыну нравится именно домашний праздник, когда гостиная увешана гирляндами, лестница утыкана флажками, можно по-взрослому открывать дверь каждому гостю и чувствовать себя хозяином. Мне же в этот день остается только смириться, смириться и организовать подачу патронов в виде закусок, напитков и неизменного праздничного торта со свечами. При этом необходимо своевременно направлять бушующую стихию в мирное русло, предлагая новые и новые конкурсы с призами.

В этом году повезло: за весь день мне пришлось перевязать только один палец, всего лишь раз убрать с ковра землю с остатками цветочного горшка и, совсем ерунда, трижды вытереть пролившуюся колу. Дети, совершенно очевидно, взрослеют.

Наконец, все призы были разыграны, свечи задуты, торт съеден и родители начали подъезжать, чтобы забрать домой собственных чад. С неохотой и сожалением взлохмаченные, раскрасневшиеся гости покидали нас, остались только Агнет и Расти Мюллер.

Раздался звонок в дверь, и я пошла открывать, настроившись, наконец, познакомиться с мамой Агнет, но на пороге возник ее папа. Доктор Амелунг стоял на нашем крыльце, прижимая к груди пышную, алую пуансетию в горшке. Видимо, что-то такое отразилось на моем лице, потому что доктор принялся с порога оправдываться, что бывшая жена задерживается на работе, поэтому он… И так далее, и тому подобное.

— Что вы, доктор Амелунг, проходите. — Я вошла в образ радушной хозяйки. — Я рада вас видеть. Я сейчас позову Агнет.

Они прибежали все втроем и начали хором вопить, что еще чуть-чуть, совсем немножечко поиграют. Ну пожалуйста, мама! У них какая-то новая игра, для которой непременно нужно трое игроков. Вдвоем совсем неинтересно, папа!

Папа так и стоял, притиснув к себе цветок, борясь с искушением настоять на своем.

— Доктор Амелунг, дадим им полчаса? — смилостивилась я. Мне не хотелось портить детям настроение. — Как вы смотрите на чашку кофе? У нас еще, кажется, остался именинный торт.

Не дожидаясь положительного ответа, ребята дружно затопали ногами по лестнице, торопясь вернуться к игре.

Я улыбнулась:

— Позвольте, я заберу у вас цветок. Что-то мне подсказывает, что это для меня.

— Да-да, извините. Пожалуйста. Агнет позвонила и сказала, что уронила на пол цветочный горшок. Надеюсь, это не был ваш любимый кактус?

Лучше бы он этого не говорил. Тогда я могла бы с полным правом считать, что он пришел ко мне с цветами. А теперь выходило, что он просто возмещает ущерб.

— Так это была Агнет? Ничего страшного, разбилась чахлая фиалка, которая никак не решалась умереть. Роскошная пуансетия, сразу чувствуется приближающееся Рождество.

Я сварила кофе, разложила по тарелкам остатки торта и пригласила доктора.

— У вас очень красивый дом, фрау Таня, — похвалил он. — Уютный.

— Здесь немного моих заслуг, я почти ничего не поменяла после смерти родителей. Раньше это был их дом.

На этом, кажется, подходящие темы для разговора были исчерпаны. Мы в молчании пили кофе, доктор прилежно скреб ложкой по тарелке с тортом.

— Очень вкусный торт, — с преувеличенным энтузиазмом нарушил он тишину.

— Спасибо, но тут тоже нет моих заслуг. Этот шедевр изготовили в соседней булочной.

Молчание становилось тягостным, и пришлось брать инициативу на себя. Недаром же я сегодня тренировалась в роли затейника. Я разразилась речью о детях, рассказала парочку веселых историй из сегодняшнего празднования, привела несколько смешных высказываний и, честное слово, заслужила главный приз за этот конкурс — доктор слушал с неподдельным интересом.

— Вы чудесно выглядите, фрау Таня, — не к месту заявил он, ставя на блюдце чашку. — Скажите…

Но задать вопрос он не успел, послушная Агнет прибежала, готовая ехать домой. Она обхватила папу руками за шею, потерлась щекой о плечо, и вдруг серые глаза ее округлились:

— Папа-а, ты что-о ел то-орт? — в изумлении протянула она. И пояснила специально для меня. — Папа никогда не ест тортов, он терпеть не может сладкое.

Папа, почему-то покрасневший как рак, поспешил увести домой болтливое сокровище.

А я весь вечер мучилась вопросом: что он хотел у меня спросить, но не успел? Только перед сном, лежа в кровати, я вспомнила, что так и не рассказала доктору о своих успехах в русском.

После отъезда мамы с папой мне разрешили переехать в их спальню, и это странным образом примирило нас с Надеждой. Не приходилось больше, вечно подстраиваясь друг под дружку, ютиться на десяти квадратных метрах. То ли мы скучали, не видя перед собой постоянного собственного отражения, то ли просто повзрослели и, обзаведясь какой-никакой личной жизнью, нуждались в собеседнике для ее обсуждения.

Любомир выписался из больницы, но чувствовал себя плохо. Рука срослась неровно, болела, о тренировках пока не было и речи. Полдня Любик проводил в поликлинике на процедурах, оставшееся время бесцельно слонялся во дворе, играл с мужиками в домино, отмечая очередную «рыбу» пивом. Кира вздыхала, ворчала и даже лупила его полотенцем. Но что толку? Мы все прекрасно понимали, что для брата травма может означать если не конец спортивной карьеры, то большие ее осложнения.

Мама при первой же возможности звонила, узнавала, как наши дела, дистанционно руководила. Мы послушно соглашались — все равно проверить не было никакой возможности. Но звонить было дорого, поэтому чаще мама с папой писали нам письма. Папа описывал египетскую природу и особенности быта, мама больше нажимала на рассказы о гастрономии, местных магазинах и ценах. Мы в ответ бодро рапортовали, что у нас все отлично.

Я исправно трудилась, намывая километры кафедральных полов и разливая по пробиркам и чашкам Петри сотни литров сред. Полученные за труды копейки тут же несла репетиторам, оплачивая их непомерные усилия по подготовке меня в институт. На себя денег не оставалось, даже на редкие театральные билеты подкидывала Кира. Спасибо Уолтеру, который держал слово и помогал в силу умения и разумения. Он регулярно присылал посылки, в которых традиционно обнаруживались банка растворимого кофе, арахисовое масло, макароны, сухая колбаса, консервированная ветчина и печенье. Это давало нам возможность попировать, быстренько съедая вкусности за два вечера. Еще в посылках всегда лежали обувь моего размера, по одной блузке и юбке, капроновые колготки, трусики-недельки и немного косметики вперемешку с расческами и заколками для волос. Я видела истинный героизм уже в том, что ради меня он захаживает в отделы женского конфекциона. Прямо скажем, не все из этого я могла надеть — фасоны иногда попадались более чем странные, но были и просто замечательные вещи, каких не купишь ни у одного спекулянта. На каждом ярлыке была приклеена маленькая бумажка с ценой, под которой еще одна, а под ней еще. Надька объяснила, что это уменьшающиеся цены с распродаж, намекнув, что жених-то жмот, но я все равно радовалась и каждый раз по-честному делилась с сестрой.

В отличие от меня, Надькины финансовые дела шли очень хорошо, у нее завелись деньги, и мы все вчетвером частенько шиковали за ее счет. Я даже задумывалась периодически: а стоит ли вообще получать образование, если можно, как Надежда, в свое удовольствие работать и получать оценку, адекватную затраченным усилиям. Только, в отличие от сестры, я была начисто лишена художественных способностей.

А еще в отличие от меня, успевавшей между работой и домом лишь забежать в магазин, Надежде удавалось совмещать работу с миллионом разных дел. Она работала в своей художественной мастерской, потом трудилась сверхурочно, стремясь набить руку, умудрялась знакомиться с молодыми людьми, бегать в кино и на дискотеку, встречаться с коллегами.

— Вер, пойдешь со мной в субботу в компанию? — предложила Надя однажды вечером. Она разговаривала и одновременно рисовала на альбомном листе сидящую на ветке птичку — эскиз ювелирного изделия. — Пошли, будет интересно. Там у одного чувака такая штука есть, видеомагнитофон. Не слышала? Такая большая коробка, которая любые фильмы показывает. Он обещал кино показать. Ты бы попросила своего Вовика, чтобы он тебе видеомагнитофон прислал.

Уолтер у нас по-домашнему назывался Вовиком.

— Слушай, ты меня для этого с собой зовешь? Чтобы я посмотрела, а потом попросила? Так вот, я ничего просить не буду и с тобой никуда не пойду. Ты что, не понимаешь, что это может быть очень дорого?

— Да что ты сразу кипятишься? Ну да, дорого, тем более что к видеомагнитофону еще их американский телевизор нужен. Это я так, пошутила. Я, когда в Канаду перееду, сама себе куплю. — Надька ни минуты не сомневалась, что будет следующей после Веры. И если у Верки так себе жених, жадный старпер, то она меньше чем на молодого миллионера не согласна. — Пойдем, а? А то там люди, которых я мало знаю, мне одной неудобно.

— А тащить с собой сестру к малознакомым людям тебе удобно? Ждали меня там с распростертыми объятиями.

— Ладно тебе, я предупредила, что мы вдвоем придем. Людям же интересно на взрослых двойняшек посмотреть.

Понятно: Надьке очень хотелось проникнуть туда, где будут показывать запретное кино, и заветный пропуск она получила обещанием развлечь компанию лицезрением наших одинаковых рож.

— Ага, давай пойдем и устроим бесплатный цирк, — съехидничала я. — Весь вечер на манеже сестры-близнецы Арихины.

Мне не хотелось идти, я не люблю новые шумные Надькины компании. И вообще сборища малознакомых людей не люблю.

Надька пустила в ход последний аргумент, железный:

— Думаешь дома тихо отсидеться? Не удастся. Кира с утра на кладбище собралась, а Любчик к нам мужиков своих позвал, я слышала. Будут в карты играть и водку пить.

— Ох, мама его не видит… — искренне огорчилась я за брата.

Любомир последнее время все больше прикладывался к бутылке, на другой день мучился головной болью, становился злым и нервным.

— А ты ей скажи, — любезно посоветовала сестра.

Мы обе знали, что никто ничего не скажет маме, даже Кира. Сделать издалека мама все равно ничего не могла, так зачем понапрасну расстраивать.

Надька продолжала наступление:

— А я не собираюсь с тобой рядом сидеть, чтобы весь день тебя от Реника Тадулаева отбивать. Так что подумай, где лучше время провести. — Надька оторвалась от рисунка, обернулась ко мне и проникновенно поинтересовалась: — Или он тебе нравится, Реник?

Я действительно забыла об угрозе в виде Реника из третьего подъезда. Последний раз он зажал меня в углу у подвала и влажно дышал чесноком и перегаром в лицо. Я бы пожаловалась брату, но Реник разумной границы пока не переступал, жаловаться было, по сути, не на что. Тем более что называл он меня то Веркой, а то Надькой. Но от воспоминаний о нем меня, тем не менее, передернуло.

— С ума сошла совсем? Это он тебе, может быть, нравится. А у меня Уолтер…

— Ах, ну да, Уолтер! — Надька преувеличенно часто закивала головой, размахивая карандашом. — Я вот скажу нашему Вовику, чтобы мне приплачивал за охрану твоей чести и достоинства. Скажу ему, что твои честь и достоинство в опасности.

— Только посмей к телефону подойти!

Уолтер звонил мне раз в месяц, в третью пятницу вечером, и в это время в нашей семье никто не подходил к телефону, кроме меня. Он не интересовался моим здоровьем — у них это было признаком плохого тона — жаловаться на здоровье, даже умирая, нужно было отвечать на вопрос «как дела?», что все просто отлично. Он не спрашивал о погоде — о ней он регулярно узнавал по какому-то одному из многочисленных телеканалов, хотя я плохо себе представляла, зачем нужен специальный погодный канал. Он не спрашивал о моей работе — подразумевалось, что если работа не устраивает, то ее просто нужно сменить, а раз я все еще там, значит, все устраивает. Но с упорной дотошностью он перечислял содержимое своих посылок — проверял, все ли доходит, интересовался стоимостью коммунальных услуг и сезонным колебанием цен. Это было странно: как может цена на товар зависеть от времени года? Ну повысили в два раза цену на кофе, так это с сезоном никак не связано, глупо думать, что ее снизят летом. Морковь же с картошкой в магазине стоили всегда одинаково, вне всякой связи с качеством и погодой. Уолтер регулярно отчитывался о подготовке к свадьбе, о приобретении новой мебели, о расширении гаража, чтобы можно было ставить две машины. Он практично узнавал стоимость обучения на водительских курсах в СССР, сравнивал с канадскими ценами и настаивал, чтобы я научилась водить машину до отъезда. У нас был какой-то роман с бухгалтерским уклоном, и мне очень хотелось, чтобы хоть раз он позвонил не в третью пятницу, а в любой другой день, пусть даже и с разговорами о газонокосилке, но он никогда не звонил в неурочное время. Это тебе не Реник, у которого нет даже представления о каком-либо планировании.

Я вспомнила про Реника. Ох ты, ведь действительно припрется в субботу, нахлещется пива с водкой и полезет своими воняющими воблой руками.

И я согласилась. Только сразу предупредила, что как бы там кому ни нравилось, когда в глазах двоится, а одинаково одеваться я не стану.

В неухоженной квартирке в панельной пятиэтажке к нашему приходу было уже людно. Незнакомые модные девицы втроем курили на тесной кухоньке, разномастные дядьки неопределенного возраста разглядывали какие-то красочные журналы и закусывали тоненько нарезанным лимоном коньяк. Они отпустили несколько банальных, пошловатых шуточек по поводу нашего с Надеждой сходства и вернулись к коньяку. Среди присутствующих я узнала только одного — Семена Борисовича Манеева, папу нашей одноклассницы Людки. Я прилежно огляделась по сторонам в поисках Люды, но ее не нашла. Тогда я не придумала ничего лучше, как поинтересоваться о ней у Манеева, который скорчил унылую мину, будто съел не тонкий ломтик, а целый лимон, и недовольно заметил, обращаясь к Надьке:

— Надин, а твоя сестра не отличается тактичностью.

Одна из девиц, пришедшая из кухни, заливисто рассмеялась, неприлично обняла Манеева за шею и почти что уложила ему на плечо массивную грудь, обтянутую кофточкой-«лапшой». Надежда моментально сдала меня с потрохами, уничижительно представив малахольной мокрицей.

Я почувствовала себя виноватой, не в своей тарелке и забилась в угол, наблюдая за происходящим со стороны и стараясь больше не высовываться.

Все ниточки веселья сходились на одном человеке, которого присутствующие нежно называли Моней, он и был хозяином редкого ящика, показывающего американские фильмы. Казалось, Моня по собственному разумению периодически дергает за эти самые ниточки, вызывая взрывы хохота, бульканье по рюмкам коньяка, клубы дыма от вынутых из красно-белой пачки сигарет «Мальборо». К моему изумлению, закурила и Надька, драконом выпуская дым из носа.

Внезапно Моня что-то вспомнил, по-хозяйски велел:

— Наумчик, сбегай, принеси там мой «дипломат».

Самый главный Надькин шеф Наум вскочил и мальчишкой побежал в прихожую, вернулся с плоским черным маленьким чемоданчиком, аккуратно поставил его на стол перед хозяином.

Моня, открыв чемоданчик, призывно окликнул со смехом:

— Эй, девчонки-мальчишки, налетай!

В «дипломате» лежало несколько пачек «Мальборо» для «мальчиков» и упаковки колготок для «девочек». Одаренные мальчики-девочки принялись благодарно охать и цокать языками в знак величайшего почтения. Я, только сегодня распечатавшая новую пачку канадских колготок, сидела смирно и не тянула жадных рук. Надька, кстати, тоже под юбкой имела новые колготки, но это ей не помешало приобщиться к сокровищам Али-Бабы при «дипломате» и даже под шумок умыкнуть пачку сигарет. Высокая девица в пепельном парике, совсем недавно бесцеремонно щупавшая ткань моего канадского платья, казалось, была готова прямо сейчас начать примерку колгот безумного фиолетового цвета. Мне стало стыдно и противно: как можно при чужих мужчинах разглядывать нижнее белье.

— Девульки, что сидим? — зычно дернул за очередную ниточку Моня. — Сообразите нам скоренько закусить, да будем киношку смотреть. Сначала Брюса Ли, а потом новую кассету, «Эммануэль» называется. Она у меня, правда, без перевода, но там перевод и не нужен.

— Ой, Миша, а как же мы поймем? — принялась хихикать и жеманиться девица с грудью.

— Не дрейфь, поймешь. Там про жену дипломата, — со смехом успокоил грудастую Моня и насупил брови. — Так жрать нам кто-нибудь даст?

Девицы не испугались притворно гневного окрика, на правах старших в упор уставились на нас с сестрой, недвусмысленно давая понять, что салаги дежурят по камбузу. Моя боевая Надежда безропотно выдернула меня за руку из диванного угла и потащила за собой на кухню.

На маленькой кухоньке за столом сидел лохматый, заспанный человек в мятой футболке и ел из кастрюли борщ. Некрасивый, плохо выбритый, младше мужчин в соседней комнате, но гораздо старше нас с Надей. Для удобства он наклонял кастрюлю, когда нырял туда ложкой.

Моя сестра застыла на пороге будто вкопанная.

— Давидик, где же ты был? — защебетала она восхищенно. — Я думала, что тебя нет дома. Ой, я так огорчилась!..

— А теперь обрадовалась? — спросил он с усмешкой с легким акцентом, не переставая хлебать из кастрюли.

— Конечно! Теперь я почти что счастлива. Так где ты был? — фонтанировала восторгом сестра.

— Спал. — В его голосе восторгов было не так много. Думаю, не так много, как хотелось бы Надежде.

Надежда подумала-подумала, что бы такое сделать, чтобы привлечь его внимание, и вспомнила обо мне. Она вытолкнула меня вперед с таким видом, словно продавала на рынке корову:

— А это моя сестра Вера. Посмотри.

— Вижу, — с той же безразличной усмешкой ответил он.

Корову покупать он не собирался.

— Ты думаешь, что у тебя двоится в глазах, да? Ха-ха! Не-ет, это мы — двое из ларца. Чума, да? Даже Моня припух. А Наумчик мне не верил, когда я говорила, что мы совсем-совсем одинаковые. Везде-везде, — нахваливала свой товар Надька.

Посмотри, какая хорошая корова! Молока много дает. Ты в рот загляни, какие зубы молодые. И рога у нее ровные. Думай, а то барин купит!..

Давидик лениво пожал плечами:

— Да вы же разные.

Зачем мне корова? Я в городе живу.

— Это мы с братом разные! У нас же еще брат есть. Мы трое из ларца! В детстве на нас люди таращились… Теперь, конечно, он сам по себе. Гормоны и все такое, ну ты понимаешь…

А еще поросеночек есть, могу уступить. Нужен поросеночек?

— Гормоны и все такое я понимаю, — равнодушно подтвердил Давидик, губами втягивая в себя с ложки розовый, разваренный капустный хвост.

— А с Веркой мы одно лицо, посмотри. Только она в платье, а я в блузке и юбочке. А если нас одинаково одеть…

Давидик не выдержал Надькиного бредового сюсюканья и спошлил:

— Даже если раздеть… У вас не платья, у вас лица разные.

Тут уж заинтересовалась я. Нас родной папа не всегда отличает, и вдруг незнакомый мужик заявляет, что мы разные. Или он просто Надьку провоцирует?

— Неужели сразу заметил? — заметно огорчилась Надежда. — Давидик у нас художник. Он сразу все замечает, просто очень талантливый, — пояснила Надька специально для меня, гордо и с придыханием. — Ну, Давид, посмотри на нас внимательно, где ты таких девушек видел? Нарисуй нас, а?

Я всегда считала, что в умственном плане моя сестра не без особенностей, но такой дурищей не видела ее никогда.

И я поняла, что Надька неравнодушна к этому Давидику, лохматому, будто дед Шишок. Лохматому, мрачному и невоспитанному, по крупицам цедящему из себя слова. Это моя неприступная красавица сестра, отшивающая ретивых кавалеров с периодичностью раз в три дня?! Должно быть, занятая мытьем пробирок, я упустила что-то реально важное.

Давидик вместо того, чтобы смотреть на нас, озадаченно разглядывал в ложке кусок холодного супового жира. Словно бы решал: кинуть его обратно в кастрюлю или же пересилить себя и положить в рот. Внезапно мне стало его жалко.

— Хотите, я вам суп погрею? — предложила я. — Так же невкусно, холодный…

— Я сама погрею, — вскинулась Надя, словно я покусилась на ее имущество, и выхватила из рук нечесаного Давида вожделенную кастрюлю. — Давидик, подожди, я быстренько. Верка, а ты пока закусить мальчикам приготовь.

Я вспомнила об оставшихся в комнате: тоже мне, мальчики. Но это полбеды, как и из чего можно готовить в чужом доме, я понятия не имела.

— Там на окне авоська лежит, возьми. Это они принесли, — подсказал нечесаный хозяин, кивая головой. — А хлеб на холодильнике в ведре. Ножи в ящике.

Вдруг ни с того ни с сего он улыбнулся мне мягкой улыбкой, много мягче, чем его акцент. Подбодренная таким образом, я сняла с широкого подоконника тяжелую сумку с продуктами, принялась выкладывать содержимое на стол. Ладная, круглая головка импортного сыра, облитая красным воском, прибалтийские шпроты, маринованные огурчики в банке с надписью «Глобус», завернутая в кусок бумаги ветчина. Как людям удается доставать такой дефицит? Но когда я развернула последний сверток, просто потеряла дар речи: внутри лежал шмат копченой осетрины, белый с желтоватым краешком жирка. Такого количества осетрины я не видела никогда в жизни, даже с Уолтером в ресторане. Только в кино, в фильмах из дореволюционной жизни, где целиком зажаренных осетров выносили на большущих блюдах с воткнутыми в рот пучками зелени. В реальности же я встречалась с этой бесподобной рыбой всего пару раз, у дяди Пети — несколькими тонкими ломтиками на маленькой пирожковой тарелке. Я стояла и боялась к ней прикоснуться, вдыхая разносящийся по кухне аромат копчения. Должно быть, я слишком громко сглотнула слюну, потому что Давид громко, гортанно рассмеялся:

— Не бойся, она не кусается. Попробуй.

Что значит «попробуй»? Отрезать на незнакомой кухне от чужого куска и втихаря сунуть в рот? Ну уж нет!

Тогда Давидик встал из-за стола, достал откуда-то огромный нож, решительно оттяпал кусок рыбы, отвалившийся неровным, широким пластом, и подхватил его пальцами.

— Открывай рот, — приказал он мне.

В нем, рокочущем, стоящем с ножом наперевес, с зажатой в руке добычей, было что-то воинственное и первобытное. И я подчинилась. Восхитительные вкусовые ощущения передались в мозг, я почувствовала, что нестерпимо хочется выгнуть спину и замяукать. Должно быть, нечто подобное происходит с дворовой кошкой Мусей, облюбовавшей наш подъезд, когда той удается выудить из ведра для пищевых отходов недоглоданный скелетик скумбрии…

К счастью, издать кошачий вопль я не успела, потому что за спиной раздался грохот — Надежда уронила крышку от кастрюли.

— Ох, крышечка упала! Садись, Давидик, все готово.

Думаю, что Надька сделала это специально. А впрочем, сейчас я была ей даже благодарна. Я потрясла головой, собираясь с мыслями, и принялась прилежно и методично раскладывать снедь по разномастным тарелкам, не обращая внимания на присутствующих.

Когда я с деликатесами выросла на пороге комнаты, компания, не дожидаясь нас, уже смотрела кино. Как устроено диковинное приспособление, показывающее фильмы, мне не суждено было узнать, но на экране большого черного телевизора неестественно быстро мелькали руки, ноги, падали и вновь поднимались тела. Какой-то раскосый герой шел к победе, лихо расправляясь с врагами. Начала я не видела, поэтому сути происходящего не понимала.

— Надин, что вы там копаетесь? Только за смертью посылать, — оторвался от экрана Наум. — Ставь скорее и вилки принеси.

Я решила, будет лишним уточнение, что я вовсе не Надька, и послушно отправилась в обратный путь, за вилками. В коридоре столкнулась с сестрой и Давидом, опоздавшими к началу киносеанса. Я немного прибралась на чужой кухне — выбросила мятую упаковочную бумагу, помыла банку от огурцов и тарелку от борща, стряхнула крошки со стола. В коридоре моя сестра о чем-то разговаривала с отвлекшимся от фильма Моней. Я прислушалась.

— Надя, надо работать быстрее, тропинку я протоптал, скоро заказы косяком пойдут, — строго торопил Моня.

— Михал Львович, я стараюсь. Я вчера Науму отдала эскизы, вы посмотрите сами.

— Я видел. Мужик с кружкой годится, а остальное нужно дорабатывать, дилетантщина. Не Фаберже. Я тебе, заедь завтра, каталог дам с фотографиями, изучи хорошенько. И быстрей, быстрей, Надюша! Вокруг Давида вздыхать позже будешь.

Я ожидала, что в ответ на это сестра вспылит и огрызнется, но Надька промолчала.

— Да, еще. Помоги Науму с формами, у тебя хорошие ручки, ловкие. У тебя получается.

— Хорошо, Михал Львович, — безропотно согласилась сестра и тут же начала торговаться: — А как со сверхурочными?

— Девочка, какие тебе еще сверхурочные? — притворно ласково удивился Моня. — Ты и так имеешь как взрослый мужик. Зачем молоденькой девушке такие деньги? Я за эти бабки найду пяток таких зеленых сыкух, как ты…

Надька выразительно и бесстрашно хмыкнула:

— Сначала найдите.

— Ладно. Мужика с кружкой доведешь до конца — премию выдам. Ты только деньги не свети без нужды, не нарывайся на лишние вопросы.

— Да не переживайте, я не свечу, никто не в курсе.

— Вот и молодец. Мне, представляешь, тут клеймо показали — настоящее Михаила Перхина…

Я знала, что Надьке на работе хорошо платят, мы все дома знали. Сестра говорила, что это за сверхурочную работу — в мастерской она пропадала допоздна, а потом дома рисовала. Но сколько именно ей платят и за что, об этом я не задумывалась. Мне показалось вдруг, что Надежда вместе с осетрово-коньячным Моней занимается чем-то противозаконным. От неожиданности у меня резко запершило в горле, я кашлянула.

Моня резко оборвал разговор, обернулся ко мне, вперил вопросительный взгляд. Словно пытался оценить навскидку, что именно из подслушанного я поняла. Я, если честно, не поняла ничего, что и попыталась продемонстрировать, вылупив на Моню невинные глаза.

— Не волнуйтесь, Михал Львович… — правильно оценила мой придурочный вид Надежда.

— Ладно, девчонки, пошли кино смотреть, — поторопился Моня закончить разговор. — Выходной день, суббота…

Мы дружно вернулись в комнату, устроились возле телевизора. Мне осталось самое проигрышное место — на стуле у стены, за диваном. Словно в кинотеатре, когда в кассе опоздавшим достаются только боковые кресла.

Смысл картины я так и не уловила: почему крутой американский парень обладает азиатскими чертами лица и именем Брюс Ли? Вдобавок подкачал звук — фильм был не дублирован и сопровождался синхронным переводом, как на фестивальных сеансах в кино. Голос у переводчика отличался редкой гнусавостью, будто в нос ему вцепился клешнями рак. Но дрался герой классно, направо-налево раскидывал толпы плохих людей, резко выкидывая вперед руки и высоко задирая ноги. А может быть, весь смысл как раз и был в этих физкультурных упражнениях с мордобоем?

Похождения Брюса Ли закончились — только в самом конце я поняла, что данное имя принадлежит не герою, а исполняющему роль актеру. Мы плавно перешли к просмотру второго фильма, про жену дипломата. «Эммануэль». Я устроилась поудобней, настраиваясь на что-то более содержательное. Фильм, правда, без перевода, но не зря же я столько лет учила английский?

Начало было тривиальным и понятным: дипломат с женой приезжают в дипмиссию одной из жарких стран, где жене нестерпимо скучно. Я сразу вспомнила про родителей: как им там в Египте? Они тоже скучают без дела? Думаю, нет: мама говорит, что они весь день на работе…

Занятая мыслями о родителях, я, должно быть, что-то пропустила: на экране внезапно начало происходить такое, от чего я замерла и боялась издать лишний звук. И знание английского было совершенно не нужно. Жена дипломата принялась раздеваться. Она делала это не так, как делаем все мы перед сном или в ванной, а неспешно и с чувством, медленно стягивая с себя немногочисленные одежды. Она поворачивалась к нам обнаженной грудью, покатыми плечами, выставляла на всеобщее обозрение плоский живот и упругие ягодицы. Я не считаю себя ханжой, не жмурюсь в женской бане и спокойно иду на флюорографии в толпе полуголых дамочек, но происходящее на экране обнажение было слишком откровенным и провокационным.

Я чувствовала нестерпимую неловкость — даже одной мне было бы неудобно на такое смотреть, а находилась я в комнате с чужими людьми, со взрослыми незнакомыми мужчинами. Они, кстати, никакого видимого неудобства не испытывали, только в комнате повисла непонятная, запретная тишина. Тишина нарушалась редким, сдавленным хихиканьем одной из девиц да усиленным сопением Манеева, которому внезапно заложило обе ноздри.

— А хороша бабенка, — неожиданно вынес вердикт Наумчик, — я бы с такой не задумываясь…

— Знаешь, сколько такая стоит? — смеясь, охладил его пыл Моня. — Работай, Наумчик, и любую бабу купить сможешь.

На экране откуда-то появился мужчина, — немолодой, вроде Манеева, — приблизился к героине, положил на лоснящееся обнаженное тело руку, медленно повел вниз…

Громче засопел на диване Манеев, всхлипнула рядом с ним девица с грудью. Мне захотелось побыстрей убежать — такого стыда я не испытывала никогда. Но прежде захотелось зажмуриться, заткнуть уши. Зажмуриться, заткнуть и убежать. Только как же это все проделать, если, уходя со своего места, мне пришлось бы пробираться мимо всей честной компании? А я боялась привлечь к себе внимание. Будто загнанная в угол мышь, я затаилась на стуле, пытаясь крепче обхватить себя руками и поглубже задвинуть под сиденье ноги. Даже зажмуриться я не решалась — вдруг кто-нибудь увидит, что я не смотрю.

— Хочешь выйти? — раздался низкий шепот над ухом.

Я не сразу сообразила, что это не голос с экрана — это относится ко мне. Не поворачивая головы, я скосила глаза и разглядела только край мятой футболки. Давид, хозяин квартиры. Неужели он заметил мою реакцию? Неужели он решил прийти на помощь? Или, как и все, перепутал с Надькой? Не то чтобы я очень уж ему доверилась, но других предложений не поступало. Даже сестра, как завороженная, уперлась глазами в телевизор.

Я еле заметно кивнула.

— Привстань, — шепотом скомандовал он.

Я осторожно привстала на полусогнутых ногах, и Давид с силой подвинул на себя стул, освобождая путь к отступлению. Диван дернулся и скрипнул, зрители на диване недовольно заворчали, я замерла. После стула последовал мой черед: Давид осторожно потянул меня за плечи назад. Через пару секунд я была освобождена из плена и водворена на кухню. Глаз на хозяина я не поднимала, ведь он, как и я, был свидетелем разнузданного телевизионного действа.

— Думал, ты в обморок упадешь, — с усмешкой, гортанно выговорил Давид. — Ты что, никогда эротических фильмов не видала?

— Никогда… — в испуге пожала я плечами: возможно, я осталась последней из могикан, не приобщенных к достижениям киноиндустрии. А ведь я ходила на фильмы «детям до шестнадцати», например, смотрела польскую «Анатомию любви». Вероятно, пустым занятием было сейчас об этом рассказывать.

— Курить будешь? — Чтобы успокоить, он протянул мне пачку сигарет. Не красно-белое «Мальборо», а мятую пачку болгарских.

— Вы ошиблись, я не Надя, — объяснила я, имея в виду, что не курю.

— Я вижу.

Он закурил. Разговаривать было не о чем. Тягостное молчание перебивалось доносящимися из комнаты возгласами и комментариями.

Мне нестерпимо захотелось домой, пусть даже там злосчастный Реник дышит на меня чесноком. И пусть Надежда остается, если ей так нравится, а мне давно пора.

— Хочешь, я тебя провожу? — равнодушно спросил Давид, туша сигарету. — Все равно в магазин нужно.

Я молча кивнула. Пусть уж выведет меня из этого притона да покажет, в какой стороне метро.

Метро было недалеко, в десяти минутах ходьбы. Новая станция в районе новостроек.

Должно быть, и магазин был где-то там, потому что Давид упорно шел рядом.

— Слушай, а чем ты занимаешься? — спросил он. Не для того, чтобы разрушить тишину, а из интереса.

— Работаю. Лаборанткой в институте. Я вступительные завалила, на биологии схватила пару.

Вера вовсе не собиралась рассказывать ему о себе, не собиралась продолжать знакомство. Но вдруг разговорилась. Он спрашивал, она отвечала. Ей казалось, что в этом есть какой-то элемент игры. Вопрос — ответ.

Черное с белым не носить, да и нет не говорить. Вам барыня прислала туалет. Вы поедете на бал? Ему выпала роль спрашивающего.

— А почему у тебя акцент? — внезапно нарушила она правила игры и сбила его с толку.

— Акцент? Что, очень заметно? — Он казался озадаченным.

— Не очень, но заметно.

— Я грузин, приехал из Кутаиси.

— Грузин? — Тут искренне удивилась Вера. В ее представлении все грузины торговали на рынке гвоздиками и мандаринами, не были художниками. Кроме Пиросмани. Но одного исключения достаточно. — Я думала, что ты еврей.

— Еврей? — еще больше удивился он. — Почему еврей?

— Имя такое — Давид. Как Наум или Семен Борисович. Или Моня.

Давид расхохотался:

— Ты только Моне не скажи, что он еврей. Он Миша, а Моня — это от фамилии, Монастырский.

Вера не смутилась, только пожала плечами: встречаться с Моней она больше не собиралась.

— Давид — грузинское имя, традиционное. Оно означает «любимый».

— Ух ты! А ты в самом деле художник? Как Пиросмани?

— В самом деле. Только Пиросмани был талант и самоучка, а я не такой талант, поэтому приехал сюда учиться.

Роли поменялись, теперь был Верин черед задавать вопросы. Она спрашивала, он отвечал.

— А сколько тебе лет?

— Двадцать семь.

— Да, много…

В Верином понимании двадцать семь было почти что старостью.

У метро они не расстались, вместе зашли в гастроном, где Давид купил хлеба и полкольца ливерной колбасы, а потом выпили из щербатых чашек горячего, приторно-сладкого кофе с румяными, пышущими жаром пышками. А потом вышли из магазина и пошли в противоположную от метро сторону, в старый парк.

Парк был большой, неухоженный, и они забрели на самый край, в дебри. Заблудились, а потом долго искали выход, смеясь над собой и друг над дружкой. А потом проголодались и съели хлеб с колбасой. И Вере ее спутник не казался больше лохматым и старым, как там, в квартире.

— А хочешь, я нарисую твой портрет? — вдруг предложил он.

— Почему мой? — Предложение было заманчивым, но странным. Совсем недавно сестра просила Давида именно об этом, он даже не отреагировал. — Почему мой, а не Надюшин? Она бы с удовольствием. У нас одно лицо, но она выразительней, ярче…

— Кто тебе сказал такую глупость? — рассердился Давид, перебил: — Да вы совсем разные, пусть и похожие. У твоей сестры лицо обычное, а в тебе что-то есть такое… такое…

Он старательно подбирал слова, и от волнения акцент стал еще заметней:

— В тебе есть загадка. Да, именно загадка. Как будто дверь, а за ней неизвестное. Ну что, согласна?

Разумная Верочка, лицо которой сравнили с дверью, вспомнила, что именно Давид является хозяином вертепа, в котором смотрят непристойное кино. Должно быть, он потребует, чтобы она позировала ему голой? Исключено. У нее Уолтер, и вообще… Но и отказываться не хотелось — не каждый день предлагают с тебя портреты писать. Да еще это был тот редкий случай, когда кто-то отдал предпочтение ей, а не Надежде.

— Ну… я не знаю…

— Да ты не бойся, все пристойно. Только портрет.

— А что нужно надеть?

— Что хочешь, это не важно. Важно лицо, — Давид говорил торопливо, сбиваясь. Как будто от Вериного согласия зависело что-то для него очень важное. — Ну что? Ты приходи, я тебе свои работы покажу, а там сама решишь.

И Вера согласилась. Договорились на пятницу, и она даже не вспомнила, что это будет третья пятница месяца — день, когда звонит Уолтер.

Он проводил ее до дома. И как-то долго они провожались, вернулась Верочка домой только в двенадцать.

Вера осторожно открыла дверь, тихо, чтобы никого не разбудить, проникла в прихожую. Странное дело, домашние не спали. Кира, сдвинув на кончик носа очки, пыталась читать, Надежда лихорадочно черкала альбомный лист.

— О, Господи! Вера! — Кира отложила в сторону потрепанную «Иностранную литературу», бросилась навстречу. — Ночь на дворе! Где ты была?

— Я? Гуляла. А сколько сейчас времени? — Не от мира сего, Вера вытряхнулась из пальто, принялась снимать сапоги.

— Первый час ночи! С ума сошла? Метро уже закрыто. Не знаем, что и думать. Ушли вдвоем, а тебя как ветром сдуло, — Кира дипломатично перешла на полушепот. — Надюшка ничего сказать не хочет, только злится. Поругались, что ли?

— Да нет, не ругались. Все в порядке, ты не волнуйся. Я просто не заметила, как время пролетело.

— Вера, виданное ли дело девушке в такую пору одной ходить по улицам! Вот мать не знает…

— Не шуми, Кира, я не одна. Меня проводили. Ты прости, спать ложись.

Вера почувствовала, что очень устала. Хорошо, что завтра воскресенье, можно поваляться подольше. Скорее, скорее в кровать и спать.

Но сразу заснуть не удалось. В дверях выросла рассерженная Надежда.

— Ничего сказать не хочешь? — с порога напустилась она на сестру. — Куда ты делась? С Давидом болталась?

Надежду, казалось, больше волновала не пропажа сестры, а факт покушения на Давидика.

— Ничего я не болталась, — попыталась не раздувать ссору Вера, — я просто ушла. Сами смотрите эту мерзость.

— Что ты врешь? Я же видела, когда вы исчезли. Оба одновременно.

Отрицать очевидное не было смысла. Да и никакой вины Вера за собой не чувствовала: уводить у сестры Давидика она не собиралась.

— Ну и что? Он пошел в магазин, а я на метро. Просто было поздно, а он проводил.

— Ты ври, да не завирайся! Имей в виду, не смей даже смотреть в его сторону, поняла?

— Поняла-поняла. Нужен мне твой Давид, как рыбе зонтик.

И правда! Сдался ей какой-то там грузин-художник. У нее Уолтер, свадьба через полгода, Канада… Но на всякий случай о предложении позировать Вера ни словом не обмолвилась. Зачем? Тем более что в пятницу должен звонить Уолтер. А что Давид? Подумаешь, найдет себе другую модель.

Как решила, так и сделала: в пятницу вечером прилежно ждала звонка из Канады, рассказывала Уолтеру, что записаться на курсы вождения сложно, нужно иметь знакомство, слушала его рассуждения о том, какую машину он планирует ей купить. Вере предложено было выбрать между подержанным «фордом» и старенькой «тойотой». Ей было все равно, она не разбиралась в иностранных автомобилях, немного понимала только в папиных «Жигулях», нынче бережно хранящихся в гараже. Потом вместе с Кирой смотрела по телевизору «Что? Где? Когда?» и даже правильно ответила на один вопрос. Перед сном почитала немного «Новый мир», да и спать легла. О Давиде вспомнила пару раз, мельком, с легким сожалением, что собственного портрета ей не видать.

Давид сам объявился в понедельник вечером, терпеливо сидел на скамейке возле подъезда и ждал Веру. Должно быть, давно ждал — воротник куртки высоко поднят, уши шапки-ушанки опущены, нос с горбинкой спрятан в покрывшийся инеем шарф.

— Привет! Что ты не пришла? Я ждал. — Безо всякой обиды, с улыбкой. И акцент как будто мягкий.

— Привет! — Вера с легким удивлением почувствовала, что рада ему. Поставила рядом на скамейку сумки с продуктами. — Холодно, да? Никак весна не желает наступать, а давно ведь пора. Я вот по магазинам пробежала, конец месяца — могут дефицит выкинуть. Раньше всегда Кира в магазин ходила или мама, а теперь Кире нельзя, ей врач запретил тяжелое носить. Приходится мне. Надя поздно приходит, уже магазины закрыты, а у Любомира рука больная.

В отличие от него ей, настоявшейся в очередях и пробежавшейся с сумками по району, было жарко. Она расстегнула верхнюю пуговицу на пальто, отдышалась. Чувствовала, что он пришел не к сестре, а именно к ней, и это рождало в ней чувство особой значимости. Он — такой взрослый! — сидел на лавочке и ждал, как мальчишка. Но что делать с этим новоявленным Пиросмани, Вера плохо представляла. Понятно, что он продрог в ожидании и нужно было пригласить его домой, напоить горячим чаем, накормить налепленными вчера пельменями, но вдруг он засидится и его застанет Надя? Ведь опять учинит скандал, будет напоминать об Уолтере, поруганных чести и достоинстве. Ссориться с сестрой не хотелось, тем более по такому малоинтересному поводу. Кто ей Давид, кто она Давиду? Так, по жизни знакомые.

Он ничего не ответил на ее монолог. Ни сочувствия, ни участия. Никакой готовности помочь, просьбы пригласить в квартиру. Даже не улыбнулся, не попытался пошутить, чтобы сгладить неудобство своего внезапного появления.

— Так ты придешь? — буднично уточнил Давид, поднимаясь с насиженного места. — Скажи, как есть: да так да, а нет так нет.

— Хорошо, приду. — Вера не собиралась соглашаться, но кивнула. Почувствовала вдруг себя виноватой, будто наобещала и обманула. Кто его знает, может, ему жизненно необходимо, чтобы именно она позировала? Может, он действительно что-то особенное в ней разглядел? Поди разбери этих художников, пишут же, что все великие мастера полжизни своих главных натурщиц искали. — Ты извини, что так получилось. Я совсем забыла в прошлый раз об очень важном деле…

— Приходи. В субботу часов в одиннадцать-двенадцать, пока освещение хорошее. Адрес помнишь?

Вера даже не успела снова кивнуть, как он развернулся и пошел прочь, пряча нос в насквозь промокший от дыхания шарф.

— Привет, Таня! — громогласно приветствовала меня Эрика. — Я тебя заждалась.

Я с удивлением покосилась на тикающие на стене часы: сегодня я нисколько не опоздала.

— У меня есть сногсшибательный тест. «Кем вы были в прошлой жизни?» Это просто чума! Тебе должно подойти.

— Ты издеваешься? Эрика, ты же знаешь, я не верю во все эти журнальные тесты, астрологию и хиромантию… — попыталась я остудить ее пыл.

Но остудить пыл Эрики не так-то просто:

— Да нет, это тест из солидного научного издания. Он создан на основе древнего индийского учения о переселении душ, согласно которому наши прошлые жизни — лишь этап на долгом пути становления личности, — старательно зачитывала она, уткнувшись носом в глянцевую чепуху. — Весь опыт, накопленный в предыдущих воплощениях, мы должны реализовать в нынешней ступени реинкарнации. Тем более что сейчас мы, возможно, живем не в последний раз, и нам предстоит вернуться на землю еще несколько раз. Всего восемь вопросов, и ты узнаешь тайны прошлой жизни! Как это может быть неинтересным? Даже Гюнтер согласился протестироваться! Представляешь, он родился в XII веке в Бирме женщиной, был прорицательницей и ясновидящей…

Эрика не была полностью посвящена в суть моих занятий с профессором Шульцем, она знала ровно столько, сколько ей положено было знать: я посещаю специалиста, который помогает мне нормализовать сон. Расскажи ей подробности, и мне не стало бы жизни от навязчивого внимания. Кроме того, это парализовало бы работу нашего магазина: Эрика от любопытства не смогла бы работать сама и не дала бы работать мне.

— Это сколько же ему сейчас лет? — Я могла отреагировать на подобную глупость только колкостью.

Эрика не обиделась, мой скепсис только активировал ее настойчивость:

— Так то была другая жизнь, прошлая. Если мне не веришь, можем его позвать и спросить.

— Нет-нет, не надо Гюнтера, — поторопилась напугать я, — он отнимет у тебя журнал и скажет, что мы опять занимаемся личными делами в рабочее время.

А может быть, я зря это сказала? Ну пришел бы Гюнтер, ну отнял бы журнал, ну сказал бы, что мы занимаемся личными делами в рабочее время, зато предмет спора ликвидировался бы сам собой. А насчет прошлой жизни — кто знает о ней лучше, чем я?

— Да, действительно, не надо, — согласилась коллега. — А у меня прошлая жизнь была совсем неинтересной, я была женщиной на рубеже первого и второго тысячелетий в Центральной Африке, занималась домашним хозяйством.

— Не уверена, что тысячу лет назад в Центральной Африке была жизнь, — заметила я, — что-то они за тысячу лет не сильно продвинулись в развитии.

— Да какая разница! — Эрика воскликнула с таким пылом, как будто сама была автором теста. — Тут и отзывы есть, люди пишут, что все правда.

— Помнят, что ли? — сыронизировала я. Даже мне в моем теперешнем состоянии не всегда удается с точностью определить, где кончается правда и начинается вымысел.

— Вот давай я тебя проверю, и ты сразу перестанешь язвить. Как ты не понимаешь, можно узнать о себе такое! Такое!

— Эрика, но это не о себе, это о ком-то другом, к кому ты не имеешь ни малейшего отношения. Скажи, что может связывать Гюнтера с колдуньей из Бирмы? Как это можно реализовать…. Как там у тебя?

— В нынешней ступени реинкарнации, — старательно выговорила Эрика.

— Да. Его колдунья, быть может, не выпускала изо рта ритуальной трубки, курила зелье и от этого впадала в транс. Поэтому наш старина Гюнтер дымит как паровоз? Слушай, а ведь и правда замечательный тест, все что угодно можно оправдать издержками прошлой жизни. Ладно, валяй, тестируй, — согласилась я, лишь бы отвязаться.

— «Вы родились в XI веке в Египте и были мужчиной. Ваш талант и красноречие выделяли вас из толпы. В прошлой жизни вы были проповедником или известным автором древних рукописей», — зачитала вердикт Эрика. — Хм, не похоже…

— На что не похоже?

— Ну, ты была чернокожей.

— Я была чернокожим. Мужчиной. А ты что, домохозяйка из Центральной Африки, белой была, что ли? Да и Гюнтер, тетка из Бирмы, тоже не истинный ариец. Слушай, а что-нибудь менее экзотическое там есть?

— Разумеется, есть. — Эрика снова углубилась в свой глянец. — Вот, «женщина знатного рода, жила в Шотландии в XVI веке» или «Вы были мужчиной, колдуном или охотником за ведьмами. Жили в XVII веке в Англии».

— А еще? — заинтересовалась я, сама того не заметив.

— Еще: «Вы родились в I веке в Малой Азии и были мужчиной. Ваша профессия была — строитель храмов и дорог», «Вы были женщиной, жили в Австралии в конце XVIII века. Специальность ваша была связана с землей. Скорее всего, вы были в числе первых переселенцев и осваивали новый континент», «Вы были мужчиной, жили на Крайнем Севере в XIX веке. Род занятий — собирательство и охота. Вы были очень храбрым человеком», «Вы родились в Греции в Х веке и были мужчиной. Имели дело с рыбой. Возможно, были поваром или рыбаком», «В прошлой жизни вы были женщиной и жили в Румынии в XV веке. В вас было много отваги. Вы были защитницей дома»…

Тщательно подсчитав, набралось чуть более десятка вариантов, один другого хлеще.

— Эрика, — осторожно спросила я, — а тебе не кажется, что вариантов маловато? Получается, что каждый десятый в прошлой жизни был охотником за ведьмами. Да во всей средневековой Европе жителей столько не было, сколько получается охотников. На каждого ведьмы не напасешься. Видела по телевизору, русский Путин снежных барсов спасает, которых браконьеры истребили? Так браконьеров всяко меньше было, чем твоих ведьмачьих охотников.

Зачем я стала с ней спорить? Настроение у Эрики испортилась, она расстроилась.

Я, чтобы не продолжать глупых разговоров, пошла к Гюнтеру.

В кабинете шефа было нестерпимо холодно — несмотря на разгар зимы, он устанавливал конвектор на самый минимум. Думаю, что он вообще бы его выключал, если б не беспокоился за живущего в кабинете Профессора. А кот, видимо, подмерзал, потому что норовил при первой возможности прошмыгнуть в открытую дверь и залечь на теплой батарее в коридоре. Мы даже не загоняли его обратно, жалели старика Профессора, который в благодарность вел себя прилично и даже не гадил по углам.

— Какие планы на каникулы? — поинтересовался Гюнтер. При отсутствии у меня планов он всегда был готов предложить свои услуги по нашему с Оливером увеселению.

— Рождество дома, как обычно, — ответила я. — А на Новый год я, похоже, останусь одна. Вчера звонил Юрген, сказал, что его мать празднует юбилей и собирает всю семью у себя. Меня, разумеется, не приглашают, а Оливера бабушка будет счастлива видеть.

— А ты?

— А что я? Я не против. Ты же знаешь, мне нравится, что Оли общается с отцом. И против бабушки я ничего не имею, я сохранила добрые воспоминания о свекрови. Обязательно позвоню и поздравлю. Да, еще: Юрген взял все расходы по поездке на себя и обещал дать мне денег — его бизнес наконец-то оправился от предыдущих потрясений. Не знаю, сколько продлится это благоденствие, ведь у всех сейчас непростые времена.

— Это точно, — со вздохом подтвердил Гюнтер. — Но, если захочешь, ты всегда можешь приехать к нам. Мы тоже с Вейлой будем одни в Новый год.

Я поблагодарила, обещала подумать и вернулась на рабочее место, пока окончательно не продрогла и не заболела. Тем более что до каникул было еще далеко.

Эрика все еще дулась и весь день провела в молчании. Я не знала, что мне делать. Извиняться было как-то глупо, лезть с разъяснениями неуместно.

Нет, все-таки редкая чушь!

Тем более что подробности своей прошлой жизни я регулярно узнаю безо всяких дешевых тестов. Вот как раз завтра поеду в Бремен и разузнаю.

— Таня, вы не против, если это будет наш последний сеанс в этом году? — задал вопрос профессор Шульц. — Дело в том, что я должен на несколько дней уехать в Берлин, а потом у нас с женой рождественский круиз по Средиземному морю. Дети сделали подарок.

Не было смысла возражать — мое мнение в данном случае ничего не меняло.

— Конечно, нет. Я подожду вашего возвращения. А когда вы вернетесь, загорелый и отдохнувший, мы сможем продолжить, не правда ли?

— Разумеется. И вы используйте это время с пользой, постарайтесь сосредоточиться на праздниках и больше ни о чем не думать. Только положительные эмоции, здоровый сон и хороший стол.

— Именно так и поступлю, профессор.

Что ж, приступим.

Жарко и тесно. Что-то тяжелое навалилось на меня сбоку, навалилось и печет. И шея затекла. Я пытаюсь повернуть голову, но получается плохо — мои волосы тоже придавлены, и попытка пошевелить головой вызывает ощутимые неудобства.

Такое живое тепло чувствуешь на даче, когда просыпаешься на узкой лежанке возле натопленной печки, мастерски сложенной папой. Весной, когда ночуешь первый раз, непроветренное белье так же пахнет лежалым. Только там ничего не давит со стороны и не ловит в капкан волосы.

Но отчего же так хорошо? Откуда внутри меня это поразительное чувство легкости и необъяснимого, щенячьего восторга? В теле ощущение приятной усталости, будто я долго-долго летала и наконец-то приземлилась.

Для полного счастья осталось лишь открыть глаза и увидеть вокруг себя рай. В существование рая я не верю, поэтому открывать глаза не тороплюсь.

Я покачала головой. Неожиданно сбоку раздалось странное шевеление, сопровождаемое негромким сопением. Пришлось все же открыть глаза, и первое, что я увидела, — циферблат часов, показывающих без пяти семь. Утра или вечера? В это время года трудно понять так сразу…

От неожиданности я вздрогнула, резко дернулась в сторону, чуть не упала со своего лежбища и открыла глаза. В упор на меня смотрела другая пара глаз.

И я мгновенно все вспомнила.

Я пришла к Давиду уже в третий раз. Как он и обещал, «все пристойно, только портрет». Он пододвигал кресло ближе к окну, чтобы правильно падал свет, усаживал меня полубоком и принимался за работу. Странное дело, вместо холста он использовал обычные обои, отрывая от целого куска и переворачивая вниз цветочками. И рисовал такой коричневой палочкой, похожей на восковой мелок и носящей смешное имя сангина. Сангина-ангина. Когда ему что-то не нравилось, он перечеркивал набросок так, что ломалась палочка, и нетерпеливо отрывал от рулона новый лист.

Все происходило в полном молчании, только иногда прерываемом командой поднять голову или не шевелить бровями. После того, первого вечера, когда мы заблудились в парке и не могли наговориться, между нами было сказано всего несколько фраз. Но меня это молчание не тяготило. Я просто сидела и смотрела на него. Вроде бы пустое и глупое занятие — сидеть без движения, таращиться в одну точку, но мне нравилось. Нравилось даже то, что не нужно пыжиться, пытаясь казаться умной, выдавливать из себя фразы, подразумевающие глубокий смысл. Казалось, что к третьему визиту я и так знала о нем все.

Все, что мне нужно знать.

Я знала, как он сердится и как одним лицом может выразить неудовольствие, если «натура» начинает без спросу шевелиться. Знала, как он непроизвольно морщится, когда хотелось курить, но было жаль бросать удачно идущую работу. Точно знала, что сейчас наступит момент, когда по мне крест-накрест, жирно проедется палочка сангины и я в очередной раз, скомканная, полечу в угол, чтобы потом отправиться в помойное ведро.

Я думала о том, что когда-нибудь его работа закончится, я обрету, наконец, достойную форму и наступит пора прощаться. По тому, как исступленно он творил, было похоже, что портрет мне не достанется, — кто ж по собственной воле отдаст то, на что положено столько сил? В идеале мне подарят пару хороших, но не идеальных набросков. Что ж, и то хлеб… Но, удивительное дело, мне будет не хватать этих поездок в выходной через весь город, этого бездвижного, безмолвного времяпровождения в чужой квартире.

Ход моих лениво текущих мыслей резко оборвал звонок в дверь, я вздрогнула от неожиданности и дернула головой. Давид издал похожий на рычание звук неудовольствия. Я поспешила вернуть голову на место, прежде чем сообразила — причина ярости вовсе не во мне. Мы оба замерли в тайной надежде, что незваные гости позвонят-позвонят и пойдут своей дорогой. Не тут-то было, прерывистая трель слилась в единый набатный звон, сопровождающийся буханьем ногой в дверь. Давид пробурчал под нос нечто невнятное, надо думать страшное грузинское ругательство, и пошел открывать.

Из прихожей донеслось мелкое топотание каблучков и голоса, переходящие в визг:

— Ой, приветик, Давидик! Уии!

— А мы к тебе кино смотреть! Уии! Сейчас Наумчик с Борей придут, за коньяком пошли.

— Послушайте, девочки, — в голосе хозяина сквозило неприкрытое раздражение, — я работаю, вы мне будете мешать.

— Давидик, не будь букой, сегодня же суббота! Ну кто работает в субботу?

— Я работаю. Меня может вообще не быть дома…

Девочки, не обращая внимания на недовольство, раздевались — было слышно, как полетели на пол сапожки, шелестели снимаемые дутые пальто.

— Когда тебя нет дома, ты ключ оставляешь под ковриком. А раз ключа нет, значит — ты дома.

— Ты почему так долго не открывал? — Грудастая Инга, с которой я познакомилась при первом визите в эту квартиру, вплыла в комнату, словно старинный шведский корабль с рострой на носу. — Ой, Надежда, и ты здесь! Вы поэтому так долго не открывали? Ха-ха!

— Надо же, добилась своего — Давид рисует твой портрет! — В комнате материализовалась вторая девица, ее я тоже уже имела счастье видеть.

Я застыла в раздумье: нужно ли признаваться, что я не Надежда? Да нет, им ведь все равно.

— Надька, кино будем смотреть?

От воспоминаний о кино меня передернуло.

— Спасибо, девочки, но мне пора. Я должна была сегодня поработать. Надо бежать, пока Наум здесь не застукал. Вы ведь меня не выдадите, да? — Я, тщательно пытаясь изобразить из себя сестру, пошла одеваться.

Давид в прихожей ногой нервно сгребал под вешалку женские сапоги. Выглядел он огорченным: нужно было сидеть тихо и дверь не открывать, постучали бы и ушли.

Мне стало его жаль, я улыбнулась, вложив в улыбку максимум позитива.

— Я провожу, — предложил он, и акцент прозвучал четче обычного. — Одевайся пока.

Он вернулся в комнату только для того, чтобы убрать многочисленные наброски. Сложил их беспорядочно в кучу, отнес в другую комнату и закрыл ее на ключ. Молча оделся, не подержав мне пальто, молча вышел на лестничную площадку. Казалось, ему совершенно безразлично, что будет происходить в квартире в его отсутствие.

Нам повезло — по дороге к метро мы не встретились с Наумом и Манеевым. Хоть одно приятное обстоятельство.

— Мне не домой, — сообщила я возле входа в метро. — Мне нужно заехать на Ракова, Кира просила цветочные горшки забрать для рассады. Так что ты иди, я надолго: хочу еще там пыль протереть, пол помыть.

Свою старую комнату в нашей прежней квартире Кирочка держала запертой, но никому не сдавала. Может быть, ей нужна была уверенность, что всегда может вернуться обратно? Когда они ругались с мамой, Кира иногда вслух напоминала об этом. Пока же у Киры мы хранили вещи, которые не нужны, а жаль выбросить.

За прошедшие пятнадцать лет в квартире многое изменилось. В одной нашей комнате поселилась семья с маленьким мальчиком, в другой — отслуживший в армии парень, большевичка Александра Тихоновна умерла, и ее комнату отдали тишайшему театральному суфлеру. Только в Кирочкиной комнате все оставалось по-прежнему и на своих местах. Странное дело — никто не жил, а пыль копилась регулярно.

— Я могу тебе помочь, хочешь? — предложил он равнодушно.

Мне стало смешно: я не могла себе представить Давида с влажной тряпкой в руках, протирающим пыль с дореволюционной этажерки. Но и прогнать его я не решилась…

И вот теперь я лежу и смотрю на него. У него темные-темные глаза, и кажется, что еще чуть-чуть — и меня затянет в них, как в омут. И, удивительно, я не чувствую ни малейшего смущения.

Мы не вытерли пыль и не вымыли пол, все случилось как-то сразу, как только мы оказались здесь. Меня потянуло к нему с непреодолимой силой, как тянет к полюсу магнита одинокую металлическую стружечку. Ему было достаточно лишь взять меня за плечи и развернуть к себе. Я не помню подробностей, но точно знаю, что это было лучшее, что случалось со мной. Всю сознательную жизнь мне хотелось прыгнуть с парашютом, искупаться в водопаде и погонять на огромной скорости на мотоцикле. Так вот, мечты мои больше не были актуальны — только что я летала, парила и ныряла. Но неожиданно все закончилось, в то, что подобное может повториться, я слабо верила, что дальше делать, не знала. Нужно было что-то сказать?

— Ты как? — шепотом спросил он. От его голоса по телу побежали добрые мурашки. — Больно было?

— Чуть-чуть, — шепотом призналась я.

Он потянулся и поцеловал меня — сначала в один глаз, а потом в другой:

— Прости. В следующий раз уже не будет.

Что, будет следующий раз? И я поняла, что непременно будет, не может не быть. Я просто умру, если он больше ко мне не прикоснется. Я потеряю смысл жизни.

— Давай вставать. — Он зашевелился, повернулся, и мои волосы освободились из плена. Захотелось, чтобы лег обратно. Я подвинулась поближе, ощущая голым животом жар его тела. — Отодвинься и вставай, пол мыть будем.

Почувствовал мою неуверенность и обиду, снова поцеловал:

— Вставай, а то я за себя не ручаюсь…

Для Веры началась новая жизнь. Странная и прекрасная, в которой она ощущала себя центром Вселенной.

В этой жизни полностью отсутствовал какой бы то ни было негатив, переполненная чувствами, Верочка любила всех и вся, каждому готова была броситься на шею в порыве нежности. У нее все получалось, все выходило. Хвалили репетиторы за острый ум, хвалил завкафедрой за быстроту и огонек в работе, и даже Реник почувствовал нечто такое, что начал безошибочно отделять ее от сестры и перестал распускать руки.

Даже Наде, быстро прознавшей о романе сестры, не удавалось раздуть конфликт. Надежда, остро ревновавшая Давида к сестре, метала громы и молнии, обещала пожаловаться маме и все рассказать Вовику. Угрозы не имели никакого действия, Вера была бы только рада, если бы Уолтер узнал. Она сама хотела ему рассказать, но не смогла обидеть, решила в следующий раз — надо было прежде как-то отрепетировать речь на английском, чтобы и не оскорбить жениха, и не обнадеживать. То, что свадьбе не бывать, для Веры было вопросом решенным: о каком браке может идти речь, если ей никто другой теперь не нужен?

Любомиру приходилось, как прежде, выступать примиряющей стороной, урезонивать скандалившую Надежду. Правда, делал он это все хуже — по вечерам частенько находился в пьяном забытьи, а утром маялся тяжким похмельем. В трезвые же перерывы строил планы триумфального возвращения в большой спорт, чем выводил из себя Надежду и Киру. Еще больше выводил из себя регулярным выклянчиванием денег: на институтскую стипендию не больно-то пожируешь. Одна счастливая Вера поддерживала в нем веру, только она верила в брата и по возможности ссужала из личного скудного бюджета.

Кира, как ни странно, в спорах сестер заняла Верину сторону и строго настрого запретила Наде сообщать что-либо матери. Скоро мать приедет в отпуск — сама во всем разберется. Положа руку на сердце, Кира понимала, что, была бы дома Марина, не допустила бы этой любовной истории. А впрочем, как знать? Богатый педагогический опыт подсказывал, что как раз с такими послушными и покладистыми девочками, как Вера, теми, что в народе называются «в тихом омуте», и возникают подчас самые большие проблемы: захочешь, а с пути не собьешь.

Но пахучие сердечные капли Кира пила все чаще. Особенно пила после того, как Надька умыкнула из Давидовой квартиры и притащила домой набросок к портрету Веры — вещественное доказательство грехопадения. Верочка на том рисунке сидела в позе васнецовской Аленушки у ручья, только не на камне, а на постели, и одежда отсутствовала как таковая. Кусок обоев с тщательно прорисованными карандашными линиями Надька демонстративно прикнопила на дверь туалета на всеобщее обозрение. Кира рисунок сразу сняла, унесла к себе и долго разглядывала через очки. «Какая красивая девочка выросла. А достанется басурманину», — услышала проходящая мимо двери Надя. Кого имела в виду Кира — канадского стоматолога или грузинского художника — для Надежды осталось загадкой, она была склонна думать, что Давидика.

И только собака Ласка никак не меняла своего к Вере отношения, как и прежде, бросалась навстречу при ее приходе, яростно лизала руки и тоненько радостно повизгивала, умоляя не исчезать надолго, — не у кого было в ногах спать, когда ее хозяйка не ночевала дома.

На всякий случай Надежда при первом удобном случае просветила вероломного горца, что сестренка-то просватана, но это не возымело должного действия — Давид не отреагировал никак, только безразлично пожал плечами. Для него это известие не было новостью — Вера сама рассказала, причем как о собственном прошлом.

Вера же, несмотря ни на что, продолжала чувствовать себя на седьмом небе. Оказываясь рядом с Давидом, она забывала и о претензиях сестры, и о больном сердце Киры, и о выкрутасах брата. Она чувствовала себя хозяйкой дома и вымыла до блеска прежде неухоженную съемную квартирку Давидика. Она с удовольствием поглощала диковинные блюда, которыми кормил ее Давид, и даже сама научилась готовить сациви и пхали — лишь бы он был доволен. Она чувствовала себя Музой и жестко выставила за порог прежних бесцеремонных гостей — мастера не должны отвлекать от работы чужие посиделки и бесстыдные киносеансы. Да она и сама теперь могла дать фору любой Эммануэли, ничуть не смущаясь, — но только по отношению к любимому мужчине. Любимый же мужчина ее проявлениям чувств нисколько не противился, относился нежно и с пониманием. Он, искушенный и избалованный женским вниманием, впервые столкнулся с таким отношением со стороны противоположного пола, когда все предельно бескорыстно, нараспашку, на износ, на разрыв. Давид чувствовал к этой девочке неведомую прежде сильную привязанность, тосковал, когда ее не было рядом, душой болел за нее, переживал. Он послушно ходил с ней вместе на вступительные экзамены и волновался, как мальчишка, пока она сдавала. Может быть, именно это помогло Вере легко сдать все предметы, набрать проходной балл. И никакие репетиторы тут были ни при чем.

— Знаешь, скоро Уолтер приезжает, — сообщила Вера, уютно пригревшаяся под надежным боком любимого. Как бы между прочим сообщила, равнодушно, но с легким неудовольствием. Ей просто хотелось, чтобы Давид сочувственно улыбнулся, покрепче прижал к себе, пожалел. — Он вчера звонил, сказал, что уже оформил тур и есть билет.

Для нее это было всего лишь досадной неприятностью, такой же, как и предстоящий разговор с матерью. Ведь все же решено и все понятно, дураку понятно, что никакой свадьбы, никакого заморского вояжа быть теперь не может, судьба — так вышло — заложила вираж и вынесла к другому берегу. Она, кстати, честно пыталась поговорить с Уолтером, но тот то ли не понял, то ли не захотел понять, объяснил ее слова обычным предсвадебным девичьим мандражом, пообещал поскорее приехать, чтобы успокоить, и особо нажал на тот факт, что договорился о хорошей скидке в свадебном салоне.

Давид сочувственно улыбнулся, прижал к себе, но было в его взгляде нечто важнее жалости.

Ему была очень дорога эта девочка, что вошла в его жизнь с какой-то щенячьей доверчивостью, с изумляющей открытостью. Она принимала его таким, каков он есть, не требовала призов и бонусов, соглашалась со всеми решениями. Рядом с ней он чувствовал себя героем, сильным, умным и справедливым. Витязем в тигровой шкуре. Так могло бы продолжаться долго.

Но лишний десяток лет — против Вериных восемнадцати — делали его не то чтобы мудрее, но взрослей и прагматичней. Ему не хотелось говорить этих слов, но, не сказав их, он чувствовал бы себя вором и подлецом:

— Вера, ты не торопись отказываться. Я думаю, что ты должна ехать…

— Куда? — В изумлении она перевернулась и взгромоздилась ему на грудь собственной аккуратной, упругой грудью. Эта грудь — вызывающе белая полоска между загорелым треугольником шеи и плоским золотистым животом — мешала ему сосредоточиться, подобрать правильные слова. — Куда? Ты с ума сошел? Ты имеешь в виду?.. Да нет, ты шутишь! Как тебе не стыдно так шутить!..

Она принялась сердито дубасить его маленьким кулачком в плечо, от чего нахальная обнаженная грудь заколыхалась, заелозила по его телу совсем уж вызывающе и соблазнительно.

— Я не шучу, Вера. — Он решительно отстранился, чтобы не оказаться в пьянящем плену соблазнительной груди, сел в постели, потянулся за сигаретами. — Если ты хорошенько подумаешь, то поймешь…

— Давид… — испуганно прошептала Вера. Так, будто он намеревался отнять у нее воздух, которым она дышала. — Давид… Я совсем тебе не нужна, да? Это все было неправдой, да?

Она скукожилась, обхватила себя руками, подтянула к животу ноги и мелко задрожала, несмотря на летнюю жару. Точно так дрожала собака Ласка, когда сильно нервничала и чего-то боялась или когда ей попадало зазря.

— Да не в этом дело. — Он нервно закурил. Курить не хотелось, сигарета имела горький, противный вкус. Больше всего хотелось вернуться под легкое байковое одеяло, где еще совсем недавно раздавались ее тоненькие постанывания. Но смысла оттягивать неприятный разговор не было — неопределенность только повисла бы между ними, мешая всякой близости. От безысходности, от волнения акцент его стал рельефней, четче: — Ты пойми…

— Я не хочу! Я ничего не хочу понимать… Я ведь знаю, что ты скажешь, да?.. — Вера старательно прижала ладони к ушам, заслоняясь от реальности.

Он курил и спокойно ждал, пока она не высунется из своей раковины. Сказал «А» — говори «Б».

— Я, ты пойми, ничего не смогу тебе дать, — продолжил он, когда Вера высвободила уши. — У меня ведь ничего нет, — он показательно развел руки вверх ладонями, — и в обозримом будущем не будет. Мой потолок — афиши в Доме культуры, а все остальное так, под большим вопросом — то ли купят, то ли нет. Я не Глазунов, мне партийные шишки портреты не заказывают…

— Все-все-все! Я поняла! — перебила Вера, в душе выдохнув: похоже, он не собирался говорить о нелюбви. — Но это все неважно, как ты не понимаешь! Мне ничего не нужно, только чтобы ты…

— Вера, послушай! — теперь уже перебил он. Он начинал сердиться оттого, что она категорически отказывалась внимать. — Посмотри в будущее! Это сейчас у нас с тобой все хорошо, но так не бывает всегда. Так ни у кого не бывает, чтобы навсегда. Это только в сказках «Они жили долго и счастливо и умерли в один день». Я не хочу сказать, что любовь пройдет…

— Давид, ты меня любишь, правда? — задохнулась от радости Вера. Он никогда не произносил этого слова — «любовь».

Ох, лучше б он этого не говорил! Ну что ты будешь с ней делать?

— Не перебивай! Любая любовь, любая — ты понимаешь? — со временем гаснет, тускнеет, она не выдерживает каждодневного употребления. И важно то, что останется, то, что каждый день, понимаешь? А он может тебе дать больше, чем я…

— Да не хочу я, чтобы он мне давал! Он меня покупает…

— Нет, неправда! Ты сама мне говорила, что он заботливый, помнишь? Еще недавно ты считала его вполне подходящим на роль мужа… Вера, ты мне веришь?

— Верю. Конечно…

С его стороны это был запрещенный прием.

— Тогда просто поверь: ты будешь с ним счастлива. — Ее кулачки снова взвились, как для удара. — Тихо, тихо, дай договорить. Ты будешь жить с ним хорошей, успешной жизнью, в хорошей, сытой стране. И будешь вспоминать меня. Сначала часто, а потом все реже, может быть, совсем забудешь. Он покажет тебе мир, он вытащит тебя отсюда.

Кулачки разжались, руки безвольно опустились. Она снова начала подозревать, что не нужна ему. Так, поиграл и хватит.

— На твоем месте миллионы девчонок не раздумывали бы ни минуты. И миллионы взрослых, кстати, тоже. Не считай их всех глупее тебя…

Вера что-то возражала, он что-то отвечал.

В первый раз они поругались по-настоящему. Вера ушла, он не удерживал, в первый раз не проводил.

Рождество подкралось как-то слишком неожиданно. Наверно, незаметно только для меня, слишком занятой собственными переживаниями. Впервые я покупала подарки в последний момент — обычно начинаю готовиться к празднику заранее, составляю список рождественских покупок еще в начале зимы. Если бы не Гюнтер, как и каждый год привезший нам с Оливером в подарок елку, я, возможно, до самой рождественской звезды считала бы, что впереди у меня гора времени. Только увидев на пороге роскошное, пахнущее хвоей чудо с замотанными мешковиной корнями и плотно связанными ветками, я сообразила, что праздник совсем близко. Я мужественно взяла себя в руки и, позвав для компании Наташу, полетела в торговый центр за покупками. Таких забывчивых, как мы, в городе набралось немало — суматоха, что творилась в «Колумбусе», напоминала последние минуты Помпеи. Здесь примеряли, платили, ели и пили в квадрате против обычного. Мы с энтузиазмом влились в мощную струю жаждущих праздников и подарков. И внезапно процесс захватил меня, закружил в водовороте елочной мишуры, трикотажа, игрушек, перчаток и ремней, обувок, столовых приборов, сувениров. Все это было щедро приправлено смехом и музыкой, запахами имбиря, цитрусов и булочек с корицей, декалитрами глинтвейна и кофе. Через четыре часа мы вывалились из магазина оглохшие, объевшиеся, обвешанные пакетами и свертками и абсолютно счастливые.

Наташа на праздники уезжала в Россию к родителям, поэтому наш совместный поход был последней встречей в текущем году. Как обычно перед отъездом, времени катастрофически не хватало, поэтому мы обменялись подарками на скорую руку за чашкой кофе в бистро. Наташа давно уговаривала меня ехать вместе, обещала показать нам с Оливером Москву и накормить настоящими русскими мамиными щами, но это было невозможно — довольно непредвиденный расход, а кроме того, Оливер собирался к бабушке. Но ответить согласием на предложение Наташи очень хотелось, хотелось оказаться в той стране, что занимает мои мысли последнее время, ощутить ее реальный вкус и услышать ее настоящую речь. Наташа была немного посвящена в мои проблемы и стала, некоторым образом, моей настольной энциклопедией — она растолковывала мне смысл тех действий из видений, которые никак не поддавались объяснению. Например, она рассказала, что в детстве у них на кухне тоже висели выстиранные пластиковые пакеты, — их было негде взять, и ценились те, в которых продавались фасованные продукты.

Думаю, если бы Наташа ехала в Петербург, то я бы все же составила ей компанию, но Москва притягивала меня меньше.

И, как обычно, мы с сыном оказались перед перспективой встречать Рождество вдвоем. Внезапно мне стала нестерпима мысль об этом. Разумеется, я всегда рада побыть с сыном, который давно уже в праздничную ночь не спит, а хохочет и жует даже тогда, когда я откровенно начинаю зевать и хлопать глазами. Конечно, мы украсим дом, наготовим разных вкусностей, а потом непременно выйдем на улицу с петардами, будем кидаться снежками, толкаться и хохотать. Но отчего-то в этот раз мне захотелось, чтобы меня окружало побольше народа. Список возможных гостей был совсем мал, там было даже не из кого выбирать, поэтому я позвала Гюнтера и Вейлу. Гюнтер — домосед, ему чуждо стремление покидать собственную берлогу, тем более в такую ночь, но Вейла поднажала, и Рождество мы встречали вместе. Я даже не ожидала, что будет настолько весело.

Вместо огромной индейки я приготовила чудную утку, испекла традиционный кекс и, с утра окутанная ароматами приправ, хвои, выпечки наконец-то после долгих лет почувствовала себя полноправным членом сообщества, именуемого семьей.

Под нашей елкой в этот раз вместо двух одиноких подарков разместилась целая вереница ярких свертков. Гюнтеру мы отвели роль Санта-Клауса, Оливер нашел на чердаке рогатую маску оленя и напялил на себя вместе с импровизированной уздечкой, а нам с Вейлой была уготована скромная миссия волхвов, извещающих о рождении Христа.

На другой день мы с Оливером спали до победного, а потом, взяв Агнет, поехали на каток, где долго выписывали круги вокруг елки, падали, вставали и обменивались подарками. Вместе с детьми я ела горячие пончики на морозе, и, честное слово, мне нравились такие каникулы!

А потом приехал Юрген и забрал с собой Оливера. Мой сын выглядел очень счастливым в ожидании новых впечатлений, дня рождения бабушки и катания на лыжах в Гармише. Кроме того, Юрген пообещал сходить вместе с сыном на «Рамштайн». Оли вис на шее у отца, без умолку трещал, несколько раз заново укладывал в рюкзак вещи. А у меня щемило сердце от этой короткой разлуки, от предстоящих нескольких дней вынужденного одиночества. Наташи не было, у Гюнтера после рождественского застолья обострилась подагра — оставалась одна Эрика, но она была всецело занята приехавшим в гости братом и его семьей.

Первые два дня одиночества я провела в пижаме, выбираясь из постели только для того, чтобы кое-как перекусить прямо у раскрытого холодильника. За долгие годы я впервые осталась одна. Мне не для кого было готовить и стараться, меня никто и нигде не ждал. Когда я полностью осознала это обстоятельство, то даже не расстроилась. Я спала и смотрела телевизор, а потом опять спала и снова смотрела, немного завидуя тем, кто может вести подобную жизнь в любое время. Чтобы не напрягаться и не следить за ходом действия, я выбирала старые фильмы, смотренные-пересмотренные, изученные вдоль и поперек. Я перепутала день с ночью и не имела ни малейшего желания выйти на улицу. Я несколько дней не мыла посуду — что там мыть, если в раковине скопилось всего несколько грязных вилок, которыми я вылавливала из банки анчоусы и кукурузу, да стакан из-под сока. А кофе я пила из одной и той же немытой чашки — на ней снаружи появились темные подтеки.

Не могла сказать, что мне чего-то или кого-то не хватало, в своем растительном существовании я была абсолютно самодостаточна.

Неизвестно, сколько все это могло продолжаться и как скоро надоело бы, но тут произошло то, чего я никак не ожидала. Ведь те сны мне не снились уже давно.

Мы на даче — я, Надя и Любомир.

То есть не так: мы с Надеждой приехали сюда, чтобы забрать Любомира, окопавшегося на природе, подальше от посторонних глаз.

Брат съехал сюда где-то с месяц назад, вдрызг разругавшись с нами, «тупыми бабами». Разумеется, мы не выдержали после того, как неожиданно исчезли из шкатулки отложенные на хозяйство деньги. Кстати, это странным образом совпало с появлением денег у брата. Если в одном месте убыло, то в другом непременно должно прибыть — закон классической физики справедлив и в переложении на финансово-экономический мотив. Мы дружно принялись обвинять Любчика, взывать к его совести, он же отпирался до последнего, пока не протрезвел настолько, что почувствовал в себе силы добраться до дачи.

Кирочка волновалась, что он спьяну спалит дом, но мы успокаивали, что на дворе лето и печку топить он вряд ли станет. Подумаешь, даже если упадет и заснет, только проветрит голову среди грядок. Но Кира все равно тайком от нас ездила и проверяла. Заодно отвозила Любомиру немного подхарчиться. Иногда возвращалась вполне довольная, говорила, что брат ловит рыбу и загорает, а другой раз приезжала мрачная и ничего не говорила.

Так могло бы продолжаться до осени — Любомир не приспособлен к деревенской жизни в холодное время года, — но на днях должны были приехать мама с папой, а к этому времени мы обязаны были водворить брата в родное гнездо и реанимировать настолько, чтобы родители не испугались.

Маме с папой еще предстояло узнать, что желтая майка лидера никогда не достанется их сыну, — тренер категорически отказался иметь с Любомиром дело. Каким-то чудом брат сдал весеннюю сессию в институте, на тройки, без стипендии, — это все, чем он мог похвастаться перед нами.

Мы с Надькой даже не поругались с самого утра ни разу, она была со мной последнее время непривычно заботлива и внимательна. Сама нервная, осунувшаяся, серые круги под глазами — из обрывков телефонных разговоров я поняла, что у нее на работе завал и какие-то неприятности, — а меня старалась морально поддерживать. Я вначале ждала, что сестра бросится вправлять мне мозги насчет замужества, ведь от моего решения зависело и ее дальнейшее благополучие: где же возьмешь молодого и красивого канадского миллионера, если я не пойду за Уолтера? Но Надежда держалась стойко и неприятными разговорами не досаждала. А на все осторожные вопросы о ее проблемах только отмахивалась, отвечала «ерунда, выкрутимся как-нибудь», но во взгляде сестры временами мелькала несвойственная ей, какая-то новая жесткость, от которой у меня по спине даже пробегали мурашки. Временами мне начинало казаться, что я ее такую боюсь, и всякое желание расспрашивать тут же пропадало. Но я была ей благодарна за поддержку — жизнь моя, казалось, окончательно дала трещину.

После ссоры с Давидом случилась новая напасть — внезапно заболела моя любимица Ласка. Она лежала на подстилке, свернувшись комком мгновенно свалявшейся шерсти, и вставала только для того, чтобы добрести, пошатываясь, до входной двери, где ее мучительно рвало желчью с кровью. Приходил ветеринар, но ничего обнадеживающего не сказал: похоже на отравление, наверно, съела на улице какую-то гадость. Врач ставил ей капельницы, делал уколы, но от прогноза тактично уклонялся. Я жалела, что не успела к этому времени сама стать ветеринаром, не могла ничем помочь — только ревела. От моей истерики Ласке становилось еще хуже, она принималась нервничать, и рвота открывалась с новой силой. Через два дня ее не стало. Мы с Надькой похоронили ее за домом на газоне, собственноручно под покровом ночи выкопав яму под молодой березкой.

Я проревела еще пару дней, поминутно натыкаясь взглядом на поводок, миску для воды, ненужные больше собачьи лекарства, — мои глаза выхватывали из окружающей обстановки именно эти предметы, и слезы градом катились по щекам.

Кира, тоже убитая горем после смерти собаки, с сердечным приступом лежала у себя в комнате, теперь уже мы вызывали врача для нее. И ей делали уколы, измеряли давление и уклончиво отвечали, что все должно быть хорошо.

Надежда носилась между нами с Кирой, стараясь быть одновременно нянькой и жилеткой. Она даже забросила работу, на несколько дней отпросившись у Наума. Надя варила для нас куриный бульон, ездила на Кузнечный рынок за творогом и сметаной и, чтобы как-то поднять настроение, привозила из «Севера» фирменные «корзиночки».

Уолтер должен был приехать через каких-то девять дней, вскоре после родительского возвращения. Он даже позвонил во внеурочный день и сообщил, что заказал билет на самолет. Я покорно пообещала встретить.

Все это время я ждала, что объявится Давид, но он, казалось, и не собирался этого делать. Я даже наступила на горло собственной гордости и поехала к нему сама. Долго звонила в дверь нашим условным звонком, но никто не открыл. Тогда я нагнулась и заглянула под коврик у двери — ключа не было. Выйдя на улицу, я посмотрела на его окна — там горел свет. Давид просто не хотел меня видеть. На смену банальной обиде пришло ощущение жгучей несправедливости. Всю ночь я терзалась сомнениями и раздиралась противоречиями. Что ж, я подумала-подумала и к утру решила выйти замуж: все будут рады и всем будет хорошо. А я? Что я, стерпится — слюбится, так люди говорят? Первой, кому я сообщила о судьбоносном решении, была сестра — хотелось хоть немного ее порадовать, — но Надежда, к моему удивлению, отреагировала как-то вяло, занятая собственными проблемами.

И идея ехать за Любомиром тоже принадлежала Наде, я чувствовала и вела себя словно амеба, абсолютно не способная на поступки и решения, просто плыла по течению, будто снулая рыба. Кирочка, правда, возражала, говорила, чтобы мы оставили брата в покое, незачем отцу с матерью с порога такой подарок преподносить — разящего перегаром сынулю. Надежда же закусила удила, уверенная, что сможет привести Любика в божеский вид до приезда папы с мамой. Они даже повздорили с Кирой из-за этого: Кира хотела ехать с нами, Надя возмущалась, что она считает нас маленькими; Кира просила хоть меня остаться дома, Надька возражала, что одна не справится. Положа руку на сердце, мне ехать на дачу совершенно не хотелось, но их перебранка грозила затянуться, и я согласилась, только чтобы побыстрее развести спорщиц в разные стороны. У Кирочки же сердце, ей нельзя ругаться. Я накапала Кире капель и уложила на диван, укрыв ноги канадским пледом, пообещала проследить, чтобы все было пристойно, и брат с сестрой не поубивали друг дружку.

Мы с Надей нашли Любомира в плачевном состоянии: он мучился жестоким похмельем, а денег на поправку здоровья не было. Был наш братец зол на весь свет, что мы моментально ощутили на собственной шкуре. «Че приперлись, шмары?» — было самым ласковым из того, что мы услышали. Мне не хотелось верить, что это грязное, воняющее перегаром, хамящее быдло — наш добряк-брат. Он требовал и клянчил у нас денег, чтобы сбегать в магазин за портвейном, но мы твердо стояли на своем и не давали. Закончилась перепалка тем, что Любомир ушел, бросив нас одних. Когда же через некоторое время вернулся, мы ясно поняли, что добрая душа все же нашлась, — брат еле волочил ноги, но настроение его заметно улучшилось. Он даже отпустил пару смешных хохм, прежде чем ничком упасть на диван на веранде.

— Что делать будем? — Я от досады поморщилась.

— Подождем, пока проспится. — Надя сердито пожала плечами в ответ. — Он часа через три очнется, дадим ему остограммиться, чтобы до электрички дошел. Пообещаем дома еще налить.

— Ты уверена?

— На все сто. У нас на работе тоже такой есть, я насмотрелась.

— А где мы возьмем ему налить?

— Ну что, придется в магазин бежать.

Я сделала страдальческое лицо, Надька пошла навстречу:

— Ладно, ты не ходи, если не хочешь. Сиди, карауль. Да не бойся ты, никуда он не денется. Я же говорю, время есть, еще позагорать успеем. А лучше всего ляг и поспи, а то опять ночью не спала — я видела, как у тебя до двух часов свет горел. Не бойся, Любка никуда теперь не денется.

Надежда пошла в магазин, а я в одиночестве пощипала мелкий крыжовник с куста, собрала в кучу пустые бутылки, налила воды в умывальник. Августовское солнце грело мягко, расслабляюще. Я, плохо спавшая ночью, начала зевать во весь рот и пристроилась подремать на одеяле в гамаке, накрывшись от мух старым Кириным халатом из пестрого ситца. От высаженных Кирой еще в прошлом году цветов исходил легкий аромат, да, усевшись на яблоне, на разные лады свистела неугомонная птица. Сторож брата из меня вышел плохой — я моментально провалилась в сон.

Сквозь небытие я слабо слышала, как вернулась из лавки Надежда. Слышала голоса, женский и мужской, на повышенных тонах. Это спорили мои брат с сестрой, как водится, Любомир требовал, а Надька отказывала. Потом Надька что-то требовала, а он отказывался выполнять. Страшно не хотелось принимать участие в этих разборках, да я и спорщик никакой, поэтому ничего не оставалось, как стараться не обращать внимания и спать дальше. Надо будет — Надька меня толкнет. Голоса приближались и удалялись, затем вовсе стихли. Только на заднем плане не прекращала петь птица, а на дороге трезвонил велосипедный звонок, сопровождаемый тонкими детскими выкриками.

Я проснулась в тишине от странного чувства тревоги. А может быть, неудобства? Байковое одеяло съехало вбок, и сетка гамака больно врезалась в плечо.

Я приоткрыла глаза и неясно увидела прямо перед собой что-то непонятное — два ровных, темных полукружия. Послеобеденное солнце светило в глаза, слепило, мешало разглядеть. Пожмурившись и поморгав, я во второй раз открыла глаза в надежде, что мне привиделось и теперь все будет иначе, правильно. Полукружия не исчезли, более того, приняли четкие очертания. И никакие не полукружия, а пара идеально ровных, ладно пригнанных друг к дружке маленьких темных кругов, за которыми, если проследить взглядом, виднелась пара таких же темного металла труб с выступами на другом конце, переходящих в гладкую, фигурную древесину. Металл и дерево тускло блестели на солнце, еще больше притягивая взгляд. И еще бледные руки, одна из которых лежала на деревяшке, а другая придерживала снизу металлическую часть. Ох, ну почему я забыла дома солнечные очки!

До меня вдруг дошло, что это за предмет, и я внутренне возмутилась тупой и опасной шутке: папа никому не позволял даже прикасаться к этой его исключительно личной вещи. И откуда здесь это вообще взялось? Я раскрыла рот, чтобы решительно потребовать прекратить опасные забавы…

И все. И ничего больше. Дальше — только чернота, будто оборвалась пленка старого фильма. Исчез свет, исчез звук, даже не слышно треска испорченного кинопроектора…

Я не могла понять, какое сейчас время: час, месяц, год, век. Не понимала, где нахожусь, кто я и зачем.

В полной темноте я тряслась, будто в приступе малярии. Каким-то интуитивным, привычным, чисто механическим движением я зажгла ночник, и окружающее пространство озарилось робким, мягким светом: моя собственная спальня, прежде служившая спальней моим родителям, а еще раньше кому-то другому, мне неизвестному, должно быть тоже ныне почившему. В клетчатой фланелевой пижаме, поджав под себя одну ногу, я сидела посередине кровати на бывшей «маминой половине» — часть кровати, принадлежавшая когда-то отцу, вот уже несколько лет холодна и идеально ровна по утрам — и окружают меня до боли знакомые предметы. Дубовый шкаф, надежно стерегущий вещи. Туалетный столик, на котором с годами средства макияжа решительно вытесняются средствами по уходу — еще пара десятков лет, и они сами будут безжалостно замещены аптечными пузырьками. На столике сундучок, обтянутый кожей, традиционно покоящий внутри документы и нужные бумаги. Допотопное кресло с вытершейся обивкой — надо бы выбросить, да жалко. Пушистый ковер — единственное, что приобрела лично я.

Все такое домашнее и родное, привычное настолько, что даже перестаешь замечать, как не замечаешь собственную руку или ногу. Но отчего эти «домашние и родные» столь враждебны ко мне? Шкаф видится хранилищем скелетов, сундучок напоминает гробик, кресло похоже на доисторического ящера с кривыми ногами, и даже светлый меланжевый ковер таит угрозу?

Может быть, все оттого, что меня только что убили?

Я поняла, что не могу больше здесь находиться, сорвалась с кровати, выскочила босиком на лестницу и понеслась вниз, на первый этаж.

Я включила свет во всем доме — даже в кладовке! — но дом был настроен решительно и воинственно, он отвергал мою персону, хотел вышвырнуть наружу.

Такое бывало со мной пару раз после больницы, когда только-только начинали сниться парадоксальные сны. В таком случае я шла в комнату Оливера, тихонько ложилась на самый краешек кровати и успокаивалась, глядя на торчащие в разные стороны вихры сына, вдыхая его запах, слушая ровное мерное дыхание. Так я поступила и сейчас. Но волшебное средство не подействовало: Оливера не было, а без него неуемная дрожь да леденящий холод в босых ногах не проходили.

Я укрылась на кухне и решила прибегнуть к последнему средству — бутылке виски. Давно им не пользовалась, с тех самых пор, как познакомилась с Маркусом Шульцем. Спиртное обожгло горло, но не успокоило нервы — вторую порцию я все так же наливала дрожащими руками, горлышко бутылки дробью звякало о стакан. После третьей у меня хватило сил надеть на закоченевшие ноги колючие шерстяные носки. Лучше не становилось, наоборот — чем больше я пила, тем выше вырастали тени в углах, сильней хотелось вырваться из дома. Оставаться одна я была не в силах.

Как все-таки неправильно не иметь подруг и любовников: идти мне было некуда, а звонить и жаловаться некому. Всех остальных не хотелось беспокоить.

Безумной Офелией бродя по дому с бутылкой виски в одной руке и стаканом в другой, я старательно гнала от себя воспоминания о пережитом, пытаясь задушить их впечатлениями повседневной жизни, и внезапно вспомнила о человеке, который мог бы понять и помочь. Сегодня, в субботу, он должен был быть здесь, в Бремерхафене.

И с чего я взяла, что ему захочется понимать и помогать? Нет, все-таки виски не тот напиток, что нужен слабому женскому организму.

Я нашла свой телефон, а в его памяти обнаружила номер, по которому никогда не звонила.

— Фрау Миттель?.. — Он сразу взял трубку, несмотря на ночное время. В голосе слышались одновременно удивление, тревога и досада. Должно быть, мой номер тоже был забит в его телефон.

Я растерялась и, силясь выдавить хоть слово, молча сопела в трубку.

— Фрау Миттель?! — строже повторил он. — Что вы молчите? Что-то случилось? Оливер?..

— Оливера нет дома, все в порядке, — «успокоила» я сообщением, что маленький мальчик не ночует дома. — Приезжайте ко мне…

Я осеклась. Даже на мой нетрезвый взгляд получалось как-то неприлично: среди ночи позвать к себе мужчину, подтвердив, что дома никого больше нет.

— Фрау Таня, что случилось? С вами все в порядке? — Похоже, насчет порядка со мной он сомневался — прозвучало неуверенно.

— В меня сейчас стреляли… — Я хотела сообщить об этом как-то невзначай, чтобы не нагнетать обстановку, но запнулась и икнула. — Ик! Я боюсь здесь оставаться…

— К вам в дом ворвался преступник? — Он профессионально подошел к делу. — Вы ранены?

— Я убита… Ик!

Женский голос, сонный и крайне недовольный, опередил его ответ на мое сообщение:

— Милый, что произошло? Кто это звонит среди ночи? Это с работы?.. Возвращайся скорее, мне холодно!

Такого поворота я не ожидала. Хотя почему? Все логично. Мой затуманенный алкоголем мозг понял, что звонок был не к месту.

— Извините, я пошутила… — Я браво хихикнула и отсоединилась, нажав на кнопку. Более того, я отключила телефон, чтобы не было соблазна позвонить кому-либо еще.

Что было делать дальше?

Я с трудом впихнула в угги ноги в толстых носках, набросила на плечи куртку и вышла на улицу. Было тихо-тихо, только падали редкие, мелкие снежинки. Они лежали на перилах крыльца, похожие на слой сахарной пудры поверх сдобного берлинера. Я собрала их на палец и положила в рот, ощутив приятный холодок. Спустившись с крыльца, зашла за дом, чтобы посмотреть на соседские окна. Моя соседка Герда та еще полуночница, и к ней, в принципе, можно было зайти на огонек. Конечно, ее изумил бы мой визит: мы встречаемся только по делу, и только после предварительного телефонного звонка. Окна были темны, Герда спала. Спал весь город.

Я подошла к качелям, ладонью счистила снег с сиденья и собрала в тугой комок, присела, мгновенно почувствовав пятой точкой холодную влагу. Отхлебнула виски из бутылки и закусила снежком. Удивительное ощущение: обжигающе горячий виски и обжигающе холодный снег, надо запомнить. Повторить и запомнить.

Все же как хорошо на улице! Много лучше, чем в доме. Я прислонилась головой к цепочке качелей и закрыла глаза…

— Она здесь! Я нашел ее! — Голос низкий и громкий, командный нарушил тишину, все испортил.

А было так замечательно, мне привиделось что-то неуловимо нежное, удивительно приятное.

— Ребята, сюда! — Кто-то гаркнул мне прямо в ухо, разрушая идиллию. Чтобы окончательно все разрушить, этот кто-то принялся трясти меня за руки, и каждое движение болью отдавалось в голове. Руки незнакомца были жесткими и равнодушными.

— Доктор! Она здесь! — раздался выкрик чуть дальше. — Идемте, кажется, все в порядке.

Зачем здесь какой-то доктор? Они зовут доктора. Зачем мне доктор, если я не больна? И будет ли он оплачиваться из моей больничной кассы? Если нет, то я не согласна.

— Не нужно никакого доктора! — попыталась решительно заявить я, но не получилось.

— Что с ней? Почему она стонет? Кровь есть? — Этот голос я уже слышала когда-то раньше, только тогда он был не таким взволнованным.

— Не волнуйтесь доктор, она не ранена. Должно быть, ложная тревога. В доме все в порядке, следов незаконного проникновения нет.

— Тогда почему она сидит тут в одной пижаме?

— Она жива, — тот, что тряс, наконец-то оставил меня в покое и даже рассмеялся. — Жива, только мертвецки пьяна.

Интересно, «мертвецки пьяна» это про кого? И еще смеется — вот сукин сын!

— Посмотрите сами, в бутылке виски на донышке.

— О, Боже, Таня!.. Ребята, простите меня, я думал… Она сказала, что ее убили, и я… Вот черт! — Знакомый голос оправдывался.

Кто сказал, что убили? Я? Это кому это я такое сказала? От возмущения я открыла глаза и попыталась возразить, но вырвался странный, утробный звук. Я почувствовала, что меня сейчас стошнит.

Меня окружили двое в полицейской форме и один в штатском. Те, что в форме, дружно хохотали, а один из них панибратски ударил штатского по плечу:

— Не берите в голову, доктор, такое бывает. Лучше так, чем наоборот. Я рад, что все обошлось с вашей знакомой. Мы поехали, раз в нас нет нужды, а вы отведите ее в дом и уложите спать.

Тут я узнала того, в штатском, и радостно поприветствовала:

— О, это же Тиль Швайгер! Красавчик.

— Вот видите, доктор, она вас узнала! — грохнули полицейские. — На всякий случай неплохо было бы отвезти ее в больницу и сделать промывание желудка.

— Спасибо вам, парни, — еще раз поблагодарил тот, что в штатском, с которым я знакома, — дальше я сам управлюсь.

Полицейские ушли, и мы остались вдвоем. Какой куртуаз на пленере: ночь, снег, он и я — о таком можно лишь мечтать. Мне послышалась музыка, медленная и лирическая.

— Давайте потанцуем, — предложила я. Пришлось предлагать самой, ведь он бы не догадался.

— С удовольствием, — с готовностью согласился он и подхватил меня на руки.

Но как-то неудачно подхватил, я оказалась лицом вниз у него за спиной — кружиться в вальсе таким образом было очень неудобно. Что-то упало. Это был мой сапог, свалившийся с ноги.

— Э-эй! — возмущенно окликнула я.

— Синдерелла, вы потеряли хрустальную туфельку, — невозмутимо заметил мой принц, не останавливаясь, продвигаясь в сторону дома, — ничего, потом я ее найду.

Попав в дом, я вдруг почувствовала, что замерзла. Прямо-таки продрогла до костей. Меня начал бить озноб, и я что-то такое припомнила, вроде бы от подобной дрожи я и спасалась на улице. Я сделала попытку снова пойти во двор, но он не пустил. И танцевать больше не хотелось. Тогда я, борясь с тошнотой, дотащила бренное тело до дивана и упала лицом в подушку. Последнее, что я помню, — что безуспешно воевала с путающимся в ногах одеялом. После были еще какие-то впечатления, невнятные: то ли плыву, то ли лечу, руки на теле, смех и причитания надо мной…

Опять открываю глаза — осторожно, будто слегка приподнимаю шторку, — каждое движение отдается болью в голове и спазмом в желудке. Навожу резкость: ничего страшного, в окно моей спальни просачивается тусклый зимний рассвет. Все на своих местах. Я прислушиваюсь к звукам, доносящимся из глубины дома, и тишина напоминает мне о том, что Оливер у отца, я одна. Нужно встать, умыться, спуститься вниз и включить телевизор — его звуки помогают справляться с одиночеством. Тем более нужно встать, что смертельно хочется пить.

Нужно встать, но так уютно и тепло лежится. Я вынуждена экономить электроэнергию, особенно нынче, зимой, когда вместе с теплом вылетают в трубу немалые деньги, поэтому ставлю обогреватель в спальне на самый минимум — дешевле надеть теплую пижаму и носки. По утрам бывает зябко вылезать из-под одеяла, да и под одеялом не тропики, но только не сейчас. Сегодня мне непривычно тепло, а спину подпирает нечто большое, жаркое — как в одном из моих видений.

Я аккуратно опускаю глаза вниз, скользя взглядом по одеялу… Ох, Пресвятая Матерь Божья!.. На одеяле лежит рука, и она определенно не моя, если только за одну ночь я не превратилась в мужчину, как в глупых американских комедиях. Крупная рука с короткострижеными ногтями густо покрыта короткими волосками, на запястье дорогие часы на металлическом браслете. «Омега» — читаю я на циферблате. Это опять же повторяет мой сон, где Вера впервые оказывается в постели с Давидом. Только все неправильно, неестественно: я точно знаю, что у простого парня в Советском Союзе не могло быть таких часов.

Я вытаскиваю из-под одеяла руку, чтобы поднести часы поближе к глазам, рассмотреть, и обнаруживаю другую странность: моя собственная рука обнажена до самого плеча. Да что там странность, вопиющая катастрофа — на мне нет пижамы, что абсолютно противоестественно, учитывая холода. Да вот же она, скомкана и брошена греться на конвекторе. Может быть, я превратилась в лунатика? Брожу по ночам по дому, на ходу раздеваясь? Впрочем, здесь попахивает не лунатизмом, а нимфоманией. Боже, еще и мужская рука на моем одеяле — тут речь идет уже о чем-то более существенном. Я что-то пропустила?

Затаив дыхание, я отодвигаю чужую руку, приподнимаю край одеяла и заглядываю внутрь. Трусы на месте. Даже не могу сказать, успокоило ли меня их присутствие в свете соседства с мужской кистью. А вдруг это маньяк? Сексуальный маньяк, проникший среди ночи в дом, а сейчас сопящий за моей спиной?

И тут я вспомнила, как ночью звонила доктору Амелунгу и просила того приехать. Вот ужас! И часы у него «Омега» на металлическом браслете, я точно помню. Это что же получается? Он бросил очередную «девчонку», с которой проводил время, и из одной постели перекочевал в другую? Я права, настоящий сексуальный маньяк! Но почему тогда я не помню ничего больше? Ой-ой-ой, Таня, что же теперь делать?

Я рывком села на постели, повернулась в сторону «папиной половины»: так и есть, на моей кровати спал собственной персоной доктор Клаус Амелунг. Он не проснулся, даже не пошевелился, смотрел сны, укрытый почему-то одеялом моего сына. Я могу простить покушение на мою девичью честь, но брать вещи ребенка!..

— Эй, ну-ка просыпайтесь! Что вы здесь делаете? — Я начала трясти его за плечо, не в силах сдержать гнева. В голове принялся утюжить мозговое вещество асфальтовый каток.

Он что-то забормотал, заворочался и открыл глаза:

— Доброе утро, фрау Таня! — вежливо поприветствовал меня доктор. Вменяемо и членораздельно, как и не спал. — Вы уже проснулись? Как вы себя чувствуете?

— Что вы делаете в моей кровати, черт вас побери?

— Сплю. Странно, сам не заметил, как заснул… — Он разговаривал так спокойно, словно не происходило ничего из ряда вон выходящего.

— Не вздумайте сказать, что вам больше негде.

— И не подумаю. Просто вы стонали во сне, и я не решился оставить вас одну, а спать в кресле неудобно. Да и холодно у вас, вот, пришлось даже одеяло взять.

Он кивнул на одеяло сына, и я отметила про себя, что теперь нужно будет поменять постельное белье.

— Фрау Таня, вы что, в самом деле ничего не помните?

— Все я прекрасно помню! Я позвонила вам и пригласила к себе, да? Признаю, я совершила ошибку…

— Понятно, не помните. Еще бы, выпить одной бутылку виски! И выглядите вы неважно. Давайте идите в душ, а я пока сварю кофе.

Подумать только! После одной ночи он решил, что может хозяйничать в моем доме и командовать мной? И какое ему дело, когда и сколько я пью?

— Ну вот что, доктор… — Я вскочила с кровати и внезапно осознала, что стою посредине комнаты в одних трусах. Не хватало, чтобы он разглядывал, насколько «неважна» я вся, целиком. Лихорадочным движением сдернула с постели одеяло и прикрылась, заливаясь краской.

— А, да! Я снял с вас пижаму, потому что она была мокрой от снега. Вы не в обиде, надеюсь? — Снова это убийственное спокойствие. — Поверьте, ничего личного, только врачебная забота: я не мог допустить, чтобы вы заболели.

Что значит «ничего личного»? Стоило в кои веки раз проснуться голой рядом с мужчиной, чтобы услышать «ничего личного»? И означает ли это «ничего личного», что между нами не было секса? Тогда чего ради ему валяться в моей постели? Или «ничего личного» — своего рода щит, надежно защищающий его свободу, предупреждающий, что ни о каком продолжении не может быть и речи?

Он отбросил в сторону одеяло и тоже поднялся с кровати. На нем были светлые джинсы с ремнем, над которым слегка нависал живот и белоснежная майка, обтягивающая немного рыхлый торс. Что ж, приятно сознавать, что не я одна далека от совершенства.

— Пошел варить кофе, — сообщил он, проходя мимо.

Когда я умытая и одетая вышла на кухню, он ждал меня с двумя полными чашками. Внизу тоже было не жарко, и доктор облачился в теплый джемпер, тщательно скрывающий недостатки фигуры. Я, несмотря на принятый душ, чувствовала себя отвратительно. Каток в голове не останавливался ни на минуту, укатывая очередной километр асфальта. Желудок свело судорогой и не хотелось ничего, даже кофе, но доктор авторитарно выставил передо мной чашку, а я не посмела отказаться. Мне было ужасно неудобно и досадно: пока мылась, я в общих чертах припомнила все, что произошло накануне.

Я вздохнула, не поднимая глаз, старательно разглядывая пенку в чашке: сейчас он начнет приставать ко мне с вопросами, а отвечать не было ни сил, ни желания.

— Фрау Таня, — он как будто услышал меня, — я не буду донимать вас расспросами. Сейчас не буду. Вы сами расскажете, когда захотите. Если вам стало лучше, то я поеду домой. Или вы хотите, чтобы я еще остался?

Мне хотелось, чтобы он побыл рядом еще какое-то время, но я не забыла, что своим звонком разрушила планы доктора — где-то там его ждала женщина с недовольным голосом. Интересно, она все еще мерзнет или уже согрелась?

— Что вы, поезжайте. Простите, я испортила вам уик-энд.

— Ничего, я наверстаю.

Кто бы сомневался! А впрочем, какое мне до этого дело?

— Спасибо вам, доктор Амелунг. — Я нашла в себе силы взглянуть ему в глаза. Действительно была переполнена благодарности, главным образом за то, что он не стал ничего выпытывать.

Он не отвел взгляда.

— Не за что. Я ведь чувствую свою ответственность за вас: это я познакомил вас с Маркусом.

— Не принимайте близко к сердцу. Вашей вины тут нет. — Я попыталась улыбнуться. Должно быть, получилось кривенько, потому что он не ответил.

На прощание Клаус Амелунг вдруг остановился на пороге, задорно рассмеялся и загадочно пообещал, впервые назвав меня запросто:

— Таня, я не забыл — за мной танец.

Какой танец? При чем здесь танцы? Или я все-таки что-то пропустила?..

Я хотела ответить тем же и даже поцеловать его в знак признательности, но в последний момент не решилась:

— Еще раз спасибо… доктор Амелунг.

Он посмотрел на меня внимательно, как будто профессионально оценивал вероятность повторения прошлой ночи, неуверенно хмыкнул и ушел.

Для человека, пережившего собственную смерть — я имею в виду посттравматическую кому, и ничего больше, — не существует непреодолимых препятствий. Все постепенно становилось на свои места.

Вернулся домой обласканный и задаренный подарками Оливер. Юрген прислал мне внушительную сумму денег в качестве компенсации за то, что больше года входила в его ситуацию и не ждала материальной поддержки, пообещал и впредь не обделять сына.

Гюнтер, как мог, залечил свои болячки и вернулся под бок к Профессору. Эрика проводила брата с семьей и присоединилась ко мне, ежедневно изводя новостями из глянцевых изданий.

Наташа вернулась из России, привезла нам с Оли русских сувениров и непривычных на вкус деликатесов, самым убийственным из которых, на взгляд моего сына, оказался квас — русская кока-кола, подобие недоделанного уксуса.

Объявился перепуганный профессор Маркус Шульц — похоже, его здорово вздрючил доктор Амелунг. Я считаю — поделом: именно после этих научных экспериментов я чуть не отдала богу душу. Если бы тогда Амелунг не появился в моем дворе в сопровождении полицейских, я легко могла насмерть замерзнуть на качелях, и мой сын остался бы сиротой.

Профессор Шульц объяснил, что виной всему, вероятно, было нарушение режима сеансов: после занятий дважды в неделю мы на время прервали совместную работу, а делать этого не следовало. Мой мозг, видимо, недостаточно восстановился после травмы и, если можно так выразиться, пошел вразнос. Маркус Шульц, правда, совершенно не был уверен, что Веру убили, пытался объяснить мне, что такое возможно, — просто внезапное пробуждение, вызванное каким-то внешним воздействием, шумом. Он старался доказать, что мое восприятие сна может не совпадать с настоящим ходом событий, предлагал мне возобновить сеансы. Хотя бы для того, чтобы попробовать разглядеть убийцу Веры — думал, я соглашусь из любопытства, но я отказалась. Мне казалось, что профессор выглядел удрученным не из-за меня — он опоздал на самую развязку гипнотического спектакля, на последнее действие. Так сказать, задержался в антракте в буфете и пропустил главное. Я же была уверена в своих ощущениях и переживать такое второй раз не имела ни малейшего желания. У меня, в конце концов, маленький ребенок, и я не собраюсь расставаться с энным количеством нервных клеток просто ради удовлетворения чужих псевдонаучных амбиций. Меня больше это не интересовало.

Ведь существует только здесь и сейчас.

Доктор Клаус Амелунг… А его я больше не встречала, только слышала от Агнет, что они планируют летом поездку в парижский Диснейленд. Оливер, узнав эту новость, сразу тоже захотел, принялся меня уговаривать, но мне эта идея не пришлась по душе: провести законную неделю отпуска в компании всезнающего сноба я была не готова. Да нас, собственно, никто и не приглашал. Что ж, у каждого своя жизнь. Я пообещала сыну, что мы придумаем себе поездку не хуже.

Все встало на свои места. Так, по крайней мере, мне хотелось думать. Потому что все, да не все. Что-то изменилось. Слегка, неуловимо, подспудно, не вмешиваясь активно в жизнь, но тревожа, регулярно подергивая меня за подол.

С некоторого времени меня стало нестерпимо, жадно тянуть в Россию. Я просыпалась с мечтой об этом и с ней засыпала. Я смотрела Наташины фотографии и хотела оказаться там, по другую сторону компьютерного монитора. Я переставала переключать телевизионные каналы, когда слышала заветное слово. Свелось к тому, что моей любимой программой стали новости, и членов русского Кабинета министров я различала лучше, чем немецких политиков. И тогда я предложила сыну поехать летом в тур по России.

Предложение было встречено на «ура», пусть это и не Диснейленд. Оливера, кстати, тоже начинала интересовать эта страна, особенно он захотел посмотреть на белые ночи, в которые светло, словно днем. Мы покопались в Интернете, посоветовались с Наташей и выбрали теплоходный вояж из Москвы в Петербург с посещением старинных русских городов. Я собралась уже пойти в турфирму и оплатить путешествие, но Наташа перепутала все планы.

— Таня, — обратилась она ко мне, отламывая вилкой кусочек яблочного пая, — я слышала, что ищут переводчика с русского. Не хочешь подзаработать?

— Не шути, — отмахнулась я, — если я худо-бедно понимаю язык, то это еще ничего не значит. — Мне, может быть, даже хотелось, но я старалась здраво смотреть на вещи. — Я совсем не умею писать на русском. К тому же у меня работа в магазине.

— Это не постоянная занятость, а всего несколько дней. Нужно переводить на симпозиуме. А писать, думаю, не придется, только синхронный перевод. С этим у тебя все в порядке.

— Ты что, меня уговариваешь? — рассмеялась я, не веря в реальность предложения. — Нужно уговаривать заказчиков. Не думаю, что из всех кандидатур выбрали бы меня, без опыта работы.

— А у них безвыходное положение: их постоянный переводчик в последний момент заболел, поэтому они срочно ищут хоть какого-то. Обратились к нам, но у нас сейчас все люди заняты. Я сказала, что у меня есть знакомая переводчица, и пообещала спросить.

— Так и спроси у нее. — Зачем было говорить об этом мне?

— Я и спрашиваю. — Наташа обратилась ко мне, как к несмышленому ребенку. — Я имела в виду тебя.

Вот ведь! Мне не пришло в голову: я сама у себя не ассоциируюсь с профессиональным переводчиком.

— А ты действительно думаешь, что я справлюсь? Как-то не хотелось бы опозориться. А сколько заплатят?

— Нормально заплатят, хорошо.

— А какая тема этого сборища? Там же, наверно, всякие специальные технические термины…

— Никаких технических терминов. Это полицейский симпозиум, что-то связанное с угрозой терроризма. Полицейские обычным языком разговаривают, это тебе не у нас на верфи.

Я с сомнением покачала головой: откуда мне знать, как говорят полицейские между собой?

— Танька, не тупи! — сердито бросила мне по-русски Наташа. Она часто называет меня Танькой или Танечкой, говорит, что это русское производное от моего имени. Потом умоляюще добавила: — Танюша, ну ты хоть меня спроси, где будет симпозиум.

— Ну где? В Бремене? Нет, в Берлине?..

— Не хочешь ты угадывать, — расстроилась Наташа. — В Петербурге!

— Где-е?! Ты шутишь. — Я даже рассердилась на нее. — С этого надо было начинать! Почему ты сразу не сказала?

— Потому что я хочу, чтобы ты в первую очередь совершенствовалась как профессионал, — важно возразила противная Наташа. Мне даже захотелось треснуть ее по голове. — Да и знаешь, не факт, что тебе удастся поглядеть город. Клиенты разные бывают, от некоторых на шаг не отойдешь. Обычно на мероприятиях такого уровня предлагают культурную программу: экскурсию, балет, но по желанию клиентов, а не переводчика. Хорошо, если будет баня — это чисто мужское развлечение, тогда у тебя будет свободное время…

— А я ночью, пока он спит. — Я была готова согласиться. Больше того, мне страшно захотелось поехать. — И мне ведь может повезти с клиентами, да? Вдруг они захотят на экскурсию и в театр?

— Вот, другое дело. Молодец. Тогда я завтра позвоню и скажу, что ты согласна.

— А сегодня можно позвонить? Вдруг они до завтра кого-нибудь найдут.

Наташа расхохоталась:

— Можно и сегодня. Сейчас позвоню, это в Бремене.

Оказалось, что лететь в Петербург нужно уже послезавтра утром, именно поэтому господа полицейские не предъявляли завышенных требований. Они даже не поинтересовались наличием у меня документов на право работать переводчиком, главное, чтобы переводить могла. Более того, заверили, что иметь дело придется всего с одним человеком, который, по их словам, совершенно вменяемый.

Гюнтер меня отпустил — я сделала упор на то, что хорошо заплатят, — хоть и проворчал, что я лезу в пасть к русскому медведю. Он посоветовал мне никуда не выходить за пределы гостиницы и бизнес-центра, а также не пить воду из-под крана и питаться осмотрительно. Оливер четыре дня мог пожить у них с Вейлой.

Оливер сильно удивился — он тоже не видел в матери переводчика, — даже не расстроился в преддверии разлуки и попросил привезти из России печенья, которое понравилось ему у Наташи. Мне стало грустно от мысли, что сын все меньше во мне нуждается, но я не подала вида и со своей стороны заверила, что не потрачу времени зря и разведаю все те места, что мы с ним хотели посмотреть летом.

Следующий день я провела в Бремене, занятая оформлением документов, получением визы и покупкой делового костюма. Костюм обошелся недешево и был, на мой взгляд, чересчур облегающим, но продавщица заверила, что это именно то, что нужно. Новый имидж потребовал также новых туфель и строгих зимних ботинок — не могла же я явиться на симпозиум в кроссовках. В обувном, оглядывая себя со всех сторон в зеркало, вспомнила про прическу и следующие два часа провела в парикмахерской, так что к вечеру, когда нужно было заглянуть в полицейское управление, чтобы забрать документы и получить командировочные, я была совершенно измотана, но идеально подстрижена и покрашена.

Девушка в полицейском управлении передала мне объемный конверт с документами, билетами на самолет и материалами по симпозиуму, пожелав мне счастливого пути и хорошего времяпровождения в России. На мой вопрос, когда же смогу познакомиться с клиентом, она ответила, что, скорее всего, мы встретимся с ним в самолете — нам взяты билеты в соседние кресла.

Приехав домой, я сделала еще одну вылазку — отвезла Оливера к Гюнтеру и совершенно обессиленная вернулась.

— Мама, привези мне оттуда бутылку кваса, — хитренько попросил Оливер на прощание, — я приклею этикетку от колы и подсуну Расти Мюллеру. Вот будет умора!

Дома налила себе большую кружку кофе и уселась на кухне с желанием ознакомиться с программой симпозиума. Уже первая страница не внушала оптимизма — я не понимала значения и половины терминов, слабым утешением служило только то, что попадались и вполне удобоваримые темы докладов. Действуя методом исключения, я попыталась вычислить того, с кем придется иметь дело, чтобы узнать тему нашего научного сообщения. Одного за другим я отмела Карло Булаччи из Рима, Франсуа Мальве из Сорбонны, господ Иванова, Шляпко и Моисеенко из России — все они должны были выступать в первый день. Зато программа второго дня повергла меня в шок: в этот день заседание начиналось выступлением Клауса Амелунга из Бременского центра судебной психиатрии с темой, абсолютно не поддающейся пониманию. Психологические аспекты чего-то там, особенности личности кого-то там в условиях каких-то действий… Но мне было уже не до темы, с лихвой хватило самого докладчика.

Внезапно показалось, что меня со всех сторон окружают интриганы и любители зловредных козней: Наташа, с чьей легкой руки образовалась командировка и которая ни словом не обмолвилась насчет потенциального клиента, девушка из полицейского управления, что приложила все силы к тому, чтобы мы встретились только в самолете, продавщица и парикмахер, решившие выставить меня на посмешище в стиле «барышня из офиса», ну и, разумеется, сам доктор. Вот уж не думала, что окажусь в его компании в чужой стране, да еще с невыполнимой миссией.

Интересно, как лучше позориться: в компании неизвестных людей или при дружеской поддержке знакомых? В том, что фиаско мое как переводчика неизбежно, я больше не сомневалась.

— Наташа, — простонала я в трубку телефона, — Наташа, я не могу, я должна отказаться. Что мне делать?

Наташа, должно быть, уже спала, потому что долго не могла взять в толк, что случилось.

— Таня? Танечка, ты что, заболела?

Очень хотелось сказать, что я просто при смерти, но обманывать Наташу я не могла:

— Нет, я здорова. Только я сейчас прочитала программу симпозиума… Наташа, я ничего в этом не понимаю! Как я буду переводить, если даже не знаю, о чем идет речь?

— А, это… — протянула она сонным голосом, — не бери в голову, доклады переводятся отдельно, тех переводчиков предоставляет принимающая сторона. Твоя задача — обычный перевод. Бытовой, так сказать. Ну и всякие вопросы-ответы в индивидуальных беседах с коллегами. Не бойся, это только кажется страшным, в первый раз всегда так.

— Я не могу, — упрямо повторила я.

— Не глупи, ты подведешь людей. И меня, кстати, тоже, ведь это я тебя рекомендовала. Запомни, что я тебе говорила: у тебя с синхронным переводом все в порядке. Я бы не стала предлагать, если бы не знала, что ты справишься. — Наташа окончательно проснулась и поднажала на больное: — Таня, это же Петербург! Ты ведь мечтала, забыла? Сама мне рассказывала, что ты с мыслью о нем засыпаешь и просыпаешься…

— Я лучше летом, с Оливером, я потерплю…

— А деньги, Таня? Тебе хорошо заплатят, купишь Оливеру что-нибудь нужное, а?

Это, конечно, был сильный аргумент. Но меня все равно сильно смущала сложившаяся ситуация.

— Наташа, — я решила не скрывать очевидного, — понимаешь, я ведь знакома с тем, с кем вместе лечу…

— Ну вот и отлично! Очень удачно все складывается, а ты капризничаешь. Он классный мужик, я его видела. Сама бы с ним полетела, честное слово. Кстати, не подозревала, что ты с ним знакома.

— Я с ним не просто знакома, — простонала я, — я с ним спала, он меня в одних трусах видел…

— Что-то я не понимаю, — удивилась подруга. — Если ты с ним спала, как ты выражаешься, то он должен был видеть тебя без трусов.

— Да нет, не то, что ты думаешь!

Я не хотела кому-нибудь рассказывать о своем позоре — про то, как напилась и позвонила Амелунгу, как он тащил меня пьяную, раздевал и укладывал спать, — но Наташе пришлось рассказать.

Вместо того чтобы сопереживать, она только хохотала и на прощание пожелала мне в Петербурге увидеть без трусов доктора Амелунга. Сочувствия я так и не дождалась. А еще подруга называется!

Стоит ли говорить, что заснуть мне в эту ночь не удалось. С модной прической и кругами под глазами я утром вышла из дома и поехала в аэропорт, как на каторгу, с тайной надеждой, что еще не все потеряно, — еще был шанс, что по дороге сломается машина, и я опоздаю. Машина не сломалась.

Клауса Амелунга я встретила недалеко от стойки регистрации. Он совершенно не удивился, увидев меня с чемоданом. Остановившись взглядом на моих волосах, он вынес вердикт:

— Доброе утро, Таня. Вы прекрасно выглядите.

Никаких намеков на то, прошедшее, ни одного слова, и от этого я чувствовала себя только хуже: уж лучше бы сразу напомнил, обозначил, так сказать, мое фиаско — я бы покраснела, пережила и оправилась. Но доктор элегантно подхватил меня под локоток и направил к стойке регистрации, где девушка в униформе обворожительно улыбалась пассажирам. Мне бы послушно проследовать за ним, а я вместо того растопырилась, выставив перед собой чемодан, и спросила в лоб:

— Доктор, скажите, вы давно узнали, что мы летим вместе?

— Вам, Таня, как ответить? Честно или соврать? — Он рассмеялся, а я не видела ничего смешного. Потом предложил: — Давайте я красиво совру, хотите? Вы удовлетворитесь, и мы спокойно пойдем на посадку.

Что он собирался соврать? Что ничего ни сном ни духом, только две минуты назад понял? Что приложил все немыслимые усилия, чтобы мы полетели вместе? Ох, пойди разбери! Должно быть, точно так он ведет себя на работе с преступниками — находит к ним ключики и легко отпирает замочки. Входит в доверие и пользуется этим, все доброжелательно и с улыбочкой. И опыт в этом деле у него о-го-го какой, мне не тягаться.

— Не хочу, пойдемте, — сердито буркнула я, подхватывая чемодан. Получилось не очень ловко, и колесиком я наехала доктору на ногу. Он невольно поморщился. Извиняться я не стала.

Мы летели уже больше часа и не сказали друг другу ни слова. Ну, то есть не совсем молчали, так, дежурные фразы. «Где вам удобнее сесть?», «Разрешите, я возьму журнал?», «Вам сок или воду?».

Я начала мучиться: невозможно ведь провести так несколько дней, мы окончательно возненавидим друг друга.

— Доктор Амелунг, — набралась я смелости, — я понимаю, вам, может быть, неприятно, что именно я досталась вам в переводчики, но, поверьте, я и сама не знала. Но я постараюсь вас не подвести. Вы не думайте, говорят, что у меня получается синхронный перевод. И я знаю, как нужно себя вести на подобных переговорах, — мне моя подруга рассказала, а она настоящий профессиональный переводчик.

Доктор, впрочем, мог быть другого мнения: он казался совершенно безмятежным и банально смотрел кино на большом экране. А скорее всего, он даже не думал меня ненавидеть. Мне в его жизни отводилась слишком малая роль, чтобы вызывать сильные эмоции.

— Можете называть меня просто Клаусом, — равнодушно заметил он, не отрывая взгляда от экрана.

Я опешила: чего ради я тут вылезаю из себя, если он даже не собирается идти на деловой компромисс? Или, может быть, он в наушниках не слышит, как я перед ним распинаюсь?

— Доктор Амелунг!

Доктор откликнулся на призыв, вынул из ушей пластмассовые кругляшки и развернулся вполоборота ко мне.

— Таня, — проникновенно повел он, — я знаю, что в ваших глазах выгляжу фанфароном и набитым индюком, к тому же старым… Не перебивайте. Но я, поверьте, рад тому, что лечу именно с вами. И мне все равно, какой там вы переводчик, он мне не нужен.

— Как?

— Я хорошо владею английским, а все подобного рода мероприятия проводятся с переводом на английский. Да я и не рассчитываю узнать там много нового — это не совсем моя тема. Я выступлю с докладом, а потом просто хочу встретиться со своим старым русским знакомым, судебным психиатром, и обсудить несколько вопросов, а заодно неформально пообщаться. Это он настоял на приглашении меня в Петербург. Так что я не доставлю вам хлопот, и у вас будет достаточно свободного времени. И вы можете свободно посещать все мероприятия культурной программы, которые положены мне.

— А вы? — Неловко как-то пользоваться чужими привилегиями.

— А я уж как-нибудь по-стариковски, с господином Моисеенко. — Мне послышалась ирония в его голосе. — Таня, я был в Петербурге уже дважды, я видел почти все достопримечательности…

— Как? — Какой несносный человек! Моему возмущению не было предела. — Вы были здесь и мне не сказали? Вы же знали, что это для меня важно!

— Для вас, Таня, важно совсем другое, и чужие впечатления не имеют к этому никакого отношения, — менторским тоном принялся поучать доктор. — Я хотел было отказаться от переводчика и вообще от поездки, но когда узнал, что моей спутницей будете вы, то решил не отказываться…

Нет, он специально все делал так, чтобы я оставалась у него в долгу? Или просто потешался надо мной? Не спорю, поводов и для того и для другого было больше чем достаточно.

— Спасибо вам, доктор Амелунг, — покорно поблагодарила я.

— Можете называть меня Клаусом.

Что тут скажешь? Остаток пути мы провели в молчании.

Мои услуги не понадобились в аэропорту, так как сразу на выходе нас ждал господин Моисеенко. Мужчины сразу перешли на английский язык, и тут уже я нуждалась в переводчике, так как почти им не владею. Мои услуги не понадобились и в гостинице — там тоже все свободно объяснялись по-английски.

Я действительно оказалась никому не нужна. Да это было и кстати — ступив на землю, я словно одурела в стремлении сразу впитать в себя дух Петербурга, да побольше. Мнилось, что, выйдя из здания аэровокзала, я моментально окажусь на берегу Невы или на Невском проспекте, погружусь в потрясающую атмосферу города, который я знала, как свои пять пальцев, совершенно не зная его. Но все вышло по-другому. Нас встретило неуютное, пронизанное всеми ветрами заснеженное поле, плохо вычищенное шоссе, заваленное по бокам горами грязного снега, поток немытых машин, несущихся мимо невзрачных нежилых построек. В Петербурге было ужасно холодно, так что я еле сдержалась, чтобы не испортить укладку, напялив вязаную шапочку. Просто замотала повыше шарф и поскорей нырнула в машину.

— Простите, Таня, — по-русски обратился ко мне господин Моисеенко, — мы совсем оставили вас без внимания. Что поделаешь, мы давно не виделись с Клаусом. Кстати, вы можете называть меня просто Павлом.

Я поймала в зеркале заднего вида его взгляд и молча улыбнулась. Мне не хватало уверенности, чтобы начать беседу с носителем языка. Это ведь не Наташа.

— Разочарованы? — За окном промелькнул автосалон, ничем не отличающийся от подобных на моей родине. Он угадал мои мысли. Должно быть, по унылому лицу. — Потерпите чуток, мы выезжаем на Московский проспект. Тут тоже мало интересного, но поживее…

Я увидела первую достопримечательность — памятник каким-то людям, увенчанный высоченной колонной. Я поинтересовалась.

— Это монумент в честь победы нашего народа в Великой Отечественной войне. — И поправился, чтобы мне было понятнее: — Во Второй мировой.

Я испытала неловкость: всем понятно кто с кем тогда воевал. Мы, немцы, до сих пор храним чувство вины за события тех лет.

Видимо, Павел тоже понял двусмысленность ситуации, потому что преувеличенно бодро перевел разговор:

— Я сейчас отвезу вас в гостиницу, вы оставите вещи, и поедем ко мне. Моя жена приготовила праздничный обед.

Я отдавала себе отчет в том, что не имею к данному торжеству ни малейшего отношения и удостоена приглашения только в качестве бесплатного приложения к Амелунгу. Да мне и не хотелось туда. Конечно, это была блестящая возможность оказаться в русской семье, посмотреть житье-бытье, поговорить, но мне не хотелось. Может быть, когда-нибудь в другой раз, не сейчас. Я вежливо отказалась, сославшись на усталость и головную боль, меня никто особенно не уговаривал. Прислонив голову к стеклу, я закрыла глаза.

Они о чем-то разговаривали между собой, мне не мешало — я не понимала ни слова.

— Таня, — тихо позвал меня спереди Павел.

Я сделала вид, что сплю.

— Таня! — вторил ему Амелунг. Ладно, в конце концов, я как бы на службе. Мои глаза открылись.

И тут произошло это. Прямо на глазах улица раздвинулась, дома расступились, и автомобиль вылетел на площадь. Конная статуя императора, Исаакиевский собор, «Астория» окружили меня, закружившись в величественном хороводе. Мне даже не нужно было сообщать названия этих достопримечательностей — я узнала их, не видя прежде. Я во все стороны завертела головой, пытаясь рассмотреть, но уловила лишь общие контуры, мы ехали дальше. Прямо простиралась скованная льдом, закованная в гранит Нева. От избытка впечатлений я тоненько пискнула, и мои спутники рассмеялись. Доктор что-то тихо сказал Павлу, тот утвердительно качнул головой, машина повернула, замедлила ход и остановилась.

— Таня, выходите, — скомандовал Моисеенко, заглушая двигатель.

— Что, уже приехали? — Я не видела ничего напоминающего отель, пусть и самый маленький.

— Нет, но просто можно выйти и немного постоять. Вам ведь хочется? — Он был преисполнен внутренней гордости за свой город. Это было заметно невооруженным глазом. И бальзамом на сердце стала моя реакция. — Клаус говорит, что у вас особое отношение к нашему городу, это так?

Слишком долго было объяснять, да и ни к чему. Я просто кивнула и вышла из машины.

На площади у еще одного конного памятника императору отчего-то прогуливались несколько свадебных пар в окружении гостей. Неистовый холод не пугал оголенных невест, чуть прикрытых мехами, они несли охапки цветов к подножию монумента.

— Здесь недалеко свадебный дворец, — пояснил Павел. — У нас считается хорошей приметой, когда жених и невеста идут сюда после регистрации.

— Я знаю, — ответила я. Почему-то я это знала.

Я пожалела, что оказалась без цветов. А впрочем, я не невеста.

Повернувшись к Неве, я ощутила, как в лицо ударил порыв обжигающего, ледяного ветра. Руки свело холодом. О том, чтобы фотографировать сейчас, не было речи, пальцы не слушались. Но ощущение, тем не менее, было непередаваемым. Город раскинулся вширь, вольготно и смело, выставив напоказ все свое великолепие. Он был разрезан рекой, соединен пунктирами мостов, и в этом городе чудесно пахло водой — тот запах, что я так люблю.

Мужчины мужественно мерзли в ожидании, пока я наслажусь панорамой. Павел благородно молчал, не пускаясь в объяснения, он понимал, что мне сейчас это не нужно.

Окончательно продрогнув, я повернулась к спутникам, тут же поспешившим затащить меня обратно в автомобиль. Павел, похоже, сделал крюк, чтобы прокатить меня по городу, прежде чем мы остановились у отеля. Отель был тезкой города и располагался в удачном месте с видом на Неву. Из наших двух номеров только один имел панорамный вид и был предназначен для доктора Амелунга, но Клаус щедро уступил его мне, поселившись в номере с видом во двор. Первым делом я позвонила Оливеру, рассказала, как долетела, поинтересовалась настроением. Сын даже не думал скучать, он жил своей жизнью, наполненной важными событиями, на фоне которых материнский отъезд всего лишь досадно нарушал некоторый ее уклад. Только сообщил мне, что Гюнтер плохо себя чувствует и брюзжит.

До самого вечера я стояла у окна, пробуя найти знакомые черты. И мне казалось, что я их нашла. За окном повалил густой снег, очертания города на другом берегу размазались, стали нечеткими, и это только больше притягивало меня, словно возвращало в состояние сна. Умом понимая, что необходимо разобрать вещи, сходить перекусить, я как будто приклеилась к стеклу.

— Таня, зря вы не поехали. — После уверенного стука в дверь на пороге моего номера вырос довольный Клаус Амелунг. — Было ужасно вкусно, я объелся, как удав. Русская кухня — это что-то! А вы, я так полагаю, ничего не ели, да?

Доктор, как мне показалось, был немного нетрезв, и это состояние удивительно ему шло. Но говорить об этом я не стала — могло получиться двусмысленно после моей памятной алкогольной выходки. Еще решит, что я сама пропойца и поощряю себе подобных.

— Я вам привез с собой, вот, жена Павла передала пакет. Это, так сказать, ваш ужин. Только не вздумайте отказываться и ешьте, пока оно еще теплое.

Пакет от жены был размером с хорошую подушку и вмещал множество разномастных пластиковых контейнеров со всякой снедью. Клаус нырял в пакет рукой и, словно фокусник, выуживал оттуда новые и новые коробочки, расставляя в ряд на столе, снимая крышки.

— Садитесь, Таня, ешьте. — Он торопил меня и настаивал, и я внезапно ощутила острое чувство голода.

Запахи из коробочек исходили поистине фантастические, и желудочный сок принялся вырабатываться с удивительной силой. Я цепляла вилкой содержимое каждого контейнера и по очереди отправляла в рот. И действительно, почему я отказалась поехать в гости — все блюда удались фрау Моисеенко на славу?

— Вкусно, да? Ведь вкусно, скажите? — не унимался доктор Амелунг, словно моя гастрономическая оценка имела отношение лично к нему.

— Угу. Очень, — с набитым ртом кивнула я.

— Таня, а что вы делали все это время? — с удивлением поинтересовался он, заметив мой неразобранный чемодан.

— Ничего, — я пожала плечами, не переставая жевать, — смотрела в окно.

— Все время? Зачем?

Как я могла ему объяснить зачем? Что он мог понимать?

— Зачем стоять у окна, если можно пойти туда, — пояснил он, делая головой движение в сторону окна.

Я недоуменно подняла брови: куда пойти? Как пойти?

— Вот что, — решительно скомандовал он, — доедайте, одевайтесь и пойдем в город. Гулять пойдем.

Я попыталась выразить протест, рассекая вилкой воздух: поздно уже, темно на улице, холодно.

— Время детское. Этот город поздно ложится спать.

Прямо у меня из-под носа он забрал еду, закрыв крышками контейнеры, сходил в прихожую и вернулся с моей курткой в руках. Мне оставалось только нырнуть руками в заботливо подставленные рукава.

— Медный всадник, — смешно выговаривая слова, сообщил он по-русски собравшемуся отъезжать таксисту.

Нас отвезли по указанному адресу, и мы снова оказались в том месте, где были днем. Только теперь памятник одиноко стоял в лучах подсветки, женихи с невестами отправились праздновать свадьбы.

— Почему сюда? — полюбопытствовала я у доктора.

— Отсюда я знаю дорогу до Невского, — доверительно сообщил мой добровольный гид.

Город действительно не спал. Может быть, только витрины магазинов притушили огни. Питейные же заведения, наоборот, распахнули двери и гостеприимно переливались всеми цветами радуги. Перед входом в каждое громоздились, залезая колесами на тротуары, массивные внедорожники, по большей части черные. Мы шли какими-то улицами, разглядывая похожие на дворцы дома, потом вышли на набережную узкой речки и пошли вдоль ажурной чугунной ограды. Странное дело, я тоже знала дорогу до Невского, и знала название речки — канал Грибоедова, — и, казалось, многое помнила, пусть и смутно. Мы вышли к монументальному сооружению с великолепной колоннадой и двумя симметричными памятниками посередине заснеженного сквера — Казанскому собору — и пошли дальше, к Спасу-на-Крови. Ноги сами вели меня туда, к нашему старому дому, где когда-то мы жили в двух комнатках коммунальной квартиры. Туда, где вместо дверной ручки была привязана веревочка. Мы прошли мимо Михайловского театра и пошли по Ракова, которая теперь почему-то носила другое название. Новое название на табличке нисколько меня не смутило — я абсолютно точно знала, что это наша старая улица.

К вечеру в городе потеплело, стих ветер и холод не казался больше таким пронизывающим. Клаус Амелунг что-то говорил, но я никак не могла взять в толк его слова. Он, видно, понял это и замолчал, лишь иногда нарушая тишину ни к чему не обязывающими комментариями — обрывочными сведениями из истории города, почерпнутыми им из экскурсий. Установившееся между нами молчание нисколько не тяготило меня и, кажется, ему не мешало тоже.

По мере приближения к дому сердце билось все сильнее и ноги становились ватными. Когда мы остановились у арки, мне пришлось даже опереться на руку своего спутника.

Дальше путь нам был закрыт, вход во двор преграждали металлические ворота с кодовым замком. Я растерялась и подняла глаза на Клауса: так стремиться сюда, чтобы уткнуться носом в решетку.

— Погодите, Таня, — успокоил он, — давайте постоим немного, кто-нибудь будет заходить, и мы попросим разрешения войти во двор.

Действительно, не прошло и пяти минут, как к воротам подошла женщина средних лет, приложила к кодовому замку монетку ключа.

— Извините, можно нам войти? — дрожащим от волнения голосом попросила я.

Женщина обернулась, подозрительно оглядела нас с Клаусом.

— Я раньше жила в этом доме… — пустилась я в объяснения.

— Ничего не знаю, я вас впервые вижу. — Женщина оттерла меня мягким боком норковой шубы, приоткрыла ворота ровно настолько, чтобы протиснуться в щель, и закрыла калитку перед нашими носами.

Пришлось снова бросить умоляющий взгляд на Амелунга, словно он мог чем-то мне помочь. Он беспомощно развел руками. В это время калитка приоткрылась, и на улицу вышел пожилой господин с малюсенькой собачкой на поводке. Клаус обратился к нему с каким-то вопросом по-английски. Странное дело, но мужчина понял и даже ответил, между ними завязалась беседа. Собачка недовольно потянула хозяина за поводок, тоненько гавкнула и покорно уселась у моих ног в ожидании прогулки. Клаус что-то рассказывал, кивая на меня, из его рассказа я уловила всего одно знакомое слово — «Германия».

— Проходите, девушка, милости прошу, — пригласил мужчина, предупредительно распахивая передо мной калитку. — Я, правда, не слышал, чтобы тут остался кто-то из прежних жильцов. Лет двадцать назад все квартиры выкупили, коммуналки расселили.

— Спасибо большое, — поблагодарила я, проникая во двор. — Мне никто не нужен, я хочу только посмотреть.

От прежнего унылого двора-колодца мало что осталось: асфальт заменили разноцветной тротуарной плиткой, на месте мусорных баков росли молодые пушистые елки, растения на клумбе были бережно укрыты на зиму, новые деревянные скамейки блестели толстым слоем лака. Все вычищено от снега и ухоженно. Массивные двери всех подъездов венчали не менее массивные ручки, о привязанных веревочках здесь не могло быть и речи.

— В какой квартире вы жили? — поинтересовался мужчина.

Я назвала номер и, задрав голову, принялась глазами отыскивать окна. Все окна нашей старой квартиры были темны и задернуты шторами.

— О! В этой квартире сейчас живет актриса драматического театра. Коломейцева, может быть, вы слыхали?

Мне осталось лишь пожать плечами, современный русский театр был мне незнаком.

— Она сейчас на гастролях, а то мы бы с вами обязательно сходили к ней в гости. Она чудесная женщина и моя приятельница. Вы непременно должны приехать сюда еще раз, чтобы мы сходили к ней в гости. Ей будет чрезвычайно интересно поглядеть на прежних жильцов…

Вежливый и гостеприимный старичок начал мешать мне разговорами, хотелось просто молча постоять наедине с собственными мыслями. Я сделала несколько шагов вперед, чтобы оторваться от непрошеного собеседника. Невежливо? Возможно, но никто сейчас мне не был нужен. Клаус Амелунг принял удар на себя, вступая в беседу с мужчиной. Перейдя на другой язык, тот даже не сбавил темпа, продолжая все так же жизнерадостно тараторить.

Я стояла и пыталась проникнуться чувством сопричастности, извлечь из глубины души нечто, что, если стряхнуть с него нафталин, сейчас повязало бы меня с этим двором, и с этим домом, и с окнами на третьем этаже. Но нужная мне эмоция никак не находилась. Я так стремилась сюда, а, попав, не могла нащупать внутри себя ощущения, что вернулась домой. Да, все вокруг было мне знакомым, но не было родным, как бы я того ни хотела. Сродни тому, что я чувствую, приехав, например, в Мюнхен: мне все там известно, я провела там несколько далеко не худших лет, мне приятно приезжать туда, но ощущения, что вернулась домой, не возникает.

Нужно было очутиться здесь, чтобы окончательно осознать: я не являюсь частью конкретно этого мира, я другая. Между жившей здесь когда-то Верой и мной существует только призрачная нить, соединяющая, но не объединяющая нас. Больше мне нечего было здесь делать. Возможно, стоило еще съездить в Ульянку, где Вера прожила сознательную жизнь, но что-то мне подсказывало, что результат будет аналогичным. Что ж, любой психоаналитик счел бы подобный финал блестящим завершением истории. Все встало на свои места, вернулось на круги своя. Я глубоко, протяжно вздохнула, прощаясь с химерами.

— Спасибо большое, что уделили нам время, — я обернулась к спутникам и поблагодарила старичка с собакой. — Пойдемте, доктор Амелунг.

Доктор тоже попрощался с гостеприимным жильцом и двинулся в сторону ворот.

— Таня, я чертовски замерз, — подтягивая повыше шарф, сообщил он, когда мы вышли на улицу, — давайте куда-нибудь зайдем погреться. Кстати, если я ничего не путаю, то где-то здесь есть неплохой русский ресторанчик.

Как ему удается все всегда знать? Но я не стала возражать — и меня от стояния на месте холод пробрал до костей. Ресторан, о котором говорил Амелунг, действительно обнаружился почти сразу за поворотом, в подвальчике — неброская вывеска с исконно русским названием.

Внутри было тепло и уютно, пахло вкусно. И, хоть Гюнтер и советовал мне воздерживаться от питания в непроверенных местах за пределами отеля, я с удовольствием вдохнула запах еды и решительно сняла куртку. Мы выбрали дальний столик у окна, откуда был виден заваленный свежим снегом сквер с заснувшим на зиму фонтаном. Похожий на темпераментного итальянца официант в длинном переднике, уловив в нас иностранцев, принес меню на английском языке и был слегка удивлен, когда я попросила русскоязычное. Удивлен и обрадован: так ему легче было общаться.

— У нас есть потрясающий глинтвейн, — посоветовал он.

Я, выполняя отведенную мне роль, перевела Клаусу.

— Глинтвейн? Глинтвейн мы будем пить дома, — возразил он, — давайте, Таня, возьмем хорошей здешней водки. Она отлично согревает. И попросите по-русски, в графине, грамм двести.

Я с сомнением пожала плечами: не слишком ли много?

— И хорошей закуски под водку, — со знанием дела велел доктор. — Это селедка с картошкой, грибы и огурцы. И черного хлеба попросите. А себе возьмите блинов с икрой, рекомендую.

Официант одобрил наш заказ широкой улыбкой и скрылся исполнять, мы остались вдвоем.

— Вы очень расстроились, Таня? — то ли спросил, то ли констатировал Амелунг.

— Расстроилась? Пожалуй. — Я выразительно наморщила лоб. — Я дочитала последнюю страницу и захлопнула книгу. Больше читать нечего.

— Но вы ведь знаете, что все книги заканчиваются.

— Закончилось не совсем так, как бы мне хотелось, поэтому немного жаль.

Вернулся официант с подносом, в центре которого красовался пузатый запотевший графинчик, легким движением расставил перед нами заказ, разлил водку в конусовидные рюмочки на ножках, пожелал приятного аппетита и удалился. Я знала, что эти рюмки называются лафитными, — точно такие были когда-то в доме у Арихиных.

— Пить, Таня, нужно одним глотком, до дна, — учил доктор. Я попыталась возразить, он настаивал: — До дна, до дна. Увидите, сразу станет лучше. И обязательно сначала выдохните, а потом пейте. И сразу же закусывайте селедкой.

Какие поразительные познания в культуре пития! Я засмеялась и послушно последовала совету. Водка обожгла нутро, у меня перехватило дыхание и на глаза навернулись слезы.

— Вы садист, — через силу выговорила я.

— Не разговаривайте, жуйте. — Он своей вилкой подхватил из соуса ломтик селедки и запихнул мне в рот, вслед за ним отправил отварную картофелину.

Было действительно вкусно, не возразишь. Не успела я как следует поесть, как он заявил, что сразу же необходимо выпить вторую — так полагается по русскому обычаю. Я больше не спорила.

Надо отдать доктору должное, он действительно хорошо разбирался в особенностях приема спиртного по-русски. Как и во многом другом разбирался. Настроение мое улучшилось, мне стало тепло и весело. Через какое-то время я уже кокетничала с ним:

— Клаус, откуда вы разбираетесь в русской водке?

— О! Просто у меня есть друг Павел. — Доктор тоже быстро раскраснелся и разговорился, должно быть, водка попала, как русские говорят, «на старые дрожжи». — Пить водку, Таня, — это целая наука. Когда я выпивал с ним в первый раз, то думал, что умру. А потом понял, что именно так и нужно это делать. Так что не спорьте со мной.

Я и не собиралась. Когда принесли блины, я уже вовсю смеялась над собственными переживаниями:

— Нет, ты представляешь! Стою, как столб посередине двора, и ничего не чувствую! Я прилетела сюда, чтобы… Ох, стою и ноль эмоций! Ну ты представляешь?

— На тебя было больно смотреть. Стоишь на морозе, вытянулась в струнку и пытаешься заглянуть в окно наверху. Я просто не знал, что придумать…

Почему он раньше казался мне таким набитым снобом? Вовсе не сноб, а нормальный, понимающий меня человек. И кажется, совсем не старый. И удивительно симпатичный. Когда он смеется, то хочется смеяться вместе с ним. И ест так аппетитно, что тоже хочется есть. И водки с ним выпить хочется…

— Клаус, давай выпьем еще по одной! За наше русское приключение. — Я вдруг поняла, что именно давно хотела ему сказать: — Спасибо тебе за помощь. Если бы не ты…

— Было бы жаль, если бы это был не я, — легко перебил он мои изъявления благодарности. — Ты мужественная женщина, Таня, не каждому удается пройти через такие испытания. Я все время волновался за тебя…

Вот тут, мне показалось, начиналось самое интересное, мне хотелось слушать и слушать, но он не стал продолжать:

— Давай, за тебя. Последнюю.

Жаль, что он остановился. Но водка закончилась, ресторан закрывался, пришлось одеться и уйти.

На улице, как и днем, шел снег. Пухлые, тяжелые снежинки медленно опускались на тротуар, и асфальт казался разрисованным: по нему в разные стороны разбегались ниточки следов редких прохожих. Я тут же поскользнулась и чуть не растянулась поперек проезжей части, пришлось уцепиться за локоть Клауса. Так, под руку, мы вышли на набережную Фонтанки, дошли до Невского и побрели в сторону Невы. Мне и в голову не пришло удивиться, что знаю дорогу.

Я учила его, как нужно правильно спускаться на лыжах с горы. Удивительное дело, но в этом он совершенно не разбирался, а мне было крайне необходимо, чтобы он умел. Как можно не разбираться в тонкостях горнолыжного спуска! Помню, что пообещала взять его с собой в Гармиш и помочь подобрать снаряжение. Помню, что где-то в районе станции метро я показывала, какие движения нужно совершать тазом, чтобы не упасть на спуске. Я показывала, а он почему-то хохотал и не хотел повторять за мной. Он только и делал, что хохотал. Потом еще помню, как он ловил такси и запихивал меня в машину. Последнее, что помню, — как мы целовались на заднем сиденье. У него были чудесные губы, мягкие и соленые.

Я проснулась и мгновенно все вспомнила. Даже, может быть, сперва вспомнила, а затем проснулась от ужаса.

Честное слово, я не пьяница. Я выпиваю редко и не напиваюсь практически никогда. У меня дом, работа, Оливер — мне совершенно невозможно напиваться. Но как же такое приключилось со мной вчера? И ведь, что характерно, как напьюсь, так рядом обязательно оказывается Клаус Амелунг! Да он, если ответственный родитель, прямо-таки обязан запретить своей дочери появляться в нашем доме. Какой кошмар!

Что я вчера вытворяла! Что я вытворяла сегодня ночью! Страшно вспомнить и невозможно никому рассказать. Я и не подозревала в себе таких способностей. Такое можно увидеть только в фильмах определенного свойства, которые неизвестно за что так уважают многие мужчины. Чувствую, что Амелунг точно из их числа. Если в мире существуют научные исследователи «Камасутры», сегодня ночью в моем номере они могли бы почерпнуть кое-что новенькое для себя. Один танец в полотенцах чего стоил, но дальнейшее даже вспоминать невозможно. Удивительно, что к нам в номер не вызвали службу спасения или бригаду скорой помощи.

Я взрослая женщина, не ханжа, я несколько лет в законном браке прожила, а не знала, что возможно испытывать подобное. По молодости я даже несколько раз нюхала кокаин и курила траву, но они не шли ни в какое сравнение с тем, что я ощутила ночью. Интересно, в чем тут секрет? В партнере? Тогда, безусловно, я понимаю, почему доктор не знал отказа у всех тех «девчонок Амелунга», что упоминал толстый Питер. Думаю, в каждом деле существуют посредственности, таланты и гении, так вот Клаус Амелунг — гений секса, могу под этим подписаться. Но и я, должна заметить, подошла к делу творчески и с огоньком, показав полный спектр того, на что в принципе способна женщина. Допускаю, что возможно и большее, но это уже из области запредельного, типа групповухи и секса с животными.

Сейчас я открою глаза, встречусь взглядом с Клаусом, и тут главное — не покраснеть, как спелый помидор. Нужно, наверно, изобразить на лице чуть уловимую двусмысленную улыбку и никоим образом не вспоминать ночь, будто все так и надо. Нужно, я так думаю, легко и беззаботно поцеловать его, красиво подняться с кровати и грациозно проследовать в ванную — именно так всегда происходит в кино — а дальше уж как карта ляжет. Самое важное — выдержать первые минуты…

Я нацепила на лицо подобающее выражение, открыла глаза… и все оказалось напрасным. Рядом со мной никого не было. Не было его вещей, ночью в беспорядке разбросанных по номеру, не было никаких следов пребывания другого человека. Мой поверженный герой с позором покинул поле боя? Или же победитель, последний раз взглянув на разграбленный город, отправился на новые подвиги?

Да какая, к черту, разница, если он банально смылся, бросив меня один на один с собственными идиотскими мечтами?

Я поглядела на часы и поняла, что, только если очень потороплюсь, успею к началу научного заседания. Слава Всевышнему, что происходит сие действо прямо здесь, в конференц-зале отеля. Все ж таки меня наняли заниматься совершенно определенным делом, а не кульбиты в постели выделывать.

Наскоро приняв душ и кое-как пригладив волосы — от вчерашней укладки не осталось и следа, странно, как я после этой ночи вообще не облысела, — я наконец-то добралась до чемодана, который следовало разобрать еще вчера. Новый костюм, извлеченный из тесного нутра, имел вид столь же помятый, как и его хозяйка. Гладить наряды было некогда, поэтому я всего лишь лихорадочно повстряхивала пиджак да руками разровняла брюки — качественная шерсть подчинилась и приняла подобающую случаю форму. О завтраке оставалось только мечтать, хотя есть после бурной ночи хотелось страшно.

Итак, главное — делать вид, что ничего не произошло. А что, Таня, приключилось этой ночью? Ровным счетом ничего. Что-то сверхъестественное? Ничего подобного. Что-то, за что могло бы быть стыдно? Ну это как сказать… Нет-нет, ничего из ряда вон выходящего…

Аутотренинг во время пробежки по коридору, аутотренинг в лифте, несколько расслабляющих вдохов-выдохов в фойе — и в зал я вошла абсолютно невозмутимая и благополучная. Только с тайной надеждой, что доктор Амелунг проспал заседание: что в этом нереального, тоже ведь живой человек, к тому же не так молод…

— Доброе утро, Таня. — Собственной персоной доктор, чисто выбритый и хорошо отглаженный, склонил голову в поклоне, словно на великосветском приеме. Он был в компании Павла Моисеенко, и мне показалось, что они, завидев меня, переглянулись теми многозначительными взглядами, что на мужском языке означают «ну, друг, у меня с ней было, сам понимаешь — да, и как она, ничего?».

Я не привыкла носить высокие каблуки, поэтому от неожиданности нога подкосилась, и из рук выпала папка с бумагами, листки с программой симпозиума и моими домашними заготовками к переводу разлетались, падая под ноги проходящих. Я метнулась подбирать, доктор Амелунг бросился на помощь, и из глаз моих посыпались искры.

— Таня, ваши нежные прикосновения способны покалечить любого, — потирая ушибленный лоб, со смехом заявил доктор, и я растерялась от двусмысленности фразы. Может быть, я опять чего-то не помню?

— Фрау Таня, с вами все в порядке? — Павел оказался более учтив. — Клаус, ты просто неповоротливый тюлень.

— Таня, я похож на неповоротливого тюленя? — не сдавался Клаус. Надо думать, ему доставляло определенное удовольствие вгонять меня в краску. Я поспешно собрала рассыпавшиеся бумаги, поднялась и молча вытянулась по стойке «смирно» с выражением готовности к работе.

— Танюша, — интимным тоном обратился ко мне Павел, — я сейчас быстренько доложусь, а потом вы не будете возражать, если мы вас покинем? Я обещал Клаусу показать кое-какую новую аппаратуру в своей лаборатории.

— Да, здесь мы сегодня засветились, кое с кем перемолвились парой слов, так что сможем быть свободны. В первый день обычно не бывает ничего интересного. — Оказывается, он успел не только привести себя в порядок, но даже с утра пообщаться с коллегами. Когда же он спал? — А вы, Таня, можете пока отдохнуть, а после обеда поехать на экскурсию по городу. Вы сегодня не будете мне нужны.

Последняя фраза прозвучала особенно приятно в свете произошедших ночью событий. Знамо дело, мавр сделал свое дело, мавр может уходить. А я-то, глупая, размечталась!

— Да, хорошо, — только и смогла выдавить из себя я.

— Клаус невежа и солдафон, — вынес вердикт Павел. — Мы пригласили бы вас с собой, но у нас в институте очень закрытый режим, а я заказал пропуск только на Клауса. Мы потратим полдня, если захотим оформить второй пропуск.

— Что вы, Павел, я с удовольствием последую совету доктора Амелунга. — Что еще я могла ответить? — Если буду нужна, то я всегда к вашим услугам.

Тоже прозвучало как-то не совсем к месту. А, леший с ними, нам действительно лучше побыть врозь.

Я поклевала носом, отбывая повинность на двух первых докладах, затем послушала доклад Павла и даже кое-что поняла, а в перерыве мы распрощались. Первым делом я отправилась обедать, а потом сытая завалилась спать. Совершенно чудесно поспала, и никакие угрызения совести больше меня не мучили. Подумаешь, великое дело — трахнулась с шефом в командировке!

Экскурсия по городу мне понравилась. В автобусе было тепло, гид отличалась отличным знанием города и приятной манерой изложения, а в соседки мне досталась симпатичная китаянка, которая тщательно записывала в блокнотик новые сведения. Мне же казалось, что я все это уже когда-то слышала, но забыла и теперь с удовольствием извлекаю из памяти.

Мы возвращались обратно в отель, когда автобус вдруг встал в пробке. Он двигался по улице с черепашьей скоростью, и от нечего делать я принялась разглядывать прохожих, витрины, вывески. Удивительно, сколько в России было стоматологических кабинетов и мебельных магазинов! Складывалось ощущение, что основной целью русских было привести в порядок челюсти и улечься на новый диван. Но во многом их реклама совпадала с нашей — те же раскрученные мировые бренды, только некоторые с другими лицами.

Автобус проехал несколько метров и встал прямо под крупной рекламной вывеской, где огромный, в человеческий рост щенок повернул морду в сторону четкой надписи «Ветеринарная клиника доктора Веры Арихиной» и жирной стрелки, указывающей, куда именно идти.

Сначала я не придала никакого значения, только поразилась размерам плаката, но потом меня словно прошибло током. Как? Отчего? Это просто невозможно. Мечтающая стать ветеринаром Верочка Арихина осталась там, в восьмидесятом году. По определению, мы с ней не можем существовать одновременно, она умерла для того, чтобы родилась я. И ведь вот она я, живая. Я могу взять себя за ухо, могу ущипнуть. Я чувствую боль. Я существую!

Мне ясно вспомнились слова профессора Маркуса Шульца о том, что Вера, возможно, не умерла. Он ведь считал, что мне это могло всего лишь показаться, что все дело в моем искаженном восприятии и нежелании здраво смотреть на вещи. Тогда я ему не поверила. А сейчас? Сейчас я видела в этом какую-то глобальную, системную ошибку.

Или это просто совпадение? Слишком невероятно, чтобы быть правдой. Это должно быть просто название в память о Вере, только кто мог ее помнить? Да мало ли, семья была большая.

Я поднялась со своего места и принялась решительно протискиваться по проходу к двери.

— Вам нехорошо? — заботливо поинтересовалась гид. — Может быть, воды?

— Нет-нет, со мной все в порядке, — поспешила успокоить ее я. — Просто захотелось прогуляться по городу. Разрешите, я выйду.

— В этом районе не много интересного, обычный спальный район, — заметила она, — вы уверены, что хотите выйти именно здесь? Через несколько минут мы приедем в центр, лучше там выходить.

— Я хочу здесь, — упрямо твердила я. Разве ей объяснишь?

Водитель не стал спорить, открыл дверь. Я сошла на тротуар и пошла в сторону, куда показывала стрелка на плакате, а автобус неспешно покатился дальше. Я шла, и зубы стучали, словно в лихорадке.

Не нервничай, Таня, ты сама вписалась в эту историю. Что поделаешь, если проклятые химеры не желают отпускать? Они такие, тебе ли не знать — сколько ты провалялась на больничной койке между явью и небытием? Сколько сил и нервов ты отдала им, борясь с навязчивыми призраками чужой жизни? Если ты сейчас остановишься, повернешь назад, то будешь до скончания жизни мучиться неопределенностью, страдать от чувства не сделанности чего-то. Просто сходи туда и посмотри, скорее всего это банальное совпадение, ведь в этом городе живут пять миллионов человек.

Пройдя полквартала, я действительно вышла прямиком к ветеринарной клинике, расположенной в отдельно стоящем одноэтажном здании. Навстречу мне пожилая женщина вела прихрамывающую собаку с перевязанной лапой, молодой человек нес на руках завернутого в одеяло кота. Черт возьми, и Клауса Амелунга нет рядом, сейчас он был бы весьма кстати для моральной поддержки. Стоило, наверно, вернуться в гостиницу и приехать сюда вдвоем?

Мужчина с котом остановился у входа в клинику и топтался за спиной — я мешала ему пройти. Раздумывать было некогда, я взялась за ручку входной двери и потянула на себя.

О нашем появлении известил мелодично блямкнувший звоночек. Администратор в голубом медицинском костюме улыбнулась приветливо, застыла в ожидании.

— Я хотела бы увидеть доктора Веру Арихину, — наугад сообщила я в ответ на вопросительный взгляд.

— У Веры Николаевны сегодня нет приема, она консультирует только в среду и субботу, будет завтра. — Девушка ничуть не удивилась моему странному желанию.

Отчество загадочного доктора Арихиной только подтвердило мои худшие опасения — подобных случайностей не бывает.

— Но наши специалисты всегда готовы помочь. — Девушка в голубом взяла на себя миссию дежурного ангела. — Кто у вас?

Вопрос застал меня врасплох. Как это «кто у меня»?

— Какое у вас животное и что с ним приключилось? — терпеливо разъяснила администратор.

Ну да, все правильно: если я пришла в ветеринарную клинику, то у меня должно быть животное. Только вот ведь незадача — животных я дома не держу. Или стоило сказать, что я по личному делу? Нет, пока этого говорить не следовало.

Я вспомнила про Профессора — единственное четвероногое существо в моем окружении.

— У меня кот, — ответила я после небольшой заминки, — и мне кажется, что он нездоров.

— Что конкретно вас беспокоит?

В Профессоре меня беспокоило многое, даже сам факт его существования. Я быстренько вспомнила, как в прошлом году Гюнтер возил свое сокровище в Бремен к тамошнему ветеринарному светиле.

— У него мочекаменная болезнь, — с видом знатока ответила я и добавила для полноты ощущения: — А еще у него дурно пахнет из пасти, потому что камни на зубах, и очень лезет шерсть. Да, и у него полысели уши. Он очень старый.

Администратор расплылась в сочувственной улыбке:

— Приносите кота, у нас сегодня работает замечательный доктор, который разберется во всех проблемах.

— Нет, я хочу к Вере Николаевне, — козой уперлась я. Интересно, где я возьму котика, если добьюсь своего?

— Но у Веры Николаевны большие очереди, к ней едут со всего города. Она берет только сложные случаи. Она хирург.

Значит, к завтрашнему дню нужен котяра с подбитой лапой? Ничего себе задачка!

— Вот-вот, а недавно он начал хромать на обе лапы. И так, знаете, косолапит при ходьбе. — Я и не думала сдаваться. Мне жизненно важно было попасть на прием к Арихиной. — Я, знаете, живу в Германии, а здесь мне рекомендовали обратиться только к Вере Николаевне.

— Ну хорошо, — со вздохом сдалась администратор, — я запишу вас на прием на завтра, только что один пациент отказался. Приезжайте в шесть вечера. Раз уж вы из Германии приехали…

— Скажите, а сколько Вере Николаевне лет? — спросила я напоследок.

— Лет? — Девушка была явно удивлена вопросом. — Вы, должно быть, имеете в виду опыт работы? Не беспокойтесь, Вера Николаевна практикует уже четверть века…

Все сходилось. Что ж, осталось дождаться завтрашнего вечера.

Я почувствовала, что у меня больше не осталось страха, только внутри тоненько дрожало, как бывает под дверью экзаменатора.

Я поймала такси и приехала в гостиницу, меня никто не ждал и не искал. Тогда позвонила в Бремерхафен, Гюнтеру. Хотела узнать от него домашнюю обстановку, но Гюнтер не отозвался. Разумеется, старый мастодонт то и дело бросает где попало телефон. Тогда позвонила сыну. Оли показался мне чем-то расстроенным, хоть и старался не показывать вида. Преувеличенно бодрым голосом он принялся рассказывать мне про успехи в школе, из чего я сделала вывод, что сын просто не хочет говорить о насущных проблемах. Может быть, он просто скучает?

Я поднялась в номер, но, холодный и пустой, он был плохим прибежищем одинокой души. Спустившись в бар, я без аппетита перекусила, выбрав из ассортимента блюд вялый салатик из анемичных зимних овощей и вполне приличный бифштекс с картошкой, и заметила свою недавнюю соседку по автобусу, покупающую минеральную воду. Я помахала ей рукой.

Китаянка, ободренная приветствием, подошла и, еще больше сузив глаза, — видимо, это означало улыбку — поинтересовалась, собираюсь ли я в театр. По правде сказать, я не собиралась, потому что не являюсь поклонницей классической музыки, но внезапно увидела в этом мероприятии возможность бездумно провести остаток дня, что было бы очень кстати. У меня не было билета, но китаянка услужливо предложила билет своего шефа, который отказался выходить на улицу в такой холод. И я согласилась.

Несмотря на тотальную смену названий улиц и учреждений, произошедшую со времени жизни Веры, Большой зал Филармонии имени не изменил. И внутри все оказалось именно таким, как я себе представляла, как неоднократно видела во сне. Ведь именно сюда регулярно приводила детей Кира, пытаясь развить музыкально и эстетически. Величавый орган, гладкие белые колонны, обтянутые красным бархатом кушетки — словно и не было тридцати с лишним лет. Видимо, Кире удалось намеченное, она смогла не только заразить классической музыкой Веру, но и передать это через бытие и пространство — музыка захватила меня с первых же аккордов. Мне хотелось лететь вместе с дирижером, плакать вместе со скрипкой. Я настолько расчувствовалась — чего сама от себя никогда не ожидала, — что соседка-китаянка с пониманием протянула мне бумажную салфетку для утирания слез. Что поделаешь, раз вместо ожидаемого безмятежного и пустого времяпровождения я с новой силой разбудила в себе воспоминания о Верочке.

Она всегда скручивала программку в трубочку и оба отделения сжимала трубочку в руках — к концу концерта моя скрученная руликом программа тоже представляла жалкое зрелище. Вера обязательно в антракте шла в буфет и брала там эклер и стакан сока — эклеров не было, но теплый сок я выпила, он оказался немного лучше того, стародавнего. И это даже не как дань традиции, а как-то само собой получилось. Вера всегда сдавала пальто одному и тому же гардеробщику, пожилому фронтовику в потертом пиджаке с орденской планкой на груди, — разумеется, старичка уже не было, но куртку я отчего-то сдала в том же самом месте, под лестницей.

Переполненная впечатлениями и эмоциями, я, вернувшись в отель, позвонила Амелунгу в номер — так, на всякий случай, я же на службе! — но ответом мне были только длинные гудки. Что ж, спокойной ночи, доктор, спокойной ночи все. День получился длинным и насыщенным, меня неудержимо клонило в сон.

Русские верно говорят, что утро вечера мудренее — с утра у меня сам собой сложился в голове четкий план действий, непонятно только было, где взять кота. Нужно попробовать купить в зоомагазине, а не будет кота, то сойдут морская свинка или кролик. Не это главное.

Но перво-наперво следовало выполнить отведенные мне функции, поэтому, облачившись в костюм, я нарисовалась в конференц-зале аж за двадцать минут до начала заседания. Опаздывать сегодня было нельзя — доклад Амелунга стоял в программе дня первым.

Докладчик, тщательно выбритый и аккуратно одетый, появился ровно за пять минут до начала и успел перекинуться со мной всего лишь парой слов.

— Как вам город, Таня? — поинтересовался он после стандартного приветствия. — Что успели посетить?

Я вкратце отчиталась о посещенных концерте и экскурсии, ни словом не обмолвившись о ветеринарной клинике.

— Какие планы на сегодня? — светским тоном осведомился он. — Советую сходить в Эрмитаж — резиденцию русских царей. А завтра будет экскурсия в Царское Село, тоже рекомендую. Кстати, Таня, у вас очень рассеянный вид. Что-то случилось?

Ну да, только сейчас и рассказывать! Но все-таки какой внимательный, одно слово — психиатр. Я старательно держала себя в руках и не позволяла себе вспоминать ту ночь, что мы провели вместе.

— Доктор Амелунг, будьте так добры, посвятите меня в деловые планы. — Буквально сейчас мне следовало что-то переводить, а я только примерно представляла себе тему доклада. — Что мне следует делать?

— Делать? Ничего, отдыхать. — Доктор казался на редкость безмятежным, никакого волнения накануне выступления. — Сегодня у нас с коллегами по плану русских баня, а это чисто мужское мероприятие. Ведь вам не захочется сидеть замотанной в простыню, пить противное русское пиво и слушать упражняющихся в красноречии подпивших профессоров? Уже не говорю про горячее мытье березовыми ветками: конечно, очень расслабляющая процедура, но не для слабонервных.

Отчего же? Я чувствовала, что могла бы и потерпеть, если бы напротив меня в простыне расслаблялся Клаус. О том, что может последовать за расслабляющим мытьем, я запретила себе думать. Ведь, видимо, говоря о слабонервных, он имел в виду конкретно меня. Русская баня — еще одна вещь, которая, как и содержание доклада доктора, останется для меня тайной за семью печатями.

— Все, пожелайте мне успехов…

С этими словами он спокойно встал со своего места, вышел на трибуну и на хорошем английском начал речь. Почтенные коллеги с интересом слушали, я же не понимала ни словечка. Иногда аудитория принималась дружно смеяться с подачи докладчика, кто-то самый темпераментный поминутно аплодировал его речи, но для меня навсегда остался тайной полет мысли Клауса. Что тут скажешь, переводчик из меня получился никудышный.

После весьма успешного доклада и долгого ответа на многочисленные вопросы довольный доктор спустился с трибуны и вновь уселся рядом со мной. Я почувствовала, как внутри что-то напряглось, тонко натянулось.

— Спасибо, Таня.

— Издеваетесь? Могли бы раньше сказать, что абсолютно во мне не нуждаетесь.

— Спасибо за моральную поддержку, — с нажимом повторил он. — Без вас здесь было бы совсем скучно.

Нет, скажите, что он имел в виду, говоря эти слова? Что мило развлекся позавчера вечером или что я являюсь прекрасным объектом для профессионального исследования?

— И все же мне кажется, что вас что-то тревожит. Нужна моя помощь? — осторожно предложил он. — Можно послать баню к чертям — я это мытье уже проходил несколько раз. Можно заняться вашими делами.

Конечно, нужна. Мне нужна была его помощь, его присутствие рядом, его оглушительный смех и независимая бесшабашность, его крепкий локоть, на который можно опереться, его одурманивающие поцелуи, его…

Ох, нет! Я столько лет жила без этих ненужных чувств, без этих мешающих спокойному течению жизни эмоций. Меня закрутит, как в водовороте, а он останется на берегу и будет спокойно смотреть за тем, как я тону….

— Что вы, нет нужды что-то отменять из-за меня. Со мной все в порядке, просто слишком много впечатлений. — Я постаралась сказать это убедительно.

— Ладно. — Он вздохнул. — Тогда давайте хотя бы выпьем вместе кофе, сейчас будет кофе-брейк. А потом я избавлю вас от своей невыносимой персоны.

Я вновь осталась одна, терзаемая сомнениями: а не нужно ли было согласиться на его предложение? Впрочем, мне было и без этого о чем подумать. До шести вечера я должна была сделать еще одно важное дело. Я собиралась съездить туда, где Вера прожила свою сознательную жизнь. Там я могла что-либо новое узнать. Ведь должны были остаться и другие члены семьи Арихиных. Я не собиралась сразу заходить в дом — я точно знала, что всегда можно поговорить с пожилыми женщинами, которые часами коротают время у подъезда на скамейке. Это такой своеобразный клуб русских пожилых женщин, который называется забавным словом «лавочка».

Я вернулась в номер и переоделась для прогулки по морозу. Выйдя на улицу, взяла такси и назвала адрес в надежде, что улица не сменила названия. Таксист, не удивившись, кивнул головой, и я посчитала это хорошим знаком.

Унылый район, застроенный бесконечным множеством одинаковых пятиэтажных домиков, показался мне безликим и депрессивным. Горы снега здесь были еще выше, а тротуары совсем не чищены. Трудно поверить, что Марина Арихина могла быть на седьмом небе от счастья, получив жилье в этом месте и в таком доме. Даже спустя тридцать лет район так и остался окраиной.

Несмотря на сильно подросшие деревья и натыканные на свободных местах новые многоэтажки, место, виденное не раз на сеансах Маркуса Шульца, я определила практически безошибочно.

Холод и ветер не пугали старушек, они, на мое везение, нахохлившимися птицами сидели во дворе. Ничего не изменилось, если не считать того, что скамейки были новыми, выкрашенными в ядовито-голубой цвет, а женщины сменили темные драповые пальто с мехом на брюки и куртки оттенком порадужней.

Навстречу мне попался шедший от подъезда пожилой мужчина, вида помятого и неопрятного, он нес тяжелую сумку, в которой что-то оптимистично позвякивало.

Я мялась в отдалении, пытаясь придумать повод подойти и начать разговор, пока со скамейки меня не окликнули:

— Что потеряла, милая? Подходи, подскажем.

Голос приветливый, пусть и бесцеремонный. Я не стала привередничать, обрадовалась и подошла.

— Здравствуйте. Скажите, в этом доме жила раньше семья Арихиных…

— Было дело, жила семья. Жила, да вся почти вышла. А тебе кто нужен?

— Даже не знаю. А кого можно видеть?

— Так вон Любомирка мимо тебя прошел. Что, не признала? Ты ему кем будешь? У него вроде таких приличных знакомых нету.

Как? Проковылявший мимо старик — Любомир Арихин? Так ему пятьдесят лет всего должно быть, если я ничего не путаю. Он почти как доктор Амелунг, лет на пять-семь только постарше.

— Так кто сама-то? — проявляла любопытную настойчивость самая полная и величавая из женщин. — Риелтор, что ли?

— Кто? — не поняла я.

— Ну тот, который квартиры у одиноких обманом отбирает. Если так, то иди лучше подобру-поздорову, — сурово отозвалась другая, сухонькая и язвительная. Я видела ее раньше, во сне, только тогда она была в самом расцвете, лет тридцати с хвостиком. Она работала в парикмахерской и слыла самой большой модницей в доме. Как сейчас помню, что звали ее Лилькой.

— Нет, я их родственница, дальняя.

— А что, если родственница, то не знаешь, что все померли давно? От всей семьи Любомир да Верочка остались.

Вот оно! Не зря я проделала дальний путь на другой конец города — разговорчивые соседки безоговорочно подтвердили, что Вера жива. Как это могло случиться, для меня по-прежнему оставалось загадкой. Раз уж такое происходит, оставалось принять за аксиому, что не существует меня…

А где же все остальные? Понятно, что Кира вряд ли дожила до сегодняшнего дня, Марина с Николаем тоже разменяли восьмой десяток, но Надя? Надежда осуществила свою мечту и уехала в Канаду?

— Нет, я не знала. Я приехала издалека…

— Издалека? То-то разговариваешь ты так, с акцентом. А откуда издалека?

— Из Канады.

Врать я за эти дни училась все лучше и лучше, просто с места в карьер.

— А-а. И то правда. Помнишь, Лилечка, была у них родня за границей, Марина-покойница все скрывала. Боялась, что в КГБ узнают.

— Опоздали вы, девушка. Никого их не осталось. — Наверно, от вечного пиетета перед заграницей Лиля перешла на «вы». — Только Любомира Николаевича можете повидать, догоняйте. Но не советую.

Я и сама себе не советовала. Что я тому скажу? Он на вранье про родственников может и не купиться.

— …мать твою! Видал я вас всех в гробу! Вылупилась! Шла бы своей дорогой!.. — раздался за спиной скрипучий, с бабьим подвыванием крик.

— О! Слыхала? Любка твой орет, — кивнула постаревшая Лилечка в сторону доносящихся воплей. — Если очень нужен, то погоди, он стеклотару пошел сдавать. Сдаст, опохмелится, вот тогда с ним еще можно будет дело иметь. Но я и тогда бы не стала.

— Невозможный совсем стал, аспид. Как последний раз из тюрьмы освободился, так просто крыша съехала, на людей с кулаками бросается. Если бы ни Вера Николаевна, добрая душа, то и пропал бы вовсе. Она ему деньги дает, а что толку, если он тут же и пропивает?

— Из тюрьмы? — эхом переспросила я.

— А то! Всю жизнь, почитай, по зонам мотается. Как в молодости первый раз сел за убийство сестры, так пошло-поехало. Всей семье жизнь искалечил, и себе в первую голову. Ворюга он, зимой по закрытым дачам шакалит.

— Ренат Каримович с ним бился, на лечение устраивал, а последний раз разозлился и пригрозил снова посадить. Вот так вот.

— А кто такой Ренат Каримович? — спросила я.

— Ренат Каримович-то? Депутат наш, в Думе сидит. Ренат Каримович Тадулаев. Раньше в нашем доме жил и теперь нас не забывает по старой памяти. Скамейки вон нам новые поставить велел.

Я улыбнулась. Неужели это тот Реник, что распускал руки и от которого вечно разило чесноком и воблой?

— Тебе, девушка, если что, то лучше к Вере Николаевне пойти. Повидаешься с родственницей. Она женщина замечательная. Знаешь, как найти-то?

— Да, знаю. Действительно, так лучше будет.

Делать мне здесь было больше нечего. Все, что хотела, я узнала: замечательная женщина Вера Николаевна пребывала в добром здравии. Как такое могло быть, плохо понималось. Мы с ней не могли, не имели права существовать одновременно. Неужели и там, наверху, случались ошибки?

— Спасибо вам большое. Скажите, где я могу вызвать такси?

— А тебе куда надо?

Я назвала адрес.

— К Вере собралась? Это правильно. Но ты лучше на метро ступай, сейчас по городу самые пробки начнутся, ты через весь город до вечера ехать будешь. А на метро села на конечной и поехала себе без пересадок. Быстренько доедешь, заодно наше метро посмотришь. Ты знаешь, что русское метро самое красивое в мире? Ты не бойся, там иностранцы специально поглядеть едут.

Глядеть метро я не планировала, но правда в их словах была. Я попрощалась и пошла к метро. До шести мне нужно было еще найти зоомагазин.

А надо ли? Я только что все для себя выяснила: Вера погибла от выстрела брата. Скорее всего, он проснулся, не получил от Нади на опохмел, и началась белая горячка. Любомир взял отцовское ружье, что хранилось на даче, и — что уж там ему привиделось? — по-своему разобрался. Но ведь тогда он должен был стрелять в Надю, раз бабки у подъезда в голос заверяли, что Вера замечательная женщина? Определенно, и на небесах случаются казусы.

Недалеко от входа в метро меня окликнул тонкий детский голосок:

— Тетенька!

Девчонка в розовой шубке, дрожа от холода, подпрыгивала на месте и смотрела на меня умоляющими глазами. Симпатичная такая девочка, ровесница Оливера.

— Тетенька, возьмите домой котеночка! Он замерз совсем, ему домой нужно.

Я пригляделась: за пазухой, под шубой что-то копошилось и пищало. Определенно мне сегодня везло.

— Вы не думайте, он породистый. Он молоко ест и «Вискас» для котят, а писает в плошку. Только не всегда.

Я застыла в нерешительности: как прикажете его везти, если у меня нет специальной кошачьей клетки? Девочка, ободренная тем, что я остановилась, насела на меня всерьез:

— Тетенька, ну пожалуйста! Возьмите. Это девочка, ее зовут Буська. Посмотрите, какая красивая.

Внешний вид кота меня мало волновал, я не собиралась владеть им долго. Смущало только то, что вчера я обещала привезти на прием взрослого кота-мальчика.

— А постарше у тебя никого нет?

— Нет, — озадаченно протянула девочка. — Но она ведь вырастет. Они очень быстро растут. Тетенька, возьмите, вы не пожалеете.

Могу и пожалеть. Вдруг это краденый кот, ведь у девочки нет никаких на него документов.

— Возьмите, тетенька, — жалобно канючил ребенок, — мама сказала, чтобы я не приносила ее домой. Если мы вернемся, то мама сама отнесет ее и усыпит. Она обещала.

— Так, наверно, твоя кошка больна? — Меня это мало трогало, тем более что путь лежал к ветеринару.

— Да нет, просто она опять накакала маме в сапоги, и мама сунула туда ногу. Но вы не думайте, Буська воспитанная, просто у них с мамой противоречия…

Девочка решила не ждать милостей от судьбы. Она решительно достала животное из-за пазухи и сунула его мне в руки — горячий комок влажной, растрепанной шерсти. Оказавшись на холоде, кошка широко разинула рот, обнажив розовое нутро, и запищала на одной ноте.

— Спасибо, тетенька! — крикнула мне на прощание девочка и поспешила сбежать, пока я не передумала.

Кошка пищала все громче и громче. Ничего не оставалось делать, как, преодолев брезгливость, осторожно опустить ее себе за пазуху. Помогло — очутившись в тепле, она моментально замолчала и принялась щекотно возиться на моей груди. Было жаль нового шарфа и хорошего свитера, которые животное уделает шерстью, и не удивлюсь, если описает. А вдруг у кошки блохи или глисты?

Господи, Таня, что ты делаешь?! Не зря мой бывший муж говорил, что иногда меня заносит далеко и я слишком поддаюсь эмоциям. Но теперь, когда под моей курткой поселился кот, пути к отступлению были окончательно отрезаны.

В ветеринарную клинику я, таким образом, явилась, как и полагается — со своим животным.

Посетителей в этот раз было значительно больше, чем вчера, и всеми ими командовала давешняя девушка-администратор. Кастрация, стерилизация в одну сторону, уколы, перевязки и прочие манипуляции в другую, подстричь когти и почистить уши в третий кабинет, УЗИ с рентгеном дальше по коридору за углом и так далее. В этом странном месте были даже гинекология и стоматология для зверей.

Мне показалось, что сегодня в городе на домашнюю живность напал отчаянный мор — так много нас собралось в просторном холле. Должна заметить, что звери тут вели себя прилично, безо всякой дискриминации по признаку собачьи — кошачьи — мышиные, только одна малюсенькая вздорная собачонка все норовила объяснить крупной овчарке, кто в этой очереди первый. Да еще такса, сидящая рядом со мной на руках у хозяина, подозрительно принюхивалась и косилась в сторону моей подмышки, откуда негромко попискивало. Я при этом тоже время от времени подергивалась, когда в тело вдруг впивались острыми иголками маленькие коготки — любопытный подмышечный жилец отогрелся и пытался вырваться на свободу.

По коридору периодически проходил кто-нибудь из персонала, и я всякий раз силилась разглядеть в них Веру Николаевну. Никто не подходил на эту роль. Впрочем, я ведь знала, что Вера Николаевна находится за дверью кабинета с цифрой четыре над входом. У нее действительно были самые сложные случаи — это я уловила из ведущихся в очереди разговоров. Кот, выпавший с шестого этажа и отбивший себе внутренности, спаниель, сбитый машиной и недавно прооперированный Арихиной, ротвейлер с пулевым ранением, и даже укушенный собакой хомяк. Проникшись чужими страданиями — неизвестно кто мучился больше, хозяева либо их питомцы, — мне стало неловко, что сижу и готовлюсь отнять дорогое время ценного специалиста. Но что было делать? Ничего лучше я ведь придумать не смогла.

Дверь приоткрылась, и из кабинета номер четыре вынесли на руках чье-то вялое, перебинтованное тельце.

— Проходите, — любезно пригласила меня администратор.

Я слегка замешкалась, одной рукой собирая в охапку шарф и перчатки, а другой придерживая за пазухой горячий комок. Мне было реально страшно. Как бывает страшно, когда смотришь качественный триллер. Только вот героиней этого триллера невольно становилась я сама.

Администратор успела зайти прежде меня, она немного не рассчитала с громкостью голоса, и я услышала, как она охарактеризовала меня «вчерашней ненормальной иностранкой, которая обещала старого кота, а пришла с котенком».

Надо же, даже в чужой стране, где никто не знает о моих злоключениях, меня считают умственно неполноценной. Может быть, стоит задуматься? Задумываться было некогда, я поборола сильную внутреннюю дрожь и шагнула в кабинет, как в омут. Где-то подсознательно я была готова к тому, что сама растворюсь, исчезну, как только мы с ней окажемся рядом. Пока мы жили параллельно, еще была возможность сохраниться, но реальность не позволит нам существовать одновременно, даже самая искривленная. И не факт, что победителем в триллере выйдет Таня Миттель.

За письменным столом сидела, опустив голову, женщина в белом халате и что-то писала. Именно она была моей конечной целью — очень приятная внешне, хорошо сохранившаяся для своего возраста Вера Николаевна Арихина. Мне казалось, что, завидев ее, я испытаю какое-то особое чувство, что, возможно, весь мир перевернется, но ничего такого не произошло. Я смотрела на нее и спокойно фиксировала аккуратную прическу, гладкие руки с короткострижеными ногтями, маленькие сережки в ушах, золотой православный крестик в вырезе халата. Никакого катарсиса я не испытала. И не исчезла.

Женщина отодвинула в сторону писанину, подняла голову и спокойно попросила:

— Показывайте, кто у вас.

Зато голос, голос был мне хорошо знаком. Этот голос я слышала много раз.

— Ну же, — подбодрила она, потому что я замерла и стояла столбом, разглядывая ее.

Словно очнувшись, я вытащила из-за пазухи котенка и вытянула перед собой. Под курткой сразу стало прохладно и даже как-то пусто, одиноко.

Вера Николаевна подошла и взяла кошку в руки, подняла ближе к лицу и бережно повертела пред собой, заглядывая в рот, подмышки, осматривая розовое пузо. Кошка, странное дело, не думала выворачиваться и пищать, только старалась ухватить лапами ее руку.

— Ай, какая красавица, — одобрительно приговаривала она, обращаясь к зверьку, — зубки ровные, шерстка густая, хвост какой длинный. Ай, молодец…

Вера Николаевна перестала вращать животное, с улыбкой посмотрела на меня:

— Ну что, с первого взгляда совершенно здоровая кошка породы русская голубая. Что тревожит?

Я смотрела на нее, как завороженная, и молчала. Мой план определенно не срабатывал, что дальше делать, я не знала.

— Вы простите, но у меня очередь, — поторопила Вера. — Если нет конкретных жалоб…

— Она иногда хромает, — поспешила я, почувствовав, что сейчас меня выставят из кабинета. Выставят, да еще и кота всучат. — Сильно хромает. На все лапы.

— На все? — рассмеялась ветеринар и снова принялась вертеть котенка, сгибая и разгибая по очереди лапы. — Знаете, я не вижу никакого криминала. Можно, разумеется, сделать рентген, если вы настаиваете на своем…

И тут я все поняла, узнав смех. Я сложила два и два, и у меня получилось ровнехонько четыре. Я не могла объяснить ход своей мысли, у меня не было никаких доказательств, но они мне были и не нужны. Я была абсолютно, стопроцентно уверена в собственной правоте.

— Надя, — тихо позвала я.

— Что?.. — Вера Николаевна обернулась ко мне, по-птичьи наклонив голову, взглянув недоверчиво. Скорее всего, она решила, что ослышалась.

— Надя, — упрямо повторила я. Громче.

Она вздрогнула, как от удара, и побледнела. Голос ее дрогнул, хоть она и пыталась говорить спокойно:

— Вы, девушка, ошиблись.

Я старалась не отводить взгляд.

— Как ты думаешь, банка компота под яблоней еще лежит? — неожиданно для себя спросила я.

Когда-то давно, в детстве, мы с Надькой закопали на даче банку ананасового компота. Просто так, чтобы откопать когда-нибудь через много-много лет. Мы жирно обмазали ее специальной папиной смазкой, завернули в газеты и полиэтиленовый пакет и зарыли, поклявшись никому не говорить про наш секрет. Взрослея, мы иногда напоминали друг дружке про банку и всякий раз решали подождать еще, не раскапывать для чистоты эксперимента.

Доктор оказалась крепким орешком, ей удалось справиться с изумлением довольно быстро. Она улыбнулась мне дежурной улыбкой — бывает, чего только не придет иногда в голову, люди такие путаники! — пытаясь вернуть себе уверенность.

— Если хотите, можно почистить уши и подстричь коготки, — предложила Вера-Надя великодушно и внезапно развернулась ко мне спиной. Спина, такая уверенная и прямая, на глазах сгорбилась и подрагивала. — Вы ошиблись, — глухо повторила доктор, не оборачиваясь.

И мне вдруг стало так жаль ее, еще секунду назад казавшуюся успешной и довольной. Зачем я это делаю? Зачем лезу туда, куда никто не просит? Стоит ли ворошить прошлое, причиняя боль незнакомым людям? Кто я им, и кто они в моей жизни? Что такого я могу выяснить, без чего не смогу существовать?

— Простите меня, Надя… Вера Николаевна… Я пойду.

Я сделала шаг в сторону двери.

— Постойте! — Хозяйка кабинета решительно развернулась, и в уголках ее глаз мне привиделись слезы. — Я не знаю, кто вы, только не уходите. Вы ведь пришли не для того, чтобы вылечить это замечательное существо?

Она посадила кошку себе на руку, а другой рукой принялась гладить. Мне казалось, что она делает это механически, не чувствуя. Голос, прежде бодрый, звучал почти умоляюще:

— Вы хотите что-то мне сказать, да? Хорошо. Только подождите немного, у меня еще двое в очереди. Я не могу просто так окончить прием, люди заранее записывались…

— Хорошо, я подожду. — Больше всего сейчас мне хотелось уйти.

Возможно, она почувствовала мое желание, потому что попросила:

— Нет-нет, не в коридоре. Вот здесь, в соседнем кабинете посидите. Тут никого нет. Пожалуйста.

Она открыла дверь, жестом приглашая войти, попутно передавая мне котенка. За дверью обнаружилась маленькая комнатка, что-то для операций или других процедур, с единственным жестким стулом в углу. Выход из комнатки был только через кабинет Веры Николаевны. На всякий случай она неплотно прикрыла дверь, боялась, что ли, что я совершу побег через окно?

Устроив на коленях кошку, я попыталась осмыслить собственное открытие, но плохо удавалось: выспавшееся животное никак не хотело сидеть тихо, а принялось лазить по мне вдоль и поперек, постоянно застревая когтями в свитере. Застряв, кошка Буська резко дергалась, вытаскивая из трикотажа длинные зацепки и возмущенно визжа. Чтобы как-то ее успокоить, приходилось, не переставая, чесать за ухом и позволять обсасывать мои пальцы. Я постепенно смирялась с тем фактом, что, возможно, в эту минуту мой организм усердно обживают глисты и блохи. Вернусь домой — схожу на анализы.

Вера-Надежда Николаевна, надо признать, была сильно выбита из колеи. Даже мне, ничего не смыслящей в ветеринарной медицине, было понятно, что продолжать прием она не в силах. Закончилось тем, что одного пациента она тактично переназначила на субботу, а второго передала для лечения другому врачу.

Выпроводив последнего, женщина закрыла дверь, повернув ключ в замке, и зашла в мою каморку. Она прислонилась спиной к высокому, обитому металлом столу, обняла себя руками, чтобы я не заметила дрожи, и спросила усталым голосом:

— Кто вы?

— Я то, что когда-то было Верой.

Для меня это объяснение выглядело вполне логичным, но женщина вскинула вверх безукоризненно выщипанные брови и излишне понимающе кивнула. Вероятно, она размышляла над тем, как бы половчей вызвать психиатрическую службу. Она заметно успокоилась — все вставало на свои места, баба с котенком просто тихопомешанная. А трагическая история семьи ни для кого не секрет.

— Ну да, — подтвердила она и снова кивнула. Любой знает, что с психами спорить себе дороже.

Я почувствовала себя дурой хуже некуда. Я почти год страдала от невыносимых снов, потом несколько месяцев регулярно таскалась в Бремен к Маркусу Шульцу, потеряв на этом немало нервных клеток, я прилетела в другую страну, и для чего все? Для того, чтобы меня и здесь снова посчитали больной на всю голову? Из всех возможных вариантов самым лучшим сейчас мне представлялся закончить приключение в полицейском участке обвиненной в элементарном хулиганстве. Но и тут нестыковка: я ведь приехала на симпозиум по обеспечению правопорядка, как это может отразиться на моих работодателях?

Что ж, русские шутят, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих.

— Подождите, не считайте меня душевнобольной. Поверьте, мне через многое пришлось пройти, прежде чем я очутилась у вас. Выслушайте меня, прошу вас. Возможно, только вы в силах мне помочь. — Кажется, получилось убедительно, потому что женщина напротив немного расслабилась и напустила на лицо выражение профессионального участия. Я позволила себе улыбнуться. — Если хотите, считайте меня своей пациенткой, ведь я была записана на прием.

Внезапно она улыбнулась в ответ:

— Ну что ж…

И жестом подбодрила к рассказу.

Мне, наверно, было неудобно сидеть на жестком стуле с котом в охапку. Ей тоже вряд ли нравилось подпирать поясницей стол. Но мы забыли об этом, мы не чувствовали. Несколько раз кто-то принимался осторожно стучать в дверь, прерывая меня, тогда Надежда односложно кричала в ответ: «Я занята!» — и кивком головы предлагала продолжить.

Я рассказала как могла, без особой надежды, что женщина мне поверит. Скорее всего, мне просто необходимо было выговориться, а она внимательно слушала и не перебивала. Не ахала, всплескивая руками, не закатывала в неверии глаз, просто внимательно меня слушала, немного наклонив голову. Это была Надина привычка, отличавшая ее от Веры, — слушать, склонив голову набок.

— Я не знаю, что вам сказать, — тихо ответила она, когда я закончила рассказ. — Мне трудно это понять — со мной такого не бывало, и я никогда о таком не слышала. Но я отчего-то вам верю.

— Спасибо, — искренне поблагодарила я. — Меня, кроме профессора Шульца, никто так не выслушивал. Но он делал это из профессионального интереса, а вы просто так. Спасибо. Я отняла у вас время?

Часов в кабинете не было, а на улице тут почти всегда темно, пришлось достать телефон и посмотреть. На экране светился конвертик полученного сообщения. Я поспешила прочитать — вдруг что-то от сына? Оливер не баловал меня вниманием, но зато оператор сообщил, что баланс находится на нуле и для дальнейшего пользования необходимо пополнить счет. Черт побери этот роуминг, в котором всегда скоропостижно заканчиваются деньги!

Она пожала плечами:

— За что? Мне было даже любопытно.

— Понимаете, я хотела узнать у вас, что же случилось в конце концов, кто убил Веру. Но сегодня днем я ездила в тот дом, где вы жили, разговаривала с женщинами у подъезда, и они рассказали, что это сделал Любомир. Я и его видела — печальное зрелище. Кстати, те женщины очень тепло о вас отзывались.

Она только усмехнулась в ответ.

— Сделайте мне одолжение, объясните, почему так получилось, что все называют вас Верой? Ведь вы же Надя. Что произошло тогда на даче?

Она недоуменно пожала плечами, и жест этот означал: ничего не знаю, вам кажется, вы ошибаетесь.

Она знала, но не хотела говорить, а у меня не было никаких рычагов воздействия. Моя стопроцентная уверенность была никому не интересна. Я оказалась в тупике и довольно спокойно это восприняла. Что ж, я сделала все, что могла.

— Я, наверно, пойду, Надя? Всего вам хорошего. Я не получила того, зачем пришла, но, вы выслушали, и мне стало легче. У меня к вам последняя просьба — вы не могли бы оставить здесь кошку? Я приобрела ее только для того, чтобы попасть к вам. Мне она не нужна, а оставить ее на морозе рука не поднимается. Вы ведь сказали, что она породистая, возможно, ее мог бы кто-нибудь купить?

Надя отлепилась от стола, сделала несколько шагов навстречу и взяла из моих рук котенка, который пошел к ней с радостью. От соприкосновения с этим комком ходячей инфекции Надежда, казалось, тоже испытала видимое удовольствие. Ничего странного: она каждый день имеет дело с больными зверями, должно быть, выработала стойкий иммунитет.

— Иди сюда, малышка, — ласково обратилась она к кошке, — как тебя зовут?

— Девочка сказала, что ее зовут Буська.

Надежда перевела вопросительный взгляд с животного на меня, пришлось пояснить:

— Мне отдала ее девочка у метро. Сказала, что Буська снова нагадила маме в обувь, и мама поставила вопрос ребром: она или кошка.

— Бывает, — со вздохом констатировала Надежда. — Я могу ее взять. Кроме клиники у меня есть приют для животных, такой котенок быстро найдет хозяина, но, может быть, все же вы оставите ее себе? Если вас смущает, что трудно будет вывезти ее за границу, то мы оформим необходимые документы…

— Нет-нет, пожалуйста, я бы не хотела держать в доме животное.

Надежда снова посмотрела на меня, теперь уже как на ущербную. Возможно, ей сложно было осмыслить, что кто-то против домашнего зверья.

Я направилась к двери и уже взялась за ручку, когда в спину донеслось предложение:

— Простите, Таня… Я готова ответить на ваши вопросы. Только, если можно, не здесь. Давайте выберем место потише.

Надежда Николаевна быстро собралась и, подхватив котенка, стремительно вышла из кабинета. Я двинулась следом, подождала, пока она отдаст последние указания персоналу.

На улице Надежда достала ключи и нажала на кнопку — огромный черный джип радостно мигнул лампочками фар. Мы сели в машину и поехали. Я полагала, что «тихим местом» будет какой-нибудь маленький ресторанчик, но мы проезжали мимо всех встречающихся на пути пищевых заведений. Уже и заведений-то не осталось, машина выехала из города и понеслась мимо каких-то складов, заснеженных полей, печальных пустых перелесков. Когда с оживленной трассы мы свернули на еле различимую дорогу, представляющую собой две глубоких колеи в снегу, мне стало не по себе.

Какого дьявола я села в автомобиль к незнакомой тетке, которую еще и пыталась обвинить во всех смертных грехах? В чужой стране, которая по праву считается повышенно криминальной? Да она завезет меня подальше в лес, достанет пистолет и пристрелит, а потом сбросит мое бренное тело в какой-нибудь пруд, где я буду пребывать в холодке до весны, пока не всплыву.

— Куда мы едем? — Голос мой позорно дрогнул и сорвался в писк.

— Ну же, Таня, вы отважная женщина, — подначила меня Надежда, — неужели страшно? Помните: «Куда ты, приятель, не видно ни зги — Сусанину грозно кричали враги»? Жаль, Сусанин вел поляков, а не немцев, а то все бы сошлось.

Она рассмеялась, а мне от этого смеха стало еще хуже. Какой идиотизм с моей стороны! Нужно было не искать правды самостоятельно, а идти прямиком в полицию. А теперь что? Даже если я сейчас выпрыгну из машины, то околею в лесу прежде, чем кого-либо встречу. Теперь мой сын останется сиротой? От осознания этого факта слезы сами собой навернулись на глаза.

Не успела я толком продумать план собственного спасения, как автомобиль в очередной раз повернул, и мы из леса въехали во вполне цивилизованный поселок, правда, дома тут прятались за сплошными заборами выше человеческого роста. Я могла разглядеть только причудливые крыши, увенчанные спутниковыми тарелками.

— Не переживайте, я не собираюсь вас бросать одну в темном лесу, — ехидно успокоила Надя, — вот мы и приехали.

Машина остановилась у массивных ворот. Надя достала брелок, нажала, и ворота бесшумно растворились. Мы въехали во двор, скрытый от посторонних глаз сплошным деревянным забором. Как раз за таким забором наиболее удобно совершать темные делишки, это много удобнее, чем бросать в темном лесу. Вполне вероятно, она и привезла меня сюда окольными путями для того, чтобы я впоследствии не смогла сообщить в полиции адрес. Если вообще выберусь отсюда.

Неожиданно мне захотелось снова почувствовать за пазухой тепло от мирно свернувшегося там котенка — хоть одна незлобивая живая душа, не держащая на меня зла, — но Буська-предательница, всю дорогу чинно просидевшая у Веры на коленях, казалось, совершенно забыла обо мне.

— Я здесь живу. Добро пожаловать, — поторопила Надежда, вылезая из машины в обнимку с кошкой.

У меня не было ни малейшего желания выходить, но и оставаться в машине было смешно. Кособоко и неуклюже я выбралась наружу. В густых зимних сумерках дом напомнил мне средневековый замок, а в замках, кажется, всегда есть что-то типа пыточной комнаты или темницы.

В свете тусклого фонаря можно было разглядеть лишь небольшой пятачок мощенного плиткой двора перед входной дверью да саму дверь, возле которой Надежда терпеливо дожидалась меня, топоча ногами и сюсюкая с Буськой. Она придерживала дверь полуоткрытой, запуская внутрь морозный воздух. Я бы лучше осталась на улице, но в этом тоже не видела особого резона. Пришлось повиноваться и зайти внутрь.

Как я и полагала, просторный холл полностью соответствовал представлениям о мрачном замке — притушенный свет, рога животных под потолком, чуть ниже массивных балок темного дерева, шкура на полу, перед резной лестницей. Самый настоящий замок Синей Бороды.

Я не успела обозреть помещение, как из полускрытой от глаз двери на меня надвинулось чудовище с окровавленным топором наперевес. Чудовище было женского пола и совершенно зловещего вида, по всему получалось, что это верный вассал хозяйки замка. Вот только когда Надя успела ее предупредить?

— Вера Николаевна, вы, когда насчет мяса договариваетесь, хоть меня предупреждайте, — с видимым неудовольствием заявила женщина с топором. — Ромка полбарана привез и бросил, а я знай разделывай, да?

— Прости, Фатя, я забыла, — примирительно отозвалась хозяйка, — а что у нас со светом?

— Ох, все то же самое, чинят. Сколько уж можно? Больше курят, чем работают…

Казалось, женщина с топором готова была ворчать вечно, но Надя заострила ее внимание:

— Фатя, у нас гости.

Гостей, то есть меня, трудно было заметить: от безотчетного ужаса я вжалась в вешалку, пытаясь спрятаться в чужих пальто и куртках, пропахших Надеждиными духами.

— Это? — Недовольная женщина кивнула в сторону кошки, в испуге таращившей глаза. — Опять в дом притащили? Будет гадить везде.

Надежда протянула руку, цапнула меня за рукав и выудила из теплых одежных недр, представив на всеобщее обозрение:

— Это фрау Миттель из Германии.

Фатя принялась судорожно вытирать руки о фартук, не выпуская топора. Лицо ее заметно разгладилось, и на нем появилось что-то вроде приветливого выражения.

— Доброго вам здоровья. Кушать будете? — любезно поинтересовалась она. — Я сегодня как раз шурпы наварила и долму сделала, только-только поспело, еще горячее все.

— Будем, Фатя, накрывай. — Подождав, когда Фатя скроется за дверью, Надя доверительным полушепотом сообщила: — Фатима — моя домашняя Фрекен Бок, я сама ее иногда боюсь. Но все прощаю, потому что готовит потрясающе, особенно свое национальное. Сейчас сама попробуешь. Да раздевайся же, не стой.

Вряд ли сейчас кусок мог полезть мне в горло. И вообще, это желание русских непременно накормить малознакомого человека казалось мне странным: у нас в таких случаях максимум предлагают кофе с орешками и печеньем. Но делать было нечего, не расспрашивать же ее с порога. Я в очередной раз повиновалась, и мы отправились прямиком за стол. В столовой, на мой взгляд, было чересчур прохладно, даже стыли руки, и я про себя удивилась: отчего русские, обладая несметными запасами энергоносителей, не могут обогреть собственные жилища?

Стол в неуютной огромной столовой Фатя накрыла так, будто на званый обед пригласили полдюжины гостей. Ровно такое количество еды пестрело в салатниках и тарелочках. Со стороны кухни доносились настолько упоительные ароматы, что я даже решилась попробовать чуть-чуть.

— Ох, с утра ничего не ела, сейчас опять налопаюсь на ночь глядя, — удручилась Надя, накладывая себе понемножку из разнокалиберных мисочек.

— Нельзя так, Вера Николаевна, — укоризненно заметила Фатя, вырастая в дверях с огромной кастрюлей, — днем обязательно нужно обедать. Желудок себе сорвете.

— Так некогда было, прием сегодня был большой.

Фатя важно водрузила ведерную кастрюлю на стол, сняла крышку и, не спрашивая, налила нам по тарелке очень густого супа, ярко расцвеченного кусочками перца, зелени и томатов. Я осторожно зачерпнула ложкой и попробовала, не подумав о том, что здесь меня могут отравить. Острый обжигающий суп оказался настолько вкусным, что незаметно я уговорила всю тарелку.

— А завтра, Верочка Николаевна, я вам с собой на работку кастрюлечку-то дам, — хлопотала над нами домоправительница, — вы с девочками поедите. Я вот побольше-то сварила специально.

На мой взгляд, этого супа хватило бы большой семье на неделю.

— Ай, молодцы! — похвалила нас Фатя, забирая пустые тарелки. — Несу, несу долму.

Долмой оказались такие маленькие штуковинки из виноградных листьев, в которые было завернуто сочное рубленое мясо. Я, уверенная, что не могу больше есть, осилила целых четыре, до того было вкусно. Может быть, меня просто подвергали изощренной пытке обжорством? Но совместная трапеза странным образом сблизила меня с Надеждой, я перестала видеть в ней врага.

— А кофе давай пойдем в библиотеке попьем, — предложила Надя. — Там тепло, можно камин зажечь. Ты пьешь кофе на ночь?

Я не пью, но ведь я не собиралась ложиться спать. Да и разница во времени делала свое дело, в России я засыпала очень поздно.

— У меня есть чудный коньяк. Хочешь немного?

От коньяка я решительно отказалась, даже от чудного — мне необходимо было сохранять трезвую голову.

Мы перебрались в библиотеку, такую же мрачную, как и остальной дом, тоже холодную. Тепло исходило лишь от ярко горящего камина, поэтому мы устроились поближе к огню. Здесь же на ковре улеглась спать накормленная Фатей Буська. Чтобы не молчать, я отметила:

— У вас интересный дом.

— Дом? — эхом переспросила Надежда. — Этот дом остался мне от мужа, построен еще до моего появления. Видишь, муж сплыл, а дом остался. Раньше дом казался мне жутким страшилищем, нелепым и безвкусным, казалось, будь моя воля, я бы все здесь переделала. Теперь же есть возможность переделать, так я привыкла, жалко разрушать.

Совершенно верно, это был типично мужской дом, брутальный и основательный. Линии в нем казались исключительно параллельными и перпендикулярными, без малейшего намека на изгиб. Но трудно было представить, чтобы та Надька, с которой я была знакома виртуально, — любительница рисовать красочных птиц и умопомрачительных тропических бабочек, — ничего не попыталась изменить в столь унылом жилище.

Надя налила себе на два пальца коньяка, Фатя принесла поднос с кофе и была вежливо спроважена спать.

— Ты больше сегодня не нужна, Фатя, спасибо. Иди к себе, дальше мы сами.

— Тогда я кошака вашего заберу. А то оставите без присмотра, а он углы обгадит, мне ж потом убирать.

— Что ты хотела узнать? — задала Надежда главный вопрос, когда ворчливая Фатима удалилась с котенком под мышкой. Мне показалось, она слегка волнуется, рука с бокалом чуть заметно подрагивала.

Вот оно, то, для чего я здесь. Вот оно, время «Ч».

— Я хочу знать, почему вы стали Верой? — Мой голос дрогнул в унисон с ее рукой.

— Знаешь, говори мне «ты», — вместо ответа попросила Надя. — Раз уж так сложилось, что когда-то мы были сестрами, мне неудобно, когда ты «выкаешь».

Мне тоже было неудобно — неудобно обращаться как к ровеснице к незнакомой женщине, годящейся мне в матери. Но на что не пойдешь ради тайны?

— Я хочу знать, почему ты стала Верой, — прилежно повторила я.

— А ты как думаешь? У тебя же должна быть собственная версия? — Она пристально разглядывала меня с улыбкой Джоконды. Казалось, она не собирается отвечать. Так, играет, рассматривая меня сквозь янтарную призму коньяка в бокале.

И в этой едкой иронии, в том, как она с упоением препарирует меня, я тоже узнала настоящую Надю.

— Да, есть. Только ты поправь, если я ошибусь. Мне кажется, что ты просто воспользовалась ситуацией, когда Любомир выстрелил в Веру. Тебе слишком хотелось уехать из страны, тебе хотелось жить в благополучной Канаде, а с Вериной смертью это стало много труднее. Только не понимаю, почему ты все-таки оказалась здесь? Не сложилось с Уолтером?

Она усмехнулась, склонив набок голову:

— Молодец, хорошая сказка…

Зазвонил телефон, отвлекая от разговора. Надя поглядела на дисплей, определяя звонившего, и поморщилась.

— Легок на помине, — с неприязнью заметила она. — Хочешь послушать?

Она включила громкую связь и ответила на звонок.

— Ну что, лахудра, скажешь? Надуть вздумала, сестренка? — Я узнала дребезжащий голос со скандальными нотками, который уже имела счастье слышать утром. — Думаешь, управы на тебя не найдется?

— Что ты хочешь? — ровно и спокойно, будто работник социальной службы, поинтересовалась Надежда.

— Что ты хочешь? — передразнил противный старикашка. — Что ты хочешь? А то не знаешь. Мне сказали, что деваха какая-то сегодня меня искала, из Канады приехала, родственница. Меня не дождалась и к тебе поехала. Что, все прикарманить решила?

— Что я решила прикарманить? — Надо отдать должное, терпению ее можно было позавидовать.

— Как что? Бабки канадские завсегда чемоданами подарки везли, да еще и доллары давали. Зашухарить решила? Так не выйдет, я все узнал. Так что давай делись.

— А нечего делить, Любомир. Ты вон бабок вспомнил, а они, покойницы, сколько уж лет как в могилах лежат. Ошибка это, никто ниоткуда не приехал. Ко мне приходила женщина, но она из Германии и по делу, так что спи спокойно, делить нечего.

Вздорный Любомир не поверил, требовал денег, пытался скандалить, но Надежда твердо завершила разговор. Положила телефон и вопросительно взглянула на меня.

— Прости, пожалуйста, я не хотела ставить тебя в неудобное положение…

— Не бери в голову, это его обычное поведение. Звонит, кричит, денег требует. Я помногу не даю, все равно пропьет.

— Но ты же не обязана ему давать, он сам еще мог бы работать…

— Я обязана, — тихо, но уверенно перебила Надя. — Я тоже виновата в том, что у него не сложилась жизнь. Он же совсем один, никому не нужен. Три раза в тюрьме сидел, семьей не обзавелся. Были раньше какие-то женщины, тоже пропойцы, да сбежали. А последний раз на свободу вышел, так совсем один живет.

Она о чем-то задумалась, что-то вспомнила:

— Ты знаешь, я тогда думала, что мама после случившегося его из жизни вычеркнет, заставит себя забыть. Мы же всегда считали, что мама должна нами гордиться. А мама единственная, кто его не бросил. Она даже в Египет не вернулась и осталась здесь. Папа вернулся — у него там хорошая должность была, а мама осталась. Все время, что Любомир сидел, передачи возила, на свидания ездила. Никогда ни словом его не упрекнула, ни разу не напомнила, что он сделал. На фабрику ее обратно не взяли на прежнюю должность, потому что она контракт с Египтом разорвала, так она устроилась на работу в химчистку. Там был график работы довольно свободный, а ей нужно было время, чтобы к сыну ездить. Ты себе не представляешь, сколько она часов в очередях провела, чтобы передачи передавать. Мне казалось, что она и про меня забыла совсем, жила только передачами и свиданиями. Да еще на кладбище часто ходила.

— Неужели мама не заметила подмены? Неужели не увидела, что ты не Вера?

Надежда пожала плечами:

— Не знаю, иногда мне казалось, что она все видит, но молчит. Сначала, наверно, в самом деле не замечала — столько всего сразу навалилось. Похороны Нади, да еще сын в тюрьме и Кира в больнице. У Киры, когда узнала, сердце не выдержало, ее на следующий день с инфарктом в больницу увезли, а через две недели мы и ее хоронили. Страшно вспомнить, что у нас дома тогда было. Мама с папой ведь только через два дня прилетели, я им даже позвонить боялась, не знала, как сказать. Представляешь, я их одна встречаю в аэропорту, жду и слова придумываю. А слов никаких не понадобилось, мама, когда меня увидела, сразу поняла, что беда случилась. Да и я зареванная, с распухшим лицом, ноги подкашиваются — разве разберешь толком, кто из дочерей перед тобой? А потом…

Она замолчала, ушла в себя, как в раковину.

— А как умерла Марина? — спросила я, запнувшись на имени. Хотела сначала назвать ее мамой, но почувствовала, что не могу. Не имею права. Ведь моей матерью была совершенно другая женщина, и, отчего она умерла, мне ли не знать.

— Мама? — то ли уточнила, то ли поправила меня Надежда. — Она ездила на свидание в тюрьму и на обратном пути попала под машину. Это было перед самым Любкиным освобождением. Должно быть, была сильно расстроена, задумалась и шагнула на проезжую часть вне перехода. Водитель самосвала не успел затормозить.

— А Николай, ее муж? Где сейчас ваш отец, тоже умер?

Я снова не сказала «наш отец». Ваш.

— О, у него, я надеюсь, все хорошо, — грустно усмехнулась Надя. — Вернувшись в Египет, он нашел там дамочку из русских сотрудниц и по возвращении в Советский Союз прямо к ней переехал. Дамочка из русских при ближайшем рассмотрении оказалась из еврейских, и, когда мама погибла, наш вдовец официально оформил отношения, вместе с женой отправился на ПМЖ в Америку. Тогда как раз выпускали. Видишь, хоть кто-то в нашей семье сумел приобщиться к великой американской мечте.

Она снова покрутила тонкими пальцами пузатый бокал, поболтала содержимое, задумчиво наблюдая за плеском коньяка. В ее голосе отсутствовали какие бы то ни было интонации, никакой эмоциональной окраски, голая констатация. Она встала, подбросила дров в камин, кочергой поворошила угли.

— Странная штука жизнь, да? — заметила, сидя на корточках, спиной ко мне. — Именно папа, который всегда горой стоял за нашу родину, взял и соскочил. Он сначала звонил мне часто, потом реже, а теперь совсем редко.

Она внезапно коротко рассмеялась, вставая, и этот негромкий механический смех неприятно резанул мои уши.

— Но почему же этого не сделала ты? Ты же мечтала, ты для этого стала Верой?..

— Ты имеешь в виду Уолтера? Ну, для меня накрылся медным тазом наш завидный жених. Забыла, я же, в отличие от тебя, по-английски еле-еле два слова могла связать? Как раз Уолтер представлял для меня реальную опасность.

— Ох, и как же ты выкрутилась?

— Пришлось сослаться на душевное потрясение, сильный стресс, вызванный смертью сестры и семейными проблемами, невозможность оставить маму одну. Я с ним даже по телефону отказалась разговаривать, мама сама с ним объяснялась, передала мой отказ, просила не приезжать. Я, кстати, и с музыкой разделалась раз и навсегда тем же способом — сказала, что не могу себя заставить сесть за пианино, даже инструмент продала. — Надя внезапно оживилась, словно припомнила что-то особенное. — Да, кстати, тебе же тогда звонил Давид, просил встретиться и поговорить. Думаю, он хотел вернуть ваши отношения.

Мне казалось, что я полностью владею собой, что я, наконец, заставила себя отделиться от Веры, научилась смотреть со стороны. Но известие о Давиде, о том, что он не бросил тогда меня — или Веру? — наполнило радостью сердце. Словно с моей нынешней, настоящей души упал массивный груз, словно я — именно теперешняя я! — прочувствовала внезапно собственную женскую неотразимость.

— Представляешь, он просит прощения, уговаривает приехать, а я банально посылаю его к черту. — Мне показалось, что это какое-то нездоровое оживление. — Я, влюбленная в твоего Давидика как кошка, готовая от ревности выцарапать тебе глаза, спокойно так высылаю его подальше и кладу трубку. Он ведь художник, он бы моментально заметил подмену. А по телефону, удивительное дело, не заметил, голос твой от моего не отличил. Должно быть, для этого нужно было быть композитором, да?

Вот так. Хотела получить все, все и потеряла. Ради чего же тогда было огород городить, чужую жизнь на себя примерять?

— Хочешь спросить, зачем я выдала себя за Веру? — Надя прочитала молчаливый вопрос по моему лицу. — Тогда мне казалось, что так будет для меня лучше…

Невнятное объяснение. Неужели мне придется им довольствоваться?

Надежда взяла чашечку тонкого фарфора, сделала маленький глоток и поморщилась — что может быть хуже остывшего кофе? Она встала, неспешно прошла к окну вдоль книжных шкафов, по дороге бережно касаясь пальцами стекол, хранивших старые подписные издания так же надежно, как и она хранила семейные тайны. Она отодвинула занавеску, выглянула на улицу — там не обнаружилось ничего интересного. Или она просто собиралась с духом? Моей прежней сестре Надьке никогда не требовалось время, чтобы собраться с духом, она ныряла в жизнь, словно в омут.

— Я тогда попала в очень неприятную историю. — Надо думать, она решилась на разговор, потому что обернулась от окна ко мне. — Ты наверняка ничего не слышала о Михаиле Монастырском? Ну да, откуда тебе в своей Германии. Да это и неважно, тогда он был просто Моней. Моня сколотил команду, и мы занимались тем, что подделывали Фаберже. То есть мы не делали копий с авторских работ, нет, мы делали собственные и выдавали их за неизвестные произведения знаменитого ювелирного дома. Я, например, рисовала и лепила из воска. Моня доставал дореволюционное золото, серебро и камни — они ведь отличались от современных. Знаешь, замечательные были работы, мне за них до сих пор не стыдно. Мы их клеймили настоящими клеймами, которые тоже где-то раздобыл Моня, и сбывали за очень солидные деньги. Я была у них бессловесной пигалицей, но и мне хорошо платили, так что про других говорить? Нашего Фаберже, представляешь, даже музеи покупали, мы все экспертизы на ура проходили. Но и на нас, умных, нашелся еще больший умник. Один раз на таможне какой-то вундеркинд заметил, что изделие наше выдается за работу мастера Перхина, который в России работал, а клеймо стоит такое, какие только в Польше ставили. Представляешь, таможенник все научные экспертизы переплюнул! И пошло-поехало. Завели уголовное дело. Моня, чтобы малой кровью отделаться, должен был кого-то из своих сдать, ну я была первой в списке, как самая молодая и дурная. Вот тут я и испугалась по-настоящему.

— Но это же в самом деле противозаконно, — возразила я.

— Да какая разница! Это меня мало интересовало. Поперву элементарно хотелось денег, чтобы не считать копейки, как то постоянно в семье происходило. А потом денег стало достаточно, а потом их стало даже много. Так много, что невозможно было никому признаться — откуда у восемнадцатилетней необразованной девчонки такие заработки? Даже дома не могла похвастаться, Кира и так подозревала, что я занимаюсь чем-то нехорошим. А после, когда закрутилось уголовное дело, мне нестерпима была мысль, что я окажусь за решеткой. Повторяю, мы же все дома думали, что наша мама никогда не простит, если с нами что-то подобное случится, отречется раз и навсегда. Как мне тогда страшно было! Еще бы, позор семьи. Я же не знала, что она в трудную минуту все возможное для собственного ребенка сделает. Как для Любомира сделала, несмотря на то что он ее родную дочь застрелил. Я подумала, что Вере уже все равно, а я еще для себя могу что-то поправить.

— Но это ведь ужасно!

— Конечно, ужасно. — Надежда по-своему поняла мои слова. — Думаешь, просто было перестроиться? Это мне только казалось, что все будет легко, и никто ничего не заметит. Я почти все заработанные у Мони деньги потратила на то, чтобы превратиться в тебя.

Мне показалось, что в эту минуту Надя пыталась обвинить в чем-то Веру. В моем лице обвинить. И я снова увидела в исповедующейся передо мной чужой женщине ту, прежнюю, настоящую Надьку.

— Я на одних чертовых преподавателей сколько спустила! Мне же нужны были самые лучшие, меня время поджимало. Английский, чтобы уметь говорить, как Вера. Всякие другие, чтобы в этом чертовом ветеринарном институте учиться, в который ты поступила. Я этот твой кошко-собачий институт поначалу ненавидела, по ночам в подушку ревела, а потом ничего, привыкла. Даже заставила себя полюбить. Видишь, теперь я зато классный специалист, ко мне со всего города на прием едут. «Ох, Верочка Николаевна, только вы нам можете помочь!» И бизнес с нуля подняла одна, никто не помогал.

Она невесело усмехнулась. Да, совершенно точно, о другом она мечтала в юности.

— А помнишь, как мама резала хлеб? — внезапно обратилась она ко мне с вопросом. Вероятно, просто хотела разрядить напряжение.

Это было такое милое детское воспоминание, что я ответила ей легкой, понимающей улыбкой:

— Конечно! Мы еще всегда смеялись над ней за эту привычку.

Дело в том, что Марина Львовна, вышедшая корнями из белорусского села, всю жизнь старалась казаться настоящей ленинградкой, воспитанной и интеллигентной. Она научилась чисто говорить, правильно себя вести, со вкусом одеваться, разбираться в книжно-театральных новинках и только до самой смерти хлеб резала по-деревенски, на весу. Так делал ее отец, так делала мать, так резали хлеб ее предки, этот хлеб вырастившие и выпекшие. Огромный свежеиспеченный в печи каравай с румяной корочкой укладывали на левую руку, в локтевой сгиб, прижимали к груди и нарезали толстыми, мягкими ломтями, в самом конце отламывая рукой, чтобы ломоть не упал на пол. Оттого хлеб, порезанный к столу Мариной, всегда имел непрезентабельный вид — большие, неровные куски, а на срезе буханки обязательно оставался обломанный хвостик. Это тебе не тонюсенькие, идеально ровные кусочки пережившей блокаду Киры — те были нарезаны на специальной хлебной доске острым ножом, а немногочисленные крошки собраны Кирой в ладонь и отправлены в рот.

— Как я злилась на маму за этот хлеб! — призналась Надежда. — Как не возьмешь буханку, обязательно сикось-накось отрезано, кусок колбасы ровно не положишь. А теперь так не хватает того хлеба с «хвостиком».

Мне показалось, что еще немного таких воспоминаний, даже самых безобидных, и она не выдержит, заплачет. И тогда я зареву вместе с ней. А зачем? Зачем мне становиться свидетельницей чужого душевного стриптиза? Я все узнала, я перевернула последнюю страницу…

Что? Остался еще эпилог? Нет, я не хочу больше ничего знать, мне пора возвращаться в собственный мир.

— Надежда, уже совсем поздно. Можете вызвать мне такси? Я и так злоупотребила вашим гостеприимством…

— Такси?.. — Мне показалось, что она растерялась. Будто что-то мешало ей отпустить меня с миром. — Не уверена, что это возможно, но сейчас попробуем…

Она куда-то позвонила, о чем-то побеседовала — мне было плохо слышно, она отошла в глубь просторной библиотеки.

— Увы, ничего не выходит, — заявила Надя, возвращаясь ко мне.

Я насторожилась: трудно себе представить, чтобы в огромном городе нельзя было вызвать машину, пусть и поздним вечером.

— Не волнуйся, просто неудачное стечение обстоятельств, — успокоила она, прочитав беспокойство по моему лицу, — ночью была метель, сильный ветер, и старый тополь упал на дорогу. Да не просто упал, а повалил столб и оборвал провода. Мы все уже почти сутки на генераторах сидим, поэтому и в доме холодно, Фатя почти все батареи отключила. А подъезд к поселку до сих пор не освободили. Если ты заметила, то я тебя сюда кружным путем везла, туда ни одно такси не сунется, только внедорожники. Я бы сама отвезла, но, видишь, коньяка хряпнула, не рискну. Слушай, оставайся ночевать, а? У меня чудная комната для гостей есть. А утром я тебя в лучшем виде сама отвезу в город, идет? Тебе к какому часу?

Меня, по правде сказать, ничто не ограничивало: завтра последний день симпозиума, и доктор Амелунг заранее предупредил, что не собирается появляться на заседании, а проведет время в лаборатории у Павла. Мне нужно было с ними встретиться только после обеда, перед отъездом в аэропорт. И объяснение Надежды выглядело убедительным: я сама не сажусь за руль, если выпью.

Но отчего тогда мне тревожно? Что не дает покоя?

— Не знаю, как-то неловко…

— Не глупи, я же сама предлагаю. Дом большой, а гости у меня бывают редко. Я ведь люблю гостей, забыла? Люблю, когда шумно, весело… Раньше любила. А мы с тобой еще на ночь чайку попьем с плюшками. По-русски так, на кухне, а?

Мне это было несвойственно, я дома пью кофе и минеральную воду, а чай из ромашки завариваю только когда простужаюсь. И плюшки на ночь я не ем. Странно, почему я согласилась?

Надя проводила меня в гостевую комнату, вопреки ожиданиям нисколько не мрачную, ситцево-светлую, приятно теплую. На кровати стопка аккуратно сложенных полотенец и махровый халат, пахнущий лавандой. У меня возникло чувство, что комнату заранее предупредительно нагрели и подготовили в предчувствии того, что она этой ночью понадобится.

— Принимай ванну, надевай халат и приходи на кухню, — распорядилась хозяйка и, резко развернувшись, вышла.

Оставшись в одиночестве, я почувствовала смертельную усталость. Усталость и озноб, смыть которые могло лишь отменное количество горячей воды. Без такой помощи я была способна только рухнуть на кровать и моментально отключиться.

Собрав остатки сил, подобрав с постели банные принадлежности, я направилась в ванную, которая тоже, казалось, только меня и ждала: батареи горячие, воды в водонагревателе вдоволь, шампунь и гель для душа новехонькие, а пробники с хорошими кремами в изобилии.

Скинув с себя одежду, я быстро шмыгнула под горячие струйки душа и уже минуту спустя ощутила, как вода смывает с тела усталость, та скользит по коже, собираясь вокруг пальцев ног, и утекает, закручиваясь на прощание хилым водоворотом. Отменные парфюмерно-косметическое средства тоже сделали свое дело в поднятии настроения, и в халат я заворачивалась вполне бодрая и довольная жизнью. Как мало нужно человеку для счастья — толику горячей воды, немного ароматных пенных пузырьков и насколько метров махрового хлопка.

По-видимому, с Надеждой в это время происходила аналогичная трансформация — когда я прошаркала шлепанцами на кухню, она уже хлопотала над чайником, тоже в халате и с мокрыми волосами, и выглядела вполне отдохнувшей. Поставила на стол большие чашки с «кобальтовой сеточкой» — я знала, что они называются именно так, — и плетеную корзинку с самыми обыкновенными пряниками и маковыми сушками. Я не удержалась и, не дожидаясь чая, быстро цапнула сушечку, ловко расколола ее в кулаке, четвертинку бросила в рот. Хм, откуда я знаю, что с сушками нужно поступать именно так? У нас в Бремерхафене не продают сушек. Вот что нужно завтра обязательно сделать — купить для Оливера русских сушек.

В пузатом «кобальтовом» чайнике Надя заварила чай из рассыпной заварки, густо-коньячного цвета, терпкий, пахнущий духами. Я даже не стала спрашивать, отчего он пахнет парфюмом — помнила, что Кирочка часто бросала в чайник ложечку сухих цветков черемухи. Эту черемуху по весне собирали на даче и сушили, рассыпав на листе оберточной бумаги. И хранилась сушеная черемуха в старой жестянке с надписью «Чай № 36». Где были предыдущие тридцать пять чаев, никто никогда не задавался вопросом.

Чай мы пили в молчании, словно боясь испортить момент опасными разговорами, и молчание это не было тягостным. Словно мы знали все друг про дружку и ни к чему слова. Когда-то так чаевничали вечерами на кухне повзрослевшие Вера с Надей: присутствовали и банные халаты — прежде фланелевые, — и свежая заварка, и сушки, и пряники. Если присоединялась Кира, то девчонки трещали наперебой, рассказывая ей о дневных событиях, впечатлениях, переживаниях. Кира была отменной слушательницей и советчицей.

Теперь Киры не было, и мы молчали.

После чая Надежда сложила посуду в посудомоечную машину, протерла стол и пожелала мне спокойной ночи, пообещав утром разбудить и доставить в отель.

Я отправилась в свою ситцевую комнату, выключила свет и забралась под теплое одеяло.

Должно быть, виной всему крепкий чай, потому что сон никак не шел. В темноте я поминутно ворочалась с боку на бок, вяло шевелила мозгами, пытаясь что-то проанализировать и осмыслить. Что-то категорически не устраивало меня в сложившейся ситуации, что-то не складывалось. Какая-то важная деталь никак не находила своего места, а без нее отказывался правильно работать весь механизм. Я осознавала, что необходимо сделать всего один маленький шаг, чтобы дотянуться до истины, но в какую сторону должно было шагать? Вера Арихина, переставшая в последнее время терзать мое сознание, вновь ожила внутри и настойчиво требовала внимания.

Мне становилось жарко, и я скидывала с себя одеяло, мерзли плечи и ноги — вновь натягивала одеяло до ушей. Я переворачивала подушку, укладываясь щекой на прохладную сторону, но ничто не помогало. Окончательно измучившись, я скукожилась в эмбриональной позе и заставила себя замереть, чтобы не сойти с ума.

Я крепко зажмурилась, пытаясь взять себя в руки, и в этот самый миг проснувшаяся внутри меня Вера словно вырвалась наружу, дернув за собой.

Я вдруг ясно ощутила себя лежащей в гамаке в тот злосчастный день, пригреваемая солнцем, накрытая старым Кириным халатом.

…я открываю сонные, подслеповатые глаза и в лучах бьющего в лицо света вижу нечто странное — два идеально ровных темных кружка. С удивлением скольжу взглядом дальше и вижу, что странные круги — окончание чего-то, представляющего собой гладкие, впритык друг к дружке трубки темного металла, вторым концом проросшие в кусок отполированного дерева. Это стволы, стволы папиного охотничьего ружья. Ружье крепко сжимают две бледные руки — гладкая кожа и короткостриженые аккуратные ноготки, покрытые бесцветным перламутровым лаком, пальцы напряжены, словно сведены судорогой. Руки знакомы мне не хуже собственных. Руки моей сестры…

Вот оно! Вот та самая мелочь, что никак не давала покоя. Если бы я была повнимательнее, если бы старательно не гнала от себя гнетущее последнее видение из последнего сна, то не оказалась бы сейчас в этом доме, в столь опасном соседстве. Я должна была, обязана сообразить раньше, когда впервые увидела во сне эти руки: они были слишком бледны, незагорелы, слишком женственны и не могли принадлежать Любомиру, который пол-лета провел на даче и покрылся темным, въевшимся в кожу загаром.

Что же теперь делать?

Я чувствовала себя мышью, бездумно нырнувшей в мышеловку за кусочком сыра. И как та глупая мышка, в испуге замерла, забившись в угол кровати, к самой стенке, по-животному трясясь от страха. Как я могла совершенно потерять бдительность, приехать сюда с сомнительной теткой? Нужно было сразу идти в полицию, нужно было рассказать все Клаусу и Павлу — они бы нашли оптимальный, законный выход, раз уж у меня ум за разум зашел. А теперь что? Делать вид, что ничего не понимаю? Как там у русских: «Я не я и хата не моя»? Постараться сохранить хладнокровие, утром найти в себе силы спокойно смотреть убийце в глаза, побыстрее добраться до гостиницы и унести ноги из этой страны. Сомневаюсь, что летом меня удастся заманить сюда снова, тем более с ребенком. А пока следовало просто терпеливо дождаться утра — о сне речи быть не могло. Часы показывали два ночи.

В сложившейся ситуации вопрос «Зачем?» даже не всплывал в моей голове. Как же так получилось? Зачем Надежда все это подстроила?

От тревожных мыслей меня оторвали доносившиеся с улицы звуки. Показалось, что хлопнула дверь, послышалось мерное урчание, похожее на звук работающего мотора. Я избрала для себя хлипкую защиту — закуталась в одеяло и в таком виде прокралась к окну, осторожно выглянула во двор. Мне не почудилось — около входной двери выпускал дым из выхлопной трубы черный внедорожник, он мигнул мне фарами и стремительно вылетел в распахнутые ворота. Но я все же успела рассмотреть водителя — Надежду Арихину, уносящуюся в неизвестном направлении, несмотря на заверения в том, что не садится выпившей за руль. Куда она спешила в столь поздний час по занесенной снегом проселочной дороге?

Придерживая рукой мантией волочащееся одеяло, я, уподобившись давешней мыши, принялась в панике метаться по мышеловке — выскочила из комнаты и забегала по чужому жилищу, бесцеремонно распахивая все попадающиеся на пути двери. Спальня с не успевшим выветриться запахом хозяйки, холодный кабинет, мерно гудящая бойлерная, санузел, пустой гараж, несколько кладовок, доверха забитых бытовой химией, бумажными полотенцами, запасными постельными принадлежностями, домашними заготовками и спиртным, — в этом доме я смогла бы автономно просуществовать долгое время. Только вот отведено ли мне это время? Да я и не собиралась здесь оставаться.

Дом словно вымер — ни души, исчезла даже Фатя, даже Буська. Впрочем, на помощь последней рассчитывать не приходилось: что мог сделать для меня голосистый комок теплой шерсти? Но куда они делись-то? Входная дверь — массивная и крепкая — оказалась запертой и нисколько не поддалась моему натиску. Я лишь ушибла плечо и отбила пятку. Окна первого этажа оказались забранными снаружи металлическими решетками, а окна второго были слишком высоко, чтобы прыгать. Да и что я стану делать, оказавшись на морозе? Мне не под силу вернуться в дом, вскарабкавшись по стене до второго этажа. Внезапно на глаза попался телефонный аппарат, я обрадованно схватила его, принялась тыкать в кнопки. Аппарат работал, но русских номеров я не знала, а с немецкими проклятое устройство не хотело меня соединять.

Издалека почудился мелодичный звук, что-то отдаленно знакомое. Я не сразу сообразила, что это требует ответа мой внезапно оживший телефон, брошенный на тумбочке у кровати. Путаясь в одеяле, спотыкаясь, бросилась в свое ситцевое пристанище, дрожащей рукой нажала кнопку вызова и услышала такой родной, сердитый голос:

— Таня, куда ты пропала? Я ищу тебя весь вечер. Ты на часы смотрела? Не советовал бы тебе ночью ходить здесь одной.

— Но я думала, что не понадоблюсь. Вы же сказали, что сегодня баня, и я могу быть свободна… — принялась оправдываться я, вместо того чтобы молить о помощи. Видать, вспомнила, что приехала-то в эту страну по другому поводу.

— Ай, ничего интересного, я рано ушел. — Доктор сменил недовольство на равнодушие. — Думал провести вечер с тобой, а ты испарилась.

Эх, в другой раз слушала бы и слушала! Пусть даже он говорит это так, словно ему все равно. Я заспешила с объяснениями:

— Я хотела позвонить, но деньги закончились.

— Я так и понял. Позвонил Курту, и он пополнил твой счет — это быстрее, чем пополнять его здесь. Ну, где ты? Подозреваю, что не угомонилась и дальше копаешь под ту русскую семью? — Видимо, он досадовал на меня за то, что разрушила его планы.

— Клаус, спаси меня! — закричала я. Очень не хотелось признаваться ему в собственной глупости, но было не до сантиментов. — Меня заперли в чужом доме, одну. Я нашла убийцу, и, кажется, она настроена весьма решительно. Она уехала на машине, заперев меня в доме…

— Тебе угрожали? Было какое-нибудь насилие? — Его голос зазвучал обеспокоенно, и я поймала себя на мысли, что рада этому. Что ж, моя ситуация не предполагала иных радостей. — Ты можешь назвать адрес?

— Нет, понятия не имею где я. Только знаю, что это где-то за городом, какой-то поселок сплошь в высоких заборах.

— Таня, это не ориентир. У русских многие строят такие заборы. Успокойся и постарайся вспомнить что-нибудь приметное. Что ты видела, когда вы ехали? Тебе не завязывали глаза?

— Нет, никакого насилия. Я была около станции метро «Озерки», а оттуда езды примерно полчаса на машине, даже меньше. Мы как будто ехали от города в противоположную сторону. Ох, вспомнила! Хозяйку дома зовут Вера Николаевна Арихина.

— Ты ничего не путаешь? Если правда все то, что ты рассказывала раньше, то это маловероятно.

— Тем не менее. Я потом объясню… — Я не стала прибавлять «если останусь жива». — Но вдруг она обманула и меня, вдруг это не ее дом или оформлен не на нее? Да, еще вспомнила: вчера в поселке дерево упало на дорогу и повредило линию электропередач, до сих пор не починили.

— Так, это уже приличный ориентир. Ты можешь посмотреть в окно? Что ты видишь?

— Ничего не видно, двор, забор, а дальше сплошная темнота.

— Хорошо, сиди и ничего не бойся. Если кто-нибудь появится, то тяни время, но в споры не вступай. Если что-то вспомнишь — звони. И жди меня, я постараюсь побыстрей.

Мне хотелось что-нибудь сказать ему на прощание. Сказать, что он отличный парень, что рядом с ним мне удивительно хорошо, что та ночь в отеле была лучшей ночью в моей жизни, — что ж не сказать, если, возможно, мы никогда больше не увидимся? Тогда нужно было, наверно, попросить его позаботиться об Оливере, или это уже чересчур после одной чудесной ночи? Неважно, все равно я ничего не успела — в трубке раздались короткие гудки.

Оливер! Я снова вспомнила про сына — хороша мамаша! Маленький, беззащитный, хоть и старающийся казаться взрослым. Мой смешной, трогательный белобрысый малыш, каково ему будет без меня? Конечно, Юрген не бросит его, но Оли еще слишком мал, чтобы остаться без матери. Мне в неполные тридцать и то ее часто не хватает, а что же будет чувствовать ребенок? Кто напоит простуженного горячим молоком, кто порадуется на школьном спектакле, кто выслушает секреты? Я всеми силами старалась быть лучшей матерью и вот снова взваливаю на его худенькие плечики недетскую ношу. Я взяла в руки телефон и набрала номер сына, вспомнила, что дома сейчас тоже ночь и мальчик спит — я надеюсь! — и сбросила звонок. Да и что я ему могу сейчас сказать? Только напугаю, если примусь объяснять, как я его люблю.

Я в смятении подошла к окну, выглянула наружу — просто так, чтобы что-нибудь сделать. О, чудо! За окном решительно посветлело, несмотря на разгар зимней ночи, — это проливал свет фонарь на столбе за забором, за ним другой, третий… Похоже, восстановили электроснабжение, только в моей мышеловке все оставалось по-прежнему.

Интересно, что же все-таки задумала Надежда? Голодная смерть исключена, холодная тоже. Будет ждать, пока я не сойду тут с ума? Маловероятно, она ведь пока не в курсе, что я обо всем догадалась. Или она решила от меня избавиться, так сказать, профилактически? Вдруг она обыкновенная маньячка, получающая удовольствие от убийства? Где один раз, там и другой недалеко? Но куда все-таки она так стремительно сбежала и где верная наперсница Фатя с окровавленным топором? Ладно, слезами горю не поможешь. Попытаюсь взять себя в руки и дождаться Клауса, хоть и непонятно, как он меня найдет. Готова поспорить, что прибегнет к помощи местной полиции.

Чтобы не встречать представителей закона в неглиже, я оделась, причесалась и вышла на кухню. Так сказать, поближе к входной двери. Обнаружила заправленную необходимым кофейную машину и сварила себе кофе, достала с полки корзинку с пряниками и сушками. Села за стол ждать, включив для компании телевизор, положив на всякий случай на колени самый большой из обнаруженных в одном из ящиков нож.

Подготовилась я очень вовремя: не успела допить кофе, как послышался звук открываемой двери и на кухонном пороге нарисовалась собственной персоной хозяйка дома. Я внутренне напряглась и выдавила из себя улыбку, больше похожую на предсмертную гримасу.

— Что ты не спишь? — удивилась Надежда, на ходу скидывая с себя пуховую куртку и бросая ее на стул. — Тоже не умеешь спать в чужих постелях? Я вот совершенно не могу спать в гостях, поэтому никогда нигде не остаюсь. Но мне уже по возрасту положено, а тебе рановато пока.

Я хоть и старалась держаться непринужденно, но слова из себя выдавить не могла, только еще больше скалилась, растягивая рот до ушей.

— Погоди, я сейчас электричество переключу с генератора на общую сеть, свет дали. Ты, если не трудно, свари мне тоже кофе.

Она вышла, подхватив по дороге пуховик и оставив меня в недоумении. Что это, попытка усыпить мою бдительность? Но встала и кофе все же сварила, чтобы не нагнетать обстановку.

Вернувшись на свое место за столом, я вернула и нож, пристроила между ног, крепко зажав коленями. Это странным образом придало уверенности — чашка в руке не дрожала, и в глаза вошедшей Наде я посмотрела достаточно спокойно.

— Спасибо, — поблагодарила она за кофе, присаживаясь напротив, кивнула на сиротскую корзинку сушек. — Ты, может быть, есть хочешь? В холодильнике полно еды, не стесняйся. Достать что-нибудь?

Ситуация, в которой я оказалась, не способствовала активному выделению желудочного сока, аппетит покинул меня окончательно. Я отказалась.

— Тогда и я не буду, — покладисто отозвалась сидевшая напротив убийца, — худеть надо, а не наедаться в пять утра. Так отчего не спишь?

Объяснения были излишними — мне еще хотелось пожить спокойно, — и я только невыразительно пожала плечами. Клаус велел не вступать в споры и тянуть время. Я поймала себя на любопытной мысли: жизнь, оказывается, бывает еще нереальней, чем сны. Там, в снах, череда событий казалась, во всяком случае, закономерной.

— Ох, а мне бы сейчас только до кровати добраться! — мечтательно выговорила Надя. — Или лучше уже не ложиться, как ты думаешь? Ведь, если лягу, то утром только подъемным краном поднимешь. Я же сова. Да ты, уверена, помнишь.

— Где ты была? — Я все-таки не выдержала. Посчитала, что покажется странным, если я не поинтересуюсь. Ее ответ, впрочем, не имел решающего значения, ведь у меня нет с собой детектора лжи. Оставалось просто верить или не верить.

— Я? Роды принимала. — Надежда выглядела безмятежной. — Представляешь, только начала засыпать, позвонила знакомая из нашего поселка, у нее собака рожать принялась. Молодая, первые роды, по всему дому носится и скулит, лечь боится. Им же, как нам, в первый раз бывает страшно. А сама размером чуть больше Буськи твоей, порода такая.

Удивительно, но, рассказывая о собачьих родах, Надя даже переменилась в лице: в нем появились искренняя заинтересованность и сопереживание, так чуждые той, юной Надьке, которую я знала и которая так не жаловала домашнюю собаку Ласку. Терпеть не могла прилипающей к одежде шерсти, мокрого носа, слюнявых собачьих нежностей, песка с плохо вымытых лап.

— Хорошо, что она ночью родила, а не днем, когда я на работе. — Она радостно засмеялась. — Мы родили трех чудных малышей. Один за одним быстренько выскочили. Утром надо забежать, проверить.

— А где Фатя? — Я задала вопрос и осеклась: сейчас она поймет, что в ее отсутствие гостья обшарила весь дом.

— Фатя живет во флигеле. Мой муж не хотел, чтобы прислуга все время была в доме, и специально построил флигелек.

Ничего страшного или экстраординарного не происходило, мы с виду мирно пили кофе и обменивались впечатлениями. Ровно так, как сестры Арихины делали тридцать лет назад. Но острое сознание того, что сижу лицом к лицу с убийцей, не могло не сыграть со мной злой шутки: в какой-то момент коленки дрогнули, и спасительное оружие с грохотом упало на пол. Не просто так упало, а еще и проехалось по гладкой плитке, подкатившись под ноги Надежде. Та нагнулась и с удивлением подняла нож, повертела в руках:

— Что это? Откуда? Это же Фатин, для мяса.

У меня не нашлось внятных объяснений, пришлось в ответ густо залиться краской. Чего доброго, сейчас радушная хозяйка углядит во мне мелкую воровку.

— Ты что тут, обороняться собралась в одиночестве? — изумилась Надежда, начиная догадываться о моем внутреннем состоянии. — Боже мой, от кого?

Она захохотала, откинув назад голову, размахивая перед лицом рукой так, будто разгоняла дым.

— Да ты что! Мы хоть и в России, но медведи по улицам не ходят, к дому не подкрадываются. Здесь приличный поселок, хорошо охраняемый. Вы в своей Германии совсем сдурели! Что вы про нас думаете?

Ну да, охраняемый поселок! Чего доброго, тут в каждом доме нечистый на руку живет. Это что, охрана охраняет преступников от других преступников? От нарисованной воображением картинки мне стало откровенно плохо. Надежда же продолжала заливаться смехом и смотреть с открытой издевкой.

— Ох! Дурдом на выезде! А я тоже хороша — оставила тебя в пустом доме, еще и дверь заперла. Я же думала, ты спишь. У тебя что, есть характер? Я-то думала, что ты в мою покойную сестру, такая же бесхребетная, а ты с ножом наперевес!

Когда она пренебрежительно назвала Веру бесхребетной — ту самую Веру, что стала мне такой близкой, ту, в которую она сама превратилась, — я не выдержала. Я моментально забыла обо всех наказах не вступать в споры и ждать:

— За что ты убила ее? Что она тебе сделала?

Смех прекратился, в кухне наступила тишина. Столь тяжелая, густая тишина, что можно было, казалось, ее потрогать, протянув руку. Мы в упор смотрели друг на друга, не отводя взгляда, безмолвно вопрошая: что же ты наделала? Только я имела в виду события тридцатилетней давности, а она — то, что рухнула идиллия мирной застольной беседы.

— А ты на нее похожа, — задумчиво нарушила тишину Надежда. — Тебе никогда не говорили, что ты похожа на русскую? Нет? Если бы не акцент, то и не отличишь. Ты ведь бесшабашная, да? Никакой немецкой прагматичности?

Меньше всего мне хотелось говорить о себе. Пусть она и права: близкие часто отмечали, что я слишком подвержена эмоциям, иду у них на поводу.

Я молчала, не сводила глаз с ее лица. Разумеется, годы наложили отпечаток, но это только делало ее внешне больше похожей на мать, на Марину. Странное дело, мама никогда не казалась Вере с Надей молодой, они считали ее взрослой, даже старой. Никогда не задумывались о ее возможной красоте. Считали тогда, когда она была моей ровесницей, и позже. А теперь я видела в своей визави молодящуюся, ухоженную, прекрасно сохранившуюся привлекательную женщину, образ которой нисколько не вязался с образом убийцы.

— С чего ты взяла, что это была я? — как бы между прочим, с легким любопытством задала она вопрос. — Что за вздор!

— Я легла спать, но никак не могла заснуть. Мне казалось, что-то не сходится, не могла только определить что именно. А потом закрыла глаза и, знаешь, четко так увидела наведенное на меня ружье и руки, которые его держат. Это были твои руки, Надя.

— Ну и что? — Она будто не понимала меня. — Я же могла просто держать ружье в руках. Помнишь, даже была фотография, где я с папиным ружьем?

— Нет, ты не поняла. Когда я увидела твои руки, все сразу встало на свои места. Мне казалось, что слишком много совпадений, слишком много для удачного стечения обстоятельств.

— То есть?

— Ты не воспользовалась ситуацией, ты ее создала. Ты заранее спланировала убийство, все правильно рассчитав. И начала с того, что отравила собаку, которую не любила и которая не жаловала тебя. Ты ведь никогда не смогла бы объяснить, отчего вдруг Ласка начала сторониться любимой хозяйки. И обмануть Ласку ты тоже не смогла бы. Можно обмануть человека, даже многих, но не животное.

— А ты еще и умненькая, — одобрила Надя, не торопясь соглашаться или отпираться.

Я прекрасно понимала, что не должна ничего такого говорить — мое дело тихо ждать помощи извне, — но одобрение только странным образом подтолкнуло к дальнейшим откровениям:

— Для тебя была чрезвычайно опасна Кира. Ты не могла не понимать, что Кирочка нас вырастила и видит всех насквозь. Ее не удалось бы убедить, что Вера просто вне себя от горя, оттого и переменилась…

Я осеклась, поймав себя на ужасной мысли, прежде не приходившей в голову. Со страхом взглянула на Надежду.

— Нет, Кира умерла сама, — развеяла опасения Надя. — Не делай из меня абсолютного монстра. У нее было очень больное сердце, оно просто не выдержало. Но, признаюсь, я на это рассчитывала. Если бы Кира осталась жива, то это бы все сильно усложнило. Я, хоть ты и считаешь меня последней сволочью, не смогла бы подсыпать ей толченого стекла с отравой, как подсыпала собаке.

— Ты уговорила Веру поехать на дачу, напоила до беспамятства Любомира, а когда тот пришел в себя, сообщила, что он убил сестру, да?

— Да. — Мне казалось, что она даже не испытывает чувства вины. — Знаешь, все оказалось легче, чем я думала. Ты сразу же заснула и не мешала, Любомир был в таком ужасе, когда узнал, что и не возражал, поверил. Я ведь еще успела с ним поругаться, а потом сказать, что он ругался с тобой. Соседи слышали, подтвердили. Вроде бы ты его оскорбила, он взял папино ружье и выстрелил спьяну. Пришлось, правда, долго совать ему, пьяному, ружье в руки, чтобы остались отпечатки. А на мои отпечатки никто внимания не обратил — я сказала, что отнимала оружие.

— Но ведь папино ружье хранилось у нас дома, в городе. У папы был специальный железный ящик с замком, в котором под кроватью лежало ружье. Ты что, отвезла его на дачу?

— Вот я и говорю, что ты умненькая, — с грустной улыбкой подтвердила Надя, склонив набок голову. — Никому до сих пор не пришло в голову интересоваться, как папино ружье оказалось на даче. Посчитали, что он там его забыл. Даже самого папу удалось в этом убедить. Дескать, они торопились перед отъездом, что-то могли упустить, забыть. Папа писал в милиции объяснительную, но ничего, обошлось. Взял с собой в ментовку блок «Мальборо», бутылку виски, что с собой из Каира привезли, и, как сейчас говорят, порешал вопрос.

— Дал взятку полиции? — не поверила я.

— Вот именно, — подтвердила она со смехом. — Тебе это кажется ужасным, а у нас в порядке вещей. Менты ведь тоже с понятием подошли — у мужика дочь убили, сын в тюряге, что еще крючкотворство разводить. Хотя, с другой стороны, небрежное обращение с оружием, нарушение правил хранения. Короче, как посмотреть. Вот тут и нужны сигареты и виски — не взятка, так, благодарность.

— И они что, взяли? — отказывалась верить я.

— Ну ты смешная! И сейчас не отказываются, а тогда, в восьмидесятом, фирменные сигареты, фирменный алкоголь с руками оторвали. Это у вас, в Германии, взяток не дают да еще и друг на друга в полицию стучат. Выполняете, так сказать, гражданский долг. Скажи, а ты побежишь на меня стучать?

Что я должна была ответить? Что надеюсь, в самом скором времени полиция сама придет сюда, и тогда, поверьте, я молчать не стану? Преступление, даже тридцатилетней давности, не должно оставаться безнаказанным. А убийства, как я знаю, срока давности не имеют.

Впрочем, говорить это сейчас было бы верхом глупости.

— О! По глазам вижу — побежишь! Что ж, вольному воля. — Она усмехнулась горьким, нехорошим смехом, и я подумала, что слова про волю и вольных ко мне, возможно, и не имеют отношения. — А тебе поверят? Дело об убийстве закрыто, виновный найден и понес заслуженное наказание. Кому охота будет в архивах копаться? Сделанного, милочка моя, не воротишь.

Помечтай! Сама на симпозиуме слышала, что Россия строит правовое государство, захотят и разберутся. Существует, между прочим, детектор лжи — это я тоже краем уха слышала из чьего-то доклада. Современные полиграфы работают качественно, не обманешь.

— А ты? Ты возьмешь виски с сигаретами и пойдешь «благодарить»? — не выдержала я, съязвила.

— И не подумаю даже. Нет необходимости. Кто тебя примет всерьез? Немецкой гражданочке во сне приснилось, что до ее рождения в СССР посадили не того человека? Окстись! Уже и страны той нет.

Она говорила это зло и решительно, с полной уверенностью в собственной неуязвимости. Она говорила, а я не верила. Не верила в этот тон, в это бесстрашие.

— Ехала бы ты в свою Германию. Своих проблем мало?

Своих проблем было предостаточно. Где-то далеко остался брошенный Оливер, которому я уделяла недостаточно времени. Гюнтер, когда я звоню, не берет трубку, магазин — мое рабочее место — в сложной экономической ситуации, да и в душе полная сумятица, организованная пресловутым доктором Амелунгом… Проблем поменьше тоже хоть корзину подставляй. Но, не доведя до конца это дело, как я смогу спокойно жить дальше? Знать и не попытаться ничего предпринять? Слишком большой груз, чтобы нести.

Надежда, выговорившись, как-то обмякла напротив меня на стуле, сдулась. Из ухоженной и молодящейся на глазах превращалась в старуху. Плечи ее ссутулились, округлая грудь, выступающая из-под обтягивающего свитерка, обвисла, даже ровно выкрашенные волосы повисли космами, даже гладкие руки с лихвой выдавали возраст. Невероятным образом на лице проступили глубокие морщины. Будто бы я смотрела «Звездные войны», где на экране главный гений межгалактического зла на глазах превращается из человека в существо.

И мне нестерпимо захотелось протянуть руку, чтобы просто погладить ее по плечу. Я вдруг осознала, каково ей через всю жизнь волочить на горбу страшную тайну. Тайну, что постоянно давит сверху немыслимой тяжестью, ни на минуту не отпуская. Можно забыться, отвлечься на время, решать вопросы, заниматься делами, но стоит остаться один на один с собой и прошлое, я думаю, начинает теребить, щипать воспоминаниями, душить чувством вины. Но, как в «Звездных войнах», в ней было добро, не могло не быть — так воспитывали детей в семье Арихиных.

— Надя, как же ты живешь со всем этим? — шепотом спросила я.

— Запрещенный прием, — покачав головой, ответила она. Она все еще не собиралась сдаваться. — Не жди, что я начну выворачивать перед тобой душу. Кто ты в моей жизни, маленькая немочка? Что ты можешь понимать? Ты явилась сюда, чтобы узнать свою гребаную правду! Ну что, узнала? Легче стало?

Под конец голос ее сорвался в крик, такой безнадежный.

— Прости. — Я искренне жалела о содеянном. — Я не имела права лезть в душу. Но зачем ты меня сюда позвала? Надо было просто позволить мне уйти там, в клинике. Я бы сейчас сидела в гостинице, с самым лучшим из мужчин, ты бы спокойно спала в собственной постели…

— Да, — легко перебила она, — но я не могла бы заснуть, потому что мне выпала редкая, единственная возможность выговориться, а я ее упустила. А ты, даже с самым лучшим мужчиной, не могла бы отделаться от мысли, что не довела дело до конца, ведь так? Как ни крути, а наши прошлые жизни крепко сидят в нашем подсознании, если я правильно поняла твой рассказ о реинкарнации. Так вот, где-то в тебе сидит наша Вера, а она все дела доводила до конца. Как с музыкой, как с английским, как со всем остальным. Нам с Любиком никогда не хватало терпения, усердия, а она переступала через «не могу» и шла до конца, до результата. Мама видела в ней это качество и очень ценила, она гордилась Верой больше, чем нами двоими, слабыми никчемышами. Кстати, насчет лучшего из мужчин: если нашла такого — поздравляю, мне так и не удалось, иди до конца, не упускай.

— Погоди!.. — Я что, ослышалась? — Ты сказала, что мама гордилась мной?..

Это почему-то было так важно для меня, меня сегодняшней, что я вновь начала ассоциировать себя с погибшей Верой.

— Ну да, — подтвердила она, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся. — Мама и любила тебя больше всех, только старалась скрывать. Ей, наверно, казалось, что нельзя любить одного ребенка больше, чем других, поэтому она старалась не показывать свое чувство, только у нее плохо получалось…

— Нет-нет, ты неправа! Это, наверно, была просто детская ревность, тебе только так казалось! Я же сама слышала несколько раз, как мама говорила Кире, что я нисколько не похожа на нее, не в ее породу. Она была даже недовольна, что вы играете, а я сижу в углу с книжкой, она говорила «как совенок».

— Дурочка, она, должно быть, любя это говорила, а ты поверила, за чистую монету приняла. Я ведь тоже иногда подслушивала. Мама считала, что мы с братом обыкновенные — пусть и способные, — а ты талантливая. Она говорила папе, что твой талант в том, что у тебя единственной в семье душа светлая, к тебе грязь не пристает. Твое призвание — помогать и спасать. Я, когда это услышала, знаешь как взбеленилась! Пусть мне тогда всего лет десять было, я мало что понимала, но эти слова хорошо поняла. Как так, думала я? Я красивая, мои рисунки на всех выставках висят, Любомира единственного из класса в велосекцию отобрали, а ты — просто наша бледная копия. Ты учишься хуже нас, рисовать не умеешь, по физкультуре вообще кошмар, и вдруг талантливая! Призвана спасать мир! Я побежала к Любомиру, все рассказала и предложила устроить тебе темную, когда никого дома не будет, и бить побольнее, чтобы не задавалась. Но брат отказался. Он — мальчишка, далек был от интриг, а я тебя после этого просто возненавидела. И в квадрате возненавидела потому, что ты внешне была моим зеркальным отражением. Мы были похожи, как две капли воды, а мама предпочла тебя. Она считала, что мы с Любомиром не пропадем, а ты выйдешь из дома и потеряешься. Когда ты сообщила, что хочешь быть ветеринаром, она сказала Кире: «Может, и к лучшему, звери — не люди, они не обидят». Мама и за Уолтера тебя старалась выдать, чтобы тебе было хоть немножко легче, чтобы было на кого опереться, чтобы о хлебе насущном не думала, как она всю жизнь. Она боялась, что ее не станет, и ты пропадешь, потому что не приспособлена к жизни со своими романтическими идеалами.

Надя перевела дух, вздохнула, набрав в легкие побольше воздуха, и замолчала, не торопясь выдохнуть. Я поспешила воспользоваться паузой:

— Этого просто не может быть! Это ты, ты ошиблась! Я же отлично помню: мама почти никогда меня не целовала. Она даже обнимала меня редко. Мне страшно хотелось, чтобы она прижала меня к себе, потискала, потрепала по голове, а она всегда будто соблюдала дистанцию. Помнишь, даже папа часто играл с нами, одни «кислые щи» чего стоили?

— Помню. — Надя рассмеялась искренне, задорно, и глаза ее счастливо залучились от воспоминания. — Папа приходил с работы, ложился на диван у телевизора, а тут мы втроем наседали. Тогда он и придумал эту игру: диван превращался в кастрюлю, а мы все были ингредиентами щей. Папа, чтобы ему не мешали лежать, провозглашал себя мясом, потому что оно лежит на дне и не шевелится…

— Да! А мы становились овощами и «кипели», булькая по всему дивану и мутузя друг друга. Я была морковкой, Любомир картошкой, а ты всегда кричала, что будешь капустой, потому что она плавает сверху. Как мы тогда возились на кровати! А мама никогда не соглашалась играть в «щи». Почему, как ты считаешь? Из-за меня?

— Ну что ты придумываешь?! — Она даже рассердилась. — И не вздумай ее обвинять, просто представь себе ее собственное детство. Она была в семье самой старшей из детей, когда началась война, ей не было пяти лет. Считай, что она родилась и сразу стала взрослой. Она мне рассказывала, как шли немцы, и они с бабушкой под бомбежкой убегали в лес. Бабушка тащила на руках двоих младших детей, а маме дала нести узел с одеждой. Узел был тяжелым, но мама ревела и несла, потому что знала — если бросит, то ей потом бабка по первое число всыплет.

И тут меня охватило сильное чувство вины. Словно лично я виновата в том, что маленькой Марине пришлось бежать с поклажей под обстрелом. Сколько же еще лет нам, немцам, будут напоминать ту войну? Как долго мы будем чувствовать себя виноватыми за то, что случилось еще до нашего рождения? А еще я представила на месте маленькой Марины своего Оливера… Не приведи господи!

Меня передернуло от ужасной картины. Кажется, Надя поняла мое состояние.

— Не бери в голову, я это не для того сказала, чтобы тебя уколоть. Так, к слову пришлось. А ты помнишь белорусскую бабку?

Странное дело, но я помнила. Я хорошо помнила Маринину маму, которая всю жизнь прожила на одном месте и к которой мы каждое лето ненадолго ездили в гости.

— Помню. Мне кажется, что мама не любила туда ездить, ей было там трудно. Она бабку боялась, даже когда сама стала матерью. Бабка рано утром уходила на работу, и нам разрешали играть и веселиться, а когда бабка возвращалась, то мы в испуге затихали по углам. Мама старалась сразу нас на улицу вывести и сама с нами уйти. Помнишь, мама всегда называла бабку на «вы» и никогда с ней не спорила? Мы, дети, говорили бабушке «ты», а она себе этого не позволяла. Так там принято было.

— А ты говоришь! Да ее саму никто никогда не целовал и не обнимал. Бабушка считала, что главное в жизни — делать дело, работать, не слоняться. Сделал что-то — молодец, не сделал, значит, баклуши бьешь. Сантиментам не было места. Но помнишь, когда мы приезжали, бабка всегда вела нас в универмаг и покупала игрушки? А маме давала денег, чтобы та купила себе у польских спекулянтов что-нибудь хорошее. И посылки нам регулярно присылала. Она так выражала свою любовь, по-другому не умела.

Надя надолго замолчала, погрузившись в воспоминания. Она сидела за столом и, сама того не замечая, машинально доставала из корзинки сушки, выкладывала из них фигурки и внимательно разглядывала получившееся. Выложив нечто напоминающее собой олимпийские кольца, продолжила:

— Бабка ведь была несчастливой. Ее замуж выдали рано, насильно, за нелюбимого. И дед ее тоже не любил, оттого до самой смерти налево гулял. Представь, бабка хронически беременная, малых детей полна хата, а помощи никакой. Она хотела, чтобы ее детям лучшая участь досталась, поэтому Марину — самую старшую — при первой возможности в Ленинград отправила учиться. Мама, кстати, долго считала, что ее сослали, чтобы от лишнего рта избавиться, а на самом деле бабка ей элементарно лучшей жизни желала. Могла, как старшую, на хозяйство бросить, а в большой город отпустила. А мама хотела, чтобы мы были счастливей, чем она. Маму просто не научили выражать свои чувства, она любила нас так, как умела. Она считала, что главное проявление любви — забота о нас, о насущном. Поэтому она всю жизнь билась за то, чтобы у нас все было: нормальная еда, одежда по сезону, дача, хорошее образование. В те годы, конечно, многие детские кружки бесплатными были, но все равно мы в копеечку ей вставали. Попробуй преподавателю английского за троих детей заплатить! И при этом еще занимается нормально только Вера, а остальные пальцем в носу ковыряют. А три велосипеда купить? Но поверь мне, она любила каждого из нас. Если мне не веришь, то у Любика спроси — в трудную минуту более верного человека, чем наша мама, просто не существовало… — Она помолчала немного и с болью добавила: — Только вот мы ей добром отплатить не сумели.

Я увидела, как заблестели вдруг ее глаза, налившись слезами. Я сделала попытку вскочить со стула, чтобы успокоить, но Надя не дала мне такой возможности. Встала сама и отвернулась, чтобы я не видела, как крупные горошины покатились из глаз, утерла лицо руками.

Я могла верить ей или не верить. Могла считать, что это тщательно срежиссированный, талантливо исполненный спектакль, призванный отвлечь меня от мысли о совершенном убийстве, сыграть на чувствах. Но почему-то я так не считала, я верила в ее искренность, в подлинность этих слез.

— Ты спросила, как мама не заметила, что я не Вера? Да все она прекрасно видела! И понимала, что я влипла в историю, хоть я ей правды так и не сказала. Она знала, что тебя уже не спасешь, а мне помочь еще можно. — Надин голос звучал глухо, заглушаемый слезами. — Она же не догадывалась о том, что случилось на самом деле. Любомир признал свою вину, полностью раскаялся, срок отсидел… Может быть, она просто не хотела верить в то, что Вера умерла? Не знаю…

Она опять замолчала, на этот раз надолго. Стояла, упершись высоким лбом, прорезанным двумя глубокими морщинами, в холодную металлическую дверь холодильника, обхватив себя руками за плечи. Я не знала, что сказать, тоже молчала, боясь разрыдаться. Как и раньше, Надя оказалась на высоте, первой взяла себя в руки:

— Любик, кстати, сразу заметил подмену. Освободился, вернулся домой и прямо с порога меня узнал.

— И что он?

— Что он! Он тоже молчит, только его молчание дорого мне обходится. Приходится откупаться.

— Он требует денег за молчание?

— Требует, да. Но, знаешь, я не в претензии. Я ему жизнь сломала, поэтому помогаю, как могу. Хоть и знаю, что он все пропьет. Лечиться его несколько раз устраивала, да без толку.

— Надь, ты не должна так себя корить, — попыталась утешить я. Совершенно искренне, между прочим. — Он сам свою жизнь сломал. Еще раньше, когда только начал пить. Мы же пытались его тогда образумить, учиться заставить, а он у нас деньги подворовывал. Мы с тобой, две молодые девчонки, работали с утра до вечера, а он с дружками пиво с водкой хлестал. А тогда, перед отъездом на дачу, даже на Киру руку поднял…

Она обернулась ко мне, посмотрела с нескрываемым изумлением:

— Ты что, оправдываешь меня, что ли?

— Не знаю, — пожала я плечами.

Еще совсем недавно я видела в ней главного своего врага, смертельную опасность. Опасность эта, надо признать, до сих пор окончательно не исчезла. Кто мог знать, что у нее на уме? Но острота моего недавнего гнева значительно поуменьшилась, растворилась в воспоминаниях и открытиях.

— За всю жизнь ты никому ничего не рассказала? Это же, наверно, мука — все держать внутри, всегда под контролем?

Она помолчала, пристально взглянула мне в глаза, словно силилась увидеть что-то внутри меня.

— Было один раз, — ответила после долгой паузы. — В монастыре…

— Где?.. В каком монастыре? Зачем? Это же опасно… — не сразу сообразила я.

— Я тогда как раз институт окончила, работать начала. Работу ветеринара ненавидела. А тут мама умерла, Любомир освободился, мы с ним вдвоем остались в одной квартире. Так тошно было, что я пыталась руки на себя наложить. Таблеток снотворных наглоталась. Он не дал, откачал. Я, говорит, тебе, паскуде, сдохнуть не дам, живи и мучайся. Тогда я в Эстонию поехала, в Пюхтицкий монастырь женский. Два года в послушницах ходила, в монахини готовилась…

— И что?.. — Для меня услышанное было потрясением: я могла себе представить все что угодно, но только не Надьку в монастыре. Видимо, ей в самом деле нелегко дались те годы, если решилась на бегство в святую обитель. — Что дальше?

— Ничего, — она буднично пожала плечами, усмехнулась, — не взяли меня в монахини. Матушка Варвара, настоятельница, прогнала. Умная была женщина, я мудрей в жизни своей не встречала. Когда я ей всю правду рассказала, она ответила, чтобы обратно в мир уходила. Твой, говорит, крест — тебе и нести. Иди, живи и работай, как Вера бы жила. Это твое на всю жизнь единственное послушание — жить, лечить и помогать. Только этим сможешь собственную душу спасти… Вот, видела сегодня, лечу и спасаю…

Она картинно развела руками, но в жесте этом не было ни намека на издевку. Я догадалась, что после настоятельницы я была вторым за эти годы человеком, с которым Надя могла быть сама собой. Хоть ненадолго, на пару часов, но оказаться той, прежней, настоящей. И она не собиралась упускать такой возможности.

— Если бы ты знала, как много я готова отдать, чтобы все вернуть! Я даже помыслить не могла тогда, в юности, что превращаю свою жизнь в ад, в сумасшедший дом. Чем старше я становлюсь, чем меньше мне остается жить, тем больнее. Как я там, наверху, буду ответ держать? Ну дали бы мне лет пять за этого проклятого Фаберже, так я бы отсидела и жила с чистой совестью. Но мне казалось: все, конец света, семья отвернется, мама из жизни вычеркнет! Ты говоришь, тебе сны про Веру жить не давали, а мне эти сны тридцать лет уже снятся. Мой единственный способ с ними бороться — стать лучшей Верой на свете.

Прожить Верину жизнь лучше, чем это она сама бы сделала. Все эти годы, каждый день я стараюсь делать так, чтобы Вера могла мной гордиться. Все свои поступки я как будто примеряю на нее: что бы она сделала в такой ситуации? Так и поступаю, раньше часто получалось вразрез с собственными представлениями о правильном выборе…

— Да это же кошмар! Это же натуральное раздвоение личности, — в ужасе перебила я.

— Ничего, я привыкла. Не жалей меня, не надо. Я давно не раздваиваюсь, я живу только этой жизнью. Я давным-давно раз и навсегда запретила себе быть Надей, Надя и в самом деле умерла.

Я растерялась. Еще недавно жаждала мести, расправы и справедливого наказания, а теперь растерялась.

— А как же живопись? Ты же не могла существовать без рисунков. Тебе проще было нарисовать, чем объяснить словами.

— Умерла Надя, умерла и живопись. Моя жизнь вышла неплохой, меня устраивает. У меня отличная работа, репутация, авторитет. Господь свидетель, но я совершенно искренне все это люблю! Люблю собак, кошек, книжки читать люблю, природу люблю, одиночество. Разве могла себе это представить?

— А где твой муж? — не могла не поинтересоваться я, пусть это и неприлично — лезть в чужую жизнь. Ко мне не относится, я и так залезла дальше некуда.

— Муж? Объелся груш!

— Как? — Я не поняла. — Умер от кишечной инфекции, вызванной фруктами? Извини…

Но вместо того, чтобы принять соболезнования, она расхохоталась мне в лицо.

— Побойся Бога, жив и здоров! — Надя помахала рукой перед лицом. — Это просто такое выражение, забыла? Оно означает, что муж ушел. Он хотел детей, а я не могла их родить. Спасибо Моне. Я же с ним спала, а потом залетела и сделала аборт, неудачно. Поэтому мой муж долго мучился, а несколько лет назад не выдержал и женился на секретарше, которая родить смогла. Так что я осталась одна любить кошек и собак. Как старая дева…

Ее слова оборвал резкий звонок, прозвучавший в полутемной тихой кухне как набат. Непрекращающийся, настойчивый, упорный звук, возвращающий нас в реальность.

— Кого это несет? — Надино удивление было недовольным, она медлила с тем, чтобы пойти и открыть входную дверь.

Неужели это Клаус с подмогой? Неужели я дождалась? Неужели спасена? Но почему тогда я не испытываю радости? Больше всего мне хотелось сейчас схватить ее за руку и не пустить, ведь так много еще не сказано, не договорено, не узнано. Через минуту наступит черед правосудия, и я не смогу больше рассчитывать на ее искренность.

Как она сказала? Надя умерла, осталась только Вера?..

Я не остановила ее, не взяла за руку. Могла, хотела, но не сделала этого. Надежда Николаевна, пригладив руками волосы, проведя ладонями по усталому лицу, вышла в прихожую, нажала кнопку домофона. Я несмело поплелась следом.

— Откройте, полиция! — раздался из переговорного устройства требовательный, официальный баритон. На экране высветилась нечеткая черно-белая картинка: трое мужчин на фоне полицейской машины, причем двое из них показались мне знакомыми. Радости я, к собственному удивлению, не испытала.

Надежда Николаевна обернулась, бросив на меня многозначительный взгляд, смысл которого был понятен и без слов: «Добилась своего, маленькая немецкая стукачка? Поздравляю!» Она не пыталась отмалчиваться, строить баррикады, требовать выкупа за мою скромную персону, просто нажала на кнопку, открывающую ворота. Мужчины прошли к дому, машина заехала внутрь.

Совсем скоро на пороге нарисовались Клаус, Павел и хозяин баритона в зимней полицейской форме. Не было никаких резких движений, выстрелов, криков «Все на пол! Руки за голову!», полицейский поздоровался с Надей, как со старой знакомой, она вполне приветливо ответила, пригласила войти. Клаус сверлил меня взглядом и выглядел мрачнее тучи. Павел с интересом рассматривал интерьер.

— Познакомьтесь, пожалуйста, — представил спутников блюститель закона, — господин Клаус Амелунг из Германии, господин Павел Моисеенко.

— Вера Николаевна Арихина, — отозвалась хозяйка. Она прекрасно владела собой, даже голос ни разу не дрогнул.

— Вера Арихина? Та самая? — живо откликнулся Павел, проявляя явный интерес.

— Смотря что вы имеете в виду, — спокойно откликнулась хозяйка и дежурно улыбнулась.

— Вы ведь ветеринарный врач, не так ли? Мы лечились у вас в прошлом году. Пользуясь случаем, хочу еще раз выразить свою благодарность…

По мне, так встреча напоминала великосветский раут, а не освобождение заложника.

— Простите меня, но я плохо запоминаю лица людей, — царственно признало ветеринарное светило, — но если вы напомните мне своего питомца…

— Шарпей Нюша, попала под машину… — с поразительной готовностью подсказал Моисеенко.

— Ага, перелом тазовых костей, — живо отреагировала она, моментально вспомнив. — И как сейчас? Что-нибудь беспокоит? Плавать продолжаете? После таких травм плавание очень полезно.

— О, почти не хромает. Не зря говорят, что вы волшебница! А в бассейн жена ее водит, плаваем до сих пор. Ей очень нравится плавать…

Дева Мария! Чего ждать от людей, которые водят в бассейн собак?!

Вера-Надежда обернулась ко мне и еле заметно кивнула: мол, знай наших! Я же, вместо того чтобы броситься восстанавливать справедливость, отчего-то внезапно почувствовала за нее гордость.

Клаус Амелунг молча наблюдал за происходящим, сердито гоняя по скулам желваки. Я сообразила, что он не понимает ни слова, и поторопилась перевести — как никак, это моя прямая обязанность. Когда я дошла до слов о волшебнице, то почувствовала, что еще немного, и он меня стукнет. Второй раз он приводит мне на помощь полицию, и второй раз оказывается в дураках. К счастью, хозяйка пригласила всех пройти в гостиную. Полицейский не стал больше ждать и смело двинулся вперед, за ним последовал Павел, продолжая на ходу петь дифирамбы хозяйке. Я перевела Клаусу поступившее предложение и юркнула за ними от греха подальше.

Что я должна была сделать?

Спора нет, я обязана была поступить цивилизованно — сообщить представителю власти о совершенном преступлении — благо, он сам пришел, — гордиться тем, что выполнила гражданский долг, и наблюдать, как возмездие постигнет виновную. Это было бы логичной точкой, завершающей историю.

Но отчего я медлила? Почему старательно опускала в пол глаза, не решаясь встретиться взглядом ни с кем из присутствующих? Да и язык словно прилип к нёбу, а во рту пересохло. Изнутри кто-то нещадно бил маленьким, острым кулачком в солнечное сплетение, настоятельно требуя от меня какого-то другого решения. Более человечного.

Может быть, поселившаяся в душе Вера настаивала на прощении? Та самая Вера, что еще жила на этом свете, жила до тех пор, пока Надежда ежедневно послушно жила ее жизнью?

Или это чувства, испытываемые мной к семье Арихиных? Уважение к Марине, ни словом не упрекнувшей дочь, до последнего поддерживающей сына. Нежная привязанность к Кире. Печальное сострадание Любомиру. Они, конечно, так и не узнали об истинном развитии событий, но имею ли право я ворошить прошлое? В конце концов, наказание, назначенное Наде самой жизнью, сильней всех усилий пенитенциарной системы. Она исправно отбывает свое наказание. Свой пожизненный срок.

А кто я по сравнению с тем, высшим судом? И настоятельница матушка Варвара, должно быть, неглупая женщина была. Если уж Господь простил…

— А что тут происходит? — задал осторожный вопрос полицейский. Наверно, принимал во внимание информацию, полученную от спутников, и был готов к любому развитию событий. — Почему никто не спит в пять утра?

Павел прекратил петь дифирамбы, переводил вопросительный взгляд с меня на Надю.

Клаус осматривался по сторонам, профессионально оценивая диспозицию. Ему никак не удавалось скрыть неудовольствие.

— Мы пьем кофе и беседуем. — Я сделала хорошую мину при плохой игре. — Оказалось, так много необходимо рассказать друг другу… Клаус, вы волновались из-за моего отсутствия? Простите, я должна была вас предупредить.

Если бы он подошел ближе и без слов отправил меня в нокаут, я бы не обиделась.

— Да, время такое раннее, хотите кофе? — радушно предложила хозяйка. Мне показалось, что она облегченно выдохнула и немного расслабилась.

— Спасибо, с удовольствием, — первым отозвался Павел и поспешил за стол.

Надя направилась к кофеварке и, проходя мимо, легонько провела рукой по моей спине. Что-то знакомое, давно забытое шевельнулось внутри от прикосновения, захотелось сделать так, чтобы она была вынуждена снова пройти мимо — вдруг повторит свой жест?

Я ничего не успела придумать — со стороны лестницы послышался звук шагов, и на пороге выросла чистенькая и аккуратная Фатя, будто и не ложилась. Спасибо, хоть без топора, с Буськой на руках.

— Ох, Верочка Николаевна! Гостей-то у нас сколько! Что ж меня-то не разбудили? Проснулась, в окно выглянула, а во дворе милицейский «бобик» стоит… — засуетилась она, спуская с рук кошку и бросаясь к холодильнику. — Я сейчас на стол соберу, а то как же так?

Фатя принялась бодро метать на стол тарелки и тарелочки, расставлять чашки. Полицейский не заставил себя упрашивать — смастерил гигантский бутерброд и с удовольствием принялся за раннюю трапезу, Павел, помедлив, последовал его примеру. Мне пришлось приблизиться к Амелунгу близко до опасного и перевести приглашение. Вопреки опасениям, Клаус только протяжно вздохнул и попросил кофе покрепче. Спустя несколько минут наш дружный коллектив радовал Фатин глаз мирной картинкой раннего завтрака. Надя развлекала гостей рассказом о ночных собачьих родах, мужчины умилялись и округляли восторженные глаза. Клаус молчал — я не переводила, какой смысл? Но Надежда оказалась удивительно коммуникабельной, ей удалось вовлечь в беседу и Амелунга — английский за прошедшие годы она освоила замечательно. После завтрака, перед нашим отъездом она даже отвела его в сторонку и долго что-то втолковывала, а он послушно соглашался и счастливо улыбался в ответ. Я наматывала вокруг них один круг за другим, чувствуя ощутимые уколы ревности, а не понимала ни слова, они же видели мою реакцию, но продолжали кокетничать. Они даже не приглушали голосов и, казалось, специально пытались меня разозлить.

— Что она там ему говорит? — Я не выдержала и призвала на помощь Павла.

В самом деле, в этой пьесе у меня непоследняя роль, я не согласна на должность статиста. Павел Моисеенко, надо отдать ему должное, не стал уподобляться кокетничающей парочке и раскрыл смысл их беседы, пусть и довольно коротко:

— Они говорят о тебе, Таня. Вера Николаевна считает тебя удивительно доброй и способной на сострадание. Она пытается внушить Клаусу, что у тебя редкий дар сопереживания, который называет талантом.

Что именно отвечал ей Клаус, мне так и не суждено было узнать.

На прощание, когда мужчины тактично вышли в прихожую, и мы остались вдвоем, Надежда предложила:

— Таня, приезжай ко мне с сыном, я буду очень рада. Сама видишь, дом большой, места много. Я с удовольствием покажу вам город и пригороды, вы останетесь довольны. Приезжай.

— Спасибо, Вера, я подумаю. — Я в первый раз так ее назвала. Не из конспирации, а в знак окончательного прощания. Больше мне не представится случая произнести это имя вслух применительно к адресату.

На ее глаза навернулись слезы. Она услышала именно то, чего больше всего ждала.

Я же со своей стороны была убеждена, что никогда больше не переступлю порог этого дома, никогда не увижу женщину, приходящуюся мне… Кем? Сестрой? Я не испытывала к ней родственных чувств. Знакомой? Она была мне кем-то большим, чем просто радушная приятельница, у которой приятно погостить. Моим палачом? Но закон признал ее невиновной, а мой личный суд, возможно, субъективен. Кроме того, о каком палаче речь, если вот она я — жива и здорова. И точно знаю, что есть только здесь и сейчас. Для чего мне снова встречаться с прошлым?

Разговаривать больше было не о чем.

Мы с ней не обнялись на прощание — она не рискнула предложить, я не была уверена в необходимости подобного жеста. Я быстро оделась и, пользуясь присутствием посторонних, кратко пожелала всего наилучшего и прошмыгнула в дверь, оставив мужчинам почетную роль произносить последние заверения в приятно проведенном времени.

В машине я, воспользовавшись правом пришедшей первой, нагло уселась впереди, рядом с водителем, который мирно спал, опустив спинку сиденья. Просто страшно не хотелось оказаться рядом с Амелунгом и всю дорогу выслушивать нравоучения. Полицейский начальник, что гостил вместе с нами, открыв переднюю дверь и с удивлением обнаружив меня на своем законном месте, только недовольно крякнул, но я сделала вид, что ничего не понимаю. Он потоптался-потоптался и сел сзади — не выгонять же женщину с занятого места. Возможно, он не был уверен, что со мной вообще стоит связываться. Я облегченно вздохнула и приготовилась подремать до отеля, но нас выгнали из машины буквально через десять минут, когда мы подъехали к местному отделению полиции. Павел на прощание долго и благодарно тряс руку полицейскому начальнику, мне же не удалось выбрать удобное место в припаркованной рядом машине Павла — я была бесцеремонно засунута Амелунгом на заднее сиденье, а сам он устроился рядом.

Вот и наступил час расплаты. Я была готова быть задушенной, побитой, на худой конец просто пристыженной, но Клаус только молча приобнял меня за плечи и крепко прижал к себе. От неожиданности я захлюпала носом и заплакала, он достал из кармана пакет бумажных платков и вложил мне в руку.

— Ничего, главное, что все хорошо закончилось, — попытался успокоить он.

Странно, но теми же самыми словами я обычно успокаиваю Оливера. Даже в том случае, когда больше всего хочется его наказать.

— Что она тебе сказала? — В вопросе ощутимо звучала профессиональная нейтральная осторожность.

— Призналась, — я пыталась быть немногословной, чтобы не давать воли соплям. Голос звучал противно и гнусаво.

— Призналась? В чем призналась?

Опять эта жуткая психиатрическая отстраненность, гадкая дистанцированность. Я, кажется, поняла, что чувствует преступник, беседуя с судебным бихевиористом. И, что самое главное, Клаус не отстанет — профессионализм не пропьешь, не прогуляешь. Пришлось утереть слезы и сопли и вкратце рассказать. Видит Бог, меньше всего хотелось ворошить прожитые последние несколько часов. Но вот что удивительно, по мере рассказа я успокаивалась и постепенно вовсе перестала прикладывать к носу платок. Не удивлюсь, если это один из его психиатрических приемов — заставить выговориться.

— Ничего, сейчас приедем и ляжешь спать, — успокоил Амелунг, когда я, дойдя до финала, широко зевнула, ласково похлопал меня по плечу и притянул поближе к себе. Это была первая за все утро фраза с нормальной человеческой интонацией. Как бы поставил точку, подвел черту под разговором, предлагая больше к неприятному не возвращаться.

— Таня, вам нужно в магазин? — деликатно поинтересовался спереди Павел. — Может быть, вы хотите что-нибудь купить с собой? На память или просто чтобы кого-нибудь угостить?

Мы ехали по почти пустому, плохо освещенному, заснеженному шоссе, и трудно было представить, что в это время могут работать магазины.

— Да, пожалуй. Я хотела бы купить с собой сушек и кваса…

Машина резко дернулась, Павел захохотал — такой была реакция на мое пожелание. Он громко смеялся, тряся головой, а я не могла понять причины подобного веселья.

— Таня!.. Таня, это просто возмутительно! — восклицал он в перерывах между приступами. — Таня, неужели сушки и квас — это то, что нужно вывозить из нашей страны? Ох, вы меня просто окончательно добили… Позвольте, я сделаю вам подарок и выберу сам?

Мы как раз въезжали на просторную парковку перед работающим супермаркетом, которая в это время суток была полностью пуста. Да и в огромном магазине я почти не встретила покупателей. Сушки и квас, конечно же, взяли, но еще Павел купил для меня большую банку икры, бутылку водки и несколько коробочек с русскими сладостями. В другой раз мне было бы любопытно походить между стеллажей, разглядывая непривычные упаковки, вертя в руках яркие коробочки. В другой раз, но не сегодня. Я с трудом дождалась, когда мы покинем магазин и наконец-то доберемся до отеля.

В номер Клаус поднялся вместе со мной. Он подождал, пока я приму душ, а потом заставил меня проглотить какую-то таблетку и лечь в постель. Я, признаться, хотела немного иного. Но размышлять об этом долго не пришлось, как не получилось подумать и о прошедшей ночи, — заснула я мгновенно.

Не знаю, как долго я могла бы спать, если бы Клаус не разбудил меня, напомнив, что нужно собираться в аэропорт. В каком-то сомнамбулическом состоянии, под продолжающимся действием снотворного я запихнула в чемодан вещи и подарки, оделась и спустилась в холл. Простилась с городом через окно такси, еще раз взглянула с высоты птичьего полета, а потом город скрылся внизу за густой пеленой тяжелых снежных облаков. Я поудобней устроилась в кресле, положила голову Клаусу на плечо и снова заснула.

На родную землю я сходила окончательно проснувшейся, напившейся кофе и полной решимости. Впереди меня ждала привычная жизнь и обычные бытовые хлопоты. Нужно было заехать за Оливером, поблагодарить Гюнтера с Вейлой, заехать в магазин за продуктами, постирать вещи, с утра отправиться на работу, где Эрика несколько дней трудилась за двоих. Нужно будет отдать Гюнтеру водку, а Эрике конфеты…

— Таня, ты ведь довезешь меня до дома? — Клаус даже не спрашивал, не сомневался в моем согласии. Он уже подкатил тележку с багажом к багажнику моего «гольфа» и методично складывал внутрь наши чемоданы. — А то я без машины, меня привез сюда сын.

Он предложил повести машину, и я с легкостью согласилась. В этом была своего рода иллюзия семейной жизни, последний штрих — я абсолютно не была уверена, что дома наши отношения продолжатся.

Я хотела позвонить Оливеру, сказать, что прилетела и скоро заеду за ним, но Клаус остановил меня.

— Таня… — Он не торопился, собираясь со словами, и у меня замерло сердце в предчувствии чего-то нехорошего. Скорее всего, именно сейчас он сообщит, что у наших отношений нет будущего.

— Таня, тебе не нужно ехать к Гюнтеру. Оливер ждет тебя дома…

— Откуда ты знаешь? — изумилась я, моментально забыв о всяких там отношениях. — Что-то случилось? Что-то с Оли? Да говори же ты!

— С Оли все в порядке. Дело в том, что Гюнтер в больнице, а Вейла сидит у его постели. — Он старался говорить спокойно, но только еще больше меня пугал: — Сразу после нашего вылета в Петербург, в тот же день Гюнтер подписал бумаги о продаже магазина. Он не хотел тебе говорить, чтобы не волновать перед дорогой. А вечером у него случился сердечный приступ, инфаркт…

— Почему Оли ничего мне об этом не говорил? И откуда ты знаешь об этом? Ты что, так шутишь?.. — Я вцепилась в его рукав и принялась трясти, машина завиляла из стороны в сторону.

— Тише, Таня, успокойся. — Он высвободил руку и выровнял машину. — Оливер думал, что ты все бросишь и вернешься домой, а ты сказала, что должна сделать в России одно очень важное дело. У тебя замечательный сын. Они с Агнет позвонили мне и попросили совета, я сказал, что тебе ничего пока говорить не нужно, и попросил Курта забрать Оливера к вам домой и пожить с ним несколько дней до нашего возвращения. Ведь жене Гюнтера стало трудно уделять мальчику много внимания…

— Ты с ума сошел! Он же маленький мальчик!.. Да как ты посмел?! — Я вспомнила, как мой маленький мальчик совершенно по-взрослому обманывал меня эти дни, говоря, что все в порядке. Только голос у него был каким-то чужим, а я, занятая собственными бредовыми изысканиями, не удосужилась отнестись к этому серьезно. И теперь понятно, почему Гюнтер упорно не брал трубку, когда я звонила. — Он оказался один, брошенный… Я даже не знаю, как он провел эти дни.

— Не волнуйся так, нормально провел. Каждый день ходил в школу и ел четыре раза в день. Они с Куртом в хороших отношениях, поэтому Оливер не пострадал в твое отсутствие, даже наоборот, славно провел время…

— Ты соображаешь, что ты говоришь? Разумеется, это же не твой ребенок! Ответь, почему мне никто ничего не сказал? — Я уже кричала на всю машину, размахивая руками в порыве праведного гнева. — Я обязана была вернуться домой!

— Вот поэтому я и запретил говорить. Здесь все прекрасно обошлись без тебя, а ты смогла сделать то, зачем поехала…

Да, и не только сделать, а еще и кувыркаться с ним в постели!.. Не потому ли он запретил сообщать мне?

Я не стала слушать дальше. Я потребовала остановить машину, выматываться из нее и катиться на все четыре стороны со своим чемоданом. Я назвала его бесчувственным чурбаном, ущербным самодуром и сексуально озабоченным недоумком.

Он, казалось, и не собирался реагировать на оскорбления. Только заявил, что ни за что не пустит меня за руль в таком состоянии и сам довезет до дома. Вместо того чтобы убираться подальше, он позвонил Курту, а после короткого разговора сообщил, что они с Оливером в нашем магазине и если я хочу, то он может отвезти меня прямо туда.

Я уже пришла в себя настолько, что смогла позвонить сыну. Оливер и не собирался плакать, он бодро отрапортовал, что Вейла позволила ему забрать понравившиеся книги, и они с Куртом после школы взяли большую сумку и пошли в магазин.

— Приезжай сюда, мамочка, тебе ведь тоже надо забрать отсюда свои вещи. Эрика уже упаковала все свое, а для тебя мы приготовили коробки. Завтра сюда больше никого не пустят, магазин будет закрыт на замок.

Подъехав к хорошо знакомому зданию, я обнаружила, что привычная вывеска снята и стоит, небрежно прислоненная к стене, а с витрины чужие люди убирают последние украшения. Я не стала прощаться с доктором, не стала его благодарить, просто выбежала из машины и поспешила в магазин.

Вопреки ожиданиям, мой сын за прошедшие дни не превратился в оборванного, голодного пирата, а выглядел совершенно таким, каким я его и оставила. После воплей с объятиями он грустно сообщил, что Гюнтер пришел в себя, но еще совсем слаб, а врачи не обнадеживают Вейлу. В торговом зале я краем глаза видела Курта, качавшего сивой дынькой головы над сваленными в гору книгами, но вскоре он исчез, а я даже не успела сказать ему спасибо.

Мы с Оливером собрали мои вещи, погрузили в машину коробки и собирались уезжать домой, когда я заметила забившегося за вывеску Профессора. Кот, впервые в жизни оказавшийся никому не нужным, выглядел плачевно. Одно ухо у него было разорвано и висело, шерсть слиплась и местами торчала в стороны, как иголки у ежа. Зашуганный Профессор, казалось, боялся выбраться из своего ненадежного укрытия. Я вышла из машины, подошла поближе, присела на корточки и увидела, что он дрожит от страха и холода. Где он ночевал эти дни? Я осторожно протянула вперед руку и тихонько позвала, кот немного помедлил, а потом двинулся мне навстречу на полусогнутых лапах. Подошел вплотную, понюхал мою коленку и обреченно потерся, оставляя на брюках серые клочья. Не получив отпора, Профессор посмотрел на меня в упор двумя желтыми плошками и жалобно мяукнул. Долго не раздумывая, подчиняясь неизвестному прежде чувству, я подхватила его на руки и провела ладонью по теплой голове. Кот не сопротивлялся, только, казалось, безмерно удивился человеческой реакции — кроме Гюнтера, его давным-давно никто не гладил. Он оказался совсем не таким тяжелым, как я ожидала, а под шерстью легко прощупывались тонкие старческие ребра. Кот боднул мою руку широким лбом, украшенным свежей царапиной, — возможно, выражал благодарность. Со вздохом я поднялась и, прижимая Профессора к груди, вернулась в машину.

— Мама! Мама, это же Профессор! — по-кошачьи округлил изумленные глаза Оли. — Он что, будет жить с нами?

— А ты бы хотел? — И подумала, что, даже если Оливер откажется, я все равно не верну кота обратно.

— Конечно, мама! Гюнтер говорит, что Профессор очень умный и воспитанный кот. Давай возьмем его себе, а? — В голосе сына звучало неприкрытое недоверие, он знал, что я против животных в доме.

— Давай, не бросать же его на улице…

— Мама, только нужно взять с собой его еду и тазик, в который он писает…

Оли осекся, решил, что напоминание о том, как кот будет справлять дома нужду, заставит меня изменить принятое решение. Я только в очередной раз вздохнула:

— Тогда сбегай в кабинет и забери все необходимое.

— Ты лучшая, мам! — заорал сын, выскакивая из машины и хлопая дверью с такой силой, что бедняга Профессор от испуга втянул голову в плечи, превращаясь в грязно-серый шар. Не отнести ли его завтра с утра в лечебницу, вдруг у него что-то болит? — Ты самая лучшая мама на свете!!!

Не ради таких ли признаний мы живем на свете?

— Мама, мы с Агнет хотели сегодня пойти в зоопарк, ты не могла бы сходить с нами? — Воскресная просьба сына звучала совершенно безобидно и не предвещала никакой беды.

— Конечно, дорогой. Что, нужно заехать за Агнет?

— Нет, заезжать не нужно, мы договорились встретиться прямо там.

Мне следовало почувствовать подвох, но я, занятая кормлением кота, вовремя не отреагировала. Тем более что Оливер поставил меня в известность, что надо спешить. Я успела только впопыхах одеться, допить кофе и наспех причесаться.

— А с кем будет Агнет, с мамой? — Я давно хотела познакомиться с бывшей женой Клауса. Вовсе не для того, чтобы обсудить доктора, а потому, что наши дети дружат. Только пожалела, что для знакомства недостаточно тщательно оделась.

— Не знаю, — пожал плечами сын и посмотрел куда-то в сторону, — с мамой или с Куртом.

Что ж, с Куртом тоже неплохо — у меня ведь до сих пор не было случая поблагодарить его за заботу об Оли.

Мы припарковали машину, взяли билеты и зашли внутрь. В воздухе пахло приближающейся весной, солнце все уверенней пригревало, и день обещал быть теплым. Скоро лето, а я, полностью занятая новой работой в банке, так и не удосужилась продумать программу летнего отдыха для сына. Что ж, Юрген обещал в случае необходимости взять Оливера в Испанию, куда собирался с собственной семьей…

Я не успела додумать эту мысль, потому что прямо передо мной, как из-под земли, выросла хорошо знакомая фигура. И был это вовсе не симпатичный малый Курт, а несносный доктор Клаус Амелунг.

Я вдруг поняла, как скучала без него все это время. Мне не хватало его смеха, подтрунивания надо мной, вечного недовольства, даже нравоучений. Не хватало беззащитного близорукого взгляда, когда он снимал в задумчивости очки, не хватало его сильной руки с часами «Омега», плотно сбитого тела, да и много чего. Иногда ночью я лежала в кровати без сна и думала о нем. О том, что совершенно напрасно накричала на него там, в машине, что он единственный из моих любовников, кто по собственной инициативе взял на себя решение проблем моего сына, да и моих собственных тоже. О том, что в трудную минуту я обращалась за помощью именно к нему, а он ни разу не отказал. О том, что мы вытворяли тогда ночью в номере гостиницы… нет, вот об этом я старалась не думать, всячески гнала от себя воспоминания. Ведь у него есть та, с недовольным голосом «девчонка Амелунга», а я, по словам Эрики, старая несушка. Да он и не пытался напомнить о себе…

— Здравствуй, Таня, ты замечательно выглядишь, — принялся врать он с места в карьер. — Правда замечательно, не сомневайся.

В подтверждение собственных слов он слегка наклонился и поцеловал меня в щеку, как старую знакомую. Я поймала себя на мысли, что хотела бы совсем другого поцелуя. Я подумала, что нужно, наверно, перед ним извиниться за оскорбления, но он вовсе не выглядел обиженным.

— Дети пошли смотреть белых медведей, а мы с тобой, если хочешь, можем пока выпить кофе.

Еще бы я не хотела! Я бы с ним даже вареной морковки поела, только предложи. Всем известно, как я ненавижу вареную морковь. Я смотрела на него, как зачарованная, не в силах отвести взгляда. Он был удивительно хорош в ярко-синей куртке и бейсболке, мне страшно хотелось протянуть руку и потрогать его, провести ладонью по гладковыбритой щеке…

— Ну что, идем? Здесь недалеко неплохо варят кофе. — Он решительно взял меня за руку и потянул за собой. От руки по телу побежали похожие на электрические импульсы.

— А дети? Мы же не можем оставить их одних. — Я отняла руку и поспешила вслед за детьми к белым медведям. Не потому, что я такая образцовая мать, а оттого, что боялась оставаться с ним наедине.

Оливер с Агнет совершенно не нуждались в нашем пригляде, они даже не замечали нашего присутствия или отсутствия, всецело поглощенные зрелищем медвежьего купания. От медведей дети пошли к морским котикам, я послушно двинулась следом, упорно стараясь не встречаться с доктором взглядом. Веселые котики резвились и играли на площадке, скатывались с горки в воду, и постепенно это зрелище увлекло и меня. Я подошла поближе в ограде и хотела было сфотографировать одного из них, самого маленького и смешного, когда услышала над ухом заманчивое предложение:

— Таня, давай убежим отсюда и поедем ко мне.

— Зачем? — Я тупила, боясь сама себе признаться в том, что правильно его поняла.

— Ну… на диване полежим. У меня дома замечательный диван. — Это было сказано так невинно, будто он предлагал поиграть с ним в русские «ладушки».

— С ума сошел! Мы тут с детьми! — возмутилась я, не желая признаваться в том, что готова запрыгать на одной ножке от радости. Да что там, готова наброситься на него прямо здесь и сейчас. Здесь и сейчас.

— Так, значит, да? — обрадовался в свою очередь искуситель-доктор. — Тогда я сейчас звоню Курту, а он через десять минут подбежит и нас подменит. Ему можно доверить детей, сама знаешь.

И тут мне показалось все это подозрительным. И случайная встреча в зоопарке, и то, что Курт где-то совершенно случайно оказался поблизости и абсолютно свободен.

— Подожди, ты что, все заранее подстроил? Ты подговорил детей, да? Вы все меня обманули?

Странно, но всегда уверенный в себе доктор выглядел виноватым, как нашкодивший мальчишка.

— Мы не обманули, просто я скучаю без тебя. Мне, Таня, тебя не хватает. Я не смог придумать ничего лучше, чем этот поход в зоопарк. А дети согласились помочь.

— Ты бы мог просто позвонить.

— Не мог. Ты же считаешь меня старым, тупым и бесчувственным моральным уродом. Я не был уверен, что ты согласишься со мной встречаться…

— С ума сошел? Я не считаю тебя тупым и старым, я считаю тебя… Знаешь, звони Курту. Немедленно звони — и побежали лежать на диване. — Вот уж не думала, что смогу такое выговорить.

Дальше все завертелось перед глазами. Что-то кричали дети, в чем-то убеждал меня неизвестно откуда взявшийся Курт, машина ехала непростительно медленно, ключ в его замке, казалось, не хотел поворачиваться. Я думала, что мы никогда не доберемся до дивана…

— Кстати, тебе привет от кого-то со смешным русским именем. Буська, да? — Бодрый Клаус, засучив рукава, по-хозяйски управлялся с моей кофеваркой.

Они с Агнет с утра заехали за нами с сыном, чтобы отправиться вместе поплавать в бассейне, а мы позорно проспали. Теперь я бегала по дому, собирая полотенца и купальные принадлежности, а доктор варил мне кофе и жарил детям тосты.

— Как? Я не знаю никого…

Я в самом деле забыла. Это осталось в далеком прошлом, куда, казалось, нет возврата. А когда вспомнила, споткнулась на полуслове.

— Но откуда?.. Ты что, общался с НЕЙ? — Имелась в виду, конечно же, Вера Николаевна, а не кошка. Моему изумлению не было предела.

— Нет… но я общался с Павлом. У Павла опять заболела собака, поэтому с твоей знакомой виделся он. — Отчего-то он тоже избегал называть имя. — Так вот, она просила при случае передать тебе привет от этой самой Буськи. Да, и сказать, что Буська живет у нее в доме.

Я забыла о несобранных вещах и от неожиданности плюхнулась на стул. В памяти сразу всплыла та морозная российская ночь, которой, казалось тогда, не будет конца. Я вздохнула: бедная женщина, она не решалась напомнить мне о себе, поэтому передавала привет от имени кошки.

— Так кто это? — не отступал неуемный Клаус. С некоторого времени он считает, что должен знать обо мне все.

Не говорить же, что мне передают приветы четвероногие. Засмеет. Он и так вечно шутит над моим трепетным отношением к Профессору: меня мучает совесть, когда Клаус остается ночевать и приходится выгонять бедолагу-кота с моей кровати, отправлять спать к Оливеру.

— Да так, одна…

Ни за что не скажу.

Content

Лидия Ульянова
Здесь и сейчас