Маргарита Зверева

Солнце внутри

© Зверева М., 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2018

* * *

В точке покоя подвижного мира

Ни плоть, ни бесплотность; ни сюда, ни отсюда.

В точке покоя свершается танец.

Там нет остановки, и нет там движенья.

Но не подумай, что это статичность.

Место встречи прошедших годов и грядущих.

Не стремление к или от, не подъем, не паденье.

Только в точке опоры, только в точке покоя,

Только там мыслим танец, только там он и есть.

Т.С. Элиот.

Четыре квартета

7

Когда мы впервые встретились с Бароном, мне было семь лет, а ему шестьдесят три года, и с таким же успехом ему могло быть сто двадцать шесть или все пятьсот. Он отнюдь не выглядел дряхлым, но в моих глазах уже давным-давно перешел точку невозврата, после которой заканчивалось живое детское время, бесконечное, измеряющееся ночами до следующего дня рождения, и начиналась вялая законсервированность взрослого бытия. Точка невозврата мне виделась в районе лет двадцати. И понимание того, что когда-нибудь ее с большой вероятностью достигну и я, было сумрачным, не более чем одной из многочисленных сказок, которая могла оказаться как чистой правдой, так и выдумкой.

Сопящий на соседней кровати Барон и я были двумя планетами, вращающимися в одной галактике, но не имеющими прямой связи. И уж точно не перерастающими друг в друга. Он находился всего в двух метрах от меня, но был так далек, что рассматривал я его, словно через подзорную трубу со своего надежного берега. Его густые седые волосы, его длинные усы, фиолетовые круги под глазами на фоне холодной бледности, его безвольно сложенные руки на выпуклом животе под бледно-зеленой простыней. Мне было его жаль. Хотя чисто объективно я находился в не менее уязвимой ситуации, чем он. А именно – на больничной койке.

Позже я часто думал о том, как сложилась бы моя жизнь, не окажись мы тем знойным летним днем в самом разгаре затопленных светом и новизной восьмидесятых в одной палате. Перетасованные судьбой, как игральные кости в стаканчике, и выброшенные именно в то время в том месте. Была бы она – моя жизнь – более простой? Вероятно. В ней было бы меньше терзаний и меньше вопросов. Она была бы более спокойной. Потому что никто бы не схватил меня за шиворот и не стал трясти на протяжении долгих, долгих лет. Образно говоря. Хотя разное бывало. Да, она была бы более простой и спокойной. Но и более инертной и безвольной. И теперь я уже ясно понимаю, что за одно это я обязан Барону до конца своих дней.

Тогда же я просто маялся от скуки среди попискивающей медицинской аппаратуры, уставшей и безучастной, как сами врачи, и нисколько не ощущал судьбоносности предстоящей встречи. Я смотрел на прозрачную трубку, тянущуюся от капельницы к кисти старика, и развлекался представлением о том, как он будет надуваться все больше и больше, пока наконец не…

– Отвратительно, не правда ли? – внезапно распахнул он покрасневшие глаза и пронзил меня злым взглядом, как будто это лично я всадил ему иглу в вену.

Я вздрогнул от неожиданности и стыдливо уставился на свои острые, торчащие коленки. Его глаза как-то раздраженно скользили по моим волосам, профилю, плечам и тем самым острым коленкам. Я прикусил губу и покраснел. В конце концов он шумно выдохнул и отмахнулся, непонятно от чего.

– Ты – ребенок, – констатировал он.

Я не знал, требовался ли от меня какой-то ответ. После краткой схватки вежливости и смущения победила вежливость.

– Так точно, сэр, – пролепетал я.

Недавно мне подарили проигрыватель для пластинок, который быстро стал центром детской комнаты, а может быть, и всей вселенной. Я не на шутку увлекся английскими приключенческими историями и все мечтал о возможности произнести эту фразу, пахнущую черным чаем, цилиндрами и кораблями. Старик приподнял впечатляющие брови.

– Сэр? – переспросил он.

– Простите, – поник я.

– Да нет, – пожал он плечами. – Ты почти угадал.

Прищурившись, он вновь пытливо измерил меня с головы до ног.

– Можешь называть меня Бароном, ребенок, – сказал он наконец благосклонно.

Я удивленно покосился на него.

– Барон? – почесал я за ухом. – Как Барон Мюнхгаузен?

– Барон Мюнхгаузен – дурак, – закатил мой сосед водянистые глаза. – Но примерно так, да.

– Почему же он дурак? – обиделся я за Барона Мюнхгаузена.

– Потому что… – пылко начал Барон, но сразу осекся и вновь пронзил меня оценивающим взглядом.

Мне стало неловко и немного жутко, как на экзамене. Барон сглотнул и откашлялся.

– Потому что нет ничего более важного в этой зыбкой жизни, чем здравый рассудок и реалистичное видение происходящего, – закончил он свою мысль.

Я растерянно моргал. В мутное окно нашей палаты отчаянно билась муха с оглушительным жужжанием и дребезжанием, а спертый воздух был пропитан йодом и дезинфекцией, как вата. Барон обреченно вздохнул и страдальчески почесал переносицу.

– Ты ничего не понимаешь, – строго отметил он. – Разумеется. Ты – ребенок.

Он оставил в покое свою переносицу и пригвоздил меня взглядом к больничной койке.

– У тебя есть имя, ребенок? – спросил он довольно торжественно.

– Адам, – выпалил я, радостный, что наконец точно знаю, что сказать.

– Адам, – повторил Барон и отплыл снова куда-то вглубь. – И каких же ты, интересно, кровей, Адам?

– Кровей? – расстроился я.

Момент просветления оказался недолгим.

– Не тех ли самых? – задумчиво протянул Барон, обращаясь скорее к мухе, чем ко мне. – И волосы у тебя темные, и глаза нахальные…

Я уже почти решил, что могу себе позволить обидеться на взрослого, как Барон вынырнул обратно из своих мыслей и усмирил меня колким взглядом.

– А впрочем, это, может быть, и неплохо, – сказал он, задрав подбородок. – Адам…

Барон ухмыльнулся и несколько раз повторил мое имя на разные лады. То с презрением, то с умиленным удивлением. Оно перекатывалось у него во рту и каждый раз звучало по-новому и по-чужому. Я несколько насторожился. Все-таки взрослые не так часто проявляли ко мне столь пылкий интерес, и в голове волей-неволей всплывали страшилки о коварных преступниках. В палате мы были одни, не считая жирной мухи. Медсестры только изредка проносились мимо открытой двери, а врачи вообще заглядывали скорее случайно и по ошибке. Единственным, что вселяло некое чувство защищенности, был катетер, торчащий в запястье моего странного соседа.

«Далеко за мной не убежит», – решил я и самонадеянно улыбнулся.

– Да не бойся ты, – фыркнул Барон. – Очень ты мне нужен.

Улыбка застыла на моем лице.

– Ты просто ребенок, – раздраженно закатил глаза Барон. Нрав у него был еще тот. – Дети! Привыкли, что все носятся вокруг вас, как ошпаренные, попы вытирают, конфеты суют! Думаете, что вы – пуп вселенной, а все остальные – ваши рабы. Правда ведь?

Я задумался.

– Вот-вот! – прикрикнул Барон. – Правда! При этом вас ни капли не интересует все это скучное закулисье, да? Как вообще весь этот мир устроен, как процессы налажены, сколько рутинной, каждодневной работы за всем этим стоит… Главное, чтобы ваша игровая площадка блестела и сверкала и не переставала удивлять новыми игрушками! Так?!

Я задумался еще крепче. Барон громко хлопнул себя по бедру, и какой-то прибор испуганно забил тревогу.

– Вам плевать на каторгу, через которую проходят взрослые, чтобы обеспечить вам этот нескончаемый Диснейленд! – ткнул Барон в меня пальцем, перекрикивая верещащий писк. – Вам плевать на обязанности! Вам плевать на страдания! Вам плевать на…

Вдруг Барон словно подавился своими словами, выпучил глаза и схватился за грудь.

– Что с вами?! – вскочил я с кровати, но в ребрах кольнуло так, что я взвизгнул и снова упал на скомканную простыню.

В дверях появилась пышная медсестра с немного размазанной розовой помадой. Не торопясь она прошла к испуганно вопящему прибору, выключила его и повернулась к пациенту.

– Снова приступ, что ли? – вяло поинтересовалась она.

– Нет! – отмахнулся от нее Барон широким жестом. – Уходи!

– Знаете что! – насупилась медсестра и уперла кулаки в бедра. – В следующий раз вообще не приду! Так и помрете на фиг!

И, выпорхнув в коридор, она захлопнула за собой тяжелую дверь, чтобы подчеркнуть свои намерения.

– Дура, – плюнул ей вслед Барон.

Палату вновь заполнил шум бьющейся в окно мухи. Барон перестал хвататься за грудь и вгляделся в меня уже куда менее враждебно и даже заинтересованно.

– Скажи, ребенок, – проговорил он напряженным шепотом, – как ты относишься ко… времени?

– Ко времени? – не понял я.

Не без усилий мне удалось найти более-менее удобную позицию, и я пыхтел от напряжения и боли в ребрах.

– Ну да, – выдохнул Барон и поднял вверх кулак, из которого выпали маленькие часы и, открывшись, повисли на цепочке. – Ко времени. Боишься ли ты его?

– Боюсь ли я его? – снова переспросил я, как полоумный.

Часики раскачивались гипнотизирующим маятником под белым кулаком Барона.

– Любишь? – предложил Барон очередной вариант.

Вид у меня был, должно быть, совсем озадаченный, потому что Барон и не дожидался ответа.

– Думаешь ли о нем?

Я слегка двинул затекшей шеей.

– Как я и подозревал, – взволнованно прошептал Барон и захлопнул часы. – Ты живешь изо дня в день, из часа в час. Тебе на него наплевать, не так ли?

– На время? – откашлялся я.

– Да… Да! На время! – взмахнул Барон руками.

Я потер кончик носа и сморщил лоб.

– Нет, ну я, конечно, иногда думаю, что было бы хорошо, если бы в дне его было больше, – выдал я результат своих кратких размышлений. – Если бы где-нибудь оказался лишний часик. Например, вечером перед сном. Где-то там. Чтобы можно было еще заняться чем-нибудь интересным.

– Лишний часик, – умиленно сложил Барон ладони на сердце. – Как это мило! Как это невинно!

У меня закралась мысль, что надо мной, вероятно, издеваются, и я обиженно отвернулся.

– Нет! – спохватился Барон. – Это то, что надо! То, что надо! И как я раньше до этого не додумался!

Он волновался все больше, и я уже испугался, что сейчас снова что-нибудь заверещит. Краем глаза я увидел его протянутую ко мне руку и повернулся обратно. Барона было не узнать. Глаза его блестели, и он словно помолодел. Казалось, еще чуть-чуть, и катетер вывалится из его кисти, а сам Барон взлетит.

– Дети! – потряс он рукой, чтобы подчеркнуть гениальность мысли. – Это же почти что животные!

У меня отвалилась челюсть, но Барон не обращал на меня никакого внимания.

– Это то самое недостающее звено!

– Недостающее что? – отважился я все-таки на вопрос.

– Звено! Часть! – просиял Барон.

– Часть чего?

– Плана! – раскраснелся он. – Идеи! Той самой идеи!

– Простите, я ничего не понимаю, – в свою очередь, рассердился я.

– Конечно, ты ничего не понимаешь! Ты – ребенок! – радостно всплеснул руками Барон. – В этом вся твоя прелесть!

В одно мгновение на меня навалилась одурманивающая усталость, и я со вздохом опустился на приподнятую спинку койки. Для себя я решил, что не стоит пытаться продраться сквозь путаницу мыслей сумасшедшего старика.

За пыльным окном солнечный свет постепенно тускнел, хотя до темноты в это время года было еще далеко. Видимо, даже муха почувствовала наваливающуюся тягость предвечерья, последний раз без энтузиазма хлопнулась в стекло и устало опустилась на подоконник. В коридоре приглушенно стонали пациенты, которым не хватило места в палатах, и смеялись медсестры, а стены и мебель настолько были пронизаны страхом и одиночеством этого места, что я вдруг вспомнил – обычно дети в такой ситуации плачут. И заплакал. Барон даже вздрогнул от неожиданности. По его растерянности и скованности сразу было видно, что своих детей у него никогда не было. Но сдерживать слезы я не мог, и они градом катились по моим бледным щекам и капали с подбородка на грудь.

Барон напряженно вытянулся и откашлялся.

– Ну… Тише, тише… – шикнул он наконец, как актер, первый раз читающий слова с листа. – Скоро мама придет.

Тут он прищурился и вновь погрузился в свою привычную мрачность.

– А где, кстати говоря, твоя мама? – спросил он строго. – Она вообще у тебя есть?

Я несколько осекся и вытер запястьем слезы с одной щеки. Той, что была ближе к Барону.

– Есть, конечно, – отрапортовал я смущенно.

– И почему она не здесь? – вздернул Барон голову.

– Она… – Я сам не сразу смог вспомнить, почему моей мамы не было рядом со мной в таком плачевном состоянии. – Она…

Воспоминания вернулись метким ударом в солнечное сплетение.

– Она сердится на меня, – ответил я грустно.

– Сердится? – поднял Барон одну бровь. – За что?

– За то, что я…

Мне было не особо приятно воспроизводить происшествия последних дней, и я уже хотел сделать вид, что просто забыл, но Барон смотрел на меня настолько требовательно, что меня прорвало.

– За то, что я в школе написал, что хочу стать телевизором, когда вырасту, – выпалил я и покраснел.

Брови Барона поднялись еще выше. Я понял, что требовались дополнительные разъяснения, и набрал побольше воздуха в легкие, что оказалось не совсем безболезненным.

– Ну, нам задали домашнее задание. Последнее перед каникулами. Написать, кем мы хотим стать, когда вырастем, и почему. И я написал, что хочу стать телевизором, потому что мама и папа его любят и с удовольствием проводят с ним время. Тогда учительница…

Меня прервал взрыв оглушительного смеха. Барон схватился обеими руками за живот и согнулся вперед. Его плечи содрогались и тряслись, и я уже готов был снова обидеться, потому что надо мной так бесцеремонно хохочут, но тут он резко выпрямился и улыбнулся мне восторженно.

– Это гениально! – взмахнул он рукой. Элегантно, как дирижер. – Дальше! Говори дальше, ребенок!

– Ну… – попытался я вспомнить, на чем остановился. – Да. Написал… А учительница позвонила маме и позвала ее в школу на родительское собрание. И показала ей. И всем остальным тоже. А потом…

То, что было потом, вспоминать особо не хотелось.

– А потом? – подбодрил меня Барон.

– А потом она вернулась из школы домой, – вздохнул я, и в ребрах снова закололо. – Красная и заплаканная. Ей никогда еще не было так стыдно, она сказала. И рассказала все папе. А папа до этого выпил… Не помню сколько. Но точно выпил.

– И? – уже с опаской спросил Барон.

– Ну и влетело мне, – пожал я плечами.

– Так влетело, что тебя пришлось везти в больницу? – сухо поинтересовался Барон.

Смех его основательно куда-то испарился. Трудно было поверить, что минуту назад он взрывался фейерверком в нашей палате.

– Не сразу, – вытер я сопли и шмыгнул носом. – Только на третий день мама решила меня все-таки сюда привести. Потому что до этого было не так уж страшно. Но на третий день… Это просто потому, что я неправильно лежал, так получилось.

Барон невнятно крякнул и сложил руки на груди. Над нашими койками повисла грозовая туча.

– Скажи, Адам, а что конкретно произошло от того, что ты неправильно лежал? – спросил он.

Я посмотрел на него растерянно.

– Что у тебя? – пояснил Барон вопрос.

– Ой, три ребра надломаны, – с готовностью поведал я. – Но это не страшно. Даже гипс не нужен. Просто… это… как его? Щадить себя! Вот! Двигаться мало, в общем.

– Даже гипс не нужен. Какая прелесть, – пробормотал мой сосед себе под нос.

Как любой ребенок, я не любил, когда кто-то был мной недоволен. Но еще больше я не любил, когда кто-то был недоволен моими родителями. В какой-то степени это еще серьезнее колебало глубинные основы уверенности в себе, чем критика лично меня.

– Но я, конечно, глупо написал. Надо было заранее думать, а не… – начал я, но был тут же остановлен властный жестом Барона.

– Тсс! – мотнул он головой и грозно прижал указательный палец к усам. – Люди – примитивные существа и склонны верить тому, что они слышат. В том числе от самих себя. Так что не надо лишний раз повторять чужой бред.

Я стал расстроенно мять простыню, чтобы чем-нибудь занять слегка дрожащие пальцы.

– Простите, но мне теперь надо лечь спать, – тихо проговорил я в сторону своих коленок.

– Что? – очнулся Барон и тряхнул гривой седых волос. – Ах да, разумеется… Спать. Детям надо много спать. У них же просто море времени…

Я опасливо покосился на него, но он только вздохнул и сам опустился на подушку.

– Спи-спи, пока у тебя много времени, – буркнул он из-под усов.

– Но вы же тоже вроде собрались спать, – почесал я за ухом.

– Мой ум никогда не дремлет, – закрыл глаза Барон и сложил руки крестом на груди. – Я не сплю, я перерабатываю информацию.

– Так, может, я тоже перерабатываю информацию? – робко предположил я.

Барон приоткрыл один глаз и выстрелил в меня из него оценивающим взглядом.

– Нет, ты – просто спишь, – решил он.

– Ладно, – пожал я плечами и улегся на бок. – Тогда я теперь буду просто спать, если вы не против.

За окном, в которое я теперь смотрел, закат ложился на небо розовой сахарной ватой. Летом я никогда не засыпал так рано, но боль и скука последних дней изрядно вымотали меня, и я быстро провалился в бездумный сон, даже не пожелав моему новому знакомому спокойной ночи, которой он, по всей видимости, особо и не жаждал.

– Распишитесь, пожалуйста, вот здесь…

Зашелестела бумага.

– И здесь…

Молодой мужской голос прорывал туман моего сна, словно ножницами, и быстро кромсал его на куски. Я издал недовольный стон и попытался ухватить улетучивающееся забвение за хвост, но день настал резко и необратимо.

«Почему я лежу на камнях?» – подумал я, скривив лицо. Ребра так сильно ныли, что боль ложилась кислым, противным привкусом во рту, отдавала во все тело и где-то в легких. Еле-еле попадающий туда воздух казался колким и чужим, и с каждым вдохом тошнота подступала к горлу. Глаза я никак не мог до конца разлепить из-за склеенных каким-то липким песком ресниц, а зубы были мягкими и шаткими. Чувствовал я себя в общем и целом отвратительно.

– Шикарно! – послышался женский голос, и я не сразу сообразил, что он принадлежит не кому иному, как моей маме. Хотя по одному только этому слову можно было понять, что говорит именно она. Не так давно мама услышала его из уст какой-то нравившейся ей актрисы и с тех пор не упускала возможности применить его – по делу и без.

«Шикарно! Просто шикарно!» – искусственно смеялась актриса на красной дорожке, закидывая голову так, что локоны касались голой спины.

– Шикарно! Просто шикарно, доктор! – сверкала мама глазами врачу, подписывая мою выписку разваливающейся ручкой.

Я наконец сумел раскрыть до конца глаза и с неимоверными усилиями сел в кровати, чтобы как следует рассмотреть происходящее. Мама и врач повернулись ко мне с некоторым удивлением.

– Ну, привет, дружочек, – ухмыльнулся молодой врач и забрал у мамы ручку, и я заметил, что она покраснела, когда его пальцы коротко коснулись ее руки. – Как дела?

– Здравствуйте, – отозвался я хрипло.

– Как самочувствие?

Я многозначительно вздохнул.

– Ничего, – похлопал он меня слишком сильно по плечу и подмигнул. – До свадьбы заживет.

– Ха-ха, – хихикнула мама.

Я угрюмо уставился в стену.

– Главное, больше со шкафов не летать. – Врач снова хлопнул меня по плечу, и я пожалел о том, что каждое движение дается с такими мучениями и я не могу просто взять и отсесть на соседнюю койку.

– Какой шкаф? – процедил я сухо.

Из-за спины врача мама сверкнула глазами. Я не подал виду, что заметил ее.

– Шкаф, с которого ты учился летать, – снова подмигнул врач, и мне отчаянно захотелось запустить ему чем-нибудь в лоб. – Как этот… Как вы сказали? – обратился он к маме.

– Как Питер Пен, – выпалила она и опять настойчиво сверкнула мне глазами.

Я и так все прекрасно понимал, но то, что она приплела в эту историю такую поэтическую деталь, меня почему-то особенно покоробило.

– И стульев сторонись, – не мог угомониться врач. – Ты вообще помнишь, что твой полет закончился не очень-то мягким приземлением на стуле?

– Стул я помню, шкаф – нет, – сказал я угрюмо в стенку, и мамино напряжение передалось даже моему телу.

Но я и тогда не был глупым. Я был маленьким, но отнюдь не тупым и даже не наивным. Хотя, наверное, это можно сказать практически обо всех детях. Вполне вероятно, что они – просто мастерские актеры, которыми были вынуждены стать по вине самих взрослых. Теперь мне уже трудно судить, потому что я слишком отдалился от детства. Но моя память работает отменно и четко, как швейцарские часы. Часы, которые не смог сломать даже Барон. Но я забегаю вперед…

Тогда, в той палате, я не пытался переосмыслить прошлое и уж точно не думал о будущем. Я был весь в этих блеклых стенах, в этих накрахмаленных простынях, в этой боли и еще больше возросшей отчужденности. Но я не оценивал эти ощущения. Я просто принимал их как погоду и делал то, что надо было делать.

– Собирайся, – сухо скомандовала мама, провожая спину врача тоскливым взглядом. – Тебе помочь?

Я осторожно протянул руку к вещам, висящим на спинке стула. Боль немного отступала, заржавевшие за ночь мышцы потихоньку расхаживались.

– Просто дай мне одежду, – попросил я и добавил в ответ на мамино вызывающее бездействие: – Пожалуйста.

Глубоко вздохнув, она выполнила мою просьбу и потерла веки.

– Ты не думай только, что тебе одному тяжело, хорошо? – сказала она уставшим голосом.

– Не думаю, – подтвердил я покорно.

– Нет, серьезно, – вскинула мама голову и сморгнула пару слезинок. – Ты можешь себе представить, каково мне сейчас? Школа, соседи, врачи… Всем надо что-то объяснять. Как будто так сложно хоть раз просто оставить меня в покое!

– Мама…

– Вот! Всем постоянно что-то надо от меня! Эльвира, а что случилось? Эльвира, а где Адам? Эльвира…

– Мама, я застрял, – выдохнул я из-под ночнушки, которую так и не смог стянуть через голову.

– Ой, – спохватилась мама и быстро сдернула ее с меня.

Я опустил руки и почувствовал, что наэлектризованные волосы встали дыбом. Мама посмотрела на меня и наконец улыбнулась более-менее искренне.

– Ты выглядишь как птенец, вывалившийся из гнезда, – посмеялась она и провела ладонью по моей голове.

– Спасибо, – криво улыбнулся я в ответ.

Мама аккуратно сложила больничную ночнушку на коленях и грустно погладила ее.

– Прости, Дася, – проговорила она наконец тихо.

От удивления я перестал дышать. Мама кивнула пару раз сама себе и повторила:

– Прости…

Она явно собиралась продолжить мысль, но не смогла с непривычки. Мне же этого было более чем достаточно. Это было гораздо больше, чем я ожидал. Что было, конечно, не особо сложно, потому что не ожидал я вообще ничего. Но тогда мне показалось, что я стою на пороге какой-то новой жизни. Я готов был броситься маме на шею, зацеловать ее, но сдержали ноющие кости.

– Мир? – осторожно предложила мама.

– Мир! – засиял я.

– Тогда идем домой?

– Идем!

Совместными усилиями мы натянули на меня одежду и собрали немногочисленное имущество с тумбочки.

– Барон! – спохватился вдруг я.

– Что-что? – не поняла мама.

– Моего соседа больше нет!

– А, этот старик, – посмотрела мама на пустующую койку. – Слышала, как медсестры ругались сегодня утром, что он просто взял и пропал ночью. Просто ушел, и все! И как он пробрался мимо охраны?

Будучи немного знакомым с особенностями характера Барона, я нисколько не удивился такому повороту, но тем не менее немного расстроился. Я сам не знал, как представлял наше прощание, но, по крайней мере, мне казалось, что оно должно состояться – в той или иной форме. Я досадливо пожал плечами и перевел взгляд к окну. На подоконнике лежала муха, топорщась сухими лапками вверх. В груди что-то остро сжалось, и в глазах защипало.

– Доктор! – воскликнула вдруг мама и вскочила. – Подождите!

По пути к коридору она коротко обернулась.

– Давай выходи, я стою тут…

И я остался один в палате. Один с мертвой мухой. Я аккуратно спустился с кровати и встал на ватные ноги. До подоконника было всего два шага, но проделать их оказалось нелегко. И дело было не только в моем плачевном состоянии, но и в стене, отталкивающей меня от неподвижного тельца. В той тайне, покрывающей колоколом опустошенное тело. Тайне, физическое присутствие которой разучились ощущать взрослые, но которая видима каждому ребенку. Смерть была страшной и могучей, как черная река. Но то, что в нее нырнула муха, вовсе не означало, что когда-нибудь и мне придется в нее окунуться.

Проткнув тайну пальцем, я коснулся мертвого тельца. Муха была пустая и сухая, как солома. Я поежился и отпрянул. Пора было идти. Я решительно отвернулся от окна и бросил последний взгляд на свою койку. Мятая простыня, сбитая подушка… Я вздрогнул. Из-под подушки выглядывала довольно толстая серебряная цепочка, которой там раньше совершенно точно не было.

Похолодевшими от волнения пальцами я взял ее и вытянул часы. Те самые, которыми Барон гипнотизировал меня накануне. В моих руках они казались более крупными и неуместными, словно прилетевшими сюда из прошедших времен, и только глубокий холод серебра свидетельствовал о том, что они были не галлюцинацией. Я провел большим пальцем по резьбе на крышке и нажал на маленькую кнопочку на верхней стороне. Часы открылись и выплюнули сложенную в несколько раз бумажку, которую я подхватил свободной ладонью. Я уже хотел вновь захлопнуть часы, чтобы поскорее прочитать послание, но тут что-то необычное на циферблате привлекло мой взгляд. Нахмурившись, я поднес часы ближе к лицу. В лучах света засверкали кристаллики пыли, и я чихнул. Шмыгнув носом, я еще раз всмотрелся в циферблат.

Нет, мне не померещилось. Вместо двух или трех стрелок на этих часах было девять. Я быстро пересчитал их несколько раз подряд, чтобы не ошибиться, сам не понимая, почему их точное количество так важно. Девять. Девять. Да, девять. Они были разбросаны более-менее равномерным веером и не двигались. Для верности я поднес их к уху. Часы стояли.

– Адам!

Я вздрогнул и чуть не выронил новообретенное сокровище, но все же сумел удержать часы, поскорее захлопнул их и сунул украдкой в карман вместе с бумажкой. Мама стояла в дверях с нетерпеливо протянутой ко мне рукой.

Судя по ее напряженному тону, разговор с врачом не удался.

– Давай уже! Сколько можно ждать?

Я в последний раз осмотрел палату, повернулся к сухой мухе, чтобы шепнуть прощание, и ступил из больничной пресности в свет.

Отец сидел ровно на том же месте, на котором я видел его перед отъездом в больницу. Впрочем, ничего удивительного в этом не было, так как он сидел там вообще практически всегда. А именно – на диване. Перед телевизором. Тем самым.

На экране мельтешили кадры, вроде бы каждый раз новые, но одновременно до тошнотворности знакомые и одинаковые. Услышав закрывшуюся входную дверь и наши шаги, отец повел шеей в нашу сторону, но так и не смог до конца повернуть голову и уставился мимо нас в стенку. Мама мягко подтолкнула меня вперед. Я не собирался сопротивляться, но мои ноги сами уперлись в скрипнувший пол, так что маме пришлось приложить видимые усилия для моего продвижения.

– Ладно, не надо, если не хочет, – вздохнул отец, так и не посмотрев на меня, и перевел взгляд на телевизор.

Мои ладони похолодели, а сердце застучало о треснувшие ребра. Я не хотел бояться его и сам на себя злился. «Он сейчас не пил, – попытался я успокоить свои подкошенные нервы. – Все хорошо». Я заставил себя сделать еще один шаг ближе к дивану и положил руку на спинку. Отец покосился на меня через плечо. Его кожа блестела, как намазанная растопленным салом, а светлые глаза казались слишком маленькими над разбухшим носом. По телевизору полицейская машина гналась за бандитской меж небоскребов по улицам какого-то далекого большого города, и я невольно засмотрелся. Отец досадливо нажал на пульт, и экран погас. Это случалось настолько редко и уж точно не посреди фильма, что я коротко впал в ступор.

– Хочешь поговорить? – сухо спросил отец.

Я перевел взгляд несколько раз от телевизора к отекшим глазам папы и обратно и искренне пожал плечами.

– Обижаешься на меня, – то ли утверждающе, то ли вопрошающе сказал отец.

Мой ступор только углублялся. С одной стороны, сложно было не обижаться на кого-то, кто, грубо говоря, сломал тебе ребра, но, с другой стороны, на родителей обижаться вроде нельзя. Закрыв поплотнее рот и выпучив глаза, как рыба, я принялся рассматривать тускло-мрачный интерьер нашей гостиной. Квартира нам досталась еще от бабушки с дедушкой, и вот уже лет двадцать никто не удосуживался сделать ремонт. Не то чтобы меня это особо коробило. Нет-нет. Я бы и не замечал обесцвеченных отколупывающихся обоев в цветочек, протертой коричневой кожи дивана и запыленных люстр, если бы на этот счет не велись громогласные разборки каждый божий день. Мама говорила, что жить так больше не может и не собирается, отец говорил, что сделает этот несчастный ремонт, мама говорила, что он это говорит уже как минимум десять лет подряд и что она наймет кого-то, отец говорил, что поломает руки сначала этому кому-то, а потом самой маме, мама говорила, что тогда уйдет из этой квартиры, отец говорил, чтобы она катилась на все четыре стороны, мама кидала что-нибудь на пол или в стенку, потом плакала, потом отец пил, а мама убирала осколки, потом они уставали ругаться и шли спать – кто в спальню, кто на диван. До следующего вечера.

– Ты меня слышишь? – помахал отец мозолистой ладонью у меня перед носом.

Поморгав, я заставил себя взглянуть ему в глаза.

– Я сказал, прости… меня… что ли, – споткнулся отец о каждое слово.

Я с готовностью улыбнулся и кивнул.

– Ну вот и славно, – неумело потрепал отец меня по плечу.

Я сморщился от колющей боли в ребрах. По лицу отца пробежала доселе невиданная смесь испуга и вины.

– Ладно, – сглотнул он и нажал на пульт. На вспыхнувшем экране как раз дали кому-то кулаком в нос. – Иди поиграй.

Облегчение было столь окрыляющим, что я буквально влетел в свою комнату, невзирая на все же существенный дискомфорт в теле. Спиной я навалился на закрывшуюся со сладким звуком дверь и сразу залез в обещавший приключения карман. Всю дорогу я осторожно касался часов кончиками пальцев, чтобы убедиться в их реальности и сохранности. Но только сейчас смог наконец проверить, не потерялась ли бумажка. Когда я нащупал ее рядом со знатно потеплевшим серебром часов, губы мои растеклись по лицу в блаженной улыбке. Одним скачком я оказался на пружинистой кровати, бережно выложил рядом с собой часы, коротко насладился секундой невозможно сладкого предвкушения и немыми пальцами развернул послание. К моему великому разочарованию, оно состояло всего из нескольких слов и не содержало никаких вселенских истин. «Котельническая набережная, 1/15, высотка, этаж 20, квартира 202. В любое время. Оно подстроится». Буквы были выведены красивым каллиграфическим почерком, и разобрать написанное мне стоило немалых усилий.

– Подстроится? – наморщился я и вновь провел пальцем под последними словами. – Вре-мя… Оно… поз… Да нет, под-стр-стро-строит… Ну, да, подстроится…

Я почесал затылок. Если я понял все верно, то Барон звал меня к себе в гости. Высотка на Котельнической мне была хорошо знакома, так как мы часто проходили мимо нее по дороге в продовольственный магазин, хотя до сих пор она и казалась чем-то вроде сказочного замка, обитаемого людьми настолько иного разряда, что они мне скорее виделись инопланетянами. И поверить в то, что один из них попал не просто в больницу, а еще и в одну и ту же палату со мной, было довольно сложно. Но тем не менее это произошло, и доказательство тому я в данный момент держал в руках. Меня, значит, звали в гости. В рай, так сказать. Еще и в любое время. Это было как-то очень не по-взрослому и изрядно смущало меня. Еще больше меня, конечно, смущало утверждение, что это время возьмет, скрипнет стрелками и подстроится под мои планы, словно оно намерено хоть кому-то подчиняться. И уж тем более моей малости.

– А может, Барону? – задумчиво проговорил я вслух и провел указательным пальцем по рельефной крышке часов.

Из гостиной доносились грохот пулеметов и предсмертные крики. Я вздохнул и посмотрел в пыльное окно, но, как обычно, не увидел ничего, кроме бетонных стен и куска ярко-голубого летнего неба, не желающего участвовать в моих колебаниях.

– А почему и нет? – спросил я наконец кусок неба.

Планы о побеге к высотке сами по себе начали строиться в моей голове. Сначала осторожно, потом все более настойчиво и отважно. И, вопреки всем детским страхам и непростым обстоятельствам, я тогда отчетливо понял, что пойду к Барону.

Случай для осуществления задуманного представился довольно скоро, как это обычно бывает с воплощением назойливых идей, которые не покидают мозг ни на секунду. К своему великому позору, я должен признаться, что просто нагло сбежал от отца, улучив момент потери бдительности. Это было легко. Таких моментов у него было много, они всплывали из одурманенных алкоголем инстинктов и ложились вязкой пеленой на поле зрения. И если раньше они были скорее редкими, то по ходу развития моей самостоятельности и его употребления определенной жидкости становились практически сплошными, всего только местами перемежающимися проблесками озарения. Правда, эти проблески были весьма непредсказуемыми и могли вспыхнуть то тут, то там в хаотичных интервалах. Иногда отец мог не замечать меня часами, а иногда хватал за шкирку, как только я принимался за свои более-менее запретные дела, считая, что нахожусь в полной безопасности.

Но в этот раз я был почти уверен, что мне отведен неплохой кусок времени. На выходе из магазина, позвякивая бутылками меж овощами и пачками макаронов в пакете, отец столкнулся со своим давним знакомым, которого не видел чуть ли не со школьных дней. Услышав постукивание стекла, знакомый охотно согласился поговорить по душам на ближайшей лавочке, а меня отправили на детскую площадку неподалеку. От волнения у меня защекотало в ногах и ладонях, и я еле сдерживался, чтобы сразу не пуститься бежать со всех ног в сторону набережной. Но я спокойно дошел до печально разваливающейся, ржавой площадки, оглянулся на погруженного в разговор и бутыль отца, завернул за угол и только тогда понесся со всех ног.

Вблизи высотка казалась еще более внушительной, чем раньше. Задрав голову так, что побаливало в шее, я щурился ввысь на отточенные каменные груды, ажурные башенки, тянущиеся к пробегающим мимо облакам, и бесчисленные темные окна, за которыми прятались могучие и недоступные для глаз недостойного мира. К горлу подкрался острый ужас. Внезапно я ощутил полную невозможность своего внедрения в эту величественную крепость. Не для меня она была предназначена.

Но тут прямо передо мной приземлилась большая ворона и так серьезно заглянула мне в глаза, словно только ради этого и прилетела. Я поежился и попятился назад. Ворона каркнула. Я попятился быстрее. Ворона каркнула громче и забила отдающими серебром крыльями. Я остановился. Ворона сделала пару прыжков в сторону главного входа и снова посмотрела на меня. Я сделал шаг назад. Она грозно каркнула. Я набрался мужества и приблизился к ней. Довольная, она сделала еще пару прыжков к дверям.

– Мне идти? – прошептал я, и порыв ветра взметнул мои волосы.

Ворона каркнула в последний раз, взмыла вверх и улетела. Делать было нечего. Я преодолел ступеньки, подошел к тяжелым дверям и открыл их. Из холла потянуло влажной прохладой и несколько болотным запахом затхлости и химии. Я ступил на блестящий, как черный лед, мраморный пол, и дверь медленно закрылась за мной с тяжелым вздохом, который эхом пронесся по пустому холлу и оставил след на безупречной тишине. Прямо передо мной, по ту сторону холла, светился открытый лифт, как будто он только и ждал меня, и я оторвался от всего этого мрамора и направился к нему, притягиваемый, как магнитом.

– Ну и куда?!

Я так перепугался, что подпрыгнул. Метнув дикий взгляд влево, я встретился глазами с пожилой, усохшей дамой в очках и с аурой репейника. Незаметной, но противно колючей, с фиолетовым платком на шее. Она сидела за небольшим столиком под поникшей пальмой и, прищурившись, просверливала во мне дырки. На столике лежали исписанный кроссворд и пестрое вязание. Я был готов поклясться, что до этого на этом самом месте не было ни дамы, ни столика, словно они были выхвачены в эту секунду из какого-то параллельного пространства. Но теперь сомневаться в реальности дамы не приходилось. Вдоль моего позвоночника стекла струйка пота, а в лицо ударила кровь.

– Куда? – спокойно, но ядовито повторила дама и поправила очки белым указательным пальцем.

– К Барону, – просипел я.

Глаза и губы дамы-репейника сузились до щелок. Я закусил нижнюю губу и принялся ее жевать от напряжения. Умение дамы расчленять жертву, не касаясь ее, впечатляло.

– Этаж и квартира, – рявкнула она.

Я сглотнул и ответил еле слышно. Дама пожевала впалым ртом.

– Ну иди, что я могу тебе сказать, – смилостивилась она наконец, так и не расслабляя мимики.

– С-спасибо, – заикнулся я и так рванул к лифту, что споткнулся о собственные ноги и вмазался лбом в холодный пол.

– Все в порядке! – крикнул я, вскакивая, хотя прекрасно понимал, что даме нет совершенно никакого дела до моего самочувствия, и влетел в лифт, как в спасательную шлюпку.

Он поприветствовал меня, мигнув лампой. Я решительно подпрыгнул и метко ударил пальцем по нужной мне кнопке. Коротко подумав, лифт загудел, задрожал и захлопнул дверцы. Я с облегчением выдохнул и прикрыл веки, но расслабление было недолгим. Внезапно лифт двинулся с рывком, который чуть не опрокинул меня на пол. С выпученными глазами я замахал руками, чтобы поймать равновесие, и прижался поплотнее к дребезжащей стенке. Лифт карабкался вверх весьма неуверенно, то и дело касаясь шахты и мигая светом.

«Такое ощущение, что наверху кто-то стоит и тянет его», – подумал я и уже готов был пожалеть о задуманной авантюре, как лифт так же резко остановился, распахнул двери и буквально выпихнул меня какой-то невидимой силой в мягкий свет просторного коридора.

Выпрямившись, я с опаской глянул через плечо на лифт, но он только недовольно фыркнул, закрылся и с грохотом помчался снова вниз. Мне показалось, что из шахты донесся крик, и я сильно зажмурился и потряс головой.

– Хватит психовать! – скомандовал я сам себе.

Эту фразу я часто слышал в свой адрес и предположил, что она должна работать каким-то образом, даже если она исходит из моих собственных уст.

Мне действительно стало несколько спокойнее, и я обвел взглядом место, в котором оказался. Общим между этим коридором и нашим было одно лишь название. В принципе единственное, что наводило на мысль о промежуточности этого помещения, были многочисленные двери. Во всем остальном коридор напоминал скорее гостиную или приемную, с мягкими коврами, деликатными лампами и даже диванчиком с журнальным столиком. На дверях красовались аккуратные таблички с номерами квартир, и я стал медленно продвигаться вдоль них, повторяя про себя нужное мне число, чтобы оно ненароком не выпало из головы в самый ответственный момент.

Квартира Барона оказалась, как и стоило ожидать, в самом конце коридора. Я встал перед ней, как перед шкафом, ведущим в Нарнию, в последний раз наскреб остатки отваги и протянул руку к звонку. Не успел я нажать, как дверь щелкнула и отворилась. С легким скрипом она, не спеша, распахнулась, словно сама по себе, и открыла мне вид на круглую прихожую, одновременно мрачную и наполненную разноцветными бликами.

Все опасения и весь мой страх как рукой сняло, и я с готовностью ступил в квартиру Барона, как в сказочный лес. Черно-белый пол напоминал шахматную доску, а я был конем или всего лишь пешкой, движимой по ней невидимой, но властной рукой. Посередине прихожей размером с нашу гостиную я остановился и задрал голову к высокому куполообразному потолку. Вокруг хрустальной люстры порхали цветные пятна. Я сморщил лоб и поморгал. Видение не пропало. Всмотрелся повнимательнее и перестал дышать. Под потолком действительно кружили бабочки. Большие и яркие. Они то присаживались на светящийся хрусталь, то отталкивались от него, чтобы показывать красоту своих крыльев с разных ракурсов. Пол подо мной размягчился и поплыл. Голова закружилась невозможно приятным щекотанием.

За моей спиной кто-то деликатно откашлялся. Я обернулся обратно к двери, которая оказалась уже закрытой, и встретился взглядом с худощавым мужчиной во фраке. Бакенбарды плотно обхватывали его костлявое лицо и подчеркивали длинный, изогнутый вниз, как клюв, нос. Маленькие глаза смотрели, с одной стороны, на меня, а с другой – сквозь меня, натренированные видеть и не видеть одновременно. Одну руку он спрятал за спину, а на другой держал перед собой серебряный подносик, на котором лежало что-то круглое, отзеркаливающее свет люстры.

– Прошу вас, сэр, – сказал дворецкий и коротко кивнул на поднос.

Я подошел к нему и взглянул на предлагаемый предмет. Это были часы. В отличие от тех маленьких, которые мне оставил Барон в больнице, эти шли и имели всего две стрелки.

– Плюньте, пожалуйста, – сказал дворецкий в мою макушку.

Я поднял на него вопросительный взгляд. Снизу открывался вид на его длинные, кривые ноздри.

– Плюньте на часы, – пояснил он без эмоций.

– Как? – прошептал я одними губами.

– Вы не умеете плевать, сэр?

– Слюной?

– Предпочтительно.

У меня дернулась щека от нарастающего недоумения.

– Прошу вас, – настойчиво покосился на часы дворецкий.

Во рту у меня так пересохло, что собрать даже небольшое количество жидкости оказалось непросто. В конце концов я преодолел себя и свое назойливое воспитание и аккуратно плюнул на сверкающее стекло.

– Благодарю, – сухо сказал дворецкий и протер часы тряпочкой, которая оказалась в другой руке.

Я отступил на шаг назад и застыл, таращась то на него, то на поруганные часы.

– Сколько лет, сколько зим! – послышался раскатистый голос Барона, который показался в одной из боковых дверей.

Он шел ко мне с распростертыми руками, и я уже испугался, что он захочет меня обнять, но он остановился в метре от меня и потер ладони. От больничной потрепанности не осталось и следа. Барон выглядел не просто опрятно или даже шикарно, а по-настоящему аристократично. Поверх белоснежной рубашки была накинута шелковая жилетка янтарного цвета, а на строгого кроя воротнике красовалась овальная малахитовая брошь. На пальцах Барона я заметил два крупных гербовых кольца, сделанных из золота и, по всей видимости, того же малахита. Это я только сейчас восстанавливаю такие, казалось бы, несущественные детали. Тогда мне врезался в память просто весь внушительный образ Барона. Я не думал ни о деньгах, ни о власти, а только о возможных приключениях.

– Вообще-то еще не прошло ни одной зимы с тех пор, как мы с вами познакомились, – робко сказал я. – И даже лето пройти не успело.

– Тс-тс-тс-тс, – поморщился Барон, словно у него резко заболел зуб. – Скажи мне, что ты только что сделал?

– Я… вошел сюда, посмотрел на бабочек и плюнул на часы? – покорно перечислил я свои последние действия.

– Ты плюнул на время, юный мой друг, – хлопнул меня Барон по плечу тяжелой ладонью, повернулся на каблуках и властным жестом приказал мне следовать за ним.

С развевающимися волосами он прошел в одну из комнат, и я поторопился за ним, кинув короткий взгляд на застывшего статуей дворецкого. Мы оказались в просторном, но довольно перегруженном помещении. Мои глаза разбегались во все стороны одновременно, и я не мог долго остановить взгляд ни на книжных полках, возвышающихся до самого потолка, ни на чучеле ревущего медведя, ни на тяжелых занавесках, обтекающих продолговатые окна, за которыми чувствовалась стремящаяся прочь из своего города Москва-река, ни на громадном камине, перед которым стояли обитые кожей диваны, отдающие чем-то почти что животным, ни на клетках с бабочками и мелкими птичками, расставленных вдоль свободных стен. Но нечто все же смогло приковать к себе мое рассеянное внимание. Это был огромный черно-белый портрет старичка совершенно сумасшедшего вида. Его белые волосы стояли дыбом, как будто он только что сунул палец в розетку, а из-под усов тянулся длиннющий язык. Старичок сильно напоминал добродушного спаниеля.

– Знаешь, кто это? – заметил Барон мой взгляд.

Я стыдливо покачал головой.

– Это – Альберт Эйнштейн, – поднял Барон к портрету пузатый бокал с карамельной жидкостью, который, видимо, успел налить себе, пока я рассматривал его жилище. – Слышал про такого?

– Да, – соврал я.

– Величайший человек, – метнул Барон на меня колкий взгляд, явно почувствовав неладное. – Физик. Ты интересуешься физикой?

Я налился краской. Я, конечно, уже слышал такое слово, но ясного представления о его значении не имел.

– Ладно, не столь важно, – вздохнул Барон. – Я все забываю, что ты чертовски маленький и глупый.

Я насупился.

– Но! – ткнул Барон указательным пальцем в мою сторону. – В этом твое безграничное преимущество. Поэтому я и позвал тебя. Присаживайся!

И он сам со вздохом опустился на один из кожаных диванов. Я не очень любил «присаживаться» со взрослыми, как они это называли, потому что обычно за таким присаживанием следовали не особо приятные разборки моего неподобающего поведения, и я, сделав пару шагов, замялся около медвежьего чучела.

– Да не бойся ты, – закатил Барон глаза и щелкнул пальцами над головой. – Магда!

В тот же момент в комнату впорхнула взволнованная худенькая девушка в черном платье и белом фартучке, словно она все это время только и ждала за дверью, что ее позовут.

– Магда, принеси нашему почетному гостю что-нибудь из этой сладкой гадости, за которую дети обычно готовы душу продать, – скомандовал Барон, не смотря на нее. – У тебя нет аллергии или непереносимости или прочей какой-нибудь ерунды? – обратился он ко мне. – А то сейчас все такие нежные. Чуть что, сразу отекают и задыхаются. Мне этого тут точно не надо.

Я покачал головой.

– Ну вот и славно, – кивнул он трепещущей Магде. – Шоколада, питьевого и твердого, птифуров поцветастей и лимонных маффинов. И Виртуэллу.

– Чтобы ее съесть? – побледнела Магда.

Барон хлопнул ладонью по лбу.

– Чтоб тебя съесть! Нет, разумеется! Живую! Смотри мне, глупостей не натвори, а то знаю я вашу женскую логику.

Губы Магды задрожали, и она выбежала мелкими летящими шажками из комнаты.

– Вот дура, – с нежностью вздохнул Барон и зажег сигару. – Но миловидная и неслышная. Не правда ли? Можно сказать, трогательная. Так?

Я наконец сел на второй диван, стоящий под прямым углом к тому, на котором восседал Барон, и пожал плечами.

– Правильно, тебя не интересуют женщины! – поощряюще улыбнулся мне Барон и затянулся сигарой.

– Или девушки, или девочки, – продолжил он, выпустив дым неспешными облачками. – Все одно и то же. Все мимолетно, но нервы треплет изрядно. Нам нужны потрепанные нервы?

– Н-нет, – предположил я и закашлялся.

– Тебе мешает дым? – расстроился Барон. – Вот это зря. Сигары – одна из моих самых любимых отрад в жизни. Но ладно… Успеется.

Я стыдливо молчал и пытался подавить очередной порыв кашля. Барон тем временем и не думал прекращать курить. За спиной послышался стук посуды, и я повернул голову. Раскрасневшаяся и закусившая губу Магда балансировала с подносом с такой горой сладостей, которая в те далекие времена дефицита любому гражданину нашей страны показалась бы муляжом. Но из чашки поднимался пар витиеватыми клубками, а запах шоколада был столь сильным, что в районе сердца у меня что-то начало плавиться и растекаться от невыносимости прекрасного. Как загипнотизированный, я не мог оторвать глаз от подноса, пока Магда не взгромоздила его передо мной на журнальный столик. И только тогда я наконец заметил еще куда более экзотичный предмет.

Предмет был прикреплен к голове Магды, рядом с белоснежным чепчиком, и таращился на меня. «Кажется, у кого-то пунктик на чучелах», – подумал я. Но тут чучело ожило, забило крыльями и закричало самым противным голосом, на который только было способно, как мне позже довелось узнать.

Больше от неожиданности, чем от испуга, я заорал. Перепугавшись, в свою очередь, заорала и Магда, закрыв лицо тонкими руками. Барон продолжал спокойно пить свой коньяк. Зеленое чучело подлетело ко мне и дало мощным клювом по лбу. Магда в слезах убежала. Так мы познакомились с Виртуэллой.

– Она просто не терпит женщин, – вздохнул Барон, когда снова воцарилась тишина. – И правильно делает. Не надо было Магде давать ее нести. У них и так отношения тяжелые.

Попугайка – иначе ее было не назвать – Виртуэлла тем временем уселась на моем плече, вонзив когти в кожу, и теребила мне ухо.

– А вот ты ей понравился, – довольно отметил Барон.

– А зачем она мне тогда в лоб дала? – поинтересовался я, боясь двинуться.

– Чтоб не верещал, как баба, – пояснил Барон.

Я покосился на серьезную птицу, но краем глаза смог увидеть лишь размытое зеленое пятно. Надо сказать, что вопреки моей телесной скованности присутствие птицы меня внутренне действительно расслабило. А когда я посмел двинуться и дотянуться до чашки дымящегося шоколада, план Барона окончательно сработал.

– Зачем вы меня позвали? – спросил я, откинувшись на твердую спинку дивана, на которую переместилась Виртуэлла.

– Чтобы ставить над тобой опыты, – без капли иронии ответил Барон.

Я подавился тягучей жидкостью и закашлялся.

– Да ладно тебе, – закатил Барон глаза. – Это вместо радости от возможности положить свою жизнь на алтарь науки?

Поверх чашки я выпучился на него в ужасе, хотя и не до конца понял его слова.

– Ладно, шучу я, – смилостивился Барон и одним легким ударом указательного пальца стряхнул с сигары пепел в деревянную пепельницу. – Я просто хочу с тобой поговорить. Об одной теме, которая уже на протяжении многих десятилетий никак не дает мне покоя. Ты спрашиваешь, почему именно с тобой? С глупым ребенком?

Я ничего не спрашивал, а только неопределенно повел плечом.

– Именно поэтому, отвечу я тебе, – невозмутимо продолжал Барон. – Это может показаться странным, но… Но я только в больнице по-настоящему осознал, что существуют дети. Это звучит странно?

– Да, – кивнул я и отпил побольше шоколада.

– Да! – крикнула за моей спиной Виртуэлла скрипучим голосом.

– Тебя я не спрашивал, дорогая, – ткнул Барон сигарой в сторону попугая. – Боюсь, конечно, ошибиться, но сдается мне, что ты вообще впервые в своей сравнительно долгой жизни столкнулась с таким явлением, как человеческий ребенок. Не правда ли?

Виртуэлла промолчала.

– Что я хочу сказать, – элегантно помахал Барон сигарой в воздухе и прищурился, – это то, что я, разумеется, отмечал наличие детей в этом мире, но никогда не видел в них людей.

Я нагнулся вперед и потянулся к лимонному маффину, светящемуся желтым солнцем посреди груды шоколада.

– Полагаю, что это может звучать обидно в твоих маленьких незрелых ушах, – говорил Барон, обращаясь скорее к Москве-реке, чем ко мне, – но ты меня выслушай. Раньше дети мне виделись как некие недолюди, которые только должны еще созреть, дозреть до наличия хоть малейшего разума и самообладания… Поэтому я не обращал на них ровным счетом никакого внимания. Они были мне не просто неинтересны, они меня даже раздражали, так что я предпочитал избегать их, как предпочитаю избегать все, что меня раздражает. Зачем лишний раз нервы трепать, так? – Барон глубоко затянулся сигарой, плавно выпустил дым через ноздри и затем метнул на меня пронзительный взгляд. Я даже перестал жевать маффин.

– Но ты! – взлетели брови Барона. – Уж не знаю, в тебе и твоей выдающейся личности ли дело или просто-напросто в правильном моменте, но… Я вдруг понял, что вы, дети, – не просто незрелые люди. Вы – совершенно отдельный биологический вид!

Я растерянно похлопал глазами и продолжил жевать (пока не поздно).

– Ладно, не биологический, – согласился Барон с каким-то доводом, всплывшим в его собственной голове, – но идейный. Ваше мышление, ваше видение мира же отличается от взрослого разительным образом, правильно?

Я так напряженно слушал и боялся не понять очередного вопроса, что чувствовал себя как на экзамене.

– Мы… – сглотнул я слюну и откашлялся. – Мы думаем часто не так, как взрослые, наверное.

– Наверное, – фыркнул Барон. – У тебя просто еще не развита саморефлексия.

Я виновато улыбнулся.

– Неважно, – откинул он слово кончиком сигары. – Это даже не был вопрос. Это констатация факта. Дети – это подвид между животными и взрослыми людьми. Вы еще не научились, не были вынуждены, вернее, подавлять свои инстинкты так называемым разумом. Вы живете по инерции. Вы живете так, как вам нравится. Или, проще говоря, так, как вам хочется в данный момент.

Смысл последних двух предложений я наконец понял и радостно кивнул. Но тут же осекся.

– Ну, в школу мне, например, не нравится ходить, а надо, – сказал я деловито, довольный, что хоть как-то поддерживаю такой серьезный разговор. – Или уроки делать, или пить молоко с пенкой, или доедать суп…

– Хорошо, хорошо, – помахал мне рукой Барон, чтобы я угомонился. – Черт с ним, с супом… Хотя ты прав, в некоторой степени. Школа, уроки, суп… Это уже подавление свободы.

– Да! – дыхнул я восторженно.

Именно в то мгновение – скорее случайно, чем намеренно, – Барон полностью втерся ко мне в доверие.

– А знаешь, в чем ваша свобода? – спросил Барон полушепотом.

– В играх и сладостях? – тоже прошептал я в ответ.

– «О tempora! О mores!»[1] – возвел Барон страдальческий взгляд к высокому потолку.

Я покрепче вцепился в свою чашку. Очень не хотелось так легко потерять расположение такой личности. Но, оторвавшись от потолка, Барон посмотрел на меня снова вполне благосклонно.

– Ваша великая свобода в том, наивный мой друг, что вы не знаете, что такое смерть, – сказал он и с некой горечью отхлебнул коньяка из бокала.

– Но я знаю, что такое смерть, – возразил я. – Я видел мертвую…

– Теоретически, – прервал меня Барон. – Но практически она тебя никак не касается. Ведь правда? Ты когда-нибудь умрешь?

– Ну… – опешил я. – Наверное, да… Как и все люди.

Но пока отвечал, я отчасти понял, что имеет в виду Барон.

– Наверное, – грустно покивал Барон седой головой. – Держись за это «наверное», мальчик. В нем твое бессмертие.

Нависла некая меланхоличная тишина, и я был готов поспорить, что заметил слезы в глазах Барона, которые он вновь отвел к окну. Мне было очень стыдно, что я не разделяю его светлой тоски, но я не мог сдержаться и снова откусил кусок невозможно вкусного пирожного.

– Как бы там ни было, – проговорил Барон наконец, – но когда-то тебе придется осознать, что умрешь и ты.

Он глянул на меня со смесью угрызений совести и жалости.

– Я не хочу тебя пугать. Не подумай. Просто я в течение своей длинной жизни пришел к выводу, что всегда и в любой ситуации лучше быть подготовленным, чем брошенным в холодную воду. И учись плавать, как знаешь. А не можешь быстро научиться, так тони себе на здоровье. Нет… Лучше быть подготовленным.

Барон встал и подошел к клеткам с суетливо щебечущими канарейками.

– Я понял, что умру, в восемь лет, – сказал он тихо, но отчетливо.

У меня наконец пропало желание запихивать себе в рот как можно больше сладкого, и я замер. Восемь лет – это было скоро. Я повернулся и уставился мимо сверлившей меня строгим взглядом Виртуэллы в спину Барона. Наконец он говорил что-то, что ясно отзывалось в моем уме.

– Я проснулся посреди ночи и понял, что умру, – продолжал Барон, не оборачиваясь. – И земля будет продолжать крутиться, но меня больше не будет. Пустота… Меньше, чем пустота! Ничего! Вот так все просто. Просто и ужасно. И с тех пор я искал путь, чтобы перестать бояться этого дня. Сначала я думал, что шок – а это был именно шок – уляжется, рассосется, может быть, в конце концов улетучится. И действительно, через некоторое время меня перестало трясти, как от лихорадки, я начал снова есть, я получал хорошие отметки… Но с тех пор вязкий страх оставался фоном моей жизни. – Барон горько усмехнулся. – Странно, но я только сейчас осознаю, что мое детство закончилось именно тогда, когда я понял, что не бессмертен. Видимо, это было такой травмой, что я напрочь стер эти ощущения, вообще все то время, из своей памяти и из своих мыслей. Поэтому и не возвращался к теме детства. К детям. Не замечал их. Не учитывал в своих исследованиях. А зря…

– Исследованиях? – отважился я на вопрос, заданный сиплым голосом.

Большинство слов, которые произносил Барон, были мне вполне известны, но смысл их совокупности оставался все же крайне сумрачным. И я цеплялся за каждую соломинку, чтобы оправдать свое присутствие. Барон поставил пустой бокал на ажурную клетку и обернулся к нам с Виртуэллой.

– Исследованиях проблематики времени, – пояснил он вновь предельно сухо. Всякие эмоции вроде печали или сокрушения канули в Лету.

– Проблемы времени? – переспросил я, краснея. – А какие у времени проблемы?

К семи годам я, разумеется, осознавал наличие такой вселенской константы, как время. Я мог взглянуть на часы и сказать, который час, я даже имел некое представление о том, сколько длится этот самый час, я мог договориться с другом на определенное время и особо не опоздать. Я видел, что проходили дни, недели и даже месяцы или скорее времена года. Я принимал наличие времени, как наличие воздуха, земли под ногами и вечной кривозубой тети Клавы в киоске у метро. Я не ставил существование времени под вопрос. Я не думал о том, что у него может быть какая-то проблема, потому что оно было незыблемой данностью. Честно говоря, я вообще о нем не думал.

– У самого времени проблем, может быть, и нет, – сказал Барон и плавно протянул руку, на которую тут же грузно переместилась Виртуэлла. – Но у всех нас, думающих существ, дорогие мои, должны быть очень серьезные проблемы со временем. Потому что оно неминуемо ведет нас к нашей смерти.

Виртуэлла плачевно закряхтела и захлопала крыльями, и Барон нежно похлопал ее по заходившей ходуном голове. В моих мозгах что-то вспыхнуло, заметало искры и закипело. От давящих на череп мыслей я сдвинул брови и скукожился.

– То есть, – выдал я с трудом созревшую идею, как ржавый автомат выдает блестящую жвачку, – время – наш враг?

И тут Барона в конце концов проняло. Он бросил на меня полный неожиданного восторга взгляд, всхлипнул, отшвырнул возмущенно каркнувшую Виртуэллу, метнулся к дивану, схватил меня за щеки и смачно чмокнул в лоб.

– Я знал! – отдернул он руки, вытер губы тыльной стороной запястья и громко хлопнул в ладоши. – Я знал, что не зря выбрал именно тебя! Ты умнее своих сородичей аналогичного возраста. Куда умнее! Ты готов!

– К чему готов? – испугался я.

– Готов вместить в себя идею! Готов стать моим учеником! Преемником, если так хочешь!

– Учеником? – зацепился я за понятное слово и слегка расстроился. Ассоциации с ним были не самые отрадные.

– Да! Но не бойся! Никаких оценок, нудных уроков и контрольных, – заверил меня Барон. – Все, что от тебя требуется, – это всего-навсего твоя душа!

– Душа?!

Я уже начинал сам себе казаться полоумным, но не мог перестать отзываться эхом на ключевые слова Барона. Сказать, что я был смущен, было не сказать ничего.

– Ладно, оставь душу себе, так и быть, – согласился не на шутку возбудившийся Барон. – Мне нужны только твое доверие и твое безоговорочное подчинение.

– Под… – начал я, но взял себя в руки и перезагрузил вопрос. – Простите, но я не совсем понимаю, что вы от меня хотите.

Широкими шагами Барон обошел диван и встал по другую сторону журнального столика, так что мне тоже пришлось развернуться.

– Я не хочу, а предлагаю! – воздел руки к потолку Барон. – Я предлагаю тебе тайну! Секрет! Разве этого недостаточно, чтобы броситься к моим ногам и благодарить меня?

Я смотрел на него все тем же озадаченным взглядом, хотя слова «тайна» и «секрет» уже серьезно заинтриговали меня и побороли нарастающую мнительность.

– Что ты хочешь? – раздраженно вздохнул Барон и упер кулаки в бока. – Жизнь в страхе или без?

– Без, – дыхнул я.

– Ты хочешь быть рабом или королем?

– Королем, – улыбнулся я блаженно.

– Подчиняться или подчинять?

Я почесал за ухом.

– Ты хочешь подчинять, – подсказал Барон.

– Подчинять, – кивнул я покорно.

– Так вот знаешь, в чем самая великая тайна? Как всего этого достичь?

– Какая? – прошептал я с круглыми глазами, и в ладонях моих защекотало.

Зависла драматичная пауза. Воздух в гостиной загустел и побагровел.

– Нет, – вдруг поник Барон.

От напряжения и разочарования я покрылся холодным потом. Воздух вновь стал прозрачным.

– Сперва надо рассказать тебе о моих исследованиях, а то ты ничего не поймешь, – сказал Барон.

С маячащей на руке Виртуэллой он прошел к своему дивану и плавно опустился на него.

– Слезь, – дернул он локтем, и птица перепрыгнула на подлокотник.

– Знаешь, – вздохнул Барон и потер глаза двумя пальцами, – в тот момент, когда я понял, что смерть – это цель всего человечества, а время – путь, ведущий к ней, я стал пристально всматриваться в окружающих меня взрослых. Вот они пьют чай, болтают и смеются, с важным видом уходят на работу – с замученным приходят, вот безмятежно спят или лежат на диване… Одним словом, живут свою более-менее скучную жизнь. Иногда веселясь, чаще скучая или злясь… Но я не находил намеков на то отчаяние, которое казалось мне неотъемлемым фоном жизни того, кто знает, что умрет. Что каждая минута, каждая секунда, каждый шаг, движение и даже мысль приближают его к смерти. Понимаешь? Как они могли оставаться безразличными к этому? Именно это мне виделось в их поведении. Безразличие…

Барон вновь взялся за свою сигару, втянул дым и кратко глянул на меня, словно только что вспомнив о моем присутствии. Я еле заметно кивнул в знак того, что я еще не совсем отключился.

– Потом когда-то я додумался до того, – продолжил Барон, обращаясь к внимательно слушавшей его Виртуэлле, – что это примерно то же безразличие, которое наступает через некоторое время после потери какого-нибудь родного человека. Или зверя. Или птицы, дорогая. Сначала тебе плохо, ты страдаешь, а потом эта боль все больше стирается, пока не превращается в то самое безразличие. И только иногда – когда слышишь, например, какой-то определенный запах или видишь что-то, связанное исключительно с этим человеком, – воспоминание боли вспыхивает так отчетливо, как раньше. И ты понимаешь, что именно тогда, в этой боли, и была жизнь, а теперь остались притупленность и отрешенность, именуемые светлой памятью.

Барон отвернулся от несколько заскучавшей Виртуэллы и провел пятерней сквозь свои густые белые волосы.

– И я тогда решил, что отрицание реальности, – бережно отложил он сигару на пепельницу, – все равно чего, времени или смерти, тоже не лучше страха. Вернее, это прямой результат этого страха. Мне такой вариант не подходил. Даже если по этому принципу жило все человечество. Это всего лишь значило, что все человечество состояло из рабов, неспособных даже увидеть своей подчиненности настоящему царю мира. Времени. Я не собирался быть рабом.

Барон пронзил меня требовательным взглядом, и я вздрогнул.

– Я… Я тоже не собираюсь быть рабом, – выговорил я неуверенно, как на допросе.

Барон кивнул по-королевски милостиво.

– Подай-ка мне птифур, – протянул он руку.

Догадавшись, что речь идет об одном из кулинарных изысков, я суетливо передвинул серебряный поднос к Барону.

– Благодарю. – Он ухватил маленький пестрый тортик двумя длинными пальцами и умело отправил его себе в рот, даже не задев усы. – Так вот, – продолжил Барон после того, как птифур выполнил свою миссию и был спущен в преисподнюю, – поняв, что я не раб, а король, я стал вести себя так, как мне виделось поведение истинного короля. Я поглощал сладости, дерзко обращался с прислугой и потакал всем своим желаниям. Надо сказать, что это развлечение продлилось пару месяцев, перед тем как прикрытый одеялом страх не вернулся с удвоенной силой.

– У вас была прислуга? – не выдержал я.

– А? – нахмурился Барон. – А, ну да, была… Но суть не в этом. Я понял, что мне нужен совершенно новый фундамент, совершенно новая основа, если я хочу перестать быть рабом времени. Ты знаешь, что такое фундамент?

Я мгновенно покраснел и стыдливо покачал головой.

– То, на чем ты стоишь, – пояснил Барон. – Ты не можешь ходить по почве, насквозь пропитанной тысячелетним страхом, и не заразиться. Даже если ты будешь прыгать. Мне нужна была новая почва. Ты сейчас, наверное, думаешь, что это все происходило тогда, когда я был маленьким. Но это я просто сумбурно рассказываю. На самом деле, на каждое новое осознание, открытие, на каждую новую мысль уходили годы. И это я сейчас говорю так сжато и даже скомканно. А в действительности, все это было выстрадано и полито кровью моего детства и моей невинности. Потому что я тебе преподношу эти мысли на подносе наряду со сладостями, – это большой подарок. Надеюсь, ты это осознаешь и ценишь должным образом.

Я усердно закивал. И хотя до меня доходил далеко не весь смысл сказанного, я вполне ощущал значимость происходящего и был искренне благодарен Барону. По крайней мере, той детской благодарностью, на которую был способен.

– Так как я – человек основательный, я взялся за книги. Физика, биология… Не та дребедень, которую вам в школе преподают, а настоящее!

– Нам еще ничего такого не преподают, – тихо признался я.

– Или будут преподавать, – скривил рот Барон. – Какая разница? Все равно никуда не денешься. В общем, я читал. Читал, читал, читал… Сначала сумбур в моей голове только возрастал и сгущался. До того момента, когда он должен был уже взорваться и свести меня в могилу. Но именно тогда что-то щелкнуло. – Для наглядности он щелкнул пальцами. – Да! Я прямо услышал звук в самой середине моего мозга! Он был таким громким, что я схватился за голову и упал. Прямо вот тут перед камином… А когда я снова поднялся, вместо давящего сумбура в моих мозгах были освежающий простор и ясность. Тогда я теоретически все понял. Это было уже очень много! Тогда я понял, что время только прикидывается столь могучим, а на самом деле у меня есть силы его победить! Но понять – это одно дело, а прочувствовать – другое. И вот тут мне понадобилась помощь моих маленьких друзей… – Внезапно Барон вновь метнул на меня грозный взгляд. – Ты вообще ничего не понимаешь?

– Ну… – пожал я плечами.

– Хорошо, – страдальчески вздохнул Барон. – Видимо, тебе рановато объяснять теорию. Скажем просто. Ты видишь, что он делает? – и указал на портрет Эйнштейна.

В принципе я знал ответ, но тем не менее обернулся к взъерошенному старичку, чтобы убедиться лишний раз.

– Он показывает язык, – доложил я.

– Чему он показывает язык?

Я вопросительно посмотрел на Барона.

– Времени! – выпалил он, как из ружья, и рассмеялся слегка истерично. – Он показывает язык времени!

Я не сводил с Барона недоумевающего взгляда.

– Что ты глаза выкатил? – сдвинул брови Барон, и я сразу расслабил свою мимику. – Думаешь, я шучу? Нет, друг мой наивный! «Все гениальное – просто», как известно. В этом самый главный секрет! Надо наплевать на время! Надо показать ему язык! Длинный и мокрый! Надменный! И тогда ты победишь страх и станешь хозяином времени!

Мне вспомнились часы, на которые я плюнул при входе. Наконец в этом странном ритуале просвечивался какой-то смысл.

– То есть надо просто плевать на часы? – переспросил я для верности, как прилежный ученик, усваивающий урок.

– Не просто на часы, на время! – прикрикнул возбудившийся Барон. – Думаешь, можно просто ходить и плевать на каждые попадающиеся часы и от этого стать королем? Думай! Думать надо, Адам! Так тебя быстро в психушку сплавят родственники с благими намерениями, и все. Надо отличать символы от подлинного!

Я немного поник и уставился в коленки.

– От настоящего, – пояснил Барон. – Ладно, не кисни! Я просто немного кипячусь. Но я не со зла. Я всего лишь хочу, чтобы ты все понял. Это важно! Это чертовски важно! От этого зависит качество твоей жизни!

– А почему вам так важна моя жизнь? – спросил я, сам от себя не ожидая подобного.

Ответ уже начал выплескиваться через нижнюю губу Барона, но он вдруг затянул буквы обратно и задумался. Он думал так долго, что занервничала даже Виртуэлла. Наклонившись вперед, она настойчиво заглядывала в лицо хозяина, которое становилось все мрачнее и мрачнее.

– Ладно, оставим этот вопрос, – буркнул он наконец сурово и недовольно и указательным пальцем отодвинул зеленую голову птицы. – Скажи мне прямо. Тебе это вообще интересно? Или я тут тебе открою страннейшие секреты, а ты потом побежишь своими неуклюжими ногами по мостовой и расплещешь все из своей никчемной головенки? Может, ты действительно слишком маленький и глупый?

Последний вопрос он задал так серьезно, словно и вправду ожидал от меня ответа.

– Нет, конечно! – встал я на дыбы. – Я очень хочу, чтобы вы научили меня жить! Очень хочу услышать секрет. Очень! И я совсем не глупый и уж точно не маленький! Мне вообще-то скоро уже будет восемь!

– Ну, раз так! – усмехнулся Барон и немного издевательски всплеснул руками. Но в настроении его что-то переменилось, и он явно был готов продолжать свою животрепещущую лекцию. – Тебе, вероятно, интересно, зачем учиться плевать на время, раз ты и так на него плюешь.

Я активно и показательно задумался.

– Не напрягайся лишний раз, – отмахнулся Барон от сгустка моих мыслей. – Это констатация факта, а не вопрос. Тебе наплевать на время. Ты о нем не задумываешься. Ты его не боишься. Не боишься же?

– А чего его бояться? – удивился я.

– Ну, вот-вот… – грустно покивал он сам себе. – Ты сейчас пребываешь в лучшем состоянии твоей жизни. В том, в котором находятся и животные. Включая птиц.

Виртуэлла встрепенулась.

– Ты не совсем считаешься, дорогая, потому что ты на протяжении долгих лет подвергалась мощному потоку моих негативных мыслей, – погладил Барон ее спину костяшками. – Как бы то ни было, – обратился он снова ко мне, – вследствие долгого наблюдения и изучения животного мира я пришел к выводу, что они спокойно на него плюют и таким образом счастливы тем наивным счастьем, которое неведомо нам, разумным людям. Сперва я считал, что ощущение времени на всех одно и что какие-нибудь насекомые даже не успевают осознать, что вообще живы, перед тем как благополучно сдохнуть. Ну что такое, скажем, месяц, отведенный какой-нибудь мухе, по сравнению с нашими условными восьмьюдесятью годами? Это много или мало?

– Мало, конечно, – пожал я плечами.

– Ты думаешь, муха переживает оттого, что ей отпущен всего месяц на нашей грешной земле?

Мне вспомнилось сухое тельце на больничном подоконнике.

– Я вообще не думаю, что мухи особо из-за чего-то переживают, честно говоря, – сказал я.

– Ладно, оставим мухе ее личные секретики и зададимся другим вопросом. Ощущает ли она продолжительность своей жизни так же, как мы? Как целую жизнь? Ведь что такое месяц для нас, правда? Всего лишь короткий эпизод без начала и конца. Без цели, запертой исключительно в этом отрывке. А для мухи?

– Наверное, тоже, – расстроился я за муху, бессмысленно прожигающую свое краткое пребывание на земле.

– Я тоже так считал, – кивнул Барон. – А потом прочитал в одной из тысячи книг, которые проглатывал в поисках редких отголосков истины, что муха может лететь со скоростью до двадцати пяти километров в час. Ты понимаешь, насколько это быстро?

Я уже катался на машине и имел смутное представление о скорости.

– Ну, так себе, – деловито ответил я.

– Для нас действительно так себе, – согласился Барон. – Но, если учесть разницу в размере человека и мухи, все выглядит совсем иначе. Скажем, размер мухи – сантиметр. – Барон поднял руку и несколько раздвинул большой и указательный палец, демонстрируя габариты мухи. – Рост среднестатистического человека, ну, метр семьдесят. Не буду тебя мучить математическими уравнениями. В общем, если бы человек летел – или бежал, неважно – с равнозначной скоростью, как муха, эта скорость составила бы 4250 километров в час.

Это было явно много. Я не до конца мог себе представить, насколько много, но понимал, что скорее всего очень и очень много. Приличия ради я присвистнул.

– Вот именно, – поднял Барон указательный палец. – Для человека это совершенно нереально и непредставимо, а муха во время своего сумасшедшего полета еще успевает реагировать на окружение, опасности, регистрировать запахи и так далее. Значит, она живет несколько иначе, чем мы. В многократно ускоренном темпе. Или ты так не считаешь?

– То есть быстрее? Быстрее живет? – сообразил я.

– Именно! – обрадовался Барон и сразу резко подобрел. – Она живет быстрее! Для нее этот месяц – целая жизнь. Вполне вероятно – длинная. Время для разных существ течет по-разному. Оно под них прогибается. Понимаешь?

Я честно попытался представить себе прогибающееся время, но так и не смог.

– Но как же поденки? – вспомнил я передачу, которую как-то видел по телевизору. Меня тогда сильно впечатлил захватывающий дух белоснежный танец несчастных мотыльков, обреченных на неминуемую смерть. Красота и танцы, в моем понимании, никак не клеились со смертью.

– Что поденки? – вновь раздражился Барон. – Что вообще за дурацкое название! Ложное! Настолько ложное! Того, кто его придумал, надо публично казнить.

Я слегка опешил.

– Ну, это я, разумеется, горячусь, – согласился Барон, – но сути это не меняет. Как ты думаешь, сколько живут твои поденки?

– Ну… как?.. Один день? – ответил я, уже чувствуя подвох.

– А вот и нет! – прыснул Барон негодованием. – Все дело в том, что до того, как превратиться в мотыльков, твои поденки проживают вполне себе длинную жизнь на дне какого-нибудь уютного водоема. Только в виде личинок. Знаешь, сколько они там ворошатся?

– Сколько? – дыхнул я.

– От двух до четырех лет, – поведал мне Барон с ехидной улыбкой. – Четыре года для насекомого! Ты представляешь себе, насколько это не коротко?

– Это не коротко, – согласился я.

– Другой вопрос, разумеется, в том, хотелось бы тебе четыре года лежать личинкой на дне вонючего водоема? – презрительно повел он густой бровью.

– Совсем не хотелось бы, – выпалил я, долго не сомневаясь.

– Но сейчас речь не об этом, – тряхнул Барон гривой и раскинул руки по спинке дивана. – Речь о восприятии времени. А с ним и восприятии смерти. Насекомые и животные не боятся смерти, поэтому они и не боятся времени.

– А откуда вы знаете, что они не боятся смерти? – спросил я.

Барон снова вздохнул.

– Потому что они движимы инстинктами, – сказал он, рассматривая затылок Виртуэллы. – Естественно, какой-нибудь хомяк может сдохнуть от остановки сердца, если рядом с его клеткой посадить кошку. Кошка в этом случае, – потенциальный носитель смерти, ее исполнитель. Видимый и ощутимый в это самое мгновение. Но кошка – не сама абстрактная смерть. Хомяк не умрет от сердечного приступа, если представит себе кошку. Она должна быть видима и ощутима. Хомяк не в состоянии рефлексировать о тайнах и бренности хомячьего бытия. Хомяк не думает о смысле жизни, грубо говоря.

– Но почему вы так уверены? – обиделся я за хомяков.

Барон прищурился и усмехнулся.

– Ладно, не будем спорить о хомячьих душах, – хлопнул он себя по коленям и встал. – Не в этом суть дела. Боюсь, на данный момент тебе придется просто поверить мне и довериться. Пойдем со мной, – махнул он мне и широкими шагами пошел к распахнутым двустворчатым дверям, ведущим в следующую комнату.

Я бросил последний скорбный взгляд на поднос с недоеденными сладостями и поспешил за ним и рванувшей за хозяином Виртуэллой. По ту сторону двери зеленели многочисленные растения и деревья в громадных керамических горшках, и я удивился, как эта насыщенность не привлекла моего внимания ранее. Но, видимо, каждая комната в квартире Барона была уникальной и неординарной, так что, попадая в любую из них, гость замыкался в отдельном мире и не видел ничего, что находилось вне его.

Зеленая комната пахла ароматной свежестью цветочного магазина. Из мебели в ней имелись лишь кофейный столик с двумя стульями и небольшой стеллаж с ветхими энциклопедиями и рукописями. С наиболее толстых веток фикусов свисали золотые клетки с мелкими птичками, а на полу среди этого маленького городского леса стояли загончики с какими-то смешными животными. Животные были похожи на больших круглых мышей, но в отличие от них могли похвастаться шикарным пушистым хвостом.

– Это шиншиллы, – заметил Барон мой любопытный взгляд. – Дурные, как все грызуны, но миловидные.

– Почему вы так говорите о своих животных? – расстроился я. – Совсем они не дурные.

– Тебе бы знать, – цокнул Барон языком и опустился на ажурный чугунный стульчик.

Как будто в нем была встроена специальная кнопка, буквально через пару секунд примчалась запыхавшаяся Магда с чашкой кофе и чепчиком набекрень.

Девушка изо всех сил пыталась быть осторожной, но все же стукнула блюдцем по столу так, что кофе немного расплескался. Сидящая на плече Виртуэлла взмахнула крыльями и недовольно каркнула, Магда вздрогнула и хотела было вытереть стол своим фартуком, но Барон нервно отмахнулся от нее и послал восвояси.

– Присядь, – предложил он мне. – Стулья стоят именно так, чтобы с них было удобно наблюдать за всякой живностью.

Я робко подошел и залез на холодный стул.

– Я провел в этом месте, наверное, больше часов, чем ты вообще живешь на свете, – сказал Барон и поднес маленькую дымящуюся чашку к губам. Свежесть комнаты пронзил острый и терпкий запах кофе. – Я смотрел на них. Смотрел и смотрел. Все ждал проявления хоть какого-то стресса. Не возбужденности – перед или во время кормежки, например, а именно затяжного стресса. Такого, который мы себе создаем каждый день и в котором предпочитаем пребывать, одновременно жалуясь на него же. Я называю это структурированным стрессом. Тебе этого не понять, я вижу… Стресс как образ жизни. Вот мы бежим, бежим и мечтаем об отпуске. Чтоб так, как шиншилла, без забот и обязательств где-нибудь поваляться. А когда это время наступает, мы мечтаем снова о нашем родном стрессе. Вечный побег от вопросов и от страха. Перед чем? Перед тем самым временем! Чем больше мы бежим от него, тем быстрее оно нас настигает. А потом – бац! – сердечный приступ и гроб, и все проблемы решены. Так и живем.

Я всмотрелся в шебуршащую в сене мышь. Она выглядела вполне деловито и сосредоточенно. Она делала ответственное дело. Именно то, что требовалось в данное мгновение. И скорее всего не думала попутно о том сене, в котором будет рыться через неделю. Она была занята, но без отчаяния.

Наконец я начинал понимать мысли Барона.

– То есть секрет – это жить так, как шиншилла? – умозаключил я.

– Вполне, – удивленно кивнул Барон и поднял чашку, словно чокаясь со мной. – Осознанно, но без планов. С привязанностью, но без притязания на владение. Претендуя на жизнь, но не претендуя на вечность.

Я похлопал глазами. Барон тяжело вздохнул в сотый раз за нашу встречу.

– В общем, да, пусть будет так. Жить как шиншилла. Если ты сейчас осознаешь это на каком-то доступном тебе чувственном уровне, уже хорошо.

Барон смерил меня строгим взглядом, и я машинально выпрямился, как за партой.

– Ты хочешь собаку? – спросил он сухо.

– А у вас есть? – воодушевился я.

– Разумеется, нет! – как-то чрезмерно вспыхнул Барон и даже покраснел. – Хочешь, значит?

– Ну… Хочу, – признался я с опаской.

– Для чего?

– Как – для чего? Чтобы гулять с ней, играть… Дружить…

– Любить? – процедил Барон.

– Ну да, любить, конечно, – повел я плечом.

– Это первый шаг в бездну, – отрезал Барон. – Собаки дохнут только так, а эмоций ты на них затрачиваешь дай бог. Шиншиллы дохнут еще регулярнее, но к ним отношение более спокойное. Не заводи собаку. Слишком много энергетических затрат при слишком кратковременной отдаче. Понял?

С этим я не был готов просто так согласиться.

– То есть любить можно только тех, кого любить можно долго? – переспросил я.

– Ну, если совсем просто, то да. Примерно так, – неохотно согласился Барон. – По крайней мере, что касается животных. Хочешь обязательно мохнатого друга… Нет, мохнатого не получится. Они все слишком непостоянные. Пернатого, скажем. Вот, попугая выбери, – указал он на гордо задравшую клюв Виртуэллу. – Из тех, что покрупнее. Или черепаху… Но с ней толком не пообщаешься. Да и вообще… Пока лучше обойтись без лишних обязательств. Они и так рано или поздно свалятся на твою хрупкую голову с такой мощью, что мало не покажется. Череп проломят и заселятся там неистребимыми паразитами. А пока наслаждайся жизнью и плюй на время, обязательства и негативные эмоции.

– Как шиншилла? – подытожил я для верности.

– Как шиншилла, – кивнул Барон.

Я осознавал грандиозность этой мысли, но не совсем мог ее прочувствовать.

– Тебе кажется, что ты и так живешь как шиншилла и что особого откровения в этом нет, – угадал Барон мои мысли.

– Ну, не совсем, конечно…

– Ты прав, – нетерпеливо перебил меня Барон. – Я все время об этом и говорю. Дети куда ближе к животным, чем ко взрослым со всеми их извращениями и искаженностями. Вы ближе к природе. Поэтому вы куда более гармоничные и верные самим себе и своим потребностям. В общем, да. Твоя задача в том, чтобы с годами не потерять то ощущение времени, которое у тебя есть сейчас. А именно – твое прекрасное наплевательское отношение к нему. Понял?

– Понял, – отозвался я покорно, хотя понимал не так-то много. Но, как мне казалось, на сегодняшний день достаточно.

Зависла легкая пауза. Напряжение более-менее завершенного разговора расплывалось по комнате и всасывалось листьями деревьев. Воздух очищался.

– Это, конечно, не мой стиль, говорить о времени, – наконец сказал Барон. – Но раз уж ты ребенок, который должен подчиняться времязависимым родителям, то мне все же стоит тебе о нем напомнить.

Поскольку я все еще плутал по лабиринту своих мыслей, я не сразу понял столь сложное предложение.

– Тебе пора домой, – перевел Барон, видя мое замешательство.

– Ой, правда, – побледнел я.

В ребрах слегка закололо. Но я уже сейчас знал, что не пожалею о сегодняшней авантюре, даже если за нее придется расплатиться синяками или трещинами. Барон серьезно всмотрелся в мое лицо, а потом встал и прошел со мной до входной двери, держа меня за одно плечо. Дворецкий все так же стоял на своем месте и не подавал никаких признаков того, что заметил наше появление, хотя мы остановились практически перед его носом.

– Перед тем как ты уйдешь… – отпустил меня Барон и сложил руки за спиной.

Я посмотрел на него снизу вверх. Над его белой головой светился нимб от люстры, вокруг которой продолжали порхать большие бабочки, на этот раз – ярко-голубые.

– Мне надо рассказать тебе еще один секрет о покорении времени, – тихо, но четко говорил Барон. – О том, как можно его растянуть.

– Растянуть? Как жвачку? – не понял я.

– Примерно так, да, – скривил губы Барон. – Я еще не знаю, когда мы снова встретимся. Вполне вероятно, это будет не скоро. И мне надо, чтобы у тебя были определенные жизненно необходимые навыки. Готов внимать?

– Готов, – улыбнулся я.

Внезапно я почувствовал какую-то небывалую отвагу и уверенность в себе.

– Самые главные соратники времени – это обыденность и быт, – поведал мне Барон. – Рутина. То, что повторяется изо дня в день. Скука. Каждый раз, когда ты чувствуешь скуку или лень, тебе надо насторожиться. Ты понял?

– Ну… Да, – ответил я задумчиво. – Но что поделаешь с ленью и скукой? Они просто появляются, и все.

– Бежать от них.

– Бежать?

– Бежать в прямом смысле. Бросать весь этот быт к чертям и бежать.

– Куда? – прошептал я.

Побег от школы и уроков – главного источника моих ежедневных лени и скуки – не представлялся мне возможным.

– Пока ты маленький и зависимый, бежать тебе действительно мало куда, – сказал Барон. – Беги хотя бы от чувства вины. Ты чувствуешь себя виноватым, когда ленишься делать уроки или получаешь плохие отметки?

– Да, – ответил я с горькой уверенностью.

– К черту это чувство вины!

От неожиданности я даже вздрогнул.

– К черту, к черту! – настойчиво подтвердил Барон. – Будь свободен от навязываемых тебе страхов. Делай то, что приносит тебе удовольствие. А обязательства старайся сводить к минимуму. Будь свободен!

– Вот это да! – не смог я сдержать восторга.

– А вообще, помни, что любые перемены продлевают время. Растягивают его. Географические перемены прекрасны. Путешествия то есть. Но и вообще все новое. Ты понял, мой юный друг? Это самое важное на сегодня. Поменьше страха и чувства вины и побольше свободы и новизны! Повтори!

С третьего раза мне удалось повторить мою новую мантру правильно.

– Молодец, – похвалил меня Барон и открыл дверь. – Дома запишешь на бумажку, спрячешь ее в надежном месте и будешь перечитывать каждый день. Понятно?

– Понятно! – крикнул я по-пионерски и шагнул в коридор.

В глубине поблескивали холодом серые двери лифта, и на меня вдруг навалилась тягучая тоска. За мной уже тихо скрипнула входная дверь, и я быстро обернулся в последний раз, не в силах оторваться от закрывающегося волшебного мира.

– Почему именно сейчас? – выпалил я.

– Что? – вновь приоткрыл дверь Барон.

– Почему вы решили рассказать кому-то об этом всем только сейчас? – пояснил я.

– То есть практически перед самой смертью? – горько ухмыльнулся Барон. – Я понимаю, что кажусь тебе современником Кощея Бессмертного, но вообще-то на свете есть люди куда старше меня.

Я уже хотел начинать оправдываться, но Барон спокойно продолжил, смотря сквозь меня:

– Просто есть время брать, есть время искать, а есть время отдавать. И когда приходит время отдавать, от этого никуда не денешься.

Мне хотелось задать еще кучу всплывших вопросов, но по отрешенному выражению лица Барона я понял, что на сегодня хватит. Дверь тихо щелкнула замком и наглухо отрезала меня от бабочек и сказки. Я пятился по коридору к лифту, не в силах оторвать взгляда от входа в мою пещеру сокровищ. Но с каждым шагом по мягкому ковру произошедшее все больше казалось сновидением, а когда я зашел в узкий лифт и он понесся со мной обратно к земле, я уже настолько пришел в себя, что даже начал волноваться о предстоящей расправе.

Выскочив из лифта, я пробежал по холлу, не оглядываясь на консьержку, навалился на тяжеленную дверь, вырвался из высотки, сморгнул ослепивший меня дневной свет и бросился бежать обратно к той площадке, где я вообще-то должен был ждать папу. Путь был недолгим, но на улице стояла такая жара, что добежал я еле живой и сразу плюхнулся на ржавые качели. Кроме меня на площадке не было ни души.

Вяло раскачиваясь туда-сюда, я стал осматривать местность под оглушительный противный скрип. По дорожкам прогуливались бабули с пакетами, а в траве валялись сонные голуби, разморенные солнцепеком. Папы и его друга было не видать. Я попытался прикинуть время, но понял, что не имею ни малейшего представления о том, как долго отсутствовал. С моего побега мог пройти час, а могли все три, четыре или даже пять.

«Что делать-то теперь?» – подумал я с налетом легкой паники.

Но продумать ход дальнейших действий по избеганию или смягчению наказания я не успел, так как мне в плечи больно вцепились крепкие пальцы и остановили мое качание.

– Ай! Пустите! – вскрикнул я как-то неестественно и вскинул голову.

На фоне живописного неба с полупрозрачными облачками надо мной нависало лицо мамы. И слабонервным на него лучше было не смотреть.

– Где. Ты. Был? – медленно процедила она сквозь зубы и стиснула мои плечи так, что теперь мое «Ай» получилось очень даже естественным.

– А папа? – взвизгнул я, тщетно пытаясь вывернуться.

– Что – папа? – держала меня мама мертвой хваткой.

– Папа, где был?

– Что ты имеешь в виду? – внезапно отпустила меня мама, и я сиганул с качелей так быстро, что еле устоял на поехавшей под ногами каменистой пыли.

Нешуточный страх обуял меня и очень некстати путал мысли в голове.

– Он… Я… – начал мычать я, оттягивая время.

Впредь я решил придумывать отмазки заранее и на надежном расстоянии, а не по ходу схватки.

– Ну так что? – крикнула мама, краснея по ту сторону качелей. – Отец твой весь район оббегал, обыскал, уже в полицию идти хотели! Ты где был, засранец?!

И тут у меня что-то щелкнуло и перезагрузилось. Животную панику как рукой сняло, а вместо нее всплыл совершенно спокойный план действий.

– А зачем он меня бегал искать, если я все время был там, где мы договорились встретиться? – спросил я, успокаивая свое дыхание.

– Что-о? – сдвинула мама брови и прищурилась.

– Ты же заметила, что папа выпил? – тряхнул я деловито головой.

Мама покраснела еще больше.

– А какое твое дело до…

– Он же встретил своего друга и выпил с ним! – перебил я ее и сам себе удивился. Никогда в жизни я еще не позволял себе перебивать родителей. Но язык мой несло, как корову по льду. – И сказал, чтобы я ждал его на площадке. А потом забыл про меня!

– Почему ты решил, что он про тебя забыл? – довольно робко спросила мама, видимо сама ошарашенная моей бойкостью.

– А как еще? – развел я руками. – Я качался тут, качался, лазил, лазил, потом уже сам пошел смотреть, где он, а его больше там не было! На лавочке. Только бутылки пустые…

– Но он же тебя искал! – как-то театрально взмахнула мама руками.

– Не знаю, – покачал я головой. – Я сразу вернулся сюда и ждал его. Ты мне сама говорила так делать, если я потерялся, помнишь? Ждать на том месте, где мы расстались. Ну я и решил ждать там, где мы договаривались. А его все нет и нет, нет и нет… У меня попа уже заболела от этих качелей!

Я слушал себя и поражался больше всего не тому, что я несу, а полному отсутствию угрызений совести по поводу своего вранья. Мама тем временем знатно сдулась и вышла из-за качелей.

– Ты хочешь сказать, что он забыл, о чем вы договорились? – бросила она на меня стыдливый взгляд.

Я многозначительно поднял брови и пожал плечами. Мол, сама догадайся. Мама задумчиво пожевала губы, угрюмо осмотрела местность и вздохнула.

– Ладно, пойдем домой, – махнула она мне, повернулась и устало пошла прочь.

Еще не совсем веря своему счастью, я молча посеменил за ней. Какого-то (вероятно, разоблачительного) разговора с отцом я не боялся совершенно, потому что прекрасно знал: под влиянием алкоголя он сам с большой готовностью ставил под сомнение свои действия. Этому его жизнь научить уже успела. А маму жизнь успела научить не верить решительно ничему, что говорилось отцом в таком состоянии. Так что я был спокоен, как удав, и безмятежен, как роющаяся в сене шиншилла.

Дома мы застали отца в полном смятении. Это выражалось в том, что сидел он перед черным экраном. Сперва я даже подумал, что он спит, но так как он дернул головой еще до того, как мама начала орать, он, по всей видимости, в некоторой степени бодрствовал. Мама, не разувшись, подлетела к дивану и стала выдавать фразу за фразой из слов, которые мне произносить было строго-настрого запрещено. Я стоял несколько поодаль и диву давался. Не маминым выражениям и не отцовским слишком уж ярко-красным и набухшим ушам, а неснятым босоножкам. В последний раз, когда мама ступила в квартиру в обуви, на плите горела забытая кастрюля. Одновременно мне припоминался случай, когда отец подавился и, кряхтя, валялся на ковре перед диваном. Тогда мама, не торопясь, села и стянула сапоги, перед тем как помочь беспомощно барахтающемуся супругу. Все это означало, что сейчас она была не просто зла, а зла той самой женской злостью, сравнимой с нещадным смерчем.

– Хоть раз! Еще хоть раз, скотина!! – заходилась мама, прекрасно понимая, что следующий раз непременно настанет, а она совершенно точно не воплотит своих страшных угроз.

Я отвернулся к стене с чувством недетской неловкости и стыда – не совсем ясно за кого, – и принялся рассматривать итальянские пейзажи, вырезанные из старого календаря и прошедшие достойное перевоплощение в картины. Они были несколько поблекшими и грустными, словно осознавали свою неуместность на старомодных московских обоях. Отголоски давно потухших мечт.

Пока я всматривался в синие мазки моря и зеленые штрихи кипарисов, родительская схватка нет-нет, а поутихала. Этому способствовало то, что отец, очевидно, признавал свою вину и только из чувства долга давал вялый отпор. Отсвирепствовав, мама прошелестела, пыхтя, обратно в коридор, наконец разулась и отправилась на кухню, откуда сразу стало доноситься грозное постукивание посудой.

– Телевизор чего выключил? – рявкнула она папиному затылку.

Отец поспешно схватился за пульт, и экран раскрыл из темноты картинку, как бутон. Мгновенно телевизор всосал в себя всеобщее внимание, до этого направленное на ссору, и атмосфера заметно полегчала. Отец осторожно повернул ко мне красную голову с виновато поджатыми губами и расплывшимися глазами показал на место рядом с собой. Я покорно сел на краешек прогнувшегося дивана. Невольно всплыло сравнение с шикарной мебелью Барона, и я удивился совершенно новому для меня чувству: стыду и отчужденности от своей собственной семьи.

– Что ты хочешь посмотреть? – тихо спросил отец заржавевшим голосом и громко сглотнул.

Я пожал плечами, прекрасно понимая, что это был жест примирения.

Причем не какой-либо. Отец демонстрировал готовность пожертвовать самым святым. Но желания идти навстречу у меня особо не было.

Единственное, чего я жаждал на тот момент, было полное уединение.

– Ну, мультфильмов сейчас, конечно, не показывают, – продолжал стараться отец. – Но, может, боевичок какой…

И он принялся щелкать по немногочисленным каналам. На третьем шло действительно нечто боевикоподобное.

– Вот, – расплылся отец в довольной улыбке и устроился поудобнее.

– Какой на фиг боевик?! – гаркнула из кухни мама, и папа дернулся, как будто ему отвесили подзатыльник.

– Ну… – забегал он глазами по комнате. – Может, немножко?

– Пять минут, и все! Все!! – неожиданно смилостивилась мама.

На радостях отец выпрямился и подмигнул мне довольно. Я ответил ему натянутой улыбкой и послушно перевел взгляд на телевизор. Краем глаза я видел, как отец косился то на мельтешащие кадры, то на мою реакцию. Он явно хотел видеть восторг или хотя бы интерес с моей стороны, но я не мог заставить себя проявить нужные эмоции. На тот момент восторг и интерес у меня вызвали только мои собственные мысли и воспоминания о встрече с Бароном, и я только и ждал, чтобы экран по своему обычаю загипнотизировал отца, и я бы мог смыться. Надо сказать, что это произошло еще быстрее, чем я думал. Буквально через минуту отец уже не мог оторвать глаз от экрана – они прилипли намертво, как мухи к клейкой ленте. Для уверенности я выждал еще пару мгновений и уже приподнялся, как раздался выстрел и телевизор вспыхнул красным. Невольно я всмотрелся в происходящее, пытаясь выхватить хоть пару деталей сюжета. Один мертвый мужчина был распластан на голубом кафеле, другой – пока еще не мертвый – метался у стенки с громадными крючками, третий целился в него из пистолета. Прогремел следующий выстрел, и голова мечущегося весьма эффектно размазалась меж крючков. Я вздрогнул и быстро закрыл глаза обеими ладонями. Отец же не повел и бровью.

Успокоившись, я убрал руки от лица и посмотрел на отца с интересом ученого, наблюдающего за аборигенами. Отец не спал. Он дышал ровно и размеренно и смотрел на экран с несколько скучающим спокойствием. Ничего его не тревожило, ничего не будоражило. Он не восторгался увиденным и не возмущался. Он просто позволял экрану поглотить свое сознание, прожевать его, переварить и выплюнуть обратно. И это касалось не только этого фильма, а всего. «Всего-всего-всего, – с ужасом подумал я, не сводя глаз со стеклянного взгляда отца. – А пока отец смотрит телевизор, его самого как будто и нет. Получается, телевизор – это… – Я покосился на черный ящик круглыми глазами и отодвинулся подальше от него. – Получается, телевизор – это пожиратель времени!» – наконец щелкнуло у меня в голове, и я даже слегка взвизгнул. На кухне мама приписала мой всплеск эмоций чрезмерной жестокости в фильме и уже начала кричать на отца, но я не стал ждать дальнейшего разворота событий, вскочил и в три прыжка оказался в своей комнате.

Поплотнее закрыв за собой дверь, которая отрезала вновь завязавшуюся ругань в гостиной, я с облегчением вдохнул родной теплый воздух и бросился к столу. Я выхватил из груды тетрадей одну, вырвал чистый листок, совершенно не боясь предстоящей за такое кощунство расправы, схватил ручку и вывел на удивление аккуратно: «Меньше страха. Болше свабоды». Я помнил про чувство вины и про новизну, но писать так много букв было слишком сложно, и я решил, что запомню это и так. Отложив ручку, я поднял листок обеими руками на уровень глаз и трепетно замер перед ним. Ванильно-малиновые лучи заходящего солнца обрамляли мою мантру и просвечивали тонкую бумагу, отчего казалось, что она светится изнутри.

– Меньше страха, больше свободы, – прошептал я. – Меньше страха, меньше страха, меньше страха…

Я хотел, чтобы эти слова отпечатались в моих мозгах навечно. С одной стороны, они уже тогда имели банальный привкус оттого, что мусолились слишком часто по делу и без, бросались на воздух каждым встречным. Но с другой – я чувствовал совершенно ясно их глубину и понимал, что докопаться до их сути нелегко и удается далеко не каждому. Тогда я не мог припомнить ни одного взрослого, который производил бы впечатление свободного, бесстрашного человека. За исключением Барона.

Страх перед временем мной не воспринимался настоящим страхом. Или, по крайней мере, слабостью. Скорее наоборот. Сам факт, что Барон вообще задумывался о таких тонких материях и пытался бороться даже не со стихиями, а с чем-то вовсе неземным, возносил его на практически божественный уровень. А свобода… В том далеком детстве я имел только сумрачное представление о том, что такое свобода, так как я ею был. Она была моей сутью. Хотя я, разумеется, не осознавал этого. Мне казалось, что я порабощен школой, уроками и всякими мелкими детскими задачами, в то время как взрослые по-настоящему свободны хотя бы в том, что они сами себе хозяева.

Я глубоко заблуждался и в этом внешнем проявлении свободы. Но ребенку невозможно понять всей тяги той глыбы обязанностей, которая с каждым годом становится все больше и все плотнее прижимает человека к земле. И в конце концов задавливает ту самую внутреннюю свободу, которая так естественна в детстве и с таким трудом дается взрослым. Вполне вероятно, что Барон мне виделся самим воплощением свободы, в первую очередь из-за его экстравагантности. И не только тем жарким московским летом, а на протяжении долгих-долгих лет. Честно говоря, мне и по сей день кажется, что эти понятия часто путают. Экстравагантность принимают за свободу, а свободу за экстравагантность.

Но это я сейчас могу размышлять и раскладывать понятия по полочкам. А тогда, сидя за столом перед окном и впитывая лучи заходящего солнца вместе с моим новым заклинанием, я хотел только одного. Яркости и неординарности, как у Барона. Любой ценой. Не пыльных парт и телевизоров, а настоящих приключений. И с появлением такого наставника в моей жизни они казались не только возможными, но и действительно досягаемыми. Стоило только протянуть руку и коснуться кончиками пальцев невидимых золотых струн, пронизывающих этот мир и управляемых силой воли. И если эта сила была по-настоящему необыкновенной, то, коснувшись правильной струны, она могла прогнуть само время. От одного представления такого могущества в моей груди медом разливалось счастье.

Улыбаясь сам себе, я сложил листок пополам и подошел к книжному шкафу. В том, что хранителем этого сокровища должна была стать именно книга, я не сомневался ни секунды. Недолго думая, я вытащил изрядно потрепанный томик в красном переплете. «Алиса в Стране чудес». Если кто-то был свободным и бесстрашным, так это она. Я раскрыл книгу посередине и бережно вложил в нее свой листок. Рядом со сплошным ярко-черным текстом и пестрой картинкой он выглядел несколько скудно, но меня это не смутило. Важна была сама идея. Я захлопнул Алису, чихнул от серебристой пыли и поставил книгу на место.

В тот вечер я еще долго лежал, смотря в утопающий в темноте потолок, и без конца прокручивал обрушившиеся на меня события. Накрывшие мощной, но до головокружения прекрасной бирюзовой волной. За стенкой гудел своим назойливым гулом телевизор и похрапывал папа, а за открытым окном шумели дороги и дрались кошки. Все было как всегда. Но все изменилось.

Постукивание карандаша по столу вырвало меня из мыслей. Поморгав, я сфокусировал взгляд на сидящем передо мной человеке и с неким удивлением вспомнил, что нахожусь в довольно безотрадном месте. Продолжая грозно стучать и щуриться, Раиса Ивановна, моя классная руководительница, просверливала дырку в моей переносице. Ощущение просверливания было столь явным, что я невольно коснулся пальцами места, находящегося под прицелом, и оно показалось действительно слишком теплым. По мою правую руку раздался приглушенный всхлип. Раиса Ивановна наконец оторвала от меня свои колючие глаза и перевела их на мою маму. Я аккуратно сложил руки на колени и тоже покосился в ее сторону. Мама сидела прямо, как свечка, лицо ее полыхало. Пальцы нервно теребили сумочку, а голова была повернута в сторону. Прочь от меня, ее вечного позора.

– Ты видишь, что делаешь с матерью? – бросила мне Раиса Ивановна сквозь свои тонкие губы, предназначенные для складывания в строгую черту, до колик пугающую любого ученика, дрожащего перед доской с мелом в руке. – Ты хочешь всех до гроба довести?

– До гроба все и без моей помощи дойдут, – пожал я плечами.

Я не успел оглянуться, как мама с полоборота отвесила мне пощечину тыльной стороной руки. Моя челюсть отвисла. Так как позиция для удара была для нее невыгодной, получилось не особо больно, но в общественных местах себе такого со мной доселе еще не позволяли. Судя по прекратившемуся стуку, Раиса Ивановна тоже слегка опешила.

– Хватит хамить! – взвизгнула мама, порывисто утирая слезы. – Негодяй неблагодарный!

По ощущению, я отодвинулся от мамы к самой далекой стенке в комнате, по сути же, я сдвинулся всего на пару сантиметров до края стула.

– У твоей мамы нервы уже сдают с тобой! – объяснила мне Раиса Ивановна. – Что происходит? Ты можешь нам объяснить? Нам всем. Будь добр.

Мама еле подавляла истеричные всхлипывания, судорожно прижимая платок к губам, а в окно хлестал серый дождь поздней осени. Желтые глаза сухой Раисы Ивановны вливали в меня яд через успешно просверленные дырки. Атмосфера была, мягко говоря, не совсем располагающая к доверительным разговорам. В принципе я был готов к этой встрече. С тех пор как мама сообщила мне с похоронным видом, что нас вызывают в школу, чтобы обсудить мое негодное поведение, я то и дело прокручивал всевозможные варианты этой ситуации. Один мрачнее другого.

За последние месяцы отметки мои скатились вниз, как по ледяной горке, а мое участие в уроках сводилось к их небойкотированию. Я вяло висел за партой, тайком читая книги и рисуя сказочных персонажей в тетрадке. Помимо меня в классе имелось еще несколько таких ребят, но они никого так не бесили, как я. Дело было в том, что в отличие от остальных тунеядцев я не испытывал никаких угрызений совести по поводу своего поведения. Учителя это чувствовали и не могли простить. Они попросту не знали, как со мной быть. На меня не действовали ни угрозы, ни уговоры. Мне все это было неинтересно.

Интересны мне были мои почти ежедневные походы после школы. Я говорил маме, что уроки заканчиваются позже, или просто прогуливал и устраивал себе свободу и новизну. В моем репертуаре были визиты в зоопарк, где я нашел шикарную лазейку в заборе, парк аттракционов, в котором я время от времени подкупал билетера украденными из дома бутылками спиртного, поездки на метро и прогулки по лабиринтообразным переходам, посиделки с лохматыми бездомными псами и много всего другого прекрасного. Я отдавал себе отчет в том, что сам факт прогуливания в какой-то момент станет явным и дойдет до родителей. Но то, что я делал в это выигранное у скуки время, было моей тайной, и я хранил ее как зеницу ока. И напугать меня могло одно лишь лишение этих приключений, а не дополнительные домашние задания или иные карательные меры.

Послушав мое молчание, Раиса Ивановна вздохнула и подняла одну тонкую бровь.

– По всей видимости, Адам не намерен с нами общаться, – сказала она, цокнув, моей маме. – Мне, конечно, очень не хочется прибегать к подобным угрозам, но все же я на данный момент не вижу иного выхода.

Я навострил уши. Заметив мое внимание, Раиса Ивановна довольно улыбнулась.

– Если Адам не возьмет себя в руки… Причем очень быстро… То нам придется серьезно поговорить о перспективе повтора учебного года.

– Вы хотите оставить меня на второй год?! – вскрикнул я.

– Пожалуйста, не надо, – побледнела мама. – Что мне говорить соседям?

– Но до лета еще полно времени! – соскользнул я к краю стула и уперся ладонями в деревянный стол.

Почему-то мысли о таком ходе событий меня еще не посещали. Остаться на второй год было не просто позором, это было еще годом заключения. Еще годом, оторванным от настоящей жизни. «А настолько ли это страшно?» – откуда ни возьмись всплыл вопрос в моей голове. «Что значит страшно? – удивился я мысленно. – Как это может быть не страшным?» – «А может, вообще на фиг ее – эту школу?» – подсказал голос. «Но я слишком маленький! – возразил я. – Дети не могут не ходить в школу!» – «И ты думаешь, что вот эти взрослые вокруг тебя об этом не знают? Они будут тянуть тебя из класса в класс хоть за уши. Им это больше надо, чем тебе». Эта мысль меня сразила. Я отцепился от стола и вновь прислонился к спинке стула.

– Нет, вы посмотрите на него! – вспыхнула мама. – Тебе все равно?!

Я настолько расслабился и обнаглел, что пожал плечами.

Мамина рука затряслась, и я уже приготовился уклоняться от очередной пощечины, как голос в голове вновь объявился: «Ну, совсем дураком-то не надо быть! К свободе приведет не идиотское нахальство, а ум! Будь похитрее!»

– Я буду учиться! – выпалил я писклявым голосом, прикрывая голову руками.

Мама и Раиса Ивановна застыли в недоумении. Меня самого пугало это крайне переменчивое настроение, но что-то подсказывало мне, что незнакомый голос в голове был прав. Надо было проявить хитрость. Заверить взрослых в том, что я завтра же стану самым прилежным учеником во всей школе, немного постараться, а потом плавно снова скатиться на прежнюю беспардонно гедонистическую колею.

– Я буду делать домашние задания, отвечать на уроке и получать хорошие отметки! – протараторил я не своим и, к сожалению, довольно неуверенным голосом.

Но, по всей видимости, это была имена та реакция, которую ожидали мама и учительница. Обе снисходительно фыркнули и несколько расслабились.

– Ну, это, допустим, не ты решаешь, какие отметки тебе будут ставить, – довольно съязвила Раиса Ивановна. – Но ты можешь приложить усилия для положительного исхода.

– Да, – крякнул я.

– Что «да»? – поправила Раиса Ивановна очки указательным пальцем.

Я похлопал глазами.

– Ты будешь стараться, – со вздохом подсказала она.

– Буду стараться, – отозвался я глупым эхом.

Раиса Ивановна закусила губу и задумчиво постучала карандашом по столу. Мама продолжала теребить ручку сумки, которая уже походила на хвост ободранной кошки.

– Ладно, – прихлопнула Раиса Ивановна карандаш к столу, и мы оба подпрыгнули на стульях. – Думаю, пока выводы сделаны, и разговор окончен.

– Разумеется, спасибо, конечно… – засуетилась мама.

Облегчение взорвалось фейерверком в моем животе, и я на радостях вскочил и уже дернулся в сторону двери, как голос в голове одернул меня: «Стой! Будь ты вежливым, черт подери! А то сейчас снова все испортишь!» Я остановился как вкопанный. Рядом со мной медленно поднималась мама, попутно собирая подолы и рассыпающееся содержимое сумки. Настырный голос начинал меня заметно напрягать, но я решил послушаться его, так как он казался по крайней мере самым доверительным и располагающим в этой комнате.

– Спасибо большое, Раиса Ивановна, – практически пропел я. – Я без вас ничего не понял бы.

Желтые глаза учительницы пронзили меня так ощутимо, что я слегка согнулся, словно мне дали в солнечное сплетение. Она явно считала, что я над ней издеваюсь.

– А еще я вам всегда хотел сказать, что мне очень нравится ваше имя! – впопыхах постарался я уладить ситуацию. – Раиса… Как рай! Нескучное такое. Только Ивановна потом немножко все портит. Сначала рай, а потом на тебе… Ивановна…

– Простите, нам пора, – вцепилась мама в мое предплечье и поволокла к двери, пока глаза учительницы все округлялись и округлялись.

Но меня понесло.

– Раиса… Только полетела… Как жар-птица! – голосил я через плечо, широко жестикулируя свободной рукой. – И сразу – бац! И упала в курятник…

Мама распахнула дверь и вытолкала меня почти что пинком в коридор.

– Кто тебя за язык тянет?! – процедила она с бешеным взглядом, стоило замку щелкнуть.

Мимо нас прогуливались праздношатающиеся старшеклассники. Мама недовольно покосилась на них, и я понял, что обязан им несостоявшимся синяком на затылке.

– Не знаю, – осунулся я.

– А я знаю! – прогремела мама, вскинула голову и широкими стремительными шагами стала удаляться от меня по тоскливому школьному коридору, справедливо полагая, что я покорно засеменю за ней, как брошенный щенок.

Таковым и был мой первый порыв. Но стоило сделать шаг, как что-то меня остановило. «Голос?» – подумал я и прислушался к самому себе. Но в голове моей было тихо. Сначала я даже расстроился из-за отсутствия моего нового невидимого наставника, но быстро отмел растерянность.

– Я и сам могу принимать решения. Я не щенок, – прошептал я одними губами.

Мама завернула за угол, так и не обернувшись. Шаги ее стремительно удалялись.

– Я не щенок! – сказал я уже громче и довольно сердито.

Мои ладони сжались в кулаки, а сердце возмущенно забилось. Где-то довольно далеко открылась дверь и вновь закрылась с протяжным скрипом за прошедшими сквозь нее каблуками. Я топнул ногой и почувствовал, как лицо налилось кровью.

– Я не щенок! – крикнул я изо всех сил, раздосадованный до слез, ударил кулаком в стенку и бросился бежать в противоположную сторону.

Так как это была моя школа, и я соответственно во время перемен успел дотошно изучить все ее лестничные пролеты и ходы, мне не доставило никаких усилий пробраться к заднему выходу, о существовании которого мама даже не подозревала.

Вырвавшись на противный стальной дождь, я накинул куртку, которая, к счастью, оказалась в моих руках, костяшками утер слезы и со всех ног понесся по мостовой. Умом я даже не сразу решил, куда бежать, ноги сами понесли меня в правильном направлении, и когда я наконец вынырнул из водоворота своих мрачных мыслей и огляделся по сторонам, то понял, что именно сюда и никуда больше сейчас и надо было податься. Бежал я по Котельнической набережной.

Впереди торчала высотка, под небом, вспарывая тучи и пряча в них свои башни, как Монблан вершины. Под покровом облаков она казалась еще более недоступной и закрытой для обычных смертных, но я оставил страх и сомнения где-то в школьных коридорах и, наконец добежав, буквально вспорхнул по ступенькам и ворвался в мраморный холл, как хозяин.

Холл был пуст и все также погружен в накопившуюся годами густую тишину, как и в прошлый раз. Внезапно мое прерывистое дыхание из незаметного превратилось в грохочущее, как мотор автомобиля. Холод жег мое горло, а ноги хлюпали в промокших ботинках. Но мне было не до таких мелочей, как самочувствие. Я шмыгнул красным носом и решительно направился к светящемуся вдали лифту.

– Стоять, – раздался тихий могильный голос по левую сторону, и, как и при первом визите, я подпрыгнул от испуга.

Кровь запульсировала в висках, и я с трудом заставил себя повернуть голову. Под спящей пальмой стоял все тот же столик, а за ним сидела все та же консьержка-репейник и держала в прозрачных пальцах все то же вязание. Или уже другое? По сути, это не имело никакого значения. Консьержка смотрела на меня ровным взглядом всезнающего существа, давным-давно отбросившего какие-либо мирские страсти и вожделения. От нее веяло холодом, который не могла скрасить даже экзотическая пальмочка, а воздух донес до меня сырой запах болота. Консьержка ничего не делала. Просто сидела и смотрела. Но тихий ужас положил мне на горло свои ледяные пальцы, и я уже готов был броситься обратно к выходу, как она протянула ко мне свою сухую, как куриная лапа, руку. Я затаил дыхание.

– Его нет, – проговорила она. – Но он оставил тебе это.

– Это? – выдохнул я беззвучно.

Консьержка молчала.

– Ой!

Только теперь я заметил конверт, который она держала в руке. Деревянными ногами я подошел к столу и взялся за протянутое мне письмо. Гладкая бумага приятно хрустнула и сверкнула, поймав блик от люстры. «Адаму» – прочитал я чернильную надпись под длинным ногтем консьержки и потянул конверт к себе. Но бабка держала его цепкой хваткой. Я поднял на нее вопросительный взгляд. Ее бесцветные глаза, прикованные к моим, как будто и не меняли выражения, но за считаные секунды заставляли пережить целый шквал эмоций, главной из которых было острое желание бежать сломя голову на все четыре стороны. Наконец она разжала белые пальцы, и я мигом сунул письмо в карман.

– Сп-пасибо, – кивнул я и уже повернул к выходу, как ее шершавый голос остановил меня.

– Ты не знаешь, кто он, – сказала она все так же ровно.

В кармане я сжал письмо покрепче, словно опасаясь, что бабка выпрыгнет и выхватит его, и покосился на нее с опаской.

– А ты мягкий, как клубок нитей, – продолжила она, перекатывая перед собой фиолетово-красный шерстяной комок. – Из тебя можно связать, что угодно. Можно сделать так… – Она взяла спицу, поддела несколько нитей и вытянула их из клубка. – Можно так… – Она взяла вторую спицу, вставила обе в лохматый клубок и практически свернула его в восьмерку. – А можно… – она вынула одну спицу, занесла ее повыше и вонзила изо всех сил в шерсть, – и так.

Я съежился, словно острие всадили мне в грудь. Консьержка вынула спицы из несчастного растрепанного клубка и собрала его обратно в более-менее правильный шар.

– И все это не так уж страшно. Если когда-то у тебя появится вот это.

Медленно и очень аккуратно она вставила спицу в еле живой клубок, который не рассыпался только благодаря ее рукам, и разомкнула ладони. Пронизанный твердой спицей клубок, вместо того чтобы распасться, остался шаром.

– Но вот это, – указала консьержка на держащую спицу, – должно быть твоим.

Я медленно кивнул. Не потому, что все понял, а потому, что мне хотелось поскорее убежать. Образы клубка и спиц остались гравировкой в моем мозгу, и я знал, что смогу в любое время достать их, покрутить, рассмотреть и подумать хорошенько наедине с собой.

– Иди, – сказала бабка.

И я пошел. Не оглядываясь. Что-то говорило мне: если я обернусь, то не увижу больше ни ее, ни стола, ни пальмы. И тогда мне станет по-настоящему жутко. Сначала я шел сдержанно, потом все быстрее и быстрее. А выскочив за тяжелую дверь, я снова побежал, полетел с развевающимися полами незастегнутой куртки по черному асфальту и затягивающимся тонким льдом лужам. Я бежал и бежал, бежал и бежал, сам дивясь своей выдержке. И не понимая, зачем я бегу, так как домой мне совершенно не хотелось.

Не буду описывать оглушительный ор, который встретил меня в родительском очаге. Ни ор, ни тряски, ни угрозы… В этот раз извиняться или делать какие-либо шаги к примирению никто не был намерен. Получив великолепную причину отвести чувства на ребенке, родители выплеснули на меня всю накопившуюся от непростой жизни злость и фрустрацию. Так как неуспеваемость в школе была самым главным детским грехом, еще до непослушания родителям, душу можно было отвести по полной программе, не опасаясь даже осуждения соседей. Я же вытерпел все молча и стойко, мысленно держась за письмо в кармане куртки, которую успел повесить на крючок в коридоре, и не опасался за сохранность моей драгоценности. Потому что на тот момент потерять письмо было гораздо хуже, чем потерять год в школе. Второе было восполнимо, первое – нет. Я был так безучастен, что даже пожалел старающихся зря родителей.

Наконец они и сами осознали бессмысленность этой телесной и моральной порки и отправили меня в комнату, как в заточение. Соврав, что мне надо в туалет, я по пути прошел мимо куртки и достал заветное письмо. Шелковистая бумага была слегка влажной, и я уже испугался, что дождь мог размыть чернила, но тревога моя была напрасной.

Сбросив мокрую одежду и укутавшись в одеяло, я аккуратно вскрыл конверт. Лампу я решил не включать, и только мягкий свет ночника оживлял четкие черные буквы на толстом листе цвета слоновой кости. В этот раз Барон напечатал свое послание на печатной машинке, справедливо полагая, что я могу не разгадать его почерка. Сквозь всю мою густую, как смола, ненависть к школе пробился тонкий лучик благодарности к этому учреждению, которое заставило меня хотя бы научиться исправно читать. Так как обратиться за помощью в этом конкретном случае было решительно не к кому.

«Дорогой мой Адам, – читал я медленно вслух, и меня сразу обуял страх, что впереди будет какое-нибудь слово или предложение, которое я не пойму. Но угловатые значки быстро затянули меня в письмо, как в беглый ручей, и мне ничего и не надо было делать, как просто плыть по течению. – Если ты думаешь, что я пропал после нашей встречи, то ты ошибаешься, – писал Барон. – Мне прекрасно известны все твои незаконные походы по зоопаркам, по нашему действительно прекрасному метрополитену и паркам аттракционов. Мне также известны твои недопонимания в школе. Поверь мне, я точно не буду тебя ругать. Этим занято уже достаточное количество людей. Напротив. Я полностью разделяю ход твоих мыслей и поощряю твои старания. Вероятно, я слишком сложно выражаюсь, хотя и так кропотливо выбираю каждое слово. Если коротко, то я полностью на твоей стороне, Адам. Ты все понял правильно. Ты на верном пути. Но ты забываешь об одной важной детали. О хитрости. Если делать то, что ты хочешь, без хитрости, тебя быстро сломят. Сначала заставят остаться на второй год в школе, потом отправят в интернат, а потом в психушку или в тюрьму. Надо быть хитрым. А хитрость – это, между прочим, серьезная работа. В твоем конкретном случае, хитрость – это учеба. Да, Адам. Все-таки придется поучиться. Придется сейчас потратить сколько-то времени на уроки и занятия, чтобы от тебя отстали. Чтобы все были довольны и отвернулись от тебя – умного и надежного. И тогда-то ты сможешь бежать, куда захочешь. Школу надо перетерпеть. Отмучиться. К сожалению, без этого никак. Ты умный, Адам. Будь еще и хитрым. И тогда тебе с рук сойдет гораздо больше, чем ты можешь себе вообразить. Это мое наставление, да. Учись. Работай. А потом гуляй пуще прежнего.

Я скажу тебе еще больше. В пятом классе – сейчас тебе кажется, что это время никогда не настанет, но, поверь, настанет гораздо быстрее, чем хотелось бы, – в пятом классе ты выберешь французский. Ты будешь его ненавидеть, но ты будешь его учить. Когда тебе будет казаться, что ты скорее подавишься своим языком, чем выговоришь какое-то слово, ты возьмешь себя в руки и будешь его учить. И тогда тебе откроется дверь в тот город, о котором пока даже мечтать еще рано. Просто поверь мне. Там мы и встретимся с тобой. И только там. А если ты не справишься и тебя не возьмут… То уж прости. Я не хочу показаться жестоким, но иначе никак.

Я верю в тебя, Адам. А bientôt[2]».

Последнее я, естественно, не то что не смог произнести, а попросту не знал таких букв. Выглядели они как послание из космоса. Я подозревал, что они имели некое отношение к упомянутому французскому языку, что делало их однозначно нерусскими, и уже от одного этого неземными.

В тот вечер я заснул с письмом под подушкой и со смешанными чувствами в груди. С одной стороны, меня грело осознание того, что Барон не забывал и не оставлял меня на протяжении этих месяцев. Я был не один в своих походах, не один со своими проблемами. Просто не один. С другой стороны, надеяться на следующую встречу в ближайшее время явно не приходилось. А временная и территориальная – какой такой город, о котором рано было еще даже мечтать? – отдаленность делала ее и вовсе призрачной.

Тогда я решил до поры до времени держаться за те немногие материальные вещи, которые свидетельствовали о присутствии Барона в моей жизни. Помимо письма это были записка и карманные часы с девятью стрелками, которые я отныне таскал с собой повсюду. То и дело я открывал их, втайне от посторонних глаз, и любовался моим безвременьем. Как и требовал Барон, я начал снова учиться. Причем с таким рвением, что дивились не только родители и учителя, а и я сам. Мотивация встречи с Бароном оказалась самой мощной на свете.

И, конечно, он оказался прав. Как только взрослые поняли, что моя старательность не просто кратковременное явление, а надежная константа, они словно забыли про меня, и я смог предаваться поискам приключений с головой. Я искал новизну, и я чувствовал свободу. Все больше и больше. И мне казалось, что я умнее всех остальных. Умнее всех, кроме одного человека. Моего наставника. Но я был чертовски доволен собой.

В пятом классе я покорно выбрал французский. Я плевался от невозможного произношения и замудреной грамматики, я люто ненавидел Францию и придумавших такую назальную несусветицу французов, я всерьез собирался бросать это дело несколько раз, но всегда вовремя успевал опомниться. Не для того же я потратил столько лет за учебниками и зубрежкой, чтобы потом сдаться практически перед целью. Я держался. И в конце концов неожиданно добился ее. Той самой цели.

В восьмом классе, спустя три года мучений с этим неподдающимся языком, школьный оргкомитет с какого-то перепугу решил сделать нашему классу подарок. Сославшись на спонсорские деньги, нас отправили на закрепление французского в тот самый город, о котором до тех пор невозможно было даже мечтать. Еще сидя на чемодане в аэропорту, я никак не мог поверить, что это действительно происходит. Мне казалось, что нас должны остановить то на стойке регистрации, то на паспортном контроле, то на посадке. Остановить, рассмеяться и сказать, что все это было розыгрышем. Однако нас не останавливали, а пропускали. Пропускали и пропускали. Но я все никак не верил в эту сказку. Боялся поверить. Хотя где-то в животе уже закралось то сладкое и горячее предвкушение, на которое спокойно можно положиться, потому что оно никогда не бывает зря.

И тем не менее, только когда самолет оторвался от взлетной полосы и я впервые почувствовал то приятное головокружение, которому гораздо позже суждено было стать моим главным наркотиком, я наконец поверил, что лечу в Париж.

14

Больше всего этот город поразил меня не равномерной безупречной красотой, неземной элегантностью или атмосферой бархатно-богемного волшебства, а совершенно необъяснимой знакомостью. Со своей стороны, я ожидал отчужденного восхищения, подобающего инопланетянину, приземлившемуся на некой невиданной планете, и был просто-напросто ошарашен чувством глубокой узнаваемости.

Я даже впервые всерьез задумался над теорией реинкарнации и проживания нескольких жизней, доселе вызывающей у меня один снисходительный смех. А тут я никак иначе не мог объяснить себе, почему место, в котором я точно оказался впервые в жизни, резонировало во мне с такой мощью, что я даже мгновенно перестал спотыкаться о ненавистные французские слова и бросился в кипящий водоворот парижской речи с поразительной отвагой.

Я кокетливо просил молоденькую официантку в отеле добавить кипятка в чайник, торговался с арабами в сувенирных магазинах, спрашивал дорогу, когда смущалась даже учительница, и требовал в булочных свежих круассанов. В общем и целом я был так увлечен игрой в коренного парижанина, что время от времени даже забывал думать о предстоящей встрече с Бароном.

А в том, что ей суждено было состояться, я не сомневался ни секунды. Я выискивал его глазами в толпе на улице, в метро, дергался за каждым высоким, длинноволосым, седым мужчиной, боялся не узнать его по прошествии стольких лет. Хотя не узнать Барона было практически невозможно. Он никогда не мог бы измениться настолько, чтобы потерять свою уникальность и слиться с массой. Я так нервничал, что начал грызть ногти, и каждый раз одергивал себя, когда заставал с рукой во рту, так как Барон точно не одобрил бы таких варварских привычек.

Нашу обезумевшую от бушующих подростковых эмоций группу сопровождающие учительницы исправно таскали по музеям и дворцам, а по вечерам бдили в фойе отеля, отлавливая беглецов. Если эту замызганную комнатушку, конечно, можно было назвать фойе. Да и отель был никаким не отелем, а скорее беззвездным пристанищем для малоимущих, коими мы и являлись. Мы жили по шестеро человек в номере, двери которого не закрывались плотно, так что спать приходилось со светом, пробивающимся из коридора, и под никогда не стихающий хохот другой молодежи. Матрасы на двухъярусных железных кроватях были обтянуты скрипучим пластиком, а место было рассчитано столь скудно, что, присаживаясь на нижнем этаже, макушкой мы упирались в верхнюю пружину, из которой потом, пища, доставали запутавшиеся волосы.

Тем не менее жаловаться никому не приходило в голову. Слишком уж эти головы были вскружены свободой и безмятежной романтикой, зашкаливающей даже в присутствии наших строгих надсмотрщиков. Мы ныли от очередного визита в какой-нибудь музей, и даже в Лувре, впечатленные больше стеклянной пирамидой, чем Джокондой, рвались непонятно куда. Главное, чтобы там было поменьше искусства и исторической значимости и побольше темноты и злачности.

Поэтому, когда нас притащили отстаивать километровую очередь перед музеем Орсе, восторга с нашей стороны было маловато. Апрельская погода, которая нас баловала в первые дни, нахмурилась и то и дело пугала ожидающих отдельными брызгами дождя. В конце концов дождь все-таки ливанул с нехилым напором и обдал нас серой волной прямо перед входом, что всем показалось слишком уж обидным и совсем испортило настроение и желание приобщаться к прекрасному.

Сдав капающую куртку в гардероб, я хмуро последовал за вымокшей кучкой одноклассников, уже у входа мечтая о выходе и чашке горячего шоколада. Но стоило мне войти в главный зал… Честно говоря, я до сих пор не могу объяснить себе всей чарующей особенности этого пронизанного светом места. Свет. Наверное, это и есть один из главных секретов бывшего вокзала. И именно тот факт, что раньше тут стояли поезда. Как и произведения искусства, предназначенные для движения, а не статичности. Но я забегаю вперед. Когда я впервые оцепенел от раскрывшегося передо мной музея, я еще понятия не имел об изначальном предназначении этого здания. Я просто провалился в свет и обещание множества кроличьих нор, среди которых каждый непременно найдет подходящую именно ему.

Правда, на остальных музей Орсе явно не произвел никакого впечатления. По крайней мере, никакого, кроме раздраженной скуки, как и все остальные помещения со слишком большой плотностью старых картин на квадратный метр. Итак, я предпочел затеряться уже во втором зале и продолжить обход в одиночестве. Наказаний я перестал бояться давным-давно и прекрасно жил без этого страха уже лет семь. При этом я заметил, что дело с наказаниями обстоит, как с кусачими собаками. Они кусают именно тех, кто их больше всего боится, обходя отважных стороной.

В задумчивом одиночестве я плыл по залам музея, как по коралловому рифу, отмечая красоту красок, то поверхностно, то полностью окунаясь в разноцветные холсты. Некоторые залы я почти что пробегал, в некоторых задерживался, и как можно чаще пытался выходить в открытое пространство, чтобы полюбоваться на чугунные своды под светящейся крышей. Краем глаза и уха я постоянно отслеживал людей вокруг себя, чтобы не попасться в лапы учителей слишком быстро. Но они, по всей видимости, еще не заметили моего скромного отсутствия, потому что изредка в поле зрения попадала наша груп-пка, тоскливо плетущаяся за широко жестикулирующим гидом. Я же продолжал личный обход в своем темпе, который все набирал обороты.

В какой-то момент настало резкое перенасыщение искусством, и я заметил, что оббегал залы уже чисто из спортивного интереса. Я устал и хотел есть, а те немногие деньги, которые у меня имелись в наличии, остались в мокрой куртке.

Я остановился посреди лестницы, ведущей со второго этажа на первый, и прислушался к своему урчащему животу. Мимо меня сразу принялась протискиваться другая русская туристическая группа.

– А теперь мы с вами наконец увидим работы еще одной суперзвезды живописи, – старательно сворачивал шею маленький толстенький гид с тонким носиком на красном лице, напоминающий карпа. – Звезды, не знающей себе равных ни в гениальности, ни в силе мазков, ни в безумстве! К нашему великому счастью, в музее Орсе находится…

Гид сошел с лестницы, и голос его затерялся в распаренной, влажной толпе. Один красный флажок маячил над головами ценителей сильных мазков.

– Суперзвезда живописи, – тихо фыркнул я себе под нос.

Но тут же вынужден был признаться, что приторные слова гида меня зацепили. Практически против своей воли я поспешил за флажком и оказался в битком набитом довольно тусклом зале. Перед картинами виноградными гроздьями кучковались люди, но я решил увидеть хоть одну, перед тем как податься к выходу. К сожалению, в последние годы я рос исключительно в высоту и ни капли в ширину, так что славился своим хилым телосложением.

Сначала мама таскала меня по врачам, проверяя на всевозможные недуги, уже заранее обливаясь тщетными слезами, а потом заподозрила в употреблении наркотиков, и слезы сменились на гнев. Но так как доказательств не обнаружилось и гнев этот не смог разразиться, он перешел в хроническую стадию. Я уже давно не обращал на него никакого внимания. Он меня даже смешил, так как доказывать было абсолютно нечего. Я не был категорически настроен против наркотиков, но искренне не понимал их смысла. Мне и так было хорошо. Как бы то ни было, иногда мне моя худоба приходилась очень даже на руку, вот и тогда я ловко просочился сквозь жмущиеся друг к другу тела и предстал перед объектом вожделения.

Первая вспышка ослепила изнутри мой мозг, вторая взорвалась в груди, третья разлилась игристым шампанским в моем животе. Я удивленно тряхнул головой и моргнул пару раз. Передо мной висела всего лишь картина. Даже не особо большая. Я бы даже сказал – маленькая. Картина, состоящая практически только из двух цветов – синего и желтого. Но одновременно в каждом энергичном мазке были заложены все возможные цвета. От золотого до изумрудного. От фиолетового до белоснежного. Всего лишь изображение ночного неба и отражающего его озера. Но это небо вместе с густой водой невообразимым образом вливалось с холста прямо в меня, наполняло меня изнутри, и я тонул в нем. Тонул, тонул, тонул. Изо рта моего вверх поднимались пузырьки, а уши заложило. Менялась структура моих внутренностей и моей души. Звезды на картине сверкали и мигали, все небо было в движении, мелкие волны рябью шли по озеру и по моей коже. Я почти что рукой закрыл отвалившуюся челюсть и перевел взгляд на прикрепленную рядом табличку. В глазах все вокруг самой картины расплывалось, и я не сразу смог распознать пляшущие буквы.

– Винсент Ван Гог. «Звездная ночь над Роной», – сказал мужской голос прямо у меня над ухом, и внезапно вспышки превратились в целый фейерверк.

Руки мои затряслись, и блаженная улыбка растянулась по лицу. Одновременно раздалась еще одна вспышка страха, и я с неким довольством отметил, что момент, о котором я думал практически беспрерывно, все-таки застал меня в минуту забвения. Глубоко вдохнув сухой музейный воздух, я повернулся вполоборота и встретился с ним глазами.

– Барон, – сказал я, улыбаясь смущенно и криво.

– Адам, – кивнул он спокойно. – Ты высок, тощ и бледен.

– А вы совсем не изменились, – пожал я плечами.

И это была правда. Барон был все еще значительно выше меня и еще более импозантен, чем он запомнился мне семь лет тому назад, если такое вообще было возможно. Пиджак цвета слоновой кости подчеркивал блестящий шелк шоколадного жилета, а под воротником идеально белой рубашки блестела гранатовая брошь.

– Ты звучишь пошло, как баба, – поморщился Барон. – Скажи еще, что я похудел.

Я опустил взгляд на живот Барона.

– Нет, вы не похудели, – констатировал я.

– Боже мой! Только не говори, что ты все так же наивен и глуп, – возвел Барон глаза к потолку, но я был готов поспорить, что он рад видеть меня.

Я заметил, что на нас смотрело все больше и больше недовольных глаз. Мы явно уже слишком долго занимали заветное место в первом ряду, и толпу, норовящую вытеснить нас на периферию, останавливал исключительно внушительный вид Барона.

– Viens[3], – дал Барон мне знак двумя пальцами, и мы отлипли от кучи и медленно пошли вдоль зала.

– Понравился? – поинтересовался Барон.

– Ван Гог?

– Париж, музей, Ван Гог – начинай, с чего хочешь.

– Понравилось все из этого, – робко ответил я, устремив взгляд в отполированный пол.

Что мне не нравилось, так это я сам. Когда я представлял себе нашу первую беседу, я виделся себе фонтанирующим незаурядностью и остроумием молодым человеком, самоуверенным и слегка надменным. Вместо этого я впал в полное детство и чувствовал себя как на устном экзамене. При таком раскладе Барон должен был по-хорошему проводить меня до выхода, а потом никогда больше не вспоминать о моем скучном существовании. Я сунул руки в карманы брюк и принялся теребить там часы.

– Вижу, ты многословен, – сказал Барон строго. – Встретил бы я тебя действительно впервые спустя все эти годы, я, пожалуй, и был бы разочарован. Но ты можешь особо не волноваться. Я знаю тебя, Адам. Знаю твой характер. Знаю, как он менялся со временем. И я должен тебе сказать, что в целом доволен тобой.

– Откуда? – тихо проговорил я, так и не поднимая глаз.

– Что – откуда? – нахмурился Барон.

– Откуда вы знаете меня?

– Ветер рассказал, – уклончиво ответил Барон.

Мы остановились среди очередного скопления ног, и я наконец выпрямился. Со стены на нас смотрел рыжий мужчина тревожным взглядом.

– Позвольте представить: Винсент, – протянул Барон повернутую ладонью вверх руку к портрету, словно он действительно представлял нас друг другу. – Винсент, Адам. Адам, Винсент.

Рассматривающие автопортрет мастера туристы покосились на нас и отплыли.

– Очень приятно, – усмехнулся я. – Только, по-моему, Винсент не особо рад нас видеть.

– Винсент не рад никому. Даже самому себе, – кивнул Барон и широким жестом скрестил руки на груди. – Винсент болен, – шепнул он мне, как будто боясь обидеть портрет.

– Чем? – тоже шепотом спросил я.

– Скорее всего аутизмом, – ответил Барон немного громче, но все еще тихо. – Но Винсент даже не знает такого слова. В его времена аутизм еще не был открыт.

Сдвинув брови, я всмотрелся в знакомые густые мазки, которые на этой картине были выдержаны совсем в иной, светлой цветовой гамме. Белые, светло-голубые и нежно-бирюзовые, они складывались в пиджак на напряженных плечах мастера и клубились за ним полупрозрачным дымом. На их фоне ярко светилась огненная борода Ван Гога, а над ней, как над костром, горели настороженные глаза на зеленоватом лице. Он смотрел на нас, посетителей, с каким-то удивлением, готовый при любом неверном шаге вскочить, вцепившись в волосы, закричать и выгнать всех на фиг из своего зала.

– Не будем его больше тревожить, – сказал Барон, подтвердив мои мысли. – К тому же через минуту сюда зайдут твои товарищи, и я полагаю, что ты не горишь желанием встретиться с ними.

Кивнув на прощание Ван Гогу, мы вышли из зала и направились к выходу, минуя магазин с сувенирами разных калибров. Волей-неволей я засмотрелся на пестрые блокнотики и плакаты.

– Даже не думай, – фыркнул Барон. – Не надо выдавать в себе плебея. Хочешь непременно повесить себе на стену «Водяные лилии» Моне – купи «Водяные лилии» Моне и повесь их на стену.

– Настоящие, что ли? – хмыкнул я.

Я учился хорошо и еще до сегодняшнего визита в зал великих импрессионистов знал о существовании этих бесценных лилий. Представление о том, что не я, а вообще кто-либо мог их купить, было абсурдным.

– Естественно, настоящие, – сухо отозвался Барон.

– Но их невозможно купить!

– Почему?

– Потому что они не продаются!

Барон остановился и повернул меня за плечи к себе.

– Запомни, Адам, – проговорил он медленно и отчетливо. – На этом свете нет ничего, что не продавалось бы.

– Совсем уж ничего, – слегка закатил я глаза.

Я смелел и наглел не по дням и не по часам, а по минутам. Пальцы Барона еще крепче вжались мне в плечи.

– Совсем ничего, – подтвердил он железным голосом.

Внезапно я осознал, что мы стоим посреди той самой платформы, с которой мне впервые открылся вид на внутренний мир музея, и первое, что бросалось в глаза в этом внутреннем мире, были громадные часы на противоположной стене. Я повернул голову и указал на них подбородком.

– А как же время? – спросил я довольно.

Барон отпустил меня, и мы оба повернулись лицом к элегантному циферблату в богатой золотой оправе, на котором не спешили передвигаться тяжелые стрелки. Про себя я отметил, что подходило обеденное время.

– Смотря чем за него платить, – сказал Барон, выдержав паузу.

– Например, искусством? – предположил я.

– В смысле? – посмотрел на меня Барон.

Представление о том, что я наконец смог чем-то удивить или даже заинтересовать Барона, ударило мне в голову и не на шутку оживило мое самолюбие.

– Ну, смотрите, – взволнованно принялся я объяснять свою мысль. – Часы висят над всеми этими картинами и статуями, как будто они тут – главный хозяин. Хозяин над этим всем. Но вообще-то это не так. Вообще-то, эти произведения искусства бессмертны, а значит, бессмертны и их создатели, которые ими выкупили себя у времени.

Этот ход мыслей был чистым экспромтом, отчего я гордился им вдвойне.

– Выкупили себя у времени, – поднял одну бровь Барон.

Его пальцы барабанили по локтям.

– Выкупили себя у времени, – повторил он и хмыкнул. – Это интересно…

Я расплылся в блаженной улыбке, словно завоевав сердце обожаемой девушки.

– Ты видишь художников, ходящих тут по залам? – спросил Барон.

– Как? – осунулся я. – Призраками?

– Нет, живыми.

– Ну, нет… Но я имел в виду…

– Я понимаю, что ты имел в виду, – перебил меня Барон. – Но даже если представить себе, что время не властно над самими произведениями или, вернее, их значимостью, то над человеческими телами оно еще как властно. Спроси самого Винсента. Я не думаю, что мысль о бессмертии его работ тешила его, когда он выстрелил себе в грудь. Вернее, я уверен, что не тешила нисколько. Ты знаешь, какими были его последние слова?

Я находился в небольшом шоке от околосмертных деталей так понравившегося мне художника и только слегка дернул головой. Разумеется, я не знал.

– «Печаль будет длиться вечно», – безжалостно поставил меня в известность Барон. – Искусство не спасло его, Адам. И вот он, такой живой на автопортрете, да? Но он умер. И умрет. И будет вновь и вновь умирать на глазах внимательных посетителей. Это ли победа над временем? Винсент мертв, Адам. Искусство не спасло его от смерти.

– Но от смерти ничего не может спасти! – воскликнул я, ужасно расстроенный, сам не до конца понимая, чем конкретно.

Барон положил мне на плечо тяжелую ладонь и кивнул вниз в сторону зала, из которого понуро вытекала моя группа.

– Нам стоит поторопиться, – сказал он.

– Куда? – удивился я. – Вы возьмете меня с собой?

Тут уже удивился Барон:

– А ты как думал? Ты считал, что я буду ждать тебя семь лет, отслеживать твой, так сказать, жизненный путь, оплачивать куче засранцев с двумя бабами такое путешествие, чтобы поболтать с тобой двадцать минут в музее?

– Это вы оплатили поездку? – прошептал я с выпученными глазами и тут же пожалел о вопросе, потому что Барон уставился на меня, как на дурака. – Понял, – потупил я взгляд. – Мог бы быть и посообразительнее, вы правы.

– Ладно, – хлопнул Барон меня по спине и широкими шагами стал удаляться к гардеробу. – Я пошел, а ты как хочешь.

Не сомневаясь ни секунды, я бросился за ним. За мной оставались величественные часы, под которыми метались люди и покоились картины со статуями, и пронизывающий старый вокзал свет, которому я тогда не придавал должного значения и которого словно вовсе и не видел Барон. Барон видел и показывал мне явное, и это явное казалось столь тяжелым и страшным, что я был готов бежать за своим учителем хоть на край света, лишь бы не быть задавленным шестернями времени, как терзаемый Винсент.

Перейдя на другую сторону Сены и миновав Лувр, мы свернули налево и пошли по мокрому асфальту вдоль сада Тюильри, в который после дождя вновь стекались туристы, как олени на лесную опушку. Деревья как будто объявили конкурс на самую пышную цветочную крону, отчего весь сад походил на один громадный букет, преподнесенный настрадавшемуся за века городу.

Моя одежда успела немного высохнуть, но все еще была влажной, а живот урчал от голода, так что телесно мне было не особо комфортно. Но все мои чувства – от зрения до обоняния – так ликовали от этого места и этой ситуации, что я был бы рад заработать пусть даже воспаление легких, лишь бы остаться здесь и не думать о том, что где-то (довольно недалеко) была Москва со всеми ее заботами и, как мне тогда казалось, притупленными красками. Париж даже пах не выхлопными газами, как подобало мегаполису, а шоколадом. Прикрыв глаза, я жадно втягивал в себя влажный сладкий воздух. «Наверное, мне просто кажется, – думал я. – И пусть кажется. От этого не менее приятно».

– Сюда, – внезапно скомандовал Барон и практически вытолкнул меня на проезжую часть.

Я распахнул глаза и рефлекторно отпрыгнул обратно на тротуар, но машины действительно остановились перед зеброй.

– Идем же! – коротко обернулся ко мне Барон, и я быстро перебежал за ним на другую сторону улицы и нырнул под одну из высоких арок, которые отделяли дорогу от пешеходной части, лежащей длинным крытым коридором вдоль сплошного ряда магазинов и кафе. Коридор этот являлся частью самих домов, их первого этажа, так что складывалось двоякое впечатление. С одной стороны, ты шел по улице, с другой – не совсем. «Как жилетка, – пришло мне в голову сравнение. – Не куртка, но и не рубашка. Местами тепло, местами прохладно. Как высунуть ноги из-под одеяла». От восторга метафора начала цепляться за метафору, но мой поэтический лад был скоро прерван остановившей меня рукой Барона.

– Пришли, – сказал он.

Я огляделся. Перед одним из входов тянулась длинная очередь вдоль витрины с немыслимыми сладостями, а над золотой рамкой дверей витал тяжелый навес цвета черного шоколада, обрамленный фонарями. Несмотря на время суток, фонари светились апельсиновыми шарами и приманивали людей, как мотыльков.

– Анжелина, – прочитал я.

Привычка произносить всевозможные надписи и названия вслух прицепилась ко мне с первого же дня в Париже, и я так и не мог отделаться от нее, как первоклассник, только что научившийся читать. Из кафе валил густой сладкий запах, обещающий исцеление от всяческих душевных ран, и я понял, что шоколад в воздухе мне не померещился.

Не обращая внимания на очередь, Барон подошел вплотную ко входу и откашлялся. При виде гостя молоденький портье в черной форме сразу заметно выпрямился и взволнованно отцепил бархатный канат символического ограждения. Барон слегка кивнул пареньку и, проходя мимо, почти незаметно уронил в его вовремя подставленную руку монету. Я с некой неловкостью покосился на покорно ждавших людей, но вспомнил, что сегодня уже отстоял достаточно очередей, и нырнул с чистой совестью за Бароном.

Помимо еще более усилившегося запаха, сводящего с ума слюнные железы, меня поразил всесторонний блеск. Отполированные до исступления светлые плитки на полу ловили блики ламп, а в главном зале перед нами белая люстра спускалась перевернутым фонтаном с потолка, залитого светом, как гладкая поверхность озера. Как будто этого не было достаточно, обильная лепнина вокруг этого озера подсвечивалась тем апельсиновым светом, который я уже видел в фонарях с внешней стороны кафе, а на колоннах в зале горело еще по неназойливой лампе.

– Я… не могу туда зайти, – проговорил я пересохшим ртом.

– Это почему еще? – сморщил лоб Барон.

– Я…

– Только не говори, что ты не так одет, – угрожающе склонился он ко мне.

Я сглотнул. Именно таковыми были мои мысли. Никогда в жизни я не чувствовал себя столь не вписывающимся в интерьер.

– Боже мой, как нам изгнать из тебя эту бабкость? – тяжело вздохнул Барон и покачал головой. – Иди выбери пока десерт, а я организую нам стол не на проходе.

Я послушно прошел в зал по правую сторону входного холла и встал метрах в двух от пестрых прилавков со всякими кондитерскими изысками. Глаза мои забегали. От взрывающихся жирным кремом эклеров к воздушным красно-розовым птифурам. От многослойных тортиков, украшенных сочными ягодами, к целым сооружениям из разноцветного бисквита. От переливающихся перламутром макарон к шарам, сплетенным из шоколадных нитей. Незаметно для самого себя, я прилип к холодному стеклу чуть ли не носом и издал тихий стон. Осознание того, что я не в состоянии вместить в себя и сотую часть содержимого прилавка, доставляла мне нешуточные мучения.

– Выбрал? – услышал я голос Барона над ухом.

– Вот это вот что такое? – просипел я, сглотнув слюну, и ткнул пальцем на загадочный шар.

– Bien sûr, le Mont-Blanc! – заулыбалась пышная продавщица за прилавком, как будто только и ждавшая от меня хоть малейшего знака. – Notre classique. Toujours un trés bon choix![4]

Сладости так вскружили мне голову, что я не сразу понял, на каком языке вообще со мной говорят, и тупо уставился на миловидную продавщицу круглыми глазами.

– Бери, в общем, если не боишься преждевременного диабета, – перевел Барон.

– Не боюсь, – отозвался я глухо, так и не сводя глаз с неизменно улыбающейся продавщицы.

– Alors, Mademoiselle, – обратился к ней Барон поверх моей головы. – Deux chocolats chauds, un Mont-Blanc pour mon ami et quelque chose carré ou rectangulaire pour moi[5].

– Carré ou rectangulaire? – в явном недоумении переспросила продавщица.

– Oui, – не стал пояснять Барон. – Vous passez notre ordre á un garçon, d’accord?[6]

Продавщица автоматически кивнула с застывшей улыбкой, и Барон увел меня в главный зал, практически отлепив за шиворот от прилавка.

– Что вы сказали ей? Почему она удивилась? – спросил я.

– Я полагал, что твой французский безупречен, – ухмыльнулся Барон.

– Иногда, – криво улыбнулся я в ответ.

– Но не при виде сладостей, – констатировал он.

– Да, не при виде сладостей, – согласился я.

– Какой же ты все-таки еще ребенок, – не без нежности покачал головой Барон.

Просторный зал был битком набит людьми, среди которых поспешно шныряли официанты, при этом не создавая напряженной атмосферы. Ровные и незаметные, как вечно трудящиеся муравьи, они приносили и уносили вкусноту без видимых страданий на лице от того, что не могут все это съесть сами, и лихо увиливали с полными подносами от двигающихся стульев и широко жестикулирующих дам. Один из них стоял около столика в углу, под сводом с колоннами, и явно ждал нас, как ухоженное пугало, прогоняющее настырных посетителей от желанного местечка.

Мы опустились на симпатичные старомодные стулья, обитые упругой коричневой кожей, Барон сказал что-то (что я снова не понял) официанту, и тот удалился. Вокруг нас стоял гул сливающихся голосов. По ходу разговора мужчины и женщины расслабленно ели свои вкусности, и по полному отсутствию суматохи было сразу понятно, что такое баловство для них обычное дело. Меня начало подташнивать. «Вообще-то было бы умнее сперва съесть что-нибудь существенное, а не набрасываться с голоду на сладости», – неожиданно разумно подумал я. Но для разумности в «Анжелине» места явно не было. Все тут, от люстры до расписных стен и кожаных стульев, сочилось сладким декадансом.

– Тебе кажется это чрезмерным? – угадал Барон мои мысли.

– Нет, – торопливо покачал я головой. – Просто… Я никогда не был в таких местах.

– Еще бы, – фыркнул Барон. – Для того чтобы побывать в таких местах, надо уехать куда подальше из Москвы. Хотя знаешь, и там в ближайшем будущем подобные заведения будут расти как грибы. Заведения, претендующие на шикарность и обещающие красивую жизнь хоть на часик-другой. Скоро уже…

– Откуда вы знаете? – засомневался я.

В те далекие, изможденные вечными пустыми прилавками года представить себе такое общедоступным для обычных москвичей было совершенно невозможно. Незаметно возникший официант с серебряным подносом аккуратно опустил на наш круглый столик белые чайнички, чашки и блюдца с пирожными. Фарфор приятно побрякивал по мраморному покрытию.

– Merci, – еле заметно кивнул Барон, и официант растворился, как призрак.

Мой взгляд прилепило к шоколадному шару, как муху, и я невольно громко сглотнул слюну.

– Чего ты ждешь? Приступай! – снисходительно улыбнулся Барон.

И я приступил. Слегка дрожащими пальцами я налил неожиданно густую жидкость из чайничка в чашку, поднес ее к губам и почувствовал легкое головокружение от одного запаха, насыщенного чистым наслаждением без примесей. Шоколад залился горячим шелком в мой рот, проложил жгучую нить по горлу и попал прямо в сердце, мигом согрев его. На пару мгновений я закрыл глаза, пытаясь прочувствовать эту теплую сладость до кончиков пальцев, впитать ее в каждую клетку. Не могло на этой планете существовать что-то настолько божественное. Не могло.

Я открыл глаза, с тяжелой душой отставил чашку, взял изящную ложечку и медленно вонзил ее в свой Мон-Блан. Если по коричневой поверхности не совсем было понятно, почему шар решили назвать белой горой, то теперь тайна была раскрыта. Густые взбитые сливки клубились внутри пирожного влажным снегом и всем своим видом показывали, что были готовы немедленно растаять во рту. Я опустил большой кусок холодного Мон-Блана на мой раскаленный язык. Зубы слегка сжались от перепада температуры, но это не помешало моему блаженству. Снежный ком похрустел, расплавился и лавиной спустился в желудок. За ним отправился второй, а потом третий и четвертый. Краем глаза я видел, что Барон наблюдал за мной, то и дело отхлебывая шоколад из чашки, но боялся поднять на него взгляд, чтобы не быть затянутым в разговор, потому что оторваться от своего сладкого чревоугодия я никак не мог. Я ел сахар и запивал его сахаром, и ничего более прекрасного представить себе не мог.

Пока меня наконец не затошнило. Резко и настойчиво. Я подавил рык и поплотнее сжал губы. Внезапно мне вспомнился несчастный Тим Талер, продавший дьяволу смех за деньги и первым делом на голодный желудок поглотивший шикарный торт, которым его потом благополучно вырвало. Я быстро схватился за стакан с водой и выпил его залпом, твердо намеренный не пойти тем же путем.

– Все хорошо? – поинтересовался Барон.

Я прислушался к своему желудку, который до поры до времени успокоился.

– Все отлично, – улыбнулся я.

– Я вижу, что ты научился безудержно наслаждаться тем, что преподносит жизнь. Без лишних мыслей и угрызений совести. Это очень хорошо, – приподнял он свою чашку, словно чокаясь со мной.

Я отклонился на спинку стула и сложил ладони на теплом животе, набитом сокровищами, как сундук. Живот булькнул и подбросил голове мысль.

– Как вы могли быть столь уверены в том, что я не забуду вас и ваши наставления за все эти годы? – спросил я. Оказывается, мужество росло на горячем шоколаде как на дрожжах. – Семь лет – это все-таки длинный срок. Очень даже.

– А я и не был никогда уверен, – пожал Барон плечами. – Я следил за тобой. Не спрашивай как, я все равно не отвечу. И, если бы я заметил какие-то отклонения, я напомнил бы о себе. Но ты оказался на редкость стойким и упертым. Я этого не ожидал, и в этом тебе однозначно надо отдать должное.

– Значит, ваше отсутствие было практически наказанием за мою последовательность, – расстроился я. – Это нечестно!

– Нечестно, – передразнил меня Барон. – Теперь ты снова звучишь, как ребенок. А то, что тебе вообще выпало такое знакомство, – это честно? Без меня ты не только не оказался бы в Париже и не сидел на этом стуле, а вел бы среднестатистическую вялую жизнь, наполненную животными страхами.

Я задумался.

– А откуда вы знаете, чем наполнена моя жизнь? – спросил я. – Изнутри. Я понимаю, что вы можете отследить мои поступки, но откуда вы знаете, что у меня на душе? Вы же не экстрасенс.

Стоило мне выговорить последние слова, как я сразу усомнился в их достоверности.

– Actions speak louder than words[7], – ответил Барон с, естественно, британским акцентом.

– Мне кажется, мои поступки были довольно хаотичными. Поначалу я еще задумывался о них, а потом просто стал жить по заданному течению.

– И это прекрасно! – хлопнул Барон в ладони и наклонился ко мне. – Шиншиллы не думают слишком много, они делают! Помнишь?

– Помню, – ответил я недовольно. – Но, честно говоря, мне кажется, я уже превзошел уровень шиншиллы.

– Потому что ты пишешь стихи? – указал Барон на четко вырисовывавшийся блокнот в кармане моих джинсов.

Я стыдливо схватился за него, как будто пытаясь скрыть, и покраснел. Сразу же мне стало так обидно, что щеки загорелись еще сильнее.

– Да ладно тебе, – махнул рукой Барон и снова отклонился назад. – Нет тут ничего позорного. Есть нечто другое. Но поговорим об этом позже… Я скажу тебе вот что, Адам. Ты меня слушаешь?

– Да, – буркнул я в стол.

– Так, хватит дуться, – хлопнул Барон по мраморной столешнице, и взгляд мой взметнулся вверх. – Не забываем, что мы не бабы. Не забываем!

Я поглубже вдохнул и выпрямился.

– Вот так-то лучше, – кивнул Барон. – Теперь тебе придется сосредоточиться, мой юный друг. Я знаю, что чревоугодие не особо к этому располагает, но ты справишься. До сих пор ты плыл по течению, причем весьма успешно. Но теперь ты уже не ребенок… Да, знаю, я уже несколько раз утверждал обратное, но ты не ребенок. И теперь тебе нужен некий теоретический фундамент.

Я сам чувствовал, что таращусь на Барона не самым разумным взглядом.

– Угу, – выдал я.

– Что «угу»? – рассердился Барон. – Говори нормально!

– Мне нужен теоретический фундамент, – повторил я, как прилежный ученик.

– Что такое теоретический фундамент? – спросил он строго.

Я пожал плечами.

– Ладно, – вздохнул Барон. – Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя как в школе. Я хочу просто-напросто объяснить тебе, что такое время.

– Прям просто-напросто? – усомнился я.

– Не наглей! – погрозил Барон мне пальцем.

– Не буду, – вздохнул уже я. – Я внимательно слушаю.

Барон прищурился и впился в меня взглядом, читая мою душу, как книгу. Я испуганно съежился и закрылся, но он явно уже увидел все, что хотел. Мои лежавшие на деревянных ручках стула ладони вспотели, я быстро вытер их о джинсы и переместил на свои колени.

– Хорошо, – медленно начал Барон так, как начинают, когда намерены говорить долго. – Я не собираюсь читать тебе лекцию. Мне важен диалог. Так что начни ты. Расскажи мне, как тебе видится время, Адам.

– Как оно мне видится? – поднял я брови.

– Да. Ты пишешь стихи, значит, у тебя все должно быть нормально с образным мышлением. Подумай. Если время – это образ, то что это за образ?

Я отвел взгляд в глубь деловито гудевшего зала, явно не думавшего о вечных космических вопросах, и отпустил собственные мысли, открываясь летающим в воздухе идеям. Первая идея, которую удалось ухватить, была неоригинальной до безобразия, но я не хотел заставлять ждать Барона.

– Как поток, – признался я смущенно. – Река… Как-то так.

– Так я и думал, – цокнул языком Барон.

Я поник.

– Да нет, все в порядке, – поспешил взбодрить меня Барон. – Я в принципе ничего другого и не ожидал… Хотя ты преуспел в преодолении страха и в обретении свободы – что по сути одно и то же, скажу я тебе, – для тебя время все еще остается живым.

– Живым? – скривил я лицо в типичной туповатой молодежной манере, которую обычно презирал.

Но «живое время» звучало примерно как «живая рыба», и я так и представил себе, как оно бултыхается в канистре.

– Да, живое, – невозмутимо продолжил Барон. – Ты говоришь – река, поток. Он несет тебя куда-то. У него есть начало и конец, так? Или хотя бы направление.

– Ну, направление, да, – согласился я. – Разумеется.

Барон поджал губы и горестно покачал головой.

– Вот именно в этом и заключается самая главная проблема, – сказал он. – В этом «разумеется». Просто люди в своей массе не задумываются ни на секунду о таких основополагающих понятиях или явлениях, как, например, время. Они воспринимают его как данность, и все. Течет оно себе, тянет их за собой… А то, что оно тянет их в обрыв… Ну, что тут поделаешь, правильно?

– Ну, как бы да, – согласился я.

Барона передернуло.

– Так, дорогой мой, нам с тобой придется серьезно поработать над твоим лексиконом, но это потом… «Как бы да» ты оставь для тех, кто живет, как приходится, по-скотски. А мы с тобой вроде решили быть хозяевами времени, разве не так?

– Так, – ответил я и даже немного задрал подбородок, как полагалось хозяину над временем.

– Не бояться его, так?

– Так, – задрал я подборок еще выше.

– И как ты собираешься не бояться чего-то, что несет тебя неизвестно куда? Ты же полностью находишься в его власти!

Плечи мои упали вместе с подбородком.

– Не знаю, – окончательно расстроился я.

Я казался себе маленьким и глупым, почти что семилетним, а прожитые в таком старании годы стремительно катились коту под хвост. Барон заметил мое мрачнеющее настроение и решил перестать мучить меня.

– А что, если времени нет? – прошептал он торжественно. – Что, если время – или хотя бы течение времени – это иллюзия? Громадная иллюзия?

Совершенно неожиданно меня в бок кольнуло ядовитое подозрение, что Барон мог быть не в себе.

– Что значит иллюзия? – проговорил я напряженно.

– Иллюзия – это что-то, что только кажется, но…

– Я знаю, что такое иллюзия, – перебил я его нагло. – Но как может быть иллюзией нечто…

Я провел опущенной вниз ладонью твердую линию по воздуху.

– Фундаментальное? Основательное? – пришел на подмогу Барон.

Я повел плечом и склонил голову в знак частичного согласия.

– А ты знаешь, что самые умные люди, которые когда-либо жили, относились ко времени именно так? – побарабанил он пальцами по столу и вальяжно закинул ногу на ногу, явно чувствуя себя на коне. – Как к чему-то иллюзорному или, по крайней мере, лишнему. Спроси Ньютона, Эйнштейна…

– У вас висел его портрет, – вспомнил я и не смог сдержать ностальгическую улыбку.

– Правильно! – обрадовался Барон. – Он показывает язык времени! А знаешь как?

– Как? – наконец отбросил я сомнения и заинтересовался всерьез.

– Он сливает его воедино с пространством! Вот как! И получается пространство-время. Слышал о таком?

Что-то смутное заворошилось в моих мозгах.

– Вроде что-то такое нам говорили в школе, – сморщил я лоб. – Как целый кусок такой, да? Блок…

Барон щелкнул пальцами и даже слегка подпрыгнул на стуле. Я вылупил на него круглые глаза.

– Бинго! – щелкнул Барон еще раз уже почти у меня перед носом, и я слегка отпрянул. – Блок! Блок, блок, блок! Только Эйнштейн не дожил до этого понятия. А очень зря! Очень бы оно пришлось ему по душе!

Он отодвинулся от меня и театрально развел руками над своим ярко-красным глазированным тортиком, как будто показывая на сцене волшебный предмет. На тортике лежала веточка красной смородины, и Барон схватил ее двумя пальцами и нервно отбросил на блюдце. Теперь блок был безупречен.

– Так вот, смотри сюда, – заиграл Барон пальцами по воздуху над тортиком. – Это – наша вселенная.

– Сладенькая такая, не откажусь там пожить, – усмехнулся я, но Барон тут же сделал такие страшные глаза, что я поспешил отвести взгляд и запить неуместную улыбку горячим шоколадом.

– Тут, Адам, не до шуток, – процедил он. – Я пытаюсь доходчиво и наглядно донести космические истины до твоего витающего в нулевом пространстве между детством и взрослостью мозга. Так что изволь послушать внимательно.

Я никак не мог привыкнуть к граничащей с хамством прямолинейности Барона, но в очередной раз списал это на его доверительное отношение ко мне и решил не обижаться и подумать попозже о нулевом пространстве, в котором якобы находился мой мозг. Отставив чашку, я положил одну ногу на другую и обхватил колено. Такая поза представлялась мне очень взрослой, хотя и не особо комфортной. Но я застыл в ней, боясь пошевелиться, чтобы не сделать какое-нибудь несуразное движение и не выглядеть смешным. Примерно такие же ощущения у меня были, когда я затянулся первой в жизни сигаретой и изо всех сил сдерживался, чтобы не закашляться. Но Барон не обращал на мои старания никакого внимания. Внимание его было вновь поглощено тортиком-блоком и своей собственной речью.

– Так вот, ты видишь тут некий трехмерный объект, так?

– Так, – деловито кивнул я.

– Ты можешь представить себе, что это – образ вселенной? Вот в этом блоке все находится: земля, планеты, млечные пути, черные дыры… Пространство, одним словом?

– Ну да, почему нет, – пожал я плечами.

– А где тут время?

– Ну… – задумался я и слегка расслабил свою закостенелую позу. – Вокруг как-то, наверное…

– Вокруг – это как?

Забыв про взрослость, я снял ногу с ноги и придвинулся ближе к тортику.

Одну чайную ложку я положил с одного его конца, другую с другого, так что тортик стоял, как «Красная стрела» на рельсах.

– Вот время, – провел я указательным пальцем поверх конструкции слева направо.

– И вселенная катится по нему поездом, – правильно понял меня Барон.

– Ну да, наверное, так, – подтвердил я.

– Все та же река, замечаешь?

Я замечал. Но иного голова моя не выдавала, и я уже испугался, что работает она слишком медленно. Однако Барон не сердился на меня. Убрав одну ложку, он взял другую и нацелился ею на тортик, правда не той стороной.

– А теперь представь, что время – не вокруг блока, а одно из его измерений, – сказал он и осторожно проткнул тортик ложкой по диагонали.

– Одно из измерений, – повторил он многозначительным шепотом.

– Но… – сморщил я лоб, не сводя глаз с торчащего во вселенной острия.

– Но? – подбодрил меня Барон.

Я почесал подбородок, пытаясь понять, что меня смущает.

– Но проблема же в том, что тортик-то уже есть, – понял я свои сомнения. – А ложки еще нет. То есть еще не полностью. То есть… – снова запутался я и замолк.

– То есть пространство – это то, что есть целиком, а время – это то, что постоянно происходит? – пришел мне на подмогу Барон.

– Да! – с облегчением кивнул я.

– Ты хочешь сказать, что та ложка, которая лежала перед тортиком, – это будущее, которое нереально, а та, которая лежала сзади, – это прошлое. А оно реально?

– Ну… Не очень, – ответил я, чувствуя себя все больше как в школе у доски. Причем проверяли у меня не выученные уроки, а саму возможность думать. И ситуация эта, надо сказать, меня пугала. Но одновременно и завораживала.

– «Не очень» – значит «нет», – решил за меня Барон и указал сверху на тортик. – Под ним же тоже есть ложка, так? Невидимая. А это что? На чем стоит наш поезд?

– Настоящее, – выпалил я. – На настоящем.

– И оно реально?

– Да!

– Прекрасно, – потер ладони Барон и улыбнулся несколько хищно. – Скажи, Париж, это кафе – реально?

– Конечно, – не понял я даже вопроса.

– А Москва?

Ответ уже практически соскочил с моего языка, но я вовремя спохватился. Барон не задавал глупых или простых вопросов. Что-то тут было не так.

– Ты же ее не видишь сейчас, – заметил Барон мое смятение. – Как ты можешь быть уверенным в том, что она есть?

– Но я же знаю ее! Я там живу!

– Итак, назовем Москву – прошлым. Ты его знаешь, но в данный момент не видишь. Согласен?

Нехотя я кивнул.

– А теперь представь себе… скажем, Амстердам. Ты там никогда еще не был, не видел его. Но он где-то есть, и ты вполне можешь в нем оказаться рано или поздно. Амстердам реален?

– Реален, – прошептал я.

– И если Москва – это прошлое, а Париж – настоящее, то Амстердам – это…

– Будущее, – прошептал я еще тише.

– Так вот, я спрашиваю тебя еще раз, – продолжил Барон крайне довольным голосом. – От того, что ты не видишь Москвы или Амстердама и, может быть, даже никогда не видел, они становятся менее реальными?

– Нет, конечно, – внезапно встал я на дыбы. – Но как можно сравнивать пространство и время?

– А очень легко! – делано удивился Барон. – По сути, тогда и сейчас никак не отличаются от там и тут. Одно мы просто способны ощущать своими чувствами, воспринимать, а другое – нет. Но ограниченность наших чувств никак не означает, что одно менее реально, чем другое.

Я вновь уставился на пронизанный ложкой тортик.

– Но тогда, – выговорил я мучительно, – это значит, что прошлое, настоящее и будущее – все уже есть и есть именно сейчас…

– О чем и речь! – обрадовался Барон.

Я поднял руки, как бы останавливая его.

– Но нет! – встряхнул я головой. – Тогда не может быть настоящего! Не может быть никакого сейчас!

Барон встал, наклонился ко мне, взял мое лицо в ладони и чмокнул меня в лоб. Мои глаза чуть не вывалились из орбит. Такого всплеска эмоций я от самодостаточного Барона никак не ожидал.

– Не зря! – махал он, садясь обратно, указательным пальцем, словно доказывая что-то невидимому собеседнику. – Не зря я выбрал этого мальчика лопоухого!

Я с трудом поборол желание схватиться за уши.

– Ты совершенно прав, Адам, – обратился он ко мне с лучезарной улыбкой. – Его нет! Настоящего момента просто нет! Все уже есть, все уже случилось, все – блок!

– Но почему мы тогда ощущаем это по-другому? – чуть не расплакался я, сам дивясь своей внезапной эмоциональности по поводу каких-то абстрактных понятий. – Почему нам кажется, что время течет?!

– А вот это, юный мой друг, – вынул Барон ложку из тортика и слизнул с нее сливки, – уже другой вопрос!

Голова моя вдруг разболелась, и я поспешил отпить горячего шоколада, в то время как Барон наконец разрезал тортик пополам и отодвинул половинки друг от друга. Внутри у тортика было три слоя разных оттенков красного и розового, и, если бы я не был и так забит сахаром по самое горло, у меня наверняка потекли бы слюни.

– Честно говоря, Адам, сторонникам блочной вселенной глубоко наплевать на наши ощущения, – сказал Барон. – Им это просто неинтересно. И будучи солидарным с ними практически во всем, тут я тоже не мог отделаться от чувства, что какое-то объяснение все же нужно. И единственная теория, которую я могу предложить тебе… Потому что это та, которая отозвалась во мне… Хм, немного странно, но это теория человека, который отвергал видение вселенной как блока. Но тем не менее мне кажется, что одно вполне может дополнить другое.

Барон заметил мой стеклянный взгляд.

– Запутал тебя, прости, – покачал он головой. – Не столь важно. Я просто расскажу тебе о видении времени Барбура[8]. Ты умный мальчик, и я дам тебе направление, а дальше ты вполне можешь думать сам. Так вот, старый добрый Барбур говорит, что есть капсулы времени.

– Капсулы? – переспросил я машинально, хотя голова моя уже была так переполнена, что с трудом вмещала новую информацию.

Мозги мои кипели и скрипели шестернями, основательно перезагружаясь. Но Барон не знал пощады.

– Да, капсулы. – Он щелкнул пальцами. – Это один момент, одна капсула. – Он щелкнул еще раз. – Это другая. Не вторая, а именно другая! А мы их воспринимаем в определенной последовательности, потому что у нас есть память о первом щелчке, и мы сами выстраиваем связи. Сложно?

– Да, – буркнул я почти обиженно и сложил руки на груди.

– Но тем не менее постарайся! Ты можешь понять! Не думай о том, насколько долго длится одно такое мгновение, такая капсула.

– Как можно об этом не думать? – удивился я. – Вы говорите мне, что моя жизнь – это беспорядочный набор отдельных мгновений. Так хотелось бы понять, насколько все хаотично. То есть я не понимаю, – вдруг окончательно рассердился я. – Нет разницы, пошел я сначала в первый класс или в десятый, старик я или ребенок, рождаюсь я или умираю…

– Да! – вскрикнул Барон так громко, что разговоры вокруг нас затихли, и к нам обернулись, но довольно быстро снова отвернулись, отдавая дань воспитанию. Но Барону было не до окружающих людей. Столь возбужденным я не видел его еще никогда. Он вцепился в подлокотники и слегка приподнялся на стуле, готовый вспрыгнуть. – Вот именно! Ты понимаешь, какая в этом свобода, Адам?! Момент смерти – это просто один из моментов! И просто сейчас он настал, и тебе кажется, что он последний! Но на самом деле он – просто один из многих камушков в банке. И сейчас банку встряхнули, и этот камушек оказался на поверхности. Один из многих! А потом банку снова встряхнут!

– Кто? – задал я, как мне казалось, логичный вопрос. – Кто встряхнет банку?

– Не надо лишнего! – резко рассердился Барон и отмахнулся. – Не в этом суть. Не в этом!

– Хорошо, – потер я переносицу. – Но если все эти камушки, эти капсулы, никак друг с другом не связаны…

– Нет, – перебил меня сразу снова подобревший Барон. – Связаны – это не то слово. Они намного больше этого! Каждая капсула содержит в себе все прошлое и все будущее. Все! Разве это не прекрасно?

– Что значит, содержит прошлое и будущее? – покачал я головой в некоем отчаянии.

– Как пространство! Вспомни про Москву и Амстердам. Ты их не видишь, но они есть.

– То есть все есть сразу и сейчас, и в каждое мгновение, и все живо? – потер я раскрасневшиеся от умственного напряжения щеки.

– Да! – засветились глаза Барона. – Да, да, да!

– Но как это можно в себя вместить? – страдальчески обмяк я на стуле.

Барон взял ложку, пронзил ею все три слоя тортика и отправил разноцветный кусок себе в рот.

– Вот так, – усмехнулся он, проглотив свою временную капсулу.

– Но… – все не мог перестать я мучиться. – Но если все уже есть, то это же значит, что наши действия и решения не имеют никакого значения! Все уже давно решено! Так?

– Так, – кивнул Барон.

Я не был уверен, что мне нравится это представление.

– Я не уверен, что мне нравится это представление, – сказал я вслух довольно жующему очередную капсулу Барону.

– Очень даже зря, – цокнул он языком. – В этом «представлении», как ты говоришь, заключается громадная свобода.

– Да какая же?! – не на шутку возмутился я.

– Как какая? – пригвоздил меня Барон резким взглядом к стулу, и я даже вздрогнул. – Имеет ли смысл бояться того, что и так уже решено? Имеет ли смысл винить себя в чем-то? Имеет ли смысл переживать и метаться, если можно просто расслабиться и принимать эту жизнь такой, какая она есть и всегда была?

– Вы имеете в виду, что нет ответственности?

– Ответственности, – фыркнул Барон и закатил глаза. – Мне не нравится это слово, слишком оно заряжено чем-то… Морализаторским, что ли… Есть большая свобода, скажем так.

Я прикрыл веки. Меня тошнило. Часы с девятью стрелками лежали в моем кармане многотонным грузом. Мысли кипели в мозгу, как в котле, и мне срочно надо было сбавить огонь.

– Мне надо подумать обо всем этом спокойно, – открыл я глаза, моргая от возвращающегося света.

– Разумеется! – почти ласково согласился Барон, вытирая губы салфеткой.

– И еще мне надо в туалет, – добавил я.

Последнее слово я прошептал, но все еще не был уверен в том, что это предложение соответствовало высоким ожиданиям Барона, что касалось воспитанности.

– Je t’en prie[9], – махнул он рукой через плечо, очевидно указывая в сторону уборной. – Я буду ждать тебя на выходе.

Кивнув, я встал на подгибающиеся ноги и пару секунд боялся отпустить спинку стула. Внезапно все стало казаться каким-то изменившимся и далеким. Я не чувствовал твердости пола, не ощущал масштабов помещения, не мог отделить человеческих голосов от общего гула. В конце концов я глубоко вдохнул слишком теплый воздух, оттолкнулся от стула и быстро пошел по проходу. Быстро и неуверенно, словно впервые после долгого перерыва катясь с горы на лыжах. Больше надеясь на удачу, чем на собственные силы.

Когда я вышел на улицу навстречу шуму моторов и гудкам машин, Барон стоял спиной ко мне в арке и смотрел в предвечернее небо, заливающееся золотистым молоком. Еще без примесей малины, но уже в ожидании. По моим согревшимся в помещении ногам снова потянуло влажностью и прохладой, а в сознание постучались злые, как собаки, потерявшие меня учительницы. Не без труда оторвавшись от «Анжелины», я прошел к Барону и остановился в шаге от него.

– Теперь, когда мы позаботились о твоем внутреннем мире, можно приступить и к внешнему, – сказал он, не оборачиваясь. Шагнул сквозь арку к дороге и поднял руку.

– Что вы имеете в виду? – спросил я не без опаски.

Вообще-то я исходил из того, что после такой основательной душевной трепки меня отпустят в мой обшарпанный отель, который казался сейчас далеким, как сама луна. В конце концов, я не хотел слишком уж наглеть и портить нервы моим несчастным учительницам. Вернее, я скорее не хотел изводить себя, что было бы неминуемо, если бы с перепугу вызвали полицию. Придумать какую-нибудь отмазку и нагородить чушь двум не сильно сообразительным женщинам все-таки легче, чем дотошным французам с погонами. Перед Бароном затормозило такси, и он открыл заднюю дверь и наконец повернулся ко мне.

– Ты будешь там стоять, выпучив губки, и ждать, что я стану тебя уговаривать? Смотри, я не буду. Я сейчас сяду в машину и уеду. А ты как хочешь.

С этими словами он действительно сел в такси и захлопнул дверь. Мне словно дали подзатыльник. Я с такой скоростью выскочил на проезжую часть, что сразу две машины загудели, резко объезжая меня. Но мне было все равно. Меня обуревал почти животный страх, что такси с Бароном сейчас тронется и навсегда увезет его из моей жизни. Не отрывая рук от машины, как будто я смог бы ее удержать при необходимости, я оббежал вокруг, открыл вторую заднюю дверь и запрыгнул внутрь. Барон смотрел на меня с насмешкой.

– То-то, – усмехнулся он и обратился к водителю: – Au BHV, s’il vous plaît[10].

Меня вжало в черное кожаное сиденье, и машина понеслась с казавшейся тогда фантастической плавностью по дороге. Я всегда любил рассматривать местность из окон машин и поездов. В ускоренном и отдаленном режиме. Вместо отдельных кадров природные и городские ландшафты таким образом представлялись мне панорамной съемкой, которая текла через тебя без фильтров и наполняла до краев. Так и сейчас, я уткнулся лбом в холодное окно и прыгал глазами от прохожих к витринам, от ажурных решеток перед окнами к мчавшимся рядом каким-то невероятно чистым машинам, от разлетающихся голубей к переключающимся фонарям. Ничто из этого я не мог задержать, но хотя бы частично мог впитать.

Но ехать нам пришлось совсем недолго. Резко затормозив, такси остановилось у обочины перед большим угловым зданием с темным куполом. В этот раз я вышел уже осторожно и встал на тротуар, дожидаясь расплачивающегося Барона. Архитектурное богатство этого места впечатляло, но не смотреть именно на полукруглое здание с куполом было невозможно. Громадные колонны подпирали стеклянный фронт, отзеркаливающий соседние дома и свет, а флажок на шпиле купола играл на мягком ветру.

– Ville, – прочитал я на свой обезьяний манер крупную надпись на здании и прошел несколько влево, чтобы разглядеть и другие буквы. – Hôtel de ville…

Рядом со мной хлопнула дверь, и такси умчалось восвояси.

– Это отель? – обратился я к Барону.

– Нет, вот Отель-де-Виль, – указал Барон влево на здание, скорее похожее на дворец. – А это торговый дом. Ты просто не видишь первого слова. Базар. Bazar de l’hôtel de ville. Вообще-то я терпеть не могу больших торговых центров: их пошлости нет предела. Но у этого есть традиция, а я не хочу перегружать тебя элитными бутиками, поэтому…

– Вы хотите купить мне вещи? – хихикнул я некстати.

Обычно одежду мне приносила мама, и выбирать, в чем ходить, особо не приходилось. Надо было радоваться уже тому, что размер был более-менее подходящим. Так говорила мама. Так говорили все. На таком фоне пристрастию к моде было сложно развиться даже у девушек, не говоря уж обо мне.

Барон по-отцовски взял меня за плечи и кивком указал мне на себя. Я опустил взгляд и увидел то, что видел всегда. Ничего особенного. Потертые джинсы, поблекшая и бесформенная зеленая куртка, кеды на последнем издыхании. На этом последнем издыхании они, правда, находились практически с того момента, как я их получил, что внушало надежду на дальнейшие совместные месяцы или даже годы.

– В таком виде невозможно наслаждаться жизнью, ты хоть понимаешь это? – как-то грустно спросил Барон.

– Нет, – искренне удивился я. – Почему же?

– Это вот, – несколько брезгливо потрепал Барон ткань моей куртки, – не той текстуры, чтобы хранить прекрасное.

– Чтобы что? – криво улыбнулся я.

– Эх, глупый ты, – тяжело вздохнул Барон. – Ты думаешь, что одежда висит на тебе бессмысленной тряпкой в то время, как происходит жизнь? О нет… Одежда – это твоя оболочка, тот внешний слой, которым ты с этой жизнью соприкасаешься. И если этот слой никудышный, то и соприкосновение будет никудышным. Одежда, Адам, – это сокровищница, которая хранит в себе мимолетные мгновения. Она консервирует их. Впитывает в себя и хранит. Для этого нужна качественная ткань, твердая огранка, надежность… Что может хранить в себе тряпка, пахнущая пластиком, скажи мне?

На это у меня ответа не было.

– Вот видишь, – похлопал Барон меня по плечу и слегка толкнул в сторону перехода. – Вот поэтому мы идем выбирать тебе качественную оболочку. В здоровом теле – здоровый дух, как говорится. А тело не может быть здоровым, когда страдает от нацепленного на него уродства.

Просторный, ярко освещенный торговый центр настолько не имел ничего общего с базаром в моем представлении, что вообще не имел права так называться. Так мне казалось. Куда ни глянь, росли стеллажи и бросались в глаза вешалки, как расцветающие, но одновременно сдержанные бутоны, а мы плыли между ними по наполированным до зеркального блеска проходам. Мои глаза то цеплялись за какую-нибудь вещь, то вновь разбегались, хаотично мечась по незнакомой территории. Такое изобилие просто-напросто пугало меня, и представить себе, что когда-нибудь нечто подобное станет возможным в Москве, было совершенно невозможно. Еще более невозможно, чем русский аналог «Анжелины».

– Ты считаешь, что это неправильно? – заметил мой взгляд Барон.

– Почему неправильно? – оторвал я глаза от гор брюк.

– Потому что за долгие годы жизни в России тебе прочно вбили в голову, что консюмеризм – это плохо.

– Потребление? – переспросил я на всякий случай, но даже не стал дожидаться подтверждения. – Да нет, особо мне это вроде никто не вбивал в голову. Просто…

Барон ступил передо мной на эскалатор, и я прыгнул за ним, как на уходящий поезд.

– Особо вроде… – повернулся ко мне Барон, качая головой. – В мозги вбивают незаметно, Адам. Что ты там хотел сказать?

Я и сам толком не знал, что хотел сказать. Перед тем как эскалатор унес меня на следующий этаж, я сверху взглянул на расстилающиеся груды вещей, среди которых фланировали беспечные женщины.

– Просто это настолько не про нас, – решил я.

– Про нас – русских? – уточнил Барон.

Я кивнул, и мы сошли с эскалатора и ступили в очередной сверкающий проход. На этом уровне цвета были более приглушенными, там и тут виднелась деревянная отделка, а множество женщин сменилось на единицы мужчин.

– Разумеется, – задумчиво проговорил Барон себе под ноги. – Как материальное может быть про нас, русских, так? Про нас – это Достоевский, Чайковский и затянутые пояса. Все мысли о смысле жизни и ни одной о ее качестве. Вот это про нас, правда?

Мне сразу захотелось возразить, но одновременно я понял, что Барон прав. Все эти бесчисленные шмотки казались мне не только бессмысленным излишеством, но и признаком праздной поверхностности. Но стоило мне об этом подумать, как я столь же быстро осознал ущербность подобного мышления. Более того, я испугался, потому что оно выдавало мою непригодность в качестве ученика Барона, который объяснял мне не раз, что один из главных навыков – это умение наслаждаться жизнью без угрызений совести.

– Ладно, ты не виноват в грехах многих поколений, – остановился Барон перед манекеном в голубом свитере поверх белой рубашки и бежевых брюках. – Над вкусом надо работать. Кропотливо и постоянно. Над вкусом в одежде, вкусом в еде, вкусом в культуре… И все это в совокупности приведет ко вкусу к жизни. Без которого невозможно что?

– Свобода, бесстрашие? – заметался я, боясь вновь не угодить.

– Это все методы для достижения цели, – откинул Барон волосы назад и важно поднял голову. – Свобода, бесстрашие, наслаждение… Все это позволяет нам вознестись над временем. О котором мы никогда не забываем, – погрозил он мне указательным пальцем.

Я сморщил лоб:

– Но если мы никогда не забываем о времени, то оно как раз держит нас очень цепко, разве не так? Если мы живем только ради того, чтобы его побороть…

– Молчи! – вдруг налился краской Барон, и я прикусил свой болтливый язык.

– Говори, когда тебя спрашивают, а в остальном просто следуй указаниям, хорошо? – просипел Барон с вытаращенными глазами.

– Х-хорошо, – поспешил я его заверить и даже слегка попятился назад, но тут за спиной свирепствовавшего Барона нарисовался маленький худенький продавец.

– Je peux vous aider?[11] – пропел он услужливым, слишком высоким для мужчины голосочком и протер ладонью свою лысину.

– Нет! – прогремел Барон, и продавец оцепенел. – Хотя…

Злость на глазах покидала его лицо вместе с краской, так что я перестал пятиться.

– А вообще-то можете, – продолжил Барон уже по-французски, повернувшись к бедному продавцу. – Нам бы вот это, – указал он на манекен, – в размере вот этого сорванца, – указал он на меня.

– Конечно! – обрадовался продавец, смерил меня профессиональным взглядом с головы до ног и унесся к стеллажам.

– Иди в примерочную, – скомандовал мне Барон, махнув головой в сторону светящихся кабинок.

Я послушно отправился, куда велели. Мимо меня протекали пиджаки, галстуки и легкие свитера, выглядевшие дорого и в своей непринужденной элегантности очень экзотично.

– Барон, – откашлялся я, зайдя за тяжелую ткань занавески, к которой уже спешил сияющий продавец с бежевой-голубой стопкой в руках, – мне все это, конечно, очень нравится, но я совсем…

– Только не говори, что ты совсем не знаешь, куда тебе это носить, – нахмурился Барон и упер кулаки в бока.

Именно это я собирался сказать и теперь только растерянно пожал плечами.

– Мы сейчас не думаем о практичности, – отрезал Барон. – Мы думаем о прекрасном. Мне надо, чтобы ты почувствовал вкус, Адам. Вкус той жизни, которая сделает тебя королем. Ты хочешь быть королем?

– Ну конечно, – почему-то покраснел я.

– Тогда доверься мне, поменьше болтай и не сомневайся и побольше делай и наслаждайся. Договорились?

Продавец уже протягивал мне вещи, не расслабляя своей натянутой улыбки. Неловко улыбнувшись в ответ, я взял стопку и прижал ее к груди, как младенца.

– Давай меряй! – рявкнул Барон и задернул занавеску.

Из зеркала смотрел незнакомый мне молодой человек. Англичанин, как мне казалось. Из какого-нибудь элитного снобского интерната. Такой, с которым я точно не хотел бы дружить, потому что по одному виду заподозрил бы его в оттопыривании мизинца при отпивании из своей чашечки «Эрл Грея». И тем не менее я заметил, что самозабвенно поглаживаю свои кашемировые рукава и с наслаждением верчусь перед зеркалом, как выпускница перед балом.

– Ну что? Выйдешь? – властно поинтересовался Барон.

– Сейчас! – отозвался я каким-то слишком высоким голосом и нервно сглотнул.

Слишком хорош был мягкий свет, сглаживающий красные пятна и подчеркивающий скулы на моем подростковом лице, и слишком упоительны внезапно взорвавшие мой мозг фантазии о званых вечерах среди невиданных красавиц.

– Понравилось, – довольно констатировал Барон, и продавец добродушно похихикал.

С некоторым волнением я отодвинул занавеску и ступил на всеобщее обозрение. Продавец всплеснул руками и защебетал заученные фразы восторга, а Барон неожиданно застыл. Улыбка его замерла, а глаза поплыли и погрустнели, и я уже испугался, что снова чем-то не угодил, но тут он глубоко вдохнул, сморгнул наваждение и тряхнул своей белой гривой.

– Вот о чем я говорю, – проговорил он тихо. – Чем не подходящая сокровищница для незабываемых впечатлений? Тебе самому так не кажется?

Я деловито сунул руки в шелковистые карманы и расправил плечи, которые вдруг перестали казаться слишком уж хилыми.

– Кажется, – улыбнулся я уверенно.

Барон вновь обвел меня взглядом, и на глаза его уже стала ложиться дымка, но он быстро вынырнул из своих тайных дум и щелкнул пальцами.

– Мы это берем, – обратился он к продавцу, не поинтересовавшись о цене. – А ты иди смотри, чего тебе еще приглянется.

– Еще? – не поверил я своим ушам.

– А ты как думал? – в свою очередь, удивился Барон.

Внезапно мой внутренний полет обломался об одну простую мысль. Плечи мои поникли и снова превратились в хилые.

– Что же я скажу маме? – проговорил я еле слышно, ненавидя себя за эту фразу.

– Ох боже ты мой, – закатил глаза Барон. – Что он скажет маме? Действительно, что он скажет маме? Например, ничего? Как тебе такой вариант?

– Как ничего? – не понял я.

– А зачем? Объясни мне на милость, – рассердился Барон. – Тебе вроде уже не семь. Ты собирался одеться как на парад, встать перед ней и ждать похвалы или как?

– Ну, нет, – смутился я. – Но я же не могу приехать с кучей новых вещей и не объяснить, откуда их взял. Или надеть и выйти из дома как ни в чем не бывало.

– Адам! – хлопнул Барон себя ладонью по лбу. – Ты же, казалось мне, преуспел в скрывании своих внеурочных походов. Чем эти вещи отличаются от прогуливания уроков? Нельзя, что ли, хранить их там, где мама не найдет, и надевать не дома, а где-то перед самим театром или…

– Театром? – выпучил я глаза.

– Ладно, об этом потом, – вздохнул Барон. – Куда-то же надо тебе выгуливать свою обновку, чтобы к ней привыкнуть, прочувствовать ее… Но это потом. Потом… А скрыть от родителей ты что угодно можешь. Хоть слона в шкафу. Ты – точно можешь. Не смеши меня.

Я не знал, что чувствовать. Стыд или гордость. Но решил остановиться на гордости, потому что первое мне в данной ситуации виделось непродуктивным и уж точно менее приятным.

– Ну вот видишь, – заметил Барон перемену в моем выражении лица. – А теперь хоп-хоп, алези!

И, дав мне легкий дружественный подзатыльник, он подтолкнул меня к рядам пиджаков. Невольно я провел по ним пальцами, как по кроликам в зоопарке. И надо сказать, что ощущения были не менее приятными. Темная гладкая шерсть тяжелой ткани была столь насыщенной, что действительно отдавала чем-то животным. «Пиджаки, пиджаки… Зачем тебе пиджаки? Зачем?!» – назойливо стучало мне изнутри по лбу. Но неожиданно возгоревшееся желание было сильнее любого рационального довода.

Я раздвигал ряды то там, то тут, присматриваясь скорее к возникающим картинкам в моей голове, чем к самим вещам. Прогулка по темному парку, освещенному фонарями, прекрасная незнакомка, спешащая навстречу, шампанское на крыше в теплую летнюю ночь, брошенные через элегантные плечи взгляды… Я и сам толком не понимал, откуда мог набраться подобной романтики, но ничего не мог с собой поделать. Наугад отодвинув один черный пиджак от другого, я уже хотел взяться за следующий, как сердце мое кольнуло, как от удара током. Я застыл. Пиджак был не просто темным, он был самим олицетворением этого цвета. Такого густого, глубокого антрацита, какой я до сих пор видел только в недавно отгоревшем угле – еще хранившем в себе жар, но постепенно вбирающем в себя холод, – который отдавал еле уловимым серебром. И самое поразительное было то, что я не просто предался фантазиям, а ясно увидел себя в нем. Себя более взрослого, с более выраженными скулами и с более циничным взглядом. Более уверенного в себе и печального тоже. И я себе понравился. Без этой вещи мне было таким не стать.

Похолодевшими пальцами я достал пиджак вместе с вешалкой и сжал его покрепче.

– Превосходный выбор! – тут же подоспел продавец и лихо выхватил у меня объект вожделения.

Я чуть не бросился за пиджаком, но вовремя смог включить рассудок и совладать с собой.

– Паренек знает толк, не так ли? – подмигнул продавец Барону, сделал пируэт к противоположной вешалке и практически одним пальцем извлек оттуда брюки. – Вот это, – поднял он одну тонкую бровь, перекинул брюки через плечо, сделал очередной пирует и наколдовал белоснежную рубашку, воротник и манжеты которой изнутри были отделаны серебристо-серой тканью. – Как вам?

Не сразу сообразив, к кому было направлено обращение, я уставился на Барона.

– Так как тебе? – развел тот руками.

– Нравится, – сухо сглотнул я.

– Померяет, – кивнул Барон продавцу, расцветающему на глазах.

Мне даже показалось, что он не на шутку растрогался. Наверное, ему не каждый день выпадало присутствовать при перевоплощении Золушки. А именно так я себя тогда чувствовал. Обноски в примерочной были уже словно и не про меня. Про меня были дорогие костюмы в моем наступающем прямо в тот момент будущем. И даже знание о том, что в полночь карета неминуемо превратится обратно в тыкву, не могло омрачить полета моей фантазии.

Тогда я верил, что не бывает историй, повторяющихся точь-в-точь. И надо сказать, что отчасти я верил не зря.

Когда мы вышли из торгового центра, Париж уже залил теплый весенний вечер. Я был преобразившимся и уставшим, а Барон одновременно довольным и напряженным. Плотные картонные пакеты с ленточками тяжелели сладким грузом у меня в руках, и я несколько отрешенно рассматривал огни проезжающих мимо машин и манящих ресторанов. Мои мысли были настолько направлены в далекое светлое будущее, что я нисколько не думал о ближайшем. О том, например, насколько жестокой будет расправа по возвращении в отель. Или о том, как я буду объяснять мою пропажу и приобретение богатого приданого учительницам, полицейским и маме. Именно в этой последовательности.

Я просто плыл в приятном полузабвении за Бароном, машинально садился за ним в такси, мечтательно скользил глазами по реке, вдоль которой мы мчались, и так же машинально поднимался по лестнице шикарного дома, стоявшего прямо на берегу Сены. «А Барон любит воду, – подумал я тогда, ступая на обитые мягким ковром мраморные ступеньки. – Хоть и ненавидит течение».

Дверь на пятом этаже открылась еще до того, как мы успели до нее дойти, и изнутри теплый свет проложил к нам дорожку по темному коридору.

Барон зашел в квартиру первым, еле заметно кивнув вправо, и я с некоторым трепетом переступил порог. Ровно на том же месте, как и в прихожей на Котельнической набережной, столбом стоял дворецкий с часами на подносе. Сам не зная почему, я ужасно обрадовался ему и уже хотел воскликнуть что-нибудь соответствующее, как вспомнил, что даже не знаю его имени. Мой восторг поугас, и я только повторил кивок за Бароном. Дворецкий, правда, рассматривал меня, как мне показалось, с крайним интересом. Настолько крайним, насколько это позволяла его незавидная позиция.

Маленькие глаза его прыгали от стенки к моему лицу и обратно, и по плотно сжатым губам было видно, как он старается справиться с любопытством и пригвоздить взгляд к одной из картин. Я же рассматривал его совершенно открыто. Он был все так же тощ и бледен, как и семь лет тому назад, но синяки под глазами тогда мне не казались столь ярко выраженными, да и какая-то глубинная усталость лежала в морщинах вокруг его тонких губ и тянула вниз их уголки.

– Здравствуйте, – сказал я тихо.

Дворецкий покосился на меня натянутым взглядом, готовым в любой момент отскочить обратно, и решился на короткую, но добродушную улыбку.

– Прошу вас, месье, – протянул он мне поднос.

Мне было не совсем ясно, является ли такое обращение насмешкой или нет, но я решил не заострять на этом внимание. Подойдя ближе, я посмотрел на неизменно стоящие часы, которые мне теперь казались меньше, чем тогда, и осторожно плюнул на них. Эта невоспитанность все еще стоила мне некоего преодоления себя, но помимо неловкости я теперь ощутил еще и нечто новое. Какое-то надменное удовлетворение. Дворецкий провел тряпкой по часам и строго уставился вниз, а я последовал за уже исчезнувшим в глубинах квартиры Бароном.

Многое тут мне напоминало Котельническую. Высокие потолки, люстры, размах… Но я тщетно всматривался в полумрак в надежде разглядеть бабочек. Не было тут и клеток с разной живностью или особой растительности. Оставив пакеты на входе в гостиную, я прошел к дивану перед горящим ярким пламенем камином и выглянул в окно. Вернее, в практически сплошную стекольную стенку, которая перемежалась только широкими колоннами и, собственно, самим камином с вытяжкой. По черной Сене, отзеркаливающей фонари и звезды, неспешно плыли корабли, словно прогуливаясь, а по ту сторону реки возвышалось грандиозное здание со светящейся голубым стеклянной крышей, которая лежала волнами и в середине образовывала купол с высоким шпилем. Вокруг здания темнел парк, через реку перекидывался подсвеченный белый мост с золотыми статуями, а по небу прожекторы прокладывали серебристые траектории. Более неземного вида я себе на тот момент не мог вообразить. Я так и стоял с открытым ртом, пока меня наконец не окликнул давно забытый ржавый голосок.

– Бонжур-р, – прорычало у меня прямо в ухе правильным французским выговором, а острые когти погрузились в плечо.

– Виртуэлла! – рассмеялся я и недальновидно повернул голову к птице, за что сразу же больно получил клювом по носу.

– Ай! – вскрикнул я и обиженно дернул плечом. – Спасибо, я тоже рад тебя видеть!

Виртуэлла кокетливо прикусила мне мочку и упорхнула к сидевшему в кресле Барону.

– Она по тебе скучала, – умиленно сложил он руки на груди.

– То-то я и вижу, – сузил я глаза на нахальную Виртуэллу.

– А ты думал, как женщины проявляют привязанность? – хмыкнул Барон. – Это самый что ни на есть прямой способ. И лучше так, чем более изощренно и извращенно, поверь. Но об этом не сейчас… Садись!

Я послушно обошел диван, скользя ладонью по холодной коже, и сел напротив камина. Мы сидели ровно так, как семь лет тому назад в Москве, и самодельное дежавю так сильно вскружило мне голову, что я невольно тряхнул ею.

– Ты, должно быть, голодный? – заботливо поинтересовался Барон, не спуская с меня глаз.

Раньше я об этом не задумывался, но теперь понял, что действительно не отказался бы от чего-нибудь существенного. Я скромно пожал плечами.

– Нет? – поднял брови Барон. – Ну и славненько.

Я слегка опешил, но возражать не стал. Барон глазами сверлил во мне дырки.

– Адам, что ты жмешься? – спросил он наконец сердито. – Ты не умеешь ясно выражать свои желания? Тогда запомни, ты никогда и не получишь того, что хочешь. Никто не будет, как мамочка, пытаться догадаться о твоих тайных потребностях.

– Не припомню, чтобы моя мамочка занималась подобным, – буркнул я.

– Ах да, кстати, как родители? – вспомнил Барон.

– Зачем вы спрашиваете? – упрямо выпятил я нижнюю губу. – Вы же и так все обо мне знаете.

– Ну-у, все не все, – протянул Барон. – Открою тебе секрет, но я все же не экстрасенс и искусством телепатии не владею.

Я выдохнул свой внезапный воинственный настрой и расслабленно откатился к спинке дивана.

– Да никак, – сказал я старательно безразлично. – Вернее, так, как всегда.

– Разводиться не собираются? – бесцеремонно спросил Барон.

Вопрос пришелся мне глухим ударом в живот, и я на секунду перестал дышать. Разумеется, отношения моих родителей уже давно не подразумевали ничего иного, но, выговоренное вслух, это слово имело все-таки непревзойденную мощь.

– Не знаю, – отвел я глаза к мирно потрескивающему огню. – Со мной это не обсуждается.

– А знаешь почему? – не отпускал меня Барон.

– Почему? – буркнул я недовольно.

– Потому что скорее всего они сами об этом варианте всерьез не думают. Слишком уж удобно плыть по течению.

Барон пробежался пальцами по воздуху.

– Течению… Течению… Куда оно нас несет?

Злоба все-таки вскипела и выплеснулась наружу, прежде чем я смог ее остановить.

– К чему это? – бросил я Барону, нахмурившись.

– Ой, excusez-moi![12] – издевательски поднял руки Барон. – Не хотел задевать больные места. Нет, а все же… Почему они больные? Ты об этом думал?

– Почему мне неприятно думать о разводе родителей? – удивился я.

– Да! Да! – как-то театрально замахал руками Барон, спугнув Виртуэллу с подлокотника. – Тебе уже не пять, и не семь, и даже не десять. Как это тебя касается? Тебе не кажется, что тебе тоже просто приятно плыть по течению?

С такого ракурса я на проблематику нашей семейной ситуации пока не смотрел и серьезно задумался.

– Вот-вот! – подхватил Барон. – Ты взрослый человек, и пора бы стоять выше родительских неврозов, не так ли? К тому же… Не хочется тебе, конечно, об этом напоминать, но все же… Сломанные ребра – это, скажем…

– Не надо! – воскликнул я, вскинув голову. – Я понял! Понял вас… Но все же мне неясно, к чему это сейчас…

– Я просто указываю тебе на твои слабые стороны, как это подобает любому хорошему наставнику, – доверительно наклонился в мою сторону Барон. – Это необходимо. Разве ты со мной не согласен?

– Мои отношения с родителями – моя слабая сторона? – не понял я.

– А ты как думал? – делано удивился Барон. – Привязанность к разрушающим факторам – это ой какая слабая сторона.

– Разрушающие факторы?! – не верил я своим ушам. – Но я им нужен!

– Вот! – щелкнул Барон пальцами, тыча ими в меня, как пистолетом. – Ты им нужен, согласен. Еще как! А они тебе?

– Они – мои родители!

– Поправь меня, если я ошибаюсь, но ты вроде уже рожден на этот свет. На этом стоит сказать спасибо и… Хотя это, конечно, тоже еще вопрос. Стоит ли благодарить за то, что ты оказался в этой…

– Так что вы предлагаете? – перебил я его, не на шутку взбудораженный. – Плюнуть на них, как на время, и съехать под мост?

– Ну, во-первых, не под мост, – откинулся Барон на спинку кресла. – А во-вторых, зачем сразу съехать? Я просто предлагаю тебе обратить внимание на то, сколько энергии у тебя высасывают переживания за них. Все-таки ты не в ответе за своих родителей, не так ли?

Сзади что-то царапнуло мою шею, и я почувствовал пух птичьей головы.

– Садись, – похлопал я по своему плечу, и Виртуэлла переместилась на него со спинки дивана. – Только никаких кусаний!

Удивительно, но с попугаем на плече думалось лучше, чем без.

– Не в ответе, – решил я наконец. – Но я также не в ответе за своих друзей, однако хочу, чтобы им было хорошо. За них тоже нельзя переживать?

– Что значит нельзя? – всплеснул руками Барон. – Если это делает тебя счастливым, переживай сколько душе угодно. Хоть в гроб себя сведи! Но только если ты при этом способен наслаждаться жизнью. Или тем, что эта мерзавка-жизнь тебе преподносит. Ну неужели я должен все начинать сначала?

– Нет, я помню, что гедонизм – наша всевышняя ценность, – отозвался я далеким, чужим голосом.

– Я не слышу радости, – полуутвердительно-полувопросительно сказал Барон.

– Я просто не могу так быстро свыкаться со всем, что вы говорите, – признался я. – Но я хочу… Хочу верить вам. Хотя бы потому, что вижу: общепринятый подход к жизни ведет только в беспросветный мрак.

– То есть отталкиваясь от обратного, – несколько обиженно сказал Барон. – Ну что ж… Пусть будет так. Значит, первый урок, о котором я, кстати, говорил тебе уже семь лет тому назад, ты услышал. Однако еще не до конца усвоил… Я понимаю, что на это нужно чертово время. Но услышал и принял. Так?

– Что нельзя чрезмерно привязываться к людям? – переспросил я.

– Нельзя привязываться к деструктивным отношениям, – терпеливо пояснил Барон. – А деструктивные отношения надо научиться распознавать. Это не так-то и легко. Так, значит, как мы определяем уровень деструктивности?

– По тому, плохо ли мне?

– Слишком размыто.

– По тому, что я даю больше, чем получаю? Трачу слишком много энергии?

– Лучше.

– По тому, что страдаю и тем не менее боюсь их потерять?

– Бинго! – обрадовался Барон. – Излишняя привязанность при большой затрате энергии и несущественной отдаче! Страх, Адам! Видишь? Везде он проскальзывает и портит нам жизнь. А жизнь мы не должны себе портить ни при каких условиях. Это очень на руку нашему дорогому времени.

– Мне кажется, что времени на нас так же наплевать, как нам на него, – решился я на отважное предположение.

– Это ты зря так думаешь, – отмел Барон мою идею широким жестом.

Зависла пауза, густая от переваривающихся в ней мыслей. За окном ревели моторы стартующих на светофоре машин, а внутри под спокойный треск огня шуршали крылья переминающейся с ноги на ногу Виртуэллы.

– А привязанность к вещам – это нормально? – спросил я наконец. – К достижениям?

– Превосходный вопрос! – обрадовался Барон. – Я вижу, твои мозги действительно именно то, что надо! Если вкратце, то я считаю, что чрезмерная привязанность к чему-либо – это плохо. Нам же нужна свобода! Но так как именно привязанности доставляют нам на определенном уровне наслаждение, без них не обойтись. Ты любишь хорошо поесть? Значит, ты привязан к изысканной еде. Ты – гурмэ. Ты разбираешься во вкусовых тонкостях и извлекаешь из них наслаждение. Но когда эта еда тебя одолевает, ты превращаешься в гурмана, а по-нашему – в обжору. А это уже не то. Тут меняются роли контролирующего и контролируемого. Это не должно происходить ни при каких обстоятельствах! Всегда помним, что мы – хозяева себя и всего вокруг. То же самое с одеждой. Когда ты пользуешься талантом кутюрье и таким образом наслаждаешься собой и теми возможностями, которые тебе открывает дорогая, стильная одежда, ты стоишь за штурвалом и со знанием дела ведешь свой корабль. Но когда ты начинаешь спускать все свои деньги в бутиках и проводить в них большую часть дня, ты уже, к сожалению, одержим и упустил из виду цель.

– Но… – почесал я за ухом, и Виртуэлла оттолкнулась от моего плеча и улетела в глубь комнаты. – Но невозможно же относиться прямо совсем ко всему… просто, что ли? Да, просто. Ведь это то, что вы имеете в виду, так?

– Просто, – поморщился Барон. – «Просто» – это какое-то слишком невзрачное слово. Но ладно, пусть будет просто. К чему ты не можешь относиться просто, Адам?

– Ну, скажем, то же искусство…

– О-о да! – покивал Барон, и лицо его выразило всю мировую скорбь. – Искусство – это, конечно, серьезно… А знаешь, почему оно воспринимается нами с такой серьезностью? Как нечто святое?

Я покачал головой.

– Потому что через него мы пытаемся убежать от реальности, от самих себя. Оно – практически единственный наш выход. Искусство нам дано, чтобы не умереть от истины. Помнишь?

– Нет. Что я должен помнить? – насупился я, почти физически ощущая, как на мне вырастали иголки, будто на дикобразе.

– Кто это сказал? Ну? – развел руками Барон. – Ницше! А он как раз не боялся смотреть этой истине в глаза. Один из немногих.

– Кому какая истина… – пробубнил я себе под нос.

– Нет-нет-нет! – грозно помахал Барон указательным пальцем. – Не надо тут этого романтизма! Истина у нас одна, и она сурова. И лучше смотреть ей в глаза, как и времени! Рассчитывать мы можем в этом мире только на самих себя и свою свободу. Только мы можем сделать себя неприкосновенными! Трезвый взгляд и бесстрашие – это наша кольчуга, Адам! Неужели ты этого не чувствуешь? Разве ты не хочешь быть неприкосновенным?

– Хочу, – выпалил я, хотя не до конца был в этом уверен.

Что-то во мне боролось с каждым словом Барона с неистовой силой, но, так как я твердо решил довериться ему, обратного пути мне не виделось.

– Хочу, – повторил я еще раз, скорее для того, чтобы убедить самого себя, а не своего собеседника.

Барон с одновременно тяжелым и облегченным вздохом расплылся по креслу и хлопнул два раза коротко в ладоши. Тут же из темноты вынырнула миловидная девушка с подносом, на котором покачивалась карамельная жидкость в хрустальном графине, и поставила его на круглый столик рядом с креслом Барона. Налив коньяка в пузатый бокал, она сложила руки за спиной и отплыла обратно в небытие.

– Это не Магда, – заметил я, несколько разочарованно.

– Нет, это не Магда, – подтвердил Барон, жадно отпивая напиток.

– А… почему?

– Почему не Магда? – отставил он бокал обратно на столик. – Потому что нервы у Магды были не те. Не та хватка. Да и Виртуэлла ее не любила. А кто-то другой любил слишком сильно, – сердито прищурился Барон в сторону коридора. – Но не в этом суть. У тебя еще будет достаточно симпатичных девочек, не переживай.

– Да я не переживаю, – покраснел я обиженно и отвел взгляд.

– Приходят-уходят, приходят-уходят, – помаячил Барон пальцами, как стрелками метронома. – Но мы говорили о вечном, об искусстве! В общем, я надеюсь, что тебя никогда не замучают амбиции в этом плане. Слышишь меня, Адам?

– А как меня должны замучить амбиции? – спросил я в пол, хотя уже с неким ужасом подозревал, куда вел этот разговор.

– Знаешь, – взялся Барон снова за бокал и стал покачивать коньяк плавными волнами, – буквально недавно я слышал про одно интересное и в то же время идиотское – как это часто водится – исследование. Провели опрос среди не помню какого количества людей и выяснили, что на уровень счастья… Я вообще-то ненавижу это слово, но пока оставим его в покое… Так вот, на уровень счастья достаток или вид работы не имеет практически никакого влияния. Дворник ты или владелец нефтяной компании… Без разницы! А знаешь, что имеет?

– Что? – спросил я со все нарастающей опаской. – Привязанность к искусству?

Барон звучно рассмеялся, но быстро успокоился. Только смех поддержавшей его Виртуэллы раскатисто переливался по комнате еще несколько секунд.

– Нет, – сказал Барон, когда Виртуэлла затихла. – Не напрямую. Но косвенно, вполне.

– Так что же вас так рассмешило? – не понял я.

– Не важно, – нахмурился Барон. – Посмеяться нельзя, что ли? В общем, не буду ходить вокруг да около. На уровне счастья пагубно сказываются амбиции какого-либо рода. Если ты председатель нефтяной компании, но вообще-то безрезультатно мечтаешь о должности депутата в Госдуме, это сделает тебя менее счастливым, чем если бы ты был дворником без претензии. Амбиции ведут к депрессии. Вот так все просто.

– А если они удовлетворяются? – спросил я с кислой миной.

– Так не бывает. За ними всегда последуют иные амбиции. Такова уж их натура, – пожал Барон плечами и отпил большой глоток коньяка.

– Так, значит, теперь и мечтать нельзя больше? – совсем расстроился я.

– Почему же? Мечтай себе в удовольствие сколько хочешь. Только о том, что можно купить. Тут разочарований точно не будет. Захотел, помечтал, купил, – щелкнул Барон пальцами. – А амбиции всегда связаны с неизвестностью.

– Так это неинтересно тогда, – сдвинул я брови.

– А тебе интересно страдать?

Я задумался. На кону стояло многое. Очень многое.

– Нет, страдать неинтересно, – решил я наконец.

– Прекрасно, – хищно улыбнулся Барон и потер свободной рукой ту, которая держала бокал. – Тогда ты, наверное, будешь не против расстаться со своими поэтическими начинаниями?

Впервые в жизни я почувствовал, как может холодеть кровь.

– Поэтическими начинаниями? – прошептал я, нелепо обхватившись руками.

– Ну ты же пытаешься писать, – поднял Барон одну презрительную бровь.

Меня затрясло мелкой дрожью. Я точно не был готов к нападению на самое сокровенное. В последние годы я действительно то и дело писал стихи. Даже довольно регулярно и все чаще и больше. Писал, а не просто пытался писать, как мне казалось. Мне нравилось носить с собой блокнот, грустно смотреть на поднимающийся из труб дым или уносящую льдину реку и записывать перегруженные эпитетами вечные строки. При этом я, с одной стороны, воображал себя Бродским, а с другой – грел ладони о мысль, что никто, кроме меня, эти стихи никогда не увидит, как о тепло костра. Это было моей сладкой тайной, моим прибежищем. Я читал и писал довольно много, и как раз в последние месяцы мне начало казаться, что рука у меня хоть немного набивалась. Я уже не спотыкался о метрику и лексикон и мог сосредоточиться на самой идее. В целом я был доволен собой и уж точно не собирался бросать это занятие, которое виделось мне даже не увлечением, а органичной частью меня.

По всей видимости, в моих круглых глазах было столько ужаса, что Барон сам испугался.

– Нет, я же не говорю тебе, что надо вообще взять и перестать писать на месте! – поспешил он меня успокоить. – Просто разобраться со своими амбициями. И если ты не посягаешь на всемирную или хоть какую славу, в принципе можно время от времени предаваться этому безобидному развлечению. Хотя вообще-то… И тут я обязан тебя предупредить. Вообще-то это занятие не особо годится на роль безобидного развлечения. Любой человек, хоть раз взявшийся за так называемое творчество, волей-неволей начинает грезить о признании. Опасно это. Очень опасно. Если тебе прям жизни нет без поэзии, ходи на какие-нибудь выступления поэтов. Сидеть в зале и презрительно закатывать глаза в полной уверенности, что ты знаток и смог бы написать куда лучше, гораздо приятней, чем быть этим самым поэтом и получать один отказ от какого-нибудь журнала за другим. Это как с футболом! Каждый, кто смотрит на экран, мнит себя экспертом, даже если не знает, кто там бегает вдоль поля и зачем-то машет флажками. Сидишь с бутылкой пива на толстом животе и ругаешься матом, представляя себе, как ты там бегал бы по полю и забивал один гол за другим. Чем не жизнь? И не надо для этого тренироваться по восемь часов каждый чертов день.

– Но денег ты, сидя с бутылкой пива на диване, однако тоже не получишь, – вставил я.

– А вот о деньгах тебе печься не надо, Адам, – загадочно сказал Барон. – У тебя уникальная ситуация. Может, ты сам пока не осознал, какой подарок тебе преподнесла вселенная.

Моя кожа онемела. Так у меня бывало, когда совершенно невозможно было поверить в то, что происходящее со мной действительно происходило. Я словно отрывался от своей оболочки и уходил в себя, чтобы там застыть, как олень в ярком свете фар. Неужели слова Барона означали то, что они означали? Внезапно моя карета перестала превращаться обратно в тыкву. Но поверить в это было крайне сложно. Сердце мое ускоренно забилось, и я сухо сглотнул.

– Мне бы… попить, – просипел я.

– Разумеется! – спохватился Барон. – Шери! Принеси нашему юному гостю бокал лимонада и немного коньяка.

– Коньяка? – чуть не подавился я слюной.

– Да ладно тебе, – стукнул Барон кулаком по подлокотнику. – Видно, как у нас все не пьют, не пьют, потому что, как же, нельзя детям! А потом спиваются повально. С чего бы это? У французов иной и куда более правильный подход к алкоголю. Немного можно, поверь.

Я и не был особо против. Наконец мое онемение проходило, и изнутри, из живота, поднималось какое-то эйфоричское ликование, которое я еле сдерживал. Мне хотелось вспрыгнуть и рассмеяться, закружиться. Но я только растянул улыбку до ушей и заелозил на месте. Бесшумно возникшая рядом со мной Шери поставила на столик два бокала. Один полный, с пенящейся светло-лимонной жидкостью, другой с буквально двумя-тремя глотками коньяка.

– Спасибо, – сказал я, пытаясь уловить ее взгляд. – Merci.

Но девушка упорхнула так же незаметно, как и появилась, так и не подняв на меня ни разу глаз. Я схватился за стакан с лимонадом и отпил добрую половину, только под конец почувствовав, что он горький. Я бросил вопросительный взгляд Барону.

– Он должен быть таким, – понял тот сразу мою озадаченность. – Ты уже не ребенок, и надо искать свой напиток. Я подумал, что этот вполне может прийтись тебе по вкусу.

– Ну в принципе неплохо, – согласился я.

Необычная смесь сладкого, кислого и горького на самом деле давала мне почувствовать себя изысканным и взрослым, и я решительно перешел к коньяку, чтобы закрепить результат. Но стоило мне поднести бокал к губам, как едкий запах отшвырнул мою голову назад. Барон молча наблюдал за мной. Внутренне поежившись, я приступил ко второй попытке. Старательно не вдыхая запаха, я отхлебнул побольше, чтобы поскорее разделаться с коньяком, и чуть не выплюнул все обратно. Холодная жидкость жгла и кусала меня за язык и щеки, и я должен был собраться со всеми силами, чтобы проглотить ее. Коньяк проложил жгучий след по моей глотке и ударил в желудок. И тут произошло волшебство. Холод, как по взмаху волшебной палочки, превратился в жар и молниеносно распространился по всему моему телу.

В пальцах защекотало, а сидевший в животе смех наконец вырвался наружу и взорвался. Забыв про стыд, я хохотал до слез, как сумасшедший. То ли таким образом выходили напряжение и переживания этого дня, то ли это была действительно радость, не знаю. Успокоившись немного, я решительно вылил себе в рот оставшийся глоток алкоголя и облегченно выдохнул. Только сейчас я заметил, что на моих коленях сидела Виртуэлла и вопросительно смотрела мне в глаза. Я похлопал ее двумя пальцами по зеленой голове.

– Я испугал тебя? Прости.

– Виртуэллу ты, может быть, и испугал, – отозвался Барон со своего кресла. – А меня ты радуешь. Ты вполне готов к гедонизму без амбиций, ты так не считаешь?

– Гедонизму без амбиций? – прыснул я еще разок напоследок. – Звучит хорошо.

– Звучит прекрасно! – прищурился Барон. – Тебе не кажется, что это надо как-то отметить? В конце концов, мы тут определили твой жизненный путь или скорее настрой. А это происходит не каждый день, согласись. Нам нужно какое-то ритуальное действие, чтобы закрепить это событие.

– Ритуальное действие? – испугался я, невольно посмотрев на Виртуэллу.

– Нет, никого мы тут в жертву приносить не будем, – в свою очередь, рассмеялся Барон. – И уж точно не Виртуэллу. И не тебя. Не смотри на меня так. Боже ты мой… Нисколько ты меня еще не знаешь… Нет. Я предлагаю обратить внимание на твой блокнот. Чем не символическая вещь?

– Мой блокнот? – прошептал я.

Проскользнула мысль, что я скорее был готов отдать все-таки самого себя.

– Да, блокнот, – медленно и четко повторил Барон. – Что там такого, с чем невозможно расстаться? Гениальность? Или все же те самые ненужные амбиции?

Желание смеяться пропало стремительно, словно его не было и в помине.

Претендовать на гениальность было глупо и даже как-то позорно, но останавливаться на ненужности мне тоже не хотелось.

– Может, это просто дорогие воспоминания? – предложил я со слабой надеждой.

– Воспоминания могут с таким же успехом храниться в голове, – не дрогнул Барон.

– Но я читал, что память вовсе не работает, как диск, на котором что-то хранится, – уцепился я за какое-то очередное исследование. – Вспоминая что-то, мы воспроизводим событие раз за разом, заново его…

– Да знаю я, знаю, – нервно перебил меня Барон. – Не надо меня заговаривать! Что я хочу сказать, так это то, что твой блокнот с воспоминаниями – просто предлог. На самом деле, это амбиции, с которыми ты не хочешь расставаться. Но иногда надо переступать через свои страхи, чтобы развиваться. Подумай, как это красиво! Полыхающие в огне чернильные страницы!

– В огне?! – метнул я взгляд на камин и чуть не расплакался.

– А как еще?

Барон явно не знал пощады и не собирался сдавать позиции, и вместо отпора мне следовало быстро придумать другую стратегию. «Подменить, – подумал я, мечась по своей пустой голове, как по комнате в поиске аварийного выхода. – Но чем? Нет, не подходит… Умолять? Не пройдет. Просить отсрочки? Тоже. Вообще ретироваться из всей этой истории? Ни за что!» Внезапно я устал ударяться лбом в стенки и мысленно остановился, опустив руки. «В конце концов, я помню многое наизусть, а терять такой шанс из-за каких-то исписанных страниц – непростительная глупость», – решил я, вновь убеждая самого себя. Действовать надо было быстро, пока я не успел передумать.

Почти что бегом я отправился в коридор, где в одном из шикарных пакетов влажным комом лежали мои старые вещи. Из кармана джинсов я достал своего верного спутника – небольшой блокнотик в синем переплете. Сердце мое больно сжалось, и я поторопился вернуться в гостиную, чтобы не дать слабину. Я уже хотел снова сесть на диван, но Барон спокойно и одновременно властно указал на камин. Я так сильно сжал свой блокнотик, что он прогнулся и как будто издал жалобный стон, предчувствуя скорую смерть. Но мои ватные ноги сами по себе донесли меня до полыхающего пламени. Жар ударил мне в лицо, и я, как зачарованный, уставился на танцующие языки огня.

– Рассматривай это как отправную точку в новую жизнь, – тихо проговорил Барон со стороны. – Жизнь, полную наслаждений и с наибольшим контролем с твоей стороны. Без пагубных амбиций, сидящих удавом на твоей шее.

Я перевел взгляд на блокнотик и изо всех сил постарался увидеть в нем удава. Слегка блестящий переплет ловил блики огня, и никогда раньше он мне не казался более красивым. Но Барон не терпел отказов – это я прекрасно знал. На секунду зажмурившись, я уже протянул руку к пламени, но застыл. Мое сердце рвало на части. Вновь притянув блокнот к себе, я погладил его другой ладонью. И если до этого мне казалось, что я чувствую его напряжение, то теперь он словно и не сопротивлялся больше, а полностью предался моей воле.

– Где-то я читал, что рукописи не горят, – сказал я то ли Барону, то ли себе, то ли блокноту.

– Все горит, если только достаточно этого захотеть, – отрезал Барон.

– Я не уверен, что достаточно хочу этого, – простонал я.

– Так, значит, не сгорит, – прошептал он. – Чего же ты ждешь?

«Давай!» – крикнул я сам себе мысленно, набрал воздуха, как перед нырком, и приказал своей руке отпустить. Она дернулась в нелепом и нескоординированном движении, словно по пути от мозга до нее произошло короткое замыкание, но этого оказалось достаточно для того, чтобы бедный мой блокнот улетел прямо в самую середину пламени. Мгновенно огонь вгрызся в него, как собака, и начал обгладывать страницы, чернеющие на глазах. Я еле сдержал порыв выхватить его оттуда голыми руками и вместо этого покрепче обвил их вокруг себя. Две крупные слезы выкатились из моих глаз, скользнули к подбородку и упали на паркет.

– Это дым, – сказал Барон голосом, полным торжества. – Лучше отойди подальше.

Я порывисто мотнул головой. Если я уже предал своего спутника, я мог хотя бы досмотреть до конца его угасание. Избегать этой боли мне казалось верхом наглости. Барон, видимо, понял, что сейчас надо было хоть на время отпустить давление и дать мне спокойно пострадать. Так я и стоял молча, наблюдая за тем, как мои старания и переживания сгорали дотла. Я почти что ожидал увидеть вырывающихся из обугливающегося блокнота духов, похожих на Крик Мунка, но страницы догорали вполне чинно. В конце концов оставались только куски переплета, который с наслаждением скреб зубами огонь, и я силой воли вырвал себя из оцепенения и отвернулся. На противоположной стене за диваном красовался громадный черный квадрат.

– Это Малевич? – задал я, как мне казалось, умный вопрос.

– «Черный квадрат» Малевича в разы меньше, – укоризненно покосился на меня Барон. – Он был бы слишком маленьким для этой стены.

– Ну и вряд ли можно просто взять и повесить к себе в гостиную Малевича, – согласился я деловито. – Глупость сказал.

– Почему это нельзя? – встал Барон с кресла и прошел к сливающейся с обоями, с первого взгляда незаметной двери рядом с картиной. – Смотря кому. Для избранных нет ничего невозможного. А ты, – повернулся он ко мне лицом и возвел руки к потолку, – в этот круг вступил своей отвагой и решительностью. Честно говоря, не думал, что ты так быстро согласишься сжечь свою, скажем так, поэзию. Ты – молодец!

Вместо того чтобы обрадоваться похвале, я ужасно расстроился. Оказывается, Барон рассчитывал на упорство, которого я так и не проявил; это означало, что я слишком рано сдал блокнот, а этим и самого себя. «Хотя, может, так и лучше, – попытался я успокоить себя. – Быстрее с этим расправился, и все».

Барон тем временем распахнул дверь, прошел через нее и включил свет в комнате, которая тут же засверкала множеством круглых стекол. Любопытство мгновенно перебороло угрызения совести, и я поспешил вслед за своим наставником, больше не оглядываясь на камин, в котором догорали мои детские мечты.

Комната оказалась довольно небольшой и походила даже на потайную, так как в ней не было окон. Грубо говоря, в ней не было вообще ничего. Кроме часов. Бесчисленных часов всех размеров и форм. Как в музейном складе, они стояли вдоль стенок и громоздились до потолка, с которого были к тому же еще подвешены. Антикварные и современные, богато украшенные и совсем простые, наручные и вокзальные… Единственным объединяющим признаком было только то, что они все стояли. При этом стрелки были разбросаны по циферблатам в совершенно разных констелляциях. Но все они были неподвижны той глубокой неподвижностью, которая казалась вечной и непоправимой.

– Разрешите представить, – распростер Барон руки посреди своей сокровищницы, – это моя наплевательская комната!

– Наплевательская? – машинально отдернул я палец от старинного циферблата, до которого не смог не дотронуться.

– Не бойся! – совсем развеселился Барон. – Фигурально говоря. По-настоящему мы плюем только на часы у входа, прекрасно тебе знакомые.

– А… зачем? – обвел я взглядом комнату часов.

– Как – зачем? – удивился Барон. – Разве ты не ощущаешь удовлетворения? Не чувствуешь чистоты воздуха? Ты тут живой, а оно – нет!

– Оно – это время? – уточнил я.

– Естественно!

– Но время же не равнозначно часам или я ошибаюсь? – не сдержался я.

– Взялся мне тут еще поэт! – сердито поцокал языком Барон и сложил руки на груди. – С образным мышлением у нас совсем все плохо? Не зря ты, значит, жег блокнот, Адам, не зря… Ты только послушай эту тишину!

Я прислушался. Намного больше, чем окрыляющей, она казалась мне давящей, но я решил промолчать. Одной навязчивой ассоциации я, однако, скрыть не смог.

– А вам не напоминает это одного известного пирата? – хитро улыбнулся я.

– Кого-кого? – оторвался Барон от большого циферблата вокзальных часов. – Ах, этого… Во-первых, он выдуман. Во-вторых, на него тоже плевать.

Я не смог сдержать смеха.

– Ладно, – покосился на меня Барон. – Вижу, тебе пока до некоторых вещей все же надо еще расти. Вернемся сюда в другой раз. И я тебя еще научу ценить приданое.

– Приданое? – подавился я смехом.

– Ну, естественно, не в смысле женитьбы, упаси мироздание! – закатил глаза Барон. – Это я так пошутил.

Я неуверенно кивнул. Испугало меня отнюдь не представление о женитьбе, а очередной намек на то, во что я боялся даже начинать верить. Слишком высоко было бы падать в случае разочарования. Но не думать об этой возможности я определенно не мог.

Приобняв меня за плечи, Барон вывел меня с кладбища часов и запер дверь на ключ. За окном краски неба сгущались до сплошного черного, и только вода реки ловила свет фонарей и кораблей.

– Я спрашивал тебя уже раньше, но никак не среагировал на твой ответ, – перешел Барон на деловой лад. – Должно быть, ты был несколько озадачен моим поведением. Теперь я даже не буду тебя больше спрашивать. Я знаю, что ты голоден.

Только в этот момент я вспомнил, что действительно голоден до боли в животе, и положил на него ладони.

– Не бойся, я не отправлю тебя в твою безресторанную дыру без ужина, – повел Барон меня в коридор. – Тебе заказано место в лучшем… Нет, не могу сказать, что в лучшем, но для тебя наиболее эффектном ресторане Парижа.

– Для меня одного? – удивился я. – А как же вы?

– Ты мне льстишь, мальчик, – повернул он меня лицом к себе, когда мы остановились у моих пакетов. – Ты ценишь мое общество, и это многого стоит. Но я уверен, что теперь мне лучше избавить тебя от меня и моего многословия и дать, так сказать, осесть всей новой информации. В спокойных условиях.

– То есть в одиночестве?

– В одиночестве в располагающем к правильным мыслям месте, – поднял указательный палец Барон.

– И что же это за место?

– А еще ты должен научиться не задавать преждевременных вопросов, – внезапно Барона передернуло, как от вкуса лимона. – Вот оно снова, это чертово время. Тьфу! Ладно, бери свои вещи и спускайся. Внизу тебя уже ждет машина.

Я торопливо обулся, взял пакеты и прошел к двери. Дворецкий так и держал поднос с часами, но глаза его были закрыты, словно он спал. Барон недовольно откашлялся.

– Да, ваше благородие? – испуганно проснулся он, часто моргая.

– Наш дорогой гость уходит, вам стоит попрощаться на следующие… Скажем просто, надолго.

Грусть завалила меня внезапной лавиной. Я, конечно, подозревал, что следующей нашей встрече с Бароном суждено состояться не скоро, но слышать это от него самого было неожиданно больно.

– До свидания, – заставил я себя улыбнуться дворецкому.

– Au revoir, – слегка склонился тот, раскатывая букву Р на русский лад.

Большого сожаления я не наблюдал, только тщательно скрываемое любопытство.

– До свиданья, – повернулся я к стоящему посреди коридора Барону.

Мне хотелось сказать что-то важное и веское, но в голову приходили одни банальности.

– Спасибо, – прошептал я наконец.

– Пока ты не знаешь, за что благодаришь, – сложил он руки за спиной. – Смотри, может, потом еще пожалеешь. Нет! Не надо больше ничего говорить! Иди!

Я открыл дверь и ступил в темноту.

– И хорошо проверь пакеты, перед тем как выкинуть их, – услышал я напоследок. Дверь тяжело и медленно закрылась, в очередной раз отрезая меня от сказки, которую я так боялся потерять, что еле преодолел первые метры по лестнице.

За мной как будто тянулась резинка, и приходилось убеждать свои ноги, что надо идти дальше, не поддаться тяге и не сорваться обратно к двери Барона. Пройдя таким образом первый пролет, я повернулся и ударил рукой по воздуху, словно там действительно была сдерживающая резинка. И, сам того не ожидая, я почувствовал облегчение и стремглав понесся вниз, чтобы не передумать. Хотя что-то говорило мне, что, даже если бы я в истерике бился на половике перед квартирой, дверь больше не открылась бы.

На улице прямо напротив входа меня ждал черный «Роллс-Ройс». Хотя тогда я, конечно, не понял, что это за марка, а просто увидел внушающую уважение, недосягаемую для обычных смертных машину. Я подошел и заглянул в окно. Суровый коренастый водитель, очень похожий на русского, не повел и глазом в мою сторону. Но во мне с каждой минутой зарождалось все больше уверенности, и я, не задумываясь, открыл заднюю дверь, бросил пакеты на сиденье и сам нырнул в просторный салон. Стоило мне закрыть дверь, как машина тронулась и понесла меня по набережной. Быстро и плавно.

Ресторан, в который меня отправил Барон, на самом деле был кораблем.

То, что мне пора выходить, я понял только по тому, что мы остановились на сколько-то продолжительное время.

– Это… – обратился я к складке на затылке водителя, но осекся, справедливо положив, что не стоит тратить время на лишние вопросы, ответа на которые все равно не последует, и вышел к причалу.

«Роллс-Ройс» незамедлительно отплыл и смешался с потоком красных фар, и только сейчас я заметил, что стою прямо напротив светящейся Эйфелевой башни, на самом верху которой находились прожекторы, бегающие по ночному небу. Буквально пару дней тому назад мы приходили к ней днем и топтались в длиннющей очереди, чтобы попасть наверх, и тогда я не просто недооценил эту стальную громадину, а даже слегка ее невзлюбил из-за потраченного времени. Но теперь она блистала передо мной во всей своей прелести, и я понял, что смотреть на Париж надо не с Эйфелевой башни, а так, чтобы было видно ее саму.

Полюбовавшись вдоволь, я пристроился к очереди элегантных дам и статных мужчин, ждущих на деревянном трапе у пирса. При виде вечерних платьев и костюмов я было спохватился из-за своего неподобающего вида, но быстро вспомнил, что мои протертые джинсы с курткой были больше не на мне, а лежали плотно утрамбованные в пакете. Сейчас я был одет в первый выбранный Бароном комплект из бежевых брюк, белой рубашки и голубого свитера и чувствовал себя вполне уместно.

Наконец вход на корабль открыли, и очередь стала двигаться. Высунув голову из толпы, я увидел, что заходящие протягивали портье билеты, и несколько заволновался. Поспешно я стал шарить по пакетам в поисках своего, но тут очередь неожиданно быстро поднесла меня ко входу. Я испуганно уставился на скучающего портье во фраке.

– Mon… Je… – заикнулся я, но с перепугу забыл весь французский.

Портье обвел меня высокомерно-недовольным взглядом и уже открыл рот, чтобы выдать что-то явно язвительное, но вдруг его выражение лица молниеносно поменялось. Недовольство сменило трепетное возбуждение, а уставшие глаза округлились.

– Monsieur Adam, c’est vous?[13] – спросил он полушепотом.

– Oui, c’est moi[14], – облегченно отозвался я.

Французский мой стремительно возвращался. Портье засуетился, заспешил по трапу внутрь корабля, схватил проходящего мимо официанта и взволнованно зашептал ему что-то на ухо, то и дело косясь на меня. Официант выразительно поднимал брови и бросал любопытные взгляды в мою сторону, а потом тряхнул волосами, выпрямился и подошел ко мне, лучезарно улыбаясь.

– Добрый вечер, месье, – учтиво склонил он голову. – Разрешите проводить вас к вашему столику.

Уже за спиной я услышал шушуканье за подставленными ко рту ладонями и заметил, что меня это нисколько не тревожило. Легким шагом я следовал за официантом по кораблю-ресторану. Слева и справа от прохода были расставлены столы с белыми скатертями, высокими серебряными подсвечниками и небольшими аранжировками из роз цвета слоновой кости. Стены и крыша корабля состояли сплошь из стекла, так что вечерняя темнота заливалась в само помещение и разбавлялась только незначительно свечами на столах и подвешенными лампами. И как будто этой красоты не было достаточно, прозрачный зал был наполнен ненавязчивой музыкой, которую даже такой неискушенный слушатель, как я, сразу мог определить как живую. И действительно, на носу корабля я увидел площадку с роялем, за которым сидел молодой пианист с напряженным выражением лица, идущим несколько вразрез с расслабленной музыкой, которую он играл. Светлые волосы лежали волнами, а немного более темные усы с бородкой не могли скрыть напряженности уголков рта, и у меня невольно сложилось впечатление, что он глубоко презирает то, что делает.

– Voila, monsieur[15], – указал мне официант на столик в самом носу корабля, находящийся слегка отдельно от всех остальных.

Поблагодарив, я отставил пакеты и сел. Рояль был теперь справа от меня, так что я смотрел на спину пианиста, а передо мной открывался ничем не заслоненный вид на Сену и ее набережные. Я глубоко вдохнул, на секунду прикрыл глаза, а потом осмотрел стол, за которым сидел. Помимо серебряного подсвечника и белых цветов, я теперь заметил громоздящуюся гору из тарелок и приборов. Сперва я подумал, что ко мне должны еще кого-нибудь подсадить, но потом вспомнил, что в приличных местах вроде этого гостей всегда сбивают с толку подобным приемом. В животе промелькнул прекрасно знакомый страх. Полностью искоренить в себе смущение и неуместный стыд всего за один день было все же невозможно. «Хорошо, что тут меня хотя бы никто не видит», – подумал я.

Внезапно голову мою наполнило еле ощутимое кружение, и я понял, что мы отчалили. Без толчков и гудков, чинно и незаметно, как и подобало члену высокого общества. Я обернулся, чтобы еще раз взглянуть на Эйфелеву башню, провожающую нас прожекторами, а потом пробежался взглядом по лицам гостей. Все были красивыми той спокойной и богатой, практически самой собой разумеющейся красотой, которую я еще ни разу не видел в Москве. Уже намного позже я осознал разницу между красотой и дотошной ухоженностью, но тогда мне казалось, что я смотрю на полубогов Олимпа.

Они рассматривали меню или проплывающий мимо Париж, женщины самозабвенно поглаживали свои жемчуга, а мужчины вглядывались в публику в поиске знакомых. Разговаривали мало и очень тихо, поэтому ничто не мешало литься беспрерывной легкой музыке.

Отвернувшись, я взялся за меню. К небольшому ужасу, я не разобрал ни одного названия блюд, но бумага была приятно шелковистой, так что я потеребил ее еще какое-то время, а потом отставил подальше, чтобы не расстраиваться лишний раз из-за своей непросвещенности. Сзади вынырнул официант и налил мне, не спрашивая, бокал белого вина и стакан воды.

Движения его были отлаженные и доведенные до автоматизма, и мне было приятно смотреть на льющиеся струи и бутылки, которыми он почти что жонглировал. Стоило ему отойти, как я схватился за стакан воды, чтобы наконец занять себя хоть чем-то и не выглядеть не при деле. Вина я решил не касаться, чтобы не перегнуть случайно палку и не оказаться в какой-нибудь совсем непростительной ситуации. Я сам дивился своей предусмотрительности и не без гордости решил, что это верный признак окончательного взросления.

Корабль тем временем добрался до середины реки и прокладывал свой неспешный путь по центру Парижа, как по музею с монументальными экспонатами. Среди рядов домов я попытался узнать сплошные окна квартиры Барона, но было слишком темно, и я совсем не мог сосредоточить взгляд на таких деталях. Глаза мои бегали от одного берега к другому и зависали только на таких достопримечательностях, как музей Орсе по правую сторону или Лувр по левую.

«Зачем он меня сюда отправил? – подумал я. – Барон же ничего не делает без какого-то замысла».

В то, что мне якобы надо было побыть наедине, я не сильно верил, но искать, как параноику, улики злого умысла тоже не хотелось, и я был рад, когда передо мной поставили еду.

«В конце концов, может, он просто хотел меня вкусно накормить», – решил я и взялся за ложку. Передо мной красовались стакан с красно-зелеными слоями чего-то явно несладкого, корзинка с нарезанным багетом и тарелка с мясообразным нечто не слишком приглядного вида. Но, к счастью, на тот момент я был настолько голоден, что готов был съесть все, что угодно. Включая то, чего не мог распознать. Я взял прохладный стакан и погрузил в него длинную чайную ложку, а когда вынул, на ней аккуратно лежало два слоя, красный и зеленый, и меня на секунду отбросило обратно в «Анжелину» и к временным капсулам, которые с наслаждением поедал Барон. Но мне уже откровенно надоело перегружать свою голову сложными мыслями, и я поторопился отправить ложку в рот, чтобы переключить внимание на телесное и бренное. Консистенция цветного мусса была вполне приятной и таяла на языке, чего нельзя было сказать о самом овощном вкусе.

«Как перемолотый густой суп», – решил я, но безропотно опустошил весь стакан и нацелился ножом на кусок мяса грязноватого цвета. Осторожно, словно он мог ожить, я пырнул его и понял, что имею дело с паштетом.

– Не то ли ты самое пресловутое фуа-гра? – тихо спросил я паштет за неимением иного собеседника.

Как и стоило ожидать, ответа не последовало, но я и без того знал, что намерен сделать. Следующие минут двадцать я был полностью поглощен густо намазанным на багет паштетом и не допускал ни одной мысли, не касающейся пищеварения. Красоты Парижа и музыка плескались вокруг меня спокойными волнами и гладили кожу, не проникая слишком глубоко внутрь и не тревожа меня. Корабль плыл, а вместе с ним по течению плыл и я. Тогда я впервые понял, что такое расслабление, о котором вечно твердили взрослые.

Одновременно с нарисовавшимся на островке собором Парижской Богоматери принесли второе блюдо, которое я так же безропотно уничтожил, как и закуски, даже не вдумываясь, из каких ингредиентов оно состоит. Я чувствовал что-то пюреобразное и что-то хрустящее, сладковатое и острое, вязкое и зернистое. И позволял этому неопознанному сумбуру входить в меня так же, как новому мировоззрению, которое пытался донести до меня Барон. Я был открытым и пустым сосудом. Глубоким, готовым впитывать все что угодно. И чем больше я сбрасывал старое и открывался новому, тем больше эйфории испытывал.

Тем временем корабль доплыл до самой дальней точки маршрута, развернулся и отправился в обратный путь. Внутренне я уже так разошелся в своем наплевательстве на конформизм, что взялся за бокал вина, которое вообще-то не собирался трогать, и приподнял его, как бы чокаясь с собором.

От первого глотка меня отвлекло замешательство у рояля. Какая-то явно подвыпившая дамочка в красном платье выясняла что-то с официантом, пытающимся удержать ее. Пианист перестал играть и без особого любопытства наблюдал за схваткой. Дамочка говорила быстро и так же быстро махала руками, так что понять ее речь мне было сложно. Но я все же уловил, что женщина требовала предоставить ей доступ к инструменту, чтобы она могла порадовать гостей в целом, а свою подругу, у которой был день рождения, в частности. Бедный официант так старался спровадить ее и одновременно не обидеть, что покраснел до ушей.

– Да ладно вам, – крикнул кто-то из зала. – Пусть играет! Будет ужасно, мы сами скажем!

Тут же его поддержало еще несколько голосов. Официант удивленно замер и сдулся.

– Вот видите! – отпихнула его дамочка и прошла к стулу, с которого уже успел встать пианист. – Я на вас еще пожалуюсь! – погрозила она раскрасневшемуся бедняге длинным костлявым пальцем, уселась и начала бодро бить по клавишам.

Вдрызг расстроенный официант быстро стушевался, а пианист отошел с нескрываемой брезгливостью на лице. Встав по другую сторону от моего стола, молодой мужчина плотно скрестил руки на груди и стал смотреть на творческую мадам со смесью ненависти и сожаления. Я выудил из своей памяти верные французские слова и откашлялся:

– А вы красиво играли, – сказал я громко и улыбнулся.

Пианист покосился на меня, ни на сантиметр не повернув головы. Его отвратительное настроение распространялось, видимо, не только на исполняемую им музыку и на дамочку, а целиком на весь корабль. Я поник и уже было пожалел о своей выходке, как вдруг что-то в нем будто щелкнуло и переменилось. Решительно мотнув головой, он рывком отодвинул стул и сел напротив меня.

– Вы не против, если я выпью с вами? – спросил он на чистом русском и щелкнул смешному лысому официанту, стоящему несколько поодаль. – Принеси мне вина, – проговорил он по-французски полушепотом, но утрированно складывая губы вокруг каждого слога и заодно жестами показывая то, что хочет.

Официант незаметно для остальных покрутил пальцем у виска.

– Да вы, суки, мне уже второй месяц не платите ничего, – хлопнул пианист по столу, снова перейдя на русский. Впрочем, расслышать его мог только я. – Дай хоть выпить, пока эта баба забавляется!

Официант закатил глаза, очевидно уловив суть, и удалился.

– А вы русский, – обрадовался я. – Вы хорошо играли!

– На скольких языках ты еще хочешь повторить эту глупость? – отрезал пианист. – Можно же на «ты», да? Вижу, у тебя еще молоко на губах не обсохло.

– Я вам сделал что-то плохое? – обиделся я.

– Да нет, – тяжело вздохнул он. – Просто ты попал мне под руку.

Это было хотя бы честно.

– Ну и мне не очень, конечно, понятно, почему такой юный мальчуган сидит один-одинешенек на самом дорогом месте этой плавающей ярмарки тщеславия, – оглядел он меня внимательно.

– Вам не кажется, что вы слишком негативно ко всему относитесь? – спросил я. – Трудно жить с такой агрессией.

Пианист так прыснул, что дамочка за роялем вздрогнула и на пару секунду прервала свое любительское музицирование, а несколько ближайших столов обернулись к нам.

– Все в порядке, – помахал им пианист уже в явно приподнятом настроении и снова обратился ко мне: – Тебе не кажется, что говорить о тяжести жизни в твои годы и при твоей очевидной удаче не особо уместно?

Подошедший лысый официант с кислой миной налил бокал пианисту и уже хотел удалиться, как мой новый знакомый выхватил у него всю бутылку.

– Это можешь оставить, – бросил он в сторону, даже не подняв глаз, на что официант покраснел, пропыхтел что-то неразборчивое и унесся прочь, качая головой.

– А какая у меня очевидная удача? – поинтересовался я.

Пианист прищурился на меня поверх бокала и отпил большой глоток.

– Богатенькие родители? – предположил он.

– А-а, вы об этом…

– Мне просто не нравится, когда избалованные сопляки думают, что они выше и умнее всех прочих смертных.

– Послушайте, – рассердился я. – Во-первых, у меня не богатые родители, если вам так уж интересно, во-вторых, я никак не дал вам повода думать, что считаю себя лучше остальных, а в-третьих, у вас просто скверное настроение. И если вы собираетесь его и дальше выплескивать на меня, то я попрошу вас отсесть.

Пианист застыл, как разошедшийся школьник, которого отчитали. Надо сказать, что я и сам был удивлен своей уверенностью и красноречием.

– Да ладно тебе, – примирительно протянул он. – Погорячился, прости. Просто мне не понравилось, как ты настаивал на том, что я хорошо играл, и я сразу списал тебя.

– А что в этом плохого? – не понял я. – Вообще-то это был комплимент.

– Комплимент дурному вкусу, – фыркнул он, ловко разбалтывая вино в бокале. – То, что я играл, это фастфуд, понимаешь? Они тут преподносят этой так называемой элитной публике жратву класса люкс, а о слуховых рецепторах позаботиться не хотят. Не-ет, зачем? Уши можно спокойно забивать помоями.

– Ну, это вы все-таки чересчур, – смутился я. – Вполне приятная музыка была.

– Вот-вот, – поднял пианист бокал. – Вполне приятная! Гамбургер на вкус тоже ничего так.

– Хорошо, а какая музыка тогда соответствовала бы эксклюзивным блюдам?

– Ну-у, есть много хороших композиторов, – пожал он плечами. – Тут я никому не хочу навязывать своих предпочтений.

– А что сыграли бы вы сами?

Пианист задумался, смотря в золотисто-зеленоватое вино, и, наконец, судя по выражению лица, напряжение его начало спадать. Смягчившиеся черты оказались не просто точеными, а еще и объективно привлекательными.

– Рахманинова, наверное, – проговорил он. – Это чтоб взбодрить дремлющий народ. А потом можно и что-нибудь полегче. Но не эту вот лаунждребедень. А то у всех такой уровень сознания, что ничего более насыщенного они воспринимать не способны.

Я не знал, что такое лаунж, но спросить постеснялся. Судя по тому, что этим понятием он обозначил недавно им сыгранное, я умозаключил: так говорят о легкой, расслабляющей музыке, которую можно слышать и притом не слушать. О музыке, которая течет на заднем плане прозрачным ручейком.

– Но, может, слушать Рахманинова, когда пытаешься поужинать, тоже не совсем уместно? – осторожно предположил я. – А то ведь кусок багета в горле застрянет еще.

Пианист вновь обрел свой злостный прищур, и я понял, что зря посягнул на святое.

– Нет, я же не говорю, что его вообще играть не надо, – поторопился я его задобрить. – Но, может быть, его лучше играть в концертных залах?

Ноздри пианиста раздулись. Он разом отхлебнул добрых полбокала вина.

– А что, если играть в концертных залах не зовут, а? – огрызнулся он, стукнув бокалом по столу. – Что, если ты всю свою гребаную жизнь провел за набором клавишей вместо того, чтобы бегать с друзьями по двору и встречаться с девчонками, бился насмерть с конкурентами, чтобы попасть в консерваторию твоей мечты, попал, отпахал пять лет, как папа Карло, пренебрегая сном и гробя свое здоровье, а потом вышел весь такой светящийся талантом, и никому это на фиг не надо, кроме плавающих ресторанов? Что тогда? Никогда больше не играть Рахманинова? Свыкнуться навеки с лаунжем и тем, что официанты зарабатывают больше тебя?

Я слушал и все больше цепенел. Если он был готов вкратце, но основательно излить душу первому попавшемуся незнакомцу, то накипеть должно было так, что страшно себе представить.

– А… А почему гробя здоровье? – задал я первый возникший вопрос.

– А попробуй проведи несчетные часы в одной позе, напрягая одни и те же мышцы определенным усилием, – как-то нехотя объяснил он. – У музыкантов дикие проблемы с телом. Но не в этом суть… Я всегда был готов с радостью принести в жертву и здоровье, и вообще что угодно. Только бы иметь результат. А когда его нет…

Он горестно замолк и послушал бурные аплодисменты дамочке за роялем.

– Мне кажется или ей больше рады, чем мне? – сглотнул он сухо. – Ладно, не хочу жаловаться. Не в моем это стиле. Просто как-то сегодня…

И тут меня наконец осенило.

– Я знаю! – возбужденно перебил я его. – Я знаю, как вам помочь!

– А я просил мне помогать? – удивился он.

– Ладно, я знаю, в чем проблема! – замахал я руками. – Как сделать так, чтоб было лучше! Можно? Ну, можно я скажу?

– Ну, скажи, – пожал он плечами без энтузиазма.

Я набрал побольше воздуха для предстоящего откровения.

– Вам надо избавиться от амбиций! – выдал я.

– Чего? – сдвинул пианист брови.

– От амбиций! От них надо избавиться! Именно они портят людям жизнь! Это я не сам придумал, проводилось исследование…

– Ах, ну разумеется, куда нам без исследований, – закатил глаза пианист.

– Серьезно! – разнервничался я в своем рвении спасти человека. – Оказалось, что уровень счастья определяют совсем не достаток и не исходный талант, если так можно сказать. А довольство тем, что есть. А вот нереализованные амбиции – это губительно!

Пианист отвернулся к реке и молча сделал несколько глотков вина, в то время как мадам в красном платье снова колошматила по несчастному роялю.

– Это же банально до невероятности, – наконец выдал он. – В принципе само собой разумеется. Если ни к чему не стремишься, не будешь и разочарован. Чего тут такого особенного?

– Но все же вы задумались, – не сдавался я. – Значит, в вас эти нереализованные амбиции есть. И надо думать, что с ними делать, если вы не хотите постоянно ходить в плохом настроении.

– Ты что, начинающий психолог, что ли? – повернулся он снова ко мне.

– Да нет, – смутился я. – Просто так получилось, что я как раз сегодня об этом с кем-то говорил.

– Может, у тебя тогда есть и готовый рецепт по избавлению от амбиций? – спросил он с неким вызовом.

– Сжечь, – выпалил я, сам дивясь такому предложению. – Их надо просто сжигать.

– Сжечь? – выкатил глаза пианист. – То есть самому броситься в печку или как?

Воспоминание о горящем блокноте вернулось ко мне резкой болью, но я лихо отмел его.

– Нет, образно говоря, – пытался я изо всех сил сделать вид, что точно знаю, о чем говорю. – Взять символ… Ноты, например. И сжечь в камине. Или диплом… Нет, – заметил я ошалелый взгляд моего собеседника. – Диплом не надо. Он еще, глядишь, пригодится. Но ноты? Вполне!

– И ты действительно думаешь, что, если я сожгу ноты, скажем, того же Рахманинова, сразу плюну на многолетнюю кропотливую работу и отброшу амбиции? – усмехнулся пианист.

– Мне вот, кажется, помогло, – признался я. – Я сжег блокнот со своими стихами и теперь больше не пишу.

– И долго уже? – поднял он одну бровь.

– До… Довольно, – соврал я, отводя глаза.

Пианист подпер подбородок кулаком и легко побарабанил по столу длинными пальцами.

– Глупый ты, – сказал он вполне дружелюбно.

– Лучше быть глупым и счастливым, чем шибко умным и депрессивным, – парировал я.

– Не знаю…

– Не знаете? – удивился я. – Как можно хотеть быть несчастным?

– А может, в несчастье этом кроется какая-то правда, – устало пожал он плечами. – Может быть, оно более глубокое, чем легкое счастье. А за глубь надо чем-то платить…

Такой поворот мыслей мне был совершенно непонятен, и я уставился на него пустым взглядом.

– Не знаю, – вздохнул он, взял сложенную салфетку и отбросил ее на середину стола. – Вероятно, это просто самообман неудачника, и мне еще надо дорасти до безамбициозного счастливчика.

Заметив мою озадаченность, он усмехнулся, протянул руку через стол и похлопал меня по щеке.

– Ладно, не бери в голову, – встал он, допивая последние капли вина. – Может, я прибегну как-нибудь к твоему способу и сожгу на фиг свою коллекцию. Хоть частично. Или хоть что-нибудь из нее… Не подумай, что я считаю себя самым умным. Ты не по годам рассудительный. И я уверен, что у тебя-то точно все сложится так, что сжигать во имя счастья придется не многое, дружок.

Дамочка в красном раскланивалась перед роялем под бурные аплодисменты хорошо подвыпивших гостей, а стоящие на заднем плане официанты безучастно смотрели по сторонам. Корабль медленно, но уверенно пристраивался к причалу.

– Приятно было познакомиться, – приложил пианист два пальца ко лбу, как будто отдавая честь. – Желаю удачи на молодом, безоблачном пути. Может, когда-нибудь и пересечемся еще раз. Ресторанов на этом свете, в конце концов, много. Плавающих и нет…

И с этими словами он быстро растворился в поднимающейся толпе. Я резко повернулся на стуле и схватился одной рукой за спинку. Глаза мои безуспешно бегали по чужим лицам и затылкам.

– Удачи… – все же проговорил я напоследок. – Удачи.

С корабля я сошел одним из последних, так как терпеть не мог толкучек, и сразу заметил прилежно ожидающий меня черный «Роллс-Ройс». За машиной все так же переливалась огнями Эйфелева башня и отметала любые зарождающиеся мрачные мысли. Мой праздник продолжался, и я был намерен держаться за него, пока карета еще была каретой, а тыква и не намечалась.

Сев на заднее сиденье машины, я настроился ехать хоть куда. Я ощущал себя губкой, жадно впитывающей в себя любое новое впечатление, и совершенно забыл о страхе перед наказанием, да и вообще о компании, в которой прилетел в этот город. Мне казалось, что появился я тут один, неизвестно как, и что я уже был одет в красивые вещи и был тем, кем становился сейчас, по прошествии этого дня. И поэтому я немало удивился, когда водитель остановился около обшарпанного, смутно знакомого отеля.

Молчаливый водитель заглушил мотор и сложил руки под выпуклым животом. Мне явно надо было выходить. Нехотя я открыл дверь и ступил на мокрую мостовую. Наконец ко мне начала возвращаться память. Или скорее ощущение реальности стало смещаться с одного мира на другой. Барон, горячий шоколад и шикарный магазин отплывали в темноту вместе с удаляющимся «Роллс-Ройсом», а на первый план выбирались из небытия мои одноклассники, учительницы и сыреющие джинсы в пакете. Внезапно холод залез под мои рукава, и кожа покрылась мурашками. Я поежился. До сих пор я не утруждал себя мыслями о том, как объясню не только свое долгое отсутствие, но и появление больших пакетов с дорогими вещами. Да и вообще свой преображенный вид.

Я уже начал подумывать, не сбежать ли куда подальше, но дождь становился все сильнее, да и бежать мне было некуда, так что я спрятал глаза и вошел в так называемое фойе. Свет внутри отеля был тусклым, а над хаотично расставленными потертыми креслами витал туман из сигаретного дыма. Я уже думал незаметно прокрасться в номер, а потом сделать вид, что учительницы тронулись рассудком, но тут в полумраке поднялась фигура. Я застыл и покосился на нее. Разумеется, это была одна из учительниц. Та, что помладше и повспыльчивее, так что я настроился на основательную взбучку. Лицо ее выражало одновременно изумление и ярость, грудь возмущенно вздымалась и опускалась.

Но тут произошло невероятное. Сидящая рядом вторая учительница властно взяла коллегу за локоть и потянула обратно вниз. Губы ее пробормотали что-то тихое и резкое. На меня же она даже глаз не подняла. Младшая скривила губы, но обмякла и безвольно упала в кресло, после чего обе от меня отвернулись к стенке.

Я настолько опешил, что готов был ущипнуть себя, дабы понять, не снится ли мне все это, но оставил клише и просто сильно покачал головой. Ничего не изменилось. На меня все еще не орали неистовым голосом и не кидались со страшными угрозами. Учительницы действительно делали вид, что просто меня не видят. Я решительно не понимал, как мне стоило поступать в такой ситуации. Самому напрашиваться на наказание было как-то глупо, но и взять и уйти казалось не совсем уместным.

Так я потоптался немного с ноги на ногу, а потом вспомнил, что начиная с этого дня отбрасываю устаревшие образцы поведения, и нагло ушел в номер. Спиной я чувствовал их жгучие взгляды и знал, что, как только я удалюсь, они затарахтят, словно газонокосилки, обсуждая меня, но я твердо решил, что это меня не касается.

Оказавшись наконец в комнате, я поплотнее закрыл дверь, бросил пакеты на кровать и быстро разделся. С остальных кроватей за мной из тьмы следили глаза одноклассников, сверкая, как у кошек. «Неужто и эти ничего не спросят?» – подумал я, но тут кто-то откашлялся.

– Дася, где ты был? – прошептал худощавый Вася Курочкин со второго этажа.

– Гулял, – буркнул я.

– Где?

– По Парижу.

Номер затих в напряженной задумчивости.

– А почему один? – еле слышно спросил Курочкин.

– Потому что они мне надоели, – улыбнулся я.

Даже во мраке я увидел понимающе кивающие головы.

– А как они тебя не убили?

– Вот этого я сам не знаю, – признался я совершенно искренне, хотя некие подозрения у меня, естественно, уже закрались.

– Но если эти не убили, то родители точно убьют, – посочувствовал мне силуэт Петьки.

– Уже прошли те времена, когда родители могли бы меня убить, – пожал я плечами и нырнул на свое место под Курочкиным. – Наубивались уже.

Таким лихим пофигизмом я заработал уважительное молчание ребят. Я прекрасно понимал, что их распирает от любопытства, и жалел их, но еще больше, чем облегчить страдания мальчишек, мне хотелось просто побыть одному.

– Давайте как-нибудь потом поговорим, ребят, – предложил я, зная, что этого потом все равно не будет. – Спокойной ночи.

Отодвинув пакеты к стенке, я залез под одеяло и вместе с выдохом испустил облегченный стон. День этот длился как целая неделя. «А теория Барона о том, что новизна растягивает время, действительно работает», – довольно улыбнулся я сам себе. И хотя мне безумно хотелось спать, я всеми силами боролся со сном, пока не дождался хорового храпа. Тогда я сел и стал ощупывать содержимое пакетов. Завернутые в хрустящую тонкую бумагу, вещи грели мне пальцы, но я искал другое. Я и сам не знал, что ищу, и, когда наткнулся на небольшую коробку, не сразу понял, что это такое. Аккуратно достав ее, чтобы ненароком не повредить, я протянул руку к падающему через окно лунному свету и покрутил туда-сюда. На передней стороне было что-то изображено. Я прищурился.

– Да не может… – проговорил я вслух с округляющимися глазами.

Дрожащими пальцами я открыл коробочку и достал из нее содержимое. Никогда прежде я не держал в руках настоящего мобильника. Не веря глазам и пальцам, я гладил экран и клавиши, обнюхивал его со всех сторон и прикладывал к щеке, как младенца. Все было таким невообразимо маленьким и чудесным! Я опасался, что он вот-вот отрастит крылья и улетит в окно. Боясь что-то сломать, я нежно нажимал на кнопки, но экран оставался черным, и тогда я догадался, что каждый электрический прибор сперва стоит зарядить. К моему великому счастью, в коробочке оказалось и зарядное устройство. Я уже начал вспоминать, где в этой несчастной каморке видел розетку, но вовремя осознал, что привлеку слишком много ненужного внимания, и с тяжелым сердцем снова сложил все обратно.

Несмотря на усталость, в ту ночь я просыпался раз десять, проверял коробочку под подушкой и радовался, что скоро уже попаду домой, где смогу закрыться в комнате на ключ и спокойно предаться сладкому идолопоклонничеству. И, конечно же, я надеялся, что подарок этот сделан не просто так из перетекающей за края щедрости, а с целью связываться со мной почаще, чем раз в семь лет. И надежда эта так грела душу, что я не чувствовал ни промозглости комнатушки, ни скрипучего матраса, ни слишком узкой и короткой кровати, которые при иных обстоятельствах вполне могли бы напомнить мне ту самую неизбежно возникавшую тыкву.

Надо сказать, что по возвращении в Москву крикливые учительницы не особо долго продолжали игнорировать мое существование и вопиющее поведение и вполне быстро вошли в привычную для себя колею. Но тем не менее тот день в Париже никогда не упоминался и словом. Ни при каких обстоятельствах не было сделано даже малейшего намека. Естественно, время от времени в моменты задумчивости я по-прежнему замечал на себе недоумевающие взгляды, но они быстро отводились, и иногда мне казалось, что в глазах окружающих я замечаю какой-то страх. Но я старался не думать об этом слишком много, а просто радоваться: мне сошло с рук такое, за что любому другому жизнь превратили бы в каторгу. Не учителя, так заботливые родители. Мои же мама и папа о произошедшем ничего не узнали и даже не заподозрили. Это говорило о том, что они не отличались той самой заботливостью. Они не заметили ни новых вещей в шкафу, ни мобильника, который я первое время еще старательно прятал, а потом держал почти открыто. Страха во мне становилось действительно все меньше и меньше…

Удивительно, но в свои четырнадцать лет я чувствовал себя совершенно взрослым. Не тем курящим, пьющим и матерящимся взрослым, которым пытались стать мои ровесники, а именно что независимым. Не только от родителей и учителей, а от самих ровесников, да и вообще от всех на свете. Я был сам по себе, и мне было хорошо с собой. Одевшись по-парадному и легко убедив хозяина маленького магазина мужской одежды, что я старше своих лет, я начал подрабатывать.

Из магазина я часто отправлялся прямо в театр или в оперу, тратил на билеты почти всю свою зарплату. Я ходил по галереям, выискивал в кино европейские фильмы среди хлынувшего цунами голливудских картин, читал в парках… Правда, уже не поэзию. После Парижа я замуровал свои творческие вспышки в бетонный саркофаг и старался больше не играть с огнем. А поэтические сборники были для меня тем самым огнем. Вместо этого я перешел на прозу и был вполне счастлив.

Что касается Барона, так он действительно значительно увеличил свое зримое присутствие в моей жизни. Или скорее – слышимое. Примерно раз в пару месяцев он звонил мне на тот самый подаренный им мобильник и интересовался моими похождениями. Хотя я каждый раз не мог отделаться от ощущения, что он и так все заранее знает. Но слышать его голос всегда было праздником и подтверждением того, что где-то сказка жива и ждет меня. Непременно ждет.

На дни рождения он стал присылать мне по почте такие подарки, что я каждый раз все больше дивился, как такую красоту не конфисковали на какой-нибудь границе. Не буду описывать его подарки в деталях. Не в них суть. Суть, наверное, была в том, что я все больше привязывался к той красивой жизни, которая таким образом подавалась мне порционными кусочками. Не все сразу, а потихоньку, шаг за шагом. Меня приучали, как дикого зверька.

Разумеется, тогда я этого не ощущал и уж точно не делал подобных сравнений. Я просто чувствовал себя самым счастливым мальчиком на свете. Избранным. Меня ждало великое будущее, и на этом фоне меркло исключительно все. Все-все на свете. Я все больше терял страх и все больше понимал, о какой свободе говорил Барон. Я ничем не был обязан никому, кроме себя. И Барона. Но в этом для меня не было проблемы. В конце концов, я не видел его вживую уже так давно, что это позволяло мне плести свои идеализированные мифы вокруг его персоны. Ведь он не только баловал меня, но и заботился обо мне заочно так, как не смог бы никто другой. Я чувствовал его руку в любой слишком легко дававшейся затее, будь то небольшая роль в моем любимом театре или поступление на журфак МГУ. Журналистика… Я так погрузился в грезы о ней, что на время даже забыл про доктрину безамбициозности. Барон молча слушал мои оды. Наверное, потому, что понимал: пыл этот быстро угаснет. А он действительно угасал все больше с каждым курсом. С одной стороны, я радовался, что все возвращается на круги своя и что не придется расстраивать Барона. А с другой – таил в глубине души надежду, что страсть эта может еще возродиться. Как бы то ни было, новость о том, что меня посылают на какой-то международный симпозиум юных журналистов в Амстердаме, я воспринял с большим энтузиазмом. Во-первых, я уже давно не путешествовал, во-вторых, Амстердам навсегда запомнился мне недосягаемым городом будущего, а в-третьих, мне было от чего бежать в Москве. А признаться в этом Барону я никак не мог. Я только надеялся искоренить в себе эту напасть до того, как вороны накаркают ему о моих непростительных проступках. И Амстердам мне казался для этого искоренения самым подходящим местом.

21

Если до поездки я еще как-то и мог сомневаться в причастности Барона к этой затее, то по приезде в отель ясность стала предельной. Отель был не просто шикарным, он превосходил все, что я мог намечтать при самом лихом полете фантазии. Не обилием золота и неумелой помпезностью, которых я как раз достаточно насмотрелся в разбогатевшей Москве, а умелой элегантностью и безупречной подборкой цветов, тканей и живых букетов.

«Да уж, что ни говори, а великий художник дремлет в любом рядовом голландце», – думал я, рассматривая свой номер стоя, так как сидеть при такой красоте казалось неподобающим. При всей узости белого здания, расположившегося на одном из центральных каналов Амстердама, на размер номера никак нельзя было пожаловаться. Помимо широкой двухместной кровати в нем умещались круглый стеклянный стол с двумя креслами, шкаф и комод. Вся стена, выходящая к каналу, состояла практически из сплошных окон, и, рассматривая похожие здания на другом берегу, я понял, что номер мой занимал всю лицевую сторону третьего этажа. На окнах с широкими белыми рамами висели тяжелые пурпурные занавески, которые были всего на пару тонов темнее стен, но светлее фиолетового ковра. Кресла, покрывало кровати и декоративные подушки повторяли цвет занавесок, но обрамляли его золотой оправой или узорами. Ненавязчивым золотом также поблескивали ночники и висящая между белыми балками хрустальная люстра, которая тем не менее нисколько не создавала тяжелого впечатления, так как хрусталь опускался не каскадом, а отдельными крупными каплями.

Протянув руку к выключателю, я нажал холодными пальцами на одну из кнопок, но вопреки моим ожиданиям включилась не люстра, а иллюминация над окнами. Я нажал на следующую кнопку, и в этот раз зажглись небольшие фонарики рядом с ночниками, явно предназначенные для чтения. В третий раз я наконец попал на выключатель самой люстры, и тут номер засиял уже во всей своей переливающейся красе на фоне внешней серости.

Тут только я наконец разжал кулак и выпустил тяжелый чемодан из руки. Голова кружилась, но я не мог понять отчего. От перелета ли, волнения, от невозможной красоты или мягкого аромата роз, которым был залит номер. Я подошел к столу, на котором действительно стоял свежий букет, и наклонился к нему. Розовые бутоны пощекотали мой нос, и я ладонью провел по ним и по светло-зеленой траве, которой были окружены цветы. Дома я редко покупал цветы и не считал себя особым знатоком, но я был уверен, что ничего подобного еще не видел ни в одном магазине, и уж точно не у бабулек, торгующих замученными букетиками рядом с метро. Потому что невозможно было увидеть взрыв чистой гармонии и не обратить на него внимание. Тогда мне впервые пришла мысль, что цветок может быть приветом из какого-то иного, совершенного мира. Намеком на то, что такой мир существует. Но так как вдаваться слишком глубоко в поэзию мне было запрещено, я быстро выпрямился, прошел обратно к выключателям и вновь погрузил номер в относительную тусклость.

Почти с некоторым разочарованием я отметил, что он все еще божественно красив, но тяга к поэзии у меня почти прошла. Сев в одно из кресел, я достал из кармана свои девятистрелочные часы и уставился на циферблат. Часы имели свойство быстро вправлять мне мозги при любых временных помрачениях рассудка, и я прибегал к ним как к целебному эликсиру. Стрелки стояли так, как они стояли всегда, и от этого на душе становилось спокойно. К тому же Барон говорил, что наслаждаться жизнью не просто можно, а нужно при любых обстоятельствах, только если наслаждение не переходит границы. А границы я сам для себя определил как слишком глубокое осмысление красоты и трепетное переживание прекрасного. Наслаждение должно было быть потребительским, но никак не созидательным. Так я это понимал, и Барон был более чем доволен моими душевными достижениями. К тому же Барон сам поселил меня в этот отель – в чем я более ни капли не сомневался. А это означало, что ответственность за чрезмерное любование отчасти перекладывалась на него.

Я захлопнул часы и глубоко вздохнул с закрытыми глазами.

– Все нормально, – спокойно проговорил я себе вслух, в то время как вообще-то хотелось прыгать и визжать от восторга. – Ничего меньшего я и не достоин.

Поморгав, я вытер вспотевшие ладони о штаны и взял листок, лежавший рядом с букетом на столе. Бумага была плотная и настолько гладкая, что возникала потребность ее наглаживать, как животное. Я же ограничился легким пробегом кончиков пальцев по поверхности и прочитал приглашение на первую встречу молодых журналистов, ради которой я, по сути, и прилетел, даже если мысли мои теперь стремились отнюдь не к скучным залам с еще более скучными людьми. «И невыносимо скучными разговорами», – закатил я глаза, прочитав тему обсуждения:

Журналистика в горячих точках и человечность.

«Ну, сколько уже можно мусолить вопрос этой несчастной морали? Есть хоть что-нибудь, что еще не было сказано по этому поводу миллион раз?» Я уже даже заранее знал, какие фотографии будут показываться и какие случаи обсуждаться. Заранее слышал сокрушенные девичьи голоса и вечно одинаковые доводы прожженных солнцем и опытом дядечек, по большей части желающих просто похвастаться. «Хотя вроде бы в этот раз дядечек быть не должно, – вспомнил я. – Зато будет много взволнованных девушек».

Я вдруг невольно заволновался сам и коснулся кармана, в котором лежал мобильник. И хотя я зарекался не смотреть на него чаще чем раз в полчаса, пальцы сами скользнули к нему и извлекли наружу. Новых сообщений не было. Легкое всколыхнувшееся волнение сразу опало и превратилось в деланое безразличие. Автоматически я зашел в старые сообщения и перечитал парочку последних, все цепляясь за одни и те же слова и недосказанности, заполняющие пробелы. Это был не тот мобильник, который я обнаружил той давней ночью в промозглом парижском номере, имеющем общее с тем, в котором я находился сейчас, только название. Разница между той конурой и этими элегантными апартаментами была такой же существенной, как между романтическим мальчишкой в обносках, пишущим наивные стихи, и самоуверенным, обаятельно-циничным молодым мужчиной в приталенном дизайнерском костюме. Так мне, по крайней мере, казалось.

За семь лет подарок Барона успел изрядно устареть, и я предусмотрительно оставил его исключительно для звонков моего наставника. Я настолько боялся потерять с ним связь, что хранил телефон в специальном плотном футляре с сеткой, чтобы слышать звонки. Конечно, я понимал, что Барон вряд ли упустил бы меня из виду по чисто техническим причинам, но страх оставался страхом. Красивая жизнь, которую мне позволяло вести знакомство с ним, уже слишком затянула меня в свой плен, и представить себе, что я более не смогу покупать вещи итальянских модельеров или стану задумываться о том, могу ли я позволить себе очередной поход в театр или оперу, было выше моих сил. Да и не только материальные блага были важны. Вероятно, еще куда более существенную роль играл мой внутренний настрой, без которого все богатства Москвы не стоили и гроша. Я был бесстрашен и свободен. Я был именно таким, каким и подобало быть. Независимым. От чужого мнения, от сентиментальности, от излишнего чувства ответственности перед кем бы то ни было. Возможно, это прозвучит странно и отталкивающе, но я был вообще довольно независим от окружающих меня людей. Но так как я не стремился никому нравиться, кроме как Барону и самому себе, мне было и прилично наплевать, какое я производил впечатление. Меня уважали – и это было главным.

Только в последнее время мой душевный покой несколько нарушился. С одной стороны, меня тревожил такой расклад, с другой – я отчаянно не хотел, чтобы это заканчивалось. Я вздохнул, решительно сунул мобильник обратно в карман, взял приглашение с адресом и встал.

Накрапывал дождь, но я пошел пешком, вооружившись небольшой картой, которую мне дали в отеле. Каналы лежали на городе голубой паутиной, и ориентироваться по ним было очень удобно. Отсчитав три кольца и запомнив название улицы, на которую мне надо было завернуть, я положил карту во внутренний карман пальто, поднял воротник, чтобы капли не затекали за шиворот, и пошел быстрым шагом, дабы не слишком походить на туриста. Почему-то именно здесь мне ужасно не хотелось казаться туристом. Может быть, оттого, что город был не столь импозантным, как тот же Париж, а скорее каким-то модным, со всеми его маленькими галереями и запахом гашиша. Словно сделанным для такого же модного круга людей, занятых искусством или чем-то нелегальным, или и тем и другим одновременно. А турист никак не вписывался в такую тусовку. Нет. Я хотел походить на своего человека.

Но несмотря на мрачность неба и отсутствие импозантности, центр был очень живописным и даже изысканным. Узкие дома жались друг к другу не абы как, а в продуманной цветовой и архитектурной композиции, местами скрывая недостатки соседей, местами подчеркивая их красоту. На улицах не было парижской, и уж тем более московской суеты, и если кто-то и торопился, то скорее, чтобы скрыться от дождя в одной из маленьких кофеен, а не по неотложным делам.

«А что это, собственно, за неотложные дела?» – размышлял я, нахохлившись, как воробей, и снизив свой привычный темп, который сам себе задал. «Вот, мама, например… Все носится и носится, прибегает домой, запыхавшись, и в вечной фрустрации наворачивает ужин и садится перед телевизором. И все. К нему и бежала. Стоило ли бежать?»

Невольно мне вспомнилась детская сказка, в которой воры времени крали ценный ресурс у спешивших взрослых. Чем больше люди спешили, тем больше времени теряли. Я решил обсудить эту идею с Бароном при встрече. Естественно, не упоминая ее происхождения. Барон не особо ценил литературу, созданную специально для детей, так как не верил в чистосердечные намерения взрослых, тративших силы и то самое время на подобную ерунду.

Дождь становился все сильнее, а ветер порывисто хлестал по лицу, так что мне все же пришлось поторопиться. Но я решил, что непогода – очень даже уважительная причина для спешки. Пробежав последние метры, я увидел нужный номер дома и прыгнул под козырек, но все же успел обратить внимание на маски, прикрепленные над входом. Взгляд их был суров и уверенно устремлен вперед, а отсутствие зрачков откликалось во мне легким ужасом. Встряхнувшись на собачий манер, я заглянул в стеклянную дверь и нахмурился в недоумении. Передо мной явно раскинулась одна из многочисленных амстердамских картинных галерей. Только посреди главного зала были поставлены столы буквой П, за которыми уже сидели, очевидно, незнакомые друг с другом молодые люди. Кто-то незаметно рассматривал собравшихся, кто-то, немного стесняясь, знакомился с соседями, но большинство просто уставились на стены, благо было на чем остановить взгляд, или в телефоны.

Прямо напротив двери за стойкой стояла высокая женщина, которая, заметив мое замешательство, приветливо улыбнулась и дала мне знак войти.

Дверь открылась со звоном колокольчика, и я ступил в прохладное, светлое помещение.

– Добро пожаловать! – сказала женщина по-английски и с деловой улыбкой поставила галочку рядом с моим именем в лежащем перед ней списке.

– Проходите, пожалуйста, мы уже готовы начать.

Кивнув, я направился к свободному месту, по пути снимая мокрое пальто.

Что-то в ее словах меня смущало, и я никак не мог понять – что. «Имя, – догадался я наконец. – Откуда она знает, кто я?» Я повесил пальто на спинку стула и сел, натянуто улыбнувшись соседям. Украдкой я покосился на стойку. Женщина увлеченно черкала что-то на листе. «Да у тебя паранойя уже какая-то начинается!» – отругал я мысленно сам себя, тряхнул головой и осмотрел остальных присутствующих.

Нас было человек тридцать, и с виду слово «международный» в описании симпозиума себя оправдывало. Состав выглядел весьма интернационально. Хотя я далеко не все нации мог вычислить с ходу. С уверенностью я про большинство светлых типажей мог сказать только то, что они были не русские. При всей кажущейся личной продвинутости, иностранцев я в Москве встречал не так уж часто, а признаться, что до сих пор Париж оставался единственным местом вне России, в котором я успел побывать, мне было стыдно даже перед самим собой.

– Очень рад приветствовать всех вас на нашем симпозиуме! – прервал бодрый мужской голос мои мысли.

Оратор сидел в самом центре буквы П и был настолько молод и невзрачно одет, что сначала я принял его за одного из студентов. Мне стало слегка некомфортно в своем черном костюме и белой рубашке. Я уже давно привык быть одетым несравнимо лучше моих сверстников, но среди серьезных взрослых людей я обычно все же не так явно выделялся. Помрачнев, я опустил плечи и втянул голову в невольной попытке скрыться. Тем временем оратор успел представиться как один из организаторов симпозиума и выдавал одну пустую фразу на хорошем английском за другой. Студенты вежливо и, по всей видимости, искренне улыбались и кивали. Мое же настроение почему-то портилось не по минутам, а по секундам. Я тоскливо уставился в окно, в которое уже светило солнце. Может быть, переменчивость голландской погоды так влияла на мое душевное состояние.

– Как вы знаете, тема нашей сегодняшней встречи – мораль в журналистике, – выхватило мое сознание фразу из потока слов, и я повернулся к ведущему, который, несмотря на довольно молодой возраст, был совершенно лысым. – Я знаю, что все, наверное, уже устали от подобных разговоров, но мой опыт показывает, что дискуссии такого рода бывают весьма плодотворными и интересными. Особенно когда они ведутся в таком интернациональном составе. Все же взгляды могут довольно сильно отличаться от нации к нации, хотя мы, конечно, в глубине души все едины…

Я мысленно закатил глаза и отключился. Люди, изъясняющиеся шаблонными фразами, казались мне верхом банальности, и я не мог понять, как им было не скучно с самими собой. Вместо этого я пробежался глазами по фотографиям на противоположной стене и с некоторым огорчением отметил, что мне знакома каждая из них. Все они были знаменитыми примерами выполнения журналистского долга или вопиющей бесчеловечности – смотря как к этому относился зритель. Африканская девочка с поджидающим ее стервятником, зажатая в воде маленькая колумбийка, пристально смотрящая в камеру абсолютно черными всезнающими глазами, бегущие от горящего напалма вьетнамские дети – война, война, война… Были там и фотографии менее известные широкой публике, но знакомые, вероятно, любому студенту факультета журналистики по всему миру. Кадры родителей, только узнавших о гибели ребенка, или подсудимых перед исполнением смертного приговора. Заполученные, естественно, без разрешения и уж тем более без соблюдения границ частного пространства. Я зевнул.

Тем временем организатор затих и подбадривающе кивал молодому пареньку, которому выпало представляться первому. Паренек мельтешил глазами, краснел и слегка заикался от волнения. Приехал он из Германии. Я подпер рукой подбородок и вздохнул. Прямо через дорогу находились как Рейксмузеум, так и музей моего старого доброго знакомого Ван Гога, и я с большим удовольствием променял бы компанию зеленых журналистов, готовых философствовать о морали, на общество Рембрандта, Вермеера и того самого Ван Гога, давно уже все сказавших. Я вообще предпочитал общество людей искусства. Обычно мне с ними было интереснее. Радовало только то, что мероприятие должно было длиться не особо долго, а от любых внеплановых инициатив я смог бы легко отмазаться, сославшись на важную встречу. Одет я был, к счастью, более чем подходяще. Забывшись, я даже открыл карманные часы, но они стояли по своему обыкновению.

Ребята приехали практически из всех стран Европы и Америки, последняя меня нисколько не интересовала. Я вслушивался в акцент каждого, пытаясь по нему понять, насколько красив их родной язык. Когда подошла моя очередь, я быстро отделался парочкой фраз и, не дожидаясь вероятных вопросов, повернулся к следующему в ряду, чтобы меня поскорее оставили в покое. Когда тот заговорил, я выдохнул и облегченно вновь предался своим мыслям. А мысли эти кружились по большей части вокруг искусства и культурных мероприятий, и я знал, что если первое – а вернее, чрезмерное в него погружение – Барон не особо приветствовал, то второе всегда приходилось по душе. Он радовался, когда я рассказывал ему, куда меня пригласили, с кем я там познакомился, что ел и пил, и, конечно, что на мне было надето. Трудно было поверить в то, что мы действительно не виделись уже целых семь лет. Все-таки, несмотря на это, его присутствие в моей жизни было вполне ощутимо. Я думал о том, где и когда он мог бы меня поджидать, и раз за разом приходил к выводу, что абсолютно везде и в любой момент. Так как я не сомневался, что слежка за мной велась непрестанно и он просто выжидал правильное время. Если в первые пять лет нашего знакомства я не осознавал проводимый надо мной мониторинг, то после Парижа чувствовал его постоянно.

Надо сказать, что сначала такое беспрерывное наблюдение несколько напрягало меня, хотя и сопровождалось выгодами разного рода. Но через пару лет я почти что перестал замечать его. Я перестал оглядываться на следующие за мной машины и стаи ворон, перестал выискивать камеры в новых помещениях и ловить слишком длинные взгляды попутчиков в метро. Это не означало, что я перестал замечать слежку. Это означало, что я просто перестал ею тяготиться. Пока Барон не владел телепатией и пока мои мысли принадлежали только мне, я был вполне доволен.

Время от времени я вслушивался в разгоревшуюся дискуссию и реплики остальных участников, которые мне казались не особо глубокомысленными. Грубо говоря, все сходились на том, что сволочью быть не надо. А вот тонкую границу между профессионализмом и сволочностью еще стоило определить. Особо рьяно выступала одна хрупкая девушка из Прибалтики. Длинные пряди ее темно-русых волос выбились из косы, и она слегка потряхивала головой, чтобы отбросить их от лица.

– Знаете, что мне кажется чуть ли не самым чудовищным в этой истории? – говорила она возбужденно. – Тот момент, когда корреспондент вспоминает свою собственную дочь и плачет. Понимаете, он плачет не по умирающему ребенку перед ним, а из-за своего ребенка, у которого в тот момент все прекрасно!

Речь шла как раз о той маленькой африканской девочке, умирающей от голода, сразу понял я. Молодой фотограф, Кевин Картер, сфотографировал ее вместе с поджидающим ее смерти стервятником в Судане. По словам самого Картера, настраивая объектив, он ждал где-то двадцать минут, чтобы стервятник расправил крылья. Именно таким ему виделся идеальный кадр. Стервятник не сделал ему такого одолжения. А девочка на тот момент передумала умирать, встала и пошла шаткими невесомыми шагами дальше – неизвестно куда. Тогда-то Картер и всплакнул, вспомнив, что дома у него тоже имеется девочка аналогичного возраста, только с совсем не аналогичным весом. Несмотря на неоперативность стервятника, кадр получил Пулитцеровскую премию и обеспечил Картеру всемирную славу. И скорую смерть. Всего в тридцать три года фотограф прицепил к выхлопной трубе своей машины шланг, провел его в салон, закрылся и включил двигатель. Разумеется, всемирное сообщество тогда облегченно решило, что вот она, расправа за ту неоказанную помощь африканской девочке. В конце концов, совсем рядом был лагерь ЮНЕСКО, и особых жертв от фотографа не требовалось. Просто взять ребенка и донести пару сотен метров. И хотя в предсмертном письме Картер ссылался в первую очередь на отсутствие денег, а не на замучившую его совесть, я также не мог отделаться от мысли, что какие-то поступки оставляли настолько глубокие следы в человеческой психике, что действовали как бомбы замедленного действия. Можно было прогнать память о них из своего сознания, но подсознание обмануть было невозможно. В этой истории мне было жалко всех. И девочку, и Картера, и стервятника, невольно послужившего прототипом зла, хотя виновными в катастрофической ситуации в Африке были совсем иные и куда менее мифические силы.

– Я уверена, что именно в этой реакции и кроется разгадка якобы нерешаемой проблемы, о которой мы говорим, – продолжала упорствовать девушка. – Почему он ждет? Почему он не относит девочку в лагерь? Потому что он зверь? Он не человек? Ведь у каждого человека должно что-то дрогнуть на уровне инстинкта, когда он видит умирающего ребенка, или нет? А вот именно что нет! Эмоции у него проявляются только тогда, когда он вспоминает свою дочь. Это ему понятно. А исхудавшая черная девочка – вне его контекста. Она перед ним, перед его носом, но она вне его контекста. Да и что я прицепилась к Картеру? Она вне нашего контекста! И он не несет ее в лагерь не потому, что ему лень. А потому, что ему это просто тупо не приходит в голову. Он не может плакать об этом ребенке. Реальном и настоящем. Потому что для него он реальный и настоящий только в рамках его профессиональной деятельности. И мысль о том, что он может вмешаться в ход событий, которые он документирует со стороны, ему совершенно чужда. В каком-то смысле он профессионал до мозга костей, не так ли? Он не зверь. В своем контексте – он человек. А на работе – профессионал. И меня поражает то, насколько мы можем это разделять.

– Ты хочешь сказать, что у всех профессиональных журналистов шизофрения? – незлобно подколол ее рыжий парень с веснушками, и галерея наполнилась веселым смехом.

Но девушка не смеялась.

– Я хочу сказать, что это парадокс, о котором мы почему-то не особо задумываемся, – серьезно парировала она. – Как мы можем быть одним человеком в одном контексте и другим – в другом? Может быть, это и есть шизофрения. Может быть, те, кому поставлен этот диагноз, просто острее ощущают этот парадокс.

– То есть все шизофреники – журналисты? – не мог угомониться рыжий парень.

– А я не считаю, что этот парадокс свойствен исключительно журналистам, – никак не поддавалась шуткам девушка. – Уж не говоря о врачах, судьях, учителях… Даже теоретические профессии! Возьмем физику…

Только я наконец заинтересованно прислушался, как лысый организатор похлопал в ладоши.

– Так, давайте все же не будем отходить слишком далеко от нашей темы! – проголосил он над поднявшимся гулом голосов и посмотрел на часы. – К тому же я вижу, что время наше иссякло. Единственное… Мне все же хотелось бы хоть раз за сегодняшнюю встречу услышать голос нашего русского друга.

По спине моей пробежал водопад ледяной воды. Обрадовавшись концу мучений, я уже внутренне засобирался идти и такого удара ниже пояса никак не ожидал. Весь зал молча уставился на меня.

– Что вы думаете о нашем обсуждении? – спросил организатор. – В двух словах буквально. Результат или человек? Пулитцеровская премия или, возможно, спасенная жизнь?

Мне не нравился его взгляд. Или мне просто казалось, или он действительно смотрел на меня иначе, чем на других. С каким-то напряженным интересом и опаской.

– Репортажи о звездных свадьбах и разводах, – улыбнулся я лукаво. – И деньги, и никаких терзаний.

Зал вновь рассмеялся. Когда собиралось достаточное количество людей, хватало всего намека на шутку, чтобы вызвать бурную реакцию. Только организатор вытянул губы в тонкую улыбку, кивнул и стал записывать что-то в блокнот. Вокруг меня все дружно вставали и надевали куртки.

– Предлагаю переместиться теперь в неплохое кафе поблизости! – крикнул поверх голов инициативный рыжий паренек, и множество голосов одобрительно подхватили эту идею.

Я же накинул пальто на плечи, поднес телефон к уху, делая вид, что срочно кому-то звоню, и поскорее сбежал к вожделенному уединению.

Только пройдя пару сотен метров и отняв мобильник от уха, я увидел, что на него пришло сообщение. Нервно сглотнув, я буквально впился в него, пытаясь с первого взгляда рассмотреть все ключевые слова. К счастью, я остался доволен общим смыслом, расслабился и уже спокойно перечитал незамысловатые предложения раз пять. Настроение сделало резкий скачок вверх, и я не смог подавить улыбки, растягивающей мои цинично сжатые губы. Я решил ответить попозже, чтобы не создавать впечатления отчаяния, сунул мобильник в карман и пошел быстрым шагом к музеям. Там и тут виднелись голубые кусочки неба сквозь прорывы в плотном сером полотне, но дождь тем не менее нерешительно покапывал на мое лицо. Под ногами на мостовой блестели желтые листья, но что-то подсказывало мне, что погода не баловала голландцев даже летом.

Я уже начал радоваться, что скоро скроюсь от промозглости в залах с комфортной температурой, неизменной в любое время года. Однако и у первого, и у второго музея тянулись невероятные очереди, а стоять в очередях уже давно не входило в мои привычки. Я разумно предположил, что попаду туда иначе, и отправился куда глаза глядят по амстердамским улочкам. Карта смиренно ожидала своего звездного часа в заднем кармане брюк, но я не собирался тревожить ее раньше времени. Помимо того что я любил гулять по неопределенным маршрутам, этот город создавал впечатление, что в нем вообще непросто заблудиться. Или, по крайней мере, заблудиться напрочь. Как оказалось, системно проложенные каналы служили прекрасным ориентиром. Я заметил, что рядом с таким количеством воды стало легко дышать. Каналы словно проветривали город, как вентиляционная система, и каждый раз, выныривая из закрытой улицы на мост, я невольно делал глубокий вдох свежего и одновременно слегка затхлого воздуха. Как ни крути, отовсюду я чувствовал легкую нотку болота, которая мне, впрочем, ничуть не мешала. Я только отметил, что тут у меня появилась нешуточная тяга к морепродуктам, и быстро перестали казаться странными киоски, в которых продавали селедку как мороженое или картошку фри. Но уличные перекусы не входили в мои привычки, так что я старался не упустить по дороге какой-нибудь рыбный ресторан.

Меня уже давно ничуть не смущало одиночество. Наоборот. Я так привык к компании исключительно себя и своих мыслей, что посторонняя болтовня неизбежно наскучивала и даже выводила из себя. В театрах и на концертах я радовался тому, что не приходится реагировать на восторги или негодования соседа, отрываясь от музыки; в музеях – тому, что можно проводить ровно столько времени перед картиной или в очередном зале, сколько хочешь, не больше и не меньше; а в ресторанах – что не надо ждать неспешного выбора спутника или, упаси боже, делиться. Нет, мне было более чем комфортно с самим собой. И за один этот навык я до глубины души был благодарен Барону. Потому что я ни капли не сомневался в том, что без его жизненных наставлений я был бы так же зависим от чужого общества и мнения, как и все остальные.

Купив на углу кофе в бумажном стаканчике, я ступил в небольшой сквер.

Я заметил, что площадей в Амстердаме практически нет, что, несомненно, связано с плотной сеткой каналов, и подумал, что именно поэтому я никак не ощущал этот город как мегаполис. Все тут казалось камерным и полуспящим, и я буквально чувствовал, как московское напряжение вытекало из меня в каналы тонкими струйками.

На перепутье двух дорог справа от меня стояла маленькая невзрачная церквушка, но двери ее были настежь открыты, а на стене рядом со входом висел пестрый плакат. Сделав первый глоток кофе, обжегший мне губы, язык и небо, я направился к зданию. Небо заметно загустело и нависало над церквушкой тяжелым свинцом. Тем ярче на фоне старых кирпичей церкви светилась афиша. Я обхватил покрепче горячий стакан и пробежался глазами по объявленным концертам. Голландского я никогда не учил, но знаний английского оказалось вполне достаточно, чтобы понять суть. Как раз в вечер того дня должен был состояться концерт гитарной музыки, и я заинтригованно заглянул в открытые двери. Спинками ко мне стройными рядами стояли черные стулья, а там, где предполагался алтарь, звукотехники прокладывали кабели. На задней стене висел довольно большой, очень протестантский в своей намеренной невзрачности крест, который выглядел не совсем уместным.

Заметив маячащую тень в дверях, звукотехники повернулись ко мне и улыбнулись вопросительно-вежливыми улыбками, за которыми трудно было заподозрить недовольство, которое я тем не менее отчетливо почувствовал. Я улыбнулся в ответ, кивнул и попятился назад. Посреди сквера я остановился и всмотрелся в тонкий крест на маленьком треугольном куполе. Сперва мне показалось, что на нем петух, и я нахмурился. Почему-то думалось, что петухи бывают только на католических храмах, а я очень нетерпимо относился к любым пробелам в своих знаниях. Но тут петух повел крылом, и я понял, что это просто ворона уселась на удобное местечко. От облегчения я даже усмехнулся, но внезапно резко осекся.

Дело было не в самой вороне, а в стукнувшей меня по голове назойливой уверенности, что на меня пристально смотрят два острых глаза. Как шпаги. Порыв ветра засвистел у меня в ушах, с земли с карканьем взмыли в воздух птицы, я повернулся на каблуках, так что пальто описало полукруг подолом, и увидел его.

Барон сидел на лавочке напротив церкви, закинув ногу на ногу, а одну руку на спинку, и держал в другой серебряный наконечник палки в виде головы ворона. Если раньше мне казалось, что волосы Барона совершенно седые, то теперь я понял, что при наших первых встречах в них еще было немало оттенков серого. Сейчас же они действительно стали полностью белыми. При этом лицо его выглядело достаточно свежим. Сам он заметно похудел, что подчеркивал приталенный клетчатый костюм из бежево-оливкового твида.

Барон смотрел на меня серьезными темными глазами, и я даже испугался, так как в моем воспоминании они были совсем иными. Мороз начал расползаться по моему быстро забившемуся сердцу, и пальцы сжали картон так сильно, что он прогнулся.

Но тут Барон улыбнулся своей спокойной улыбкой, поднял густые брови, встал и подошел ко мне. Палка при каждом шаге глухо стучала по мостовой, отзываясь эхом в моей вздрагивающей груди. Его тяжелая ладонь опустилась на мое плечо, он сосредоточенно и прищурившись всмотрелся в мои черты, и тут глаза его посветлели и широко открылись.

– Адам, – произнес он тихо, и я был готов поклясться, что таким радостным я не видел его еще никогда.

– А в этот раз вы действительно похудели, Барон, – ухмыльнулся я лукаво.

– Засранец, – коснулся он моей щеки костяшками холодных пальцев. – Зато ты выглядишь превосходно. Лучше, чем я ожидал.

– Но вы же наверняка видели меня, – удивился я. – Ни за что не поверю, что у вас нет хотя бы моих фотографий.

– Ты думаешь, что у меня прямо штаб-квартира КГБ? – шагнул он от меня и натянул на старческие кисти кожаные перчатки.

– Ну, нечто подобное, – признался я.

– Ладно, – отмахнулся Барон. – Конечно, я видел твои фотографии. Но видеть кого-то вблизи – это все же совсем другое. Или ты со мной не согласен?

– Согласен, – кивнул я с растягивающейся все шире улыбкой.

До этого момента я и сам толком не понимал, что по-настоящему скучал по Барону. В Москве казалось, что мне вполне хватало его устных и письменных наставлений и, естественно, материальной поддержки. Но теперь я чувствовал, что в какой-то мере он за эти долгие годы заменил мне отца, который отсутствовал в моей жизни либо визуально, либо мысленно. Или и то и другое одновременно. По большому счету отсутствие отца было настолько явным, что его более-менее неожиданная кончина показалась вполне логичной. Я даже почти никогда не вспоминал о том, что у меня когда-то был отец и что теперь его больше нет. А если и вспоминал, то без каких-либо эмоций – так, как вспоминают, например, расписание трамвая. Но тогда мне почему-то показалось, что Барону надо обязательно об этом сообщить.

– Мой папа умер, – выкрикнул я сквозь сильный порыв ветра, метнувший мои волосы на глаза.

Барон дождался, пока ветер утихнет, и кивнул:

– Я знаю. Прими мои соболезнования.

Я покачал головой:

– Спасибо, но мне не надо.

– Я тебе вообще-то не помидоры на рынке предлагаю, – усмехнулся Барон. – И нести их тебе словно тяжелый пакет тоже не придется. Так что уж будь добр, прими.

– Хорошо, – пожал я плечами. – Но я не грущу. Я просто хотел поставить вас в известность.

Барон вздохнул, положил мне ладонь меж лопаток и повел прочь со сквера. Кофе при каждом шаге бултыхался в стакане.

– Адам-Адам, – побарабанил он пальцами по моей спине. – То ты считаешь меня всеведущим, то думаешь, что я мог упустить такую существенную деталь в твоей жизни. Нет… Ты сказал мне об этом, потому что глубоко в душе ты переживаешь и коришь себя за эти переживания. Потому что я говорю, что надо быть самодостаточным и избегать связей, от потери которых тебе будет больно. И ты решил, что лучшая защита – это нападение, и выдал сразу самое наболевшее. Так?

Честно говоря, я не задумывался о своей мотивации, но объяснение Барона показалось мне вполне правдоподобным. Наверное, где-то глубоко-глубоко действительно таилась скорбь, на которую я не обращал внимания. Сложно было общаться с человеком, который понимал тебя лучше, чем ты себя. Я нехотя согласился, и мы прошли несколько шагов молча, перед тем как он отпустил меня и заговорил снова.

– Знаешь, я не ожидаю от тебя невозможного, – сказал он, поглаживая усы. – Ты не робот. Да и я не робот. К сожалению, невозможно нажать на кнопку и отключить в себе ненужные чувства. У тебя умер отец. Привязанность к родителям есть у каждого, как ни крути. Какими бы никудышными они ни были. И это как раз та привязанность, которая появляется изначально и бездумно. Это практически инстинкт. А с инстинктами, как известно, сложно бороться. И знаешь, мне кажется, лучше признать, что ты переживаешь, и некоторое время вдоволь напереживаться, а дальше уже идти свободным шагом. А то потом еще угрызения совести выпрыгнут из-за какого-нибудь угла и загрызут. Они такие. Они могут.

Я облегченно выдохнул и отпил глоток уже не столь горячего кофе. Густая и приятно горькая жидкость сбежала по горлу и пробила комок чуть выше солнечного сплетения. Все же Барон умел не только запутать, а еще и разрешить проблемы, о существовании которых я еще не догадывался. Мои напряженные плечи опустились, и я заметно выпрямился.

– А как мама? – поинтересовался Барон.

– Да никак. Они же за несколько лет до этого уже развелись, а потому я не думаю, что для нее это было слишком тяжелым ударом. Ну, ужаснулась… За меня якобы сильно беспокоилась. Но скорее из чувства долга. Она же сама видела, насколько мы друг другу были «нужны». Просто нашелся повод выплеснуть эмоции и вдоволь поплакать, мне кажется.

– Тоже хорошее дело, – вставил Барон.

– Да, наверное, ей это нужно было, – согласился я. – А то в телике, вон, постоянные страсти-мордасти, а у нее тишь да гладь. Она даже по поводу развода нисколько не переживала. Да оно и понятно. Что страдать, когда внутреннее состояние просто перетекло во внешнее действие. Если только из-за реакции общества, соседей. Но ей все равно было. Нам всем было все равно… А вот смерть – это да. Хороший повод, чтоб наконец выплакаться.

– А ты? – всмотрелся Барон со стороны в мое лицо. – По твоим напряженным скулам и поджатым губам я вижу, что выплакиваешься ты нечасто.

Я машинально отвернулся, чтобы спрятаться от слишком пристального взгляда, но затем, наоборот, быстро заставил себя смотреть на Барона.

– Так же, как и вы, – парировал я с улыбкой.

– Я просто уже прошел этот этап, – стукнул Барон палкой по мостовой. – Мне уже не приходится держать свои чувства за поводья, как лошадей. Я довел их до полной гармонии с моими убеждениями. А у тебя еще есть противоречие между головой, – он тукнул пальцем мне в висок, – и сердцем, – он ткнул меня в грудь. – Но это не страшно. Все преодолимо, – подмигнул он мне.

Невольно я вспомнил еще об одном навязчивом противоречии между головой и сердцем, и плечи мои снова напряглись. Поспешно я отвел глаза на мостовую, чтобы они ничего не выдали.

– Адам… – как-то слишком доверительно начал Барон, и я так испугался, что он заведет речь о том самом сокровенном, что решил лучше выдать другую мучающую меня идею, чтобы отвести Барона от главной добычи, как волка от зайчонка.

– Барон! – перебил я его взволнованно. – Я не хотел сразу кидаться к вам с такими тяжелыми вопросами, но чувствую, что не могу больше терпеть… Я… Я делаю все, как вы говорите. Я плюю на время, как могу. Пытаюсь ни к чему и ни к кому не привязываться, чтобы не ограничивать свою свободу. И я… Нет, я действительно чувствую себя свободным! Но в то же время… В то же время меня не покидает ощущение, что у меня раздвоение личности. Шизофрения какая-то… Что я веду двойную жизнь. Вернее, не веду ее вообще. Нет, не вообще…

Барон остановился и развернул меня к себе, таким образом заставив замолчать. На лице его лежала тревога.

– Адам, успокойся, – сказал он тихо, но повелительно. – Что за суета? Я вижу, что тебя что-то мучает. Но ты уж сначала соберись, а потом изложи свои мысли четко и структурированно.

Я бегал глазами справа и слева от лица Барона, боясь посмотреть на него прямо, как нашаливший ребенок. Прохожие обходили нас, не ругаясь и, кажется, вовсе не замечая, а по рельсам со звоном проплывал симпатичный старомодный трамвай. Структура напрочь отсутствовала в моих мыслях, и я на пару секунд прикрыл веки, чтобы переключить внимание со внешнего на внутреннее. Как ни странно, даже такого короткого уединения оказалось достаточно, чтобы увидеть картину, вполне подходяще символизирующую мои ощущения.

– Давайте пойдем дальше, – попросил я Барона, открыв глаза, и, не дожидаясь согласия, продолжил путь.

Мой наставник не стал противиться такому своеволию и покорно последовал за мной.

– Кажется, моя проблема заключается в том, что я никак не могу склеить в себе две части, – проговорил я, напряженно всматриваясь в стаканчик с кофе. – Вся ваша… наша теория о времени… Вы же не против того, что я так ее назову? Теорией?

– Вообще-то, против, – хмуро отозвался Барон. – Но пока продолжай.

– В общем, наша теория – это как будто стена, – провел я рукой рядом с собой, изображая стену. – Высоченная стена, на фоне которой происходит какое-то движение. На стене этой написано «Времени нет». Но перед ней-то тем не менее происходит движение. Люди бегают, влюбляются, ссорятся, опаздывают на поезда, выносят мусор, в конце концов. А движение возможно только во времени. То есть на стене написано, что времени нет, но перед этой стеной стоят часы и спокойно себе тикают. И бегающие люди не смотрят на эту стену, они вообще ее не замечают. И только я стою как вкопанный и боюсь отвести от нее глаза. Смотрю на нее и твержу про себя: «Времени нет, времени нет…», – в то время как рядом со мной идут стрелки часов. И получается, хочу я того или нет, время все равно выедает краску из моих волос и несет меня известно куда, даже если я отрицаю его существование.

Я так разнервничался, впервые озвучивая эти мысли, что голос мой начал слегка дрожать, отчего я смутился и еще больше занервничал.

– То есть ты пришел к извечной проблеме взаимодействия статичного и динамичного миров, – сухо подытожил Барон.

– Что? – не понял я, но потом смутно припомнил уроки физики. – Статичный – это фон и законы, а динамичный – это тот, который можно измерить?

– Так точно, – похлопал меня по спине Барон, как прилежного ученика. – И если уж тебе интересна взаимосвязь, то динамичный мир никак не влияет на статичный, в то время как статичный на динамичный влияет очень сильно. Нет, он не просто влияет, он создает основу, без которой ничего и не было бы. И если опаздывающие на поезда и выносящие мусор люди о нем не задумываются, это вовсе не значит, что они свободны от его воздействия. Солнце, Адам, заходит за этой стеной и погружает мир во тьму. А холод и тьму все мы прекрасно ощущаем, даже если не видим стены. Поэтому я все же за то, чтобы быть в курсе происходящего, а не жить слепым кротом в своей норе.

Серое небо над нами все загустевало и уже приобретало оттенок, за которым можно было заподозрить не надвигающийся дождь, а близящуюся ночь. Мы затихли и молча шли вдоль светящихся заманчивых витрин. Но мне сейчас было не до плотских утех.

– А что там за стеной? – спросил я наконец. – Куда заходит солнце?

Барона прямо передернуло.

– За стеной? За стеной?! – воскликнул он грозно и даже слегка замахнулся на меня тростью. – Что еще может быть за стеной? Ничего, конечно! Что это за глупые вопросы?!

Я в растерянности отпрянул, хотя понимал, что Барон вряд ли отлупит меня посреди Амстердама.

– Но вы же сами сказали, что солнце заходит за…

– Это ведь образ, черт подери! – пристукнул Барон тростью по мостовой, и я обрадовался, что не по моей ноге. – Надо же было на скорую руку подыграть твоему поэтическому воображению!

Слово «поэтическому» в его устах прозвучало как оскорбление.

– То есть стена – это самоцель? – рискнул я задать очередной вопрос. – Наша цель – это раствориться в стене? Слиться с ней?

– О, боже, – закатил глаза Барон. – Зря я из тебя выгонял поэзию, теперь, вижу, ты стал философом. Слиться со стеной… А чего ты, собственно, хочешь? Бегать со всеми остальными и страдать?

– Ну, страдать я, конечно, не очень хочу, – пожал я плечами, выкинул чашку в урну и сунул руки в карманы пальто, пряча их от расплывающегося по воздуху льда. – А вы, Барон. Чего, собственно, хотите вы?

– Ты совсем обнаглел? – удивился Барон.

– Да нет, – немного испугался я. – Мне действительно интересно…

– Ну уж точно я не хочу барахтаться в этом грязном, так называемом динамичном мире, – резко перебил меня Барон. – Он мне неинтересен, понимаешь? Пока он настолько несовершенен, он мне не интересен. Слишком много тут падшего, уродливого и… нелогичного. Нет красоты! Красота бывает только в экспериментах, если уж мы говорим о физике. Но ты же, надеюсь, понимаешь, что экспериментальная физика не изучает этот мир во всей его целостности?

Я не мог сказать, что понимал это, и поэтому предпочел мудро промолчать.

– Физики отделяют, вырезают из него нужную им часть, помещают ее в коробочку и в тепличных условиях ставят свои эксперименты, – фыркнул Барон, не обращая внимания на недоумение в моих глазах. – Они пытаются изучить свободный мир в априори несвободных условиях. И что из этого получается? Они видят картину мира? О нет. То, что нам доступно, это изучение всего нескольких степеней свободы.

Меня по затылку как будто ударили поленом. Я остановился.

– Несколько степеней свободы, – прошептал я с округляющимися глазами.

Вообще-то я привык к тому, что слова и их комбинации могли производить на меня совершенно невероятное, чисто физическое впечатление. Но такого сильного взрыва я не испытывал уже давно. В голове моей закружились мысли, как птицы, и понеслись кругом, а обещание, что в конце их полета что-то сложится, щелкнет и мне откроется истина, защекотало в животе.

– Да, – с некоторым подозрением покосился на меня Барон. – Всего несколько степеней свободы. А теперь… – Он взял меня за плечо и довольно сильно встряхнул. – Теперь я предлагаю дать отдохнуть перегревшемуся мозгу. И как это сделать наиболее эффективно? Адам! – встряхнул он меня еще раз. – Очнись! Как, а?

– Как? – глупо поморгал я, медленно приходя в себя.

Только сейчас я заметил, что мы оказались на одной из небольших площадей, обрамленной домами с острыми крышами и равномерными четырехугольными окнами, которыми они, как паучьими многочисленными глазами, наблюдали за похождениями жителей и приезжих. Несмотря на промозглую погоду, за столиками перед кафе сидели люди, набросив на ноги пледы, и пили дымящиеся напитки, а среди тонконогих деревьев, торчащих из асфальта, прогуливались голуби.

Барон широким жестом указал на белое здание в стиле арт-нуво, напротив которого мы стояли. На первом этаже, по всей видимости, располагался ресторан морепродуктов. Я невольно обрадовался.

– Перегревшийся разум лучше всего охлаждать посредством телесных наслаждений, – подсказал Барон и подтолкнул меня ко входу.

Ресторан не претендовал на шикарность, но искрился продуманной до мелочей стильностью. Выдержанный в белых тонах интерьер подчеркивали мраморные колонны и бар, светло-серый пол и ярко-голубая подсветка открытых холодильников с морепродуктами. Красные лобстеры, перламутровые устрицы и переливающиеся дорады лежали на рассыпчатом льду и отсутствием запаха на все помещение гордо заявляли о своей свежести. В открытой кухне быстро, но несуетливо орудовали ножами повара в высоких колпаках, а расслабленные посетители наблюдали за ними, попивая белое вино из бокалов.

Мы сели за один из угловых столиков, так как еще превыше хорошей еды Барон ценил уединение, и я глубоко вдохнул прохладный воздух. На русский манер я обычно любил теплые помещения, но здесь некий морозец показался вполне уместным. Я потянулся к меню.

– Можешь не открывать, – остановил меня Барон. – Я закажу то, что надо, а ты пока рассматривай спокойно девушек.

С этими словами он удалился и оставил меня одного. «Наверное, пошел в уборную и по пути сделает заказ», – решил я и стал, как наказано, незаметно всматриваться в лица сидящих вокруг дам. Голоса тихо шуршали, донося до меня голландские и английские слова, и мне было любопытно наблюдать за столь разными манерами общения. Одна вполне симпатичная блондинка двигала практически одними губами, в то время как ее пышная подруга махала руками, как крыльями. Другая женщина с аккуратным пучком на макушке при громком рассказе о похождениях своего мужчины так остервенело тыкала в лобстера, словно перед ней лежал сам провинившийся. Я улыбнулся какой-то необычной для меня, умиленной улыбкой, украдкой бросил взгляд через плечо и достал мобильник.

Пальцы молниеносно отбили уже заранее заготовленный в голове текст, и сообщение улетело за тридевять земель. Руки мои слегка задрожали от нахлынувшего волнения, но я все же не смог сдержаться и стал заново залпом перечитывать прежние послания, которые я, в общем-то, и так знал наизусть. Под холодной кожей и зажатое грудной клеткой сердце начало теплеть.

Внезапно через мое плечо словно перекатилась волна ледяной воды, и все во мне сжалось. Я еле повернул заржавевшую шею, и коротко вспыхнувшая надежда, что до меня просто донесся мороз из холодильников, разбилась о каменное выражение лица Барона. Он тяжело сглотнул, прошел деревянными шагами к своему стулу и сел. Только тогда я заметил, что нам уже принесли два бокала белого вина. Барон отпил большой глоток и пожевал челюстями. На моих ладонях выступил холодный пот.

– Кто она? – выдавил он наконец, не поднимая на меня глаз.

– Кто? – предпринял я никчемную попытку.

Голос предательски ускользнул вверх.

– Не пудри мне мозги! – ударил Барон кулаком по вздрогнувшему столу.

К нам повернулись несколько голов, но тут же снова отвернулись.

– Вы… Я… Не так понимаете… – затараторил я полушепотом, но по яду в сузившихся зрачках моего собеседника понял, что не стоит вихлять. – Я познакомился с девушкой, – вздохнул я и схватился за свой бокал.

– Ты влюбился? – процедил Барон.

– Ну…

– Говори уж как есть!

– Смотря как определить понятие…

– Адам!

– Видимо, да, – сдался я и повесил голову.

Мы погрузились в напряженное молчание, перемежаемое стуком пальцев Барона по деревянному столу. У меня возник порыв извиниться, но это показалось все же не совсем уместным, и я предпочел просто ждать расправы.

Через некоторое время Барон сложил губы в трубочку, медленно и со свистом выдул скопившееся негодование и откинулся на спинку стула.

– Ладно… В принципе этого стоило ожидать, – сказал он. – Теперь мне и понятнее твои сопли по поводу несущегося мимо динамичного мира. Тебе кажется, что эта… Как ее зовут, кстати?

Я прикусил язык. Выдавать имя казалось мне сравнимым со стукачеством. Но прищур Барона сопротивления не терпел.

– Таня, – буркнул я, опустив глаза на стол.

– Таня, – презрительно выплюнул Барон кинутое имя обратно.

Мышцы на моей шее превратились в натянутые жгуты. Барон поднял брови и покачал головой.

– В общем, что тут говорить, – цокнул он языком. – История древняя, как сам мир. И никакие уговоры голословные не помогут же. Даже не хочется сил на этот бред тратить, честное слово. Ну, не терпится, гормоны рвут поводья, пожалуйста, путь-дорога, – вытянул он руку. – Только потом не надо приползать на коленях с пустыми карманами и якобы разбитым сердцем и говорить, что я тебя не предупреждал. Хочешь ставить все на одну карту, ставь…

Слова о пустых карманах прозвенели в моих ушах звонким колокольчиком, и вся моя выстраивающаяся внутренняя стена внезапно рухнула.

– Ну, Барон, – заерзал я на стуле. – Ну, неужели нельзя никак поразвлечься? Пойти на поводу у чувств? А то жить-то не особо интересно полу…

– Нельзя поразвлечься? – скорчился Барон, как от зубной боли. – Я тебе хоть раз говорил, что нельзя развлекаться?! Что ты вообще несешь? Ты же прекрасно понимаешь, что речь тут идет о границах! Развлекайся себе, сколько влезет! Но строчить слезные словечки о тысячах километров между вами, ох и ах, это уже не развлечение, а сентиментальная зависимость! Это пошло просто! Тьфу!

А Барон так смачно изобразил плевок в мою сторону, что я невольно отшатнулся. Это, в свою очередь, его развеселило.

– Адам, ты совсем дурак, что ли? – ухмыльнулся он. – Ты совсем ничего не понял о манерах, которых я придерживаюсь? Если я захочу плюнуть тебе в лицо, то сделаю это точно не в ресторане и не в Амстердаме.

– А где? – спросил я машинально и мысленно хлопнул себя по лбу.

– Узнаешь при необходимости, – закатил Барон глаза.

Несмотря на некоторую грубость, мне показалось, что атмосфера начала разряжаться. Этому также поспособствовала очень вовремя подоспевшая официантка с большим блюдом, на котором горой громоздились морские яства. Девушка опустила явно тяжелое блюдо на середину стола, поставила перед нами тарелки, пожелала приятного аппетита и убежала.

– Вот чем тебе не Таня, например, а? – спросил Барон.

Я таращился на громадного лобстера и не понял вопроса.

– Кто не Таня? – поднял я вопросительный взгляд.

– Лобстер, Адам! – покраснел Барон от злости. – Да что с тобой, в конце концов? Официантка чем тебе, например, не нравится? Что есть в московской Тане, чего нет в Тане амстердамской?

– А откуда вы знаете, что официантку зовут Таня? – совсем запутался я.

– Адам! – взвыл Барон и наклонился ко мне через стол. – Разве ты не понимаешь, что имена не имеют никакого значения? Таня – не Таня… Да называй их, как хочешь! Чем тебе эта девчонка не подходит?

Я побоялся признаться, что даже не обратил внимания на девушку, и смущенно попытался выискать ее среди столов, но не смог.

– Да нормальная девушка, – пробубнил я. – Просто я ее не знаю…

– А ты узнай! – щедро развел Барон руками, как царь, предлагающий одну из своих дочерей.

– Но… Зачем? – искренне удивился я.

– Как зачем? – вновь нахмурился он. – Ты же только что сам говорил про развлечения!

– Но…

– Ладно, хватит! – раздраженно перебил меня Барон. – Ты сначала поешь, что ли. А то, смотрю, пустой желудок начинает поедать твои мозги.

За долгие годы знакомства я успел привыкнуть к манере общения моего наставника и уже давно не обижался на подобные выпады. К тому же я и вправду был голоден и совсем не прочь хоть немного помолчать, так что с благодарностью принялся за долгожданный ужин.

Спустив полторы бутылки вина, мы сидели уже довольные и румяные перед ведерком шелухи и обсуждали новости отечественной культурной жизни. С начала нашей трапезы Барон ни слова больше не проронил о моей вышедшей из строя личной жизни, и я уже понадеялся, что тема эта исчерпана. Я не привык обсуждать свои увлечения с кем-либо. К тому же увлечение такого масштаба со мной случилось, надо сказать, впервые, и я пытался не обсуждать свои чувства лишний раз даже с самим собой. Куда комфортнее мне было плавать по проверенным ручьям, а не барахтаться в океанских волнах, грозящих накрыть с головой и утянуть вниз.

– И все же, Барон, – сказал я, когда мой собеседник, только что пламенно ругавший одну новую постановку, задумчиво отпил вина. – Вы же любите искусство. Живопись, музыку, литературу, театр… А мир, в котором и ради которого это искусство и существует, презираете. Как так?

– Ты забыл слова Ницше? – надменно шмыгнул он носом.

– «Искусство нам дано, чтобы не умереть от истины», – прилежно процитировал я. – Но мы тогда так и не определили, что есть истина…

– Ты слишком много думаешь, Адам, – устало вздохнул Барон. – В тебе умер библиотекарь, мечтающий все разложить по полочкам и архивировать, честное слово.

– И кто, интересно, приучил меня к постоянным размышлениям? – усмехнулся я.

– Хорошо, – хлопнул Барон по столу и выпрямился. – Что ты хочешь услышать? Почему я так боюсь покинуть мир, в котором особо-то и жить не желаю?

– Ну, я не хотел формулировать это столь радикально… – смутился я.

– Брось, – отмахнулся Барон. – Ты же знаешь, как я не люблю ходить вокруг да около. В общем-то, ты прав. Ты прав, Адам! Я действительно не жажду вечной жизни в этом мире. В таком его состоянии. Это нонсенс, разумеется.

Я внимательно слушал, но продолжения не последовало.

– И?.. – подбодрил я его.

– И… – начал Барон и прервался, нервно поджав губы. – Вообще-то я не собирался вести с тобой сейчас подобные разговоры. Но раз уж ты сам полез в эту область… Что ты хочешь, Адам? Узнать, как я собираюсь одновременно не умереть и не жить в этом ненавистном мне мире?

– Ну, если поставить вопрос остро, то да, – немного виновато пожал я плечами.

Барон окинул помещение каким-то напряженно-задумчивым взглядом, как будто пытаясь разглядеть ответы на вопросы где-то в холодильниках, и решительно выдохнул.

– Вероятно, ты не слышал о том, о чем я тебе сейчас расскажу, но это и есть та альтернатива, о которой ты спрашиваешь, – проговорил он скороговоркой. – Ты прав… Я не люблю этот мир. Но я верю в него. Это сейчас будет звучать как клише, но я верю в прогресс, Адам. Я верю в науку и в то, что в будущем она окончательно преобразит этот шар из грязи и воды во что-то дельное.

Зависла очередная пауза.

– Ну, и? – не выдержал я. – Это звучит, конечно, прекрасно, но… Но каким боком это касается нас и нашей жизни?

– Адам, ты начинаешь хамить, – предупредил меня Барон.

– Простите, – поднял я руки. – И все же?

Барон поморщился, явно пребывая в душевных терзаниях, украдкой посмотрел по сторонам и придвинул стул поближе к столу.

– Тебе кажется, что я говорю сейчас о каких-то фантастических вещах, – сказал он тихо. – Будущее, наука… Но поверь мне… И это, кстати, никакой не секрет, а совершенно общедоступная информация. Просто обычные люди еще абсолютно к ней не готовы… В общем, существует метод под названием крионика…

– Крионика? – удивленно перебил я его с плохо скрытой досадой. – Так я знаю о ней! Это же заморозка трупов…

– Адам, будь добр, не ори, – процедил Барон со страшными глазами.

– Простите, – потупил я взгляд. – Просто я думал, что вы расскажете мне сейчас что-то такое…

– А чем тебе крионика не «что-то такое»?

– Ну, не знаю, просто как-то ни о чем, кажется…

– Просто как-то ни о чем, – сложил Барон губы в гармошку. – Великолепный аргумент, Адам! Я желаю тебе блистательной научной карьеры!

– Так я и не хочу идти в науку, – начал я, но мотнул головой и снова быстро переключился на главную тему. – Хорошо, простите. Просто до сих пор я воспринимал это дело как чистое мошенничество. Ну как можно превратить котлету снова в корову?

– Ну, не надо совсем уж передергивать! – насупился Барон.

– Ладно, как можно превратить бифштекс снова в корову? – согласился я.

– Кажется, я начинаю понимать, почему родители лупят детей, – скрестил Барон руки на груди.

Я отметил, что его широкие золотые кольца красиво смотрелись на фоне клетчатого костюма.

– Знаешь, я не хочу сейчас спорить с тобой о медицинских вопросах, в которых ни ты, ни я толком не разбираемся, – сказал он. – Но давай сойдемся хотя бы на том, что если современная медицина не может превратить бифштекс в корову… Если тебе угодно рассматривать свое тело как бифштекс… То пожалуйста. Но это не значит, что медицина будущего окажется бессильна. Ты знаешь, как быстро развивается наука? Экспоненциальными прыжками! Один очень уважаемый кембриджский ученый как-то говорил мне, что между первым человеком, который доживет до ста пятидесяти лет, и первым, который доживет до тысячи, будет всего где-то десять лет разницы. Десять! Вот как развивается наука, Адам!

Мысль о том, что жизнь длиною больше, чем сто лет, максимум сто тридцать, вообще возможна и даже ожидаема, встала передо мной громадным черным чучелом и заслонила все остальные напрашивающиеся вопросы. Взгляд мой, должно быть, стал таким же стеклянным, как у валяющейся в холодильнике рыбы, потому как очнулся я оттого, что Барон щелкал пальцами перед моим носом.

– Куда тебя унесло?

– Про… простите, – откашлялся я и расправил плечи.

– Ты думаешь, что я впал в старческий маразм? – покосился Барон на меня из-под бровей.

– Да нет, – ответил я, сам не понимая, правда это или нет.

Вообще-то подобные разговоры обычно отталкивали меня, так как на них вдохновляли сомнительные передачи на еще более сомнительных каналах. С другой стороны, от кого-кого, а от Барона старческого маразма я пока точно не ожидал.

– Просто для меня это довольно новые и неожиданные идеи, – сказал я извиняющимся тоном.

– Ну… – дернул Барон подбородком. – Раз я и так приучил тебя к постоянной рефлексии, как ты говоришь, то к новым идеям тебе не привыкать. И идея о практически вечной жизни должна сама по себе быть не противной, n’est-ce pas?[16]

– Вечной? – насторожился я. – Мне казалось, что речь шла о тысяче годов. Это много, но все же не вечность.

– Ты меня вообще слушаешь? Медицина будет развиваться все дальше и дальше. И неужели ты думаешь, что ученые в какой-то момент сложат руки и скажут: «Все, до тысячи дотянули, а теперь достаточно»? Конечно же, нет!

Я заметил, что пространство вокруг меня становится каким-то далеким и ватным. Вспомнилось ощущение, знакомое мне из Парижа. Мог же Барон зачаровать меня так, что слова его становились более реальными, чем сама действительность.

– Ладно, – потер я переносицу с закрытыми глазами. – Ладно, оставим даже предположения о несчастных случаях и допустим, что когда-нибудь безграничная жизнь действительно станет возможной. Вы хотите сказать, что серьезно хотите жить вечно?

Барон открыл рот, но осекся. Не потому, что засомневался в ответе, как я понял, а потому, что засомневался в моей адекватной реакции.

– Жить вечно на этом шаре из грязи и воды? – добавил я, смотря ему пристально в глаза. – Что же изменится?

– Изменится уровень риска и страха, – отозвался Барон.

– Да и что такое вечность? – бросил я в него еще одним вопросом, толком и не осмыслив ответ. – Для меня это какое-то совершенно абстрактное понятие, честно говоря. Что-то мифологическое.

– Ты просто не можешь себе такого представить, понятное дело. Нам трудно представить себе то, что мы не можем испытать или хотя бы сопоставить с имеющимся опытом. Не знаю, понравится ли тебе такой образ, но представь себе гору. В этой горе час высоты, час широты, час глубины. Через каждые сто лет прилетает птица, царапает гору своим клювом и уносит с собой частичку горы. Когда птица уничтожит всю гору, тогда пройдет первая секунда вечности.

Мне такой образ не только не понравился, он мгновенно навел на меня какой-то кромешный ужас.

– Это, конечно, очень красиво и поэтично, но нет. Это же кошмар какой-то! – признался я.

Барон возвел глаза к потолку и поднес к губам бокал.

– Жалобы прошу направлять к братьям Гримм, это они придумали, – сказал он, перед тем как отпить.

– Но это же ад какой-то! – всполошился я. – Да простят меня братья Гримм… Такой вечность может быть в аду, это пожалуйста…

– Братья Гримм будут рады твоему позволению, – съязвил Барон и щелкнул официантке.

Я вздрогнул от испуга и засуетился.

– Нет, ну скажите, это то, чего вы хотите? – взмолился я.

Барон уронил кулак на задребезжавший стол и наклонился ко мне.

– Я хочу гарантий, – проговорил он тихо, подчеркивая каждое слово. – Я – человек уверенности и гарантий, Адам. И когда я получу эти гарантии… Тогда я… Нет, тогда ты, например, можешь влюбляться в Таню хоть по десять раз в день и утопать в сентиментальности.

Я не ожидал возвращения Тани в нашу беседу и смутился, но вспомнил, что мне надо было торопиться, если я не хотел остаться в полной растерянности.

– Но… Но почему этого нельзя делать сейчас? Чего такого страшного-то? – спросил я плаксиво, ненавидя себя за такую детскую манеру.

– Почему? – прорычал Барон и покраснел пуще прежнего. – Почему?! А почему ты не выпиваешь бутылку водки, не садишься непристегнутым за руль и не несешься с выключенными фарами по ночному серпантину? Почему, скажи?

– Ну… – протянул я. – Это все-таки не совсем равноправное сравнение. Все же от разбитого сердца не умирают.

Барон закинул голову и громко рассмеялся. Соседи уже не обращали на нас никакого внимания.

– От разбитых сердец помирают только так, Адам! – щелкнул он пальцами, успокоившись. – Как мухи!

– Но… – начал я и был прерван официанткой, принесшей счет.

Я затих и отвел глаза в сторону, пока Барон расплачивался. Внезапно прохлада помещения пронзила меня до самых костей, и я поежился. Беспечные разговоры вокруг нас вызвали у меня тошноту и ощущение, что окружающий мир меня не касается, накрыло плотным колпаком без кислорода. Сердце застучало в грудную клетку, и я громко втянул воздух через узкую трубочку в горле. Официантка как раз чирикала свои любезные прощания и отчаливала за следующим урожаем чаевых, а Барон поднялся и надевал пальто.

– Ладно, Адам, – сказал он. – Я не хотел тебя грузить сейчас этой темой. «Грузить…» Так же у вас говорят?

Я посмотрел на него своим рыбьим взглядом и не ответил.

– Адам, не пугай меня, – наклонился он ко мне и по-отцовски потрепал за плечо. – Твоя голова справлялась и с более сложными задачами. Справится и с этой. Скажи, чем я могу тебя порадовать?

– Рембрандтом, – просипел я, сам дивясь пожеланию, самостоятельно спрыгнувшему с моего языка. – Не хотел стоять сегодня в очереди и не попал в музей…

Барон отпрянул и умиленно сложил руки у груди.

– «Вот теперь тебя люблю я, вот теперь тебя хвалю я!» – пропел он. – Наконец узнаю тебя, Адам. И дивлюсь играм мироздания. Ты не поверишь, но именно к Рембрандту я и собирался тебя сейчас везти! Бывают же случайности!

– В Рейксмузеум? – удивился я еще больше. – Но, боюсь, в такое время он уже…

– Нет, не в Рейксмузеум, – не дал договорить мне Барон. – Лучше!

– Куда же? – прошептал я, смотря на него сверху вниз.

– К директору Рейксмузеума! – расправил Барон руки, и губы его растянул восторженный оскал. – К тому, кто каждый день держит время в своих руках!

До усадьбы нас довез тот же черный «Роллс-Ройс», в котором я уже катался семь лет тому назад по Парижу. Даже водитель был тот же самый, только с еще более потолстевшей складкой на лысом затылке, и он все так же не обращал на мое существование никакого внимания. Вынырнув из плотно застроенного центра, мы помчались по темным дорогам богатого жилого района. Виллы поглядывали на нас через высокие ограды, а фонари рисовали световые зигзаги на нашем пути. Мы все молчали, и я с каким-то невиданным удовольствием скользил глазами по пролетающим мимо нас картинам внешнего мира. «Стоит поставить перед глазами человека стекло, как все за этим стеклом превращается в киноленту, – подумал я. – Как через камеру. Наверное, мне стоит попробовать носить очки».

Наконец наш корабль остановился перед высокими воротами, через которые виднелись огни, освещающие дорожку. Дорожка вела к весьма большому строению. На одной из колонн я заметил камеру, и тут же ворота издали тяжелый скрип, встрепенулись и медленно открылись. Через такие ворота въезжать на «Роллс-Ройсе» было в самый раз. Если до этого меня не отпускало чувство, что такая помпезность не совсем к месту, то теперь она вполне органично вписывалась в окружающее пространство. Центральная дорожка была предназначена для пешеходов, хотя я сомневался, что кто-либо приходил сюда пешком, и нам пришлось объезжать по кругу. Даже в темноте можно было различить точно вымеренный, геометрический рисунок клумб и фигуры живописных чудовищ на бьющих фонтанах. К тому же с такого ракурса удобно было рассматривать фасад светло-желтой виллы, а рассматривать там было много чего. Масштабы трехэтажного здания с башенками угадывались и в ночном мраке, а подсветка удачно подчеркивала ажурные детали на окнах, колоннах и у элегантно изогнутой лестницы, ведущей к углубленной входной двери. «Наверное, посетителей специально пускают в объезд, чтобы похвастаться красотами. Как Гитлер, который прокладывал автобаны не абы как, а так, чтобы путешествующим открывались наиболее живописные ландшафты рейха», – усмехнулся я про себя и тут же постыдился такого сравнения.

«Роллс-Ройс» плавно остановился перед лестницей, и водитель вышел, чтобы открыть нам двери. Вернее, в первую очередь Барону, так как в Париже водитель себя такой услужливостью не утруждал, вспомнил я. Стоило мне выйти, как сквозь холодный воздух до меня донесся сладкий цветочный запах. Пока выходил Барон, я поднял глаза к небу и увидел несущиеся мимо полной луны острые черные облака, хотя ветра я и не чувствовал. Сквозь облака отчетливо виднелись звезды в глубинах изогнутого над нами купола атмосферы. За мной грузно отчалил «Роллс-Ройс», и я повернулся к дому. В одном из окон на втором этаже быстро задернулись шторы.

– Это дом директора Рейксмузеума? – спросил я Барона.

– Нет, общага государственных депутатов, – съязвил он, восходя на мраморные ступени. – Не задавай вопросов, на которые заранее знаешь ответы, Адам.

Несколько смутившись, я последовал за Бароном. Перила были сделаны из того же гладкого белого мрамора, что и ступеньки, и я невольно провел по ним ладонью. Наверху перед деревянной массивной дверью висел большой фонарь, несмотря на обильную подсветку просторного портика, а перед белой дверью стоял портье в длинном гусарском жакете. В руках он держал золотой поднос небольшого размера, и я уже приготовился плевать на часы, но, приблизившись, увидел, что поднос пуст. Как зеркало, он ловил свет фонаря и так безудержно притягивал к себе взгляд, что можно было почувствовать себя сорокой. Барон вынул из внутреннего кармана сложенный пополам плотный листок бумаги и положил его на переливающееся золото.

Учтиво поклонившись, портье открыл дверь, и мы словно ступили в гробницу Тутанхамона. Легкий джаз долетел до нас еще до того, как глаза успели выхватить из мраморно-бархатного изобилия хоть одну деталь интерьера. С первой ноты было понятно, что музыка живая: так свободно и раскатисто звук мог течь только напрямую из инструмента. Совершенно человеческий голос саксофона летел и кувыркался, скользил по мрамору и скатывался по перилам. Губы мои сами по себе растянулись в улыбку, а плечи расслабились, несмотря на внушающий некий трепет холл, в котором мы оказались. Внешняя помпезность и круговая форма сада продолжались и внутри. Направо и налево от нас на открытый второй этаж тянулись тяжелые мраморные лестницы, а над нашими головами нависала громадная люстра из тысяч хрустальных капель, сходящихся клином, который указывал на пол в четких черно-белых квадратах. Под нашими ногами пробегала пурпурная ковровая дорожка, манящая за собой в глубь дома. Глубь эта проступала сквозь открытый проход перед нами и притягивала меня, как магнит.

Совладав со своим порывом своевольно последовать течению, я поднял взгляд к парапету на втором этаже. Почему-то мне казалось, что хозяин этого особняка должен появиться именно там с бокалом шампанского в руке и помахать нам, словно король.

– Ну что, ранние птахи? – услышал я высокий мужской голос с неслыханным доселе акцентом и поспешно опустил глаза вниз.

По пурпурной дорожке к нам приближался высокий стройный мужчина в изумрудном костюме и с рыжими волосами, лежащими жесткими залаченными волнами на голове. Руки его были так же широко распахнуты, как улыбка тонких губ на белом лице, и в одной из них он действительно держал бокал шампанского. Подойдя к Барону, мужчина крепко вцепился в его руку и приобнял, со смехом поприветствовав его шутливым ругательством. Я косился как на него, так и на моего спутника, который еще ни разу на моих глазах не подпускал к себе никого так близко, и не знал, на чем остановить взгляд. На невероятных ярко-зеленых глазах хозяина дома, обрамленных прозрачными ресницами и придающих его облику некое сходство со змеем; на драгоценных перстнях, ловящих свет люстры; на узорчатой ткани костюма, напоминающей одеяния людей на холстах Ренессанса, или на выстреливающих из бокала ниточках шампанского…

Пока хозяин дома и Барон обменивались грубыми любезностями, я успел рассмотреть волосы, в которых отсутствовала седина, и паутину морщин вокруг глаз. Белая кожа его казалась еще более светлой на фоне рассыпанных по ней тусклых веснушек, и их наличие совсем сбило меня с толку в плане определения возраста. Мужчина был молодым, но не слишком, хотя и напоминал своими повадками развязного мальчишку.

– И кого это ты привел? – обратил он наконец внимание на меня, и я смущенно потупил взгляд, как дебютантка.

– Это… – немного удивленно протянул Барон, как будто пытаясь вспомнить, кто я вообще такой и как тут оказался. – А, это мой юный друг Адам, – решил он в конце концов.

– Очень приятно. – Хозяин крепко сжал мою ладонь холодными пальцами, и я поднял голову. – И правда приятно, – сощурил он колкие глаза, все сильнее сжимая мою руку. – Иногда очень не хватает свежих, так сказать, лиц в нашем супе.

– Супе? – поднял я брови.

– Не судите строго, – отпустил он наконец мои ноющие пальцы и отступил на полметра. – Мой русский, к сожалению, далек от совершенства.

– Это когда ему угодно, его русский далек от совершенства, – проворчал Барон. – Мама Дирка русская, и надо сказать, что он унаследовал исключительно положительные ее качества. К которым, несомненно, относится и безупречное владение языком. Да, кстати, позвольте мне представить вас друг другу официально, господа. Дирк, это Адам, как я уже сказал. Молодой любитель поэзии Серебряного века и импрессионистов. Прямо из Москвы. В меру испорченный и депрессивный, крайне начитанный и вдумчивый. Все как надо, так сказать.

– Я никогда не говорил, что люблю поэзию Серебряного… – пробубнил я, чувствуя, как краснеет моя шея, но Барон не слушал меня.

– Адам, это Дирк Ван Дорн. – Барон положил ладонь на плечо мужчины. – Не кто иной, как директор самого Рейксмузеума. Честно, Дирк, я никогда никому не завидовал, но тебя готов убить на месте.

– Как прелестно! – звонко рассмеялся директор, перед тем как снова пытливо всмотреться в мое лицо. – Вы напоминаете мне молодого Кафку, Адам. Та же светлая трагичность, скрытая под напряженными скулами. А еще вы красивы. Это понравится нашим девочкам.

– Девочкам? – сухо сглотнул я, метнув взгляд на Барона.

Тот разглядывал свои отполированные ногти и словно не слышал нашего разговора.

– Не пугай мальчика, Ван Дорн, – сказал он, глядя на ногти. – Слишком ты болтлив.

– И действительно! – театрально всплеснул руками директор и широким жестом указал на проход в гостиную. – Не обращайте внимания на мою болтовню, умоляю вас, Адам. Расслабьтесь! Выпейте шампанского! Гости уже скоро придут. А пока я предлагаю в уютном кругу посидеть у камина и забросить в рот несколько вкуснейших закусок!

С этими словами Дирк Ван Дорн унесся обратно в гостиную с поднятыми в элегантном изгибе, как у дирижера, руками и слегка запрокинутой головой. У меня закралось подозрение, что он уже начал праздновать, так и не дождавшись гостей, хотя противным запахом переваривающегося алкоголя от него совсем не пахло. Мы с Бароном поторопились за Дирком, по дороге снимая пальто. От стенки отделился доселе совершенно незаметный слуга, согнулся пополам и подставил нам руки, на которые мы повесили верхнюю одежду. Сквозь редкие волосы виднелся скальп немолодого мужчины, и жалость внезапно кольнула меня осиным жалом, но я стиснул зубы, кинул пальто даже чуть небрежней, чем хотел, и ступил в ярко освещенную гостиную.

Масштабы зала действительно впечатляли. Я прикинул, что сюда можно было легко впихнуть штук пять наших средних московских квартир. Хотя сопоставить эту роскошь средней московской квартире было вообще сложно. Над блестящим мраморным полом висела люстра, похожая на множество искусно скрепленных веток, листья которых были сделаны из разноцветных кристаллов. Их осциллирующий блеск отражался в зеркальном шаре, подвешенном под люстрой, и рассыпался бликами по всему пространству.

Справа от нас стоял диван перед громадным камином, а еще дальше находилась сцена с тремя музыкантами, рядом с которой располагался бар. Тут и там из пола торчали, как поганки, одноногие белые столики, а на них красовались пышные букеты.

Еле оторвавшись от старающегося только для нас саксофониста, я повернул голову влево и увидел те же столики, бильярдный стол и вальяжно раскиданные по пространству сапфировые бархатные диваны и кресла. Между ними кое-где стояли мраморные античные статуи, как водится, голых геркулесов и венер, которые таращились в никуда своими пустыми глазами, а на стенах висели яркие картины в старинных золотых рамах. Только задняя стена дома обходилась без полотен. Она состояла практически из одного стекла, и за ней темнел сад, освещенный ярко-голубым бассейном, над которым вместе со светом поднимался пар в холодный осенний вечер.

– Позвольте предложить вам аперитив, – послышался тихий девичий голос со стороны, и поднос легко ткнулся в мою руку.

Я тряхнул головой и поморгал, чтобы отделаться от завораживающего интерьера. На образе девушки в черно-белой форме я сфокусировался с некой задержкой.

– Магда! – воскликнул я.

Девушка и Барон вздрогнули одновременно.

– Н-нет, вы ошибаетесь, – покачала она головой, и только теперь я осознал, что говорит она по-английски.

Барон впился в ее лицо каким-то очень нехорошим взглядом, хотя я уже и сам понял, что это вовсе не та служанка, которую я когда-то видел на Котельнической. Видимо, мне просто очень хотелось узреть нити, которые связывали бы мою прошлую жизнь и нынешнюю. Потому что время от времени мне не давало покоя ощущение, что я совсем не тот, кем был четырнадцать или даже семь лет тому назад.

– Если тебе говорят, что ты Магда… – начал Барон, но девушка перебила его.

– Вы ошиблись, – повторила она с потупленным взглядом. – Возьмите, пожалуйста, аперитив.

Оранжевая жидкость покачалась в фужерах и прыснула пузырьками.

– Да давай уже, – схватил Барон один из них и стремительно направился к сидящему на диване перед камином директору.

– Спасибо, – проговорил я тихо, снимая второй фужер с подноса. – Я вижу, что чем-то смутил вас, простите.

Девушка подняла на меня робкий и одновременно пытливый взгляд. Она была молодая и красивая, и поднос в ее руках выглядел не к месту.

– Вы действительно перепутали меня с кем-то? – почти что прошептала она.

– Ну да, – удивился я.

– Вы не хотели назвать меня просто понравившимся вам именем?

– Я… Не совсем понимаю…

– Адам, иди уже сюда! – резко окликнул меня Барон.

– Простите, – слегка поклонилась девушка и улетела с раскачивающейся юбкой.

Я проводил ее взглядом, отпил шампанского со вкусом персика и прошел к дивану.

– Что это ты завис? – рассмеялся директор. – Тут будут еще не такие, поверь. Садись!

Стоило мне опуститься, как тепло камина коснулось моих щек.

– Почему она так…

– Нервно среагировала на новое имя? – договорил за меня Дирк. – Это причуды местного персонала, не бери в голову.

Разумеется, я задумался еще больше о поведении девушки.

– Вообще-то мы хотели поговорить о твоей коллекции, – раздраженно повысил голос Барон.

– Коллекции! – вновь рассмеялся директор и закинул в рот одну из шоколадных конфет, лежащих горой на журнальном столике.

Столик стоял на золотых львиных лапах, а на его стеклянной поверхности рядом со сладостями валялись кредитная карточка и свернутая зеленая купюра.

– Что я могу рассказать вам о моей коллекции? – облизал он пальцы. – Вас интересует какая-нибудь конкретная картина? Ее цена?

– Честно говоря, я еще не успел попасть в Рейкс… в ваш музей, – признался я. – И имею всего лишь весьма смутное представление. К сожалению, я не сообразил купить заранее билеты, а очередь была…

– Очередь? – скривил директор свое красивое лицо в гримасу. – О какой очереди вы говорите?

– О… той, которую надо отстоять, чтобы попасть в музей, – напомнил я ему.

– О боже, какая прелесть! – сложил он белые ладони на груди. – Адам, вы сама невинность! Человек, который серьезно относится к очереди…

– А как… – почесал я за ухом.

– Такие, как мы, – внезапно наклонился ко мне директор и положил ледяную и влажную ладонь мне на запястье, – не стоят в очередях. Никогда. Или вы готовы потом так же в толпе ходить по музею и выглядывать из-за чужих плеч, чтобы рассмотреть ту или иную работу?

Я не стал признаваться, что именно так я и привык ходить по музеям, потому что чувствовал, что могу разрушить сложившееся о себе представление. Вместо этого я покосился на Барона, но тот пристально смотрел в огонь. Последовав за его взглядом, я тоже увидел танцующие языки пламени, но тут же снова отвел глаза. Наслаждаться огнем я не мог с того самого вечера в Париже, когда предал пламени свой блокнот. С тех пор вид огня вызывал в моей груди ноющую боль.

– Вот именно, – принял директор мое молчание за согласие. – Не готовы. Мы с вами не любим унижаться. Мы любим чувствовать себя на одном уровне с мастерами, а не с чахнущими поклонниками.

Он подмигнул мне и наконец отодвинулся, а я с большим усилием противостоял потребности потереть запястье. Вместо этого я сложил ладони и опустил на них взгляд, чтобы хоть таким образом отделить себя от собеседников, которые теперь продолжали свою веселую болтовню об одной из картин, имеющихся в коллекции музея. Во мне же чувство, что я тут совершенно не к месту, как обтрепанный голубь в стае фламинго, боролось с искренним восторгом и зарождающейся надеждой, что при определенном поведении серые крылья все же могут порозоветь.

Из мыслей меня вырвал легкий жужжащий звук, и я невольно поднял на него глаза. Над камином прямо из железного навеса, который я до этого не заметил, выдвигалось громадное белое полотно. Дожужжав до конца, оно остановилось, излучая полную готовность без лишней скромности принять любые изображения. «Я повидало уже все, – шептало оно, шелестя твердым подолом. – И белизна моя обманчива».

– Мы будем смотреть фильм? – повернулся я к директору.

– Фильм, – хихикнул он и элегантно рыкнул шампанским. – Нет, ну где ты нашел такую прелесть, Барон? Нет, Адам, голубчик, – снова похлопал он меня по запястью, которое я силой воли заставил себя не отдернуть, – фильмы вы сможете заказать себе потом в отдельных комнатах, если это соответствует вашим пристрастиям. Мы же к приходу гостей просто запустим одну из наших излюбленных забав.

Стоило ему нажать на пульт, как в дверь действительно позвонили. Я повернулся, чтобы посмотреть на новоприбывших, и заметил проектор над высоким косяком, который заиграл красками и бросил клин на экран. Я не сразу повернулся обратно. Слишком уж экстравагантен был подтягивающийся народ. Даже с немалого расстояния было видно, что костюмы мужчин сшиты из дорогой, неординарной ткани, а платья женщин так и искрились наперебой. Шубы отдавались прислугам, губы подводились красной помадой, поцелуи раздавались наотмашь, а смех неустанно звенел поверх разговоров. Я почувствовал, как рядом со мной выдохнула пружина дивана, потому что кто-то встал. Закинув себе в рот очередную конфету, директор взмахнул руками и буквально полетел навстречу гостям.

Наконец я взглянул на экран. Происходило там, надо сказать, не много чего. Кучка людей толпилась перед небольшой картиной. Кто-то шептался, кто-то фотографировал, кто-то вставал на цыпочки и тянулся поближе к экспонату. Это было в принципе все. Я ожидал, что сцена сменится и завяжется какой-то сюжет, но через пару минут понял, что смотрю запись видеонаблюдения в музее. В недоумении я покосился на Барона, дымящего трубкой. Он поймал мой взгляд и уцепился за него. Несколько секунд мы напряженно глядели друг другу в глаза, будто перетягивали канат. При этом я сам толком не знал, что хочу доказать и кому, но чувствовал, что должен отстоять что-то неуловимо фундаментальное. В конце концов Барон опустил глаза и расслабился.

– Не понятно или не смешно? – спросил он, одной бровью указав на экран.

– Ни то ни другое, – признался я.

Барон неспешно втянул дым и выпустил его тремя плавными кольцами.

Затем он резко встал и трубкой дал мне знак следовать за ним.

– Идем!

Я сразу засеменил за ним, как послушный щенок. Можно было и не стараться с перетягиванием каната. Стоило Барону щелкнуть, как я вставал на задние лапы с высунутым языком. Роли наши были как будто прописаны и предельно ясны. Миновав кресла, столики и статуи, он целенаправленно подошел к одной из картин и остановился.

Картина была небольшой, но тем не менее ни капли не терялась среди остальных, которых было отнюдь не мало. Более того, она неизбежно притягивала случайно скользящий взгляд и приковывала его к себе мертвой хваткой. И дело было не в каком-то особенном месте, отведенном ей на стене, не в особой подсветке и даже не в невероятной известности. Вернее, последнее, несомненно, нажимало на нужные кнопки в подсознании, но сила, бьющая из холста, вскружила бы голову и неподготовленному зрителю, в этом я был уверен. Все помещение, изображенное на картине, вся фигура девушки, каждая деталь излучали свет. Не просто ловили и отзеркаливали его, а словно сами и производили. Лимонный верх платья и бордовый низ, ярко-синий передник, золотистый хлеб с белым молоком и такая же молочная стена… Каждая краска, каждый оттенок пропускали свет через себя и удесятеряли силу его воздействия. При этом заряд этих красок был ровно противоположным заряду, свойственному картинам другого мастера цветов, вечного спутника моих мыслей – Ван Гога. Если от работ последнего меня разрывало на части, то сейчас передо мной находился древний и непоколебимый источник покоя. Покоя, не знавшего даже понятия суеты или времени. Словно никогда и не коснувшегося скрипящих шестерней этого мира. Во рту пересохло, и я поежился. Я не понимал только одного…

– Никогда бы не подумал, что копия может иметь такую силу, – тихо проговорил я.

– Она и не может, – пожал Барон плечами, не оборачиваясь ко мне, и пустил дым в сторону. – Это не копия.

– Что? – сморщил я лоб.

– Это, – ткнул он трубкой во всемирно известную картину, – не копия.

Я невольно отступил на шаг назад, хотя все еще не верил словам Барона.

– Простите, но если мне не изменяют память и рассудок… А я уверен, что они мне не изменяют, – сказал я не без вызова, – то это «Молочница» Вермеера?

– Кажется, я тебе уже говорил, что не нужно задавать вопросы, на которые знаешь ответы? – бросил Барон на меня колкий взгляд через плечо. – Естественно, это «Молочница» Вермеера, а как же иначе?

– В-вы серьезно хотите сказать, что это настоящая… – начал я, но тут меня сзади схватили за плечи и затрясли по-дружески, но с неким пьяным излишеством.

– Вот он! – воскликнул директор и развернул меня к скопившимся гостям, как куклу. – Хорошенький, не правда ли? Такой… какой-то неиспорченный, что ли…

Мужчины натянули одинаковые улыбки на загорелые лица, а с ног до головы блестящие женщины умиленно сложили руки на груди и закачали головами. По одной из них ползал толстый жук, обсыпанный драгоценными камнями, и я ненадолго завис на этом диком зрелище. Жук был красив и столь грациозен, что этого не смогла скрыть даже тяжесть блеска. У меня промелькнула мысль, что это, вероятно, робот, но жук так искусно двигал длинными усами и так своевольно расхаживал по плечу дамы, что сомнения в том, живой ли он, быстро развеялись. На жуке был миниатюрный ошейник из рубинов, за который крепилась цепочка, не позволяющая узнику уйти слишком далеко. На длинных мочках хозяйки живого украшения болтались крупные бутоны из разноцветных сверкающих камней, а платиновые волосы были зализаны назад и густо залачены. Жук задумчиво посматривал на соперничающие с ним в яркости серьги, словно пытаясь понять, настоящие ли они, как и он, или все же нет.

– Фантастическая работа, не так ли? – хлопнула дама слишком длинными ресницами и улыбнулась мне пухлыми губами.

Я оторвался наконец от жука и взглянул на ее лицо, возраст которого не могли скрыть ни подтяжка, ни очевидно профессиональный макияж.

– Мне нравятся простота и спокойствие композиции, – добавила она, не дождавшись реакции.

Жук дрогнул задней лапой и ушел куда-то за шею. Дама не отводила от меня глаз.

– Валерия, дорогая, не смущай молодого человека своей неземной красотой! – схватил директор ее костлявую руку и чмокнул кисть.

В отличие от жука, природная красота которого угадывалась и под толстой прослойкой бриллиантов, естественный облик Валерии я представить себе никак не мог. Я глупо улыбнулся и перевел взгляд обратно на картину Вермеера. Контраст иконообразной выдержанности с пестрящим изобилием оказался столь разительным, что в моем сознании произошел какой-то сдвиг. На секунду я полностью уверился в том, что реальность находится не по эту, а по ту сторону рамы, и я посмотрел на собравшийся бомонд с расстояния трехсот веков. Внезапно богатство гостиной из манящего превратилось в какое-то пластиковое, а высокие амбиции – в пустую игру. Но продлить момент этого откровения не удалось, так как острые ногти впились в мое предплечье и выдернули меня из чар голландского мастера.

Встряхнув головой, я повернулся и встретился с пронзительным взглядом Барона.

– Это Вермеер, – прошептал я в ужасе. – Это действительно…

– А ты как думал? – отпустил меня Барон. – Неужели ты мог допустить мысль, что директор самого Рейксмузеума повесит у себя дубликат?

Этой мысли я, разумеется, допустить не мог. Но еще менее я мог допустить некоторые другие мысли.

– Но… – заикнулся я. – Но… как?!

– Что – как? – пожал плечами Барон. – Как Дирк может взять и повесить у себя Вермеера? Дирк, объясни, пожалуйста, Адаму, как ты можешь взять и повесить у себя Вермеера.

Директор шатнулся ко мне, плеснув немного шампанского на пол, и облокотился о мое плечо.

– Как? – хихикнул он. – Беру, снимаю картину, кладу ее в сумку, приношу домой и вешаю на гвоздь в стене. Достаточно? Или надо больше подробностей?

Кровь давила изнутри на мои глазные яблоки и разогревала щеки. Я многое мог терпеть, но на издевательства, даже тонкие, я реагировал крайне чувствительно.

– Вы же прекрасно понимаете, о чем я, – процедил я. – Если «Молочница» Вермеера висит у вас дома, то что висит в Рейксмузеуме?

– Ну, Адам, милый, – протянул директор. – Ну, что там может висеть? Дубликат, естественно. Очень качественный и, кстати, хочу заметить, отнюдь не дешевый. Так что совесть моя более чем чиста… Что ты на меня так смотришь? Считаешь, что нельзя дурить народ? А ты думаешь, что хоть один из них заметит разницу? Большинство посетителей и так видит картины через экран фотоаппарата, какое им дело, что там будет в архиве, который никогда не просматривается? Фотография оригинала или дубликата? Нет, ну серьезно! Им же важен сам факт того, что они приехали за тридевять земель, отстояли очередь и посмотрели на произведение искусства, о котором кто-то там сказал, что его хоть раз в жизни надо увидеть. Ну увидели, и прекрасно! Миссия выполнена, фотография выложена в соцсети, высокий уровень культуры всему миру продемонстрирован. А после этого можно наконец и пивка пойти выпить. Прекрасно же!

– Как-то раз, – сделал шаг вперед высокий лысый и очень загорелый мужчина, – я специально привел в музей Дирка знакомого профессора по истории искусства. Старого такого, всю жизнь роющегося в книжках. Так он стоял и весь трясся от благоговения перед дубликатами, даже слезу пустил. Я чуть не помер со смеху. Про себя, конечно. Вот вам и эксперты…

– Дубликатами? – вышел я наконец из оцепенения. – Вы хотите сказать, что это не единственная…

– Ты меня обижаешь, Адам! – вскинул голову директор. – Думаешь, мне интересно смотреть вечно на одно и то же? Если у женщины целый шкаф шикарных платьев, было бы глупо носить только одно из них, не так ли? А если женщина чуть более сообразительная, она пользуется и вещами подружек.

– Вещами подружек?! – Мои глаза все больше вылезали из орбит. – Вы хотите сказать, что еще и перекидываетесь…

– Только с теми, кому действительно можно доверять, конечно, – поторопился успокоить меня директор. – Можешь не беспокоиться, мировой истории не будет нанесено вреда.

– А вы не считаете, что мировой истории больше всего вреда наносится именно тем, что она недоступна всем? – спросил я, сам дивясь своей неожиданной смелости.

– О боже! – закатил глаза директор. – Барон, я разочаровываюсь в твоих методах воспитания! Это что еще за сентиментальность несчастная? Адам, ты слышал когда-нибудь выражение «метать бисер перед свиньями»? Так вот, предлагаю набить себе небольшую татуировочку: «Не надо метать бисер перед свиньями». Где-нибудь в районе желудка, как напоминание о том, что излишние нервы портят пищеварение.

Я уже открыл рот, чтобы возразить, но вдруг всем телом ощутил негодование молчащего Барона. Спина его окаменела, а пальцы так крепко обхватили погасшую трубку, что костяшки побелели.

– Но… – тихо взмолился я, глядя на его застывший профиль. – Свиньи?

– Но смотри! – дернул меня за локоть директор. – Посмотри на них!

И он решительно поволок меня за неуклюже оттопыренную руку обратно к дивану, на котором мы до этого сидели. На экране все так же толпились люди перед какой-то картиной. Тянулись, фотографировали, шептались… И тут я понял, что это была та самая «Молочница» Вермеера. Мышцы шеи и плеч натянулись и сковали меня.

– Посмотри же на них! – прошипел директор мне в ухо. – Посмотри, как они восхищаются подделкой! Подделкой!

На последнем слоге голос его свистнул и восторженно улетел куда-то вверх.

– Сколько в этом… прелести! И символики! – совсем раскраснелся директор.

Сзади нас раздался приглушенный смех. Мне не надо было поворачиваться, чтобы понять, что за нами подтянулось немало гостей.

– Вы… смотрите на тех, кто смотрит на подделку, и таким образом развлекаетесь? – спросил я сухо.

– А разве это не смешно? – прыснул директор на меня то ли шампанским, то ли слюной. – По-моему, это невероятно смешно! Вечно можно смотреть на огонь, воду и людей, которые делают вид, что они великие знатоки, а сами при этом восхищаются подделкой картины, которая висит у тебя над обеденным столом!

Тут директор уже не выдержал и расхохотался на немного пьяный, но вполне искренний манер. Вслед за ним, как по команде, развеселились и остальные гости, и смех стал заполнять гостиную все более раскатистой какофонией. Он отлетал от окон, колыхал бахрому люстр и отдавал эхом под высоким потолком. Он становился все громче и громче, напористо звеня в моих ушах, и как раз, когда я уже был готов схватиться за них и сбежать, директор внезапно замолк, повернулся к отдыхающим на сцене музыкантам, щелкнул пальцами высоко над головой и крикнул:

– Muziek!

Тут же инструменты испуганно вскрикнули, и загромыхал быстрый джаз.

Гости слегка задергались, аккуратно балансируя бокалами с шампанским, а директор взметнул руки ввысь и пустился полуплясом навстречу новоприбывшим.

Я с облегчением выдохнул и отыскал взглядом Барона. Он стоял всего в метре от меня и угрюмо смотрел на экран.

– Я не понимаю, они тут все русские, что ли? – крикнул я поверх музыки, ступив к нему.

Осознание того, что до сих пор все, кроме служанки, говорили со мной по-русски, пришло только в тот момент, когда директор произнес первое голландское слово.

– Ты, вижу, много чего не понимаешь, – процедил Барон и схватил полный бокал с подноса проходящей мимо служанки. – Хоть помолчал бы иногда приличия ради, что ли… Но, отвечая на твой вопрос, нет. Не все. Но, несомненно, многие.

– А почему так?

Барон поджал губы и прищурился:

– Ты хочешь услышать сейчас теорию о связи советского дефицита и нынешней тяги к расточительности нашего народа или что?

Я в растерянности пожал плечами.

– Тогда просто считай, что свои тянутся к своим. Вот и все.

Он залпом выпил шампанское и тряхнул белой гривой.

– Ты пил? – бросил он в меня вопрос, как бильярдный шар.

– Ну да, – испугался я.

Барон щелкнул прямо перед носом уже другой служанки, которая тут же остановилась как вкопанная, но глаз так и не подняла. Поставив пустой бокал на поднос, он взял два новых и один протянул мне.

– Выпей еще.

Я послушно отпил глоток колючего напитка и повел головой вправо и влево, чтобы хоть немного расслабить мышцы. Свет в гостиной постепенно мерк, и вместо главного освещения зажигались отдельные разноцветные лампы. Уловив образовавшийся в толпе коридор, я посмотрел на стену с картинами и увидел, что «Молочница» ярко подсвечена, что сильно выделяло ее из образующегося полумрака и словно помещало в центр зала, несмотря на то что висела она далеко не на самом видном месте.

– Честно говоря, Дирк полный дурак в культурном плане, – трезво проговорил Барон, смотря через окно в сторону густого леса. – Он хороший бизнесмен, но отличить подделку от оригинала сам бы не смог, и он прекрасно это знает. Ему нравится сама идея. Как раз то, в чем он упрекает своих посетителей…

Я удивленно перевел взгляд с картины на Барона, а потом украдкой глянул через плечо, но музыка была столь громкой, что к нам пришлось бы встать совсем уж вплотную, чтобы подслушать наш разговор.

– А вы? – сглотнул я, покрепче сжимая прохладный хрусталь. – Вы могли бы отличить оригинал от копии?

– Я да, – ни секунды не засомневался Барон. – По крайней мере, в случае с Вермеером. Для того чтобы писать то, что пишет он, надо им быть. Можно мастерски подделать технику, но невозможно подделать содержание. Персонажи Вермеера… Нет, ты вообще понимаешь, насколько он близок нам по духу?

Судя по ударению, слово «нам» однозначно относилось именно к нам обоим, и я сам не ожидал той радости, которая вспыхнула во мне. Настроение Барона весь день было столь шатким, а в последние часы и вовсе испортилось, что я уже забоялся грядущего отвержения меня в качестве ученика и подмастерья. Все же насколько бы мне ни бросались в глаза гротескные штрихи бомонда, отказываться от него я не был готов. В одно мгновение я решил перестать брызгать желчью праведного негодования и опустить мысленно поднятый указательный палец.

Насколько Вермеер нам был близок по духу, я, честно говоря, вовсе не понимал, но тем не менее осторожно кивнул. Но Барон все так же смотрел в сторону леса.

– Персонажам Вермеера совершенно чужды суета или какие-то душевные терзания, – продолжил он так тихо, что мне пришлось склонить к нему голову для того, чтобы расслышать слова. – Они как часть натюрморта… Застыли в блаженном моменте, и момент перешел в вечность. Часы стоят. У Вермеера часы стоят, Адам. Он вне времени. И никто, насколько бы он ни был талантлив, не сможет скопировать эту отрешенность. Потому что ее сперва надо через себя пропустить. А чего нет, того нет. Не каждый тянет на иконописца, в конце концов…

Я выпрямился и кривовато улыбнулся.

– «Остановись, мгновенье, ты прекрасно», – процитировал я навязывающегося Фауста.

– Да-да, – медленно кивнул он. – Все это из одной оперы. Оперы под названием «Истина». А ты уж там сам решай, где хочешь быть. На стороне правды или иллюзии.

Все-таки Барон умел задавать каверзные вопросы. Настолько каверзные, что их даже сложно было распознать как вопросы. Но я знал, что он никогда просто так не разбрасывается словами и что от меня требуется однозначная реакция. Я быстро отхлебнул побольше шампанского, чтобы выиграть хоть пару секунд и набраться храбрости. Взрывающиеся пузырьки щекотали не только горло и желудок, но и мозги. Мысли схлестывались золотистыми пенистыми волнами и продолжали нестись круговоротом.

– Не думаю, что кто-то хочет быть на стороне иллюзии, – сказал я наконец.

– А вот тут ты глубоко заблуждаешься, – невесело усмехнулся Барон. – Если с иллюзией комфортнее, чем с правдой, то львиная доля человечества выберет первое, уж поверь.

– Осознанно? – усомнился я.

– Вполне. На то у человека и есть свободная воля, чтобы ему невозможно было насильно надеть шоры. Если ты выбираешь забвение и просто плывешь по течению, как плывется, то ты осознанно выбираешь шоры. Ты не лошадь, которую принудили. Твои шоры – это твой выбор. Твоя иллюзия – это тоже твой выбор.

– Но я не такой, – сказал я уверенно. – Мне не нужен комфорт. Мне нужна правда. Как и вам. Но иногда эту правду не так-то легко увидеть.

Взгляд Барона потеплел, и он повернулся ко мне.

– На то, Адам, есть я, – положил он мне на плечо тяжелую ладонь. – Каждому нужен учитель. Новомодная идея, что человек может справиться с чем бы то ни было в одиночку, по своей великой самодостаточности, большой блеф.

– А вы, Барон? – удивился я. – Разве вы не самодостаточны?

Пальцы на моем плече затвердели.

– Про меня ты ничего не знаешь, – сказал он холодно. – Но в стар… в определенном возрасте уже действительно можно быть самому себе учителем.

Внезапно его лицо будто покрылось тонким слоем льда, заморозившим и так напряженные черты, и рука соскользнула с моего плеча. У меня в животе вспыхнула непонятная тревога, и тогда я в первый раз отчетливо испытал чувство, которое Барон совершенно точно не приветствовал бы, знай о его существовании. Мне стало его жалко. Словно он повернулся лицом к свету, и я с ужасом увидел одиночество, сочившееся через все его поры. Через водянистые глаза, через сжатые губы, через белую кожу и погасшую трубку. Барон был камнем, лежащим посреди копошащегося весеннего луга. По нему ползали букашки, его касались листья цветов, о него спотыкались, но он никак не мог преодолеть свою холодную неподвижность и вступить во взаимодействие с окружающим его миром. И если Барон был камнем, то кем был тогда я? Невольно я схватился за шею, вероятно, чтобы почувствовать тепло крови, текущей по венам.

Вдруг в бассейн упало что-то большое, и брызги ударили вверх ярким фонтаном. Я вздрогнул и присмотрелся. Подсветка очерчивала явно человеческое тело, и я уже испугался, что кто-то спьяну угодил в воду, но тут заметил, что по краям бассейна кто-то стоит. Рука моя отпустила горло, а челюсть слегка отвалилась, что наверняка придало мне идиотский вид. Под плавно падающими крупными хлопьями снега танцевали девушки в одних золотых купальниках. Даже с немалого расстояния были видны громоздкие ожерелья, серьги и браслеты, которыми они трясли и бренчали. Они размахивали длинными волосами и визжали. Видимо, от холода, а не от безудержного восторга, решил я. Хотя все как одна сверкали белыми зубами и смеялись непонятно над чем.

– Интересно, они долго бросали жребий, кому прыгать в теплый бассейн, а кому плясать на морозе? – сухо спросил Барон.

Я оглянулся по сторонам и увидел, что многие из мужчин, да и некоторые женщины с явным удовольствием наблюдают за скачущими красавицами. Кто-то танцевал, кто-то фотографировался со статуями или с икающими знакомыми, кто-то за стеклянным столиком втягивал в ноздри белый порошок… В этот момент я разом отмел все возникающие вопросы и решил играть по правилам общества, в которое меня занесло. Знаком я дал Барону понять, что скоро вернусь, пробрался сквозь толкающуюся толпу и закрылся в гостевом туалете.

Дверь была тонкой, но шум приглушала изрядно. Как всегда с глубоким удовлетворением я повернул ключ и выдохнул. Сам туалет находился за еще одной дверью, но туда мне и не надо было. Осмотрев мрамор цвета слоновой кости, в котором были выдержаны пол, стены и глубокая раковина с золотым краном, я с некоторой опаской посмотрел на свое отражение в большом зеркале. Опасение оказалось не напрасным. Я выглядел изможденным, взъерошенным и встревоженным. Намочив руки под теплой струей воды, я зачесал назад черные пряди, падающие на брови и скулы, и потер красные глаза. Затем расстегнул верхние пуговицы рубашки, засучил рукава пиджака и отвернул белые манжеты, открыв вид на тонкий кожаный браслет и дорогие часы. Запястья всегда казались мне слишком тонкими, но теперь я посчитал, что в таком обществе немного героинового шика не помешает. Наконец худоба, бледность и синяки под глазами для чего-то сгодились. Я скрестил руки на груди, потом сунул их в карманы, покрутился туда-сюда с наигранно томным взглядом и усмехнулся.

– А ты ничего, – подмигнул я своему отражению и уже собрался выходить, как почувствовал вибрацию телефона.

Я автоматически достал его, совершенно не предугадывая, кто мне мог написать, и с неким удивлением увидел, что сообщение пришло от Тани. Я торопливо пробежался глазами по словам осторожной заботы и сдержанной нежности, выключил мобильник и сунул его обратно в карман. Склонил голову и двумя пальцами нажал на веки. Глубоко вздохнул, закинул голову и поморгал в яркий свет лампы. Слишком далека была сейчас суетливая серая Москва со всеми ее заботами и мелкими радостями. Слишком далека была трепетная, мечтательная Таня от пляшущих под снегом красавиц. Тем не менее я еще раз достал телефон и перечитал ее сообщение. Перед глазами вспыхнуло кафе, в котором мы сидели до моего отлета, ее пальцы на чашке горячего шоколада, смех над какой-то моей дурацкой шуткой…

– Блин! – процедил я сквозь зубы и ударил кулаком по мраморной стене.

Боль стрельнула через костяшки к предплечью и несколько расслабила пульсирующий комок в груди. Я шумно выпустил горячий воздух через ноздри и сурово взглянул исподлобья в зеркало.

– Ладно! – бросил я сам себе. – Хоть один вечер ты можешь позволить себе повеселиться, в конце-то концов? Когда еще представится такая возможность, дурень? Один вечер…

Я решительно схватил телефон и накидал Тане ответ. О том, что тоже скучаю, день был насыщенным, уже ложусь спать и так далее. Затем я вовсе отключил мобильник и погрузил потухшую связь с внешним миром в недры кармана. В гостиной что-то разбилось, кто-то восторженно зашелся смехом, раздались веселые возгласы и звон хрусталя, саксофон брал одну невероятно высокую ноту за другой, а в щель под дверью пополз искусственный туман. Желудок мой стянулся и булькнул, вытолкнув наружу довольный смешок. Я потер ладони, вскинул одну бровь, открыл дверь и нырнул в громыхающую вечеринку.

Как это водится с вечерами и ночами безудержного веселья, выделить сюжет впоследствии довольно трудно. Да и есть ли они? Все-таки каждая пьяная выходка более-менее похожа на другую, а в сумме всегда остается только воспоминание о невиданной самоуверенности или жгучем позоре. Или о том и другом одновременно. В ушах еще звенит от слишком громкой музыки, а перед глазами плывут пестрые огни, хохочущие лица и сверкающие наряды.

Тем не менее тот вечер в резиденции директора Рейксмузеума запомнился мне местами вполне отчетливо. Вероятно, потому, что я время от времени невольно выныривал из своего лихого упоения и смотрел на происходящее вокруг с некоторой дистанции. Как ни крути, но я еще не принадлежал к этому обществу. Слишком навязчивым был мой старый мир, то и дело тыкающий меня носом в какие-то особенности голландско-русского бомонда, которые не могли не казаться по меньшей мере смешными, а по большей – дикими.

Увешанные бриллиантами и другими драгоценными камнями пожилые женщины, задирающие платья и трясущиеся под тяжелые басы электронной музыки, которая ближе к ночи пришла на смену джазу, красные мужчины с узкими зрачками, дрожащими пальцами и стекающими за воротники струйками пота, высокие молодые девушки в откровенных нарядах, довольно элегантно вьющиеся вокруг как молодых парней, так и стариков, украшенные насекомые, медленно ползающие вокруг гор сладостей…

Я помню, что в какой-то момент одна из моделей в купальнике упала в обморок, после чего ее затащили в дом за шпильки, уложили на диван и напоили коньяком. Инцидентом заинтересовалось всего несколько гостей, в то время как остальные продолжали веселиться как ни в чем не бывало. Я был одним из немногих, кто подошел поближе.

Как только некогда жгучая, а теперь заиндевевшая брюнетка пришла в себя, она сразу же снова заулыбалась синими губами и кокетливо захлопала длиннющими ресницами. После этого директор запустил в дом и остальных полуголых девушек, но велел заранее прыгнуть в бассейн, а потом на танцполе махать мокрыми волосами, обдавая разгорячившихся гостей брызгами. Помню также, что я посоветовал ледяной красавице на диване укрыться одеялом, после чего она хватко вцепилась мне в шею и прижалась своими холодными губами к моим. С перепугу я дал ей легкую пощечину, которая ее, впрочем, ни капли не смутила, оторвал от себя ее сильные пальцы и смешался со скачущей толпой.

Надо сказать, что я постоянно пытался отыскать глазами Барона, но, как только мне казалось, что я наконец заприметил его белую гриву, меня уже вовлекали в следующий бестолковый, но завораживающий разговор или совали в руку очередной бокал, и меня несло дальше по течению. Директор, между прочим, оказался прав. Многочисленные девушки и правда тянулись ко мне и прилипали как банные листы. Разумеется, я не могу сказать, что мне это было неприятно. Такое внимание льстило, и я с большой готовностью забывал, что такими же хищными и манящими глазами они смотрели и на дряхлых стариков. Жесты их были слишком театральными, взгляды слишком отрепетированными, а смех над шутками собеседника слишком громким. Но вся их искусственность, как внешняя, так и внутренняя, вписывалась в эту обстановку более чем гармонично, и я заметил, что начинаю играть по их правилам, подстраиваться под их манеры, но почему-то не тормозил себя. Я раздавал пошлые комплименты направо и налево, фотографировал их с выпяченными губами и грудями на фоне известных картин и игнорировал тошноту, поднимающуюся все выше по горлу.

Только когда одна из них показала «Молочнице» язык, видимо, для пущей привлекательности кадра, мне словно прыснули холодной водой в лицо. Я даже уронил телефон красотки, отчего она издала истошный крик и на секунду показала себя такой, какой была. Яростной, жесткой и пустой. Но телефон упал всего лишь на мягкий ковер, и она вновь моментально нацепила маску обаяния и защекотала длинными когтями мою шею. Меня же внезапно захлестнуло такой мощной волной тоски по только что напрочь забытой Тане, что я весь передернулся и отшатнулся прочь. Промямлив какое-то извинение, я сделал назад пару шагов, а затем затерялся в толпе.

Внезапно в нос мне ударил резкий запах кислоты и пота, который я до этого не замечал. Я задержал дыхание и стал стремительно пробираться к коридору, то и дело цепляясь глазами за мокрые от пота рубашки, черные пятна подтекшей туши на щеках и большие влажные губы, прикладывающиеся к бокалам. Тошнота подкрадывалась уже к самому языку, и я даже приложил ладонь ко рту, но тут, к счастью, вырвался из толкучки в более-менее пустой коридор, пробежал до середины и глубоко вдохнул.

Несмотря на то что проход в главный зал был открыт, здесь было значительно тише. Я упер кулаки в бока и повесил голову, чтобы немного передохнуть. Перед моими глазами раскинулась большая шахматная доска черно-белого пола, и я отметил, что одна моя нога стоит на белом, а другая – на черном квадрате. Что-то в этой симметрии напрягло, и я тряхнул головой и сдвинулся с места. Недалеко от меня в углублении рядом с дверью целовалась какая-то парочка. Перед тем как брезгливо отвернуться, я отметил только красное платье женщины и блестящую лысину мужчины, но этой лысины хватило, чтобы узнать по ней загорелого верзилу, который говорил со мной в начале вечера.

Стараясь не издать ни звука, чтобы избежать неловкой ситуации, я на цыпочках поднялся по обитой фиолетовым ковром лестнице на второй этаж. За аркой с тяжелыми бархатными занавесками передо мной раскинулся очередной коридор со множеством дверей, что придавало ему несколько отельный вид. Ряд окон выходил на задний сад, окруженный лесом, но на улице было так темно, что деревья угадывались только по верхнему контуру, черневшему на фоне залитого лунным светом неба. Сам коридор был освещен довольно скудно, отчего меня сразу потянуло в сон. Смешавшийся с кровью алкоголь навертывал бешеные круги в голове и изрядно бил по вестибулярному аппарату. Неуклюже шатнувшись, я уперся рукой в стену и скользнул взглядом по маячащим по коридору людям. Их было не так много, но в данный момент мне не хотелось видеть вообще никого, так что я с досадой скривил губы. Я уже вознамерился спуститься обратно вниз, но тут мой взгляд зацепился за знакомое до боли лицо.

Стоящий в нескольких метрах поодаль Барон смотрел на меня столь каменным взглядом, что даже непоколебимые в своей туповатой легкости девушки переглядывались в некоем замешательстве. Барон ничего не сказал, не сделал никакого жеста и даже бровью не повел, но сомнений в том, что мне надо подойти, у меня не осталось. Поймав равновесие, я аккуратно и напряженно прошел к нему, как к прокурору. Высокие девушки лучезарно заулыбались и одновременно закинули длинные прямые пряди волос за изящные плечи. Я бросил обеим по короткой улыбке и боязливо взглянул на Барона.

– Что это у тебя на запястье? – процедил он еле слышно, по-прежнему не двигаясь.

– Запястье? – похолодел я, напрочь забыв, где находится эта часть тела.

Алкоголь бушевал в мозгах все сильнее.

– Запястье, – покрутил Барон перед моим носом запястьем. – Не зли меня, Адам. Что это?

Я опустил взгляд на свою руку и наконец слегка протрезвел.

– Часы, – ответил я с обреченной интонацией ребенка, знающего, что сейчас получит по шее.

Барон грозно засопел. Девушки отодвинулись сантиметров на тридцать.

– Но они стоят! – вспомнил я и дернул руку вверх. – Стоят! Это просто… Так…

– Выпендреж? – спросил Барон, и цвет его побагровевшего лица тут же стал приходить в норму.

– Да, выпендреж! – с радостью согласился я. – Хотите я сниму их и выкину из окна?

– Адам, какой же ты глупый, – закатил глаза Барон. – Мы не выбрасываем деньги из окна. Это нецелесообразно.

– Нет, нецелесообразно, – кивнул я.

– Ты издеваешься? – прищурился он.

– Нет, конечно! – поднял я руки ладонями вверх.

– Выбрасывание денег из окна не имеет никакого отношения ни к гедонизму, ни к безамбициозности. Ты это понимаешь?

– Разумеется! – задрал я подбородок.

Барон тяжело вздохнул и почесал за ухом.

– Ладно, выбирай уже, – сказал он куда-то вбок.

– Что? – не понял я.

Он небрежно махнул вправо и влево, указывая на девушек.

– Не строй из себя святого и выбирай уже скорее. Вот комната, – кивнул он на открытую дверь. – А мне пора домой спать. Сон – это единственное, на что мне не жалко тратить драгоценные часы и минуты.

Так я впервые в жизни прочувствовал, что такое когнитивный диссонанс. У меня сложилось полное впечатление, что одна часть моих мозгов уехала куда подальше до лучших времен, а вторая – осталась на месте в некотором, так сказать, недоразумении. С одной стороны, я был полностью уверен, что не ослышался и все понял правильно, как акустически, так и семантически, а с другой – решительно отказывался принимать происходящее за реальность.

– П-простите? – заикнулся я.

Девушки хлопали мне накладными ресницами.

– Адам, хватит играть в игры, – строго сказал Барон. – Ты не можешь танцевать сразу на двух свадьбах. Богатство и раздолье или скудность и розовые романтические иллюзии. Придется выбирать.

Мне кажется, если бы я мог чисто физически, то убежал бы в тот момент. Но мне было плохо. Ужасно плохо. Я еле стоял на ногах. И как это ни грустно, но именно мои подгибающиеся коленки в какой-то мере решили мою участь.

– Барон, я… – предпринял я отчаянную попытку, но тут одна из девушек шагнула ко мне и провела пальцем по подбородку.

Я замолк и уставился на нее круглыми глазами, как подросток. В отличие от остальных моделей, женственных, но со свирепо сверкающими стразами, эта была вполне миловидной и выглядела не особо хищно. Профессионально уловив отблеск слабины в моих зрачках, она улыбнулась уже совсем уверенно и прижалась ко мне мягкой кожей. Сердце мое дико забилось о ребра, и я удивленно отметил, что готов расплакаться. Канат, за который тянули привязанность к Тане и жажда загула, все туже затягивался на моей шее.

«Как меня занесло сюда наверх? – крикнул я мысленно сам себе. – Как?!»

– Адам, – пронзил меня Барон всеведущим взглядом. – Твоя голова тебя убьет. Взорвется, как бомба, и все. Отключи ты ее хоть раз и просто живи. Разве ты этого не хочешь? Не загоняй себя в рамки. Ты свободен! Или нет?

Девушка пустила ногти по моей голове, и я метнул на нее загнанный взгляд.

– Т-ш-ш, – успокоила она меня с мягкой полуулыбкой и сделала шаг в сторону гостеприимно распахнутой комнаты, легко держа меня за руку.

Она не настаивала, не лезла и никак не давила. Но я все еще был готов бежать. И тут я случайно взглянул на вторую девушку. Она смотрела на меня густо подведенными черными глазами и слегка скалила зубы. Заметив мой взгляд, она тут же снова заулыбалась, но это не смогло скрыть ее агрессивной жесткости. И именно этот контраст сыграл в пользу той, которая тянула меня за руку. Одна из чаш весов, мучительно колеблющихся весь вечер, наконец окончательно перевесила другую и упала. И с ней упало мое сопротивление.

Обмякнув, я дал завести себя в тусклую комнату с большой кроватью посередине и множеством зеркал, которые не отражали, в сущности, ничего, кроме малинового мрака. Девушка взялась за дверь, и я в последний раз встретился глазами с Бароном. Я ожидал увидеть довольство, но лицо его оказалось закрытым и непроницаемым. Он твердо смотрел на меня, пока дверь не закрылась, погрузив все во тьму.

Как мне трудно вспоминать вечер безудержного бомондского веселья, так же тяжело мне дается и реконструкция следующего дня. Правда, по совершенно иным причинам. В то время как вечеринка существует в моей памяти пестрыми, размытыми и сливающимися отрывками, серый день отлета выжегся на внутренней стороне кожи каждой мучительной деталью. Каждое мое согбенное отражение в витринах, каждая капля дождя на моей раскаленной коже, каждый вдох затхлого воздуха…

Проснулся я в своем номере и первым делом почувствовал глубокое облегчение от того, что я один и не в чужом месте. От вещей, висящих на спинке кресла, тянуло едким запахом сигаретного дыма, но он перебивался свежестью букета, так что ощущение грязи, которое мешало дышать, я списал на липкую, влажную кожу. С трудом поднявшись и скрипя костями, я добрался до душа. Но даже долгие минуты под обжигающими струями не могли избавить от ощущения клея на коже и между ребер. Что-то большое и хваткое, как каракатица, обвило мое тело, сжимая и придавливая к земле. Распаренный до красноты, я вышел из душа и попытался расправить плечи, но каракатица и не думала отцепляться. Намеренно не посмотрев в зеркало, я вытерся слишком остервенело, вышел из ванной комнаты и быстро оделся в черный шерстяной свитер и джинсы. Сегодня настроение было не для костюма.

Когда я присел, чтобы завязать шнурки на ботинках, то заметил краем глаза, как под креслом что-то сверкнуло. На полу под вчерашними вещами лежал мой мобильник, по всей видимости, выпавший из кармана брюк. Я закусил нижнюю губу, отвернулся и уже хотел встать, но все же протянул руку и поднял беспризорный прибор. Экран его был черным, и я увидел темное отражение своего напряженного лица. Сейчас мне кажется, что я тогда включил телефон только для того, чтобы больше не видеть тусклости своих глаз.

Стоило ему ожить, как одно за другим с тихим булькающим звуком начали приходить сообщения. Их было штук десять, и восемь из них написала Таня. Я видел только первые тревожные слова, но прочитать сообщения полностью никак не мог. Стыд разгорелся во мне стреляющим искрами костром, и я бросил телефон на столик, как горячую сковородку, впопыхах накинул пальто и буквально выбежал из номера.

На улице шел типичный для Голландии мелкий дождь, разгоняя людей по домам. Только велосипедисты стойко крутили педали как ни в чем не бывало. Я шел довольно быстро, не прячась от ледяных капель, врезающихся в щеки иголками. Телесный дискомфорт в некоторой степени отвлекал от душевного, и, сосредотачиваясь на нем, я словно затыкал всплывающие безотрадные мысли подушкой. Тем не менее город внезапно потерял для меня большую часть своей бесспорной красоты. Вместо цветов под окнами мне в глаза бросался мусор на обочинах, а сырой воздух, который еще вчера казался свежим, теперь отдавал омерзительной тленностью. Я вдыхал болото, и болото наполняло меня.

Мне все еще сложно было осознать, что происходящее – это реальность. Я чувствовал себя потерпевшим в автокатастрофе, которому отсекло ногу и который смотрит на свою культю и не верит, что части тела больше нет. Как будто его случайно занесло в это адское будущее, как во сне, а на самом деле он все еще сидит за столом и завтракает. Целый и невредимый.

В какой-то момент стало так дурно, что я остановился на одном из мостов, вцепился в чугунный поручень и согнулся практически пополам. Дождь забил своими иголками по моей голой шее и пустил струйки к подбородку. Внизу вода цвета грязного бродяги неслась неизвестно куда мимо безразлично покачивающихся лодок. И тут я понял, что, как бы я ни торопился, мне было не убежать от жуткого ощущения, стучащего в спину. Потому что бежал я от самого себя. От своего тела, обхваченного каракатицей. Но оно предательски не отставало.

Только там на мосту я резко и окончательно осознал, что с Таней больше никогда не увижусь. Не потому, что чувствовал недальновидную и, по сути, детскую потребность во всем признаться и не надеялся на прощение, а потому, что сам в себе что-то необратимо сломал. То, что я испытывал к Тане, покрылось черным полотном, и я знал, что просто не смогу больше смотреть на нее так, как смотрел до поездки в Амстердам. Сам того не понимая и не желая, той ночью я сжег мосты. И хотя обычно это занятие было мне по душе, сжигать мост конкретно к Тане я пока не намеревался. «Алкоголь, – мелькнуло у меня в голове. – Это все алкоголь…» Но я тут же отмахнулся от этой мысли широким жестом. Искать виноватых, а особенно виноватые вещества, было совсем уже ниже моего достоинства. Если у меня тогда появились силы заглушить в себе тягу к Тане и вести себя, как мне казалось, по-взрослому, то теперь должны были найтись силы и по-взрослому принять ответственность.

Каракатица сдавливала меня все больше и больше, и я уже испугался, что перестану дышать, но тут вдруг понял, что именно меня мучает, и несколько облегченно выдохнул. Барон всегда говорил, что нет чувства более деструктивного, чем чувство вины, и соответственно учил уничтожать подобные веяния на корню.

Как только я принял свои угрызения совести и осознанно решил глушить их, мне сразу полегчало. Не значительно, но буквально настолько, что я смог продолжать свой тернистый путь к музею. Да, направлялся я не иначе как к самому Рейксмузеуму. Не помню, когда у меня возникла эта идея. Еще в гостинице или на полпути от нее. Но, когда я подошел к дворцу, мне казалось, что только сюда меня и могли принести мои заблудившиеся ноги. Я был вырванным из земли растением и искал хоть клочок твердой почвы, чтобы не улететь со случайным порывом ветра неизвестно куда.

Я даже был готов отстоять часовую или двухчасовую очередь, принеся таким образом свою жертву, и, когда увидел, что ждать придется максимум минут пятнадцать, несколько расстроился. Купив билет и мимолетно изучив план, я без задержки в гардеробе уверенным шагом прямо в мокром пальто направился на второй этаж. Мне было не до Средневековья и не до Азии, и даже не до итальянского Возрождения. Я пришел ради одной-единственной картины.

В музее было довольно мало народу, но перед ней тем не менее кучковалась толпа. Я не стал лезть напролом, а остался несколько позади, улавливая по мере передвижения тел мелькание то фартука, то кувшина, то белой стены. В какой-то момент люди как-то разом разошлись по сторонам, и я оказался с ней лицом к лицу. Это случилось так неожиданно, что меня словно током ударило.

Она была маленькая. И в толстой, но сдержанной коричневой раме. Точь-в-точь такой же, какую я видел вчера в доме директора. Да и вообще я, разумеется, не мог заметить какого-либо отличия. Те же пронзительные цвета, те же тончайшие трещины в структуре краски, как морщины на лице изящно стареющей аристократки, тот же покой…

Я хотел подойти поближе, чтобы никто больше не втиснулся между мной и «Молочницей», но ноги мои отказались двигаться. Кровь забила в висках нервным стуком, холодная кожа похолодела уже изнутри, и меня затрясло мелкой дрожью. Я не знал, каких ощущений ожидал, на что надеялся, направляясь сюда. Какого-то рода искупления? Но чем я мог его достигнуть? Неужели просто тем, что вместе с несведущими смотрел на подделку и любовался ею?

«А что, если директор ошибся? – подумал я вдруг. – Что, если картины перепутали в бесконечных интригах? Ведь никто из них не в состоянии отличить одну от другой. Что бы там ни утверждал Барон. Да и вообще… Быть может, настоящая – та, которая вызывает искренний отклик, искреннее ощущение у зрителя, а не та, которую используют как…»

Тут раздумья мои застопорились и были перебиты взявшимся неизвестно откуда резким осознанием, как удар по затылку. Внезапно я понял, что меня снимают. И будут потом смотреть на меня на большом экране над камином и думать свои клейкие мысли. Я отшатнулся как ошпаренный как раз в то мгновение, когда нахлынула новая волна людей и закрыла вид на картину Вермеера, и попятился по залу. Дойдя таким образом до середины, я остановился и огляделся дикими красными глазами. Один из охранников наблюдал за мной спокойно, но твердо. Повернувшись к нему спиной, я увидел в другом конце зала огромное полотно – «Ночной дозор», который почему-то не заметил ранее, хотя он ярко светился за аркой нежно-мятного цвета и громко заявлял о том, что является главным экспонатом музея, а может, и всего Амстердама. Зал своими многочисленными расписными сводами, колоннами и продолговатостью так сильно напоминал базилику, что сравнение картины Рембрандта с алтарем напрашивалось само собой. Она излучала какой-то небывалый свет, и дело было явно не в искусственной подсветке: он исходил из-под волшебной кисти старого голландского мастера.

Бросив последний взгляд на темно-серую стену отделения Вермеера, которое, несмотря на столпотворение, было пронизано свойственной ему тишиной, я тронулся навстречу Рембрандту. Всем телом я ощущал скопище великих работ справа и слева от себя и даже заметил некое декадентское удовольствие от того, что пренебрегаю ими, словно бываю в Амстердаме по два раза в месяц и могу себе позволить зайти в один из самых важных музеев мира буквально ради парочки интересующих меня в данный момент картин.

Но мимолетное самодовольство развеялось, как только я дошел до арки, отделяющей переднюю часть зала от задней. До «Ночного дозора» оставалось еще метров пять, и, хотя картину было хорошо видно и с такого расстояния, все же хотелось подойти ближе, как это делали остальные посетители. По крайней мере, никто, кроме меня, не топтался у входа, как бедный родственник. Но я не мог сделать больше ни шагу. Слишком острым было внезапное осознание, что все это не для меня.

Не для меня Рембрандт писал свои картины. Не для меня был построен этот дворец. И я не имел никакого права соприкасаться с красотой, когда во мне было отвратительное болото. Я почувствовал себя раковой опухолью, отравляющей гармоничный организм прекрасного, и в омерзении встряхнул руками, в тщетной попытке отделаться от самого себя. Но навязчивая каракатица только еще крепче сжала мне горло, и я чуть ли не в панике бросился прочь.

Как только я повернулся, взгляд мой невольно скользнул вправо и завис на недовольно обращенных на меня с холста семи парах глаз. Синдики того же Рембрандта смотрели на меня с немым вопросом, кто я вообще такой и как посмел тревожить их. В своих строгих черных одеяниях они напомнили мне судей, и тут я уже действительно пустился в бег.

Посетители удивленно поворачивали ко мне головы и расступались, а охранник сделал парочку энергичных шагов навстречу, но, наверное, посчитал меня просто свихнувшимся наркоманом и не стал останавливать, чтобы не портить себе лишний раз нервы. Надо сказать, что я был ему крайне признателен. Потому что еще чуть-чуть, и меня вырвало бы посреди Рейксмузеума, и тогда… И что было бы тогда, я даже не могу себе представить.

Но деликатные европейцы не задержали меня, и я стремглав сбежал по мраморным лестницам, разом перепрыгивая по две ступеньки, пронесся мимо гардероба и поперек входного зала, взлетел к выходу и вырвался на свежий воздух. Моих сил еле хватило, чтобы выйти из прохода, связывающего проезжую улицу с площадью и ведущего прямо через здание музея, и только тут я наконец остановился, чтобы перевести дух.

Звук газующих машин и цокот каблуков по асфальту успокаивал меня или скорее отвлекал, что, по сути, было одно и то же. Во всяком случае, все было лучше, чем пронизывающие до костного мозга взгляды героев Рембрандта и Вермеера.

Я поднял глаза к серому клочковатому небу и шумно выдохнул.

– Can I help you, my friend?[17] – услышал я вдруг сиплый голос прямо над ухом.

Вздрогнув слишком сильно, я встретился взглядом с тощим пареньком с серо-русыми жиденькими волосами и в изрядно потрепанной ветровке, слишком тонкой для такой погоды. По серости кожи, синякам под глазами и мечущимся зрачкам было вполне понятно, почему он счел меня потенциальным другом. Меня многие принимали за наркомана, хотя в чем в чем, а в этом мне лукавить не приходилось даже перед самим собой. Наркотики я не принимал. Кажется, я упоминаю это уже во второй раз. Забавно, но, видимо, привычка оправдываться за свой внешний вид сидит столь глубоко, что вылезает даже сейчас, многие годы спустя… Тогда же я нисколько не обиделся, а лишь удивился тому, что паренька ни капли не пугали многочисленные полицейские, расхаживающие всего в нескольких метрах от нас.

– No, thank you[18], – покачал я головой и быстрым шагом направился к перекрестку.

На светофоре я вдруг впервые в жизни пожалел, что отказался, и оглянулся, но паренька и след простыл. Холодный воздух царапал мне язык и горло, а затхлость воздуха впитывалась через эти царапины еще глубже. Я с отвращением сглотнул, сунул руки поглубже в карманы и поспешил на другую сторону дороги. Там я наткнулся на галерею, в которой проходила первая встреча молодых журналистов, и вспомнил, что я, собственно, ради нее и прилетел в этот промозглый город, но напрочь забыл о сегодняшней программе. Любой другой на моем месте в такой ситуации испугался бы не на шутку, так как быть избранным и приглашенным на международный симпозиум, а потом взять и просто пропасть было, мягко говоря, не совсем корректным поведением. После такого в какой-то степени на своей карьере можно было ставить крест. Меня же это нисколько не тронуло. Я был настолько оторванным от реальности, что с трудом среагировал бы на бомбы, падающие с неба. На встречи беспечной, амбициозной молодежи мне было вообще глубоко плевать. Бурлящая вокруг жизнь меня сейчас нисколько не касалась. Я сидел в болоте в обнимку со своей каракатицей, и кроме этого, все было розовой сказкой, написанной не для меня.

Уткнувшись носом в высокий воротник пальто, я преодолел парочку улиц и мостов, перед тем как понял, что если не волью в себя хоть немного калорий, то действительно упаду в обморок. В принципе мне было все равно, но мне не хотелось доставлять хлопот маме, которая, конечно, забила бы тревогу, не вернись я в обещанное время на родину. Родину… В какой-то мере от представления о том, что я скоро снова окажусь в Москве, совсем близко от Тани, повеяло еще большей тоской.

Я горько сплюнул в невинный куст, чего никогда раньше не делал, и зашел в первое попавшееся кафе под звон колокольчика. За свое короткое пребывание мне показалось, что в Амстердаме ошибиться с выбором кафе было в принципе сложно, так как, куда ни ткнись, все кричало о своем утонченном вкусе. Но на тот момент я был готов пить любую гадость. Мне даже хотелось выпить какую-нибудь гадость, чтобы не вносить диссонанс в организм. Однако кофе, который я заказал и выпил прямо у барной стойки, оказался отвратительно превосходным. Я мучительно поморщился и причмокнул. Перед моим носом стоял огромный букет неприлично роскошных васильковых гортензий, и как назло я подумал, что Таня пришла бы от них в восторг. Совершенно изможденный, я опустил лицо на холодные ладони и почувствовал горячую слезу, скатившуюся по ним и спрятавшуюся в рукаве. Я быстро сморгнул, старясь избавиться от позорной эмоциональности, бросил на барную стойку слишком много денег и вышел, не попрощавшись. Потом еще пару часов плутал по все более сереющим и сыреющим улицам, пока практически случайно не наткнулся на свой отель.

Зайдя в номер, я впопыхах побросал вещи в чемодан, усердно стараясь не смотреть по сторонам, чтобы ненароком не начать восхищаться красотой и изысканностью, проверил наличие паспорта и уже выключил свет и открыл дверь, как вспомнил про телефон. Я отпустил ручку чемодана и вернулся к стеклянному столику. За окном стало уже совсем темно, и фонари, обрамляющие каналы, отражались в воде. Мне вспомнились Париж, плавающий ресторан и мое наивное окрыление.

– Вот и сбылось то, о чем ты тогда мечтал, – проговорил я вслух. – Где твой восторг, Адам?

Но тот четырнадцатилетний мальчишка молчал и продолжал плыть в светлое будущее, которое он себе напредставлял. Я с досадой ударил костяшками пальцев в твердое стекло и взял спящий телефон. Я знал, что мне стоило включить его, но не смог нажать на кнопку. «Пусть помолчит еще, – решил я. – А с ним помолчит и Барон».

С одной стороны, мне казалось, что он должен был искать меня сегодня весь день, а с другой – что-то подсказывало, что, будучи тонким психологом, он заранее предвидел мое сегодняшнее состояние и понимал, что меня не стоит тревожить. В отличие от прошедших лет теперь я ни на секунду не сомневался, что никуда Барон просто так не пропадет. Он держал меня крепкой хваткой, и я это позволял. Я был нужен ему не менее, а скорее еще более, чем он был нужен мне. Знал ли он, насколько шатким было его положение в этот самый момент? Вероятно, знал. Даже наверняка. Но, наверное… И это я говорю уже сейчас, оглядываясь назад. Тогда-то я считал, что стал сам себе хозяином. Какую все же самоуверенность мы приобретаем, когда оказываемся на дне… Какое отчаянное бесстрашие. В этом и заключается особенность подобной ситуации. Но по мере всплывания наверх, все это растворяется в уносящих нас течениях…

Зная все это, Барон, наверное, исходил из того, что я, вкусив красивой жизни, уже не смогу ею пренебречь. И что я могу сказать? В итоге он, как всегда, оказался прав.

Захлопнув тогда отельную дверь и вернувшись в заснеженную и ставшую иной и чужой Москву, я мучился еще какое-то время. Я очень даже мучился. Но со временем, этим вечным спутником наших падений и попыток взлета, я стал отходить. Я все меньше вспоминал о Тане, лицо которой становилось размытым, и все больше принимал приглашения на светские вечера. Моя обида на Барона угасала, и разгоралась благодарность. За возможности, за опыт, за приобретенную неординарность…

Я примирился со стеной, на фоне которой происходила так называемая жизнь, и все меньше задавался вопросом о том, что может быть за ней. О том, куда заходит солнце, погружая нас во мрак. Так я и упражнялся в наплевательской борьбе со временем и безамбициозном гедонизме в различных точках света и считал, что весьма в этом преуспел. Барон, с которым мы виделись теперь все чаще и чаще и который стал мне самым близким человеком на свете, был заметно доволен своим учеником. Сейчас стыдно в этом признаваться, но в то лихое время я видел Виртуэллу, наверное, чаще, чем маму. Я практически искоренил в себе тягу к пагубным привязанностям и цвел в своем самодостаточном цинизме. Так я считал.

А потом я встретил Зою.

28

Мы познакомились, когда из меня торчала трубка, что кому-то, вероятно, и может показаться романтичным, но никак не мне. Я терпеть не мог больничный запах и вообще все каким-то образом связанное с менее эстетичными сторонами бытия. Хотя сам факт того, что две самые главные встречи моей жизни произошли именно в больнице, мог бы и смягчить мои взгляды. Но тогда я не знал, что знакомство с этой девушкой перевернет меня с ног на голову и вывернет наизнанку, и брезгливо морщился в мутное окно, пока из меня выкачивали самое драгоценное сырье. Единственное положительное в моем пребывании в этом заведении было то, что я находился не на стороне нуждающихся, а выступал в роли благодетеля, перед которым стоило преклоняться. И то, что я за свою жертвенность получал целых два дня отпуска.

Именно из-за этих преимуществ я и сдавал более-менее регулярно кровь. Мне было совершенно все равно, что с ней потом делали: спасали жизни младенцев или спускали в туалет. И даже если бы появилась возможность узнать, куда она в итоге делась, я предпочел бы оставаться в неведении. Разве приятно ходить по городу и натыкаться на людей, в жилах которых течет часть тебя? Для меня подобное представление было довольно отвратительным, хотя я до конца не понимал почему. Тогда мне казалось, что это каким-то образом затрагивало вопрос уникальности и идентичности. Теперь же я думаю иначе…

Но не будем забегать вперед. Тогда, слякотным весенним днем, я был тем, кем был, и думал только о том, как бы поскорее завершился процесс. Я полусидел-полулежал в неудобном напряженном положении и цеплялся взглядом то за пролетающих за окном ворон, то за пищащие соседние агрегаты, только чтобы ненароком не посмотреть на сгиб своей левой руки, из которой торчал катетер. Тем не менее иногда глаза мои скользили к руке, притягиваемые словно магнитом, и тогда я с холодным ужасом наблюдал за багровой трубкой, тянущейся к аппарату, который расщеплял мою кровь на составные части. Мне казалось, что трубка эта слегка подрагивала и извивалась, как живое продолжение вены, и тогда я начинал потеть и слишком быстро и поверхностно дышать. Со временем я научился справляться с такими приступами паники довольно быстро и незаметно для окружающих. Но в тот раз момент моей слабости был отмечен одной внимательной парой глаз.

Я уже успел отсчитать несколько раз по четыре вдоха и выдоха и более-менее расслабиться, когда почувствовал на себе пытливый взгляд. Заранее раздражившись, я приоткрыл одно веко. Напротив меня сидела девушка с высокими скулами и ярко-карими глазами. Ее густые каштановые волосы были заплетены в немного небрежную косу, а торчащие из-под толстого голубого свитера руки казались слишком белыми. Сидела она на стуле рядом с лежаком, на котором развалилась пышная блондинка, и сама донором, очевидно, не являлась. «И зачем тогда тут торчать?» – фыркнул я про себя. Внезапно я почувствовал себя таким уязвимым, словно мы находились в бане и из нас двоих была одета только она.

– Вам плохо? – спросила она с участием, но без жалости.

Пышная блондинка на лежаке всколыхнулась всем телом и тоже уставилась на меня. «А тебе какая разница?» – со злостью подумал я, но тут же себя одернул. В конце концов, нельзя же быть таким вредным. К тому же девушка была вполне миловидной, хотя, конечно, из совсем другого разряда, нежели те, к компании которых я привык. Она была, вероятно, даже не менее красивой, но куда менее эффектной. Ей словно не хватало форм и красок.

– Все в порядке, – вздохнул я устало и потер глаза.

– Уже недолго осталось, – не уловила она интонационно поставленной мной точки. – Если совсем тяжело, можно и попросить отключить заранее.

– Все в порядке, – повторил я уже настойчивее сквозь зубы, но вновь одернул себя. – Спасибо, – добавил я более мягко.

Девушка ничего больше не сказала, но и не торопилась отводить от меня глаз. В зрачках ее играл некий интерес. Однако совсем не такой, как обычно. Не хищный и не кокетливый, а чуть ли не научный. Это меня в какой-то мере смутило, что было крайне необычно. Смущение было вообще-то уже давно забытым чувством. Оно жало, как пальто, из которого я вырос. Я откашлялся и поерзал на лежаке. Игла зудела в коже и щекотала вену. Мне снова немного поплохело. Но тут агрегат мой насосался вдоволь, как комар, и замолк.

– Сестра! – тут же замахал я свободной рукой.

Наконец девушка отвела взгляд, повернулась к своей подруге и тихо заговорила с ней. Я не особо вслушивался в слова, пока из меня вытаскивали иглу, но речь шла определенно не обо мне. Я даже слегка обиделся. Обычно девушки хихикали в моем присутствии и шептались, стреляя глазками. Но больничная обстановка, вероятно, не настраивала на охотничий лад, да и настроение у меня было гнусное. Так что я поскорее встал и отправился в столовую, в которой мне полагался чай с пирожным.

Чувствовал я себя в этой столовой всегда чудовищно. Как павлин в курятнике. Но грустный опыт заставил не пренебрегать сахаром после сдачи крови. В тот раз я с неким коротким удивлением упал в обморок прямо в грязном дворе больницы, и весь первый день моего буквально заработанного кровью отпуска прошел в одной из палат, из которой меня никак не хотели выпускать. Такого удовольствия я больше не жаждал, поэтому безропотно поедал свои пирожные.

Обычно я молниеносно справлялся с этой задачей и пулей вылетал из обшарпанных, воняющих йодом и хлоркой коридоров, но в тот день чай был слишком горячий, так что я несколько задержался. Жуя приторную плюшку, я смотрел на ливень и думал о том, что, как это было ни смешно, время – единственное, что Барон был не в состоянии мне подарить. Я мог получить все что угодно: вещи, путешествия, определенное общество, даже престижную работу… Но, если мне хотелось выиграть пару дней, чтобы просто побыть наедине, обращаться к Барону было бесполезно. Время было единственным, что мне приходилось покупать собственной кровью.

Додумать столь острую мысль до конца я, правда, не успел. Ко мне за стол кто-то подсел. Я недовольно покосился в сторону незваных гостей и подавился. Естественно, это были мои знакомые из палаты.

– Ой, простите, молодой человек, не хотели вас напугать, – весело извинилась блондинка и постучала мне по спине с такой силой, что хрустнули позвонки. – Просто, видите, места совсем нет.

Она обвела толстенькой ручкой столовую, которая действительно успела знатно набиться. Ее подруга опустилась на стул напротив.

– Мы вас не собираемся задерживать, – довольно сухо сказала она, поднося чашку дымящегося чая к бледным губам. – Не бойтесь.

– Да я не боюсь, – справился я наконец с крошками в горле и дал знак блондинке, чтобы она перестала стучать по моей спине. – Я уже в принципе собирался уходить.

– Ой, какой-то вы такой… – вздохнула блондинка и помахала плюшкой в воздухе, – мрачный и кислый, что ли. У вас язва, наверное? Люди с язвой часто такими бывают.

– Ну, Лиза! – укоризненно выпучила на нее глаза подруга.

– А, да, правильно, с язвой кровь же сдавать нельзя! Забыла, – отмахнулась Лиза и принялась смачно и манерно жевать плюшку.

Я сам не понял почему, но внезапно мое нарастающее раздражение сменилось на смех.

– А вы, кстати, правы! – хлопнул я по столу. – Вообще-то приемная сдачи крови – отличное место для знакомств. Все проверены, всякая дрянь заранее исключена!

Лиза с готовностью залилась слегка хрюкающим смехом, но буквально через пару секунд резко замолкла, откашлялась и заткнула рот очередным куском плюшки. Ее подруга помешивала чай, не отрывая от него взгляда.

– Я сказал что-то не то? – перевел я взгляд с одной на другую.

– Нет-нет, – закачала кудрями Лиза, отряхивая руки. – Просто я вспомнила, что… Мне бежать надо ведь! Зой, ты как? Со мной до метро?

Порыв ветра с такой силой бросил в окно завесу дождевых капель, что скрипнула рама. Мы машинально выглянули наружу. Густое небо бушевало.

– Мне же к другой станции, – отозвалась Зоя. – Ты беги, а я еще немного подожду. Может, стихнет хоть чуть-чуть. Не хочу заболеть.

Лиза замешкалась, но встала и надела ярко-красное пальто.

– Ну ладно, – сказала она немного виновато, наклонилась к подруге и чмокнула ее по-матерински в макушку. – Созвонимся тогда, да? А вы… – подняла она на меня глаза. – Приятно было познакомиться, хорошего вам дня и так далее.

– И так далее, – улыбнулся я в ответ.

Только когда стук Лизиных каблуков затих за дверью, Зоя оторвалась от своего чая и посмотрела на меня. Я рассматривал ее и не собирался этого скрывать, так как подобное ребячество не входило в мои привычки, но стоило нашим глазам встретиться, как что-то больно кольнуло мою зашкаливающую самоуверенность. Разумеется, она чувствовала мой взгляд, но уловить ее смущение или самодовольство, которые обычно возникали у девушек при подобном осмотре, мне не удалось. Вместо этого лицо Зои выражало безразличное бесстрашие.

– Вы явно этого не помните, но мы с вами знакомы, – сказала она. – Вы брали интервью у нашего коллектива.

Я был настолько выбит из колеи, что мысли встряхнулись и перемешались, так что я никак не мог вспомнить, о чем речь.

– Актерского, – пояснила Зоя. – Мы ставили «Фауста», и вы заинтересовались…

Наконец в моей голове что-то щелкнуло.

– Экспериментальной работой этого молодого режиссера, – кивнул я медленно. – Газинского. А вы… – Я прищурился и пытливо забегал по ее чертам. – Гретхен?

– Нет, – пожала она плечами. – Одна из коз на шабаше.

– А… – глупо заикнулся я в попытке выразить восторг.

Наконец она прыснула звонким смехом.

– Да шучу я! Гретхен, Гретхен…

– Ну что ж вы так? – облегченно выдохнул я и тоже хихикнул. – Я уже испугался, что память у меня совсем никудышная. Помню же, что красивая была Гретхен.

– Послушайте, не надо вот этого, прошу вас, – поморщилась она без особой обиды. – На мне лежал такой слой грима, что меня, наверное, можно узнать только по зрачкам.

– Да, грима на всех было налеплено немерено, – согласился я. – А декорации, наоборот, скудноватые соорудили. Как будто пытались сколотить из подручных средств что-то такое кричащее о модности и понятности только избранным.

– Так и есть. Вы верно подметили, – горько усмехнулась Зоя. – Нет денег, назови постановку экспериментальной и ставь себе хоть мусор на сцену. Критиковать не посмеют. Никто же не хочет прослыть занудным консерватором. Вот все деньги, которые удалось наскрести по сусекам, и пустили на грим. Краски не такие дорогие, как стройматериалы и ткани. Хотя что я вам говорю? Я читала вашу статью. Восторга я в ней не заметила.

– Боюсь, глубоко в душе я тот самый занудный консерватор, – приподнял я пластиковую чашку, словно для тоста. – Но если вы читали статью, то наверняка отметили и похвалы некоторым актерам, в число которых вошла и актриса, сыгравшая Гретхен.

– Да, отметила, спасибо, – деловито кивнула Зоя. – Все-таки сама вещь настолько сильна, что испортить ее довольно трудно.

Несколько мгновений мы сидели молча, окруженные монотонным шумом голосов.

– Значит, вы – актриса, – констатировал я наконец, не выдержав тишины между нами.

Зоя повела рукой, подчеркнув очевидность ответа, решительно поставила пустую чашку на стол и встала. Тут же я тоже вскочил, подброшенный внезапно всплывшим воспитанием.

– Сидите-сидите! – подняла она брови и надела светло-серое пальто, и я отметил сверкнувшую на воротнике брошку в виде бабочки. – Мне просто уже пора идти.

– Но дождь… – заволновался я вдруг. – Он еще не стих!

– Ничего, у меня зонт, – перекинула она ремень сумки через голову и похлопала по ней. – Не хочу заставлять ждать детей.

– Детей? – спросил я не своим голосом и тут же дал себе мысленную пощечину за такие глупости.

– Я веду театральный детский кружок, – пояснила она. – Сегодня генеральная репетиция, а завтра уже выступление. Все очень серьезно.

Весело подмигнув мне, она направилась к выходу, и я сделал шаг за ней, но остановился и попытался заставить себя сесть обратно. «Но, с другой стороны, я и так собирался идти», – привел я довод своему внутреннему Барону и быстро нагнал ее. Мы вместе спустились к сырой лестничной площадке, прошли по тускло освещенным коридорам, вежливо попрощались с морщинистым охранником и вышли на порог. Несмотря на широкий козырек, в лица нам сразу прыснуло серым дождем.

Я украдкой посмотрел на Зою. При дневном свете кожа ее казалась еще более бледной, а волосы – растрепанными. Внезапно возникло ощущение, что мне по венам пустили ледяную воду, и в моем сознании вспыхнуло все то, чего Зое, как я думал, не доставало. В меру пухлых губ, которые считались чуть ли не признаком хорошего тона в обществе, к которому я себя относил; каблуков, свидетельствующих об отсутствии необходимости постоянно передвигаться на своих двоих, золотистого загара…

«Ерунда какая-то, – сдвинул я брови. – Что за детский сад я себе позволяю?» Очередной порыв ветра покрыл меня мелкими каплями, и я решил, что это помутнение рассудка на фоне какой-никакой, а экстремальной ситуации. При прокалывании кожи тело должно было вырабатывать хоть сколько-то адреналина. А под адреналином, как известно, и Бабу-ягу можно принять за Василису Прекрасную. Довольный таким объяснением, я облегченно вздохнул и улыбнулся.

– Ну, что ж, – поднял я воротник и достал ключи от машины из кармана. – Приятно было познакомиться, или, вернее, еще раз…

Тут Зоя наконец справилась с механизмом теребимого ею зонтика и раскрыла его. И тогда случилось то, что, конечно, должно было случиться. Следующий порыв ветра оказался столь мощным или конструкция столь хилой, что зонт вывернуло наизнанку.

– Ой, – вылупила Зоя глаза на топорщащийся поломанными спицами зонт.

Я грязно выругался про себя и сжал руки в кулаки. Из одного ключ предательски болтался во всеувидение.

– Ничего, я вас подвезу, – процедил я.

– Не надо, – мотнула она головой, не сводя круглых глаз с искореженного зонта. – Дождь наверняка скоро утихнет.

– Не утихнет он, – сказал я с пророческим трагизмом. – Я подвезу вас.

– Не…

– Вас ждут дети, – строго перебил я ее.

Зоя задумалась. Дети, видимо, были весомым аргументом. Про себя я решил, что плюну и уйду, если она еще раз откажется. Вместо этого плюнул только дождь. На меня.

– Хорошо, спасибо вам огромное, – тихо проговорила Зоя. – Мне правда лучше не опаздывать.

Короткими перебежками мы добрались до смиренно ждавшей в луже машины. Отдавая честь своим хорошим манерам, я открыл ей дверь, обогнул свою сияющую новизной черную иномарку и плюхнулся на водительское сиденье. Зоя ежилась и задумчиво смотрела на капли, бегущие по лобовому стеклу, вместо того чтобы восхищенно рассматривать салон. Вода стекала с нее на светло-бежевую кожу сиденья. Я мысленно сплюнул и выругал себя за чрезмерную галантность. Но теперь отступать было поздно. Колеса прокрутились разок в грязи, но потом уцепились за твердый асфальт и вывезли нас на проспект.

Москва плыла мимо нас своими самыми тоскливыми районами. Бесконечный плотный поток машин не давал гнать, и волей-неволей приходилось замечать местность. Серость накладывалась на серость, а одна уродливая многоэтажка на другую. Дома тянулись к беспросветному небу, и к той же беспросветности тянулись пешеходы с зонтами и сумками. Обычно из этой тоски оставалось только бежать. Преимущественно в Европу. Или хотя бы в центр, на какой-нибудь вернисаж. Куда я, собственно, и был приглашен в тот вечер. До этого мне надо было только привести себя в соответствующий богемный вид, на чем мои планы заканчивались. Так что в какой-то момент я перестал сердиться на Зою и решил скоротать время в пути за непринужденным разговором.

Так я выяснил, что родилась Зоя в Питере, а в Москву приехала поступать в театральное училище; что она довольна своей профессией, но не довольна многочисленными поверхностными связями, так как предпочитает немногих, но хороших друзей; что мечтает о собаке, но не может завести ее, потому что не с кем оставить, а график у нее сумбурный и часто затягивающийся в ночь; что с детьми ей работать нравится больше, чем со взрослыми, но не нравится иметь дело с родителями. Я незаметно зевнул в сторону.

– А что вы ставите с детьми? – поинтересовался я, просто чтобы избежать неловкой тишины.

– Продолжаем немецкую линию театра, – улыбнулась она устало. – «Момо». Это…

У меня перехватило дыхание. Между мной и гудящими вокруг машинами будто бы образовался толстый слой ваты.

– Вообще-то жаль, что его ставят у нас довольно редко, – бодро продолжала Зоя, не замечая моего ужаса. – Мне кажется, что книги Энде так хороши, потому что он как никто другой умеет…

– Вы ставите «Момо»?! – задышал я наконец.

Зоя повернулась ко мне удивленно:

– Ну да. А вы знаете эту сказку?

Я не просто знал эту сказку. Обсуждения этой книги привели к одной из самых ожесточенных дискуссий с Бароном. С тех пор одно упоминание о детской литературе выводило Барона из себя. Он считал, что все, написанное для детей, создано с одной только целью – промывания мозгов. Насчет этого я с ним не спорил. Хотя так до конца и не понял, что конкретно его бесило в «Момо». Мне казалось, что в принципе теория о том, что чем больше ты спешишь, тем больше времени теряешь, вполне резонирует с идеей безамбициозного гедонизма, которого мы придерживались. Мы не спешили, мы наслаждались. Местами даже созидали, я бы сказал. Единственное, что могло вывести из себя Барона, было, вероятно, то, что в «Момо» пропагандировалась полная открытость перед другим человеком, отдача себя. В то время как Барону ничто не было чуждо так, как отдача себя, которую он, наоборот, считал той самой непростительной потерей столь драгоценного времени. Но до конца признаться в этом он все же не мог. Наверное, боялся спугнуть мой зараженный альтруизмом мозг, как он иногда выражался. Боялся он зря. Я был гораздо ближе к нему, чем к «Момо».

Но то, что именно девушка, сидящая в моей машине, ставила постановку о времени, все же казалось мне чрезмерным совпадением. Однако подозревать ее в каком-то заговоре все-таки было смешно, так что я просто усмехнулся в небо и покачал головой.

– Я писал диплом об этой книге, – соврал я.

– Да вы что? – замерла Зоя. – Прям о «Момо»? А на кого вы учились?

– На журналиста, – потер я переносицу. – Ну, не только о «Момо», конечно. Я исследовал…

Внезапно мне расхотелось выдумывать басни.

– Послушайте, а расскажите мне о вашем видении, – перебил я сам себя. – Кто за кулисами, кто писал сценарий, как выбирали детей, в чем изюминка постановки и прочее.

С удивлением я отметил, что меня действительно интересует ответ. Зоя справилась с недоумением, касающимся, видимо, моей выдающейся осведомленности в области немецкой детской литературы, и стала рассказывать, по ходу дела увлекаясь все больше и больше.

– Знаете что! – хлопнула она в конце концов в ладоши. – А приходите завтра на спектакль! Вам понравится!

– Завтра я не могу, – испугался я.

Вообще-то я мог. Но я всегда предпочитал сначала на всякий случай отказываться от подобных предложений. Передумать можно в любой момент, а вот уклониться от обязательств непросто. К тому же вообразить себя на детском спектакле среди щелкающих фотоаппаратами родителей я никак не мог.

– Тогда приходите сейчас на генеральную репетицию! – не отставала Зоя. – Это должно быть ничуть не хуже! Ну, может быть, только самую малость. Вы не заметите. Смотрите, мы уже подъезжаем!

И она подмигнула мне. Ни с того ни с сего во мне снова вспыхнуло то острое чувство, которое замутнило мой разум в больнице. На секунду Зоя из недостаточно эффектной девушки превратилась в ту, которую страшно было упустить. Бледная кожа сверкнула золотом, а глаза – фиалковым цветом, и в пальцах моих защекотало. Я покрепче сжал руль и отвел взгляд. Но трепетный страх, легкий и тяжелый одновременно, так и не прошел.

«Тебе же все равно нечего делать, – осторожно прошептали чувства разуму. – Посмотришь немного и пойдешь на свой вернисаж. Совсем чуть-чуть». Теперь я уже не знаю, что заставило меня тогда согласиться. Потому что вообще-то я прекрасно умел подчинять ветреные эмоции своим строгим мозгам. Но в тот день совпали какие-то эфемерные пласты. Совпадение легло на совпадение, образовалась дыра, и я позволил себе в нее упасть, как в кроличью нору.

Вопреки моим ожиданиям бродить по пустому театру мне понравилось. Пока детвора собиралась на сцене и за кулисами, я обходил фойе, погруженное в тусклый теплый свет, пробегался пальцами по гладкому дереву гардеробной стойки, трогал бархатные занавески и ловил свое отражение в золотых зеркалах. Несмотря на приглушенные детские голоса, я всем телом ощущал тишину, наполненную отголосками бесчисленных историй. И как ни странно, но именно тогда я почувствовал свою причастность к театру. Хотя я не принимал никакого активного участия и даже не сидел в зрительном зале. Но в этой тишине театр словно показал мне свою тайную сторону, и я стал своим.

Мне захотелось взбежать по лестнице на самый верхний этаж или до конца коридора, открыть все двери, заблудиться в гримерках, выйти на сцену…

Но вместо этого я просто тихо зашел в зал и сел в середине. Репетиция уже началась, так что освещалась только сама сцена, и я чувствовал себя незаметным, что было приятно. Зоя сидела в первом ряду прямо у прохода, так что я видел в ее руках толстый сценарий. Некоторое время я рассматривал ее плечи и затылок, ожидая, что она вот-вот обернется, но Зоя смотрела исключительно вперед, так что в конце концов и я перевел взгляд на сцену.

Там среди весьма живописных развалин сидела жутко лохматая девочка в обносках, в которой несложно было узнать главную героиню. Вокруг нее толпилось немало детей, которые явно играли взрослых, и все они что-то от нее хотели. По книжке я помнил, что Момо пришла в этот город одна и собиралась обустроиться в развалинах надолго, а добрые жители волновались за ее, так сказать, благополучие. Девочка была вполне мила в своей скромности, и я отметил, что у нее напрочь отсутствует даже намек на стыд или просто дискомфорт от своего нищенского вида, как и подобало главному персонажу. Хотя такая самоуверенность, вероятно, присуща всем детям от природы, подумал я, так что девочке и не приходилось ее играть. Наконец слова, произносимые актерами, стали доходить до моего сознания.

– Не бойся, мы не хотим тебя прогнать, – говорил самый старший мальчик с накладным животом и нарисованными усами. – Мы хотим помочь тебе! У тебя красивое имя, Момо. Кто тебя так назвал?

– Я сама, – отозвалась лохматая девочка высоким голоском.

– Ты сама? – переспросил мальчик.

– Да.

– Понятно… А когда ты родилась?

Девочка задумалась и затем уверенно ответила:

– Насколько я помню, я была всегда.

Как и при прочтении книги я завис на этом месте. Дальше диалог на сцене тек уже без меня. В моей груди что-то теснилось и кипело, а к горлу подкрадывалась нервозность. Мне стало не по себе, как будто я дотронулся до чего-то важного, но не мог его объять и удержать. Зоя так и не оборачивалась.

Подождав еще немного, я встал и бесшумно вышел.

В тот вечер вернисаж показался мне скользким и никчемным. Вернее, я себя ощущал на нем таковым. Легкие разговоры не клеились, а споры о современном искусстве казались надуманными. Я выпил три бокала шампанского, сначала в компании важных личностей, а затем с губастыми хохотушками, но туман в голове не смог преобразить вяло тянущуюся вечеринку. Барона как раз не было в Москве, так что мне не перед кем было отчитываться, и в какой-то момент я незаметно смылся.

Давно уже я так не жаждал собственной компании. Оставшись один, я побрел по ночному центру и с упоением предался воспоминаниям. Отрывки нашего разговора перемешивались с всплывающими в памяти чертами ее лица, деталями одежды и разогревали меня изнутри. Я воображал, куда мог бы сводить ее и как она при этом выглядела бы, что бы она говорила и как на меня смотрела. Мне даже показалось, что на улице начало заметно теплеть, и я стал присматриваться к голым ветвям деревьев, пытаясь разглядеть на них почки. Ближе к полуночи я принял тот факт, что влюбился. Влюбился сильно. Я успокаивал себя только тем, что обычно подобные увлечения проходили у меня довольно быстро, потому что при обильном качественном выборе трудно было определиться надолго. Больше всего меня смущало то, что Зоя была совсем не такая, как все остальные мои пассии, которых я по большей части выбирал, исходя из того, насколько представительно они выглядели, особенно в глазах Барона. Зою Барон однозначно не одобрил бы. Было в ней что-то опасное. Я и сам это понимал.

Когда я подошел к машине, настроение было уже несколько подпорчено, но сердце тем не менее ликовало. Я решил его не одергивать. Надо было просто выспаться и протрезветь. В несколько одурманенном состоянии я доехал до дома, впрочем, нисколько не боясь полиции, и завалился на кровать в намерении проснуться прежним.

Но на следующее утро первое, о чем я подумал, с трудом раскрыв глаза, была все та же Зоя.

– Блин, – плюнул я потолку и сел.

За окном серое полотно неба словно вспороли ножом, и через прорезы теперь вливалась голубизна, все больше вытесняя тучи. Голова болела от шампанского, а в груди шла ожесточенная борьба. Я принял горячий душ, выпил пол-литра кофе и просмотрел два фильма в обнимку с заказанной пиццей. Какую-то французскую комедию и что-то из итальянской классики. Но в итоге мог бы смело пересматривать заново и то и другое, так как мысли мои каждые пару секунд улетали далеко-далеко. В конце концов я решил, что лучше уж покончить с этим делом сразу, чем разжигать страсть бесконечным томлением, оперативно оделся и направился к театру, по дороге купив элегантный букет.

Премьера прошла хорошо. Я заранее настраивался на два часа нудного выжидания и был приятно удивлен, когда постановка меня все же захватила. Я впервые смотрел детский спектакль и в какой-то мере понял, почему Зое больше нравилось работать с детьми. Их игра была совершенно естественна, потому что само состояние игры было естественным для детей. На сцене они как будто забывали, что декорации – это всего лишь декорации и что перед ними сидят зрители, и просто самозабвенно погружались в иной мир. В их игре не было места самолюбованию или страху ошибиться. Они просто жили своей детской жизнью, принимая сказочную ситуацию так же легко, как реальность. И тем самым затягивали в историю и взрослых.

В конце зал аплодировал стоя, что меня обычно раздражало, но тут я и сам с удовольствием поднялся. После того как дети вдоволь накланялись, двое из них забежали за кулисы и вывели за обе руки Зою, которая не особо сопротивлялась, но все же несколько смущалась. Мне показалось, что она плакала, вероятно, от гордости или умиления или чего-то подобного, но даже это не заставило меня по своему обыкновению закатить глаза. Я даже посчитал такую эмоциональность трогательной. Волосы она убрала наверх, а вместо свитера на ней было желтое платье в пол с цветами и птицами на струящейся ткани. Я так засмотрелся, что чуть не забыл про букет, и потом к сцене пришлось почти что бежать, так как актеры с режиссером уже собрались уходить.

– Зоя! – крикнул я, ухватившись за край сцены, как утопающий за борт лодки, и протянул ей цветы.

Она обернулась с блаженной улыбкой и внезапно так вздрогнула, что это, наверное, должен был заметить весь зал. Но Зоя быстро совладала с собой, ступила к краю и присела. Губы ее были накрашены ярко-красной помадой, а длинные серьги упали к подбородку, обрамляя лицо золотом. Позади нас все хлопали и свистели, высоко над ее головой светили прожекторы, и мне показалось… Нет, я был уверен, что еще никогда в жизни не видел ничего более красивого.

– Ты пришел? – проговорила она так тихо, что я угадал слова только по движению губ.

– А как же? – крикнул я в ответ. – Как я мог пропустить «Момо»?

Во мне взрывалось столько фейерверков, что она должна была услышать их грохот, когда я открывал рот, подумал я. Зоя и вправду так улыбнулась, словно узнала какую-то тайну. Прижав цветы, она наклонилась к самому моему уху и сказала:

– Жди меня у входа!

Затем резко встала, поклонилась еще раз залу и убежала со сцены. На ватных ногах и с дурацкой улыбкой я прошел в фойе, а вернее – просто дал течению людей вынести меня, и сел на бархатное сиденье, радуясь тому, что не надо толкаться в очереди к гардеробу. Сердце мое так рвалось из груди, что я никак не мог больше удержать поводья и отпустил его на волю. Я словно полностью выпал из своей реальной жизни и оправдывал все же присутствующее волнение тем, что находился в сказке, из которой рано или поздно можно было вернуться, не оставив никаких следов.

Зоя вышла довольно быстро. Я даже немного расстроился, потому что ждать ее оказалось неимоверно приятно. Желтое платье разлеталось волнами от каждого ее энергичного шага и ударялось о тяжелые края коричневого пальто, как о скалы. Я с трепетом встал. Она остановилась в метре от меня и посмотрела серьезно. Тревога всколыхнулась у меня в животе. Но тут она все-таки улыбнулась.

– Ты пришел, – повторила она.

Я кивнул и внутренне засуетился. Вся моя привычная самоуверенность и даже наглость в общении с девушками напрочь пропала, и я сам себя не узнавал. Внезапно я понял, что у меня не было никакого плана. Я просто объявился в театре, не продумав дальнейшие действия, что было, конечно, большой оплошностью. Но Зоя как будто и не ожидала приглашения в ресторан или на вечеринку. Кивнув в сторону выхода, через который уходили последние зрители, она затянула пальто потуже и сказала непринужденно:

– Ну что, пойдем погуляем?

И мы пошли гулять. Я не буду описывать тот вечер и ту ночь, в которые мы обошли пол-Москвы, то и дело заходя в кафе, пахнущие шоколадом, и тусклые бары с джазовой музыкой. Потому что со стороны разговоры, взгляды и прикосновения двух влюбляющихся друг в друга людей в лучшем случае кажутся всего лишь милой банальностью, в то время как для них самих мир переворачивается вверх дном. А именно так и было. Наши миры перевернулись вверх дном и слились в один. И даже моя циничность и моя мнительность не могли помешать этой силе. Мне казалось, что я дышу глубже, вижу резче, слышу тоньше. И… О, боже, как она была прекрасна… Даже сейчас я не могу спокойно вспоминать ее, такую светлую и легкую, буквально летящую по Тверской. Мне не кажется, что я был ослеплен тогда бушующими гормонами и видел что-либо через так называемые розовые очки. Нет. Тогда я видел правду. И если потом она затмилась, то это было из-за пелены, что время стелет на наши чувства, которые иначе, вероятно, сгорели бы от длительного созерцания невозможной красоты.

Но тогда я видел ее. Невозможную красоту. И был готов отдать за нее все. Все. Абсолютно все. Я был готов работать хоть слесарем, хоть шахтером, лишь бы видеть ее снова и снова. Хоть коротко, хоть на минуту в день. В ту ночь я впервые с детства почувствовал полное бесстрашие. Мне казалось, что даже смерти я сейчас не испугался бы. Да какой смерти! Не испугался бы даже гнева Барона. Я не знал, когда увижу его снова. Рано или поздно. Но меня распирало желание броситься к нему и объяснить, что он что-то упустил. Упустил что-то безмерно важное.

Эти мысли ближе к рассвету прервали красные губы Зои, которые она без предупреждения прижала к моим. Мимо нас проезжали ночные такси, плавающие, как хозяева-акулы по своему рифу, тускнеющие фонари предвещали восход солнца, пьяная молодежь громогласно перекрикивалась и хохотала, а мы стояли и растворялись в гармонии.

С тех пор мы были вместе. По-настоящему вместе. Так, как я не был вместе еще ни с кем. Тяга друг к другу не ослабевала по мере узнавания наших недостатков, а только возрастала. Зоя быстро стала мне самым близким другом, но было все же что-то весьма существенное в моей жизни, о чем я не смел ей рассказать. Я никак не мог решиться и признаться в существовании Барона. Я даже толком не понимал почему. Она точно не осудила бы меня. Я был уверен, что история эта ее удивила бы, но не отпугнула. У меня вообще сложилось ощущение, что Зою скорее удивляли обыденность и соответствие клише, а фантастические сюжеты и совпадения она воспринимала, как что-то совершенно нормальное. И тем не менее я хранил этот секрет как зеницу ока. Наверное, отчасти потому, что его роль в моей жизни стремительно и значительно ослабла и не казалась мне теперь решающей. Также я полностью забыл про свой главный наркотик, состоящий в постоянном перемещении по земному шару. Мне не хотелось больше никуда бежать в поисках дома, потому что теперь моим домом была она.

Не скажу, что все было безоблачно. Все-таки характер свой переделать сложно, и это требует времени. Иногда я боялся, что Зое надоест терпеть мои заскоки и она уйдет. Но она почему-то никогда не обижалась долго и прощала все, словно это было само собой разумеющимся.

Это будет звучать банально, но я был счастлив. В тот год, проведенный с Зоей, я был цел, и я был счастлив. Разумеется, я боялся потерять это счастье, как любой человек, узнавший, что такое любовь. Иногда я просыпался ночью, лежал с открытыми, мечущимися глазами и представлял себе, что с ней может что-то случиться. И тем не менее я был совершенно не готов к удару, когда он действительно произошел.

В тот солнечный зимний день мы встретились в кафе, в котором никогда раньше не были. Я, помню, даже слегка удивился такому ее выбору, но, как Зоя потом объяснила, она не хотела навсегда испортить атмосферу наших любимых мест тяжкими воспоминаниями.

Когда я зашел, Зоя уже сидела за одним из столиков у окна и круглыми невидящими глазами смотрела в чашку чая, которую обхватила обеими руками. Она была бледная, но в принципе она была бледна всегда, и теперь, вероятно, уже мое воображение дорисовывало драматические нюансы. Я невольно улыбнулся, так, как улыбался каждый раз, когда видел ее впервые даже после незначительной разлуки. Расстегивая пальто, я направился к ней сквозь пряный кофейный воздух. На столиках из белого дерева стояли букеты голубых и васильковых гортензий, которые всегда напоминали мне Амстердам, так что восхищение перемешивалось с колким стыдом. Но Зоя на их фоне смотрелась прекрасно, и я замер на секунду, чтобы полюбоваться, перед тем как наклониться и поцеловать ее.

– И о чем это ты так увлеченно думаешь? – спросил я, садясь напротив.

Взгляд ее меня напугал. Она смотрела на меня с какой-то отчаянной радостью.

– Зоя, что-то случилось? – напрягся я.

– Нет-нет, ничего страшного, – заверила она меня слишком быстро. – Ты не хочешь заказать чай? На улице так холодно…

– Зоя…

– Ничего страшного, правда! Посмотри, – схватила она меню, – вот этот заказала я, пахнет очень хорошо. Есть еще…

– Зоя, – забрал я у нее меню и положил перед собой. – Скажи, пожалуйста, что случилось. Я же вижу, что…

– Ну, говорю же, ничего такого особенного, – вздохнула она и обвила себя тонкими руками.

– Что-то с мамой?

– Нет.

– В театре?

– Д-да, – ответила она с минимальной задержкой. – Прошу тебя, закажи сначала чай. Или кофе, или что ты там хочешь.

Мне уже перехотелось пить, но я заказал первый попавшийся сорт у проходящего мимо официанта, просто чтобы она успокоилась. Я отложил меню и посмотрел на Зою. Глаза ее бегали по проезжавшим за окном машинам, а пальцы перебирали складки голубого свитера. Я волновался все больше.

– Зоя, – предпринял я следующую попытку, поняв, что мыслями она улетела куда-то далеко и сама просто так не заговорит.

– Что? – очнулась она. – Ой, да… Послушай, расскажи сначала, как твой день прошел, а?

– Ты издеваешься? – рассердился я.

– Нет, – резко качнула она головой. – Просто мне надо собраться с мыслями.

Я протянул руку через стол и взял ее холодную кисть.

– Ты просто начни, а мы уже вместе разберемся. Как тебе такой вариант?

На глазах Зои выступили слезы, и она опустила голову.

– Милая, ну что случилось? – сжал я ее пальцы. – Тебя уволили?

Ее макушка мотнулась туда-сюда.

– Что-то с детским спектаклем?

Раздался всхлип.

– С детьми?

На мою руку упало две горячие слезы. Вдруг мне пришла, как мне показалось, спасительная идея:

– Ты переживаешь, что у тебя нет своих детей?

Плечи Зои задрожали.

– Да? Дети? Боже мой, ну зачем так убиваться из-за этого? – как-то даже обрадовался я. – Ты злишься на меня? Что я долго тяну с… Блин, прости, я просто особо не задумывался пока. Мне так хорошо с тобой, что я еще не думал обо… всем этом.

По моей руке скатывались уже целые ручейки.

– Зоя, родная моя, я понимаю, что ты, наверное, думаешь, что тебе уже не так-то мало лет и что… Ну… Ну, хочешь, мы прям совсем скоро займемся этим вопросом? Я же тоже…

Внезапно она вскинула распухшее, красное лицо и выдернула у меня руку.

– У меня не может быть детей, – прошептала она с надрывом. – Никогда. Не может, Адам.

Я отпрянул несколько ошарашенно.

– Ты была у врача, что ли? – спросил я, отмечая, что особой паники и эта перспектива во мне не вызывала.

– Да, – сглотнула она и отодвинула от себя чашку.

– И тебе сказали, что у тебя… Бесплодие, или как там это называется? – Я снова потянулся к ее рукам, но она крепко скрестила их на груди.

– Но это же можно как-то решить, – пытался я найти зацепки для того, чтобы утешить ее. – Я, конечно, понимаю, что для женщины это…

Тут она твердо посмотрела мне в глаза и произнесла абсолютно ровно:

– У меня рак.

Я застыл с приоткрытым ртом. Слова ударились об меня и отскочили обратно, словно резиновые.

– Что? – не понял я.

– У меня рак, – повторила она слегка дрогнувшими губами.

– Как?.. Какой?.. Где? – начал я заикаться.

Слова прыгали мне на язык и выскакивали, не согласовываясь с мозгом, в котором в одно мгновение образовалось сразу несколько черных дыр. Зоя закрыла рот ладонью и выглянула в окно.

– Что ты такое говоришь? – рассердился я вдруг отчаянно. – Это шутка такая дурацкая?

– Какая шутка, Адам? – проговорила она, не поворачиваясь. – Я выгляжу так, будто шучу?

Передо мной на стол опустили дымящуюся чашку, но я не нашел в себе сил, чтобы поблагодарить официанта. Пар поднимался вверх и окутывал мое лицо влажным покровом. Во мне всколыхнулось навязчивое желание макнуть палец в кипяток, однако в ту же секунду я понял, что даже самая изощренная физическая пытка сейчас не сможет перебить душевную боль, которая разгоралась молниеносно, как летний лесной пожар.

– Зоя… – выдавил я из себя еле-еле. – Что?..

– Прости, – отозвалась она. – Мне надо было раньше сказать тебе.

Я откашлялся, чтобы хоть немного вернуть севший голос.

– Раньше? Что значит раньше?

Я казался себе актером, которого вытолкнули на сцену не в той постановке и который теперь стоял в свете прожекторов перед полным залом и не знал слов. Инстинкт требовал бежать, а разум пытался импровизировать.

Зоя ответила не сразу. Добрую минуту она продолжала смотреть на проезжающие машины и, видимо, набиралась храбрости.

– Это рецидив, – сказал она наконец тихо. – Это значит, что…

– Я знаю, что такое рецидив, Зоя, – произнесли мои губы.

Горло все сужалось, а дышал я слишком быстро, от чего начинала кружиться голова.

– В общем, да, – продолжила Зоя после очередной паузы. – Это рецидив. А в первый раз я болела три года тому назад. Когда мы с тобой познакомились, я считалась здоровой уже два года. Помнишь, – усмехнулась она вдруг, – как Лиза тогда неудачно пошутила? Что в пункте сдачи крови хорошо выбирать партнеров, потому что все проверены. Я на нее не сержусь, она сама просто забыла. Это даже лучше, знаешь. Очень тяжело, когда на тебя смотрят с жалостью и общаются, как будто делая одолжение, потому что ты и так скоро умрешь.

Впервые в жизни я ощутил на себе точность выражения «не верить своим ушам». Я вроде слышал ее слова, они даже складывались в осмысленные предложения, но мне казалось, что с моей слуховой системой, должно быть, что-то не так. Это было похоже на радио, которое поймало не ту волну, и хотелось верить, что на самом-то деле Зоя говорит о чем-то совсем другом. О том, что хочет взять собаку из питомника, а не может, или о том, что не получила роль, которую очень хотела. Все равно, о чем, но о чем-то другом.

– Н-но, – взмолился я, – но ты же и была тогда проверенной! Как же ты могла сдавать кровь, если…

Как полоумный, я зацепился за тростинку, прикрепленную к огромной, такой желанной, вселенской ошибке. Правда, тростинка эта была настолько тонкой, что иллюзия лопнула еще до того, как я успел хоть на секунду в нее поверить. Кровь забила в моих висках. Наконец Зоя посмотрела мне в глаза.

Взгляд ее был страшным. Не отчаянным, нет. Это я мог бы стерпеть. Он был обреченным.

– Я не сдавала кровь, – сказала она. – Ты забыл? Я просто пришла за компанию с Лизой.

Разумеется, я не забыл. День нашего знакомства был выбит татуировкой в моей памяти. Я хотел что-то сказать, но язык и горло заледенели.

– Я… должна была тебе сказать… – убрала Зоя темную прядь с лица и положила пальцы на висок. – Прости…

Голова моя все кружилась и кружилась, и я подумал, что даже не против упасть сейчас в обморок. Но тут в сознании моем что-то переключилось, и я понял, что не могу оставить ее одну. Рывком я сделал большой глоток обжигающего чая и заставил себя проглотить его. К счастью, кипяток действительно пробил лед, и я почувствовал в себе способность говорить.

– Немедленно прекрати извиняться, – сказал я размеренно и четко. – А то знаешь, как это звучит? Вот так: «Прости, что не предупредила тебя, чистюлю, о своих проблемах, а иначе ты никогда со мной не связался бы».

– Может, так и есть, – пожала Зоя плечами, смотря куда-то вниз.

Я наклонился через стол, схватил ее за плечи и встряхнул. Вздрогнув, она вцепилась в меня жадным взглядом.

– Прекрати, – прошептал я с надрывом, который не планировал выпускать наружу. – Прекрати! Ты так не думаешь, я знаю! Давай не будем сейчас говорить о том, почему ты мне раньше ничего не рассказывала. Суть в том, что ты уже вылечилась один раз от этой дряни. Значит, и второй раз вылечишься! Правда?

Последнее слово я очень старался произнести утвердительно, но даже сам расслышал в конце проскользнувший вопросительный знак. Зоя положила мне на щеку холодные пальцы и улыбнулась еле видной, непонятно откуда взявшейся улыбкой, полной нежности.

– Нет, не правда, любимый, – сказал она. – Врачи сказали, что в этот раз рак вернулся с небывалой агрессией. Опухоль прогрессирует слишком быстро и пустила слишком много метастаз. Они дали мне направление в хоспис.

Губы Зои задрожали, а из уставших глаз градом покатились крупные слезы. Я хотел сказать что-то правильное, что-то поддерживающее и оптимистичное, но не мог. Правда была в том, что вошел бы в этот момент в кафе террорист-смертник, я, наверное, обрадовался бы.

– Ты делаешь мне больно, – прошептала Зоя через некоторое время обоюдного оцепенения.

Я с некоторым усилием разжал горячие пальцы, намертво вцепившиеся в ее плечи.

– Я не верю, – проговорил я монотонно.

Зоя смотрела мне в глаза, но взгляд ее то фокусировался, то снова куда-то уплывал.

– Я тоже не верю, – сказала она наконец.

Я оперся локтями о стол и уткнул лицо в ладони. Все горело – как руки, так и лицо. Как будто я долго натирал кожу наждачной бумагой. Где-то в животе зарождался животный крик, и я знал, что, если он поднимется, я не смогу его сдержать. Но устраивать истерики перед Зоей было наихудшим решением, поэтому я глубоко вдохнул, задержал дыхание, выпустил из себя весь воздух и вдохнул еще раз. Бешеный водоворот черных мыслей слегка успокаивался. Собрав себя худо-бедно по кускам, я поднял голову и твердо посмотрел Зое в глаза.

– Если мы оба не верим, значит, это и не правда, – решил я. – Нет, не то, что у тебя рецидив, – заметил я испуг в ее взгляде, – а то, что ничего нельзя поделать. Не верю, слышишь?

Обеими руками я потянулся к ней и крепко сжал ее тонкую ладонь.

– Я не верю, – повторил я. – Мы сейчас же пойдем к этим врачам и потребуем лечения. А если они откажут, мы пойдем к другим. А потом к другим и к другим…

Голос мой надломился, но я быстро погасил вновь разгорающееся пламя отчаяния.

– Мы поедем лечиться за границу, если надо, – принялся тараторить я, убеждая больше себя самого, чем ее. – Я найду деньги. Сколько надо, столько и найду! Слышишь? Зоя! Слышишь?!

Зоя мягко кивнула, но обреченность так и не ушла из ее глаз. Ребра мои трескались, а мышцы рвались в клочья. Общество других людей становилось совершенно невыносимым. Они стояли на берегу, пока наш корабль тонул.

– Пойдем отсюда, – поднес я Зоины пальцы к губам. – Пойдем, хорошо?

Бросив купюры рядом с практически не тронутым чаем, я помог ей надеть пальто, крепко обхватил за талию и вывел из уходящего под свинцовую воду кафе.

Врач, к которому я прорвался посредством тонкой манипуляции секретарши, был, мягко говоря, не в восторге от нашего визита. То и дело он поглядывал на молчащую, как партизан, Зою, которая каждый раз еще ниже опускала взгляд, словно пытаясь спрятаться. У усатого врача был самый неподходящий для наших целей возраст. Он был недостаточно молодым, чтобы летать на благородном энтузиазме, и недостаточно старым, чтобы испытывать сострадание. Решительно все в его облике – от презрительно подтянутых уголков рта до вяло болтающегося из кармана стетоскопа – говорило о том, как ему дико надоели нескончаемые пациенты с вечно отказывающими органами.

– Вы не хотите меня слышать, да? – прервал он мое взволнованное тараторство. – Конечно, мы можем начать химию при соответственной оплате, но толку от этого не будет. Чего вы хотите? Оттянуть время? Но тогда надо понимать, что время это будет наполнено страданием. С моей точки зрения, это я вам говорю в двадцатый раз, неоправданным.

«Ну, так это не вам решать!» – хотелось мне орать, но вместо этого я был сама вежливость.

– Но… есть же шанс? – проскулил я щенячьим голосом. – Хоть один на сто?

Наконец в глазах врача проскользнула капля жалости. Правда, больше ко мне, чем к Зое. Еле заметно он покачал головой.

– Один на тысячу? – сжал я металлическую ручку стула.

Он продолжал качать головой.

– Один на миллион? – взмолился я.

Наконец шея его остановилась.

– Ну… – протянул он. – Я не Господь Бог и не ясновидящий, так что каких-либо гарантий в любом случае давать не могу. Видите ли… Я не верю в благополучный исход. Весь мой многолетний опыт заставляет делать крайне мрачные прогнозы. Но один на миллион… Как вам сказать? Я не могу гарантировать того, что не случится чуда. Наверное, так. Бывало, говорят, что и мертвецы оживали. Два раза, как сказано в Библии, кажется. Понимаете?

Но я услышал то, что хотел слышать. Вернее, небольшое отступление от того, чего я слышать точно НЕ хотел. И этого мне было достаточно. Я подвинулся к краю стула и положил обе руки на стол.

– Мы хотим использовать этот микроскопический шанс, – сказал я настойчиво. – Пройти эту химию, даже если самочувствие от нее ухудшится. Временно… Ведь если опухоль будет разрастаться, от этого тоже не будет… особо хорошо, – подобрал я нелепый эвфемизм.

– Так вас же не на улицу посылают, – развел врач крепкими руками. – За что, кстати, надо быть благодарными. Потому что обычно именно так и бывает. Но это так, между прочим. Вам дали направление в хоспис! А там с болью умеют справляться лучше, чем где бы то ни было.

От слова «хоспис» во мне сразу вышибло все пробки.

– В хоспис мы отправимся только через мой труп! – взвизгнул я.

Рядом со мной неожиданно взорвался громкий Зоин смех. Врач тоже прыснул себе в щеки, но быстро собрался и с опаской наблюдал за согнувшейся пополам, похрюкивающей пациенткой. Из ее глаз покатились слезы. Как ни странно, но от комичной ситуации и во мне вдруг произошла небольшая разрядка. До невозможности натянутая между желудком и головой струна немного ослабла, и я обмяк на стуле.

– Ой, – утерла Зоя слезы и встала. – Простите, мне надо ненадолго удалиться.

Я хотел остановить ее, но она в два шага оказалась у двери кабинета и закрыла ее за собой. Несколько мгновений мы сидели в тишине.

– Когда вы говорите «мы», – вздохнул наконец врач, – вы говорите больше о себе. Я понимаю, что вам сложно отпустить. Но стоит ли ваша слабость страданий жены?

Так я вспомнил, что еще даже не сделал Зое предложения. Нож, загнанный в мою грудь по рукоятку, провернулся.

– Я не думаю, что она предпочтет смерть жизни, – процедил я.

Врач побарабанил по столу и цокнул языком.

– Знаете, есть такое понятие, как качество жизни, – сказал он. – И я готов поспорить с вами, что в хосписе оно будет лучше, чем здесь. Вернее, даже не в хосписе, – остановил он меня поднятыми вверх ладонями, – а под опекой хосписа. Вы даже сможете жить дома. Пока это будет возможно. И более того. Я уверен, что в такой обстановке ваша жена продержится дольше, чем…

Я поборол детское желание заткнуть уши пальцами и отмел слова врача широким жестом.

– Спасибо, но это не вариант, – прервал я его решительно. – Скажите мне, сколько будет стоить лечение.

Врач пронзил меня глазами, как будто копаясь лопатой в моем мозгу в поисках здравого ума, затем взял листок бумаги, написал длинное число и подвинул лист на мой край стола. Я с опаской пробежался глазами по цифрам. Опасался я не зря.

– Хорошо, – кивнул я, сглотнув ком в горле.

Врач снова мучил меня пытливым взглядом.

– Говорю же, хорошо! – повторил я.

Он поднял брови и потер переносицу.

– Когда начнем? – поднадавил я.

В этот момент за мной скрипнула дверь, и Зоя вновь опустилась на свой стул. Врач несколько раз перевел глаза с меня на нее и обратно.

– Завтра же, – сказал он тихо.

– Ты слышала? – схватил я ледяную Зоину руку. – Уже завтра тебя начнут лечить!

Я был так счастлив, что мне удалось уговорить врача, что этот успех мне казался равнозначным победе самого рака. Но ожидаемой радости на лице Зои я не заметил. Вместо этого она только медленно кивнула и еще больше побледнела.

– Спасибо вам большое, – сказал она врачу.

– Не стоит, – хлопнул он по столу и встал. – Действительно не стоит…

Мы тоже поднялись и, держась за руки, предстали перед ним, как перед работником загса.

– Ну, что ж, тогда до завтра, – указал он на дверь. – Устройте себе сегодня приятный вечер.

– Он, конечно, любит издеваться, – фыркнул я на улице. – Приятный вечер… Засунул бы он себе свой приятный вечер куда подальше.

– Почему? Очень даже дельный совет, – как-то внезапно не согласилась воспрявшая Зоя. – Ты просто не проходил химию. Ой… Так, где тут дерево?

– Да брось ты, – взял я ее за плечи и повернул к себе. – Я все бы отдал, чтобы пройти это все вместо тебя.

– Ага, до первой нескончаемой рвоты или до первых волдырей во рту, – отвела она глаза.

– Зоя, это нечестно, – возмутился я. – За кого ты меня держишь?

Она не отвечала, и я в который раз за этот нескончаемый жуткий день прижал ее к себе что было сил и вдохнул цветочный запах ее пышных волос. Представить себе, что совсем скоро от них не останется ровным счетом ничего, было невозможно. И тем не менее перспектива оказаться с лысой девушкой нисколько меня не отталкивала. Боялся я только за то, что будет переживать сама Зоя. Я держал ее так крепко, словно хотел вдавить в себя, чтобы защитить от этого враждебного мира, который так злостно поставил подножку нашему счастью. Подставил и нахально продолжал крутиться как ни в чем не бывало. Помимо дикой любви к Зое во мне теперь вскипала лютая ненависть ко всем и вся. Начиная от беспечных прохожих и актеров на афишах кино до самого мироздания, как выражался Барон. Барон…

Лицо его всплыло перед моими глазами в слезах с такой четкостью, как будто мы только вчера расстались. Хотя на самом деле мы не виделись уже более полугода. Тогда он ненадолго приехал в Москву и с тех пор отсутствовал. При той встрече он показался мне отстраненным и задумчивым, что мне было только на руку. Я уже пару месяцев встречался с Зоей, и лишь ленивый не заметил бы, что я изменился. Да и не заметить перемен в моей жизни было сложно. Я все реже появлялся на обычных для меня светских тусовках, вернисажах и модных постановках, а если и появлялся, то приличия ради, был замкнутым и быстро уходил. Меня и звали все реже, что несомненно должно было дойти до Барона. И меня удивляло то, что он не поднимал этот вопрос. Он говорил о каком-то физике, с которым ведет активную переписку, об институтах, которые спонсирует, о витаминных капельницах, которые ему ставят для поддержания здоровья, и прочих своих заботах. На меня же он практически не смотрел. Только раз он поинтересовался, как у меня дела на работе, но ответ, правда, не выслушал до конца. С тех пор он звонил несколько раз, но не приглашал меня ни в Париж, ни в Амстердам, ни на юг. При иных обстоятельствах такое развитие событий меня бы крайне тревожило, но так как я был наиболее счастлив, когда мог быть просто с Зоей, я был только рад.

Теперь же я понял, что Барон был чуть ли не единственным, кто мог нам помочь. Я обещал принести громадную сумму денег, и страшно было представить себе, что я мог ее не раздобыть. С другой стороны, мне было совершенно ясно, что на лечение Зои он не выдаст ни копейки, а обманывать было изначально пагубной затеей. В общем, везде мне виделись тупики и ни одного выхода. Больше всего на свете сейчас хотелось вот так в обнимку провалиться в кроличью нору и поставить эту невозможную реальность на паузу. Дав слабину, я озвучил это желание Зое.

– Так давай, – отодвинулась она от меня и взяла за обе руки. – Давай на сегодня провалимся в кроличью нору! Это же как раз то, о чем говорил врач. Забудем… Нет, не забудем… Это невозможно забыть. Отодвинем! Да, отодвинем. И представим, что нет ничего, кроме этого дня. Никаких забот, никаких задач. Как будто завтра и вовсе не будет.

Петля на моем горле затягивалась все туже, но Зоя была права. Биться в истерике было, конечно, очень заманчивой перспективой, но этим лучше было заняться потом наедине. Я с трудом сглотнул и положил ей ладонь на щеку, на которую падали снежинки.

– Хорошо. Чего бы тебе хотелось?

– Горячего шоколада, пока от него не тошнит, коньков, погладить мохнатую собаку и посмотреть черно-белый итальянский фильм в кино, – выдала она не задумываясь.

Губы мои предательски дрогнули, но я быстро совладал с собой.

– Это все? – спросил я тихо.

Зоя закрыла глаза и глубоко вдохнула:

– Еще залезть на крышу и посмотреть на звезды. С тобой.

Желания Зои были неприхотливы, но я тем не менее нервничал. В первую очередь из-за старого итальянского фильма, но и из-за мохнатой собаки и крыши тоже. Все-таки европейскую классику в кинотеатрах показывали далеко не всегда, а собачники весьма неохотно предоставляли своих любимцев для тисканья. Ну а попасть на крышу я просто никогда еще не пытался, но мое воображение рисовало стальные двери на семи замках.

Однако вопрос с собакой был решен сразу же после того, как в кафе мы выпили горячего шоколада, который сначала совершенно не лез мне в горло, но в конце концов положил тонкую сахарную пелену на израненные глаза души.

Сумерки быстро заливали небо и воздух, как чернила, а вместе с зажигающейся иллюминацией меркла мрачная действительность. Разгоряченная шоколадом Зоя уже не казалась мне такой бледной и синей, а тихая обреченность в глазах заменялась отчаянной лихостью. Она с упоением рассказывала мне о своем детстве и о событиях в ее жизни, о которых я еще ничего не знал. История переходила в следующую, а смех – в слезы тоски и умиления. Я не пытался тормозить ее или отягощать лишними вопросами, так как видел, что она боится не успеть поделиться со мной чем-то важным. А то, что она тогда говорила, на самом деле было важным. Я до сих пор помню ее слова во всех нюансах и прокручиваю их снова и снова в голове, когда хочу почувствовать ее близость.

Собаку мы встретили прямо у входа. Сначала я даже не стал рассматривать ее кандидатуру, потому что она, с одной стороны, была, конечно, изрядно мохнатой, но с другой – являлась самой настоящей дворнягой. Зою этот факт, однако, нисколько не смутил.

– Посмотри, какая прелесть! – воскликнула она, присаживаясь рядом с большим косматым псом, поднявшим оба уха в знак внимания. – Прям как заказывала!

Я с неким ужасом смотрел на то, как Зоя жалась к грязной шерсти обезумевшей от счастья собаки, но сдерживал свои порывы затянуть ее обратно в кафе и отмыть в туалете. Я не так уж много знал о химиотерапии, но понимал, что период, в который придется бегать от любого микроба, как от огня, настанет достаточно рано. Желудок мой снова сжался, а губы сложились в тонкую линию.

– Ну все! – поднялась довольная Зоя. – Я обещала ей принести сюда завтра колбасы. Принесешь?

– Принесу, – кивнул я и улыбнулся.

Мы прошлись по центру до катка на Красной площади и аккуратно заскользили по льду. Иногда Зоя хватала меня за обе руки и крутилась со мной, хохоча, и тогда я старался втянуть в себя облако ее дыхания. Отморозив себе ноги и носы, мы пошли бродить дальше. У меня был на примете один кинотеатр, время от времени приобретающий интеллигентный имидж благодаря черно-белым фильмам, и я молил Бога о том, чтобы в этот вечер он меня не подвел. Но мы так и не дошли. В какой-то момент Зоя замедлила шаг, а потом вовсе остановилась, схватилась за живот и начала глубоко дышать с закрытыми глазами. Я жутко перепугался и бестолково засуетился, а Зоя только подняла руку, как бы отстраняя меня. Это был первый раз, когда я столкнулся с удушающим чувством беспомощности при виде чужой боли. И, к сожалению, далеко не последний и далеко не самый страшный. По прошествии минуты, которая тянулась примерно час, Зоя наконец расслабилась и снова открыла глаза, но бывшей игривости и след пропал.

– Знаешь, давай просто посидим у тебя дома, – сказал она устало. – Что-то мне больше не хочется никого видеть.

В машине она молчала и задумчиво провожала взглядом фонари, а я не хотел тревожить ее паническими расспросами и пытался прогнать прочь стаю ворон, вернувшуюся в мою голову. Только когда мы уже остановились, я осторожно обратился к ней.

– Прости, но у меня совсем нет никакой еды в доме, – признался я. – Не думал, что ты будешь сегодня у меня.

– Ничего, – покачала она головой. – Я все равно ничего не хочу. Пойдем лучше сразу на крышу, ладно?

Поднявшись на лифте до последнего этажа, мы отыскали в темноте лестничную площадку и на ощупь поднялись до чугунной двери. С полной уверенностью, что выход на крышу закрыт, я нажал на холодную ручку и толкнул дверь. Но, к моему великому удивлению, замок басисто щелкнул, и дверь распахнулась со страшным скрипом. В лицо мне хлестнул ледяной ветер. Ступив на крышу, я протянул руку Зое и бросил в небо благодарный взгляд. Ветер свистел в ушах.

– Долго мы тут не выдержим, – сказал я, крепко держа Зою за талию, как будто следующий порыв ветра мог унести ее.

– Он сейчас стихнет, – с непонятной уверенностью отозвалась она, выкрутилась из моих объятий и села на лавочку, прислоненную к выступу лестничной площадки. – Смотри, а кто-то у тебя тут в доме знает толк в красивой жизни.

– Лавочка на крыше – это красивая жизнь? – подсел я к ней и прижал одной рукой к себе.

– Если не лавочка на крыше, то что тогда? – улыбнулась она и положила голову мне на плечо. – Разве ты не видишь?

И тут я наконец посмотрел вокруг. Перед нами огненным морем лежал город, а в чистом темно-синем небе виднелось столько звезд, словно мы сидели одни-одинешеньки в глубокой тайге. Я даже присвистнул. Или я слишком редко смотрел в небо, предполагая, что увижу только прослойку смога, или сегодня был действительно какой-то необычный вечер.

– Смотри, это все только для тебя! – поцеловал я Зою в волосы.

– Т-ш-ш! – приложила она палец к губам.

Так мы и сидели в тишине, прижавшись друг к другу, как жертвы кораблекрушения в шлюпке, и высматривали метеориты. Как Зоя и предсказывала, ветер и вправду скоро стих, решив не мешать нам, но в конце концов холод все же начал грызть пальцы. До того как уйти, мне надо было спросить Зою о чем-то крайне важном. Если я когда-то раньше и думал об этом, то определенно представлял себе это событие в совершенно иной обстановке и уж точно при иных обстоятельствах, но теперь ждать было уже нельзя. У меня не было заготовленных красивых фраз, а спонтанная поэзия вовсе затерялась с годами ее неупотребления, поэтому я решил произнести эти слова так, словно они были самыми естественными на свете.

– Зоя, – откашлялся я и повернулся так, чтобы смотреть ей в глаза, – будь моей женой.

Стоило их произнести вслух, как я понял, что они на самом деле были самыми естественными на свете. Они как будто были между нами со дня знакомства и даже не предполагали ответа. Единственное, чего я боялся, что она начнет говорить о своей болезни, обременении и бессмысленности или о том, что теперь надо подождать. Но, к счастью, она если и произнесла все эти ненужные отговорки, то не вслух. Вслух она сказала только одно слово. И тогда – в лютый мороз на этой крыше, где-то на полпути между землей и небом – я вновь ощутил полную гармонию, на фоне которой плавились, как воск, все невзгоды, а жизнь, от которой я так долго бегал, забила фонтаном.

Мне хотелось бы сказать, что на таком подъеме прошли и следующие месяцы, но, к сожалению, отчаяние и животный ужас были куда более частыми спутниками. После работы я несся в больницу, где уговаривал Зою съесть хоть две ложки бульона или пройтись по коридорам, читал ей вслух книги, держал волосы, когда ее рвало, и руку, когда она изгибалась от нескончаемой боли, ругался с медсестрами и врачами и читал онкологические форумы в Интернете, пока она спала. Читал я, конечно, зря. Если к подробным описаниям не самых, так сказать, приятных физических процессов я скоро привык, то к периодическим оповещениям о том, что очередной участник форума скончался, относился все более болезненно.

Полное уныние и отчаяние сменялись безумной надеждой и бешеной активностью по нескольку раз в неделю, но в конце концов даже мой не терпевший поражений нрав должен был встать на колени перед голыми фактами. А голые факты были таковы, что химия не помогла. Опухоль росла и пускала все новые метастазы, а Зоя слабела с каждым днем. Кожа ее сначала стала серой, а потом прозрачной, что в совокупности с истощением придало ей ангельский вид, и, смотря на нее, я понимал, что люблю все больше и больше.

Я был готов везти ее за границу, но из клиник приходили одни отказы. К тому же я совершенно не знал, где раздобыть очередную громадную сумму. В первый раз деньги мне действительно дал сам Барон. Разумеется, я не говорил ему, на что они мне нужны. Вернее, я просто соврал. Сказал, что лечиться надо мне. Придумал что-то про не очень страшное, но нехорошее заболевание, которое мне якобы стыдно описывать. К моему удивлению, Барон особо и не расспрашивал, а просто перевел все до копейки. Это добавило мне добрую порцию угрызений совести, но поступить иначе я просто не мог. Я тешил себя тем, что потом буду снова самым прилежным учеником на свете, хотя, конечно, прекрасно понимал, что не могу идти дальше по его пути. Где-то глубоко внутри во мне тлела надежда, что мне удастся изменить убеждения Барона, но я отдавал себе отчет в том, что надежда эта наивна до невозможности.

Во всяком случае, просить деньги во второй раз я уже не мог. Я был готов продать все, что у меня было, и биться лбом об пол в благотворительных фондах, если бы это было необходимо. Но ничего из этого не потребовалось. Клиники нас не принимали, и дорога оставалась только в то место, куда я грозился отправить Зою только через свой труп. Хоспис. Я был однозначно не мертв, но мое отношение к подобным заведениям сильно изменилось за время, проведенное с капельницами и болевыми шоками. Теперь я готов был принять любую помощь, лишь бы это была помощь.

Когда я сообщил Зое о выписке, боясь смотреть ей в лицо, она даже обрадовалась. Слишком тяжело ей далось безрезультатное лечение и слишком сильно хотелось вновь почувствовать себя человеком.

– Хоть ненадолго, – сказала она сиплым голосом и слабо сжала мою руку тонкими ледяными пальцами. – Представь себе, мы сможем выйти погулять, посидеть в кафе, сходить в театр…

– Расписаться, – поднял я наконец голову, не скрывая скатывающихся по щекам слез.

– Обвенчаться, – улыбнулась она. – Другое уже как успеем.

Сердце мое пронзило, как каждый раз, когда она произносила такие определенные слова. Но я знал, что бегать от них не было никакого смысла. От этого они не становились менее правдивыми.

– Обвенчаться, – кивнул я. – Мы купим тебе красивое платье и позовем друзей.

– Не надо, – покачала она головой. – Я хочу быть с тобой одним. Только ты и я. Ну и священник, конечно. А свидетелей найдем на месте, если понадобится.

– Хорошо, – поднес я ее пальцы к губам.

– Адам…

– Если ты спросишь, не передумал ли я, то я перестану носить колбасу той дворняге, – поднял я угрожающе одну бровь.

Зоя хмыкнула и осторожно рассмеялась, держась за живот. В тот вечер мы отправились домой.

В следующие недели без химии Зоино состояние, как это ни странно, улучшилось. Боли работники хосписа, приезжающие прямо на дом, снимали быстро и эффективно, волосы потихоньку отрастали, а с ними поднималось и Зоино настроение. Иногда во мне даже вспыхивала безумная надежда, что врачи ошиблись, чудо таки случилось, и Зоя идет на поправку. Но надежда лопалась, как мыльный пузырь, со следующим приступом боли. Тем не менее каждый прожитый день казался теперь безграничным и бездонным. Мы не тратили бесценное время на обиды или раздражение, которое вообще-то постоянно таилось в животе и питалось бессонницей и переживаниями, а отмечали каждую полночь, как Новый год. Мы не делали ничего особенного.

Моя мечта свозить Зою в Париж разбилась об усталую мольбу дать ей полежать, и мы просто были вместе. При каждой кажущейся мелочи. Когда мы гуляли, когда ели, когда смотрели фильмы и даже когда спали. Я не давал своим мыслям и снам ни на минуту улететь куда-то из пахнущей больницей и свежими цветами квартиры ни в другой далекий город, не знающий бед, ни в будущее, в котором не было больше борьбы и не было больше Зои. Только пока она спала, я судорожно писал статьи, кажущиеся мне самим олицетворением пустоты, и в сотый раз благодарил главного редактора за то, что он не шлет меня куда подальше за очередной пропущенный срок сдачи.

Мы тогда много плакали, вцепившись друг в друга, и говорили много грустных слов. Но и смеялись мы не меньше. Вспоминали и мечтали. Не о далеком будущем, а о следующем дне. Несколько раз Зоя собралась с силами и просила отвезти ее в церковь. И пока она сидела в темноте на лавочке, я ставил свечки и пытался просить о чудесном исцелении, но у меня не получалось. У меня не получалось поверить в такую феноменальную удачу. Один на миллион.

Почему это должно было выпасть именно нам? То, что мне когда-то в кабинете врача казалось громадным шансом, теперь было таким далеким, как Нептун. Вместо этого я просил, сам себе ужасаясь, только о том, чтобы ей было не больно и не страшно.

Для себя я не просил ничего. Хотя поменьше боли и страха мне тоже не помешало бы. Но какая-то иррациональная часть моего разума решила, что я просто умру вместе с ней, и все, и поэтому я не особо заботился о том, что будет потом. Это потом виделось мне такой всепоглощающей пустотой, что его просто не могло быть. Так как не могло быть Земли после потухшего Солнца. И потому я о нем не думал. Я думал только о мгновении, в котором находился сейчас. О том мгновении, в котором брал руку Зои, и все когда-либо существовавшее время стягивалось к нам из прошлого и из будущего и замирало только для нас. Часы переставали идти. И только когда я отпускал ее, стрелки снова начинали тикать.

В то время я много думал обо всем, чему учил Барон. И если раньше я до всего пытался дойти путем разума, то теперь меня вела интуиция. Иногда я просыпался среди ночи с острым ощущением складывающегося пазла, садился в кровати и вслух проговаривал будоражащие сон идеи, чтобы запомнить их до того, как они ускользнут обратно в неуловимое пространство. Барон словно чувствовал мои внутренние перевороты и держался на заднем плане. Пару раз мы созванивались, и он интересовался моим самочувствием, но никак не реагировал на мои очевидные сказки. Поэтому я очень удивился, когда одним утром раздался звонок и близкий, неприглушенный голос Барона, свидетельствующий о том, что он в России, вызвал меня к нотариусу.

Оказавшись в центре, я с отторжением отметил, что дело шло к лету. До июня было еще довольно далеко, но деревья вовсю зеленели, а воздух пах теплом и сахаром. Расстегнув слишком теплую куртку, я позвонил в массивную дверь между двух мраморных колонн и уставился в выпуклую камеру. Вокруг меня, каркая, прыгали вороны. Их как будто наполированные воском перья ловили солнечный свет и поглощали его. Я сглотнул и приложил ладонь к горячему лбу. Замок зажужжал и щелкнул.

Помедлив буквально секунду, я решительно зашел в коридор и закрыл спиной тяжелую дверь. После уличного тепла меня обдало холодом гробницы. Мрамора в отделке тут не пожалели. От пола он тянулся на стены и доставал почти до высокого потолка, с которого свисала люстра в стиле арт-деко с черными плафонами. В конце коридора красовалась ажурная чугунная лифтовая клетка. Где-то на верхних этажах открылась дверь, и тяжелое эхо разлетелось по подъезду. Меня ждали.

Я прошел к лифту и нажал на кнопку, рядом с которой стояло импозантное имя нотариуса. Тут же лифт хищно захлопнул дверцы и оторвал меня от земли. Сердце мое забилось. Я нервничал каждый раз, впервые встречая Барона после длительного расставания, но этот день был все же особенным. Что-то во мне навсегда изменилось, и я знал, что Барон это тоже знал. Я не боялся его, но я боялся предстоящего разговора, каким бы он ни был.

С рывком лифт остановился и отворил дверцы, открывая мне вид на распахнутый вход в пещеру нотариуса. Затаив дыхание, я ступил в обитую янтарными обоями прихожую. Лампа на темно-коричневом столике тускло освещала помещение, и представить себе, что на улице палило солнце, было трудно. За мной раздался тягучий басистый скрип, а затем очередное железное щелканье замка. Еще до того, как я обернулся, я знал, что никого не увижу. Слишком отчетливо чувствовалась пустота. Сглотнув, я влажными холодными пальцами расстегнул пуговицы и повесил куртку на крючок. Причин далее задерживаться в прихожей не было, и я глубоко вдохнул воздух, пахнущий кожей и амброй, и ступил в открытую комнату.

Тут же поднялись с кресел двое мужчин. Барон и высокий лысый джентльмен в темно-синем пиджаке с бордовыми отворотами, который сидел на нем так, словно был сделан из дерева. Широкий стол из темно-красного махагона отделял его от нас с Бароном. Смотрел мужчина предельно приветливо, но отстраненно.

– Адам!

Барон прошел ко мне с распахнутыми объятиями и трепетно прижал к себе. Я был поражен такой сентиментальностью, но не мог сказать, что мне это было неприятно. Даже наоборот. Этот человек практически с самого детства заменял мне отца, а с мамой я только в последние месяцы вновь начинал налаживать контакт, что помимо радости приносило и немалую боль, так как вскрывались зарубцевавшиеся раны, и оттуда, как гной, вырывались старые обиды, претензии и обвинения. Так что проявления каких-то нежных, может быть, даже отцовских чувств трогали меня за живое. Внезапно мне захотелось уткнуться ему в плечо и расплакаться навзрыд. По моим внутренностям расползлось слишком много язв, которые я никому не смел показать.

Но присутствие нотариуса остановило меня в подобных порывах. Сглотнув соленый привкус во рту, я поморгал и выпрямился. И только тут понял, что Барон изменился. Вернее, он просто очень резко постарел и скукожился. Как будто время, которое он обманывал всю свою жизнь, вдруг одумалось и настигло его со всей мощью. Волосы его стали тонкими, кожа пергаментной, спина сутулой, глаза прозрачными. Я посчитал, что ему должно было исполниться восемьдесят четыре года, и про себя присвистнул.

Только элегантности у Барона, как всегда, было не отнять. Поверх идеально белой рубашки с крупной янтарной брошью у воротника на нем был роскошный синий пиджак, расшитый серебряными бабочками. Бабочки были легкими и неуловимыми, так что с расстояния их можно было принять просто за узор, а при попадании на них света казалось, что они двигают крыльями. В груди у меня все сжалось от острого осознания, что я не просто восхищаюсь этим стариком и уважаю его, а просто-напросто люблю. И от того, что чувство это шло вразрез со всем, чему он учил меня всю мою сознательную жизнь, так что я тем самым предавал его.

– Что ты стоишь, как истукан, Адам? Садись! – указал Барон на кресло рядом с собой и с облегчением сам опустился на свое место.

«Даже голос его осип», – заметил я с налетом паники, но покорно последовал указаниям.

– Добрый день, – слегка поклонился нотариус и тоже сел.

В его длинных пальцах зашелестели листы бумаги. Я мимолетно осмотрел тусклый кабинет. Все тут было темным и тяжелым, хоть и несомненно дорогим и изысканным. Вся мебель была сделана из того же махагона, что и стол, на стенах висели картины с охотничьей тематикой, а узкое окно обрамляли длинные шторы из синего бархата. Помимо интерьера я разглядел и трость, прислоненную к столу рядом с моим наставником, и стиснул зубы.

Подняв глаза, я встретился взглядом с Бароном и уловил нотки безвыходной горечи в выражении его лица.

– Да, Адам, – кивнул он. – Как видишь, я стал старым и дряхлым. Мое тело все-таки согнулось перед натиском времени и встало на колени. Я не сдаюсь. Но оно на этот раз проигрывает эту схватку. И именно поэтому я решил не тянуть с завещанием.

– Завещанием? – переспросил я, хотя больше меня взволновали слова об этом разе.

Значит, Барон так и не оставил идею с этой несчастной крионикой.

– Ну да, завещание, – раздраженно помахал он рукой. Видимо, он сам был не в восторге от этого слова. – Не надо делать вид, будто ты совсем этого не ожидал. Что мне делать со всем имуществом, когда… В общем, не дарить же мне это преступникам или государству. Хотя это практически одно и то же. Но ладно, не в этом суть. Разумеется, мне надо передать все это кому-то. До поры до времени…

Нет, Барон однозначно не оставил идею с крионикой. Мне резко стало невыносимо грустно. «Получается, он даже не даст мне толком с ним попрощаться», – подумал я.

– Начнем? – посмотрел он на нотариуса, который уже сидел наготове перед стопкой листов.

– Конечно, – откашлялся он. – Я буду медленно и четко зачитывать завещание, а вы сразу же подаете знак, если что-то непонятно. Местами оно похоже скорее на договор, так что я попрошу вас быть внимательным, – поднял он одну бровь в мою сторону.

Я автоматически кивнул, но, видимо, слишком нерешительно, и Барон вновь уставился на мой напряженный профиль. Я заставил себя несколько расслабиться и улыбнулся ему, и он ответил мне тем же, но я не мог отделаться от чувства, что он похож на хищника, наблюдающего за потенциальной добычей. Я отвел взгляд и уставился на свои коленки. Голос нотариуса начал монотонно течь, перечисляя имена и адреса. Сразу же захотелось зевнуть, но я взял себя в руки.

Ситуация напомнила мне унылые лекции в университете, на которых не заснуть было совершенно невозможно. По всей видимости, доцентов ораторскому искусству тренировали в том же месте, что и нотариусов. Однако я был не настолько глуп, чтобы не слушать, а потом подписать что попало. Даже если я любил Барона, это не означало, что я ему безоговорочно доверял. Наоборот. В последнее время я, к сожалению, пришел к выводу, что не доверяю ему совершенно.

Сначала нотариус долго перечислял недвижимость со всем ее содержанием, что заняло, наверное, добрый час, а затем перешел к фирмам и акциям, о существовании которых я доселе ничего не знал. Одно за другим падали семизначные числа в различных валютах, и уж теперь точно было не до сна. Невольно я разволновался и выпрямился, то и дело перекладывая вспотевшие руки с ног на подлокотники и обратно. Краем глаза я видел довольный взгляд Барона. Под конец речь пошла и о Виртуэлле, которую я обязывался холить и лелеять, а в итоге заморозить.

– Простите? – прокряхтел я впервые за все время прочтения. – Заморозить?

– Посмертно, – закатил Барон глаза. – Ты не слушаешь, что ли? Заморозить посмертно. Разумеется, ты не должен просто бросить ее в морозилку. Это сложный процесс, который должен быть начат сразу же по наступлению биологической смерти. Я уже обо всем договорился с той же компанией, которая займется и… и мной, – сглотнул он. – Но об этом мы поговорим позже во всех подробностях. Давайте теперь дальше!

– А дальше мы приступаем к части с вашими обязанностями, – посмотрел нотариус на меня из-под очков. – Прошу вас внимательно слушать.

Моя взбудораженность, вызванная несказанным богатством, обрушивающимся на меня, резко опала и сменилась настороженностью. Часть моих обязанностей оказалась намного короче части подарков.

– Наследник обязуется вернуть пятьдесят процентов вышеперечисленного имущества, как вещевого, так и денежного, при оживании наследодателя, – зачитывал нотариус еще более медленно и четко, подчеркивая каждое слово, и я поразился тому, насколько серьезно он может произносить такое слово, как «оживание». – В случае преждевременной кончины самого наследника, пятьдесят процентов имущества обязуется вернуть его наследник или наследник его наследника, и так далее.

Это «и так далее» меня развеселило. Я представил себе какого-нибудь потомка в далеком будущем, в дверь которому стучится Франкенштейн и требует вернуть «вон тот шкаф». Но нотариусу было не до смеха. С неизменно серьезным видом он зачитывал разные казусы, в которые входила потеря этого самого имущества или денег разными способами и соответствующее возмещение. Проигрывание денег в казино, например, каралось меньшим штрафом, чем создание семьи. Чего в принципе и стоило ожидать. Возвращать же пришлось бы в любом случае, так что от меня требовался дельный выбор наследника.

– Наследником наследника не может являться близкий родственник, – поднял нотариус указательный палец вверх. – Категорически исключаются потенциальные жена и дети.

Этот пункт меня все же удивил. Хотя под ровное тараторение нотариуса я быстро понял, что такой ход был более чем логичен. Это завещание словно резюмировало весь тот образ жизни, который так долго внедрял в мое сознание Барон. Оно полностью располагало к безамбициозному гедонизму, за которым я гнался всю свою юность и который чуть было не сломал меня. И сломал бы, если б я не встретил Зою. Стоило мне вспомнить ее имя, как нотариус сделал короткую паузу, кинув на меня молниеносный пытливый взгляд, и продолжил:

– Наследник обязуется немедленно прекратить общение с Зинаидой Максимовной Снегиревой, рожденной…

В ушах моих шумными волнами забила кровь, и голова пошла кругом, но я все же четко расслышал правильную дату рождения и адрес, по которому Зоя была прописана. Мне показалось, что меня сейчас вырвет прямо на шикарный ковер, но я силой воли подавил приступ тошноты и метнул ошарашенный взгляд на Барона.

– …и никогда более не вступать в связи, опасные для сохранности наследия, как материального, так и духовного, – закончил нотариус и отодвинулся от бумаг, так и не поднимая на нас глаз.

Я так и продолжал таращиться на Барона с отвалившейся челюстью.

– Что конкретно тебя так удивляет? – спокойно поинтересовался Барон. – То, что мне ведомы все эти происшествия в твоей жизни? За годы нашего знакомства ты должен был стать умнее…

– Но, – с трудом обрел я дар речи, – вы же перечислили мне деньги…

Барон сипло рассмеялся.

– Ты считаешь, что ты смог обдурить меня своими детскими сказками? – покачал он головой. – Неужели ты и вправду думаешь, что я не обратился бы напрямую в клинику, в которой тебя лечат, и не отправил бы тебя вообще за границу, был бы ты и вправду болен? Ты считаешь, что я достиг всего, чего достиг, путем такой безмерной наивности? Нет, Адам, ты глубоко заблуждаешься…

– Но почему тогда вы дали мне деньги? – искренне не понимал я.

Свитер противно прилип к моей мокрой спине, а щеки полыхали. Барон побарабанил острыми пальцами по подлокотнику.

– Хочешь всю неприглядную правду?

– Хочу! – задохнулся я.

– Потому что я посчитал, что там ее быстрее сживут с этого света, чем в хосписе, – холодно произнес Барон. – И что таким образом ты быстрее снова освободишься от этой несусветной напасти.

Тут даже играющий саму непричастность нотариус пробежался по нему любопытными глазами. Я же просто не знал, куда мне метнуться от невыносимой боли. Как волк, загнанный в клетку, я шарахался о стены своего тела, но никак не мог проломить их, чтобы сбежать из этого кошмара. Мне даже не хотелось ничего переспрашивать, как я это обычно делал. Все было прекрасно понятно. Я не ослышался, и я не спал. Все это происходило на самом деле. Барон посчитал, что Зоя быстрее умрет с лечением, чем без, и поэтому великодушно выдал деньги. С таким же успехом он мог просто расстрелять меня. Потому что теперь я летел в какую-то бездонную пропасть.

Гортанное рычание вырвалось из моего рта, и я уронил лицо в горячие ладони.

У меня не было слез. Были только тиски, сжимающие всего меня все крепче и крепче. Мою грудную клетку, мои руки, мои мозги и мои глаза… В кабинете царила тишина.

В конце концов я встал и, ни на кого не смотря, пошел к двери.

– Адам! – испуганно крикнул Барон и поднялся. – Не делай глупостей!

Я остановился, помедлил и обернулся, держась за косяк.

– Глупостей? – прошептал я. – Глупостей?!

– Глупостей, – уверенно кивнул он. – Твой мозг нетрезв. И ты не оцениваешь правильно то, что лежит на чашах весов. Это пройдет, как болезнь. А другое… Это навсегда. Это не уйдет от тебя. Не бросит. А так ты полностью отдаешься в лапы времени. Словно… – Он горько ухмыльнулся. – Словно и не было этих двадцати лет работы. Ты не такой. Я же знаю! – В голосе его сквозило отчаяние. – Я же знаю!

Я из последних сил покачал головой.

– Я именно такой, – проговорил я и вышел в коридор.

– Нет! – воскликнул Барон, когда я накидывал куртку.

Его сутулый силуэт показался в дверях, когда я уже выбегал на лестничную площадку.

– Нет!! – догнал меня его крик, когда я миновал лифт и спрыгнул на лестницу. – Сделай верный выбор, Адам!

Я перескакивал через несколько ступенек разом, хватался за перила и мчался по этажам.

– Нет!!!

Но я не слушал. Я видел один мрамор, по которому бежал, как по лаве.

– Нет!!! – донеслось до меня страшное эхо, когда я уже несся, задыхаясь, по парадному холлу. – Я жду тебя, Адам! Сегодня вечером! На Котельнической!

Что было силы я распахнул тяжелую входную дверь, зажмурился от ослепившего меня яркого солнца и вырвался на шумную улицу.

Еще долго я слепо бродил по улицам, держась тени. Я никак не мог совладать с ужасом, стягивающим мне горло петлей. В черепную крышку молотками стучали вопросы, на которые априори не могло быть ответа. «Я сам сократил Зоину жизнь своим неприятием ситуации и рвением контролировать болезнь? Я доставил ей лишние страдания? Где конкретно я сделал роковую ошибку? Когда попросил денег у Барона? Когда дал ему сломить меня еще в Амстердаме? Когда мы только познакомились?» И в конце концов: «Как я мог связаться с самим дьяволом и с такой легкостью отдаться ему полностью?» Только истерично-классический возглас «За что?!» не всплывал ни разу. Я каждой клеткой своего тела ощущал свою неоспоримую вину, густую и вязкую, как смола. И ничто, совершенно ничто, не могло ее отскрести от моей души.

Так я думал, пока меня несло в неизвестном направлении. А потом, в одно мгновение, я понял: единственное, что я мог теперь сделать, это рассказать обо всем Зое. С самого начала до самого конца. До того дня я не собирался признаваться в существовании Барона в своей жизни, потому что это казалось мне лишним. Вероятно, я немного стыдился этого перед Зоей, хотя сам толком не понимал почему. Но теперь осознание того, что я могу не успеть открыть ей столь важную часть себя, будь она даже чернее вороньего крыла, обратилось на меня охлаждающей агонию волной. Наконец я точно знал, куда иду.

К счастью, я застал Зою неспящей, что было довольно большой редкостью в последние дни. Наскоро скинув куртку и ботинки, я сел рядом с ней на диван и без малейших колебаний рассказал все. Про больницу и про папу, от которого я сбежал в поисках сказки, про Париж и сожженный блокнот со стихами, и про Амстердам и роковой выбор, хотя тут я не вдавался в особые подробности. Я говорил долго и быстро, нервничая и спотыкаясь о простые слова, а Зоя сидела бездвижно и молча слушала. Самой сложной была последняя часть, но я знал, что не могу утаить ее. Цепляясь глазами за угол деревянного столика, как за спасательный круг, я признался, откуда взял деньги на ее лечение, и тут губы мои задрожали, я испугался, что расплачусь, как маленький нашаливший ребенок, боящийся скорее наказания, чем последствий своих действий. Но в моем случае последствия моих действий и наказание были одним и тем же, и, видимо, из-за этого я сдержался.

– Он перевел всю эту большую сумму только потому, что посчитал, что ты… – я все еще не научился произносить этих слов. – Что химия скажется на продолжительности твоей жизни больше, чем хосписные услуги.

– Что я быстрее умру с химией, чем без, ты хочешь сказать? – спокойно перевела Зоя.

Я закрыл глаза и хотел кивнуть, но шея моя отказалась следовать команде мозга.

– Адам, – наклонилась она ко мне и взяла мои пальцы в свою невесомую руку.

Впервые за весь разговор я посмотрел ей в глаза. Я ожидал увидеть упрек и разочарование, но вместо этого столкнулся с безграничным сочувствием и нежностью.

– Знаешь, – сказала она тихо, – эта химия далась мне, конечно, более чем тяжело. Ну ты сам видел, что тут говорить… Но… Но в какой-то момент меж всего этого ужаса я четко поняла, что мне нужно было ее пройти. Пройти эту последнюю химию, чтобы знать наверняка, что я не сдалась раньше времени. Нет, действительно! – остановила она мою отворачивающуюся голову за подбородок. – Мне это нужно было! И ты подсознательно понял это еще тогда, когда я не понимала. А теперь я знаю, что прошла свой путь до конца. И, да, как это ни смешно, но твой Барон помог мне обрести это спокойствие. Благими намерениями вымощена дорога в ад, но, по всей видимости, иногда дурными намерениями вымощена и дорога в рай.

Она подмигнула мне, и на ее губах появилась та озорная улыбка, которую я так любил и о существовании которой почти забыл в последнее время.

– То есть сам дьявол помог тебе добраться до рая? – поцеловал я ее пальцы и крепко сжал их в кулаке.

– Он не дьявол, – покачала она головой. – Он просто самый несчастный человек на свете. И я считаю, что тебе надо сегодня к нему пойти.

– Ты с ума сошла?! – поразился я. – Никогда в жизни я больше не хочу его видеть!

– А у тебя и не особо много возможностей остается, – деловито отрезала Зоя. – Сколько ему, ты говоришь? Восемьдесят четыре? Ну сам подумай…

– Что мне тут думать? – сопротивлялся я. – Да и зачем ему это? Он хочет слышать только то, что я решил дальше идти по его пути. Что я ему скажу? «Знаете, спасибо, конечно, за все, но вы глубоко заблуждались всю вашу жизнь?» Думаешь, ему от этого легче станет?

– Думаю, ему станет легче от того, что в его жизни, в которой он так заблуждался, будет хоть один человек, который не бросил его, несмотря ни на что, – не сводила с меня Зоя твердого взгляда.

Я тяжело вздохнул:

– Что-то я не уверен, что смогу найти в себе столько благородства, честное слово.

– А я уверена, – улыбнулась Зоя. – Иди!

За окном стремительно темнело, и один за другим зажигались окна соседних домов. Внезапно меня посетила мысль, что это последний вечер на земле и утро не настанет. Я поежился, тряхнул головой, чтобы прогнать кошмары, и прижал к себе Зою. Так мы сидели маленькую вечность, а потом я, сам не веря в то, что делаю это, встал и действительно поехал на Котельническую.

Высоко в неспокойном небе вокруг шпиля крутилась зацепившаяся за него темно-серая туча, а перед входом сидела целая стая ворон. В сумерках их чернота становилась еще более глубокой, и каждая из них казалась мне каркающей дырой, которая затянет в себя, стоит только приблизиться. С выступающим потом на лбу я осторожно пробрался между ними, старательно обходя каждую как минимум на метр, и навалился на дверь. Сперва она не поддавалась, и я уже собрался облегченно сдаться, но потом дверь внезапно распахнулась даже слишком легко, и от неожиданности я упал на холодный мрамор. Я поскорее поднялся и стыдливо огляделся, но холл был пустым. Только лифт, как всегда, светился в конце, зазывая меня.

Чуть ли не на цыпочках я пошел к нему, боясь привлечь к себе внимание то ли неуловимой консьержки, то ли ее духа, если ее больше не было в живых. «А ты уверен, что тогда, когда ты ее видел, она была еще жива?» – с издевкой кинуло мне подсознание, и я припустил к лифту уже со всех ног, старательно не смотря влево, где раньше появлялся стол со старухой и пальмой. В лифте я в исступлении нажал раз пять на кнопку, перед тем как лифт наконец не закрыл дверцы и не унес меня в поднебесье.

Казалось, что я должен непременно застрять, так, как застреваешь, направляясь к кому-то с нечистыми намерениями. Но дверцы открылись на нужном этаже и выпустили меня в хорошо знакомый коридор с тусклыми лампами на стенах. Видимо, мои намерения были чисты. Хотя я сам не знал толком, зачем пришел и что буду говорить. Как можно медленней я прошел к квартире Барона и застыл перед тяжелой дверью. Она хранила в себе такую тишину, словно за ней уже давным-давно никто не жил, и она пропиталась молчанием, как маслом.

– А за ней ведь и действительно никто не живет, – пробормотал я сам себе.

Внезапно в моем ватном теле наконец снова забегала кровь, и я расправил плечи. Ни с того ни с сего вихрь моих мыслей улегся и выстроился в складную цепочку. И теперь я точно знал, зачем пришел и что скажу своему наставнику. Я три раза постучал костяшками в темное дерево, и стук разнесся по внутренностям квартиры с четкостью и определенностью забиваемых гвоздей. Тишина напряглась и застыла в ожидании того, что ее разобьют. Шаги послышались не сразу, и я уже стал переживать, что его нет дома, но в конце концов в замке провернулся ключ, и я оказался лицом к лицу с Бароном.

В очередной раз я ужаснулся тому, как быстро он состарился. Морщины его тянулись еще более глубокими прорезями по щекам, чем сегодня утром, а сутулая спина придавливала его книзу. Тонкие волосы обрамляли голову прозрачной вуалью, а пальцы, которые он поспешно спрятал за спиной, заметя мой взгляд, дрожали.

– Входи, Адам, – проговорил он тихо, и облегченная радость в его голосе выдала сомнения в том, что я приду.

Отвернувшись, он побрел в гостиную, и я последовал за ним, на ходу снимая куртку. Никто не предлагал мне плюнуть на часы и снять верхнюю одежду, никто не прятался скромно за дверями с подносом. Квартира пахла затхлостью и отсутствием теплых напитков. Она пахла пылью и болотом, приправленным крепким алкоголем и сигарным дымом. Она пахла разлагающейся роскошью, в которой завелись черви. Мне вдруг ужасно захотелось остановить шаркающего Барона, развернуть его за худые плечи и прижать к себе. Но я прекрасно знал, что тем самым только усугублю его одиночество, развеяв иллюзию о том, что он в принципе способен ответить взаимностью на проявление человеческой любви. Он не был способен на него ответить. Слишком много лет и десятилетий он провел в железной неприкосновенности.

Так, один за другим, мы дошли до камина, который являлся единственным источником света и тепла в доме, и сели на те же места, на которых сидели давным-давно, когда я оказался здесь впервые маленьким мальчиком, не верящим своему счастью. Как многое изменилось с тех пор… И тем не менее мне казалось, что теперь я ближе к тому худому сорванцу с ободранными коленками и большими мечтами, чем к элегантно-надменному юноше на амстердамской вечеринке или даже к нелюдимому подростку, воображающему себя королем на корабле в Париже. Теперь у меня были ободраны не коленки, а вся душа, а мечты были направлены не на безумные приключения и мороженое, а на еще один день, проведенный с Зоей. Но я был все тем же, кем я был в начале пути с Бароном. Или вернее, я снова им стал. Пройдя замутнение рассудка, как темный лес.

Барон потянулся к графину с карамельной жидкостью, стоящему на столике, и снял с него хрустальную затычку.

– Давайте я вам помогу, – поторопился я схватить липкое стекло.

По лицу Барона пробежало недовольство, но гордость сдалась перед телесной немощью, и он кивнул. Виски забулькало в бокал. Налив специально как можно меньше, я подал напиток Барону и скользнул глазами по слегка залитому столику с разводами и крошками. Жалость в очередной раз свела мне грудную клетку, но я проглотил ее, чтобы лишний раз не злить Барона. Я уже хотел было начать что-то говорить, но все же решил подождать, и так мы сидели довольно долгое время в тишине и слушали только шуршащий и щелкающий огонь.

– Знаешь, сегодня я долго думал о том, в какой момент допустил ошибку, – сказал наконец Барон, – и, по всей видимости, их было несколько. И за это мне стоит попросить у тебя прощения.

Я удивленно поднял на него глаза. Я ожидал чего угодно, но уж точно не извинений. На плече Барона сидела Виртуэлла и приветливо поднимала одно крыло.

– Виртуэлла! – не смог сдержать я радостной улыбки.

– Да, это Виртуэлла, и у нее все хорошо, – раздраженно скривил рот Барон. – В отличие от меня. В то время как ты шутил о том, что болен…

– Я не шутил, я…

– Не перебивай меня! – сверкнул Барон водянистыми глазами. – В это время я был болен по-настоящему. Что значит был? И есть. Я не жалуюсь. И я не боюсь. Испугаться в самом конце – это значит пустить все предыдущие старания коту под хвост. Но в связи с этим… С моей грядущей… В общем, я поступал менее рассудительно и разумно, чем подобало бы в данной ситуации. Во-первых, мне, конечно, не стоило ошарашивать тебя прямо у нотариуса. Свидетели в этой ситуации были лишними. Отчасти ты даже, наверное, боялся потерять лицо перед ним.

– Барон, о чем вы?! – воскликнул я, не веря своим ушам.

– Я же сказал, не перебивай! – крикнул он в ответ удивительно громко.

– Сейчас ты снова постараешься улизнуть, уходя от правды. Просто слушай! – Он нервно перевел дух. – Другая моя ошибка была, несомненно, в том, что я пытался ускорить это дело с твоей пассией.

Я уже возмущенно открыл рот, но Барон пронзил меня взглядом, как дрессировщик льва, и я решил выслушать его до конца.

– Если бы я подождал, пока все уляжется само по себе, – продолжил он, – тебе не в чем было бы обвинить меня сейчас. И я уверяю тебя, что успокоился бы ты быстро. Так же, как и с другими девицами. В этот раз увлечение затянулось, но я всегда верил в тебя и твой рассудок. А тут еще и эта болезнь свалилась… Тебе, вероятно, может показаться, что я обрадовался такому повороту событий, но отнюдь нет. Как известно, экстремальные ситуации имеют свойство сплачивать людей намертво. Если они не разбегаются сразу, конечно. Ты не убежал. Ты всегда был упертым. И тут ты решил бороться до последнего… Так что я решил просто поскорее приблизить это последнее, чтобы после него у нас с тобой было еще время. Но потом оказалось, что его нет… Я не успеваю, Адам, понимаешь? Я не могу дожидаться твоего возвращения после отходняка, так сказать. И я не мог оставить все как есть. Мне надо было внести ясность.

Кровь во мне кипела, противно пенясь в горле. Барон прекрасно видел мое полыхающее лицо и слышал мое частое дыхание, но продолжал говорить совершенно спокойно. Все остатки жалости, которую я испытывал к нему, растворились окончательно.

– Вы внесли ясность, – процедил я, сдавливая кулаки. – Предельную.

– Ты сейчас злишься, – сухо констатировал Барон. – Но пойми, это машинальный протест ребенка. А ты уже взрослый, Адам! Мы столько с тобой работа… обсуждали. Чаши твоих весов качаются туда-сюда при любом дуновении ветра, но ты должен протрезветь, Адам. Протрезветь и сделать верный выбор. Взгляни на эти чаши! Что в одной? Всё! Абсолютно всё! Все богатства мира, все возможности! А в другой? Одни мимолетные гормоны! Будь же разумным, Адам!

Но тут, как по взмаху волшебной палочки, кровь моя внезапно остыла, и по венам будто потек чистый горный ручей. Я наполнился таким спокойствием и такой уверенностью, словно впервые за долгое отчаянное плавание почувствовал под ногами твердую почву.

– Я не могу принять выбор, потому что выбора нет, – сказал я, смотря ему прямо в глаза. – Это не гормоны, и вы это так же хорошо понимаете, как и я, Барон. Вы просто боитесь признаться в этом даже самому себе. Это не гормоны. Это Зоя. И у меня нет выбора.

– Что значит, нет выбора? – вспыхнул Барон, смел вскрикнувшую Виртуэллу с плеча и нагнулся вперед, обеими руками держась за подлокотники.

– Нет выбора?! Ты себя вообще слышишь? Кто ты? Раб?! Ты добровольно отказываешься от свободы?

– Нет, – покачал я головой. – Это и есть настоящая свобода, Барон. Потому что свобода выбора – это ограниченная свобода. Это выбор между данностями. Как в магазине. Хочу это, а может, и это. Хочу яблоко, а может, грушу? Хочу читать Диккенса, а может, Хемингуэя. Хочу Аню, а может быть, Таню? Настоящая свобода начинается там, где данностей нет. Это не выбор между «да» и «нет», это сплошное «да», потому что каждую секунду ты творишь свой путь. Помните, как я сжег блокнот со своими стихами в Париже? – кивнул я на камин. – Конечно, вы помните. Как вы можете не помнить? Так вот, Зоя, моя любовь – это то творчество, которое я не буду сжигать. Мне недостаточно выбирать книги, которые я прочитаю, если я могу писать, понимаете? И, выбирая Зою, я выбираю жизнь. Ту самую подвижную, а не статичную. Ту жизнь, которая перерастает в вечность. Да, не кривите губы, Барон. Вы сами заставили меня думать о вечности. Вы сами говорили о горе, к которой каждые сто лет прилетает птица. Я помню, какой ужас навел на меня этот образ. И только сравнительно недавно понял почему. Эта гора – это и правда вечность. Но вечность в аду. В аду, Барон. Не зря меня уже в Амстердаме посетила эта мысль. Так и есть! Вечность в аду. Одна громадная, нескончаемая данность. В то время как настоящая вечность – это ровная противоположность. Это отсутствие данностей, и с этим – отсутствие пассивного выбора. Это бесконечное движение, это бесконечное создание возможностей, и это и есть бесконечная жизнь! И я не собираюсь отказываться от нее ради выбора между данностями. Помните про степени свободы, Барон? Что вы так испуганно смотрите? Да, я прилежный ученик. Я все глотаю и потом долго перевариваю. Вы тогда говорили про несколько степеней свободы, которые нам доступны. Что мы не можем постигнуть вселенную и поэтому ограничиваемся несколькими степенями свободы. Так вот, мне недостаточно одной или даже двух степеней свободы. Я хочу максимальную свободу. Так, как вы меня учили.

Я перевел дыхание и заметил, что стою. Передо мной Барон сдвинулся к самому краю кресла и таращился на меня глазами, полными ужаса.

– Кто? – прошептал он клокочущим шепотом. – Кто тебе все это наговорил?!

– Я сам, – положил я ладонь на быстро бьющееся сердце. – Не наговорил, а просто понял. Вот так. – Я щелкнул пальцами.

– Нет! – приподнялся Барон на дрожащих коленях и ткнул в меня худым пальцем. – Это точно она! Она!! Эта ведьма!

– Вы правы, – кивнул я. – Без Зои я все так же стоял бы и смотрел в упор на стену, презирая пробегающих мимо людей.

– А теперь ты стал такой, как они! Эти тупые! Слепые черви! – взвизгнул Барон не своим голосом. – Ты отвернулся от фундамента мироздания, чтобы плыть по течению в наркотической одурманенности! То, что ты отвернулся от стены, не значит, что ее нет, дурень ты несчастный!

– Я не отвернулся от стены, – подошел я к Барону и взял его за локоть, чтобы он не упал. Барон слабо попытался вырваться, но я не отпустил его. – Вы же сами говорили о солнце, которое заходит за нее и окунает мир в темноту. Говорили же! Хоть и отказывались думать о самом этом солнце. И я тоже долгое время не думал. Стоял и смотрел на стену. А потом подошла Зоя и встала рядом. И когда она взяла меня за руку, раздался взрыв, и в стене пробило дыру. И оттуда забил свет…

– Нет! – вырвался-таки Барон и отступил от меня на шаг. – Ничто не может разрушить стену! Ничто!

– Может, – сказал я тихо. – Есть сила, которая сильнее стены. Которая сильнее всех теорий и законов на свете.

– Ты… – просипел Барон. – Ты преклоняешься перед временем! То, с чем мы так долго боролись! Оно отнимет у тебя все! Все! Ты впускаешь его в свою жизнь через широко распахнутые двери! Пожалуйста, входи и разрушай все! Ты делаешь его реальным!

– Потому что оно и реально в нашем мире, – проговорил я.

– Но не для меня! – задохнулся Барон и отступил еще на шаг назад. – Не для меня…

– И для вас тоже, – покачал я головой. – Вы бегаете от него, но оно сильнее вас.

– Как ты можешь говорить столь поверхностно и ненаучно? – с презрением плюнул Барон. – Неужели все наши разговоры о физике прошли даром?

– Нет, недаром. Но вы почему-то никогда не упоминали о квантовой физике.

Барона как током дернуло. Он хотел ответить, но только замер, немой и бледный.

– Что вы так пугаетесь? – поднял я одну бровь. – Неужто я в точку попал? Вы так боитесь квантовой физики, потому что она – та самая система максимальной свободы?

– Система максимальной свободы? – вяло переспросил Барон, мысли которого явно куда-то улетели.

– Да, – кивнул я. – Система максимальной свободы. В вашей любимой физике, если я не ошибаюсь – а я совершенно уверен, что не ошибаюсь… Так вот, в физике свобода системы определяется степенью того, насколько точно можно предсказать будущее, исходя из имеющихся данных, то есть прошлого. Чем точнее предсказание, тем менее свободна система. В квантовой механике даже атомы ведут себя непредсказуемо, так что получается, что это – система максимальной свободы.

Пока я говорил, Барон все больше надувался, как воздушный шар, а потом наконец вышел из оцепенения и взорвался.

– Я знаю, как определяется степень свободы в физике! – заорал он. – Слишком умным ты себя считаешь!

Он прекратил отступать и, наоборот, кинулся на меня, всверливая острый ноготь мне в грудь.

– А если ты такой умный и начитанный, то должен бы знать, что времени в квантовой физике нет, к слову, вообще! Вообще!!

– Его нет теоретически, в идеале, – спокойно ответил я, не отступая ни на шаг. – А в прикладной квантовой механике очень даже есть. Получается, что, для того чтобы описать наш мир во всей его тленности, квантовая физика делает уступки. Потому что в нашем мире, Барон, время очень даже реально. Оно так же реально, как и зло. Я бы даже сказал, оно настолько же реально, что и зло. В этом смысле время – не что иное, как удаленность от вечности.

В глазах Барона вспыхнуло бешенство, и я уже думал, что он кинется меня душить, но вместо этого он вдруг отдернул руку, закинул голову и невесело расхохотался.

– И ты считаешь, что ты понял, как побороть зло? – брызнул он мне слюной в лицо, когда вдоволь насмеялся. – Возомнил себя принцем со страниц сказки?! О, мироздание! Как я мог так в тебе ошибаться?! Ты сама наивность!

– Но тогда и квантовая физика – сама наивность, – парировал я. – Потому что ответ на вопрос о том, как бороться со злом, кроется в ней же.

Тут весь смех улетучился из сухого тела Барона, и он невольно напрягся до кончиков пальцев, хоть и пытался делать надменный вид.

– Ну давай, – процедил он. – Насмеши меня еще больше.

Я дивился своей невозмутимости. Мне не хотелось ни защищаться, ни нападать, ни оправдываться. Спокойный горный ручей все тек и тек по моим венам.

– В классической физике, в которой вы с Эйнштейном прекрасно разбираетесь, Барон, – кивнул я в сторону портрета на стене, – объединение единиц дает такое целое, которое просто сводится к своим частям… То есть один плюс один – это два, а два поделить на два – это снова один. А в квантовой?

– Не надо играть в профессора, Адам! – налился краской Барон, но по испугу в его глазах я понял, что он начал подозревать, к чему я веду.

– Да, Барон, – понизил я голос. – В квантовой физике целое больше суммы его частей. Целое. Больше. Суммы. Его. Частей… Когда я прочитал это… Я все еще помню, как сидел посреди библиотеки и не мог двинуться. Наверное, так будет чувствовать себя ученый, который откроет лекарство от всех видов рака. Только вот в случае с физикой почему-то никто не бегал по улицам и не кричал в рупор, что узнал самый главный секрет Вселенной. Наверное, мы часто не придаем значения великому… А для меня в тот момент все встало на свои места. Мне не надо было больше ничего знать. Вот, оказывается, что является самой главной и самой мощной силой из всех. Объединение единиц. Я уверен, что вы не хотите слышать этого слова, Барон, но, по-моему, эта теорема просто-напросто научное описание любви.

– Нет! – вырвался из Барона какой-то утробный вой. – Это неправда! Неправда! Это неправда!!

В одно мгновение Барон из мудрого старика превратился в маленького обиженного ребенка. Я даже ожидал, что он кинется колотить меня кулаками, но вместо этого он обессиленно опустился на кресло и закрыл лицо руками.

– Ты предал меня, Адам, – всхлипывал он душераздирающе. – Как ты мог? Ты предал все…

– Барон, – наклонился я к нему и положил руку на его плечо, но он вздрогнул и откинул ее с невиданной злостью.

– Убирайся, Адам, – рявкнул он. – Ты сделал свой выбор. Или невыбор, как ты считаешь. Убирайся. Я дал тебе все и хотел дать еще больше, но ты отказываешься. Иди прочь. Делай все, что хочешь, только никогда больше не вздумай меня учить!

Он поднялся и действительно толкнул меня в сторону выхода.

– Я не хотел учить вас, Барон, – поднял я руки ладонями вверх. – Но делать вид, что я не такой, какой я есть и каким я стал благодаря Зое, было бы враньем.

– Зоя, Зоя, Зоя, – передразнил меня Барон, толкая меня все дальше. – Это сейчас тебе кажется, что ты постиг какую-то истину, а пройдет время, и тебе надоест твоя Зоя до чертиков, и ты будешь проклинать тот день, когда ваши пути пересеклись. А, подожди… Такого же не произойдет, потому что она просто возьмет и умрет до того, как это случится! Как умно ты все задумал!

Я пятился назад и даже не пытался спорить. Жалость к одинокому старику снова заполняла мое сердце. Его все несло и несло, и я уже собрался уходить, как все же остановился на пороге и посмотрел в его бегающие разъяренные глаза.

– Что случилось в вашей жизни, что вы стали таким? – спросил я и удивился, что никогда ранее не задавался этим вопросом.

Барон остолбенел.

– Я не могу себе представить, что кто-либо способен отключить себя просто так от окружающего мира, – продолжил я. – Без причины спрятаться в золотой кокон. Что с вами случилось, Барон?

– Иди вон, Адам, – просипел он и распахнул дверь. – Хотя нет, погоди… Тебе не кажется странным, что ты никогда раньше не задавался подобными вопросами? Кто я? Откуда? Ты даже не знаешь моего настоящего имени. А теперь ты считаешь, что имеешь право копаться в моем прошлом?

– Я не считаю, что у меня есть право, – начал я, но он перебил.

– А может, ты прав, Адам, – сузил он веки. – Подсчитай мой год рождения, и ты легко поймешь, какие перипетии в истории мне пришлось пережить. Ты же умный мальчик, правильно? И, может быть, да, я решил для себя, что опция так называемой любви для меня как раз не опция. По крайней мере, в этом мире, пронизанном смертью. Вот увидишь, Адам, там со своих облаков, в которые ты явно веришь, что я проснусь через сто, двести или пятьсот лет, и тогда мир будет выглядеть уже совсем иначе. Совсем! Мы сможем рассчитывать на что-то. Появятся гарантии! То есть не мы, прости, ты же не хочешь… Ты предпочитаешь страдать и умереть ради какой-то зыбкой любви, которую мог бы потом получить, я повторюсь, с гарантиями. Ты – как ребенок, которому предлагают съесть пирожное сейчас же или подождать десять минут и получить два. Ты вроде бы не глупый, но все же выбираешь первое.

– Да, только что Зоя – это не пирожное, – отозвался я устало. – И если у времени и есть какое-то преимущество, то это, наверное, то, что мы в нем можем доказать свою способность любить. Совсем без гарантий, Барон. Видимо, на то оно нам и дано. Чтобы мы успели научиться любить по-настоящему, со знанием того, что все потеряем.

– И ты готов потерять все? Даже себя? – пытливо сверлил во мне дыры Барон. – Потому что, согласно твоей теории о целом, которое больше суммы его частей, ее смерть отхватит и добрую часть тебя.

– Готов, – уверенно кивнул я. – Потому что я приобрел несоизмеримо больше любой боли, которую мне еще придется перенести.

Несколько мгновений мы стояли в темном коридоре и молча смотрели друг другу в глаза. В какой-то момент мне захотелось броситься к нему, спрятать собой его хрупкое тело от тучи, которая летала над ним, умолять его пойти со мной, кричать, что люблю его, как отца, и не уйду без него. Но Барон первый опустил взгляд и взялся за ручку двери.

– Прощай, Адам, – сказал он еле слышно. – Ты был мне практически сыном, и теперь я понимаю, что это было опасной игрой. Потому что мне теперь намного больнее терять тебя, чем я планировал. Видно, все зашло слишком далеко… Видишь ли, я больше не хочу ничего доказывать. Все, в чем я нуждаюсь, это покой.

И дверь необратимо закрылась перед моим лицом. У меня не было никаких сомнений в том, что больше она не откроется. Я положил на толстое дерево ладонь и прислонился к нему полыхающим лбом. Только тут комок в груди несколько разжался, и слезы покатились, капая с кончика носа на пол.

Так я стоял несколько минут, а потом стремительно покинул здание, спугнув ворон.

Весь следующий день я молчал, а Зоя не задавала мне никаких вопросов, считывая намеки на произошедшее по моим беспокойным глазам. Я перекатывал мысли, как бильярдные шары. Некоторые вяло и бесцельно зависали где-то посредине стола, некоторые выстреливали совершенно не туда и с ударом отлетали от стенки, отдавая страшной головной болью, а некоторые все же находили верный путь и с облегчением падали в лузы. Только ближе к полуночи мне удалось утопить все шары. Отступив на шаг от стола, я перевел дух и еще раз осмотрел его хорошенько, чтобы не упустить какого-нибудь маленького беспризорного шарика. Но стол был чист, все мысли оказались на своих местах, и я наконец успокоился.

Тогда я выпил чашку крепкого чая, так как не собирался спать этой ночью, и прошел в спальню. Зоя сидела в кровати и смотрела в окно. Рядом с ней лежала открытая книга обложкой вверх. Сперва я удивился, что она не спит, как обычно, но потом вспомнил, что последние дни она бодрствовала все чаще и была даже как-то возбуждена, но без тревоги, а скорее радостно. Я осторожно сел рядом с ней и тоже выглянул в окно. Луна была невероятно большой и идеально круглой, так что отчетливо виделись кратеры.

– Однажды мне кто-то сказал, что на луне запечатлено первое убийство человечества, – проговорила Зоя, не сводя глаз со светлого ночного неба, – как Каин убивает Авеля. И с тех пор я каждый раз, когда смотрю на нее, пытаюсь рассмотреть их силуэты, но не вижу ничего, кроме размытых теней. Наверное, мне просто не хватает фантазии.

– Или тебе просто сказали глупость, – улыбнулся я.

– Почему глупость? – пожала она совсем обострившимися плечами. – Ты же вроде не из тех слепых и глухих, которые с серьезным видом отвергают любые намеки на тайны в их полностью понятном и скучном мире.

– Глупость, потому что зачем запечатлевать на чем-то столь прекрасном, как луна, такие страшные вещи, – пояснил я.

– Ну в назидание, например, – убрала Зоя темную прядь за ухо. – Представляешь, что было бы, если бы каждый, кто задумал убийство, до того, как замахнуться ножом, посмотрел бы на луну и увидел там Каина? Не было бы больше убийств!

– Или были бы только убийства, совершенные днем, – подшутил я.

– Ты смеешься надо мной, – насупилась она.

– Совсем нет, – ухватил я ее за руку, которую Зоя попыталась отдернуть, и в тысячный раз испугался ее худобе. – Просто я думаю, что убийцы не смотрят на луну, Зоя. Никогда.

Пальцы ее расслабились, а брови распрямились, и пару мгновений она задумчиво смотрела мне в глаза, а потом вздохнула и грустно кивнула.

– Ты снова читаешь «Момо»? – указал я на книгу.

– Что? – рассеянно последовала она моему взгляду. – А, ну да… Оказывается, время играет в твоей жизни важную роль, так что я решила тоже немного о нем подумать, перед тем как… Перед тем как оно станет для меня вовсе незначимым понятием. К тому же эта книга напоминает мне наше знакомство. И мне приятно вновь переживать те дни… Нет, подожди, – увернулась она от моей попытки обнять ее. – Я хочу рассказать, что мне тут пришло в голову. Хотя это наверняка покажется тебе слишком банальным. Все-таки мне очень далеко до космологии и всех тех умных…

– Перестань! – перебил я ее. – Расскажи, пожалуйста, прошу тебя!

Я настаивал не из вежливости. Каждое слово, произнесенное Зоей, казалось мне сейчас столь ценным, что хотелось закрыть его в сундук и хранить потом, как иглу Кощея Бессмертного.

– Нет, ну серьезно, ничего такого, – немного засмущалась Зоя. – Мне кажется, это вообще каждому ребенку понятно. Вон в «Момо» же как? Взрослые теряют время, которое пытаются сэкономить спешкой. Это ведь никакая не выдумка! Чем больше мы спешим, тем быстрее оно летит, унося с собой сотни упущенных возможностей. Возможностей, которые потом уже не нагнать и не вернуть. Один неувиденный закат, два непонюханных цветка, три непоцелованные щеки… Ведь пока ты бежишь и думаешь о будущем, даже самом близком, тебя как бы нет в настоящем, а значит, ты и не живешь. Я думала об этом и раньше, но прочувствовала до конца именно сейчас, когда у меня будущее отпало. Даже то самое близкое. Его просто нет. Все, что есть, это вот это мгновение. Ты и луна, и гул проезжающих машин, и снова ты. Это все, что есть. А большего и не надо. И получается, что время меряется не минутами, а суетой, на которую оно тратится. Чем больше суеты, в самом широком понятии этого слова, тем меньше времени. Вот так просто. И тогда оказывается, что тяжелая болезнь – это максимальная концентрация времени. Ты можешь быть здоровым и жить себе, и жить, и жить, и бесконечно бегать по делам, и так пролетит год, другой, а реального времени было-то совсем немного. Или заболеть, испугаться и вынужденно заняться самым важным, и тогда месяц равняется десяти годам беспечной жизни. Не стоит, а именно равняется. Это значит, что время нельзя растянуть. Его можно только углубить. Углубить любовью. А любить можно только в настоящем. Любовь вообще такая безвременная штука, получается. Это то единственное, что нельзя отложить или забыть. Потому что, если она есть, она есть как бы всегда. А значит, это и есть антипод времени. Противоядие, так сказать. Чем больше любви, тем незначительнее время, и чем меньше любви, тем разрушительнее его воздействие.

Зоя замолкла и сразу как-то смутилась и опустила взгляд.

– Не знаю, как это объяснить научными понятиями, конечно, – добавила она, как будто оправдываясь, – но это то, что мне кажется правильным. Как-то так…

Теперь я уже не дал ей сопротивляться и крепко прижал ее к себе. И снова мне захотелось вдавить ее хрупкое тело в свое, спрятать его от внешнего мира, сделать невидимым.

– Не надо, – прошептал я ей в ухо сквозь по-младенчески мягкие волосы. – Не надо больше ничего научно объяснять.

Мы сидели, сидели и сидели под ярким светом полной луны, вцепившись друг в друга так крепко, словно уже прощались. Это пугало меня, и мне то и дело хотелось отодвинуть ее от себя и сказать какую-нибудь несуразицу о том, что пора спать, что завтра еще будет день, что будущее еще настанет. Какое-то непонятное будущее. Как это обычно делается при встрече со смертью. Но я не собирался больше бояться и делать вид, что не вижу очевидного, не собирался бегать от смерти, как бегал от времени. И лучше было бояться прощания, чем потом жалеть о том, что его вовсе не было по собственной трусости. Лучше было прощаться много раз, а потом радоваться неожиданному новому дню, как воскрешению из мертвых. Так что мы так и сидели, не размыкая объятий, пока вокруг свирепствовало время.

А на следующее утро Зоя ни с того ни с сего почувствовала в себе небывалые силы и попросила срочно позвонить священнику. Белое кружевное платье уже несколько недель висело в спальне на самом виду, но до сих пор Зоя не могла пройти даже до конца улицы, не то что нарядиться и отстоять венчание. Священник повторял раз сто, что он может прийти на дом, но Зоя отказывалась наотрез.

– Можно мне в последний раз в жизни почувствовать праздник, в конце концов? – хмурилась она. – Все же, это самое главное событие из всех, как ни крути. А ты запомнишь меня кикиморой на подушке? Нет уж! Только через мой труп, как ты говоришь.

Мне было совершенно не смешно от таких шуток, и я пытался уговорить ее, приводя всякие изощренные доводы, но Зою было не сломить. Так что звонить я помчался как угорелый. Священник недовольно повздыхал, так как наше срочное венчание требовало отложить другие важные дела, но в конце концов согласился и велел явиться в церковь ровно в полдень. Оставалось еще долгих два часа. Мое нетерпение усугубилось и тем, что Зоя запретила наблюдать за сборами и закрылась в спальне на ключ. Я переоделся за пять минут в один из многочисленных костюмов, которые выгуливал раньше так регулярно, и нервно маячил перед ее дверью, из-за которой доносился Чайковский. Маме я позвонил, кажется, не из благих побуждений, а просто чтобы создать для самого себя видимость какой-то организационной деятельности. А когда услышал, как она обрадовалась, покраснел от стыда. Я попросил взять фотоаппарат и поторопиться, положил трубку и забарабанил в дверь, отделяющую меня от Зои.

– Спокойно, Адам! – засмеялась она и предстала передо мной самим воплощением сказки.

Платье было совсем не пышным и смотрелось на ней так органично, словно она в нем родилась, а затем вместе с ним выросла. Кружева обыгрывали шею и спускались вьюном к самим кистям, превращая худобу в воздушность, а бледность в эфемерную прозрачность. На голове у нее сверкал тонкий ободок с бирюзовыми цветами, за края которого она закрепила короткие волосы, которые таким образом казались длинными, а в ушах блестели серьги в форме крупных капель, которые словно только что упали с ветвей березы.

– Вот почему, – кивнула она довольно. – Вот почему я ждала правильного дня. Чтобы увидеть этот взгляд.

Она ступила ко мне, приросшему к полу, взяла за руки, поднялась на цыпочки и прижалась своими холодными губами к моим. Ветер вскружил нас под летящую ввысь симфонию, комната завертелась и растворилась, и перед нами вырос золотой иконостас.

Все венчание и вообще весь последующий день мне так и помнятся. Как вихрь, унесший меня в параллельную вселенную, пронизанную светом. Священник объяснил немного сурово: нам еще повезло, что нашлось три паренька, которые умели петь и случайно находились в храме, но и он явно проникся Зоиной отрешенностью и красотой и безропотно уговорил ветхого глухого старичка из церковной лавки выступить в качестве свидетеля.

Несмотря на отсутствие слуха, на вопросы священника по ходу службы старичок отвечал лучше, чем моя мама, но я совершено не сердился на нее за неуклюжесть. Мне вообще казалось, что я внезапно разучился испытывать любые негативные эмоции. Все было мило, и всех я безмерно любил, и заикающуюся маму, и вздыхающего старичка, и строгого священника, и даже самого себя. Уж не говоря о Зое.

После венчания мы выпили со всеми участниками свадьбы горячий шоколад в прилегающем к розовому храму кафе и заказали тортики, съев один из которых, Зоя от души поблагодарила всех присутсвующих и радостно пообещала пригласить на свои похороны.

– Нет, ну конечно, приглашу не я лично, – рассмеялась она, видя ошарашенные взгляды и застывшие вилки, – не бойтесь. Адам пригласит, – погладила она мою руку. – А я буду просто рада вас там видеть.

– Спасибо, доченька, – поклонился доселе глухой дед, пока все остальные тупили взгляды. – С большим удовольствием проводим в путь.

Совсем растрогавшись, Зоя чмокнула его в морщинистую щеку и встала, подобрав платье. Распрощавшись с гостями, мы нырнули в залитую солнцем улицу, прошлись по Китай-городу и свернули на Чистые пруды. Там Зоя внезапно устала, и мы долго сидели на лавочке, ели мороженое, смотрели на лебедей и прохожих и гадали, кто в кого влюблен. Когда начало темнеть, мы вернулись домой на трамваях с пятью пересадками, так как к этому виду транспорта Зоя с детства неровно дышала, и забрались на крышу, чтобы посмотреть на звезды. То ли мои чувства в тот день обострились, то ли краски неба были действительно намного более насыщенными, чем раньше. Звезды танцевали на фоне глубокой синевы, как светлячки, складывались в узоры и расплывались, мигали и падали с огненными шлейфами. В тот вечер я впервые за долгие месяцы не боялся заснуть. Я не боялся потерять Зою, потому что теперь она была вписана в меня, в каждую мою клетку. Она была частью меня, она была мной. Я закрыл глаза, вдыхая ее тонкий запах и чувствуя ее мягкое тепло. Счастье заполняло меня, как вино чашу. Я никого больше ни в чем не винил, я не роптал и не печалился. Я был счастлив. Мы были счастливы. И так настала ночь.

Зоя больше не проснулась.

Я очень надеялся на то, что такой подъем поможет мне держаться, как принято говорить. Поможет стойко справляться со всеми испытаниями с твердой верой в то, что скоро мы снова встретимся. Но, к сожалению, реальность выглядела куда более прозаично. Я никак не мог отделаться от ощущения, что вся чернота мира сконцентрировалась над моей головой и вливается в меня будто через воронку.

К счастью, шок заморозил кровь и помог мне организовать похороны без суеты и паники и сделать для мамы вид, что я и так был готов к этому дню и потому держусь огурцом. С одной стороны, это была правда. Естественно, я был к нему готов. Зоя не попала в автокатастрофу и не стала жертвой теракта. В ее смерти не было ничего неожиданного. Но, с другой стороны, готовность находилась исключительно в мозгах и не потрудилась обложить подушками безопасности сердце.

На отпевание пришло какое-то огромное количество людей, что меня удивило, так как в последние месяцы Зоя практически ни с кем, кроме меня, не общалась. Но, видимо, ее друзья нашли в себе достаточно мудрости, чтобы за это не обижаться. Было и немало детей из ее театрального кружка, и их присутствие почему-то радовало меня больше всего остального. Если понятие радости вообще применимо при подобных обстоятельствах. Пришли и певцы с глухим дедом, которых Зоя лично пригласила после свадьбы. На лицах молодых мужчин было глубокое трагичное недоумение, но старик, наоборот, как-то странно кивал головой, словно и не ожидал ничего иного.

Уверив сто раз рыдающую маму в том, что со мной все в порядке, я заперся в квартире и три дня пролежал на кровати, только изредка выволакивая себя в туалет. Там я с отвращением пил воду из-под крана, не в силах противостоять программе самосохранения своего тела, и по стенке снова возвращался в спальню. Меня бросало то в дрожь, то в жар, и за бесконечными кошмарами в полудреме, накатывающими на меня волнами, я полностью потерял чувство времени.

Очнулся я от оглушительного грохота. Вывалившись из кровати, я еле поднялся и дошел до двери. В коридоре перед зияющей дырой стояли сосед и мама с громадной кастрюлей.

– Вы выбили мою дверь? – просипел я иссохшими губами.

Незваные гости смотрели на меня с плохо скрываемым ужасом.

– Спасибо вам, – обратилась мама к соседу. – Мы тут сами теперь разберемся.

В душе́ соседа рвение помочь явно боролось с ленью. Победила лень, и он удалился, скорбно вздохнув.

– Вы выбили мою дверь? – повторил я.

– Я тебе куриный бульон сварила, – приподняла мама кастрюлю.

– Я не ем мясо, – сказал я.

– С каких это пор? – обиделась мама.

– С сегодняшнего дня.

Мама молча прошла на кухню и принялась разогревать бульон. Я попытался сопротивляться, но сил на это не было никаких. Так я принужденно начал возвращаться в царство живых. Однако я долго еще находился в открытом плавании по океану между миров, как корабль с порванными парусами, бесцельно гонимый ветром. И, вероятно, именно это состояние сделало меня столь чутким к нитям, переплетающим людей, как паутина, и связывающим их, хотят они того или нет. В тот летний вечер я встрепенулся, как от звона колокольчика, к которому была прикреплена нить, ведущая к Барону.

Не задаваясь лишними вопросами и не затрудняя себя догадками, я быстро обулся и поехал на Котельническую.

Как и в прошлый раз, перед входом сидела стая ворон. Только если тогда их было просто подозрительно много, то теперь не оставалось никаких сомнений в том, что я имел дело с каким-то аномальным явлением. Вся площадка была покрыта плотным антрацитным ковром, который неспокойно бурлил, вторя закручивающимся вокруг шпиля тучам. По моему позвоночнику пробежал мороз, и меня затрясло мелкой дрожью. В надежде на хоть какое-нибудь человеческое присутствие я поднял глаза на высотку, но тот свет, который горел в немногочисленных окнах, был слишком тускл и слишком далек, чтобы меня утешить.

С перепугу я застыл в нерешительности и уже почти был готов сдаться и бежать прочь от этого проклятого места, как заметил приближающуюся точку. Она летела свысока, но направлялась явно ко мне, а не к другим птицам.

Прищурившись, я попытался всмотреться в полумрак. Судя по движению крыльев, это была явно не ворона, а когда птица приблизилась, в свете фонаря сверкнул изумруд перьев.

– Виртуэлла! – воскликнул я, не веря своим глазам.

Попугай затормозил крыльями о воздух и метко опустился на мою протянутую руку.

– Что ты тут делаешь? – спросил я и только сейчас заметил, что она держала что-то в лапе.

Я подставил ладонь другой руки, и Виртуэлла уронила в нее связку ключей.

– Что случилось? – проговорил я тихо, хотя уже и так все понял.

Виртуэлла не ответила, а только опустила голову и сильно ударила крыльями, и удар этот в одно мгновение отбил мой страх. Уверенным шагом я прошел сквозь рассыпающихся и вновь смыкающихся за мной ворон, миновал холл, поднялся на лифте под самое небо и отворил дверь, с которой только недавно прощался навсегда.

В квартире царила та самая гробовая тишина, которую невозможно было спутать ни с какой иной. Только тишина эта была не спокойная, а раскаленная. Виртуэлла оттолкнулась от моей руки, царапнув острыми когтями по коже, и пролетела в одну из комнат, указывая мне путь.

Так я впервые за все долгие годы нашего знакомства оказался в спальне Барона. Он полусидел на кровати с широко открытыми глазами и впалыми щеками и смотрел в никуда. Два ночника по обе стороны кровати освещали мягким светом его прозрачные волосы, бордовый шелк пижамы и раскрытую книгу под его неподвижными пальцами. Виртуэлла села на палку, явно предназначенную именно для этого, и беспокойно забила крыльями.

Всхлип вырвался неожиданно для меня самого. Резким движением я с силой прижал два пальца к глазам, из которых сразу выкатилось по крупной слезе. Я сам дивился тому, сколь разными были мои реакции на смерть Зои и смерть Барона. Если в первый раз я просто-напросто остолбенел на весьма продолжительное время, то сейчас меня протрясло немедленно и безудержно, однако совершенно без ноток истерики.

Вскинув наконец голову и проморгавшись, я посмотрел в темное окно.

– Это слишком много, – сказал я обиженно, как ребенок. – Слишком много!

Но тут Виртуэлла снова забила крыльями и издала тревожный крик, который быстро заставил меня собраться. Я подошел к кровати и закрыл ледяные веки учителя. Пальцы мои снова предательски задрожали, но тут я увидел лист бумаги, лежащий рядом с ним на одеяле. Первое, что бросалось в глаза, было мое имя, выведенное густыми чернилами. «Адам, – прочитал я, отмечая необычную упругость и гладкость бумаги, – сейчас нет времени на раздумья и печаль. Быстро позвони по следующему номеру, сообщи о моей смерти и держи все двери открытыми. 2220222 Всегда твой, Барон».

Как во сне, я набрал номер и сказал немедленно отозвавшемуся голосу, что Барон скончался.

– Когда? – наскочил на меня голос, как собака.

– Н-не знаю, – заикнулся я. – Я пришел только минут пять тому назад, но…

– Пять минут?! – вскрикнул голос. – Черт подери! Ждите!

На том конце трубку бросили, и я покорно принялся ждать, сам не зная чего. По напряженным скулам Барона было видно, что он тоже ждал. Ждала и затихшая Виртуэлла. Приближающаяся сирена послышалась быстро. Слишком быстро для Москвы. Слишком быстро для любого большого города. Послушно я прошел в коридор и широко открыл дверь.

Через минуту из лифта выскочили сразу четыре человека с металлическими чемоданами и ворвались в квартиру.

– Туда, – указал я на спальню, но они словно и сами уже знали дорогу.

Я попытался последовать за ними, но меня грубо выпихнули в коридор и наказали не мешать. Запищали приборы и зазвучала нервная, но слаженная перекличка.

– Черт! – взвыл кто-то наконец. – Черт, черт, черт!!

Приборы затихли и послышались злобные шаги.

– Вы еще дольше думать не могли? – накинулась на меня высокая крепкая женщина с черными волосами.

– О чем дольше думать? – не понимал я.

– О том, чтобы сообщить нам о смерти вашего дедушки! – рявкнула она. – Он мертв уже несколько часов! Мы уже ничего не можем сделать, понимаете? Ноль! Ничего! Процесс зашел слишком далеко и уже необратим. Вы обрекли его на вечную смерть! Понимаете?!

Наконец я действительно начал понимать.

– А вас лишил крупных денег, не так ли? – отозвался я сухо и не мог не отметить радости, поднимающейся во мне.

Женщина пронзила меня ядовитым рыбьим взглядом и плюнула мне под ноги. Но я не собирался с ней ругаться. Слишком велико было мое облегчение, хотя последняя воля Барона таким образом оставалась невыполненной. Однако заключенная в каком-то промежуточном пространстве душа была все же куда хуже заключенного в земле тела.

Раздосадованные криологи запихнули свои приборы обратно в чемоданы и, матерясь, ушли, не удостоив меня больше ни взглядом. А я закрыл поплотнее входную дверь и вернулся в спальню. Барон несколько изменил положение, но выглядел спокойнее, чем до этого, как мне показалось. Обойдя кровать, я похлопал Виртуэллу по пушистой голове, сел на край матраса и взял в руки все еще открытую книгу. Это оказался «Фауст». Я откашлялся и прочитал вслух первые бросившиеся в глаза строки, которые еще отдавали теплом и вибрировали, видимо, от недавнего прочтения:

Но время – царь;

Пришел последний миг,

Боровшийся так долго пал старик,

Часы стоят!

Сердце больно сжалось, потянув за собой всю грудную клетку. Я затаил дыхание и с закрытыми глазами вслушался в тишину стоящих часов. Передо мной пронеслись годы, дни и минуты, наполненные кружащими голову разговорами и острыми спорами, взлетами и падениями, водами Сены и ароматом тюльпанов. И помимо всего прочего (и прежде всего!), наполненные привязанностью двух душ, молодой и старой, нашедших друг друга в жестоком круговороте жизни и ставших друг для друга прибежищем. Иногда ветреным и шатким, иногда сквозящим и зыбким, но прибежищем. И как бы Барон ни настаивал на том, что любовь – самая страшная оплошность из всех, я все же знал, что стал для него непосильным испытанием этой теории. Испытанием, которое он не прошел. Я знал, что он полюбил меня, как сына. Вопреки своим же доводам и логике. И я был последним, о ком он думал перед смертью.

– Откуда вы знали, что я приду? – прошептал я сквозь слезы.

За окном тучи уплывали вдаль, открывая занавес, за которым мерцали звезды. Квартира погружалась в долгий сон. А мы с Виртуэллой сидели между двух ночников, как на причале у темного моря, и провожали Барона в плавание.

* * *

Так я в одночасье потерял двух самых важных людей в моей жизни.

Еще долго я находился где-то вдалеке от вращающегося мира. Я слишком много времени проводил на кладбище и слишком мало ел. Сложись так, что мне пришлось бы незамедлительно последовать за Бароном и Зоей, я не расстроился бы, но о том, чтобы самому торопить события, даже не думал. Пример Барона, который отчаянно старался быть хозяином мироздания и таким образом разрушил свое сердце, был более чем ярким.

Я постепенно начал возвращаться к жизни. Ровно через год раздался звонок, и деловой голос нотариуса назначил мне встречу. На ней я узнал, что буквально за день до смерти встревоженный Барон внезапно явился в контору и внес очередные значительные изменения в завещание, согласно которому до этого дня все имущество должно было перейти в распоряжение фонда Дирка Ван Дорна. В теперешней, третьей версии, говорилось о том, что исключительным наследником являюсь я и что я на свое усмотрение должен распределить девяносто процентов денежного имущества и недвижимости на научно-образовательные проекты. Это было не условием, а просьбой, пояснил нотариус, и мне пришлось долго прятать глаза, чтобы скрыть, насколько я был тронут этим последним оказанным знаком доверия.

На следующий день я проветрил квартиру, выбросил несколько мешков мусора, оделся прилично и записался на кафедру философии. Так я вновь превратился в студента. Как ни странно, но это был поворот, которому обрадовалась даже моя мама, обычно перемалывающая косточки бездельничающей молодежи, которая, по ее словам, готова хоть двадцать лет учиться, лишь бы не работать. Видимо, она тоже чувствовала, что новые идеи могут поставить меня на ноги.

И идеи действительно начали приходить. Завещание Барона, его квартиры, в которых я радовался и мучился, в волшебстве которых я терялся, словно вернули мне мир, который казался навеки потерянным. Ведь до этого дня, кроме поселившейся у меня Виртуэллы и фотографий Зои, ничто больше не напоминало о прошлом, которое тем летом ушло под воду, как Атлантида.

К сожалению, я не могу рассказать, чем кончилась моя история, потому что я, хоть и чувствую себя стариком, внешне все еще бессовестно молод. Я сижу в старинной университетской библиотеке среди возвышающихся в поднебесье книжных шкафов и склонивших зеленые головы настольных ламп, и пишу эти строки. И пока я пишу, я счастлив. Совсем скоро придется ставить последнюю точку, и я уже боюсь этого мгновения.

Общение с другими студентами меня тяготит, хоть некоторые из них практически мои ровесники. Слишком велика пропасть между нами, и, если честно, мне не хочется ее преодолевать. Мне привычнее жить со взглядом, обращенным вовнутрь, туда, где все еще живы Барон и Зоя.

Единственные люди, общество которых мне приятно, это дети. Наверное, потому что они не жарят меня на беспощадной сковороде жалости и не требуют никаких объяснений моей явной расколотости. Теперь я прекрасно понимаю Зою, тянувшуюся к ним всем своим существом.

Поэтому самая моя главная идея по поводу недвижимости Барона по всему миру связана, с одной стороны, с наукой, как хотел он сам, а с другой стороны, с детьми, как точно хотела бы Зоя. А для того чтобы ее воплотить, уж придется еще пожить на этой земле. И я прекрасно понимаю, что для этого необходимо снова выбраться из кокона, в который я забился. Выбраться и жить. А значит, решаться любить снова и снова, каждый раз зная, что я все опять потеряю. Ведь это единственное, что мы можем делать. Противопоставлять две сомкнутые руки громадным шестерням времени, с верой в то, что железо не сможет перемолоть их и сломается вопреки всякой логике. Из-за той невидимой для механики силы, которая возникает, когда двое соединяются и получается нечто большее, чем просто сумма единиц.

И это все, что мы можем делать.

Это все.

Снова и снова.

До конца всех времен.

Сноски

1

О времена! О нравы! (лат.) (Здесь и далее – примеч. ред.).

2

Увидимся (фр.).

3

Идем (фр.).

4

Это Мон-Блан. Наш классический. Очень хороший выбор! (фр.)

5

Итак, мисс, два горячих шоколада, Мон-Блан для моего друга и что-нибудь квадратной или прямоугольной формы для меня, пожалуйста (фр.).

6

Передайте наш заказ официанту, пожалуйста (фр.).

7

Поступки говорят громче слов (англ.).

8

Джулиан Барбур (р. 1937) – британский физик, сторонник физической картины мира, отрицающей существование времени.

9

Пожалуйста (фр.).

10

В BHV, пожалуйста (фр.).

11

Я могу вам чем-то помочь? (фр.)

12

Прошу прощения! (фр.)

13

Месье Адам, это вы? (фр.)

14

Да, это я (фр.).

15

Прошу сюда, месье (фр.).

16

Не так ли? (фр.)

17

Могу я чем-то помочь, мой друг? (англ.)

18

Нет, спасибо (англ.).

Content

Маргарита Зверева
Солнце внутри

7

14

21

28

Сноски