Валерий Большаков

Гридень. Из варяг в греки

© Большаков В.П., 2018

© ООО «Издательство «Яуза», 2018

© ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Глава 1,

в которой все начинается

Меня зовут Игорь Тучин, мне 32 года, я неудачник.

А как еще можно назвать человека, здоровяка вот с таким кулаком – и прописанным на маминой жилплощади?

Да, вот так с маманькой и проживаю. У нее квартира в Ленинграде, который всякие собчаки перетолмачили в Санкт-Петербург. Ну, не знаю – кому мил «град Петров», а по мне так «город Ленина» милее.

Вот пишу сейчас все это и думаю: а что именно я затеял? Дневник? Нет, мне скучно калякать, как последний русский царь: «После завтрака читал. Хорошо и долго погулял. В 7½ поехал в город. Обедал у Мама». Какая яркая, насыщенная жизнь!

Удивительно, как это «Николай Вторый» не догадался описать такие важные события, как отправление естественных надобностей!

Тогда что я пишу? Мемуары? Вроде как рановато еще.

В общем, не знаю. Пишу, и все! Вернее, набираю на компе – писать почти разучился, и почерк ужасный стал. Да и привычка к гаджетам въелась – надо записку черкануть, а рука сама к клавиатуре тянется…

Вот состарюсь, достану эти свои записки (распечатку!) и буду с умилением перечитывать, шамкая беззубым ртом: «Ну и придурок ты был, ну и лошара…»

Нет, лучше так, по-пушкински: «Ну и дурачина ты был, ну и простофиля…» Хотя хрен редьки не слаще.

Вот мысль сейчас мелькнула: а вдруг кто чужой прочитает повесть сию? Да и фиг с ним! Посторонним вход разрешен.

* * *

Информация для размышления.

Детство мое легким и счастливым не назовешь – СССР уже развалили, а нынешнюю РФ еще не построили. Маялись между.

Дурные родители затеяли развод, чем нанесли моральную травму подрастающему поколению. И тогда бабушка Аня, дама весьма энергичная, решила, что внуку лучше не наблюдать сцен из семейной жизни. И увезла к себе в Новгород.

Жила она с дедом Антоном, приватизировав большую квартиру в доме, выстроенном еще до революции. Баба Аня сразу потребовала, чтобы «старый» хоть изредка отрывался от своих ученых занятий и вел со мной воспитательную работу.

Дед был историком, но отнюдь не домоседом…

Я опять отвлекся от писанины и задумался. Вдруг посторонние не поймут, зачем им все эти фамильные преданья? Объясняю: если бы не мой дед, то мне сейчас и писать было не о чем. Разве что как царь: «Проснулся в 7.00, после завтрака поехал на работу. Вернулся домой. Посидел перед телевизором и лег спать».

Так что читайте, чтобы было понятно. Дальше будет интересней, обещаю.

В общем, дед мой обожал ездить в археологические экспедиции. Бабушка, правда, уверяла, что деда вовсе не раскопки влекли, а студентки третьего курса. Ну а что такого?

Дед Антон – мужчина видный, а седина и аккуратные усы лишь придают ему, я бы сказал, опасной элегантности. Он смахивает не то на дипломата, удалившегося от дел, не то на гангстера.

На дона Антонио, который между двумя затяжками спокойно приказывает своим «гориллам» кого-нибудь кокнуть.

И что делать той студентке, если у нее куча пропусков и легкий туман в голове? Протягивать деду зачетку – и расстегивать бюстгальтер…

Меня редко допускали в дедушкин кабинет, где шкафы до потолка были забиты всякими учеными книгами, а ковер над диваном – увешан мечами, настоящими, старинными. Но самую жгучую тайну хранили не клинки и даже не ящики фундаментального стола, а узкая дверь за шторкой. Красиво обитая полосами позеленевшей бронзы, она всегда была закрыта.

Уж как я изнывал, пытаясь перешагнуть запретный порог! Увы.

Бабушка делала вид, что не понимает моих мольб («Ну, дедушка же уехал! Я только загляну, и все. Одним глазиком!»), и переводила разговор на другое. А «дон Антонио» бодро шутил – про чулан Синей Бороды или про подвал с привидениями.

Однажды я прочитал книжку Кира Булычева про Алису, про миелофон – в общем, ту самую, по которой после фильм сняли, «Гостья из будущего» называется.

Так там тоже рассказывалось про вот такую дверь. Главному герою повезло, он ее отпер – и увидел самую настоящую машину времени. Вот я деда и спросил, вернее, коварно подначил: «А я знаю, что там! Там у тебя спрятана машина времени!»

И дед вздрогнул. Напрягся старый, рассмеялся очень уж натужно и повторил свой заезженный пассаж про Синюю Бороду.

Самое забавное, что дед, не страдавший чадолюбием (он вообще не любил детей, даже своих собственных), привязался ко мне. Это он записал меня в секцию фехтования и брал с собой в походы – мы все леса вокруг исходили, катались на лошадях, на настоящей яхте по Ильменю, а веслами я такие мозоли натер, что ладонь твердой стала.

Еще дед учил меня старорусскому языку, на котором разговаривали давным-давно, когда всеми этими землями правил Господин Великий Новгород. Нет, он не заставлял меня зубрить правила и заучивать нудные «топики», как на школьных уроках английского. Дед просто читал древние берестяные грамоты, проговаривал напевно старинные речения, а память у меня хорошая…

Пришла пора, и замаячило 1 сентября.

Я очень не хотел идти в школу, но куда ж тут денешься! Хотя мне повезло – именно в своем 1 «А» я встретил друзей.

Мишку Ховаева, Коляна Белого и Яшку Амосова. Мы как-то сразу перезнакомились и сдружились.

Они потом, все трое, в ту же секцию, что и я, ходить стали. Вряд ли их так уж фехтование влекло. Просто наш тренер, Дим Димыч, затеял снимать кино про мушкетеров, вот их и проняло.

В старших классах все трое это дело забросили, а тогда пыхтели, потели, упорствуя, каждый божий день занимались – и получили-таки главные роли! Все по-честному.

А Галка, серьезная личность с косичками, играла госпожу Бонасье. Хотя ей-то, известной вредине, роль миледи подошла бы куда больше.

Кстати, Дим Димыч первый заметил наше сходство с героями Дюма. Я был повыше, покрепче, посдержанней – и стал Атосом. Маленькому и чернявому Яшке подошла роль д’Артаньяна, утонченный и воспитанный Колька сыграл Арамиса, а плотный, в меру упитанный Мишка – Портоса.

Что интересно, эта наша похожесть на друзей-мушкетеров лишь усиливалась со временем. Мы никогда, кроме как на любительской съемочной площадке, не восклицали: «Один за всех, и все за одного!», но попробуй только нас тронь!

(Товарищи посторонние, не морщитесь! Друзья мои – это тоже важно, уж вы мне поверьте.)

Ну, не буду описывать всякие случаи, в которых закалялась и крепла дружба нашей неразлучной четверки. Вспомню лучше один момент из школьной поры.

Однажды я прямо спросил деда, зачем он таскается со мной по лесу, зачем я бегаю кроссы, дерусь на шпагах и саблях, гребу, совершенствую свой старорусский, на котором никто не говорит?

«Дон Антонио» помолчал, а затем сказал со значением: «Я хочу, чтобы ты стал князем!»

Ну, я малость обалдел, конечно, и дед сразу заспешил – мол, не думай ничего такого, я еще с головой дружен. И обещал все-все рассказать, когда мне исполнится двадцать.

«И дверь свою откроешь?» – спросил я тогда.

«Я дам тебе ключ от нее», – серьезно ответил дед.

В суете и житейской круговерти все это как-то расплылось, отдалилось, перестало волновать и быть важным – девчонки тогда интересовали меня куда больше, нежели какая-то там дверь.

После школы мама меня прочила в вуз, но тут я проявил твердость. Даже так – строптивость.

К тому моменту я уже догадывался, почему отец расстался с маманькой – они с ней никак не могли поделить титул главы семьи. Папуля не захотел всю жизнь ходить в ведомых, безропотно подчиняясь воле супруги, и ушел насовсем.

Не сказать, что маманька у нас – «самодура», нет. Женщина она умная, даже чересчур, хозяйственная и домовитая, хотя и несколько легкомысленная. Например, ей лучше не доверять семейный бюджет – все деньги растранжирит, сколько ни дай. И ты же еще и виноватым останешься! В общем, не подарок.

Вот и я выступил против матриархата. Никаких институтов!

И пошел учиться на кузнеца в техучилище.

Маманька, конечно, в слезы. «Тебя ж теперь, дурень, в армию заберут!» – причитала она. «Отслужу, как надо, и вернусь», – парировал я.

Так все и случилось. Отучился я, получил «корочки» кузнеца ручной ковки 3-го разряда, а следом и повестка пришла.

Наша четверка в военкомате собралась, и мы все, в одних труселях, ввалились в кабинет военкома. Так, мол, и так, войдите в положение, товарищ полковник, – учились вместе, хотим и служить в одной части!

А в кабинете еще один чин сидел, повыше званием. Красномордый, сердитый. Думаю – все, сейчас ка-ак рявкнет!

А он заулыбался и говорит: «Молодцы! Хвалю!»

И угодили мы все вчетвером на одну погранзаставу. Стерегли границу с Китаем. Шпионы не попадались, контрабандистов ловили в основном.

А погранцы – как десантники, всегда в боевой готовности. Иначе говоря, гоняли нас усиленно, по принципу – чем больше пота с вас сойдет, тем лучше наука побеждать усвоится.

В первый же месяц службы мне пришло письмо от маманьки. Помимо обязательного нытья и мощного сюсюканья она сообщала о большой неприятности – дед Антон пропал. Без вести, без следов.

А ты служи и думай – то ли студентка какая увела старого, то ли что посерьезнее случилось. С такими вот мыслями и бдел на границе, высматривая супостата.

После дембеля мы всей четверкой вернулись, устроились, кто куда. Колька в «манагеры» пошел, бумагами шуршал в офисе, Мишка в магазин бытовой техники устроился продавцом-консультантом, а Яшка свой бизнес завел – мастерскую открыл, чтобы мечи, ножи да топоры ковать.

Поначалу я думал, что зря он в долги залез, кредитами обвешался, а оказалось, что желающих заиметь клинок хватает.

Ручная работа, не какая-нибудь поделка фабричная. Короче говоря, устроился я к нему, генеральному директору фирмы «Амос», кузнецом.

Не стану злословить насчет Яшкиных регалий – дескать, начальство «ооошки» с персоналом на три с половиной ставки обязательно мнит себя гендиром. Ну, нравится ему, что на визитке пропечатана такая должность, и пускай. Чем бы великовозрастное дитя ни тешилось…

И пошла, поплелась, поползла моя жизнь. Из дома на работу, с работы домой. Сиживал с друзьями, погуливал с девушками.

Маманька уже тревожиться стала. Внуков-то нет!

Ничего, думаю, потерпишь. Будут тебе внуки. Со временем.

А время шло. Вот уже и двадцатый день рождения отпраздновал, и тридцатник разменял…

Яшка еще больше усох и почернел, жилистость обрел, юркость. Колька красавчиком стал, хоть в рекламе его снимай, а Мишка раздобрел, основательности набрал… Килограммов двадцать лишних.

Я один не изменился – каким был, таким и остался. Хмурым мачо. Плечи широкие, бедра узкие – фигура, как у треугольника. Красны девицы заглядываются на такого добра молодца, а самому молодцу иное невдомек – дальше-то что?

Что, так и жить с маманькой до пенсии? Кислород потреблять, не давать унитазу бездействовать? За аванс с получкой расписываться, в «финку» наезжать… И это все?

* * *

В начале зимы бабушка померла. Маманька, конечно, не поехала на похороны – как разругалась когда-то со свекровью, так и навек, – я вдвоем с Мишкой в Новгород явился.

Все сделал, как полагается. Мужики из ритуального агентства могилку вырыли, опустили гроб, закопали, памятник немудреный установили.

Поминки устроили скромные – кроме нас с Михой, соседка Вера Павловна пришла да двое худых аспирантов. В свое время дед их натаскивал, а бабушка подкармливала.

Борщ. Пюре с котлетой. Солянка. Салат. Морс. Водка.

Выпили трижды по стопочке, не чокаясь, закусили, посидели, поговорили и разошлись.

Ныне лето на исходе, я уже и забыл обо всем, как вдруг Вера Павловна звонит. Все, говорит, сроки вышли, пора в наследство вступать. Ну пора так пора.

Постучался в начальственный кабинет и заглядываю.

Генеральный директор важными делами занят был – мастерил бумажные самолетики и запускал их, не вставая с роскошного кожаного кресла.

– Яш! Мне в Новгород надо смотаться. Отгул дашь?

– Дашь, – согласился Амосов. – Хоть отгул, хоть отпуск. Все равно на ремонт закрываемся. Я тебе не говорил еще?

– Не-а.

– Надо, надо офис в цивильный вид привести, – вздохнул шеф. – Да и мастерскую оборудовать пора. А то зимой дует, а летом не продохнуть.

– Горячо поддерживаю и одобряю.

– А чего ты в Новгороде забыл? – вяло поинтересовался Яков. – На даче чего?

– Да не, картошку я еще на выходных выкопал, – отмахнулся я и сказал со значением: – В наследство вступаю!

– А-а! – протянул Амосов. – Вот оно что… Поздравляю. – Внезапно он оживился и предложил: – Слушай, а давай вместе сгоняем?

– Да ради бога! – согласился я. – Только сам поведешь – я на твоем автомате не привыкну никак.

– Собирайся тогда, я за тобой заеду.

– Лады!

Глава 2,

в которой открывается тайная комната

Побегал я по кабинетам, оформил все, и Яша подъехал к самому бабушкиному дому – старинному четырехэтажному зданию из темного кирпича, чудом уцелевшему в войну. Я поднялся на знакомый этаж и позвонил в дверь Веры Павловны.

Старушка долго не открывала, но вот послышалось шарканье.

– Кто там? – спросил дребезжащий голос.

– Это я, теть Вер! Игорь!

– Ах, Игореша…

Дверь открылась, и щупленькая Вера Павловна выглянула на лестничную площадку.

– Здравия желаю, Вера Павловна! – гаркнул Амосов по-строевому.

– Здравствуйте, Яша, – церемонно ответила старушка. – А я тут приболела немного, сквозняки же кругом, не убережешься… Вот ключики, Игорек.

Сморщенная лапка, похожая на куриную, протянула мне брелок с парой ключей.

– Спасибо, теть Вер, – сказал я, плохо скрывая нетерпение. – Выздоравливайте!

– Ага, ага…

Я открыл дверь и вошел в квартиру номер пятьдесят. Я помнил тут все – и блестящую дверную ручку, и порез на дерматиновой обивке, и скрипучий паркет. А квартира помнила меня.

Стояла тишина, даже напольные часы в зале не отбивали секунды – кто бы за ними смотрел? Это только все бабушкины цветы Вера Павловна перетащила к себе, а механизм ей не было жалко.

Неожиданно я почувствовал разочарование. Квартира словно выдохлась, я не воспринимал тех привычных мне запахов, которые создавали ранее незримую ауру дома.

– Ну вот, – сказал Яша с удовлетворением, – теперь ты наконец сможешь купить себе отдельную квартиру. В Питере жилье подороже будет, но площадь тут – ого-го! Да и дачу продашь заодно, и гараж… Нет, денег хватит! Улучшишь жилищные условия.

– Пожалуй… – рассеянно протянул я.

Пройдя в дедов кабинет, я остановился. Все было, как прежде. «Дон Антонио» не позволял бабушке убирать здесь, сам наводил порядок. И тут я поежился – дверь в тайную комнату была закрыта, но вожделенный некогда ключ торчал в замке.

– А книг-то сколько… – пробормотал Яков. – А это что? Инка… Иконо…

– Инкунабула, – подсказал я.

– Дорогущая, наверно…

Не ответив, я повернул ключ в замке и толкнул дверь. За порогом было темно. Рука сама нашарила выключатель на стене, и яркий свет залил небольшое квадратное помещение.

Я обомлел. Не зря, ох, не зря я так рвался сюда в детстве.

Тайная комната была набита сокровищами!

Нет-нет, передо мной не сверкали золотые самородки, а из ларцов не вываливались груды бус, ожерелий и прочих колье, как в фильмах про графа Монте-Кристо.

Справа располагался стеллаж, сколоченный из досок, заваленный футлярами с папирусами; ножнами с кинжалами, кривыми и прямыми, одинаково разукрашенными каменьями; парой кожаных панцирей, наколенниками, налокотниками, наплечниками, поножами, кольчужными рукавицами…

Тут же лежала толстенная книжища, переплет которой застегивался хитроумными замочками, стояло несколько мраморных бюстов, изображавших кого-то из римских императоров, статуэтки-ушебти из египетских гробниц, кубки из полупрозрачного алебастра, целый сервиз тарелок китайского фарфора и настоящая коллекция шлемов – круглого с выкружками для глаз, который напяливали викинги, остроконечного – именно такой в мультике нахлобучивали на Илью Муромца или Добрыню Никитича, хотя додумались до них ромеи, то бишь византийцы. И бронзовый, с нащечниками, шлем легионера тут присутствовал, и рыцарский топхельм.

А стена напротив была сплошь увешана копьями, мечами, секирами, щитами круглыми и миндалевидными.

Я наклонился, присел и потянул из-под нижней полки неприметный, но весьма тяжеленький сундучок. Его крышка откинулась на кованых петельках, и передо мной тускло заблестела древняя наличность – серебряные дирхемы, тонкие, словно из жестяной банки вырезанные, с полустертой вязью; золотые динары с шахадой на арабском: «Раб Аллаха Аль-Мутасим, амир аль-муминин, халиф, уповающий на Аллаха»; сасанидские серебряные драхмы с царским профилем; золотые номисмы со смешными, полудетскими изображениями императора Юстиниана II – «точка, точка, запятая, вышла рожица кривая…»

«Да, – подумал я отстраненно, будто вчуже, – выродилось искусство в Византии… При Адриане или Цезаре все римляне хохотали бы над этими варварскими каракулями».

– Ни фига себе… – выдохнул Яшка. – Да ты богач…

– Думаешь? – спросил я, занятый совсем другим.

– Да ты посмотри, сколько тут!

Амосов набрал полные жмени тусклых кружочков и просыпал их обратно – монеты зазвенели, зашелестели, зазвякали.

– Ты лучше туда посмотри, – сказал я.

Поднявшись, я шагнул к стене напротив – она была совершенно пуста. И стеллаж не доходил до нее, и «арсенал», а пол в этом закутке занимал странный механизм.

Представьте себе толстую квадратную плиту примерно метр на метр и толщиной в пару кирпичей. Сверху на этой плите прочно сидели два зеркальных шара и три темных матовых конуса, связанных толстой трубой, завернутой в спираль. Спираль эта была как бы вплавлена в шары и конусы, а под нею мягко светился здоровенный, с голову человека, кристалл-октаэдр.

Яшка быстро встал на колени и доложил деловитым тоном:

– У этой штуки ножки! Короткие! Не, не ножки, просто выступы такие, полушариями. Сверху они поменьше – видишь? А снизу побольше…

Ухватив за край непонятный артефакт, он поднатужился.

– Тяжелый! Как холодильник. Но вдвоем унесем…

Обойдя механизм на четвереньках, он сказал:

– Ух ты!

– Чего там? – утомленно спросил я.

– Не знаю… Наверное, это его передок. Да ты сам глянь!

Я подошел и перевесился, держа руку на одном из шаров. Поверхность шара была гладкая, словно полированная, – и теплая.

А спереди торчало что-то вроде гриба – большого такого. Ножку двумя ладонями только и обнимешь.

Думаете, почему это я был такой спокойный и заторможенный? А просто до меня стало многое доходить.

И давнишняя реакция деда, и его туманные высказывания, все складывалось в одну-единственную непротиворечивую версию.

– Ого! Да он подключен! – послышался возбужденный голос Яшки.

– Куда? – глупо спросил я.

– К сети! Куда ж еще… Вот кабель, вот здесь – ввод… Гляди!

Я присел рядом с Амосовым. В отличие от гладких шаров поверхность конусов и плиты покрывали всякие выпуклости – пирамидки, полусферки, или, наоборот, пазы и круглые отверстия. Кабель подходил к двум дыркам, а рядом был пристроен самодельный пульт – коробочка из текстолита с кнопками и переключателями. Она была приделана к ящичку побольше, тоже самопальному – из него высовывались разные штифты, тонкие, как карандаш, или с палец толщиной, и входили в отверстия на плите.

– Точно не гуманоидами делано, – авторитетно заявил Яша. – В эти дырки не пальцы пихать, а щупальцы всякие.

– Думаешь?

– Ага! Смотри, здесь что-то написано…

Я склонился. Под рычажками и пипочками на пультике «для гуманоидов» белели полоски бумаги, заклеенные скотчем. Самый верхний переключатель указывал на римскую цифру «I». Тот, что рядышком – на «IX».

– Что же это за хрень? – задумался Яша. – Слушай… А может, включим?

– Давай, – согласился я.

И Амосов щелкнул тугим рычажком, переводя его из положения «Откл.» в положение «Вкл.». Свет в комнате мигнул, а зеркальные шары завертелись. Было совершенно непонятно, как это происходило, ведь спиральная труба оставалась впаянной в них! Но… вертятся же.

Зажужжали моторчики, и штифты начали сдвигаться по очереди, то входя в отверстия, то, наоборот, показываясь.

– Я так понимаю, – глубокомысленно заметил Амосов, сидя на корточках, – тут что-то типа переходника. Штифты управляют этой фиговиной вместо щупалец, а сигналы к ним поступают с кнопок. И вообще, плита эта… Видишь? Она тут обломана будто. Наверное, была частью какого-то агрегата побольше. Знать бы еще, какого…

«Господи, – подумал я, – да зачем тебе это знать?»

Замерцал кристалл, озаряя тайную комнату нежным сиреневым светом, а затем на голой штукатурке задрожал яркий лиловый квадрат. И капитальная стена будто протаяла.

Бабушкин дом стоял на правом берегу Волхова, в одном из переулков, выходивших к Рогатице. Квартира была на третьем этаже, а теперь за этой распахнувшейся стеной открывался пологий травянистый берег, где росли сосны вразброс.

Причем трава шелестела вровень с полом – выходи и гуляй.

Множество деревьев было спилено, одни пни высовывались из муравы, зато целый ряд изб строился – мужики в старинных рубахах махали топорами, обтесывая бревна и складывая венцы. Подъезжали дроги, сгружали ошкуренные стволы, а вдали, у самой реки, виднелись бревенчатые стены и башни. Крепостные стены.

Кое-где они были недостроены, и тогда открывался вид на реку – по ней плыли большие лодки под парусом, а иные шли на веслах.

Я как-то внутренне успокоился, повеселел даже – моя догадка была верна!

– Это чё? – прошептал Яша, не вставая с колен. – Стереофильм?

– Нет, Яша, – сказал я. – Это машина времени.

Углядев светившиеся окошки на пульте, я прочел: «881».

– Восемьсот восемьдесят первый год. Сейчас Олег Вещий княжит.

Амосов ничего не ответил. Он подошел к самой стене, которой не было, пощупал воздух перед собой – и шагнул на траву. Огляделся, сорвал одуванчик, вернулся обратно.

– Выключаем! – решительно заявил он.

Щелчок выключателя, и чужой мир в дрожащей бледно-фиолетовой рамке исчез. Снова перед нами серела стена.

Яшка без сил опустился на сундучок с монетами.

– С той стороны никакого дома не видать, – глухо проговорил он, бездумно вертя цветок. – Один этот вырез в воздухе… Не знаю, прошлое там или параллельное пространство, а только это такое… Такое! Давай Кольку с Михой позовем? А?

– Давай, – согласился я.

– Во! – обрадовался Яшка и вытащил телефон.

Глава 3,

в которой я иду на разведку

Николай с Михайлой добрались до нас в тот же день, вечером.

– Чё случилось? – спросил с порога Белый.

Яшка поманил обоих за собой и завел в тайную комнату.

– Включаем? – спросил он у меня, как у хозяина.

– Врубай! – махнул я рукой.

И снова засиял кристалл, и мерцающий квадрат словно вырезал проем в стене.

Михаил в это время хотел ухо почесать, да так и застыл с поднятой рукой. Коля тоже изображал статую.

В мире 881 года вечерело, как и здесь, – протягивались длинные тени, облака по-над лесом окрашивались в багрец. Смутно белели избы, издалека доносилось коровье мычание и стук топора – уже не плотницкого, а обычного – кто-то рубил дрова.

За крепостной стеной разожгли большой костер, и огонь высветил большую лодью с полосатым парусом. Ветер дул попутный, но и гребцы тоже старались, в лад макая весла.

Амосов выключил «штуковину», и «дверь» в прошлое закрылась.

– И чё это было? – спросил Николай напряженным голосом.

– А это такая машина времени, – криво усмехнулся Яков. – Понял теперь, куда дед Антон шастал? Не с раскопок все это, а прямо оттуда, из IX века! Кто там сейчас, ты говорил? Олег Вещий?

– Он самый, – важно кивнул я. – Вообще-то Вещий не совсем князь, Олег как бы регент при малолетнем Ингоре, или Игоре, сыне Рюрика. Сам Рюрик помер в 879-м, когда его наследнику годик исполнился. Сейчас Ингорю три. Значит, Олег останется князем новгородским еще лет двадцать как минимум, а в будущем году и великим князем киевским заделается.

– Вот это ничего себе… – пробормотал Ховаев и тоже поискал, куда бы присесть.

– Да что мы здесь толчемся, – опомнился я, – пошли в комнату!

Все расселись, кто на диване, кто в креслах, и стали думу думати.

– Вы хоть представляете, какие тут возможности вырисовываются? – начал Амосов.

– Да уж, – хмыкнул Михаил, – можно живого Олега Вещего сфотать!

– Или в Константинополь смотаться, – сказал Николай задумчиво.

– Смотаться! – презрительно скривился Яшка. – Сфотать! Да мы всю историю российскую перевернуть можем! Как вы этого не поймете?

– Назовемся волхвами, – развил я его мысль, чувствуя, как она захватывает меня, – а сами прогрессорами поработаем. Отгрохаем там заводики, станем оконное стекло выпускать, бутылки и стаканы – они там ценятся, ну, может, и не на вес золота, но на вес серебра – точно. Бумагу начнем делать, сукно ткать и лен – и на экспорт! Но прежде всего надо к Олегу в доверие войти, боярами стать, пусть даже не великими, а светлыми.

– Это непросто… – поскреб щетину Амосов.

– Ясное дело! – бодро сказал я. – Так ведь не сразу же, а постепенно. И этот год – самый подходящий. Судя по всему, там лето в разгаре. А будущей весной Олег в поход двинет – Смоленск брать, Киев… Вот и мы с ним! Тут ведь как? Вещий затеял не просто Киев брать, он хочет под себя подмять весь путь из варяг в греки. Киев – мелочь!

– Да? – оспорил мой вывод Яшка. – А чего ж он тогда Киев назвал матерью городов русских?

– А ты подумай! – парировал я. – Он же ведь сам править хочет Русью, а тут этот несмышленыш на руках. Вот Олег и сует Ингорю Киев – на, мол, играйся! Ничего из себя Киев не представляет, Ладога с Новгородом в разы важнее. Почему? Да потому что они стоят на важных торговых путях и их каждый год посещают арабские купцы, скупая меха и прочий местный товар. Если ты княжишь в Новгороде, то тебе перепадает изрядная доля серебряных дирхемов, а в Киеве ты будешь сыт, но и только, никакое богатство тебе там не светит. Вспомните Рюрика! Куда он Трувора с Синеусом поставил? В Изборск и Белоозеро – опять-таки это крепости на важных торговых путях. Куда он прочих посадников своих поставил? В Муром, где в Волгу впадает Ока, а это и вовсе стратегически важный пункт. Напротив Мурома – Булгария, по Волге тянется путь из арабов в варяги, а по Оке добираются на веслах и волоком к Днепру, где стоит Смоленск. Это и вовсе перекресток – туда по Западной Двине купцы из Европы добираются, с востока – арабы. Олег хочет и там своего человечка посадить, чтобы финансовые потоки мимо не проходили. Он даже в степи остроги строить будет, чтобы путь по Днепру уберечь от всяких там печенегов. Вот только всего ему не успеть и не смочь. Знаете, почему он решил отомстить неразумным хазарам? Потому что те обнаглели – с каждого арабского корабля, что вверх по Волге поднимался, десятину требуют! Хорошо устроились ребята. Вот и смотрите теперь – чтобы Русь была могуча, надо оседлать все важные коммуникации. Не только Днепр, но и Волгу на всем протяжении, и Дон, а это означает войну с булгарами, союзниками хазар, и с самими хазарами. Может Олег победить их без конницы? Ответ отрицательный. Вот мы ему и поможем! Никакой дружиной все племена не удержать в повиновении, тут армия нужна, регулярная, как у Чингисхана. Десятки собираем в полусотни и сотни, сотни в тысячи, тысячи – в тьмы. Тьма – это десять тысяч воинов. Вот и начнем со звания десятского! Глядишь, так мы и до тысяцкого дослужимся, а то и до темника.

Колька с Михой смотрели то на меня, то на Яшку.

– Вы что, охренели? – выдавил Ховаев. – Так же можно всю историческую последовательность порушить!

– А на хрена тебе такая последовательность? – сказал я агрессивно. – Чтобы князь Владимир, придурок, единую землю на уделы раздал? Чтобы нас потом монголы поимели? Чтобы продвинутый Новгород Москва одолела? Московскому царю ноги надо было целовать, подползая к трону, а новгородцы другие, они так говорили: «Мы только Богу кланяемся!» А чего хорошего в крепостном праве было? Почему Россия вечно должна кого-то догонять и перегонять? Может, давайте сейчас Олегу поможем, чтобы потом, в будущем, уже нас пытались догнать! История начинается сейчас, ребята. Вот выйдем мы в 881-й, ничего делать не станем, и у нас впереди будет блестящая перспектива – пятьсот лет грызни, пока Иван Грозный не соберет воедино раздробленные земли. Пятьсот лет! Чего удивляться нашим либерастам, что слюнки пускают по Европе? За те же пять веков европейцы университетами обзаведутся, цехами да гильдиями, каравеллы с галеонами станут слать в Африку и Америку. А мы? А мы будем догонять и перегонять! Да?

– Ох, не знаю… – скривился Белый.

– А мне нравится, – сказал Мишка с легкой улыбкой. – Тут же все можно! Даром, что ли, дед твой в князи тебя прочил? Знал, старый, чего тут и как!

– Ну, допустим, – дал Колька задний ход. – Но это же все наши мечты, наши хотелки. Вот придем мы к Олегу и начнем расписывать в красках, как хорошо иметь под своим началом регулярную армию. А он нас пошлет!

– Возможный вариант, – улыбнулся я. – Значит, надо сделать так, чтобы мы стали Вещему нужны.

– Как? – сощурился Белый.

– Как волхвы! – сказал я прочувствованно. – Подарим ему новенькие мечи из хорошей стали и расскажем, что еще много таких сделаем, ежели заводик выстроить пособишь. Насобираем здесь бутылок, стаканов – и продадим на торгу в Смоленске или Ладоге. Мигом разбогатеем!

– Верно! – подскочил Яшка. – А с богатенькими иной разговор – к ним прислушиваются.

– Ладно, согласен, – сдался Белый. – Но уговор – без анахронизмов!

– Никаких огнестрелов тамошним мы даже за большие деньги отдавать не должны, – согласился я, не подавая виду, что рад консенсусу. – Сами будем пользоваться! Авторитет наш такие девайсы поднимут мигом, нас станут бояться и уважать.

– Согласен! Только сначала надо на разведку сходить, все выведать. Вдруг там и вправду какое-нибудь сопредельное пространство? Кто пойдет?

– А кому ж еще, как не мне? – пожал я плечами. – Вы же говору местного не знаете, а я учил. Вот и попрактикуюсь…

– Решено! – воскликнул Амосов и вытянул руку, как тогда в детстве, на съемках «Трех мушкетеров».

В его пятерню впечатались моя, Мишкина и Колькина.

«Ставки сделаны. Ставок больше нет».

* * *

Мы договорились, что машина времени, она же МВ, она же «эмвешка», будет включаться каждый день ровно в семь вечера. Часы у меня с собой, так что я буду знать, пора мне возвращаться или еще рано.

Если честно признаться, я немного трусил. Страшно было не встретиться с тамошним варягом, а затевать революцию в Древней Руси. Мы обрекали предков на великие перемены.

Спору нет, многие, очень многие выиграют от нашего «прогрессорства», но будут же и проигравшие. Хотя, конечно, такой расклад наметится в любом случае.

За всю историю человечества не существовало реформы, от которой становилось хорошо всем.

И знаете, что меня странно успокаивало? А я говорил себе: «Да успокойся! Все равно у нас ничего не выйдет!» Представляете?

Нет, ну правда же! Устроить переворот в средневековой экономике, в военном деле и так далее – это ж сколько времени займет? Да наших жизней не хватит, чтобы довести все до конца!

И не надо. Лишь бы запустить процесс, а потом все пойдет по нарастающей. Или заглохнет…

Впрочем, все эти умные рассуждения скользили над потоком моего сознания. Тех нескольких дней, после того как мы посетили тайную комнату, хватило, чтобы изменить нас.

Мы не привыкли к МВ, те чудеса, что она демонстрировала, пугали. Это было запредельным для нас, это взрывало реальность.

Вот представьте себе, что вы атеист, и вдруг вам является ангел. Какой-нибудь этот, шестикрылый серафим. Что вы будете чувствовать, когда все устои прошлого бытия рухнули? Как вести себя?

Вот и мы испытывали похожие чувства. Но таили их, занимаясь всякими нужными делами. Первым делом мы перевезли МВ на дедушкину дачу – мало было желания являться народу, как тот ангел. Волхвы должны приходить из дремучего леса, так и нам, и им, предкам то есть, спокойнее будет.

Перевезли, значит, подключили, активировали. У меня мелькнуло полуопасение-полунадежда, что ничего не выйдет, но нет, знакомая рамка открыла межвременной проход на крошечную поляну.

На нее-то я и шагнул. Найти подходящие сапоги, штаны, рубаху было нетрудно. Подумав, мы решили, что выходить к людям IX столетия в кольчуге и шлеме будет неправильно. Во-первых, странствующие рыцари там еще не прижились. Если уж ты вырядился воином, стало быть, входишь в дружину какого-нибудь светлого князя, допустим. Да и не о том речь. Мы-то волхвов будем изображать!

Значит, что? Значит, следует народ тамошний слегка удивить.

В общем, мечом я опоясался, только вот панциря не надевал, даже кольчуги, прямо поверх длинной рубахи затянул перевязь – так, чтобы ножны находились на спине. Рукоятка меча выглядывала над плечом – выхватить легко, мечи в этом времени не шибко длинные. Шлема на мне тоже не было.

Да и зачем он волхву? Зато под рубахой хорошо сидел бронежилет из кевлара, а за кушаком прятался пистолет «ТТ» – старенький, но вполне пригодный к службе.

Это Яшка достал – нынче за деньги все купить можно, хоть атомную бомбу, только плати.

Спросите, зачем мне пистолет, когда меч есть? А вы пробовали когда-нибудь голову человеку отрубить? Или проткнуть его насквозь так, чтобы лезвие вышло из спины, дымясь кровью?

Скажете, что пристрелить человека тоже нелегко? Согласен.

Просто у меня были большие сомнения насчет моих умений в фехтовании. Спорт – это спорт, не надо его путать с реальным боем. А то насядет на меня какой-нибудь громила-викинг, и что я ему скажу? «Эт ву прэ?»[1]

Боюсь, он меня не поймет…

– Ну все, – выдохнул я. – Поехали!

Яшка молча включил МВ, и стена из бруса растаяла передо мной, открывая дремучий лес. Великанские дубы обступили поляну, а в тени виднелся покосившийся идол – довольно искусно вырубленное из древесного ствола изображение сидящего старика, сложившего руки на пузе. Нос крючком, рот брюзгливо распущен… Божество старперов.

Судя по тому как сей кумир затрухлявел, мало кто поклоняется ему. Тем лучше для конспирации. Плюс особая примета.

Ну все?

Пересиливая себя, я шагнул на траву и обернулся.

Друзья смотрели на меня из будущего.

– Ну, вы там готовьтесь, – бодро сказал я. – Пока!

Развернулся и пошел.

Глава 4,

в которой я знакомлюсь с местным населением

Признаюсь, страшно было оставлять поляну. А вдруг что случится с МВ? Или сработает… ну, не знаю, какой-то неизвестный пока принцип темпоральной неопределенности. И я не смогу вернуться обратно. И останусь один-одинешенек в чужом мире, в чужом времени. Бр-р!

Но это все правильные страхи, если можно так выразиться. Бояться – это нормально. Страх – это предупреждение об опасности.

Испугался? Ничего, главное – не дать раскрутиться панике.

Так что я шагал по лесу, поглядывал вокруг, под ноги и не забывал смотреть за спину, чтобы упомнить обратную дорогу.

В принципе, я так часто бывал на дедушкиной даче, что давно запомнил все ориентиры. Вот только здесь, в этом веке, они не всегда срабатывали.

Деревья росли совсем иные, да такие здоровущие, что оторопь брала. Даже ивы – и те в два обхвата. И речка, по берегу которой в том времени шла дорога, тоже выглядела незнакомой – более полноводной, шумливой. И берега иначе подмыты…

Ага! А вот и подлинный ориентир!

Я с удовольствием погладил шершавый бок громадного валуна. Эта каменюка была приметной и в будущем. За тысячу лет валун почти не изменился, только пуще в землю врос – там.

Около валуна я и встретил первого местного. Это был бодренький дедуся в домотканой рубахе с вышивкой у ворота, в портках того же серо-бурого колеру (не думайте, что грязь, просто ткань тогда не отбеливали) и в лаптях да онучах-обмотках. Длинные седые волосы его были собраны в пучок на затылке, а бородка аккуратно подстрижена.

И дедок был не прост. Лапотки – это так, временная обувка, лишь бы в лес сходить, а через плечо у старого висели добротные сапожки, мягкие и на завязках. Бережливый был дед.

Наряд его дополнял богатый ремень – широкий, с серебряными бляхами, круглыми, звездчатыми или изображавшими птиц со зверюгами. Это был настоящий воинский пояс, таким одаривали бойца при вступлении в дружину, а кого попало в гридь не принимали.

Для несведущих посторонних: гридь – это то же самое, что дружина, а рядовой зовется гриднем. Вот только воина из дружины нельзя называть дружинником. Дружинник – это, в наших понятиях, начальник ХОЗУ. Он следил за исправностью амуниции, оружия, щитов и броней всяких, закупал и хранил провизию, ну и так далее. Все ясно? Тогда продолжим.

В том, что первый встречный когда-то служил гриднем, сомнений у меня не было. И не потому только, что на поясе у деда висели ножны со здоровенным ножом, – воина выдавали повадки.

Взгляд цепкий, бесстрастный, не бегающий, как могло показаться, – это старец заросли глазами обшаривал, вычисляя, один ли я или кто еще есть.

Дед нес лукошко в правой руке – и переложил его в левую, чтобы не мешало клинок выхватить да вражину почикать. Впрочем, никакой агрессии – старому гридню было даже любопытно, что это за тип по лесу шатается.

Рубаха проста – а не огнищанин[2], меч за плечами – а не воин.

– Здрав будь, отче, – поклонился я.

– И тебе поздорову, – степенно откликнулся старик.

Несмотря на возраст, голос его сохранил силу – такой у нашего сержанта был. Как заорет, бывало: «Рота, подъем! В ружье!», так легко с сиреной перепутать.

– А верной ли дорогой иду, попаду ли к Новогороду? – спросил я нараспев (такая уж мелодика у старорусского).

Дед усмехнулся.

– Если с тропы не свернешь, аккурат к Новому городу выйдешь, – проговорил он, – а ежели левее возьмешь, у стен Городища окажешься.

– Слыхал я, в Городище том князь ваш проживает с дружиной своею… – проговорил я с самым невинным выражением.

Надо же как-то сведения выпытать! А то не знаю до сих пор, туда я попал или не туда.

– Не соврали тебе люди добрые, – молвил дед серьезно, – правду сказали.

– А как зовут князя? – выпалил я.

Глаза дедовы обрели колючесть.

– А сам-то кто будешь, человече?

– Волхвы мы, – наметил я скупую улыбку (давно хотел так написать, штрих такой мужественный добавить к своему портрету).

Эге! А статус-то я верный себе назначил! Ишь, с какой опаской глянул старый. Отступил даже на полшага, и руку правую подальше от истертой рукоятки убрал – во избежание.

– Не боись, отче, – сказал я снисходительно. – Зла людям не чиним, а о князе спросил, лишь бы убедиться, туда ли попал. Не Олегом ли наречен князь ваш? Не Вещим ли прозван?[3]

– Так и есть, – приободрился старик.

– Добре! – обрадовался я, хоть и виду не показал. – А имя мое – Ингорь.

Надо сказать, что в те времена люди просто так не представлялись – опасались, что нечистая сила услышит имя и пакостей понаделает. Тогда слово считалось равным деянию, люди не то чтобы верили в заклинания – убеждены были в их силе. А если колдун или злой дух узнавали имя твое, то обретали над тобою власть. Поэтому люди, хоть и представлялись друг другу, но с замысловатыми оговорками, лишь бы нечисть запутать.

И тут еще один момент – коли уж я спокойно назвался, стало быть, не боюсь всяких виев да упырей с вурдалаками, сильней я их. Настоящий волхв.

Помолчав, дед сказал осторожно:

– Люди называют меня Гюрятой, сыном Полюда из рода Мирошкиничей.

– Мир тебе, Гюрята!

– Мир и тебе, Ингорь!

Старец поклонился, и мы разошлись. Гюрята прошел совсем рядом, и я решил, что не так уж он и стар, как кажется, – лет полста, от силы.

Встреча эта меня изрядно взбодрила – я понял, что попал в «правильное» время и что язык мой до Новгорода точно доведет, а потом и до Киева.

Дальше тропка пошла глухая, и тут я дал маху – потерял бдительность. И IX век тотчас же напомнил о себе.

Пичуги, только что распевавшие, затихли – явный признак чьего-то присутствия, а я не обратил на это внимания. Занят был приятными переживаниями, полон позитива.

Сильнейший тычок в спину едва не свалил меня. Пошатнувшись, я заметил оперение стрелы, воткнувшейся мне в спину. Если бы не бронежилет, тут бы «волхв» и врезал дуба.

Оглянувшись, я увидел заросшего, лохматого мужика, затянутого в кожаную куртку и штаны охотника. В руках он держал лук – не боевой, от которого меня не спас бы никакой кевлар, а охотничий.

Стрела с граненым острием, выпущенная из лука, усиленного костяными накладками и оленьими жилами, при попадании сносит человека с места.

А этот… леший выпустил в меня, наверное, срезень – это такая стрела, наконечник которой больше всего смахивает на топорик. Если обычная стрела как бы затыкает собой рану, то срезень позволяет литься крови, ослабляя жертву.

Я даже испугаться не успел, зато разозлился страшно. Терпеть не могу, когда на меня наезжают! А уж если покушаются…

Нет, если бы «леший» умотал с перепугу, я бы плюнул и ушел. Так нет же, этот придурок выхватил из колчана-тула новую стрелу, молниеносно снарядил лук и вскинул, намереваясь добить.

Именно ярость помогла мне преступить заповедь «не убий» – я выхватил пистолет и нажал на спуск. Прогрохотал выстрел, а промахиваться меня еще на заставе отучили. Правда, целился я в голову, а попал в шею, разорвав сонную артерию.

«Леший» только и успел, что руки вскинуть, обронил свой лук да и выстелился. Но это был не конец.

Из-за дерева выскользнул еще один тип в коже, тоже нестриженый и нечесаный. Этот с ходу замахнулся метательным топориком, но ему помешал Гюрята – старикан бесшумно возник за спиной лешего № 2 и всадил тому нож в спину без особых церемоний. Лезвие вышло спереди, прободав насквозь печенку, а с такими травмами долго не живут.

Нумер второй упал на колени, раззявив рот, и по клочковатой бороде его хлынула темная кровь. Гюрята выдернул клинок, и мужик мягко завалился на бок. Готов.

– А ты силен, волхв, – с уважением сказал старик. – Я шел за тобой, хотел проверить, правду ли баешь, а тут эти. Силен, однако…

– Он меня разозлил, – сказал я, заводя руку и выдергивая стрелу. – Что за дурные манеры – стрелять в спину?

Гюрята хмыкнул. Подойдя к убитому, он осмотрел тело и ножом выковырял пулю, застрявшую у «лешего» в хряще позвонка. Полюбовавшись ею, старик покачал головой:

– Однако… Стрелой без древка убил, с огнем и громом… Силен!

Я скромно потупился.

– А насчет этих, – Гюрята небрежно кивнул на трупы, – не беспокойся. Никто с тебя виры не стребует – это же братья Твердославичи, оба изгои. Позволь стрелу твою себе взять!

– Дарю! – сделал я широкий жест.

И мы расстались, если не друзьями, то добрыми знакомцами.

Нападение здорово меня взбудоражило – сердце колотилось, губы пересохли, во рту кисло от адреналина, но никаких мук совести я не испытывал.

Напротив, злое торжество переполняло меня.

Они первыми начали – и получили свое. Тем более – изгои, изверги. Изверг в буквальном понимании этого слова – человек, изгнанный, извергнутый из рода. Гнали таких за гнусные преступления, и это было серьезным наказанием – судьба изгоев была печальна. Они же вне закона! Любой может убить изверга или чужака-одиночку. И ничего ему за это не будет.

Но не дай вам боги учинить насилие над обычным свободным человеком, не рабом! Тогда за него вступится весь его род, и горе вам! Хорошо, если родичи согласятся на выкуп – ту самую виру, а ведь могут и кровную месть объявить. И тогда не только вас кончат, но и весь ваш род вырежут.

Жестоко? Еще как. Зато действенно – ни один дурак не решится на умертвие, уж слишком это чревато. Здешние законы не знают смертной казни – зачем? Не Европа, чай…

Чужак-одиночка… Я усмехнулся. Во-во… Это про меня. Наверное, братцы Твердославичи не зря именно меня «мочить» решились – я же тут никто! А местных они всех знают – в теперешнем Новгороде едва ли тысяча человек проживает. Большая деревня.

Так что бди, чужак! Нет, до чего ж мы умные оказались, возведя себя в волхвы! У этих «кудесников, любимцев богов», как и у воинов, особый род. Если ты убьешь гридня, то будешь иметь дело со всей дружиной. Нападешь на волхва – обидишь богов. А уж эти высшие существа устроят тебе веселую жизнь!

Глава 5,

в которой я ночевал не дома

Перейдя ручей Жилотуг по добротному мосту, сложенному из бревен, я вышел на опушку леса. Опушка эта была искусственной – попросту деревья были вырублены в широкой полосе между чащей и крепостной стеной, дубовые бревна которой лишь начинали чернеть – год или два как выставлены.

Стена шла по верхушке высокого вала, скатывавшегося в глубокий ров. Вот уж где работенки хватило! Попробуй-ка без экскаватора такую массу земли перелопатить!

Правда, тут раньше ручей протекал, так что строители всего лишь расширили русло. И получилась полуречка-полуканал, Славенская Копань.

И зря в будущем фыркали глупые небрежители родной земли – дескать, из дерева только варвары строят, а вот в Европах…

А что в Европах? Там сейчас такая же тайга кругом, как и здесь, и замки рыцарские больше всего напоминают большие бревенчатые избы с утоптанным земляным полом, посыпанным соломой, в которой роются куры. И ходит тамошний «лыцарь» босиком, пинает несушек и собак, чтоб не лезли, дует кислое пиво и стряхивает с себя сереньких вошек – просвещенные европейцы отродясь не мылись.

Это раньше, еще при римлянах, были термы с горячей и холодной водой, а ныне там полная антисанитария.

Что же касается крепостной стены, срубленной из дерева, то проломить такую куда сложнее, чем выложенную из камня. Таран не возьмет ее, отскакивать станет – древесина упруга. Да и стена-то толста! Строили так: возводили две стены из бревен, а между ними засыпали землю, глину да камень. Поди-к, возьми!

Замучишься штурмовать.

Я вышел к строящемуся городу с юго-востока, к Славенскому концу. А вообще вся эта сторона Новгорода, по правобережью Волхова, будет называться Торговой – потом, лет через двести, когда Торг перенесут сюда. Пока же продавцы и покупатели шумят на противоположном берегу, в южной части Детинца, новгородской цитадели.

Воротная башня находилась ближе к Волхову. К ней вел мост без перил, не подъемный, обычный, но крепкий – телега с сеном по нему проехала, а он даже не загудел.

Я двинулся следом. Стражи у ворот бдели, но мне особого внимания не уделили. Часовые были молоды, с редкими бороденками, отчего смахивали на дьячков, в кожаных доспехах и с копьями. Шлемы у них тоже были из нескольких слоев толстой кожи, возможно, турьей, с нашитыми крест-накрест полосками бронзы.

Дороги тут латы, даже кольчугу отец передает в наследство сыну, а вооружаются в основном копьями да секирами. Мечи редки, клинок – это статус. Да и попробуй его купи!

Хороший меч приличной ковки, дамасской или харалужной стали, стоит полтора кило золота, по весу, и даже обычный клинок обойдется в цену доброго коня. Это где-то пятьдесят-сто дирхемов. Иначе говоря, от полутора до трех золотых динаров[4]. Круто.

Наверное, братишки-лесовики потому и соблазнились, что меч мой разглядели. Решили, что раз уж с мечом, стало быть, и с деньгами. Ну, правильно в общем-то решили.

Я зашагал по главной улице – Большой Пробойной Славенской. Ее пересекали Кончанская, Варяжская, Нутная и Виткова. Несколько усадеб уже были выстроены, кое-где участки домовладений были огорожены частоколом, но за воротами наблюдался «нулевой цикл» – работяги копали фундамент, укладывали камни, а то и зачинали первые венцы будущего терема. Но чаще всего попадались пустыри, где торчали пеньки да несрубленные кусты – заходи и стройся.

И строились – стук топоров, визг пил, скрип тёсел доносились отовсюду. Ударная феодальная стройка.

Покрутившись, я выбрался на берег Волхова. Детинец на том берегу не внушал особого почтения – крепостца как крепостца.

И базар при ней, то бишь Торг, также не выглядел очень уж оживленным. Да оно и понятно, Новгороду всего несколько лет исполнилось, не все еще и слыхивали о нем. Основное торжище расположено на другом конце Волхова, возле устья, в Ладоге. Ее еще Альдейгой называют.

Ладоге уже больше ста лет. Тут я усмехнулся – не прошли даром дедушкины штудии, все в памяти держится!

Углядев торговца, разносчика снеди, я мигом ощутил голод. А тут и запахи такие накатили, что я чуть слюной не захлебнулся. Достав из кошеля дирхем, я призадумался.

На лотке у торгаша румянились кулебяки, пирожки, расстегаи, а то и просто куски отварного мяса, завернутые в лепешку. Вкуснятина, конечно, но за дирхем я легко куплю десяток кур или шкурку куницы. Или нож.

Короче, надо разменять.

– Кулебяку мне, два расстегая и… Пирожки с чем?

– С ягодой и медом! – залучился представитель местного фастфуда.

– Четыре давай!

И протянул дирхем. Торговец довольно кивнул и вытащил нож. Прямо на ближайший пень положил мою серебряную монету и приставил к ней нож. Поднял голову, молчаливо спрашивая: так пойдет?

– Если кусок холста найдешь, чтобы завернуть, и хороший кусок мяса, да с хлебом, – сказал я, – то режь пополам.

– Найдем!

И протянул мне сдачу – половинку разрезанного дирхема. Аккуратно завернув мой заказ в чистую холстинку, вручил узелок мне.

– Благодарствую, – сказал я и объявил перерыв на обед.

Что сказать? Очень даже ничего. К пирожкам тем еще бы и чайку…

Но это уже капризы избалованного индустрией организма. Зато в потребленных мною яствах точно нет никаких последов цивилизации – всяких консервантов, ароматизаторов да стабилизаторов.

Поев, я украдкой глянул на часы и засобирался «домой».

Пока дойду, пока то, сё… Лучше обождать, чем опоздать.

Бодрым шагом я отправился назад, сытый и довольный. Все слопать я не смог – ничего, угощу жителей XXI века от щедростей IX.

К месту встречи я добрался в половине седьмого. Солнце уже закатилось, начало темнеть, и я нетерпеливо ожидал, когда же в воздухе очертится ярко-лиловый квадрат.

Часы пискнули, озвучивая «19.00». Я сидел на поваленном дереве, рядом с тем самым запущенным идолом, и неторопливо поднялся, готовясь сказать что-нибудь умное, типа «маленького шага человека» – как там Олдрин зачитал придумку земных пиарщиков.

Пять минут спустя мое растущее нетерпение сменилось глухим беспокойством. Прошло еще с четверть часа, и я сел обратно на бревно. Идол, как мне показалось, злорадно улыбался.

Я нисколько не сомневался в друзьях, они просто не способны были бросить меня. Значит, это МВ забарахлила.

Хотя какая мне разница? «Эмвешка» у нас не на гарантии. Кто, даже в том веке, возьмется чинить машину времени, возможно, обломок корабля пришельцев-негуманоидов?

А что? Придумали же Стругацкие звездолет-гравитабль, запитанный от «двигателя времени»? Потерпел такой гравитабль аварию в незапамятные времена, негуманоиды его починили, негодную деталь выбросили, а дед ее раскопал. И запер в тайной комнате…

Господи, поморщился я, и о чем только у меня мысли! На часах восемь скоро, ночь на дворе, а он всякой ерундой голову забивает!

И пошел я в сторону заката, ночлег искать – спать под деревом меня как-то не тянуло…

* * *

В город меня не пустили – с наступлением темноты все ворота Окольного города (то есть внешней стены) закрывались, и откроют их только утром.

Стражи на башне вошли в мое положение и дали совет – топать вдоль стены до моста, перейти на тот берег и встать на постой в Детинце. Там даже ночью принимают гостей – мало ли какой купец запоздает.

Я последовал совету и побрел к мосту. Вообще-то Великий мост впервые упомянут в летописи за XII столетие, но кто сказал, что его не построили раньше? Вот сейчас и проверим…

Я вышел на берег и осмотрелся. Яркая луна превращала течение реки в широкую серебряную ленту, поперек которой чернели быки моста – их тут называли городнями.

Городня – это крепкий бревенчатый сруб, заостренный против течения и набитый камнями.

Волхов – очень своенравная река, зимой она почти не замерзает, зато весной по ней сходит лед, сносимый с Ильменя, – не всякий мост выдержит подобный напор.

Я поежился. Моста не было.

Мастера местные выставили десять или больше городней, а вот сами пролеты между ними только-только начинали класть. Лишь у самого берега были уложены бревна в один слой по всей ширине моста, а дальше были сплочены где три, где всего парочка ошкуренных стволов.

Тяжко вздохнув, я пошагал. Бревна сидели крепко, но балансировать на двух бревнах, сохраняя равновесие над бурливой рекой, – то еще удовольствие.

Один раз нога соскользнула – я мигом присел, перебарывая желание двигаться дальше на карачках, и медленно выпрямился.

Нам ли, волхвам, на четвереньках бегать? И выбрался на западный берег.

В Детинец меня пустили без разговоров. Тиун, местный чиновник (и видно, что хитрован), тут же подкатился, став в позу «Чего изволите?»

– Мне бы переночевать, – сказал я со значением, – но чтобы не где попало.

– Постоялые дворы почти полны, господине, – зажурчал тот, – лишнюю койку найти трудно, потому как дешева. А вот в гостином дворе и выспитесь на мягком, и попотчуют вас горячим. Если помыться желаете с дороги, то тут недалеко торговая баня[5] Гостяты.

– Ну, я пока не слишком запылился… Веди меня на гостиный двор.

– Вот и правильно, вот и ладно! – обрадованно зачастил тиун.

Видать, перепадало ему от местных «отельеров».

Гостиный двор меня не впечатлил особо. Больше всего он напоминал три барака, сложенных из бревен буквой «П», лишь над средней «планкой» возвышался второй этаж.

Внутри царил полумрак, разбавленный огнем свечей. Хозяин, увидев дирхем, мигом расстарался, погнал сонных девок стелить мне в горнице наверху да ужин подавать.

– Все еще горячее, – уверял он, – прямо из печи! Поснидайте.

Я только рукой махнул – неси!

Днем я был бодр, а вот ближе к ночи словно иссяк во мне заряд. Или это от того, что расстроился я, не попав домой? Не знаю, устал, короче.

На ужин подали кашу с мясом, пирожки да сбитень горячий. Несмотря на тревогу и беспокойство, аппетита я не потерял.

Полати, на которых мне постелили, ничем особенным не отличались от привычной мне кровати – на решетке из кожаных ремней лежала перина, набитая, правда, не пухом лебяжьим, а гусиным пером, но я не привередлив. Лишь бы чисто все было.

Раздевшись, я лег, положив пистолет под подушку. Этот предмет постельной роскоши на Руси был редок. Простолюдины спали, подложив под голову одежду, но у меня в «номере» имелась арабская подушка – расшитая узорами, с кистями и бахромой.

Укрывшись стеганым одеялом, я закинул руки за голову да призадумался. Правда, долго размышлять мне не пришлось – скрипнула дверь, и вошла девица в расшитой рубахе. На поставце горела всего одна свеча, так что разглядеть прелестницу было трудно. Но можно.

Хорошенькая. А грудь такая высокая, что можно сверху книгу положить – не упадет.

Девушка вынесла грязную посуду и вернулась с еще одной свечой. Накапав воска, она ее установила и спросила, дразняще выгибаясь:

– Чего еще желаешь, господине?

– Тебя, – ляпнул я.

Думал, она обидится – нет, девица улыбнулась, расстегнула свою понёву, спустила рубаху… Свет двух свечей облил оранжевым стройные ноги, крутые бедра и роскошную грудь.

Красавица изогнула свой стан, расплетая косу, и легла рядом.

Никакой напускной стыдливости я в ней не почувствовал – девица сразу прижалась ко мне, ее ладонь огладила мне живот, спустилась ниже… Задыхаясь, я стал ее лапать и тискать.

Мы еще долго барахтались, пока не угомонились.

А утром продолжили.

Было свежо, а стекол тут не знали. Бажена – так звали мою неожиданную подружку – гибко встала, потянулась так, что я опять чего-то захотел, и отдернула плотную занавеску. Девичье тело засияло в розовом зоревом свете, и я даже про утехи забыл – лежал и любовался.

– Ты очень красивая, – сказал я.

Бажена томно улыбнулась. Вернулась ко мне на полати, присела, наклонилась и поцеловала – не страстно, а нежно и ласково.

И я начал мучительно думать, что же мне делать, как поступить.

Мне казалось, что девушка отдалась мне лишь для того, чтобы подзаработать. Здесь, в этом времени, иное отношение к любовным утехам – поповщина еще не подпортила естественный взгляд на секс. Но и разврата, тотального блуда, в котором церковники всегда винили язычников, тут тоже не замечалось.

Существовала целостная, стройная и строгая система обычаев и табу, поступиться которыми нельзя – тебе же хуже будет, здоровью твоему, мужчина ты или женщина.

Вот я и мучился. Как мне отблагодарить Бажену? Просто заплатить ей? А вдруг это обидит ее?

Мне вовсе не хотелось делать девушке больно. И тут меня озарило – я вспомнил, что в моем кошеле не только дирхемы с динарами. Там еще лежала серебряная проволока, от которой можно было отрубать кусочки-рубли, несколько колец и перстень с изумрудом. Здесь он называется смарагд.

Я мигом сунул руку под подушку, порылся и вынул перстень.

Взял руку Бажены и со словами «Это подарок!» надел ей украшение на палец. Глаза девушки округлились, ротик тоже, и она выдохнула:

– О-о!

И бросилась меня целовать. Да так, что у меня кровь закипела, и мы снова стали барахтаться…

Глава 6,

в которой я знакомлюсь с тёзкой

Гостиный двор я покинул, оставляя в душе и теле приятные воспоминания. Тогда же у меня родилось чувство странной причастности к этому миру.

В принципе, ничего удивительного – вокруг лежала та же земля, что и в далеком будущем, и заселяли ее те же люди. Разве что понятие «Родина» было для них иным.

Словом «русь» в этом времени обозначали одно из племен, князей которого местные призывали, чтобы те правили ими, гоняли ворогов и порядок наводили. А общего названия для всех, живущих вдоль пути из варяг в греки, не существовало.

Жили тут «финны», то бишь финно-угры – карелы, весины с чудинами, меряне, голядь и водь, ятвяги и подданные жрецов криве, записанные Нестором в какие-то кривичи; скандинавы – нореги, даны и свеи; тюрки – северяне-савиры и булгары-ульчилары, которых тот же летописец окрестил уличами, а в степях озоровали печенеги, совсем недавно откочевавшие из-за Волги. Национализм только-только зачинался, для тех же новгородцев киевляне или москвичи были чужаками.

И первой силой, собирающей столь разные племена в единый народ, должен был стать меч – Олег Вещий был твердо намерен продолжить дело Рюрика.

На ум мне пришла мысль о второй силе – вере. С каким бы предубеждением я ни относился к христианству, но это была единственная религия, подходящая всем народам будущей России.

Хотя, если подумать, с какой это стати мы должны позволять себя крестить попам из Константинополя? Кто они такие?

Внедрим свою церковь! Чтобы Бог был воистину един, безо всякой Троицы, а Христос являлся человеком, иначе его воскрешение с вознесением ничего не значат.

Ежели Иисус – сын божий, то что ему стоит потерпеть муки на кресте? И стоит ли вообще говорить о воскрешении бога? И какой, интересно, пример может дать смертным Господь?

А вот пропишем, что Христос был сыном плотника, но заповедь новую дал людям. Распяли его, но Христос воскресе.

Совсем же другое дело!

Следовало, правда, поспешать с Булгарией – скоро туда заявятся миссионеры из Халифата. Надо их опередить.

Я только головой покачал. Ничего же еще не сделано, и неясно вообще, выйдет ли чего. Ведь я тут один.

Хорошо, если сегодня откроется межвременной проход, и я увижу друзей. А если нет? Если я тут навсегда, на всю свою жизнь?

– И один в поле воин, – сказал я мужественным голосом, – если он не чмо.

Прогулявшись по Детинцу – удивляло отсутствие храмов с крестами на куполах, – я выбрался на берег Волхова. Мостовики уже вовсю работали, тягали бревна, стелили, так что я перешел на правый берег без проблем – днем это было не трудно.

Выйдя на Большую Пробойную, я и тут заметил «дорожников» – они укладывали «твердое покрытие». Тяжелые деревянные плахи и брусья выстилали улицу, а по сторонам даже поребрик набивался.

Да, это вам не Европа какая, тут из окон ночные горшки не выплескивают, а улицы не походят на смрадные канавы.

Сначала я не хотел возвращаться на поляну с идолом – рано ведь еще, да и зачем привлекать внимание к тому месту. Но потом подумал: а вдруг друзьям удалось-таки починить МВ, или что там у них случилось, и они оставили мне записку или знак какой? Держись, дескать, мы скоро!

И я потихоньку зашагал из города.

Чем ближе была поляна, тем больше надежд я питал. И тем горше было разочарование – никаких знаков, записок или иных следов не обнаруживалось.

Ну и ладно, решил я, подожду до вечера. Не доходя до валуна, свернул в лес, на едва набитую тропу, которая уводила к югу. Может, думаю, в Городище побывать? Погляжу хоть.

Не знаю, сколько я шел, но вдруг услышал детский крик. Испуганный голос верещал: «Не подходи! Не подходи!»

«Педофил, что ли, объявился?» – подумал я по привычке жителя XXI века и ринулся на помощь. Терпеть не могу эту мразоту.

Выскочив на небольшой лужок, я увидел маленького мальчика, годиков трех с виду. Он прижимался спиной к березе, а на него наступал… нет, не мужик-детолюб, а матерый волчище, да не один, а с приятелем. Соблазнились, видать, человечинкой.

Взрослый их и не увидел бы, наверное, побоялись бы серые на глаза показываться, а малышом чего ж не закусить?

Увидев меня, волки не удрали, поджав хвосты, а оскалились – мол, это наша добыча, не трожь!

Молча выхватив меч, я бросился к тому зверю, что был ближе к мальчику. Лютая животина оказалась – ляскнув пастью, волк бросился на меня, но сталь оказалась острее клыков. Да и быстрее – одним махом я разрубил хищнику горло, и тот рухнул в траву.

Второй волчара оказался хитрее – он не стал со мною связываться, а молниеносно кинулся к мальчику. Схватить – и в лес.

Не поспевал я за ним ни бегом, ни в прыжке, поэтому схватился за «тэтэшник». Выстрел прогремел оглушительно.

Волк «поймал» пулю в прыжке и свалился, перекатываясь, у самых ног малыша. Тот стоял, бледный и неподвижный, как забытая кукла.

– Напугали тебя? – улыбнулся я, пряча пистолет и обтирая меч о серую шкуру.

– Ага… – вымолвил мальчик. Подняв круглые глаза, из которых еще не ушел ужас, он спросил: – А ты кто?

– Немного волхв, немного воин.

– Здорово ты их…

– А пусть маленьких не обижают!

Мальчик засмеялся, хоть и через силу.

– Тебя как звать-то? – поинтересовался я.

– А ты никому не скажешь? – малыш глянул на меня исподлобья.

Я положил руку на меч и поклялся, что никому.

– Все зовут меня Ингорем, – доверчиво выложил мальчик.

– Да? Как интере-есно… Меня тоже Ингорем зовут. Как же ты тут оказался, а?

Ингорь засопел.

– А это воевода наш дразнится постоянно, что я зайчишка-трусишка. А я тогда один в город собрался! Я бы дошел, только заблудился немного…

– Понятно. А живешь ты где?

– А в Городище!

– Да? Ну пойдем тогда, проведу тебя. А то вдруг еще какой зверь попадется.

– А ты его мечом!

– Да только так…

Ну, далеко мы не ушли. За разговором я не расслышал множественного движения, и неожиданно на лужке стало тесно – из лесу повалили конные. С мечами, с секирами, с короткими охотничьими копьями.

Могутный дядька в полном боевом, но без шлема, сверкая бритой головой и мечом наголо, сразу на меня наехал, но тут малолетний Ингорь загородил меня своим тщедушным тельцем и завопил:

– Не трогай дядю волхва! Он меня от волков спас!

Дядька ловко спрыгнул с коня, бросая клинок в ножны.

– Цел? – рявкнул он.

– Да целый я, целый… – пробурчал малец.

Я стоял с опущенным мечом, не зная, совать ли его в ножны или оружие сейчас мне понадобится. Вдруг да не поверят пацаненку или просто так, для профилактики, решат замочить. Мало ли…

Тут из строя воинов выехал всадник на вороном коне. Богато отделанное седло, узда, серебром украшенная, дорогая кольчуга до колен, шлем с золотой насечкой и меч в сафьяновых ножнах с каменьями выдавали человека знатного. А расшитый плащ-корзно, застегнутый на плече золотой фибулой, и богатая шапка, похожая на тюбетейку с меховым околышем, сразу выдавали князя.

Бритоголовый поклонился ему и начал:

– Тут, княже…

Олег – а кто бы еще это мог быть? – поднял руку, останавливая дядьку.

– Я все слышал, Рогволт, – сказал он и обратился к пацаненку, строго сказав: – Мал ты еще, чтобы одному по лесу шарахаться, Ингорь Рюрикович.

Малыш понурился и зашмыгал носом.

– Так ты – сын Рюрика? – поинтересовался я.

– Да! – тут же воспрял Ингорь. – Рюриковичи мы!

– Молодец, что не сплоховал.

– Я же испугался!

– Но ты же не плакал?

– Нет! – мигом загордился князь Игорь. Будущий.

– Ну вот!

Неожиданно я заметил в свите князя старого знакомца – Гюряту. Седой подъехал к князю и что-то тихо сказал ему. Олег, глядя на меня, кивнул.

– Так кто ты, – спросил он, – волхв или воин?

– Трудно сказать, княже, – усмехнулся я, отправляя меч за спину. – Но в свое время полусотней командовал.

Ну, о том, что дослужился до старшего сержанта, я упоминать не стал.

– А ко мне пойдешь в дружину? – поинтересовался князь.

– А кем?

Олег Вещий рассмеялся, и сопровождающие его тоже заулыбались.

– А ты, я вижу, цену себе знаешь! Десятским тебя назначу. Лады?

– Лады, княже. Для начала можно и десятским…

– А потом? – полюбопытствовал князь.

– Надеюсь, что и в тысяцкие выйду, и в темники…

– Темники? – нахмурился Олег. – А ведомо ли тебе, сколько душ в одной тьме?

– Десять тысяч, княже, – спокойно ответил я. – И половины тьмы не наберется в твоей дружине, я знаю, но многое, если не все, зависит лишь от твоего хотения и веления.

Мне был виден тот хищный блеск в глазах князя, который лучше всяких тестов доказывал амбициозность Олега.

Раньше его угнетало положение второго человека после Рюрика, а теперь он, по сути, снова второй – регент при малолетнем Ингоре.

И Олег спешил, ему некогда – надо было оставить после себя державу, в величии которой все тутошние короли устыдятся собственного убожества.

– И ты знаешь, Ингорь Волхв, – медленно проговорил князь, – как собрать такое войско, в коем будут тьмы и тьмы?

– Знаю, княже. Я служил в таком войске.

Положение обязывало – Олег не мог наброситься на меня с расспросами. И вот он, пригашивая свое нетерпение, знаком велел привести мне коня.

Молодой воин подвел ко мне гнедого, косившего хитрым глазом. Красивый коняка – черная грива отвалом набок, хвост нервно дергается. Седло было обычным, но удобным для дальних переходов – с высокими луками.

Я вскочил, и гнедок тут же напряг спину, готовясь меня сбросить. Ну, это мы проходили – на заставе не только овчарок держали, но и лошадей, так что конник я хоть куда.

Князь Олег и почти все его окружение были из варягов, этакого ордена меченосцев. Вот, скажем, в Скандинавии здешней проживают даны и нореги, а как зовут выходцев из этих племен, что садятся на корабли и отправляются в грабительский поход? Викинги!

Так вот, варяги – это то же самое. Пираты, мореходы и бойцы племени русь. Варяги на своих лодьях доходили до Севильи, где сейчас правят арабы, и вволю грабили и жгли тамошние селения.

Варяг – это воин божьей милостью. В море или на реке он непобедим, а когда варяги сходят на берег, то становятся лучшей тяжелой пехотой в мире.

Но кавалеристы из них никакие. В лошадях знают толк близкие соседи русов – хазары, савиры, булгары или угры, не говоря уже о печенегах, а вот для варягов кони лишь средство передвижения.

Доехали до поля боя – и спешились.

Мне, конечно, далеко до печенега, джигитовке и прочим штучкам не обучен, но по сравнению с варягами я – истинный кентавр.

И когда гнедок заржал, вставая на дыбы, я его живо укротил.

Конёк попрыгал, покрутился, пофыркал и успокоился, поняв, кто главный. А я все это время сидел как влитой, небрежно удерживая равновесие. Герой родео, в общем.

Достав из котомки вчерашний пирожок, я дотянулся и скормил вкусняшку гнедому. Животина отказываться не стала.

Когда я угощал коняшку, то краем глаза приметил – князь со своими переглядывается. Видать, мои показательные выступления оценивали. Судя по всему, я получил высокие оценки.

«Шесть-шесть, шесть-пять, шесть-шесть…» – как в любимом мамулькином фигурном катании.

Стряхнув крошки, я перевел взгляд на князя.

– Благодарю, княже, добрый конь.

Тот кивнул, улыбнулся и махнул рукой:

– Едем, братие!

Бритоголовый Рогволт, не покидая седла, подхватил Ингоря Рюриковича и усадил с собою. По одному все конные проехали узкой тропой, миновали мост, а на том берегу дорожка раздалась в добрый шлях.

Незаметно я оказался рядом с князем. С минуту Олег выдерживал паузу и лишь затем спросил, не поворачивая ко мне головы:

– Ты говорил, что служил в большом войске…

– Да, княже. Тем войском командует выборный король, как конунг у нурманов. Путила – так его зовут.

– Во! – удивился Рогволт, оказавшийся поблизости. – Знавал я одного Путилу!

– Не перебивай, Рогволт, – досадливо поморщился Олег. – Так как же Путила собрал большое войско?

– А вот как, – продолжил я открывать секреты. – Была у него поначалу дружина, как у всех окрестных владык. И вот решил он собрать настоящие вооруженные силы. Чем они отличаются от дружины? А тем, что служат всегда, каждый день. Когда идет война – воюют, а когда мир – проводят учения. Это как бы война понарошку, чтобы боевой навык не растерять. И сказал выборный король своей дружине: «Каждый из вас отныне поведет войско! Вы – самые опытные и знающие, будете теперь, как я над вами, над своими десятками и сотнями!»

И вот каждый десятский набрал себе десяток ополченцев-воев из охочих людей – молодых парней, имевших тягу к воинскому делу. Каждый день он гонял своих добровольцев – они и бегом бегали, и силушку себе добавляли, тяжести таская, боролись, стреляли из лука, метали копье, бились на мечах да секирах. И через год Путила построил свое большое войско…

– Так не бывает! – сказал Олег с разочарованием.

– За год! – фыркнул Рогволт. – Ха! Да за год вои едва копья научатся держать!

– Княже, – молвил я терпеливо, – этой науки вполне достаточно. Знаешь, что главное в большом войске? Вовсе не умение, а дисциплина! Дисциплина – это полное послушание командиру. Если командующий дал приказ – воины должны его исполнить. Сразу же, быстро, четко, не рассуждая и не споря! А для тех, кто нарушит дисциплину, наказание бывает разное, но чаще всего – смерть. Вот ты представь себе только: большое поле, а на нем войско стоит. Кинешь взглядом налево – не видать края тому войску. Кинешь взгляд направо – до самого небоската бойцы стоят! Да как стоят! Смирно, ровно, ряд за рядом. Десяток подчиняется десятскому, пять десятков и пять десятских – полусотнику. Две полусотни – сотскому. Десять сотен – тысяцкому. Десять тысяч – темнику. И вот две таких тьмы будут способны завоевать Булгарию или Хазарию! Не веришь? Был у греков такой воевода, звали его Александр Македонский. Собрал он дружину в две с половиной тьмы и отправился бить персов. А те вышли огромной толпой – шестьсот тысяч воинов. Шестьсот тысяч! Но Македонский разбил персидское войско! Как? Во-первых, он умел воевать. Во-вторых, его дружина умела держать строй. Представь себе тысячи копьеносцев – они шагают, выставив свое оружие, а на них мчатся персидские конники. Но что лошадь против крепкого копья? Волчья сыть! Вот дружина твоя, когда наступает клином, что делает?

– Бьется, – буркнул князь.

– Она держит строй! – с силой сказал я. – А тут тот же клин, только не из десятков мощных воинов, а из тысяч обученных воев. Да, каждый из них не продержится, схватившись с любым бойцом из твоей дружины. Вон, Рогволт легко уделает полдесятка таких, но вместе они – сила, а когда их тысячи и тьмы, эти слабые вои непобедимы. Так-то. Ну, копейщики, меченосцы – это еще не все. Представлена в войске у Путилы и сильная конница. Куда ж без нее? Есть легкая конница из лучников, а есть тяжелая. О-о! Это самое великолепное зрелище, которое я видел – атака тяжелой конницы! Каждый всадник полностью, с ног до головы, укрыт железными латами. Даже конь его защищен маской и тяжелой попоной чуть ли не до самой земли – стрелы вязнут в той попоне. А в руке у конника – огромное копье в два роста. И вот эти бойцы, закованные в железо, направляют своих коней на врага и несутся на него, выставив копья. Земля дрожит под копытами могучих коней, а враг в ужасе бежит, ибо остановить разбег тяжелой конницы может только скала!

Князь заслушался, и я продолжил:

– Есть у Путилы и особое войско – воловьи упряжки тянут за собой осадные орудия, катапульты и баллисты.

– Слыхал о таких, – кивнул Рогволт.

– Если крепость не сдается, катапульты мечут в осажденных огромные камни, пуляют заостренные бревна, как стрелы, а могучие тараны, укрытые сверху, вышибают ворота. Бывает, что крепостные стены очень высоки и сложены из камня. Тогда к самой стене подкатывают огромную осадную башню, выше деревьев. Пока на нижнем этаже башни по стене лупит таран, на верхнем этаже дерутся бойцы, которые вровень с защитниками града. И град обязательно падет! Есть и флот – сотни лодей и больших кораблей с двумя мачтами, вооруженных сифонами, выдувающих на неприятеля «греческий огонь»…

– Ты знаешь тайну «греческого огня»? – резко спросил Олег.

– Ведаю, княже, – ответил я.

На самом-то деле никто толком не знает, из чего состоял настоящий «греческий огонь», но уж зажигательных смесей придумано немало, а огнемет устроить нам по силам.

Самые простые зажигательные смеси готовились в Великую Отечественную и нами, и немцами. Рецепты разные. Брали, скажем, семьдесят процентов солярки и тридцать – сырой нефти. Или на полбака нефти добавляли по четверти керосина и бензина. Главное тут – нефть, а она где попало не встречается. Ближе всего – полуостров Апшерон. Говорят, что и на Тамани нефть имеется.

В принципе, обычную горючую смесь можно здорово усовершенствовать, загустив алюминиевыми солями нафтеновой и пальмитиновой кислот. И получим напалм.

Но это для IX столетия почти недостижимая вещь. Хотя…

Кто его знает? Может, как раз монах Калинник, изобретатель «греческого огня», и додумался до напалма?

Я поглядел на князя – тот впал в задумчивость. Ну, думай, думай…

Идейку я ему подбросил и буду очень разочарован, если Олег за нее не ухватится. Ведь я не нес никакой отсебятины, а метод создания армии везде и всегда был один и тот же – дисциплина и строй. Что римские легионеры, что нукеры Чингис-хана побеждали именно этим. Недаром император Адриан возвел Дисциплину в божественное звание.

Я бросил взгляд на Олега Вещего – на губах князя блуждала улыбка. Клюнул, что ли?

Кажется, не просто клюнул, но и заглотил наживку вместе с блесной…

Глава 7,

в которой я всемерно повышаю уровень боевой и политической подготовки

Городище в отличие от Новгорода выглядело старым. Да так оно и было – место тут удобное. На возвышенности и как бы на острове – крепость со всех сторон окружали либо протоки, либо берег Ильменя.

Стены Городища поднимались на травянистом валу и были черны от времени. Люди здесь жили всегда. По крайней мере, после того как отсюда восемь тысяч лет тому назад ушел ледник и развороченная земля начала покрываться травой, зарастать лесом.

Первую крепость на этом месте возвели еще раньше, чем в Ладоге, – уж больно выгодное расположение. Так что называть Городище Рюриковым не стоило – призванный князь въехал в давно отстроенную фортецию.

Скандинавы прозывали Русь именем Гардарики, что означало «Страна Крепостей». Получается, что Альдейга и Городище были первыми в этой стране.

Сюда, где Ильмень смыкался с Волховом, стекались не только реки, но и купцы, охотники, «работники сельского хозяйства». Природа сама устроила центр большой области там, где позже отгрохали Городище…

…С озера к крепости примыкали причалы, у которых толклись всяческие ушкуи, соймы, струги и лойвы, под парусами и без. Княжеские лодьи покачивались отдельно – военный флот!

…Правда, величиной боевые единицы рюрикова ВМФ не поражали. Надо полагать, то были не мореходные лодьи вовсе, а их уменьшенный вариант – скедии.

Лодья велика, она может взять на борт и сто, и двести воинов, по совместительству гребцов, вот только как ей пройти мелководной Ловатью до волоков на Днепр? И как одолеть сами волоки?

Я однажды видел в детской книжке рисунок, где варяги надрывались, переволакивая по бревнам большую океанскую лодью. Неужто у художника с редактором не хватило ума понять – корабль водоизмещением в двести тонн никакая команда, даже составленная из чемпионов-штангистов, не вытащит на берег, не удержит на ровном киле и не протащит километры по смазанным салом ходовым бревнам!

Мели и волоки устанавливали свой стандарт – путь по рекам совершали исключительно небольшие суда…

…Под боком у крепости процветал целый город. Так сказать, Старгород. Недаром же возник Новый.

Интересно, что прочного моста к воротам Городища не было – кони осторожно ступали по настилу, уложенному поверх огромных бревен – наплавных «пролетов». Оно и понятно – перерезал веревки, удерживавшие эти древние «понтоны» у берега, и мост снесет в озеро. И придется неприятелю штурмовать крепость с лодок.

Мы проехали воротами, и мне открылось Городище. Дымили кузницы, воняли кожевенные мастерские. В сторонке сшивали белые и синие отрезы ткани, мастеря парус. Плели канаты из пеньки и моржовой кожи. Подковывали лошадей. Мерно стучали молотами и ковадлами, «выбивая дурь» из раскаленного металла, превращая его в мечи, ножи, топоры.

В мощных амбарах и складах хранились запасы и меха. Целая команда грамотеев корябала стильями по бересте – местная бюрократия. На небольшом кургане весело горели костры, кольцом окружая маленький «домашний» храм Перуна.

А самое видное место занимали княжеские хоромы и гридница – полуказарма. В гриднице собирались на военный совет или пировали.

Надо сказать, терем Рюрика не поражал архитектурными изысками – это была большая просторная изба, поверх которой выстроили еще одну, поменьше. Причем лестница туда вела с улицы – широкая, с резными перилами, поднятая на мощные фигурные столбы.

Лязг, звон, ржание, говор резко усилились, стоило появиться Олегу. Гридни сбредались и шумели.

Убедившись же, что Ингорь Рюрикович жив-здоров, стали тискать малыша, передавая с рук на руки. Совсем князя избалуют.

Новенького распознали быстро. Тут уж доля внимания и мне перепала, спасителю дитяти.

Я почему-то думал, что Олег вспомнит обо мне не сразу, но оказалось, что тут все делается быстро, без волокиты.

Князь отдал приказ Рогволту – бритоголовый был его воеводой, и тот поманил меня за собой. Мы зашли в гридницу, всю обстановку которой составляли лавки вдоль стен да длинные столы – в будущем их принято называть монастырскими.

– Ну что, Ингорь Волхв? – усмехнулся Рогволт. – Послужишь князю?

– Я готов, – сказал я, холодея. – А тебе, я вижу, это не по нраву?

Бритоголовый насупился.

– Я тебя не знаю, Ингорь, – проворчал он, – а вот с Олегом я чуть ли не с малых лет. Все видел, все помню. Вечно Олегу кто-нибудь мешает, кто-нибудь да встанет на пути…

– Рогволт, – сказал я серьезно, – я пришел издалека не для того, чтобы мешать князю, а для иного. Больше всего на свете я хочу помочь князю – и делом, и волшбой. Олег – самый подходящий человек для того, чтобы собрать все земли окрест в могучую державу, которую станут бояться даже арабы и ромеи. Я хочу жить в стране, где проложены хорошие дороги, где купцы торгуют без обману и опасу, где лихих людей гоняют и можно будет гулять по городу даже ночью, не боясь, что тебя ограбят или зарежут. И я хочу, чтобы такой страной стала Гардарика, а по нашему – Русь!

По-моему, воеводу мои слова впечатлили.

– А почему – Русь?

– Ну а как? – удивился я. – У хазар – Хазария, у франков – Франкия. А мы же русы? Стало быть, и жить нам на Руси.

– Боюсь, что веси с чудью такое не понравится.

– А мы их и спрашивать не будем! – улыбнулся я.

Рогволт расхохотался и хлопнул меня по плечу:

– А ты мне нравишься, Волхв!

Подойдя к окну, он высунулся во двор и прокричал чисто сержантским голосом:

– Воист! Рулав! Карл! Линду! Тойво! Ивар! Лют! Идан! Ратша! Фолар! Ко мне!

Послышался топот, и вскоре в гридницу явились молодые воины – ровно десять. В Европе таких, как они, именовали пажами, нурманны звали их дренгами, а на Руси – отроками.

Это был низший разряд княжеской дружины, комплектовавшийся из сыновей самого князя, боярских детей и отпрысков гридней, то есть старших воинов. Так сказать, «дедов», ветеранов боевых действий.

Каста. В принципе, это было разумно – формировать дружину из своих, у которых армейщина в крови, но тогда и выбора нет. А ведь за пределами узкого круга боярства и всяческого княжья полно народу с талантами бойцов. И что? А ничего.

Посторонним вход в дружину был запрещен, а если кого и брали со стороны, как меня, к примеру, то такую милость надо было заслужить. Не знаю уж, добился ли я расположения Олега или это продолжалась проверка.

Во всяком случае, я не рядился пока с князем, не договаривался, то есть и торжественного приема тоже не наблюдалось.

Ладно, подумал я, проверяйте. Но сначала проверю я.

– Князь решил, что вы достаточно были в услужении, и велел собрать из вас десяток, – торжественно провозгласил Рогволт. – А вот ваш десятник – Ингорь Волхв!

Отроки оживились – наконец-то их из мальчиков перевели в мужи! Кончились окрики, подзатыльники и зычные команды подать то, принести это. Все, служба пошла!

Воевода обернулся ко мне и сказал:

– Они твои, Ингорь.

Когда круглоголовый покинул гридницу, мне показалось, что стало светлее – здоровенный воевода занимал слишком много места. Я оглядел свой десяток и усмехнулся.

Молодые совсем. Салабоны. Ничего… Вы у меня живо станете отличниками боевой и политической подготовки.

– Меня вам представили, – начал я, – а с вами я постепенно познакомлюсь. Служить мы начнем здесь и сейчас. Служба ваша уже пошла. Сначала запомните, что я от вас требую. Мне не нужно, чтобы вы прислуживали мне за столом, с миской и кружкой я как-нибудь и сам справлюсь. Я хочу, чтобы вы поняли: мой приказ – это закон! Скажу: упади – падай! Скажу: стой! Замри и не двигайся. Ясно?

– Да… Ага… Ясно… – загудели отроки.

– Я буду вас учить так, как учили меня в самой сильной дружине на этом свете. Если вы не сдадитесь и не струсите, то через год или даже раньше станете лучшим десятком в дружине князевой.

Отроки переглянулись, улыбаясь – весело, с надеждой или малость растерянно.

– Отвечать надо четко и по уставу. Если я спрашиваю, то вы мне отвечаете: «Так точно!» Ясно?

– Да! – разнеслось по гриднице. – Ну да… Ага!

И лишь один парень, жилистый, черноволосый, смуглый, но с ясными голубыми глазами, отчеканил: «Так точно!»

– Твое имя? – обратился я к нему.

– Ивар, сын Гостилы!

– Вот до Ивара дошло, – сказал я. – Повторяю. Если я спрашиваю, вы отвечаете: «Так точно!» Понятно?

– Так точно! – гаркнули все хором.

– Уже лучше. Далее. Если я отдаю приказ, вы отвечаете: «Есть!» Займемся строем…

Расставив всех по росту, я заставил всех рассчитаться на «первый-второй» и даже погордился немного. Бравые ребята!

Молодь, конечно, но это пройдет с возрастом.

– А теперь проверим, – сказал я, – из чего вы сделаны.

Объяснив им еще немного уставных фраз, я скомандовал: «За мной, бегом – марш!»

И выбежал из гридницы. По Городищу я бежал трусцой, отроки поспевали за мной следом.

Навстречу попался Рогволт. Расплывшись от уха до уха, он крикнул:

– В догонялки играешь с молодью?

– Хочу посмотреть, кого ты мне подсунул, – ответил я, – и выйдут ли из них воины!

Заметив, что один из отроков остановился, я скомандовал десятку:

– Стой! – и жестко спросил застыдившегося «игруна»: – Имя?

– Карл, – буркнул тот.

– Ты нарушил мой приказ!

– А чего я тут бегать буду?

Я сдержался.

– Если бы мы были на войне, я приказал бы тебя расстрелять… из луков. Но пока у нас учения. Поэтому – вон из десятка! Такие бойцы мне на хрен не нужны. Отря-ад! За мной, бегом – марш!

И мы побежали дальше. Не знаю уж, что там обо мне думали отроки, а сам я вдруг ощутил прилив холодной решимости. Я обязательно сделаю из этих салаг настоящих бойцов! Опыт есть.

А уж какие мы кроссы бегали!

Перебежав наплавной мост, моя девятка устремилась в лес, куда ее уводил командир, то есть я. Парнишки они были крепкие, но в кроссе главное не сила, а выносливость. Вот и поглядим, сколько вы вынесете.

От Городища до Новгорода было километра три. Добежав до Копани, я повернул обратно. Ага, выдохлись мои добры молодцы!

Распаренные, злые, дыхалка сбита.

– Не отставать!

Добежав до городищенских ворот, я походил, отпыхиваясь, и стал поджидать мое растянувшееся войско. Они еле плелись, а если и бежали, то спотыкаясь.

– Вы куда бегали-то? – поинтересовался Рогволт, появляясь в воротах.

– К Новгороду, – ответил я. – И обратно.

– По тебе не скажешь, что ты бегал…

Я усмехнулся и ответил, когда подошли первые отроки, мокрые и красные:

– Это не колдовство, Рогволт, а закалка. – Заметив, как переглянулись тяжело дышавшие бойцы, я спросил воеводу: – А где нам расположиться на ночь?

– Пойдем покажу.

Воевода провел меня в простенькую избу, примкнувшую к крепостной стене за приземистой конюшней.

– Место, конечно, не лучшее, – хмыкнул он, – но пока что их место – здесь. А дальше видно будет.

– Понятно, – сказал я, – разглядывая чистые бревенчатые стены и большую каменную печь в углу. Спят тут на лавках и на полу, но это ничего – сделаем второй ярус. А вот печка…

Топилась эта каменка по-черному. То есть дым сначала наполнял избу, оставляя повсюду жирную сажу, и лишь потом уходил вон в то отверстие в крыше. Называется – дымогон.

Видно было, что печка-то сложена, но не протоплена ни разу.

– Понятно, – повторил я. – Займемся. Кстати, Рогволт, можно тебя спросить?

– За спрос денег не беру, – ухмыльнулся воевода.

– Ты отчего стрижен-то?

– А-а! – скривился Рогволт. – Проиграл князю! Ну, поднимай своих тюленей!

Я улыбнулся – десяток мой, вернее, девятка, и впрямь напоминали лежбище.

Отлежавшись, отроки приплелись в избу, и я мигом организовал из них стройбат – одни тащили старые лавки и сломанные столбы, а другие волокли камень-плитнячок.

Поручив бойцам приделать второй ярус лавок вдоль пары стен, я занялся более квалифицированным трудом – замесил глиняный раствор и стал выкладывать дымовую трубу.

Выложив с метр, остановил работу – пускай камень усядется, а завтра можно и продолжить.

Паче чаяния, отроки мои справились с плотницким заданием – укрепили столбики, прибили лавки. Я потрогал – держится.

– Теперь надо вот сюда и сюда ступеньки присобачить. Ивар, Ратша и ты, Рулав. Займитесь.

– Есть! – дружно ответила троица и бросилась выполнять приказ.

– Линду!

– Я!

– Ты у нас кто? В смысле, какого племени?

– Из весинов мы.

– Понятно. На сегодня я тебя назначаю старшим по кухне. Возьмешь Идана в помощь, и сходите, куда тут, купите чего поесть. Вот, держи.

Линду бережно принял от меня три дирхема.

– Разрешите идти?

– Ступайте.

Вздохнув, я и сам решил прогуляться до города. Недолго ждать осталось до урочного времени. Загляну на поляну с идолом и пойду к Детинцу. Что-то меня на гостиный двор потянуло…

* * *

На поляну я вышел без пятнадцати семь. Прождал полчаса, плюнул и направил стопы к Бажене.

Глава 8,

в которой мой десяток отправляется в поход

Вторая ночь в этом мире и времени мне понравилась еще больше, чем первая. Бажену я встретил в Детинце, она обрадовалась мне и отвела к себе домой.

Оставалось лишь благословлять нынешние порядки, еще не извращенные лицемерием. Вы только не подумайте чего лишнего, товарищи посторонние, я нисколько не против христианства.

Наоборот, «возлюбить ближнего» – это величайшая идея всех времен и народов. Я против изуверов, против тех, кто использует веру в корыстных целях.

Вы почитайте Ветхий и Новый заветы – сколько там всего намешано, сколько наслоений собрано! В Библии нет стройности и гармонии, потому как некому было редактировать Священное Писание. Вот и громоздятся парадоксы, вроде Троицы, непорочного зачатия и тому подобного. А в итоге – «Верую, ибо абсурдно!».

Да дело даже не в этом. Просто нельзя давать волю духовенству, не важно, какой религии. Иначе не обойтись без инквизиции, массовых психозов и мракобесия.

Но я отвлекся. Бажена жила за стенами Детинца, примерно в том месте, где в будущем протянется улица Прусская.

У нее был маленький домик, окруженный высоким частоколом, так что постройка больше напоминала форт. Девушка жила с малолетней сестрой Радой – обе осиротели года два назад, когда их отец не вернулся из холодной Биармии, где промышлял скупкой мехов.

Известная ситуация. Дикий Север.

Я накупил гостинцев, и мы поужинали. Потом я с Баженой занимался любовью, а Рада пялилась на нас с теплой печи – тут детям не закрывают глаза на голых дядей с тётями.

Мне, признаться, было немного не по себе, тем более что Раде уже четырнадцать зим стукнуло, и груди ее выдавались под рубахой весьма заметно, но Бажена не обращала на такие житейские пустяки ровно никакого внимания. И я привык.

А потом мы просто валялись на кровати и болтали обо всем. Заснули рано, но и встали на рассвете, повторив вчерашнее в обратном порядке – сначала занялись любовью, а потом поели.

И я отправился в Городище. Вернее, меня подвезли – ушкуй, груженный золой, высадил на пристани.

Отроки уже встали и шлялись по дружинной избе.

– Стройся!

Бойцы не сразу, но построились.

– Разрешите доложить? – выступил Воист.

– Докладывай.

– А нам новенького прислали!

– Кто? Рогволт?

– А… Так точно!

Из-за спин отроков вышел здоровенный верзила, поперек себя шире – золотистые кудри, синие глаза. Богатырь!

– Представься.

Богатырь потоптался и прогудел:

– Мал меня зовут.

– Твое имя тебе подходит, – улыбнулся я. – Стать в строй. На сегодня я освобождаю вас от бега, но учтите – завтра с утра побежите опять. Если б зайцы бегали, как вы, их бы давно переловили. А если б так носились волки, то они бы с голоду попередохли, не сумев никого поймать на обед. Сегодня будем смотреть, как вы с луком упражняетесь, с копьем, с мечом, с секирой. Нале-во! Шагом… марш!

И потопали мы на стрельбище. Да, да, самое настоящее стрельбище, где упражнялись лучники. Лучшим стрелком оказался Лют – ни разу не промахнулся. А вот с копьями и топорами отроки обращались куда лучше меня. Меня утешало то, что разобрать и собрать «Калашников» они бы точно не смогли…

* * *

И потянулась моя служба. Князь со своими то на охоте пропадал, то в Ладогу наведывался, то водь белоглазую шугал, а я гонял отроков.

Кузнец здешний отлил да отковал мне что-то похожее на «блины» от штанги, сделал и гриф. И стали мои задохлики мышцы себе накачивать.

Кожаный мешок с житом повесили, чтобы отрабатывать удар.

Я свой десяток только самбо учил да карате, вернее, тому миксту из восточных единоборств, что нам на заставе старшина Бехоев показывал. Мы, говорит, погранцы, а не спортсмены. Нам главное – нарушителя скрутить, а «ки-а!» пущай Джеки Чан вопит…

Человек я контактный, так что пристроил к своим отрокам нужных людей. Бой на мечах преподавал Вуефаст Беззубый, старый рубака. Как с луком обращаться, показывал Булан, чистокровный хазарин. В его луке тетивой служила «косичка», свитая из оленьих жил. Растянуть такой до упора мог один Мал, зато выпущенная стрела пробивала человека навылет.

«Тренером по гребле» выступил седой Доман, бывший кормщиком у самого Рюрика.

Такая вот была учебка.

Первую неделю я еще наведывался на злополучную поляну, а потом бросил это дело. Не ближний свет – топать в такую даль, а чего ради?

Не то чтобы я смирился со своим уделом – просто свыкся. Да и что я такого забыл в будущем? Интернет? Вот уже месяц не заходил ни на один сайт, и жив до сих пор!

Жаль, конечно, что друзья остались там, но некому пенять.

Нет, в самом деле! Кому-то может показаться, что я бодрюсь и притворяюсь, но мне по-настоящему нравится это время, эти люди, этот мир. Говорят, что он жесток. А когда было иначе?

По крайней мере, здешняя безжалостность честная и нелицемерная, здесь пока нет и следа той подлости и гнуси, которой пропитана «реал политик» в моем родимом будущем.

А иногда мои современники – те, что остались в XXI столетии, – принимают за жестокость здешнюю наивность или трезвый расчет. Вот, дескать, викинги, когда на деревню прибрежную нападали, не только монахов грабили в тамошней обители, но даже детей вырезали! Так ведь нужно логику понимать местную, а не своей пользоваться!

Вся та достоевщина, которой набиты наши головы, весь этот лепет о слезе ребенка – такая чушь! Да ребенку поплакать – что пописать!

А викинги не потому детишек резали, что кровожадными были. Они рассуждали просто: если вырастет мальчик, он станет воином и отомстит нам. Если вырастет девочка, она станет матерью и родит будущего воина. Так лучше сразу пресечь грядущую опасность! Вот и все.

Вообще, я поражаюсь нынешнему времени. Здесь потрясающая наивность сочетается с мелочным расчетом. И это неспроста.

Жизнь здесь трудная, а надеяться нужно только на себя да на родичей. Вот я однажды, сидя на приеме в поликлинике, слушал разговор двух пожилых дам, сурово осуждавших девушку, избравшую бездетную стезю «чайлд-фри». «Да как она могла! Ай-яй-яй! Да как же без детей, да сюси-пуси!»

Я не выдержал и вмешался. Спросил: «А вы можете ответить, зачем вам дети?» Они были ошарашены – это, мол, все знают! Ну так ответьте, говорю. А дамы все свое гнут: дети – это счастье, дети – то, дети – сё… Я говорю: «Дети – это бессонные ночи, это утрата красоты и стройности, это каторга, на которую вы сами себя обрекаете на долгие годы, на всю жизнь. Так для чего это все? Для какой цели?»

Дамы не смогли тогда ответить, а вот местным все ясно: дети нужны, чтобы продолжался род. Но это всего лишь мелкая красивость, не более.

На деле же дети нужны для вполне реальных, житейских дел. Тут ребятня с пяти лет помогает родителям. И не так, как у нас, в будущем: «Ой, какая у мамы помощница растет! Сама тарелочку помыла!»

Нет, здесь детям поручается вполне себе ответственная работа – например, поле охранять от всяких ворон, зайцев и прочих халявщиков. И не дай бог выйдет потрава – накажут так, что неделю сесть не сможешь. Ведь урожай – это еда, а еда – это жизнь. Не исполнив свою работу, дитя ставит под угрозу само существование семьи и рода.

А знаете, почему в XXI часто хотят мальчика, а не девочку? Никто на этот вопрос тоже ответить не в состоянии, потому что это пережиток прошлого – того самого былого, которое ныне мое настоящее.

Вся разгадка в том, что здесь нет пенсий и содержать родителей в старости – это обязанность сына. Именно сына, поскольку дочь уходит в другой род, и от нее иная прибыль – вено. Или мунд. Или калым. Короче говоря, выкуп за невесту – компенсация родителям за то, что вырастили дочку, кормили ее и одевали.

А сына в отрочестве отдают в люди, тот учится ремеслу. Лет с двадцати работает помощником – кузнеца, скажем. Потом и собственной кузней обзаводится, обрастает клиентурой, появляется доход. Сын строит дом, а тут ему как раз и тридцатник исполняется. И он вводит в свое отдельное жилье молодую жену (девушек отдают замуж в шестнадцать, иначе им не успеть), появляются дети, а чуток погодя можно и родителям помочь.

Вот так. Все прочно, жестко, без сопливых эмоций.

Иначе не прожить.

Тут, кстати, никто не ограничивает тебя в браке – заводи хоть десять жен, если ты способен их содержать. Да и не только в браке…

Здесь нет любовниц, зато наложницы – обычное дело. То есть никто не скрывает «порочных связей» хотя бы потому, что они не считаются порочными, а вполне себе нормальными, освященными древними обычаями и законами.

Думаю, что Бажена тоже будет не прочь, если я принесу вено ее деду, ближайшему родственнику моей подруги. Дедуська немало о сестричках позаботился, так что выкуп – это только справедливо.

Но я пока не думал о женитьбе всерьез…

* * *

Прошел месяц, короткое лето незаметно переваливалось в осень. В зелени леса проявились первые следы желтизны, по ночам стало холодать.

Правда, в дружинной избе было тепло – и чисто. Я не только большую трубу вывел за кровлю, прямо в самый дымогон, но и потолок сложил из плах, законопатил как полагается. И дымоходу подпорка, и тепло лучше сохраняется.

Я даже вьюшку отковал, и дверку печную, поддувало сделал – кузнец местный, дед Чагод, дивился только. Зато теперь у меня печь как печь, тепло всю ночь хранит, дневальному лишь пару раз за ночь надо дровишек подбросить, чтобы с утра заново не растапливать.

Одно лишь меня расстраивало – окна. Малюсенькие, слюдой затянутые, они даже в ясный день не позволяли развеяться полумраку. Но это ничего – осенью я обязательно стекловаренную печь сложу, чтобы стекло варить. Я уже и песок сыскал подходящий, и золы накопил, и даже извести нажег.

Конечно, о стеклопакетах пока только мечтать можно. Я воспользуюсь так называемым «халявным методом» – это когда стеклодув с помощью железной трубки выдувает в несколько приемов сосуд цилиндрической формы – «халяву», а затем разрезает этот сосуд и выпрямляет в лист. Получается оконное стекло – не слишком ровное, с пузырьками, мутное, но свет пропустит, а уж раму я сколочу.

И почему – я? Мы! Десяток мой вкалывать тоже будет. А если я еще и свинца достану, то выплавлю стекло на венецианский манер – свинец прозрачности придает.

Вообще хорошо будет.

Вот так, в делах и заботах, и минуло лето.

Мои ребятки-зверятки возмужали, окрепли. Для них теперь кросс до Новгорода и обратно стал легкой прогулкой. Так и нагрузка возросла – каждый день я их гонял. Тяжести тягать, на турнике подтягиваться, по канату лазать. Стрелять из лука, метать копье, биться врукопашную или на тяжелых деревянных мечах.

Мал у меня схуднул, «подсох» – жир ушел, зато мускулы забугрились, как на Геракле. Его я тренировал отдельно – броски разучивал всякие, приемчики. Борец из него бы вышел – чемпион по всем статьям.

Довольствие от князя поступало не сказать что щедрое, так что я из собственных средств вложился в десяток. Старые свои шлемы мы обтянули тканью защитного цвета, а рубахи свои воинские, носимые поверх кольчуг, перекрасили. Вышел вполне приличный пятнистый камуфляж.

Старшие гридни смеялись поначалу. До тех пор хихикали, пока я не предложил им углядеть моих бойцов в лесу. Вот тут-то критики язычки свои и прикусили – десяток просто растворился в чаще, невидимым стал. А я еще и сажей заставил своих лица вымазать – полосками. И все! Не высмотреть бойцов!

Потом мы даже на круглые наши щиты чехлы надели и на ножны.

А в самом начале осени князь устроил нам жесткий экзамен.

Молоди в Городище хватало, не я один натаскивал отроков. Десятки Буяна, Фроутана, Добрилы, Истра, Алка тоже проходили «учебку» – по традиции, по обычаю. Что это значит?

А вот, ходили отроки за тем же Алком, светлым боярином, сопровождали его на охоту или в поездке как почетный эскорт, придавая его светлости значения. А тренировки когда, учеба?

А вот протрубят рога, бросит Олег клич – и пойдет войско в поход. Вот тогда и начнется учеба – настоящая! А все эти игрища с кроссами и штангами – ерунда и суета…

Вот такое было «мнение общественности». И князь не собирался лично решать, кто прав – я, или Алк, или Добрила.

Боги должны были решить, кому они покровительствуют больше, за кого заступятся и даруют удачу. А здесь это важно и очень серьезно.

Вон, Олег Вещий удачлив. Стало быть, боги на его стороне. И если какой боец примкнет к дружине князевой, то милость богов и его коснется. И тогда минует бойца стрела каленая, а вот добыча знатная выйдет!

Но я отвлекся.

Короче говоря, случилось вот что – хазары объявились в наших краях. Двадцать с лишним всадников видели к востоку от Новгорода. Я так понимаю, что это были разведчики.

Видать, у кагана или у правителя-бека[6] позднее зажигание сработало – Рюрик-то все ближе выходил к тем границам, которые хазары нарисовали каганату, вот в Итиле[7] и забеспокоились.

Были уже сообщения, что конники хазарские у Мурома крутились и даже к Суздалю наведывались. Теперь, значит, к самому сердцу русских земель подобрались. Ла-адно…

Приказ Олега был суров и четок: найти и уничтожить!

При этом старшая дружина оставалась на месте, в Городище.

Поиском и истреблением хазарских лазутчиков должна была заняться дружина молодшая, в том числе и мой десяток.

* * *

Рано утром дневальный подбросил дров в печь и гаркнул:

– Десяток, подъем!

Отроки мои подскочили и бросились одеваться. Белье, портки, рубахи, стеганки-поддоспешники… Быстро накрутить портянки, обуть мягкие сапожки, больше всего на индейские мокасины похожие… Кольчуги вздеть, сверху рубахи камуфляжные… Подшлемник, шлем, меч или секиру, луки, стрелы…

Копья мы брать не стали, в лесу они будут только мешать.

– По коням!

Алк с Фроутаном степенно беседовали на крыльце терема княжеского, а их отроки слонялись по двору, когда мои проскакали мимо. Я обернулся, сидя в седле. Ага, забегали! Догоняйте!

Глава 9,

в которой проливается первая кровь

В последний раз хазар видели возле деревни Верхоталье. Туда мы и порысили.

Деревня была как деревня. Ни улиц, ни переулков – все дома скучены, словно буренки сбились вместе при виде волчьей стаи – и отгородились от опасного леса высоким частоколом.

А это вам не забор какой – бревна чуть ли не в обхват зарывали в землю на треть длины, да сплачивали так тесно, что и жучок-паучок не протиснется. Ворота и вовсе монументальные, такие только тараном вышибешь.

А вокруг поля, огороды, пастбища…

Пастораль и буколика.

– Староста где? – окликнул я пастушонка.

Тот от испуга и слова не смог вымолвить, руку только и вытянул, указывая на мужика в мохнатой безрукавке, энергично ковылявшего навстречу.

– Здрав буди, – с достоинством поклонился мужик.

– И тебе поздорову. Тут намедни хазары заявлялись, не скажешь ли, куда они следовали?

Староста серьезно покивал.

– Охотник наш, Пелко, по следам прошел козарским. На север они направлялись. Вон, где дальнее пастбище – там еще дуб горелый, – вон, где они прошли. А далее там Парные болота, две топи, справа и слева от тропы, по ней только на север и пройдешь.

– Ясно. А точно хазары были?

– Точно! – твердо сказал староста. – Морды у них плоские, глазки узкие, все в кольчугах до колен, а сверху – халаты запашные. И лошадки чисто степные – коротконогие и мохнатые.

– Ну, спасибо! А не дашь ли нам человека годного, чтоб лошадей наших к вам отвел? Долго в лесу не поскачешь…

– Это верно, – согласился мужик. – Да вот, Хотена возьмите! Его лошади любят и слушаются. Пойдешь, Хотен?

Пастушок истово закивал – какой же мальчишка откажется поучаствовать в настоящей боевой операции?

– Отлично! А за корм мы расплатимся.

Староста укоризненно покачал головой:

– Да какая уж там плата! Вы ворога преследуете, а мы с вас брать будем? Не беспокойся, господине, накормим ваших лошадок! Скачите и не переживайте.

И мы поскакали.

До самых болот неслись галопом, а после сбавили ход. Парные болота покрывала худосочная растительность, кустарник да хилые елочки.

– Линду! Ты у нас главный следопыт, езжай впереди.

– Есть!

– Фолар и Тойво – прикрывать.

– Есть!

Оба, и Фолар, и Тойво, были чистокровными северянами, но с луками обращались не хуже степняков. Да и оружие у них было хазарское – луки из кости и рога сделаны, на рыбьем клею. Откуда ж в степи дерево взять?

Смотришь иногда, как тот же Фолар тетиву оттягивает, и ждешь – лопнет ведь! Как такая жилка удерживает тугость страшную и не рвется? Метче Фолара только Лют стреляет…

В это время Линду обернулся, вытянул руку, четыре раза сжав и разжав пятерню, – двадцать всадников проехало.

За болотами лес вставал стеной. Хазары, наверное, проклинали эту страну, лишенную простора степей. Сплошной лес, да болота, да реки, да скалы. Как тут жить? Как табуны пасти?

Узкая лесная дорога вскоре закончилась тупиком. Было видно, как конники ломились через кусты, пока не выбрались на подобие длинной и узкой поляны, чуть дальше раскрывшейся мелким оврагом, выходящим к речушке.

– Они пошли вверх по течению, командир! – доложил Линду.

Я кивнул, заметив, что весин возбужден и увлечен.

Проехав добрую версту, мы вновь углубились в лес – там, где бережок искромсали конские копыта.

– Они двинулись на восток!

– Линду, – негромко сказал я, – ты ничего не замечаешь?

Я, конечно, не Чингачгук, но следы читать обучен – мы эту науку еще с дедом проходили да со старым охотником, Елизаром Терентьевичем. Граница, можно сказать, отточила мои умения.

Весин встрепенулся, заоглядывался обеспокоенно и чуть было не застонал.

– Ну конечно! – горько признал он. – Лошади без седоков пошли!

– С чего ты взял? – удивился Мал.

– Следы стали не такими глубокими, а шаг размашистей. Лошади налегке идут!

Мы вернулись по ручью и вскоре заметили то, что пропустили в горячке, – на одном из поваленных стволов кора была содрана, чуть повыше – ветка треснула. Видать, цеплялся хазарин, оскользнувшись.

Линду нырнул в заросли и вскоре вернулся.

– Следы! – выдохнул он. – Много!

Я кивнул и подозвал Хотена. Тот подъехал на худой своей лошаденке – без седла, а узду заменял кожаный ремешок. Коняка его жевала задумчиво.

– Все, Хотен, – сказал я, – начинается твоя служба. Уводи наших животин. Расседлай, протри хорошенько каждую, напои и корму задай. А это тебе за труды.

И протянул мальчишке полдирхема. У того глаза стали по пять копеек (в России 2016 года надо говорить – «по пять рублей»).

– За мной, – скомандовал я.

И пошел вперед. В этом времени военачальники не отучены пока от вредной привычки – самим водить свое войско.

Круглый щит на ремне (сколоченный из досок и оббитый вощеной кожей) я повесил за спину – самое ему место в походе, поэтому ножны на перевязи сместил на левый бок.

Следы просматривались неплохо.

– Линду, как думаешь, сколько хазар осталось с конями?

Весин задумался.

– Человек пять, командир. У них тут голов тридцать вместе с вьючными и запасными.

– Пожалуй, ты прав… Ладно, с этими коневодами потом разберемся.

Шагов через сотню мы неожиданно вышли на длинную просеку – пеньки торчали в широкой полосе, тянувшейся чуть ли не полверсты. И вскинул руку, подавая сигнал остановиться, – к нам приближался всадник на мохноногой лошади. Грива у нее чуть ли не до травы доставала.

Всадник был вылитый степняк – в круглом шлеме-наплешнике, в халате, из-под которого выглядывала кольчуга, к седлу приторочен саадак, объединявший колчан и чехол для лука. Одной рукой хазарин держал поводья, другую опустил на рукоятку кривого меча, прабабушки сабли.

С длинными черными усами, с козлиной бороденкой, он зыркал во все стороны, не зная, за каким деревом прячутся коварные русы.

– Тойво, готовь тупую стрелу.

– Есть…

Мы стояли в подлеске и не двигались. Конечно, в разведку кого попало не пошлют, но хазары выросли в степи, а мы – лесные жители.

– Стреляешь в шею с двадцати шагов. Только в горло не попади, он мне нужен живым.

– Есть!

Подпускать хазарина ближе не стоило – не увидит, так учует. Свистнула тупая стрела, без наконечника – такими охотники снимают куниц, чтобы не попортить шкурку.

На хазарском шлеме торчал плюмаж из конского волоса и свисала кольчужная сетка, закрывая затылок и боковые части шеи.

Всадник как раз отвернул голову, и древко ударило ниже челюсти. Хазарин откинул голову, теряя сознание, да и завалился на бок. Конь захрапел, когда я выскочил из лесу, но ссориться со мной не стал – позволил ухватить за повод. Отроки рывком сняли всадника.

– Смотрите! – шепнул Воист. – Что это? Это же…

На узде хазарского коня висели недавние трофеи – свежие скальпы. Один из них был цвета соломы, с еще не расплетшейся косой.

– Девку сгубил, сволочь, – выцедил Фолар.

Воист с Малом живо сняли с хазарина халат, стянули кольчугу. Оружие они изъяли еще раньше. И привязали пленного к дереву.

Хазарин как раз в себя пришел.

– Идан, ты, говорят, по-хазарски умеешь?

Рыжий Идан гордо кивнул:

– Ходили мы с караваном в Итиль.

– Тогда я буду спрашивать, а ты – переводить этому говнюку.

Говнюк раскрыл узковатые глаза и выругался.

– Как звать?

Идан перевел, но хазарин презрительно молчал. А, так ты у нас в высшую расу решил поиграть? Ла-адно…

Отломав ветку, я стал выстругивать палочку, тоненькую, как зубочистка.

– Объясни этому, что эту деревянную иглу я загоню ему под ноготь, – сказал я прохладным голосом. – Потом выстругаю вторую, и еще, чтобы хватило на все пальцы. А если ему будет мало, тогда мы эти пальцы сожжем – по очереди, на медленном огне…

Пока Идан переводил, я все подготовил для фокуса. Мои парни уже видели его, а вот для хазарина это будет сюрпризом.

Вынув из кармана обычный спичечный коробок, я чиркнул спичкой – и быстро поднес ее к лицу пленника.

Спичка вспыхнула прямо у того под носом, и хазарин взвыл тонким голосом, залопотал, делая короткие паузы лишь для того, чтобы вдохнуть воздуху. Идан переводил:

– Его зовут Хишам. Он проверял подходы к тому месту, где хазары держат лошадей. Там еще трое. А всего их двадцать и один. Двадцать славных воинов из «белых хазар» и победоносный тархан Каридах. Хишам говорит, что это Каридах привел их сюда. Каридах послан самим беком Вениамином. Бек передал Каридаху слово Большого кагана-ябгу из рода Кабана… Каган велел дойти до града у озера, где живет воевода урусов Хельгу. Хельгу пестует Угыра, сына великого коназа урусов, который почил две зимы тому назад. Угыр должен умереть первым, Хельгу – вторым…

Я задумался, но ненадолго.

– Нам повезло, – сказал я. – Эти придурки перепутали крепости. Вместо того, чтобы проникнуть в Городище, они поперлись в Ладогу – та ведь тоже у озера! Ладно, выдвигаемся.

– А с этим что делать? – осведомился Мал.

– Убить.

Отрок тут же всадил нож в шею хазарину, прямо в середку синяка, оставленного стрелой.

И тут я вспомнил про отчетность. Одолжив у Мала его нож, я схватил убиенного Хишама за патлы и надрезал круг на его черепе. Поднатужился, уперся ногой в живот хазарину и снял скальп. Тот отделился с неприятным чпоканьем.

– Предъявим князю!

– Правильно! – решил Мал. – Так это что же получается, командир? Угыр… Они что, за Игорем пришли?!

– Дошло до Мала! – хихикнул Воист.

– А до Игоря не дойдут, – отрезал я. – За мной!

Глава 10,

в которой я вызываю на дуэль

Одолев просеку, мы двинулись скрадом – следы были совсем свежими. Похоже, что хазары сильно притомились топать пешком. Кавалеристы мне вообще сильно напоминают будущих водителей, которым лень сходить в магазин – и они туда ездят.

Сам читал про ковбоя, который, вместо того чтобы перевести лошадь через улицу в конюшню, сделал это верхом.

А то как же – целых десять шагов! Вот так и здесь.

Правда, моего добродушия у десятка не осталось – отроки были очень злы на хазар, а блондинистый скальп и вовсе довел их до белого каления.

– Вот вы и узнали, что такое враги, – сказал я. – А теперь вспомните, что я вам говорил по этому поводу.

– Если враг не сдается, его уничтожают, – процитировал Воист.

– Правильно. Перебьем всех, кроме Каридаха. Притащим этого тархана-таракана князю, пусть лично передаст приказ ихнего кагана. Так, а теперь всем – молчок. Общаемся только жестами. Вперед!

Шли мы часа два. Следы были четкие – то отпечаток сапога, то волокна верблюжьей шерсти от халата, оставшиеся на сосновом стволе. А потом потянуло дымком.

Рассмотрев проблеск огня далеко впереди, мелькнувший между деревьями, я мягко отшагнул – и нос к носу столкнулся с хазарином.

Это был уже немолодой человек в шлеме византийской работы и в длинном кожаном панцире, обшитом кругляшами, нарезанными из конских копыт. Руку он держал на мече – прямом клинке с односторонней заточкой.

Все это я разглядел в мельчайшую долю мгновения и отпрянул.

Я тупо не поспевал выхватить меч, а вот клинок степняка уже почти покинул ножны. В этот момент стрела вошла хазарину в грудь, отбрасывая его на толстый слой лежалой хвои.

– Х-ха! – выдохнул «живой труп».

– Тамьян! – позвали из леса.

– Ага! – невнятно откликнулся я, на пальцах показывая отрокам: ты туда, а ты сюда.

Из-за деревьев показались двое хазар. Они несли по охапке сучьев каждый, глядели на них и в унисон качали головами – на их родине дерево было большой ценностью, а здесь оно валяется под ногами.

Того искателя хвороста, что шел слева, снял Тойво. Правого убил я – сделал выпад и вогнал острие меча в горло хазарину.

В этом времени римская метода – колоть мечом – была не в чести. Мечом рубили, и частенько кончик клинка был туповат. А вот у меня – остёр. Я ведь на шпагах учился фехтовать, а саблей занялся только в старших классах.

Вот я пишу это и совершенно не испытываю сильных эмоций по убитым. Не ужасаюсь, наоборот – чувствую удовлетворение.

Было у нас двадцать врагов плюс один тархан-таракан, а стало их всего-то восемнадцать. Теми тремя коневодами мы займемся на обратном пути, а пока где-то тут, в прямой досягаемости наших мечей и луков, числится пятнадцать особей, приговоренных князем Олегом к смерти. Приговор приводится в исполнение.

Неожиданно послышалось дикое ржание, перешедшее в визг. И тишина.

Раздались громкие голоса, хряск топора, и через минуту я увидел парочку хазар, тащивших на перекладине заднюю ногу коня. Видать, несколько животин они прихватили с собой в качестве живых консервов.

Тоже верно. Полноценное питание…

Я сделал знак, и две стрелы прикончили мясников. И тут закричал третий. По всей видимости, призывая к оружию.

Среди деревьев замелькали хазары, они на ходу вытаскивали мечи или топорики на длинных рукоятках.

– Мечи к бою! – рявкнул я. – Щиты сбить! Тойво, Лют, не ждите! Стреляйте!

Три или четыре стрелы мои лучники успели-таки выпустить, и те не пропали зря, ранив или убив хазар. Но десяток орущих кочевников навалились-таки на отроков, и пошла веселуха.

Загрохотали щиты, отбивая удары, залязгали мечи. Самый прыткий хазарин, увернувшись от секиры Мала, скакнул ко мне, замахиваясь топориком. Я выставил щит ребром, принимая удар, и пырнул вражину мечом в бедро.

Меч погрузился в живую плоть на глубину ладони – кровь хлынула, как вода из крана, только была она красной и тягучей. Хазарин заорал, падая на одно колено, а я тут же упал на оба своих и ударил противника мечом в пах, под задравшуюся кольчугу. Степняк содрогнулся, но я не досмотрел чужую смерть – выдернув меч, вскочил, едва поспевая вскинуть щит.

Страшный удар топора почти развалил его – мою руку спас бронзовый умбон, торчавший посередине щита. Стряхнув щит, я выхватил левой рукой нож и полоснул по секироносцу.

Тот как раз замахивался, и движение вышло смазанным – хазарин прянул в сторону, так что широкое лезвие топора просвистело сбоку.

Всем хороша секира, а как она крушит щиты и кости! Вот только инерция у нее порядочная – просто так не остановишь, как тот лом, против которого якобы нет приема. Короче, мгновения мне хватило, чтобы вонзить меч хазарину под мышку. Ему это очень не понравилось, и он умер от огорчения.

Резко оглянувшись, я увидел, что стремительно начавшийся бой столь же быстро заканчивается.

На Мала наседало двое, отрок отбивался секирой, и похоже, для него проблем с инерцией не существовало. А вот раненый Воист, с безжизненно повисшей рукой упал, и его противник, здоровенный хазарин, уже взмахнул мечом. Лезвие блеснуло на солнце, а в следующую секунду прогремел выстрел.

Я даже не сразу понял, что сжимаю в руке пистолет. Когда я успел его вытащить? На рефлексе выхватил.

Хазарин, как стоял со вздетым мечом, так и рухнул, чуть не придавив своей тушей отползавшего Воиста.

Я, конечно, тут же спрятал пистолет – негоже простым смертным знать маленькие тайны магии.

Тяжело дыша, поднял отброшенный мною меч и тщательно вытер лезвие о хазарский халат, чтобы не заржавело.

Отроки сбились в кучу, озираясь и будто не веря, что это они, своими руками, покрошили столько вражья. Трое хазар стояли на коленях, воздевая руки – сдаемся, мол!

– Спроси, кто из них Каридах, – велел я.

Все трое были в богатых халатах, в шлемах с золотой инкрустацией – явно не рядовые воины. Каридахом оказался маленький, щуплый человечек – «полтора метра с кепкой».

– Этого оставить, остальных в расход.

Прогудели тетивы, и хазары пополнили список «груза 200».

– Возвращаемся, – устало сказал я.

* * *

Обратно мы двинулись не сразу. Сначала перевязали Воиста и еще троих из наших, раненных легко. Собрали целые тюки броней и оружия, а напоследок сняли скальпы.

Эти страшненькие «вещдоки» мы упаковали в отдельный узелок.

Думаете, все? Связали тархана и потопали с победой? Не-ет…

Перед уходом мы основательно подкрепились жареной кониной, сдобренной травами – пропадать, что ли, хазарской кулинарии?

Лепешки, правда, зачерствели, но нам они показались свежайшими.

И лишь потом мы направились домой. На полдороги у моего десятка была забавная встреча – по ручью, гикая и свистя, проскакали отряды Алка и Фроутана, гнавшие целый табун оседланных хазарских лошадей.

Очень гордые, отроки кричали и хвастались, как они победили страшных хазар. Аж троих.

– Догоним? – воскликнул Мал.

– Зачем? – усмехнулся я. – Пускай себе тешатся.

Отрок помялся, посопел и показал мне пулю. Наверное, пока я ел, он ее тайком вырезал у громилы-хазарина.

– Можно, я твою стрелу себе оставлю? – сказал он просительно. – Гюрята говорит, это сильный оберег!

– Оставь, – улыбнулся я.

– Ой, спасибо!

И мы не торопясь потопали к Верхоталью. Каждый из нас тащил на себе вьюк с трофеями, я тоже, а Мал еще и тархана вел на веревке, как на поводке.

Солнце клонилось к закату, когда мы дошли до деревни. Первым нас встречал Хотен – выскочил, заметался, замахал руками, забежал обратно, и тут уж все валом повалили – мужики, бабы, дети малые.

Оханья было, восторгов… И угостили нас как следует, и гостинцев надавали, а уж лошадей до того «отхолили», что животины, как атласные, переливались.

Оседлали мы своих коняшек и до Городища поскакали. Добрались уже затемно, но у терема княжеского горели большие костры, и было людно. На крыльце стоял Олег Вещий – без броней, в богато расшитой рубахе и шароварах из синего шелку, заправленных в красные сапожки из сафьяна, с тисненым узором и серебряными накладками.

В стороне смирно паслись «конфискованные» лошадки хазар, а перед крыльцом распинался Фроутан Грек.

– …Козары дрались, как звери, врать не буду, – повествовал он, – но мои все ж таки сломили их! И вот всех их коней привели. Табун целый!

Я порадовался, что не опоздал. Видимо, князь совсем недавно прибыл. Свет костра неплохо озарял его длинное скуластое лицо, и выражения удовольствия на нем не проступало.

Небрежно раздвинув гордых отроков Фроутана, я вышел на свет.

– Здрав будь, княже, – слегка поклонился я. – Исполнили мы твой приказ.

– Да? – хмуро сказал Олег. – А вот Фроутан уже и табунок подогнал…

– Княже, – улыбнулся я, – хазарский табун охраняли трое сторожей. Если вдвадцатером отбить лошадей у троих – это подвиг, то тут собрались настоящие герои! Докладываю, князь. Хазар на нашу землю явилось два десятка, а командовал ими тархан Каридах. Это были не просто разведчики, как я думал поначалу. Мы поймали одного из степняков и допросили по-свойски. Оказалось, что у хазар был приказ самого кагана – найти и убить Игоря Рюриковича! Вторым должен был умереть ты, князь.

Дружина зароптала, донеслись гневные крики, а Фроутан выскочил и заорал, надсаживаясь:

– Да лжа это! Что вы его слушаете, братие, безродного этого!

И вдруг все смолкли, словно ждали, что я отвечу на обвинение. Мой десяток выступил из полутьмы, сжимая кулаки, но я остановил их жестом (что не укрылось от глаза Олегова) и громко спросил:

– Фроутан, ты сказал, что я лжец?

– Сказал! – глумливо усмехнулся тот.

– Ты оскорбил меня прилюдно, Фроутан, – тон мой стал ледяным, – а за оскорбление платят кровью. Я вызываю тебя на поединок! – и поднял руку. – Не сейчас. Сегодня я устал.

Фроутан заметно побледнел, это было видно даже в потемках. Задыхаясь, он выкрикнул:

– Да я сам тебя вызываю!

– В любое время, – холодно ответил я.

Но тут вмешался князь.

– Довольно! – сказал он сердито. – Не хватало мне еще, чтобы гридни друг друга поубивали! Ингорь Волхв! Алк и Фроутан уже похвалились своею добычей. Похвались и ты!

– Будь по-твоему, княже. Выносите!

И мои отроки, один за другим, потащили добычу к крыльцу, разворачивая тюки на всеобщее обозрение.

– Воист, передай тот узелок.

И отрок, с рукой на перевязи, хромая, вынес окровавленный тючок. Я развязал его и вывалил князю под ноги скальпы.

Братия загудела.

– Мы сняли семнадцать скальпов, княже. Хазары хвалятся друг перед другом тем, что вешают на узду волосы наших девок, убитых ими или замученных. А мы принесли их скальпы тебе! Но одного хазарина мы довели живьем. Это тархан. Вот он!

Мал пинком послал вперед связанного Каридаха, и тот не удержался, пал на колени перед князем. Надо отдать должное хазарину – он не испытывал страха. Зато лицо его было искажено от ненависти. Чудилось – развяжи его, и тархан кинется на людей, кусаться начнет и грызть всех подряд.

– Чито стоишь, урус? – хрипло, но вполне ясно вымолвил Каридах. – Это не я, это ты должен стоять передо мной на коленях! Ты, жалкий коназ! Великий каган даровал мне чин тудуна, я стал бы наместником его в твоем граде!

– Так ведь не стал же! – хохотнул Олег.

И это была самая лучшая реакция – вся дружина загоготала. А Каридах взвизгнул, задышал так, что его худая грудь распирала веревки.

– Все урусы трусливы! – процедил он. – Целая дружина против одного связанного хазарина!

– Развяжите его! – приказал князь.

Кто-то из гридней подошел и распорол веревки. Каридах закряхтел, разглаживая запястья, повертел шеей, развел руки, чтобы члены размять, завел их за спину, прогнулся со стоном…

В момент прогиба я заметил у него за шиворотом на спине что-то вроде оберега. Это оказались ножны.

Выхватив узкий стилет, блеснувший красным жалом в свете костра, тархан метнулся к Олегу, замахиваясь, отталкиваясь ногой для решающего прыжка…

…И грянул выстрел. Никто не увидел моего пистолета, зато вспышка вышла яркой. Пуля пробила тощее тельце тархана и расщепила доску крыльца.

Нелепо взмахнув руками, Каридах рухнул на ступеньки и скатился по ним на землю. Немая сцена.

Тишина стояла такая, что был слышен клёкот в пробитой груди хазарина. Последним усилием он приподнялся, потянул ко мне скрюченные пальцы и прохрипел, сверкая на меня черными зрачками:

– Проклинаю!

– Переживу как-нибудь, – усмехнулся я.

Тархан упал и словно сдулся. Готов.

Дружина мощно выдохнула, заговорила вразнобой, но вот князь поднял руку и вынес свое решение:

– Ингорь Волхв! Я заключаю с тобой ряд и возвожу в полусотники! Десяток твой доказал, что является отрядом, а не оравой, и в том – твоя заслуга. А все отбитое у хазар – ваша добыча!

Гридь заревела дружно, заколотила мечами о щиты. Одобрямс!

Глава 11,

в которой я затеваю НТР

На следующий день Фроутан Грек исчез. Мал сперва на меня подумал, что это я его… того… заклятье наложил. Пришлось переубеждать отрока.

Алк Вилобородый кисло улыбался моему неожиданному триумфу, но человек он был не подлый. Такой мог сорваться, нагрубить, руки распустить, на пакости делать не станет точно.

Ночь я проспал от и до, предупредив дневального, чтобы разбудил часом позже – всем нам был нужен отдых. А с утра мы хорошенько подкрепились – угощений от жителей Верхоталья нам хватило вполне.

И теперь, на свежую голову, стали делить трофеи. Себе я взял длинную кольчугу арабской работы. Ее черные колечки отдавали синим и тускло блестели, а царапины вызывали уважение – это были следы ударов меча. Стало быть, добрая сталь!

На груди у кольчужной рубашки были приделаны пластины потолще – в общем, хорошая обновка. А то хожу в своей рубахе, будто и не воин – никто ж не видит бронежилет!

Мало того, под кольчугу надевают стеганку-поддоспешник, а осенью такой «ватничек» очень даже не лишний – не на Черном море живем. (Кстати, в этом времени пользуются другим названием – Русское море. Или по старинке – Понт Эвксинский.)

А еще я себе взял подсаадачный нож – с длинным и узким граненым клинком, выгнутым к концу. «Подсайдашным» такой кинжал назывался оттого, что носили его под саадаком, сбоку на поясе. Таким ножом можно было наносить колющие удары, пропарывая кольчатый доспех. Или держать в левой руке вместо щита как дагу. Пригодится, в общем.

Надо сказать, отроки делили честно и половину всего, причем лучшую половину, отдали мне.

– Парни, – улыбнулся я, – у меня всего одна голова, а вы мне навалили шлемов, как на змия трехглавого. Сделаем так…

Я примерил один из шлемов – остроконечный, ромейской работы, с выкружкой для глаз и с кольчужной сеткой-бармицей, защищавшей шею, – и он мне подошел.

– Этот я оставляю себе, а вы давайте сами меряйте – я хочу, чтобы у всего десятка были одинаковые шлемы. Лучше всего вот эти, с острым концом, – меч по нему соскользнет при ударе. А все остальное, нам ненужное, мы продадим. Деньги у меня есть пока, но даже самый большой кошель имеет дно. Так… Идан! Ты у нас сын купеческий, стало быть, смекаешь во всех этих дирхемах, гривнах, кунах и резанах. Заведи крепкий сундучок и местечко найди тайное – будешь хранить наши общие средства.

Невысокого роста, Идан словно прибавил пару сантиметров после моих слов.

Надо сказать, что бедных отроков в дружине я не встречал, отцы у всех были состоятельными людьми. Так что удивляться мечу у молодого воина не стоило. И это облегчало мне жизнь – папаши сами помогали деткам обзавестись всем, что полагалось воину по чину.

Тут в дверь постучали, и я вышел встречать гостей. Пришли Истр и Буян с Добрилой.

– Алк тоже вроде собирался, – проговорил Буян смущенно, – да его князь послал аж в Изборск.

Буян не слишком отвечал своему имени. Был он очень спокоен и даже, говорят, с врагом бился без лютости – рубил противника как дрова.

– А на Грека ты не серчай, он всегда таким был. Однажды его побили даже, только не помогло – с гнильцой Фроутан.

– А мы чего пришли-то, – подхватил Истр. – Мы не спасуем в бою, в первом ряду драться будем, а вот с отроками возиться… Ну не наше это! Гриднями мы были, ими и останемся, а в десятские лезть – нет уж, спасибочки! Накомандовались вдоволь.

– И отроки бурчат, шушукаются, – продолжил Добрила. – Думают, мы не знаем! А молодь уже готова к самому князю идти, просить, чтобы он их в твою полусотню передал. Может, сам возьмешь? А то чего ж позориться-то?

– Взять-то можно, – сказал я. – И князя дергать по пустякам незачем, решим все между собою.

Лица гридней посветлели.

– Только уговор, – построжел я. – Кого попало брать не буду. Хилого можно сделать сильным, а вот ленивого не разгонишь.

– Да парни хорошие! – хором уверили меня гридни. – Один к одному! Не без гонора, конечно, так ведь молодь!

И мы ударили по рукам.

Очень скоро к дружинной избе сошлись еще сорок с лишним человек – молодых, дюжих, кровь с молоком и грудь колесом.

Я спокойно осмотрел пополнение и сказал:

– Значит, так. Пока что на ваших четыре десятка я назначу начальниками своих парней. Временно исполняющими обязанности десятских. Они объяснят вам то, что уяснили сами. А потом посмотрим. Десятский должен быть лучше своего десятка – и на мечах, и вообще. Я не знаю, кто станет командовать, – это зависит только от вас, как себя покажете. А пока… Мал! Ивар! Ратша! Рулав! Вот ваши десятки. Займитесь их амуницией и приступайте к занятиям. Для начала проверьте, кто на что горазд. Пробегите до города и обратно, поупражняйтесь на стрельбище. В общем, вечером я жду от вас доклада, в смысле – кто есть кто. Вот, скажем… Прастен, да?

Из толпы вышел кудрявый парень и расплылся в улыбке:

– Ага!

– Не дергайся, Ивар, – улыбнулся я, – Прастен уставу не обучен, этим займешься ты. Зато у Прастена хорошо выходит и мечом, и копьем. И что из этого следует? Из этого следует, что Прастену нужно приналечь больше на другое, в чем он отстает. Вот с луком ты не шибко дружишь, а?

– Ага… – понурился Прастен.

– Ничего, подтянешься. – Я оглядел собравшихся и усмехнулся: – Вы сами хотели в мою полусотню, и я вас принял. Поэтому давайте служить так, чтобы ни мне, ни вам стыдно не было. Десятские, командуйте.

– Стройся! – зычно сказал Мал.

У десятка его все получалось бестолково, но постепенно дело пошло на лад.

– За мной, бегом марш!

И вот уже четыре десятка потрусили к воротам Городища. Я даже немного погордился…

Поглядел на оставшихся «моих» отроков и чуть не рассмеялся.

– Не смотрите вы на новеньких, как коты на мышей! Мы все – одна дружина. Князева! Вам с ними служить.

– А стелить им где? – проворчал Идан. – Избу-то, чай, не надуешь, как лягуху, больше она не станет.

– А вон те три клети если использовать? – я кивнул на крепкие срубы, что выстроились в ряд за нашей избой.

– Так то ж клети, там печей нет!

– Поставим, значит. Завтра же всем гамузом раствор замесим да плитняка натаскаем. А клети надо будет с нашим домом в одну большую дружинную избу соединить.

– Я видел сухие бревна! – загорелся Идан, вдохновленный тем, что будет вести хозяйство уже не десятка, а полусотни.

– Вот и займись ими. А остальные – за мной. Будем стекловаренную печь класть.

– Ух ты! – выразил Воист общее настроение.

Надо сказать, что печами я интересовался давно, и по работе (в будущем!) тоже, но все же браться за стекловарение здесь, с нуля, было боязно. Но надо же с чего-то начинать?

Скажу сразу – стекловаренную печь я с отроками строил около недели. Большую, из камня, все как полагается.

И керамические тигли обжег у местного гончара, и шихту заготовил из белого песка, поташа и прочего.

Часы мои показывали 16 сентября, когда я загрузил шихту и уголь. Целый день и всю ночь шихта в тиглях спекалась, выделяя обильную пену из шлаков. Получилась стекловидная фритта.

Времени я, впрочем, не терял. Пока варилось стекло, я с кузнецом на пару «сочинял» длинную железную трубку для дутья. Попотеть пришлось изрядно, но трубку я таки сделал и даже деревянный мундштук вставил, чтобы губы не обжечь.

Когда фритта остыла, я ее разбил на куски и лучшие из них – без пены, без пузырей и свилей – уложил в тигель для окончательной варки.

Она заняла всю ночь, а с утра, помолясь неведомым богам, я опустил трубку в тигель, намотал вязкое стекло, отливавшее желтизной, и выдул сосуд. Разрезал, выровнял, дал медленно остыть в отжигательном отделении печи, а к вечеру вынул тепленькое стекло. Оконное!

И довольно-таки прозрачное. Правда, чтобы различить сквозь него человеческое лицо, надо было приблизиться – уже в шаге от окна все расплывалось. Но это все пустяки, главное – светло стало!

Мы прорубили, пропилили проем побольше и вставили две рамы – стекла хватило в обрез. Ничего, еще наварим!

* * *

К началу октября, именуемым здесь листопадом, мы сложили еще три печки в пустующих клетях. Клети стояли на одной линии с дружинной избой, так что добавить стен из бревен между ними оказалось несложно – получилось что-то вроде тамбуров, соединяющих вагоны.

Вставили стекла – по одному окну на клеть, протопили печки…

И вышла очень даже приличная казарма, то бишь дружинная изба. Смотришь издали и радуешься – из труб дым идет…

Казалось бы, обычный вид, но на всем пространстве от Ладоги до Киева нету ни единой трубы! Наши – первые.

И пример оказался заразителен – еще в двух дружинных избах стали трубы выводить. Я подрабатывал консультантом…

Про поляну с идолом я и думать забыл – некогда было. Весь день шуршал, как тот электровеник.

Неожиданно богатеть стал. «Стекольный король»!

Однажды, забавы ради, накрутил на стержень стеклянные «глазки», бусины из разноцветного стекла, похожие на карамельки.

А они здесь дорого стоят, и берут их нарасхват. Ими же еще и рассчитываются, как деньгами. Стоят бусины по дирхему за штуку.

Стеклодув из меня, прямо скажем, не ахти, так что стаканов и ваз от меня еще не скоро дождутся, но вот за оконное стекло уже серебром платят. А мне когда этим заниматься? Служба!

Так я деда Бажены заманил. Старый походил вокруг печи, покачал головой, поцокал языком, восхищаясь, и согласился на меня припахивать, получая четверть от прибыли. А я не против!

Тут главное, что дед – звали его Улеб – был как бы своим и ни за что не выдаст тайну стекловарения. Не дурак ведь, понимает, что богатство должно в роду остаться, а у стариков здешних родовые отношения на первом месте.

Так что серебришко у меня завелось, и золотишко перепадало. Я нанял плотников, и они выстроили хороший теплый дом в Новгороде для Бажены и Рады. Меня там всегда привечали, хоть и не каждый день я мог появиться у сестренок. И не каждую ночь оставался. Служба!

За месяц как-то все устаканилось – моя полусотня стала самой резвой и дисциплинированной в дружине. Девки со всего Городища сбегались, когда мы возвращались с учений.

Шли строем, в ногу – гррум, гррум, гррум! А голосистый Фолар затягивал:

Зеленою весной под старою сосной

С любимою Ванюша прощается,

Кольчугой он звенит и нежно говорит —

Не плачь, не плачь, Маруся-красавица!

И вся полусотня дружно подхватывает:

Маруся молчит и слезы льет,

От грусти болит душа ее.

Кап-кап-кап из ясных глаз Маруси

Капают слезы на копье!

Плагиат, скажете? А с чего вдруг? Я же не объявляю себя автором и композитором. Значит, все по-честному.

Поначалу я хотел поменять имена в тексте, но передумал. Не знаю, проживает ли в Новгороде какая-нибудь Мария, а вот Иваны тут точно есть. Двое крестились – проезжал как-то миссионер «из греков», а одного просто так назвали. Услышали родители про имя «Иоанн» и имя Ванька дали чаду своему.

И я, когда слышу эту песню, всегда вспоминаю про «Ивана Васильевича», который меняет профессию. Про свое время родимое. Скучаю же!

Мало мне, понимаешь, чистого воздуха и чистой воды, подавай автомобили, толкотню, фаст-фуд…

Если честно, то тут, в этом мире, опасно жить. И вовсе не потому, что враги так и рыщут вокруг. Есть противник пострашнее – вирусы и бациллы.

В своем времени я поругивал очереди в районной поликлинике, а здесь очередей нет. Как и самих поликлиник.

Правда, знахари имеются. И я уже разок убедился, что это не шарлатаны какие.

Однажды я палец занозил, а он и распухни. Бажена мне говорит: «Сходи в бабке Сфандре!» Я и сходил.

И никакая это оказалась не баба-яга, а очень даже опрятная старушенция. Избушка у нее, правда, походила на жилище колдуньи – все пучками трав увешано, кореньями, в горшках всякие зелья хранятся, а на открытом очаге что-то кипело в бронзовом котелке, наверняка «импортном».

Сфандра что сделала? Окунула мой палец в какую-то коричневую жидкость, потом прочистила нарыв, наложила толченых трав, пустивших сок, и обвязала чистенькой тряпицей.

К вечеру зажило. Я тогда, помню, подумал, что не одними стеклянными да железными изделиями стоит заниматься. Надо бы как-нибудь на Белое море смотаться с княжьими людьми. Те меха взимают у туземцев – дань берут, а я тем временем морской капусты насушил бы да пережег в золу… Короче говоря, йод добыл бы. И спирт нужен – тут для меня, стеклодува-любителя, широкий простор для проб и ошибок. Реторты нужны, колбы, бутыли обычные, а пуще всего – змеевик. Без него самогон не получить. Вот такие у меня планы, у прогрессора доморощенного, демиурга недоделанного…

А вечером случилось то, к чему я совершенно не был готов.

Сидел я в дружинной за столом и прикидывал, каким макаром мне хорошую железоделательную печь соорудить. А тут дневальный заглядывает, Шихберн из десятка Мала, и говорит:

– Командир, гость к тебе…

– Проси, – говорю, вставая.

Тут дверь открывается, и входит Яшка Амосов…

Глава 12,

в которой я возвращаюсь обратно, но ненадолго

От неожиданности я плюхнулся обратно на лавку.

– Ну ничего себе… Яшка!

Мы ринулись друг к дружке и сцепились так, что отроки не сразу поняли, деремся мы или радуемся встрече.

– Вы куда делись? – орал я. – Мне что тут, разорваться, что ли?

– А ты куда пропал? – вопил Яшка. – Мы тебя второй день ищем! Хоть бы записку оставил!

– Да я месяц почти ходил на ту гадскую поляну, ваши послания искал! Что, МВ сломалась?

– Ха! Починили мы бы ее, пожалуй! Нет, она-то цела, вот только нас в прошлое не выпускала. Мишка говорит, это импринтинг. «Эмвэшка» тебя первого увидела и запомнила как юзера. А нас – фиг! Сколько же мы с нею промучились… Потом только Колян догадался порыться в бумагах твоего деда. Три дня мы шерстили его библиотеку, каждый том пролистали.

– Неужто нашли чего?

– А вот представь себе! В каком-то историческом труде, не помню уже названия, на форзаце было прописано несколько строчек – чего нажимать после долгого отсутствия. Процедура долгая оказалась, мы всего неделю назад сделали перезагрузку, и сюда. Мы с Мишкой вдвоем отправились…

– Знаками с местными объяснялись?

– Ха! Третью неделю зубрим разговорник, дедом твоим записанный. Там у него все-все есть для туристов из будущего, от простых фраз вроде «Камо грядеши?»[8] до здешних мер и денег.

– Так Мишка тоже здесь?

– Да не, я один. Вчера только выспросили у кого-то в Новгороде, где такой Ингорь из волхвов, а тот не шарахнулся, как все до него, а присоветовал в Городище спросить. Я сюда, интересуюсь, а мне сразу дорогу показали! Да чего это все я? Ты-то как?

– Полусотник Ингорь Волхв, – улыбнулся я. – Повышаю обороноспособность Руси и развиваю тутошнюю экономику. Вот что, давай-ка съездим к нашим и все обсудим. А то затянулась моя разведка!

Я велел седлать моего коня и еще одного, для «Якуна» – это здешнее имя ближе всего к Якову, – а Мал поднялся, и твердо заявил:

– Князь велел охранять тебя, командир. Одного ночью не отпустим!

Я усмехнулся:

– А убежища волхвов не испугаешься?

– Никак нет!

– Возьми тогда троих-четверых, толпа нам ни к чему.

– Есть!

И отрок побежал исполнять приказ командира.

– Экий он у тебя… строевой, – подивился Амосов.

– А то!

Совсем уже стемнело, когда мы покинули Городище. Мал вел за собой Воиста и Линду.

Господи! Никогда в жизни у меня не было так легко на душе! Нашлись мои «друзяки»! Значит, что? Значит, все будет хорошо и даже лучше!

Воист с Линду скакали впереди, разгоняя мрак светом факелов. Мал расспросил меня, куда именно ехать, и я ему объяснил про поляну с идолом.

Отрок заметно струхнул. Сказал, что место то запретное, там когда-то поклонялись хитроумному богу Локи, гораздому на обман и подставы. Жрецы Перуна трижды обошли ту поляну с такими же вот факелами, только запаленными от негасимого огня, что горит вокруг святилища в Перыни. Запечатали, короче, «место силы».

Я успокоил Мала, убедив его, что никакому Локи не намерен приносить жертву, и тот послал Воиста с Линду первыми.

Так мы и добрались до места – с почетным эскортом.

Пусто было на поляне, темно и тихо.

Я и до этого все порывался спросить Яшку, как же мы попадем отсюда туда, но он первым начал:

– Сколько на твоих?

Я глянул на часы.

– Без пяти девять. Без шести.

– Скоро уже… – Амосов вздохнул. – Как вспомню, даже смешно делается. Чего мы только не пробовали… И так МВ развернем, и так! В конце концов вернули ее домой, в Новгород, а «эмвэшка» ни в какую! Потом уже, когда разобрались и проход открылся, догадались, как перемещать точку выхода. Так что не удивляйся – вернемся мы с той самой поляны, но не на дачу, а домой к тебе!

– Молодцы! – улыбнулся я, пародируя давнишнего генерала. – Хвалю!

И вот ровно в девять темноту прорисовала бледно-фиолетовая линия, очертившая квадрат. Она словно вырезала кусок тьмы, и яркий электрический свет хлынул из будущего.

– Не бойтесь! – сказал я отрокам. – Это мой дом. Заходите!

Мал храбро шагнул первым – не удивлюсь, если с закрытыми глазами. Я вошел следом, Линду и Воист за мной, а Яков топал замыкающим.

Если товарищи посторонние думают, что зря я с собой отроков приволок, то они ошибаются. С проектом «Русь», который мы затеяли, вчетвером не справиться. Нам обязательно потребуются помощники, товарищи, посвященные в нашу тайну хотя бы отчасти.

Нельзя же убеждать человека в своей правоте, восклицая: «Верь мне!», и в то же время что-то важное скрывать от него.

Конечно же, я не собирался разъяснять отрокам основы физики времени – хотя бы потому, что такой науки еще не существует. И почему, на каких принципах работает МВ, тоже никто не знает.

Да и зачем все расписывать? Сказано же – «это мой дом». Ну и хватит с них…

В тайной комнате «друзяки» навели порядок, натащили каких-то приборов, на стеллаже мерцали экраны мониторов, плясали синусоиды на маленьких дисплеях.

– Игорь! Ха-ха-ха!

Налетел Мишка, подоспел Колька, и началось… Они меня чуть было не задушили. Наконец все успокоились, расселись, и я повел свой рассказ.

– Знакомьтесь, – сказал я, – это Мал из моей полусотни, десятский. А это Воист и Линду.

Отроки почти не понимали современный русский, но имена свои различили.

– Рассказывай! – сказали друзья хором.

– Рассказывай им… Я, когда в самый первый день не раскрылся проход, просидел на поляне битый час. Плюнул и пошел в народ…

Обстоятельно повествуя, я трижды прикладывался к бутылочке с вредным, но таким вкусным газированным «Милкисом».

Мне стало еще лучше, чем было незадолго до моего возвращения. Недолгого возвращения. Задерживаться в будущем я не собирался.

Я рассказал про все свои приключения, Бажену упомянув вскользь. И про учебку рассказал, и про «бизнес» свой.

– …Стекло пока дорогое, его лишь бояре покупают, но денег не жалеют, – подвел я черту. – Что еще? Все.

– Да-а… – протянул Николай. – Как будто книжку прочитал про «попаданцев».

– Здорово, – кивнул Мишка и ухмыльнулся. – А я с работы уволился! Некогда, понимаешь, стало. Мы отсюда почти не вылезали.

– Да и я тоже, – махнул рукой Белый. – Да и зачем та работа, когда тут дирхемов полно! Шучу.

Я обернулся к отрокам.

– Вы не стойте, а присаживайтесь. Считайте, что не на службе, а в гостях. Сейчас мы ужин сообразим! Что там у вас в этом… как его… на букву «Х» начинается…

– Хрен? – подсказал Яшка.

– Холодильник! Совсем не понимают тонкого, изысканного юмора…

Амосов хохотнул.

– Пельмени есть. Салатик из помидоров сварганить можно…

– Пицца же осталась! – вспомнил Ховаев. – «Бенедиктинская», как ты любишь.

– Пивко есть, чайку заварим…

– А к чаю есть чего?

– Баранки, сухарики ванильные… И коробка настоящего «Птичьего молока» из Владивостока – его там из агар-агара делают. Вкус… Специфиц-кий! Серегу помнишь, с нами служил? Прислал вчера.

И мы сели ужинать. Пельмени прошли на ура. Варяги пока не знали, что это такое – пельмешки будущим сибирякам из Китая передадутся лет через пятьсот, не раньше. Ну не ждать же столько…

Пиво отрокам тоже пришлось по вкусу. Когда они осмелели, то даже в кабинет дедушки заглянули. А там большое окно, а за ним осенний Новгород – светящиеся окна, огни, огни… Автобусы проезжают, легковушки всякие…

Мал со товарищи будто в Страну Чудес попал.

– Ну что делать станем? – сказал Николай, поглядывая на гостей из прошлого.

– Первым делом предлагаю обогатиться, – сказал я. – В Новгород вот-вот купцы съедутся, будет что-то вроде ярмарки – арабы с европейцами до дому двинутся, чтобы до холодов успеть, и можно неплохо заработать. Отсюда туда перебросим стеклянные бутылки, стаканы, даже битые витрины – такого гладкого и прозрачного стекла там не видали еще. Спрос будет охренительный! Мне потребуются кой-какие химикалии, простенький, но надежный перегонный аппарат, такой, который не будет выбиваться из общего стиля. Инструменты кой-какие, прежде всего – измерительные… Ладно, это проще всего. Есть вопросик посложнее.

– А именно? – поднял бровь Амосов.

– Как жить будем? – спросил я с чувством. – Я своих не брошу, останусь там. Нельзя прогрессору надолго покидать своих подопечных, да и не опекаю я их. Товарищи они мне, а своих не бросают. Да и, честно говоря, привык я к ним, к их пространству и времени. Чую, разговор с Олегом мне еще предстоит, и я не должен упустить такую возможность. Князь – не лох легковерный. Кое-что я ему доказал, и он проникся, а следующей весной – в поход. На Смоленск пойдем, на Киев… В принципе, Смоленск пока Мелинеском зовется, а то и вовсе Сюрнесом. Киев в Константинополе как Самбат знают. Но это неважно. К весне нужно хоть что-то успеть сделать. Что мы можем? Что, кроме обычаев и кастовых привычек, не позволяет собрать большую армию? Оружие! Перебросим отсюда большую партию мечей, топоров из легированной стали, марганцовистые пластинки для бригандинных панцирей, шлемы всякие. Здесь все это дешево, а мы заплатим серебром – сколько там его выйдет с продажи стекла…

Мы еще долго говорили, обсуждали, даже планы набрасывали, а ближе к полуночи решили, что пора баиньки.

– Двое из нас должны постоянно находиться здесь, у МВ, – сказал Амосов. – Один, по крайней мере, пока другой по магазинам бегает. Будем меняться. Завтра с утра отправимся в прошлое – Игорь и я. Представлюсь купцом! Стекла мы наберем кучу. Так что стелимся и… Игорь, оторвись от Интернета! После изрядной порции пива случаются известные позывы. Ты бы показал отрокам, где у нас удобства и как ими пользоваться.

– Ха! – фыркнул я. – Да у нас, в светлом прошлом, туалеты не хуже – в самом доме, задки называются. Мал! Линду! Пошли, покажу что-то…

Объяснив все про чудеса канализации и электроосвещения, я бухнулся на диван и отрубился. Это мой дом, мне можно…

Глава 13,

в которой я стал буржуином

Ярмарку в Новгороде вряд ли можно было назвать таковой. Власти просто «раскручивали и пиарили» новую торговую площадку, чтобы на следующий год привлечь купцов.

Не все решались подниматься вверх по Волхову из-за порогов, поэтому еще до Рюрика были организованы целые команды бичевников, которые за умеренную плату перетаскивали суда через опасные места, пока купцы и команда прохлаждались в их деревнях, отъедаясь – и оставляя дирхемы.

А Европе больше негде было взять серебро – месторождения в Граце еще не были открыты, и зависимость от Халифата являлась отчаянной.

Вот и ублажали арабов. И фелюги да завы арабские, отплывая от Абескуна, пересекали все Хазарское море, поднимались по Итилю до волоков, по Мологе и Чагоде, Воложбе и Сяси сплавлялись в Нево, в будущем названное Ладожским озером.

Ну, и мы решили растрясти арабские кубышки. Известно, что купцы, даже распродав товар, держат кой-чего в заначке, на всякий случай.

К этому времени Великий мост уже был отстроен начерно – бревна уложили, осталось их брусом выстелить, чтобы пролеты гладкими были да ровными.

С утра я с отроками выехал в Городище, где взял «напрокат» три телеги. Запрягли мы их и вернулись на ту самую поляну уже ближе к обеду.

Яшка ждал нас, расхаживая вокруг дощатых ящиков, набитых пустыми бутылками, стаканами, квадратами, нарезанными из витринных и обычных стекол, зеркалами, даже где-то откопанными графинами.

Плоские зеркальца должны были стать хитом сезона, а продавать их я был намерен исключительно за золото. Венецианцы в свое время сказочно разбогатели именно на зеркалах, поскольку стоили они целое состояние. Ничего, мы их опередим…

– Грузим! – велел я отрокам, взятым в двояком качестве – как грузчики и как охранники.

Мы перетаскали тяжелые ящики, аккуратно уложили их на солому и отправились на Торг. Я ехал верхом, а Яшка трясся на козлах.

– Это не дело, конечно, – разглагольствовал он, – таскать товар из будущего. Надо свое производство развивать. Технологии известны, это раньше стеклодувы в Мурано никому ничего под страхом смерти не разглашали, а сейчас…

– Не раньше, – поправил я Амосова, – а позже. На острове Мурано пока не знают секрета плоских зеркал.

Я посмотрел на Мала, проезжавшего по ту сторону телеги, и улыбнулся. На лице отрока было будто написано: «А что я знаю…»

Мал просто лопался от гордости за доверенный секрет, хотя, конечно, ничегошеньки не понимал. Волхвы открыли тайную дверь в свой дом, вынесли оттуда товар…

Ничего в этом предосудительного не было, но многие ли могут похвастаться, что допущены к делам волхвов? То-то.

Когда мы добрались до Великого моста, то обнаружили – стало людно. Люди шли и шли на тот берег, к Детинцу, а уж там собралась огромная толпа народу, кое-как структурированная вдоль торговых рядов.

Люди шумели, радовались, переговаривались, торговались, приценивались, спорили, ругались.

– Меха! Меха! Соболя какие!

– Воск отдаю! Воск чистый, кругами и шарами, по два пуда!

– Почем паволока?

– Дешево отдам! Последний рулон, отдам по весу за вычетом…

– Благовония арабские! Масло розовое! Налетай!

– Железо хорошее, прокованное многажды! Никакая ржа не съест!

– А вот рабы умелые, за сто дирхемов отдам!

Отроки живо освободили место, и мы вкатили телеги, решив торговать прямо с них. Лошадей распрягли и увели, тут же объявился знакомый тиун, взявший с нас дирхем налогу.

Я не стал завлекать народ, решил подождать, пока купцы сами разберутся. Минут через пять показался первый араб, привлеченный стеклянным блеском.

– Бисми-лляхи-р-рахмани-р-рахим![9] – прогнусавил, готовясь сбивать цену.

Увидав свое отражение в зеркальце, он онемел, а в следующее мгновение вся религиозность покинула его в момент. Восточный гость выпалил на приличном местном наречии:

– Золотой динар даю!

– Двадцать динаров, – увесисто поправил я его.

– Беру! И это беру! И это! О-о! Какой сосуд!

Араб благоговейно взял в руки пустую бутылку из-под пива «Балтика» – без этикеток, разумеется.

– Сколько?

– Два динара.

– Даю один динар и пять дирхемов!

– Динар и пятнадцать дирхемов.

– Беру десять сосудов по динару и десять дирхемов!

– Идет. Бери вместе с ящиком, отдаю бесплатно.

– Да пребудет с тобой Аллах, урус! Я бы купил все, но нечем платить! Запомни мое имя, меня зовут Абу Бекр Мустафа ибн ал-Факих ал-Хамадани. Будущим летом я обязательно приведу свои корабли в твой город!

– Приводи, Мустафа. А мы за зиму накопим товару.

– Иншалла![10]

Тут и остальные прочухали. Подошел толстый европеец в кафтане, а из-под полы кривые ноги торчат в штанах-обтягушечках, больше всего на колготки похожих.

Сначала он не поверил, что бывают такие гладкие зеркала, да еще такие большие – в две ладони величиной – но присмотрелся и занервничал.

– Это есть стекло? – спросил он.

– Оно самое, – подтвердил я.

– Я бы, пожалуй, взял его… за пять… хорошо, за десять серебряных монет.

– Двадцать солидов, и оно твое, – спокойно сказал я.

Европеец закряхтел, потом глянул на арабов и быстренько расплатился.

Двумя часами позже мы распродали весь свой товар, обогатившись на восемь тысяч золотых монет – динаров и солидов

– Продешевили, – ворчал Амосов.

– Ничего себе! Это… тридцать четыре килограмма золота!

– Подумаешь! Вон, венецианцы продавали одно большое зеркало по цене корабля!

– Ха! Да когда это было-то? В XIV веке? Или в каком? Тогда зеркала только короли всякие покупали, да богатеи, а нынче Европа нищая! Да ты не волнуйся – если что, поднимем цену. Мы ж монополисты!

В принципе, я тоже жадный. Но два пуда золота… По пуду в час – неплохой КПД!

И мы с ходу начали «раскрутку» – времени раскачиваться не было. Для начала я перетолковал с Рогволтом – тот по совместительству был тиуном у Олега.

Мы договорились с ним, что «Якун Волхв» откроет в Городище представительство – попросту говоря, большой склад отгрохает да избу поставит. Сперва Рогволта сомнения взяли, но пара золотых динаров сделали все ясным как летний день.

Стоило поспешить со стройкой – осень недолгая, а зимой сруб ставить как-то некомфортно. Но Яшка недаром в бизнес влез – была у него предпринимательская жилка!

Зазвал большую артель плотников и каменщиков, прикупил сухого лесу – и представительство стало быстро расти, венец за венцом.

За отдельную плату Рогволт выделил нам целый пустырь, имевшийся в стенах крепости. Пустошь, заросшую бурьяном, держали «на вырост» – вдруг да придется расширяться. Вот и пригодилось.

Плата тут была посерьезнее, но мы честно рассчитались с казной. Заложили фундамент двух больших стекловаренных печей и приступили к главному начинанию – занялись сооружением железоделательного завода.

Место ему нашлось бы и внутри стен, но проблема была в ином – строить завод следовало у реки, у запруды, чтобы вода вращала колесо, а то приводило бы в движение дутьевые мехи.

Так что заложили завод вне стен Городища, но неподалеку, на одной из глубоких проток, на которые здешние места богаты были.

Перегородили саму протоку двумя ряжами – рядами бревен, вбитых в илистое дно, а промежуток между ними заложили камнями и глиной. Получилась вполне надежная плотина.

В ней проделали вешний прорез, чтобы лишнюю воду в паводок сбрасывать, а за плотиной устроили «понурый мост» – по нему-то и должна была стекать вешняя вода. Перед плотиной, в самой запруде, наделали деревянных «свинок» из свай, устроив «вешняный двор» – он должен был уберечь весной прорезы от ударов льдин.

В особом помещении – «колёсном» – имелся ларевый прорез, откуда по «ларю» – коробчатому трубопроводу на стояках – шла вода, чтобы из желоба, перекрытого заслонкой, проливаться на большое водоналивное колесо поперечником в два человеческих роста. Через систему валов и рычагов сила падавшей воды должна была привести в движение мехи, а в будущем и молоты, и пилы.

Яшка руководил «ударной стройкой» – он быстро осваивал старорусский, а я собрал местных рудознатцев, и стали мы копать руду. Здесь ее, как и по всей Европе, добывали по старинке.

Просматривали дно прозрачных озер с лодок и собирали черпаками зеленоватые комки железняка. Рыжеватые и красноватые кусочки попадались под дерном или в лесных болотах – топкие пласты сдирали, луговой дерн срезали, а рудное гнездо доставали лопатами. Порой луговина покрывалась сотнями ям.

Самого толкового рудознатца – Турберна Кривого – я отправил на Онежское озеро. Там, на берегу реки Пудож, располагалось ближайшее месторождение магнетита.

Турберна я проинструктировал, как надо, а он нанял целый отряд рудокопов. Им нужно было успеть до зимы пробить штольню.

Работенка им перепала та еще – долбить породу кайлами и кирками, буравами и зубилами, молотами и лопатами. Порох для буровзрывных работ я пока делать опасался (анахронизм, не адекватно!), так что придется рудокопам вкалывать, как всем горнякам в это время – жечь глыбы огнем, чтобы те треснули, а в трещины вбивать деревянные клинья, да водой их поливать, чтобы разрывало породу.

Единственное новаторство я проявил в плане техники безопасности – снабдил всех круглыми стальными шлемами, какие викинги себе на головы нахлобучивают. Первые каски в этом мире!

Впрочем, хоть ТБ и будет соблюдаться, труд рудокопа – адский. Недаром самым большим наказанием для рабов в Древнем Риме была отправка на рудники – там долго не жили.

Конечно, мои рудокопы – люди свободные, и кормить их будут хорошо, и платить весьма прилично, но все равно работа адова.

Подпирать свод бревнами, нагружать рудой бадьи и волочить их к выходу, везти в отвал тачками, где разбивать на куски, дробить в каменных ступах пестами, потом сушить, обжигать для очистки, мельчить на сите и промывать в запруде, сушить и просеивать. Так получался концентрат.

Ну, получу я его не раньше следующего мая, когда сойдет лед и ушкуи, груженные кожаными мешками с тяжелой черной крупкой, причалят к пристани Городища.

А пока мы копили болотную руду на складе – тот же черный порошок, оттягивавший руку своим весом. Те самые комки руды, зеленоватые со дна озер или красноватые с болот и лугов, тоже проходили «обогащение» – отжиг, промывку и тому подобное.

Железоделательный завод вырос быстро, плотники попались умелые. Внутри было тепло, а скоро станет жарко – вдоль всей стены, обращенной к реке, выстраивались горны, числом десять, и одна большая домница.

Те печи, что стояли у нас, «не имели мировых аналогов». Во-первых, наши горны были высокими, выше пяти метров, а домница еще выше – тяга была хорошая, дым из труб так и валил. Во-вторых, мы подавали воздух для дутья не через одно, а через два сопла. В-третьих, мы этот самый воздух подогревали, здорово экономя на древесном угле.

Все эти «ноу-хау» должны были позволить совершить «большой скачок» – лить чугун. Ничего особенного в этом не было, в Китае этим занимались еще тысячу лет назад. Просто Европа, впавшая в полное убожество после гибели Римской империи, растеряла античные знания, а собственные она добудет лет через шестьсот-семьсот. Вот она, цена варварства!

Но нам было некогда, мы не собирались дожидаться эпохи Возрождения, мы хотели всего здесь и сейчас.

И у нас понемногу получалось!

Золото стало для прогресса тем же, что дрожжи для теста – масса людей вкалывала, и «промзона» росла с каждым днем.

Нередко Яшка отбывал в будущее, и его сменял Мишка или Колян. Именно в Колькину «вахту» начались неприятности.

Глава 14,

в которой я становлюсь ВРИО тысяцкого

Кончался октябрь, наступал грудень – месяц ноябрь. Вроде и осень, но холодина донимала изрядно.

Именно в начале грудня князь Олег отправлялся в полюдье – собирать дань. А заодно кормиться за счет «налогоплательщиков».

Первые санные «конвои» прибудут в Городище ближе к новому году, когда снег ляжет глубокий, а сам князь вернется лишь весною, не раньше апреля.

Это традиция, которую никто не хотел нарушать. Дружина князева весь год ждала полюдья, предвкушая «национальную охоту в зимний период», пирушки и прочее развлекалово.

Зимой гридни не воевали, отдыхая от трудов ратных.

Третьего грудня я собрал наспех обученных плавильщиков. Стояли утренние сумерки, было холодно, а на заводе и вовсе тьма. При свете костров, подогревавших керамические трубы мехов, стали загружать шихту в домницу.

Шихту готовили тщательно – бурый и красный железняк дробили до крупности гороха или лесного ореха, а древесный уголь измельчали под орех грецкий.

Печь наполовину засыпали углем, а потом чередовали слои топлива и руды.

Запускал завод я сам – вышел в колёсную и поднял заслонку. Студеная вода хлынула на лопасти колеса, утепленные тканью, чтоб не обледенели, и тяжелая конструкция ворохнулась, стронулась с места, совершила свой первый оборот.

Я вернулся на завод. Сипло вздыхали дутьевые мехи, раздувая огонь в печах. Пламя гудело и выло.

– Следите внимательно, – велел я мастеровым, – после полудня железо должно быть готово. К тому времени запалите горны – будем отжигать жидкий чугун!

Тут приоткрылись ворота, и на завод вбежал Лют.

– Командир! – закричал он. – Там жрецы народ мутят, жечь нас подбивают!

– Какие еще жрецы? – нахмурился я.

– Слуги Перуновы!

– Пошли!

Мы очень вовремя прибежали к плотине – там уже шумела большая толпа, многие с топорами явились или просто с дубинами. Моя полусотня стояла на берегу запруды.

Бежать я не стал – к чему авторитет ронять? – а спокойно прошел по верху плотины, защищенной от дождя крышей на столбах – такую же делали на крепостной стене, только уберегала она не от осадков, а от стрел.

Выйдя на берег, я раздвинул строй моих отроков и явился народу. Народ был хмур и растревожен. Мужики, сжимавшие орудия труда и убийства, колебались, не зная, на что им решиться, а перед ними носился, вопил и потрясал посохом верховный жрец Перуна, не старый еще Шинберн Громобой – в длинных белых одеждах, седые волосы растрепаны, борода всклокочена, посохом потрясает…

Завидев меня, толпа зароптала и отступила. Шинберн резко развернулся, сверкая маленькими – так и хочется сказать – свинячьими! – глазками.

– Ага! – возопил Шинберн. – Попался! Вот он, люди, кто не чтит заветов Перуна! Вот кто нарушил покой священной рощи! Бейте его!

– Молчать! – рявкнул я и спросил: – Ты чьих будешь?

Я прекрасно знал, кто передо мной, но решил разыграть комедию.

– Что значит – чьих? – оскорбленно возгремел жрец.

– Чей ты холоп? – Удовлетворившись произведенным эффектом (Шинберн чуть в обморок не грохнулся), я обвел взглядом толпу.

– Я верно служу князю, – проговорил я холодно, – а кланяюсь лишь одному богу. Единому богу, который создал это небо и землю, солнце и всех живущих. И это не Перун! У истинного бога нет имени, ибо нет бога, кроме него! А Перун лишь громовержец. Веруете в Перуна?

– Веруем! – донесся одинокий голос из толпы.

– Ну и веруйте на здоровье! Ложному ли богу вы поклоняетесь либо единственно сущему – мне до того дела нет. Так что насчет того, что я нарушил покой дубовой рощи, посвященной Перуну, заявляю при всех – брехня это! Просто позавидовал Шинберн мне, разозлился, что я отношусь к нему без почтения, вот и решил вас науськать, как глупых собак, чтобы покончить со мной чужими руками. Сам-то он не способен мне противостоять!

– Я – высший слуга Перунов! – пророкотал Шинберн.

– И что? – ухмыльнулся я. – Дашь мне своей палкой по башке? Или, думаешь, Перун испепелит меня молнией с небес? Не испепелит! Не тронут меня ни Перун, ни Мокошь, ибо единственно сущий господь бог спасет и сохранит меня. Перун лишь ангел грома и молний, но в подчинении бога – сонм ангелов, вестников небесных, помощников божьих! А какие-то там заветы перуновы выдуманы вот такими, как Шинберн и прочие бездельники, что держат вас в страхе, требуя жертв и подношений. Существуют лишь заповеди божьи, которые следует чтить. «Не убий без суда». «Не укради». «Почитай отца твоего и мать твою». «Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего». Вот как звучат некоторые из заповедей! Так что расходитесь, люди добрые, а тебя, Шинберн, я приказываю связать и посадить под замок!

Верховный жрец буквально онемел. Даже в страшном сне не могло привидеться ему, что простой смертный осмелится хотя бы слово сказать против него. Но связать?! Посадить?!

– Шинберн Громобой! – возвысил я голос. – Ты повинен в том, что оболгал меня, в том, что бунтовал людей, подбивая их на умертвия. Взять его!

Вот в отроках своих я был уверен. Пожилые гридни молились Перуну и Велесу, а вот молодежь не шибко следовала стариковскому обычаю. Хватало среди них и крещеных, особенно это касалось тех, кто отслужил хоть раз в императорской гвардии – в Константинополе высоко ценили «варангов» из холодной страны Рос. Так что я не слишком опасался гнева дружины.

Мал и Прастен подхватили Шинберна под белы рученьки и поволокли в поруб, тюрьму-подвал.

– Ва-ва-ва… – только и выдавил из себя верховный жрец.

Толпа, потрясенная и впечатленная увиденным, медленно расходилась. Иные были задумчивы.

А я вернулся на завод. После полудня плавильщики пробили ломами отверстие, и жидкий пламенный чугун хлынул по керамическому желобу в горны на отжиг. Сыпались искры, клубился подсвеченный дым. Калившийся белым и желтым металл пыхал нестерпимым жаром.

Я с тревогой посматривал на деревянные стены – мы их все оббили дранкой и толстым слоем глины замазали в противопожарных целях, но тысяча триста градусов – это ой как много.

Жидкий чугун из домницы поступал в горны, но это неправильное название, а правильное звучит так, что не сразу запомнишь – пудлинговая печь. Первыми до нее додумались китайцы еще до нашей эры, а европейцы дойдут до идеи плавить чугун без контакта с топливом аж в XVIII веке!

Суть в том, что получить чугун проще всего. Жидкую сталь мы не увидим еще очень долго, для ее получения требуется очень высокий жар, а вот расплавить чугун куда легче и проще. Но толку-то? В чугуне столько углерода (он же варится вместе с углем!), что ныне его все выкидывают, называя «свиным железом» – ведь ничего из чугуна не выкуешь, хрупкий он.

А вот если отжечь его, удаляя лишний углерод, то в жидкой массе начинают «остывать» частицы железа. Остается только собрать металл.

– Начали, ребята, – скомандовал я своим пудлинговщикам.

Все они были людьми могутными, а иначе не выдержать – тяжкая у них работа. Надо было ломами мешать расплавленный чугун, чтобы железо налипало на них, пока не получался этакий чупа-чупс из вязкой, как тесто, стали весом в четыре пуда.

Поди-ка, подыми такую! «Чупа-чупс», вернее, крицу плющат огромным деревянным молотом, а потом проковывают. И неплохая сталь выходит!

Пудлинговщики были одеты в стеганые штаны и куртки. Окуная свои ломы в расплав, они медленно размешивали его – мышцы так и перекатывались под толстой тканью.

– Первый раз вижу такое действо! – послышался громкий голос Олега.

– И еще не раз увидишь, княже! – отозвался я. – К вечеру у нас будет сто пудов доброй стали. Сейчас мои парни разломают эти куски железного «теста» на заготовки, и можно кузнецам передавать.

– Здорово! – оценил князь. – Я смотрю, ты свое золото в железо обращаешь… Не жалко?

Я усмехнулся:

– Золото для того и нужно, чтобы сталь получить. Плугов понаделаем, топоров, лопат… Мечей. Оружие я тебе продавать не стану, княже. Так отдам.

– Не было еще у меня бояр, кои без заднего умыслу, без корысти служили… – проговорил Олег и глянул на меня пытливо.

– Да понятно… – не обиделся я. – А у меня метода иная – правду глаголить. Самое верное дело! Не надо мучительно вспоминать, что ты соврал вчера, чего сбрехнул с утра… Говорил и повторяю: мне нужна великая Русь! Богатая, сильная… Чтоб ни одна сволочь даже пикнуть не смела в нашу сторону!

Князь хмыкнул и сказал:

– Выйдем-ка…

Мы вышли, и Олег степенно пошагал к реке, где гудело, скрипело и плескалось водоналивное колесо.

– А не много ли железа? – сказал князь.

– Много? – удивился я. – Да где ж его много? Чтобы поля пахать, тысячи плугов нужны! Да тут и десятью заводами не обойтись. Ну, плугами-то мы торговать будем. Но для своих – по умеренным ценам, а лишнее за границу вывезем. Ну, в здешних местах плуги ни к чему, они нам в землях вокруг Киева потребуются – там слой плодородной земли толст, палку воткнешь – зазеленеет.

– Все забываю, что ты волхв, – проворчал Олег. – Дознался-таки, чего я задумал?

– Княже, ты же продолжаешь дело Рюрика, – ответил я с оттенком укоризны, – так чего ж тут незнаемого? Все ты правильно задумал… Небось, не только на Киев махнешь, но и Смоленск по пути оприходуешь?

– А как же! – хохотнул князь. – Весь путь из варяг в греки нашим стать должен!

– Тогда следующая цель – путь из варяг в арабы.

Олег глянул на меня и кивнул.

– Вот тут-то и пригодилось бы большое войско, – вздохнул князь. – Хазар бы, кровососов, скинуть!

– Хватит и двадцати пяти – тридцати тысяч, княже. Спуститься по Оке, заодно местных под свою руку приняв, и напасть на булгар – они верные союзники хазар. Занять Булгарию и вниз по Итилю идти. Конница пускай берегом скачет, а пехота на судах сплавляется. Буртасы особого сопротивления не окажут, а хазары без союзников ослабеют. Да, войско кагана велико, но это всего лишь большая вооруженная толпа, а на нашей стороне будет строй. Стоит только начать одерживать победу над хазарами, как многие беки покинут кагана и умотают в степь! Или даже на нашу сторону станут, если мы пообещаем их не трогать и стад не отнимать. А вот печенегов, давних противников хазар, можно и привлечь… Не думаю, что печенежская орда будет нам верным союзником, но их конница в сражении с войском хазарским была бы очень даже кстати.

– Да у тебя уже готовый план! – заулыбался Олег.

– Было время подумать, – отшутился я.

– Ладно, – решительно сказал князь. – Вернусь с полюдья – в поход двинусь, на Киев пойду. А как с этим делом поладим, сразу начнем войско великое собирать!

– Оружием и доспехами обеспечим, – вставил я, думая: наконец-то!

– Да, – молвил Олег, будто вспомнил чего. – Жаловались тут на тебя. И не просто так, а смерти твоей требовали…

– Небось, жрецы Перуновы? – усмехнулся я.

– Они. Доносили мне… – князь глянул на меня внимательно: – Ты христианин, как ромеи.

– Христианин, но не как ромеи! Они верят в Троицу, верят, что Христос – сын божий, а мы знаем, что Иисус – сын человеческий, но величие души его было таково, что сам Господь воскресил его и вознес к себе на небо. А бог – он один, Творец и Вседержитель.

Олег подумал.

– Я не стану вмешиваться в ваш спор, – сказал он. – И не буду просить богов указать правого. Пускай люди сами решат, какая вера сильнее. Но для этого нужно время и… и святилище. У Перуна оно есть, а у твоего бога его нет.

– Я готов выстроить храм божий, – заявил я. – Только дозволь.

– Дозволяю! Чем больше высших сил хранят Городище и землю нашу, тем лучше. Завтра я отбываю в полюдье, многие уйдут со мной. Оставляю тебе тысячу молодых воинов и назначаю посадником новгородским. Будешь смотреть за городом и крепостью сей до моего приезда!

– Присмотрю, княже. Счастливого пути!

– Раз путь у нас один, – улыбнулся князь, – то и счастья нам обоим!

Глава 15,

в которой я строю «стену»

Признаться, я и не заметил, когда князь с дружиною убыл за данью – некогда было. Сразу несколько строек подряд – вот и сновал по объектам.

На той самой поляне мы, волхвы, выстроили «вокзал» – так мы его назвали. Ничего особенного, обычная изба, длинная, высокая и без окон.

Хорошо еще, что никого из местных рядом не было. Земля-то подмерзла, а фундамент закладывать надо. Так Мишка у приятеля мини-экскаватор одолжил и на нем в прошлое заявился.

Порычал, пофырчал, нарыл ям под бетонные ФЭСки, а потом у того же знакомого грузовик с краном взял – сгрузил железобетонные изделия, выставил, как надо. Бетономешалку протащили, подключив в будущем, и намешали раствору – на горячей воде, чтобы бетон медленно остывал, прикрыли его на ночь старыми матрасами, а утром все было готово.

Бревна тоже из XXI века доставили – калиброванные, аж блестят. И брус для стропил, и доски, и евровагонку – местные умельцы только языком щелкали от восхищения.

А когда сложили сруб, крышу сделали, то и ворота повесили, и пол забетонировали – мало ли что мы сюда перегнать решим.

Нет, о танке или БТР мы даже не задумывались, но вот внедорожник вполне. Или там катер. Если нужда появится.

Вот я и прибегал, проверял, как бетон застыл.

Нормально застыл. А пока раствор жидковат был, я в него плитки кафеля вдавил – точно по той линии, где проходила грань двух времен.

Вообще-то я с друзьями переговорил насчет «узкой специализации». Коли уж я пошел по военной стезе, то так и потопаю дальше, а Мишке, раз уж он с экскаватором на «ты», прямая дорога в строители-прорабы.

Ховаев, правда, удивился моей логике, но протестовать не стал – зодчество ему нравилось.

Яшка – это, само собой, бизнес и торговля. И министерство финансов впридачу. Правда, «экономический блок» мы с ним поделили – заводы на мне.

А вот Коля меня, признаться, удивил. Знаете, что он заявил? Я, говорит, флотом займусь. И сельским хозяйством.

«Очень близко!» – съехидничал Амосов, но Белый только улыбнулся.

Ну что делать, если человека обуревают именно эти две страсти? Насчет кораблей я все понимаю, а что касается земледелия…

Сразу видно, что у Коляна дачи не было, что не стоял он буквой «зю», грядки пропалывая! Ну, пусть покрестьянствует…

А я, значит, индустриализацией маюсь. Занимаюсь то есть.

Рядом с железоделательным заводом, там, где уже стояли две большие стекловаренные печи, сооружалась большая водяная кузница – «самоков вододействующий».

Когда печи с домницей стояли потушенные, водоналивное колесо не дутьевые мехи приводило в движение, а большой кузнечный молот – вал с ободом проворачивался, а кулачки на ободе рычаг ковочного молота – весом в десять с лишним пудов! – цепляли, и тот бил по наковальне. Восемнадцать ударов за один оборот колеса.

Уж не знаю, когда до подобного в Европе додумаются, а в Древнем Риме воду сплошь и рядом использовали, даже пилорамы на реках устраивали, причем не дерево пилили, а мрамор.

Так или иначе, а десятипудовое ковадло заменяло двадцать молотобойцев. Чуете, как производительность труда сразу выросла?

Кузнецов, правда, мало было – трое устроились ко мне, а вакансий – пятнадцать. Но ничего, земля слухом полнится. Скоро желающие в очередь выстраиваться будут!

Но самой ответственной стройкой стала восьмериковая ярусная церковь. Восьмиугольные срубы, установленные друг на друга, дополнялись четырьмя прирубами, обращенными на все четыре стороны света. Не очень много времени пройдет, и церковь украсится куполами, ступенчато взбирающимися к небесам – на тридцать семь метров! А все двадцать два купола мы деревянной «черепицей» покроем – лемехом из осины. Осина под солнцем и дождями приобретает необыкновенный серебристый окрас.

Когда я объяснил плотникам, какой величины будет храм, они мне сначала не поверили. А после загорелись – такую громадину никто еще не строил!

Посторонние, наверное, сразу поняли, что я копирую Преображенскую церковь в Кижах. Правильно понимают, только та красавица, что в Кижах стоит, зимой не действует – храм не отапливается. А вот мой «зимним» будет – несколько печей я сложу обязательно.

Поместим мы их в церковном подвале – печи будут греть воздух наподобие древнеримских гипокаустов и подавать его по керамическим трубам наверх.

Иногда мне кажется, что я зря связался с христианством, но ведь вопрос веры однажды встанет обязательно. И что выбрать? Язычество? Ответ отрицательный. А уж между исламом и православием я долго колебаться не стану, лучше уж попы, чем муллы.

Зачем дожидаться, пока что-то там созреет в обществе? Не лучше ли сразу определить, куда этому обществу идти? И возглавить поход.

Тогда не придется жечь язычников или мечом «крестить», как Владимир. Пускай крещение Руси пройдет мирно, по нашим правилам и на «ручном» управлении.

Единая вера сплачивает.

Кстати, верховного жреца Перуна я отпустил. Дождался, когда за него просить придут, выслушал их нытье и снизошел – приказал освободить сидельца.

Да и черт с ним…

…Я обошел обширный храм и даже погордился собой. Замыслить такое громадье! Каково?

Сотни и сотни людей работали сейчас на проект «Русь», порой даже не ведая того. Ломали камень в ильменских плитоломищах, волокли его в Городище, обтесывали, складывали печи, рубили лес, ошкуривали бревна, возводили венцы за венцами.

Подошел Колян – сегодня его «смена». Яшка с Михой сейчас в будущем, средневековые технологии со спецами отрабатывают.

Бесполезно на Руси компьютеры изготовлять. Тут даже радио – штука невозможная. И честно говоря, ненужная.

А вот счеты с костяшками – вполне. Русские изобрели «дощаный счет» в XVI веке, но я уже сколько раз говорил – чего ждать? Арабы с помощью абака управляются, а у нас – счеты. И сложение, и вычитание, и умножение с делением – все на костяшках выполнить можно. Тут мы впереди планеты всей, к тому же немногие европейцы, посвященные в науку арифметику, знакомы с арабскими цифрами, пользуются римскими. Понятия не имею, как им удается складывать и вычитать, тем более что нуль станет известен Европе триста лет спустя. Бог мой, куда я попал?..

– Игорь! Там тебя отроки ищут, – сообщил Белый.

– И чего им надо? – спросил я неласково.

– Вообще-то ты у них тысяцкий.

– Временно.

– Тем не менее…

– Ладно, ладно… Иду. Знаешь, это довольно скучно – боевая и политическая подготовка!

Ну, тут я малость приврал. Вовсе не скучно! Трудновато бывает, это да. Устаешь сильно, зато чувствуешь, что не зря все, что толк есть.

Вообще, все эти месяцы, проведенные здесь, в «эпохе викингов», дали мне, если можно так выразиться, развернутый ответ на вопрос, которым я, бывало, мучался: как жить дальше? Что делать?

Здесь я каждую минуту ощущаю абсолютную востребованность, нужность свою. Я приношу пользу, а это уже само по себе придает жизни смысл и значение.

Я уже не говорю о том, что мы с ребятами двигаем историю, подталкиваем ее, чтобы топала быстрее.

Опять я отвлекся…

Короче, увидав отроков, я понял, что доверие князя не только почетно и лестно. Что мне теперь, разорваться?

Мало мне моих дел, так теперь еще за Городищем присматривай, да за Новгородом! А когда? Ночью?

А что ж ты хотел, друг ситный?

Отроков было больше тысячи, сотен двенадцать – точно. Попадались среди них и ветераны, бывавшие не в одном походе – эти числились «дядьками», наставниками, если по-нашему.

Они были гриднями, но с особым статусом… Как бы это выразиться… Ну, кем-то вроде работающих пенсионеров.

Осмотрев не шибко стройные ряды молоди, я уже готовился речь толкнуть, как вдруг вышел давний знакомец – Карл, сын Вузлева, тот самый, которого я выгнал из своего десятка.

– Господине, – неуверенно проговорил Карл, – тут хватает народу, который хочет стать такими, как парни в твоей сотне. А я больше всех этого хочу! Вот, сколько дней прошло после того… ну, ты понимаешь… вот столько я и жалел о случившемся. Того, что было, больше не повторится. Дурак был…

– Стать в строй, – сказал я и усмехнулся. – У меня медом не намазано, парни. Поту прольете немало, но прок будет!

Начал я обычно – разбил всех по десяткам, сотням и полусотням, назначил десятскими и сотскими тех, кто был у меня на доверии.

Слыхал я, что отроки не из моей полусотни сами бегали кросс до Новгорода и обратно, испытывали себя, так что имели представление о том, как я буду проверять их. Вот я и сплавил «новобранцев» – пускай сперва сотские посмотрят, кто чего стоит, а завтра уже я ими займусь. А пока мне надо еще на одну стройку заглянуть – в хорошем месте я возводил венцы своего дома. Негоже полусотнику в дружинной избе проживать, надобно свою крышу иметь над головой.

Ничего величественного я не строил, обычный пятистенок. Ну разве что с мезонином. Сруб поднимался быстро, а задержка была с печью – я хотел сложить ее из кирпичей, чтобы дольше тепло держала.

Местный гончар оказался человеком предприимчивым и охочим до «инноваций», так что мне оставалось ему только формочки изготовить, а остальное он и сам умел.

Кирпичи получались что надо – массивные, темно-коричневые, даже с каким-то вишневым оттенком. И мало-помалу росла моя печь.

Местный аналог будущей русской печки меня не устраивал. Не только потому, что топилась она по-черному – уж больно громоздка была. А я сложил обычную печь, которая у бабы Ани на даче стояла – с плитой и духовкой. А дымоход был в несколько ходов, составляя «грубку» до потолка – от нее-то и шло тепло.

Будет идти.

На следующий день я отправился прямо на стрельбище, где собирался гонять отроков. Поле там было ровное, а снег до сих пор не выпал, так что маршировали мы по сбитой сухой траве.

Еще подъезжая к стрельбищу, я улыбнулся – тысяча была построена. Поротно, так сказать. Двенадцать сотен рядами и шеренгами – хоть сейчас парад устраивай!

Проехавшись перед строем, выслушав доклады сотских, я оглядел войско и сказал:

– Вас тут больше тысячи. Ощущаете ли вы силу?

– Да! – рявкнули все дружно.

– А ежели против вас выступит тысяча хазар или булгар? Одолеете ли?

– Да! – было ответом, хотя уверенности в молодых голосах чувствовалось поменьше.

– Если вам повезет, то вы одержите победу над врагом, равным вам по числу бойцов. Но цена этой победы будет велика – каждый третий из вас, а то и каждый второй примет смерть от вражеского меча, топора или копья. А если я вам скажу, что ваша тысяча способна победить врага, даже если против вас выступит тьма бойцов?

По войску прошел гул.

– Это не враки. Вы на самом деле способны одержать победу над противником, даже если тот будет наседать вдесятером на каждого из вас!

– Как? – послышался одинокий голос.

– Вам надо научиться держать строй!

И я стал объяснять молодому воинству подробности. Начали мы с боевого порядка «стена» – это похоже на фалангу Александра Македонского.

Тяжеловооруженная пехота должна была сплотиться на глубину восьми, а то и двадцати шеренг. Перед фронтом «стены» выставлялась легкая пехота – лучники, пращники, метатели дротиков, а фланги прикрывались кавалерией.

«Стена» позволяла нанести мощный удар в нападении или устоять в обороне. Без конницы у такой формации были слабые места на флангах, но я не собирался давать вероятному противнику ни малейшего шанса. Кавалерия у меня будет.

В таком случае вырисовывалась всего одна слабина – тыл. Но и для этого имелся выход. Следовало выстроить «стену» в две линии. Тогда, если вдруг вражины зайдут в тыл, вторая линия поворачивается кругом. И принимает бой.

Но «стена» была лишь основой для более сложного построения – «полчного ряда». При таком порядке войско оставалось выстроенным в линию, но было разбито на три части, что облегчало маневрирование, – в центре стоял «полк чело», или «большой полк» из пехотинцев, справа – конный «полк правой руки», слева – «полк левой руки», тоже кавалерийский.

Товарищи посторонние, не путайтесь – полк в этом времени означает всего лишь часть войска, а не особое подразделение.

Тактика была простая – пехота старалась «не порушить стену», заставляя противника втянуться в ближний бой и смешать свои ряды, после чего конница «правой и левой руки» охватывала неприятеля с флангов, сдавливала его и добивала.

Весь день мы разучивали это построение, устраивая потешные бои, в том числе и худший вариант, когда враг все-таки сумел прорвать «стену» и вклинивался в боевые порядки «большого полка». В этом случае пехотинцы собирались в «кучки», вставая спинами друг к другу и смыкая щиты.

В принципе, я держал в уме еще более усложненный вариант, когда к «большому полку», «полку левой руки» и «полку правой руки» добавляются «передовой полк» из конных лучников и «засадный» – стратегический резерв. А нынешняя «крепкая сторожа» – разведка, зажитники-фуражиры и боевое охранение войска – сводилась в шестой полк – «ертаул».

Но к этому еще нужно было прийти, а пока что, на нынешнем уровне стратегии и тактики в Европе, было достаточно и простого «полчного ряда».

Самое сложное, пожалуй, состояло не в объяснении принципа строя и даже не в самом построении, а в управлении войском. Ух, я и намучился с этим делом!

Все полки ориентировались по знамени – стягу, он устанавливался в середке «большого полка», указывая место командира, окруженного самыми надежными бойцами. Стягом подавали сигналы, а еще трубили в рога, дудели в трубы, колотили в бубен – и каждый десятский должен был сразу же реагировать, молниеносно и верно, вместе со всеми подчиняясь приказу.

Скажу сразу – в первый день отроки занимались «броуновским движением», шарахаясь во все стороны, сталкиваясь друг с другом, не понимая или не различая подаваемых сигналов.

Но расходились они с поля довольные – сомнения, мучавшие многих, рассеялись. Отроки сами открыли для себя удивительную вещь – оказывается, тысячей бойцов можно командовать так же, как десятком. А когда сотни воинов бьют в одном направлении, кто устоит перед ними?

Хм. Если я скажу, что на второй день они все-все-все уяснили, вы мне поверите? Ничего отроки не уяснили, шараханье продолжалось, но уже появились этакие ядра упорядоченности вокруг самых умелых и знающих свой маневр.

В общем, через неделю я всем, образно говоря, поставил «четыре». Даже конникам.

Я уже говорил, что кавалеристы из варягов никакие, а лошади им нужны, лишь бы до места битвы доехать. Спешиться – и рубиться.

Именно поэтому я до самой зимы практически не покидал седла – обучал кавалерию. Пешие и без меня знали свой маневр, им главное – стяг видеть да команды различать, а биться-то они обучены. Но вот посадить на коня пехотинца да выработать в нем навык всадника… В общем, тяжко было.

И задницы себе отроки сбивали, и опыт, полученный пешим порядком, с кавалерийским путали. Всяко бывало.

Но постепенно дело шло на лад.

Как ВРИО князя я и ключи получил от подвалов терема, а там оружия трофейного – хоть завались. Причем как бы ненужного – того, что денег стоит, но варягам не пригодится. К примеру, тяжелые сабли хазарские да печенежские, или арабские скимитары, кривые мечи, или ромейские длинные спаты.

Само собой, та же спата пехотинцу ни к чему, неудобна она, а вот кавалеристу – в самый раз. В принципе, спаты и ковались для конников – тем-то длиннее мечи нужны были, чтобы с седла доставать неприятеля.

Вот этими-то трофеями я и вооружил «полк левой руки» и «полк правой руки». И щиты миндалевидные вручил, чтобы лучше прикрывались.

Не всем, правда, хватило, так и оружейники без дела не сидели.

Вот так и шли занятия весь ноябрь, а когда в конце месяца снег повалил, то мы его живо утоптали по всему полю.

Кстати, еще в конце октября мы открыли пошив гутул – кожаных сапог с войлочной подкладкой. Их монголы придумали.

Гутулы в отличие от валенок не промокают, но такие же теплые. А зимой это важно.

Я сам заказал пару гутул – очень даже ничего.

Сразу всех переобуть не получится, но десяток за десятком примеряет новую обувку – все меньше сопливить будут.

А еще… Товарищи посторонние, вам еще не надоели мои постоянные перечисления? «А еще…», «а потом…» Только что же делать? Хочется обо всем рассказать, по крайней мере, о самом важном, но ведь каждый божий день мне приходилось заниматься разными делами, порой одновременно. Нагрузка была такая, что и голова гудела, и ноги. Зато интересно!

В общем, терпите. Может, попозже я успокоюсь, выберу себе узкую специализацию и стану в ней усиленно ковыряться. А пока…

А пока я занялся пороками – метательными орудиями, баллистами и катапультами. Да и как пройти мимо этой античной артиллерии? Раз уж порох – табу, надо мне тогда катапультщиков пестовать да баллистариев.

Большая баллиста способна метать глыбы в двадцать шесть кило на триста шестьдесят метров, но такая конструкция уж больно громоздка, а мне важна мобильность. Стало быть, нужно было строить карробаллисты, которые римские легионеры ставили на колеса и возили упряжкой лошадей.

Баллиста чем-то смахивает на огромный лук – у нее два рычага, которые разводятся в стороны, скручивая пучки воловьих жил (баллистарии и скручивают!). А между рычагами что-то вроде толстенной тетивы – ее оттягивают крюком на веревке, прокручивая ворот. Закладывают в желоб метателя, скажем, заостренное бревно и бьют колотушкой по стопору. И летит бревнышко в цель.

Ну, если карробаллисты можно назвать легкой артиллерией, то катапульты – орудия тяжелые. В буквальном смысле.

Тем не менее римляне и их на колеса ставили. Эти катапульты, годные к перевозке, назывались онаграми. Катапульта – это, грубо говоря, две рамы, вертикальная и горизонтальная, между которыми ходит шатун. Один его конец вставлен в пучок тех самых жил или кишок, а на другом, верхнем, конце находится плетенная из веревок корзинка, в которую вставляется ядро.

Отпускаем стопор, и шатун с размаху бьет по вертикальной раме, с силой выбрасывая ядро – метров на триста, прицельно.

Чем не пушка?

Но что это я все о войске да о войске. На меня же еще весь Новгород повесили! Тоже мороки хватило.

Расписывать особо не буду – притомился я сегодня. Так, отчитаюсь коротенько.

Первым делом я прошелся по улицам новгородским и убедился, что о пожарной безопасности здесь даже не слыхивали. И тут уж я руку приложил, иногда в буквальном смысле. А как еще нарушителей убеждать? Кулаком вразумить быстрее всего выходит.

Приказал навесить, где положено, пожарные щиты, чтобы и ящик с песком, и ведра, и багор, и топор – все чтоб было. А еще в Новгороде появилась пожарная команда. Да!

Для начала завел пару телег, на них выставили громадные бочки и насос, чтобы в четыре руки качать. Самым сложным оказалось сшить пожарные рукава изо льна, но ничего, справились.

Пожарных я тоже гонял – добровольцы только зубы стискивали, а горожане посмеивались. Хихикали вплоть до середины ноября, когда загорелась большая общественная баня. Мои бравые огнеборцы прибыли на место быстро, а огонь уже перекинулся на дом купца Шимона Ушлятого.

Все в ужасе. «Пожар! Пожар!» – орут, а мои пожарные заливают «очаг возгорания». И потушили-таки! И такой респект заработали, что готовы были днем и ночью тренироваться.

А жители, все как один, кланяться мне стали.

Правда, не все из уважения, кое-кто просто боялся.

Я же еще и милицию завел! Городскую стражу во главе с исправником. Нур его звали.

Силачом Нура не назовешь, но сделан он был из железа и сыромятной кожи – такого фиг сломишь или напугаешь.

Исправник, как тот шериф, обходил все местные «торговые точки», общепит посещал, следил, чтобы ни драк, ни грабежей не было. А в том ему помощники помогали из городских – Добронег и Ярун. Росту под два метра каждый, шея головы толще, а плечи такой ширины, что бабушка упарится свитер вязать на такого-то внучка.

Я им обоим по арбалету вручил. Из лука стрелять уметь надо, а из арбалета любой попадет. Только что заряжать долго, так для охраны правопорядка скорость не важна – не сражение, чай.

Первые дни, вернее, вечера трудно было. Я и сам с Нуром дежурил, бывало, да еще отроков прихватывал. А через неделю вся острота сошла на нет – самым буйным Ярун с Добронегом болты в башку или пузо вогнали – за сопротивление властям. А после Нур огласил имена тех, кому в Новгороде не место.

Или, говорит, выметайтесь, не портите людям жизнь, или вас вывезут – ногами вперед. Почти все из черного списка проявили мудрость и не стали дергать тигра за усы. Ну а дураков сложили до весны в леднике – не сжигать же их, как нормальных людей.

Придет весна, растает земля, вот в нее и зароем дурачье. Хоть так от них польза будет – удобрением послужат…

Глава 16,

в которой я встречаю пятого

Несмотря на завалы дел, нам удавалось изредка собираться вчетвером – мы скрывались в своей избе-складе, запирали ворота изнутри и переходили в будущее.

Последний раз со мной Мишка был, а Яков с Николаем бегали по Новгороду XXI века, в Питер наезжали – закупали, что нужно, а список, что свиток, – не кончается.

Все надо, и все в первую очередь. «Большую Химию» надо развивать? А как же! Хотя бы с мыла начать, уже хорошо.

Лесопилку ставить надо? Конечно! Знаете, как варяги доски делают для лодий? Валят ясень и расклинивают его вдоль на этакие «дольки». А потом эти «дольки» доводят до кондиции топорами и теслами. Можете представить себе, почем такая доска выходит.

Конечно, если древесина пилится, то она быстрее воду набирает, что для корабля не есть хорошо. Топор как бы закупоривает поры, а вот пила лохматит дерево. Но цена…

В принципе, у меня работает лесопилка на железоделательном заводе, но это ведь тоже не дело. Нельзя на одной и той же плотине совмещать кузницу, мельницу, пилораму да еще дутьевые мехи качать. Это сейчас на заводе затишье, потому что мы столько стали наплавили, что ее девать некуда. Предложение есть, а спрос надо еще организовать.

Ничего, скоро мы Киев возьмем, а там сразу и плуги понадобятся, и лопаты, и ободья для тележных колес, и еще куча всякого добра.

В общем, замотался я. До того дошло, что целую неделю не появлялся у Бажены. А когда пришел, то увидел, что она грустная и печальная. И мне ее так жалко стало, что я возьми да и бухни: «Выходи за меня замуж!»

Девушка сперва не поверила даже, что это к ней, а не к Раде. Бажена-то уже давно на себя рукой махнула – ей девятнадцать стукнуло, она по местным понятиям – старая дева.

А когда поверила, повисла у меня на шее и ну плакать. Я ее глажу по спине – и гораздо ниже – и утешаю, бормочу всякие ласковости.

И не знаю, как ей, а мне точно полегчало. Не люблю я неопределенности, а тут – бах! – и решил.

Помнится, когда я холостяковал, то обходил загс окольными тропами, а сейчас…

Мне очень хорошо с Баженой. Так чего ж ждать, высматривать в будущем то, что имеешь в настоящем?

Короче говоря, не откладывая на завтра, я сходил к ее деду и спросил благословения. Дед только крякнул в доволе. И тут же вено потребовал. А как же!

Там же не только ему компенсация за прошлые траты, но и как бы приданое для Бажены. Вдруг да не сойдемся мы характерами? Тогда будет что-то вроде развода, а вено останется у Бажены.

Справедливо? Вот и я так считаю. А свадьбу мы в мае сыграем или в сентябре – на этот счет разные поверья бытуют…

Да что у меня за привычка такая – отвлекаться постоянно! Возвращаюсь.

Короче, собрались мы вчетвером, выпили по случаю, поговорили о том о сем и пришли к выводу, что все идет просто замечательно. И жизнь наша переменилась самым волшебным образом.

Ну кто мы были еще весной? Да никто! Среднестатистические половозрелые особи. А теперь мы вершим такие дела, что вся будущая история пойдет совсем иным путем!

Ну как за это не выпить? Выпили, закусили.

Стали жаловаться друг другу, до чего ж тяжка доля прогрессора. И некому кричать: «Адекватно! Адекватно! Макроскопическое воздействие проходит штатно!»

Очень уж это сложно – вчетвером поднимать целину непаханую. Да, в чем-то одном мы спецы, но мы же тужимся в попытках объять необъятное! А как реформировать те области или отрасли, в которых ты ни бум-бум? Что, с Интернета скачать рекомендации, и все путем?

Но про нытье наше квартетом это я так, для зачина. Потому как на следующий день ко мне явился Яшка, да не один, а с гостем.

Я как раз с плотниками был, мы ветряную мельницу ставили, обсуждали, сколько лопастей выставлять – восемь или хватит четырех?

И тут Яшка заявляется. Немного смущенный, но довольный.

– Вот, – говорит и указывает на своего спутника, – знакомьтесь! Это Федор. Выпускник мединститута, интерн. Согласен поднимать здравоохранение в нашем мрачном Средневековье!

– Ты охренел? – ласково спрашиваю я. – Мы же договаривались, что никому ни полслова!

– Он мне ничего не говорил! – тут вступился за Яшку интерн. – Да и я ничего не видел – с меня повязку сняли в темной избе какой-то. Открыли ворота – и я тут!

– Но тебя же будут искать… – сказал я обреченно.

– Да кому я нужен! – отмахнулся интерн. – Родителей у меня нет, всю жизнь либо в детдоме, либо в общаге. А тут… Короче, я чуть было не женился, а невеста меня бросила и замуж вышла за другого. Я с горя и напился, чуть не замерз… А тут Яков Сергеич…

– Яков Сергеич всегда отличался гуманными позывами, – пробурчал я, – вот только в ущерб умственной деятельности. Федор, ты хоть понимаешь, куда попал? Здесь ближайшие врачи находятся за тысячи километров, в Константинополе или в Багдаде. В Кордове еще. И все!

– Знать, я буду первым на Руси! – ухмыльнулся интерн.

– Твоя фамилия не Амосов, случайно? Уж больно вы схожи. Два сапога – пара!

– Киреевы мы, – важно ответил Федор. – Да вы не волнуйтесь, все будет хорошо! Я у хороших врачей практику проходил. Вообще-то я хирург, но и в терапевтическом отделении немало отдежурил. Готовился всесторонне, хотел отправиться куда-нибудь к диким туземцам. Правда-правда! Невеста меня отговорила, пошел я в клинику… А теперь…

– …попал к диким туземцам, – договорил я.

– Ну скажете тоже! – обиделся Федор. – Это же предки наши!

– Далеко не все из них мудры. Тебе, Федор, придется все начинать с нуля. Больницу мы тебе построим, спирта я тебе нагоню. Инструменты… Тут уж придется из будущего брать – никеля нету пока, чтоб нержавейку ковать. Главная же сложность вот в чем. Все, что мы тут делаем, должно быть основано на местных ресурсах, должно быть понято и освоено опять-таки местными спецами. Ни в коем случае нельзя «подсадить» тутошнее общество на подачки из XXI века. Не потому, что нам жалко или считается неадекватным. Дело в другом. От внедрения нового и прогрессивного только тогда толк будет, когда этот самый прогресс освоят местные, когда они сами разберутся, что к чему, и не будут ожидать, когда мы им что-нибудь дадим, а сами начнут юзать! Понимаешь? Полная автономность нужна. Мало ли что может произойти! Мы люди, значит, внезапно смертны. Да и «эмвэшка» может сломаться. Вдруг! Откуда мы знаем, какая у ней наработка на отказ? Может, сегодня она в предпоследний раз включилась! Но если такое случится, тут все накроется медным тазиком – коли все завязать на будущее. Вот поэтому я тут не паровую машину соображаю и не телеграф – это неадекватно. Видал? Ветряк сооружаем, будем зерно молоть. И если меня завтра заколют, зарежут, проткнут копьем, мельница будет достроена и запущена без полусотника Тучина. Так и с тобой. Никаких пенициллинов, стрептоцидов и пирамидонов! Основа должна быть здешней, адекватной текущему времени. Антибиотик нужен? Пользуйся прополисом или аккуратно снимай плесень с буйволиного масла, как тибетские ламы делали, и мажь этим снадобьем воспалившуюся рану. Я вот отправил на Онежское озеро рудокопов, так трое из них – биармы. Какие-то родичи тех, кого мы будем называть ненцами. Они мне обещали много-много золы привезти от сожженной ламинарии…

– А-а! – догадался интерн. – Йод?

– Он самый. И так во всем! Забудь пока о шприцах, не приучай людей к продвинутой медпомощи. Пользуйся тем, чем тут принято лечиться, а здешние травники знают в тысячу раз больше наших современников. Так что и ты будешь учиться, и помощников учить.

– Я понимаю, – улыбнулся Федор. – Хотя, если честно, подумал сперва, что вы меня просто пугаете. Так я не боюсь. Здесь же очень интересно! То, о чем я мог узнать из компьютерных игр, здесь случается наяву… Или рыцарей нет еще?

– Рыцарей-то? Да почему, завелись уже.

– А девушки здесь как?

– О-о-о! На одной из местных красавиц я женюсь будущей весной. Кстати, о красавицах. Взгляни во-он на ту девушку! Видишь?

– Вижу…

Я коварно улыбнулся. Интерн, как водится, завис. Девушка в шубке, в вязаной шапочке, модной у карел, дефилировала с коромыслом на плече. Его оттягивала пара не слишком объемистых ведер, и красавица плавно покачивала бедрами, удерживая груз, – высокая, стройная, белолицая, глазищи синие, если и постреливают, то залпами, и сразу наповал.

– Ее зовут Рогнеда, – сказал я, – но ты особо не засматривайся.

– Почему? – вытянулось лицо у Федора. – Она… замужем?

– В том-то и дело, что нет! Рогнеда – старая дева.

– Старая?!

– Ну, да. Ей уже семнадцать.

– Шутите?

– Какие шутки? Здесь замуж выходят в шестнадцать, а то и в пятнадцать лет. А Рогнеда… Понимаешь, род ее увял, а семья маленькая. Некому было девицу наставлять и жениха выбирать. А сама она за кого попало не пойдет – подросла да поумнела. Подкатывали уже к ней, сватались – всем на дверь указала. Разборчивая у нас Рогнеда… Ладно, хватит об этом. Яшка, на твоей совести обучение интерна разговору на местном наречии

– Есть! – прогнулся Амосов.

* * *

Вернувшись к церкви, я оглянулся вслед Яшке с Федором. Сбил меня этот интерн с мысли. Но лишним он тут не будет, это точно.

Хватит ли ему стойкости, чтобы перенести тутошние лишения? Хороший вопрос. А у нас, у четверых «отцов-основателей», ее достаточно? Не сдадим мы? То-то и оно.

Больница… Больница – это хорошо. А еще я хотел подсказать Яшке, чтобы он банк выстроил. Большой, из камня. Бревенчатый банк – это несерьезно, а каменный не сгорит. Пусть хранит людские сбережения, а то тут пока один вид «вклада» – клад. Закапывают в огородах горшочки с дирхемами на радость будущим археологам.

Можно будет и кредиты выдавать под проценты. Ростовщичество – это выгодно.

Неожиданно мои мысли перебил подскакавший «дядька». Звали его Крут, и был он мне симпатичен. Когда другие дядьки ворчали, осуждая мои учения, Крут помалкивал. А однажды сказал мне, что молодец-де я, правильно все делаю. Вздохнул даже. Вот, говорит, если бы двадцать лет назад мы вот так же стояли да строй держали, не сгорела бы Ладога. А то пришел конунг свейский Эйрик, да и спалил на хрен[11].

Крут завидел меня и прибавил прыти коню. Подскакав, он крикнул:

– Рать движется сюда! Большая! Урмане идут! Как бы не десять сотен их. Идут лесом на лыжах!

Я похолодел. Урмане – это норманны. Викинги! Вот же ж суки какие… Нашли время! Дружины нет, одни отроки оставлены – приходи и бери, что хочешь… Ну-ну.

Я почувствовал, как разгорается во мне злость, как крепнет холодная решимость.

– Далеко они?

– Идут медленно и скрытно. Мои следили за ними, а Сулев – знатный охотник, его не слышно и не видно. Говорит, что урмане на подходе, а передовой отряд место искал для стоянки. Переночуют они, а завтра утром выйдут к Заполью.

Заполье – это на левом берегу, за цитаделью. Там лес сведен сильно, лишь отдельные рощи шумят, а на свободном месте поля раскинулись.

В отличие от русских беговых лыж «скидх» викингов были тихоходными – бойцы скользили на одной длинной левой лыже, отталкиваясь короткой правой. Заполье…

Стало быть, завтра утром встретим этих бандюков на полях. Уж какой их там конунг ведет, не знаю, но разграбить и спалить Новгород я им точно не дам!

Глава 17,

в которой я принимаю бой

Отроков я поднял по тревоге. Узнав, кто собирается напасть на Новгород, эти юные герои не испугались, а обрадовались. Наконец-то враг настоящий возник на горизонте! Будет, с кем сразиться!

Я всем строго-настрого наказал, чтобы не болтали лишнего. Незачем городских беспокоить, панику поднимать.

Тысяча викингов – это страшная сила. Если их самих не вырезать, они резко сократят число населения и Городища, и Новгорода.

Конечно, ополчение я поднял. Опять-таки шепотом, на цыпочках… Вои-ополченцы, бывало, что и сникали при вести о набеге, но сразу бодрости прибавляли, когда я им растолковывал суть. Биться будут отроки, задача ополчения – город удержать, если мы не свяжем боем все урманские отряды.

И пожарные тоже бдели, и стражи с исправником. Даже медслужбу наскоро организовали – в пустующей усадьбе светлого боярина Олдамы. Сам-то Олдама с Олегом отъехал, вот мы и расположились в его хоромах. А что? Просторно, тепло. Темновато, правда, но и светлица была – я ее приказал своей «продукцией» застеклить. А остальным пускай интерн занимается, мне уже некогда. Война!

* * *

На военный совет я собрал всех сотников. Они стояли вокруг большого стола и тихо переговаривались. «Дядьки» хмуро молчали, морщились только и воздыхали.

– Слушаем тебя, командир, – молвил Воист, и я приступил к изложению плана.

Нарочито спокойно оглядев собравшихся, я рукою сгреб наскоро напиленные плашки.

– Взгляните сюда, – сказал я, расставляя квадратики и прямоугольнички, – и представьте, что стол – поле боя, а эти дощечки – войска. Эти вот – наши, а эти – наших врагов. Да! Знает кто, как орел черепахой закусывает?

– Хаживал я по степи, хаживал… – усмехнулся Крут. – Орелик тую черепаху закогтит – и в небо. И оттуда на камни бросает. Панцирь у черепахи – крак! – и птичка лакомится вкусным мясцом…

– А лиса как с ежом управляется? – подхватил Мал. – Тот в колобок свернется, а она его лапкой, лапкой, да и в воду! А там, хошь не хошь, развернешься! Тут-то лисонька и цап ежика за брюшко!

Смешки прошли по гриднице.

– То же самое, – громко сказал я, – и с урманами будет! Надо только с умом подойти, как тот орел. Глядите, – я выстроил синие плашки в угол, – урмане пойдут «свиньей», таким вот клином. А мы… – выставив три красных плашки поперек, я повторил расположение карфагенян в битве при Каннах, – вот так вот станем. Середка большого полка – наружу, а его фланги выстроим глубокими колоннами. Куда ударит урманский клин?

– В середину! – уверенно сказал Крут. – Она ж выдвинута, стало быть, ближе всего выкажется!

– Да кто ж их знает?.. – засомневался Рулав. – Могут и по краю ударить…

– А мы им поможем выбрать направление удара! – весело сказал я. – Сотни на флангах выставим с большими прямоугольными щитами, а по центру – с круглыми! Куда ударят урмане?

– Тогда в середку! – сказал Рулав. – Где щиты поменьше! Им будет казаться, что в том слабина.

– Правильно! А теперь – самое главное. Те, кто примут на себя этот удар, не должны биться.

– Как это?! – зашумела гридница.

– Им нужно будет отступить! Даже бежать, теряя щиты!

– Так строй же будет прорван! – завопил Лидул, сотский из новичков. – Ты что, командир?!

– В том-то и дело! – с жаром сказал я. – Викинги ворвутся в брешь – и попадут в ловушку! И вот эти, которые были посередке и побежали, оборотятся и примут бой, а те сотни с большими щитами, что будут держать оборону по краю «полка чело», ударят с флангов. Получится так, что мы окружим урман! Вернее, они сами попадут в окружение! И мы будем долбать викингов, пока не раздолбаем, как орел черепаху!

Поднялся шум.

– А выдержит ли середка удар? – выкрикнул Идан. – Это ж какая сила накатит!

– А пороки на что? – парировал я. – Мы их поставим позади «большого полка», вот так, – я выложил две дощечки за теми плашками, которые изображали колонны, – чтоб били наперекрест! Приблизились урмане на триста шагов – мы их встретим ядрами из катапульт. Осталось до них шагов сто или полтораста – в дело пойдут пучки дротиков или копий из баллист. И вся их мертвечина создаст такую кучу малу, такую кровавую кашу, что урмане завязнут в ней и растеряют весь свой разбег…

– А нам что делать? – спросил Булан, возглавлявший «полк левой руки».

– Задача конников – зайти урманам в тыл и довершить окружение, но строго вовремя! Вопросы есть? Вопросов нет.

* * *

В разведку я послал Линду и Сулева, весина и чудина. Эти могли даже в частом подлеске незамеченными проскользнуть, как бесплотные духи.

Они уже сами подыскали себе соратников и ночью отправились в рейд. Когда рассвело, из лесу показался Линду.

Он быстро скользил на лыжах, а подъехав, доложил:

– Просыпаются урмане! На ночь они шатры расставили, костры большие палили. Пару лосей завалили – сожрали. С ними целый обоз идет, причем половина саней – пустые. Видать, добычу пихать надумали.

– Мы им напихаем, – процедил я. – Кто их ведет, выяснили?

– Не поверишь! Старый Эйрик Энундсон, прозванный Бескостным!

– Это не тот ли Эйрик, что Ладогу пожег лет двадцать назад?

– Он самый, командир!

– Так это ж сколько ему?

– Да зим пятьдесят, точно. Но крепкий, злой только.

– А почему Бескостный?

Линду захихикал:

– А ему, говорят, одна девка из наших, когда он еще только на Ладогу шел, член свернула! Наверное, без колдовства не обошлось – после того случая у Эйрика ни разу не встал!

– Ну так ему и надо. Наверное, потому и злой, что «без кости»!

– Ага! Так точно!

– Да ладно… Их точно тысяча?

– Даже больше, но самих урман – сотен шесть или семь. Свеи в основном да даны. А остальные – эсты. Это они урман провели мимо Плескова[12], лесами да местами укромными, и прямо сюда.

– Суки… Ладно, отдохни, поешь…

– Да я на ходу! А то эти двинутся скоро. Успеть надо!

– Ну, давай…

А вот я позавтракал. Неизвестно, сколько нам биться, можно и не дождаться «обеда по расписанию».

Вся моя рать расположилась в лесу, в большой роще, где елки перемежались с березами. Отроки сидели вокруг костров, грелись, жевали, болтали, смеялись и даже пели.

Правда, иногда и у самых разбитных тень на чело наползала – смертушка-то рядом ходит. И тогда бойцы занимались делом – мечи острили да секиры, набивали тулы стрелами, чинили щиты, за лошадьми ухаживали.

Скрип снега под тысячами сапог, звяканье тысяч клинков делали воздух густым и вязким, но вот вернулась тишина, и даже треск догоравших костров не перебивало иным звуком.

Как я ни старался устав соблюсти, не все у меня получалось. Кафтаны-то у всех были обшиты тканиной защитного цвета, и шлемы удалось всем однотипные выдать, и щиты. А вот лошадей одинаковых… Где их взять?

Половина животин была местной породы – крепкой, хоть и не шибко грациозной, а другая половина – чистокровные степняки. Кони очень выносливые, резвые, но не смотрелись они даже рядом с тутошними сивками-бурками. Коротконогие, лохматые…

Ну хорошо, хоть эти есть!

Нервно-зябко я потер ладони. Было не холодно, день обещал быть теплым, просто тревога доставала. Давнишний мой рейд, когда мы хазар почикали, виделся сейчас как прогулка.

Викинги – это вам не хазары. Северяне – настоящие воины. Правда, меня утешало отсутствие норегов – вот те действительно норманны! Даны, правда, тоже ничего бойцы, а вот свеи мелковаты, до норегов им далеко, да и в походы дальние никогда не хаживали.

Даны с норегами Париж брали под водительством Рагнара Меховые Штаны, а свеи так, по побережью озоруют. То на деревню тех же эстов навалятся, то пруссов заденут или с карел мзду возьмут…

– Команди-ир!

Я встрепенулся. Мал, который удерживал стяг, картинно выставив ногу, указывал на дальний лес – над деревьями взмыла сигнальная стрела. Ее наконечник был извалян в смоле и подожжен, в полете стрела оставляла по себе дымный след.

– Идут урмане… – проворчал Крут.

Похлопав по шее своего воронка, он легко вскочил в седло.

– Боевая тревога! – рявкнул я. – Строиться!

Протяжно взвыли трубы, и все сразу пришло в движение. Заскрипел снег под множеством ног и копыт. Выехали конники, постепенно занимая свои места в строю и образуя более-менее четкие квадраты, приятные начальственному глазу. Строй – это порядок, это структура, придающая форму первобытному хаосу, свойственному варварам. О, с этого и начну.

– Братие! – гаркнул я, поднимаясь на стременах. – Держите строй! Помните: урмане – это дикари, не придумавшие ничего лучшего, чем наступать «свиньей»! И не считайте их число! Пока мы в строю, мы сильнее! Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!

Воинственные возгласы разошлись по строю, колыша копья – словно ветер тростник клонил.

Долго стоять, теряя запал, нам не пришлось – показалась вражья сила. Обтекая небольшую рощу справа и слева, потянулись лыжники, увешанные оружием.

Скидывая свои «скидх», они деловито проверяли доспех и оружие, собираясь в толпу, кое-как организованную в «свинью» – так наши неблагозвучно, но точно прозывали урманский «фюлькинг», то бишь «клин».

Впереди, на острие, составляя «рыло», шагали самые сильные и умелые. Шли такие и по бокам, загораживая основную массу – легкую пехоту и лучников.

Казалось бы, тоже строй, но было одно важное отличие – групповщина. Мои отроки были едины, а вот Эйрик собрал вместе мелкие хирды, то есть гриди всяких ярлов да херсиров, каждый из которых был наособицу. На нас наступала толпа бойцов, чужих друг другу, умеющих знатно биться один на один, но вся эта «свинья» годилась лишь для одной тактики – тупо переть в лоб.

Не слезая с коня, я двинулся в самую середку большого полка. Рядом со мной ехал Мал, чрезвычайно гордый своим званием знаменосца-стяговника. А сказать, какой у нас был стяг?

Флаг СССР!

Красное полотнище, а в углу серп и молот, да красная звезда. Отрокам знамя очень понравилось, а подтекста они не ведали.

Меня обступили «преторианцы», моя гвардия – Рулав, Воист, Идан, Фолар, Лют, и еще, и еще. Будут охранять мою драгоценную особу.

Я подал знак, и Мал воздел стяг повыше. Сигнал тут же озвучили медноголосые трубы и хриплые рога. Словно по эстафете, передалась дробь, отбитая в бубны.

И все мое войско разом двинулось. «Большой полк» тяжело печатал шаг, конница на флангах не опережала пеших.

Я махнул рукой, и катапультщики завопили: «Пуск!»

Слитный стук спускных рычагов онагров ударил сухим частым грохотом, да с завизгом. Десятки каменных и чугунных ядер ударили по викингам «тупыми предметами», напрочь отрывая головы, переламывая тулова, а на излете калеча.

– Заряжа-ай! Толка-ай!

Еще одна стая убийственных глыбок перелетела меньшавшую нейтральную полосу.

Шагов двести оставалось до оголовья нурманского клина, когда заговорили карробаллисты.

Тяжелые дротики провыли над полем, уносясь навстречу урманам. И поразили цели, накалывая викингов, как жуков на булавки, подчас и пару нанизывая на общий вертел.

Десятки валящихся мертвецов создавали заторы, викинги пихались, роняя оружие, порой и сами не удерживаясь на ногах.

– Пошли-и!

Вперед вылетели лучники на конях. Это была легкая кавалерия, но вот луки у них были весьма убойные. Конных стрелков я тренировал особо, в расчете на будущие сражения с хазарами, и действовали они в обычае кочевников – затеяли «карусель».

То есть носились перед викингами и обстреливали их на скаку. Пока один спускал тетиву, другой накладывал стрелу, третий доставал ее из колчана – и по кругу, по кругу.

А стрелы с жалами бронебойными, гранеными да калеными…

Особой меткости добиться за месяц сложно, да и вообще, стрелять с седла, бросив поводья, удерживаясь одними ногами, когда конь мчится галопом, – архитрудно. Однако и мишень у лучников была большая – ни одна стрела даром не пропала, все нашли свою цель. Урман сносило с ног, отбрасывало на задний ряд, они никли и падали под ноги соратникам.

Викинги взревели и кинулись в атаку. Лучники тут же развернули коней и поскакали к нам – отроки четко раздвинулись, пропуская стрелков, и вновь сомкнули щиты.

Первый ряд выставил копья, копейщики второго ряда уложили свое оружие на плечи впереди стоящих. Напряглись, уперлись…

И вся орущая, размахивавшая холодным оружием, вонючая и свирепая масса вражья нахлынула, ударила с треском и лязгом, с хрустом костей, со звоном мечей и глухим перестуком щитов…

Глава 18,

в которой я проспал все праздники

Самое сложное в битве оказалось… что? Не бояться? Держать страх на контроле? Вовсе нет!

Надо было оставаться предельно собранным, внимательным, сосредоточенным, не обращая внимания на оглушительный грохот сражения, на крики своих и чужих.

С огромным трудом я сохранял хладнокровие.

Урманская «свинья» врубалась, въедалась в наши ряды. Трещали копья, древки лопались сами или переламывались под ударами урманских секир.

– Мечи к бою! Щиты теснее!

Больше всего я переживал за тех отроков, что первыми приняли удар. Они были обречены. Выстоять отрокам в атаке урман было невозможно в принципе, тут и опытные гридни отступили бы под могучим напором.

Но задачу свою отроки выполнили – задержали викингов и даже чуток проредили их ряды.

– Все! Пора! Середке – отходить!

Вой труб едва донесся до воинов, но движение стяга уловили многие – и дрогнула середка, отступать стала, ломая строй, как бы поддаваясь чудовищному давлению «свиньи».

Нурманы взревели, чуя слабину, и еще пуще усилили напор.

Отроки поспешно отступали, бросая копья – не во врага, наземь. Пускай неприятель убедится, что победа близка, что русы в страхе бегут!

И «свинья» сама полезла туда, куда мы ее заманивали. Фронт «большого полка» прогнулся дугой, стал походить на подкову. Я и сам пятил своего гнедка, и мои «гвардейцы» отступали следом.

«Клин» все пуще увязал, как топор в сучковатом полене.

И здесь был очень опасный момент. Не стоило викингов считать полными идиотами. Клин на то и клин, чтобы рассекать вражеское войско. А потом «свинья» раздваивалась будто – урмане поворачивали оружие в стороны, наступая на половинки разделенного воинства.

И мне нельзя было допустить, чтобы викинги первыми показали этот фокус.

– Прекратить отход! В атаку!

И вот тогда началось то, чего я ждал и боялся – отходившие отроки снова поперли вперед, а сотни на флангах ударили «свинье» в бока.

Пороки в это время молчали, зато лучники посылали стрелу за стрелой, пуская те навесом – увесистые древки взмывали в небо, теряя силу, переворачивались под весом наконечников, и падали вниз, втыкаясь в спины, в плечи, в головы урман и их пособников.

Викинги поневоле вздергивали щиты, прикрываясь – и открываясь для копий.

– Конники! К бою! В атаку!

Засвистели, заулюлюкали кавалеристы, выхватывая свои спаты да скимитары. Не вся «свинья» пролезла в боевые порядки «полка чело», и конники накинулись на ее «филейную часть».

Все! Враг был окружен! Сотни Веремуда, Лидула, Вольгаста, Идана, перемолов урман, бронями и мечами своими защищавших «свиные бока», набросились на эстов и тех данов со свеями, что составляли легкую пехоту. Их кожаные доспехи легко поддавались секире и клинку.

Особый успех сопутствовал конникам – они наседали на урманский арьергард, безжалостно кромсая живую силу противника. И если кони местной породы просто несли всадников, то лошадки-степнячки сами ярились, кусая урман и забивая их копытами.

Приложив нечеловеческую силу, малый отряд урман прорвал-таки окружение, выдвинувшись в мою сторону, но тут уж мои «преторианцы» не сплоховали, бросились в атаку.

Между их широких спин мелькали ощеренные бородатые хари, красные потные морды викингов, блеснуло красным лезвие топора…

И тут я ощутил резкий удар в бок. Боль пронзила меня – словно раскаленный уголек сунули в кишки. Я зарычал и увидел древко стрелы, торчавшей у меня из левого бока.

Постеснялся, дурак, надеть бронежилет! Решил быть, как все, – в тутошних доспехах. Да никакая кольчуга не выдержит выстрела в упор – убийственное граненое жало раздвинет колечки, погрузится в дрожащую плоть.

Господи, глупо-то как…

Бой словно отдалился, стал слышен глуше, а мысли мои завертелись медленно и натужно.

Я же еще ничего не успел, что ж так рано-то…

Ничего, зато похоронят со всеми почестями, сожгут на костре, а сверху курган насыпят…

Мал обернулся, увидел меня, закричал что-то. Я ему успокоительно улыбнулся – все путем, мол. Глаза сами собой закрылись, щекой я ощутил гриву коня…

И тишина…

* * *

Очнулся я в том же безмолвии, но было тепло. Я лежал на мягком, меня укрывало одеяло из овчины.

Открыв глаза, я долго смотрел на дощатый потолок, гадая, где я и что со мной.

Битва все еще жила в моей памяти, я даже припомнил лицо того самого лучника, что послал стрелу. Мне почему-то казалось, что он держал копье – нет, это был лук. Лицо стрелка было искажено яростью и судорожным усилием – он растягивал тетиву. А потом спустил ее.

Будь у него в руках степной лук, я бы вылетел из седла. Повезло…

Я лежал совершенно неподвижно. Пошевелил пальцами ног – на месте. И руки были при мне. Бок, правда, чесался, но трогать я его не стал – вдруг проснется та палящая, резучая боль?

Послышались негромкие голоса, и открылась дверь. В комнату вошла… Рогнеда. Она была затянута в строгий белый халат, а на ее пышных волосах сидела белая шапочка. В руках девушка держала канделябр византийской работы с семью свечами – мне сразу вспомнилась Бажена.

Рогнеда несла светильник осторожно, чтобы не накапать воска, но качнула подсвечник, увидав мои открытые глаза. Улыбнулась, делаясь еще краше, и сказала:

– Проснулся?

Спросила как-то по-домашнему, просто и нежно.

– Рогнеда! – донесся из соседней комнаты или коридора голос Рады. – Ты где?

– Здесь я! Зови лекаря, тысяцкий проснулся!

Рада ойкнула и убежала. Вскоре я услышал сразу два голоса – девичий и мужской. В мою комнату – палату? – энергично вошел Федор, тоже весь в белом.

– Ага! – воскликнул он. – Ну наконец-то! А то все праздники проспали!

– Какой день сегодня?

– Не помню, – ухмыльнулся интерн, убирая одеяло. – Я и месяцы здешние не до конца выучил. Попали вы в больницу в середине студня, а ныне вторая неделя просинца пошла!

– Январь уже? – вяло удивился я. – Надо же… Как там отроки? Урмане как?

– Не разговаривайте, – строго сказал лекарь, – вам вредно.

– Хочешь, чтобы я сам встал и пошел… ну, или пополз… за инфой?

Федор вздохнул.

– Да все в порядке, разве не видно? Где бы мы все были, если бы викинги одержали победу? Разбили вы их! Разгромили вдрызг! Человек триста побили, а остальные в плен сдались. Яков Сергеич уже приспособил их – пленные лес валят и пни корчуют на трассе будущей «большой прямоезжей дороги» Городище – Ладога.

– Это правильно…

– Все? Успокоились?

– Ага… А моих многих побило?

– Да куда ж тут без потерь? Человек двести полегло, хоронили как героев…

Рада всхлипнула. Я посмотрел на нее.

– Жалко?

Девушка кивнула:

– Ага… Я представила, что и тебя вот так… Как героя.

– Да какой из меня герой… – честно вздохнул я.

– Ты что?! Да ты самый-самый геройский герой!

Я улыбнулся. Пылкая какая…

Щечки горят, глазищи сверкают… Прелесть.

– А Бажена где?

– А она тоже тут, только послали ее к дяде Якуну за лекарствами. Скоро придет.

Федор снял с меня одеяло, сдвинув его до колен. Я лежал на постели голый, как в первый день рождения, но как-то не стеснялся девичьего внимания. Рада вздохнула тихонько и ласково погладила меня по бедру. Ладошка у нее была теплая, даже горячая, но я вздрогнул.

– Радка! – строго сказал Федор.

– Все, все…

«Медсестрички» удалились, перешептываясь, а интерн, поглядев им вслед, вздохнул:

– Рада с Баженой были при тебе неотлучно, по очереди спали. Радка пот тебе вытирала, когда ты метался в горячке, удерживала ладошками, плакала и уговаривала не помирать. А потом целовала тихонько… Везде. Я не подсматривал, это мне Рогнеда рассказывала…

– Уговорил-таки?

Интерн улыбнулся застенчиво:

– Не знаю… Все ж видели, как тебя на санях привезли и ко мне в больницу положили. А что я один? Выхожу из дверей, вижу – Рогнеда проходит. Я прямо к ней – так, мол, и так, надо бы помочь тысяцкому, и вообще… Рогнеда сразу согласилась. Мы с ней дежурили вместе, но она вольностей не допускает. Пока…

– Надеешься? Правильно… И пусть будет при тебе, при больнице… Я даже рад! Очарует тебя Рогнеда, и уже не сбежишь в будущее…

– Да я и так…

Федор покачал головой и рассмеялся:

– Ей-богу, мне здесь нравится! Очень. Помню, 23-го декабря… Или какого? По-моему, 23-го. В общем, самая длинная ночь в году. Скандинавы местные праздновали Йоль, а мы – Коляду. Ряженые ходили, взрослые костры жгли, детишки угощенья выпрашивали, песни были, пляски… А мы с Рогнедой только в окошко на все это действо глядели, к операции готовились… Ох, как я тогда боялся… Нету ж ничего! Инструментов – один комплект, и все. А перетаскивать вас в будущее – никак! Не пережили бы вы такого переезда…

– Хватит меня на «вы» величать, здесь «выканье» не в ходу. Трудно, значит, пришлось…

– Еще как… Хорошо хоть спирт был. Сколько ж его извел… А потом даже развел маленько и выпил! Каюсь, был грех. Стрелу-то мы вынули, а повреждения внутренние? Почистил все, как надо, зелий здешних наложил, а потом неделю вздрагивал, когда Радка прибегала. Вдруг забежит и доложит, что воспаление пошло! Все тогда… Но ничего, пронесло, залатали… э-э… тебя.

– Спасибо.

– Не за что, – интерн улыбнулся, но вскоре улыбка его поблекла. – Это вам спасибо, что викингов этих драных расколошматили. А то было б нам. Стоит только на рожи их посмотреть… Ну ладно, заговорил я вас… тебя. Сейчас Рогнеда повязку сменит, и отдыхайте… Отдыхай.

– Буду, – сказал я.

Рогнеда пришла с каким-то тазиком, а в нем – полосы мягкой ткани, в воде прокипяченные и в каком-то снадобье вымоченные. Стала она менять повязку, и от касанья ее пальчиков я замлел, даже глаза закрыл.

– Ингорь… – негромко сказала девушка.

– А? – отозвался я, не открывая глаз.

– Ты почему Радочку обижаешь?

– Я? – от удивления я разжмурился.

– А кто? Она же переживает, наверное. Почему ты одну Бажену в жены берешь? А Рада? Как ей одной? Да и любит она тебя! Али не по нраву она тебе?

– Да нет, почему же… – промямлил я. – Рада – девочка хорошая…

– Ну, так чего ж ты? Не огнищанин какой, чтоб с одной женой жить!

Тут я ухмыльнулся, решив поддеть красавицу.

– А мне для полного счастья три жены нужны. Пойдешь за меня?

Рогнеда рассмеялась и погрозила мне пальчиком.

– Это ты нарочно сказал, я же вижу. Любиться-то мы можем… – девушка запустила руку мне в промежность, да так, что у меня дыхание сперло. – А потом что? Одной хоти мало для счастья…

– Ты права, – ответил я, стараясь успокоиться. – Просто… Понимаешь, в тех землях, откуда я родом, принято заводить всего одну жену. Вот я и думаю, как же я… Раду, если со мной Бажена будет?

– А что Бажена? – не поняла меня Рогнеда. – Разве она против?

Тут в коридоре послышались торопливые шаги, и моя невеста ворвалась в палату.

– Любый мой!

Раньше Бажена кинулась бы обнять меня, но больничные порядки приучили ее к бережному отношению к пациенту.

– Ты опять плачешь… – проворчал я и погладил девушку по руке.

– Это я так… – вздохнула Бажена и шмыгнула носом. – О, боги, как же я рада!

– Баженка, – сказала вкрадчиво Рогнеда, – знаешь, почему он не хочет на Радке жениться? Боится, что ты обидишься!

– Я?! – изумилась Бажена.

Мне было удивительно хорошо и спокойно, никакие тревоги не касались меня сейчас. Поэтому я и перестал следить за словами и разводить церемонии.

– Ладно, – сказал я, – женюсь на вас обеих!

В этот самый момент в дверях показалась Рада. Услыхав последние слова, она резко побледнела. Да и что ей было думать, слыша мое решение и видя двух девушек у моего ложа?

Бажена обернулась ко входу. Поняв, что чувствует сестра, она торопливо проговорила, вскидывая руку:

– Он берет тебя в жены! Меня и тебя!

Рада без сил опустилась на корточки, закрыла лицо ладонями и заплакала.

– Да что ж вы все ревете, – пробрюзжал я.

Тут из коридора донеслись шаги, и девчонки мигом заспешили, засуетились. Бажена меня поцеловала нежно, Рада поцеловала горячо, и даже Рогнеда чмокнула в уголок губ.

– Укройте меня, – продолжалось мое ворчанье, – я же не из железа деланный…

Девушки захихикали, исполнили мою просьбу и чинно удалились, разминувшись с Яшкой. Амосов куртуазно поклонился дамам.

– Привет! Очухался? – бодро заговорил он. – Ну, ва-аще! Город до сих пор не угомонился, а уж отроки твои… Заважничали! Но нечего сказать, имеют право. А ты молодец! Стратег! Все как по нотам отыграл!

– Хватит мне тут оды петь! – пробурчал я. – Врагов не осталось? Всех взяли, кого не ликвидировали?

– Всех! И обоз захватили, и трофеев набрали. Одних мечей штук триста! Хорошие клинки, франкской работы. Добыча знатная.

– Пленных ты, говорят, на лесоповал наладил…

– Пущай работают! Лет пять будут вкалывать за харчи, а потом посмотрим. Может, и отпустим.

– Насчет дороги ты хорошо сообразил…

– А то!

– И чего это я все у тебя выспрашиваю? – снова я стал брюзжать. – Докладывай, давай!

– Так все в штатном режиме, в рабочем порядке! Церковь достраивается, к весне точно сдадим… – деловито заговорил Яшка. – Да! Я чего придумал. Подключил семинаристов-иконописцев из будущего, они нам иконы напишут. Сто два образа! Мы даже пару человек нашли в Городище, согласных в церковном хоре петь. У одного и вовсе басище архиерейский. Как затянет, все дрожит. Инфразвук! Что еще? На днях мыло сварили – обычное хозяйственное, но для здешних мест – высший класс.

– Это хорошо…

Покашливание обозначило интерна.

– Ухожу, ухожу! – заверил его Яшка. – Выздоравливай давай! Апельсинов тебе занести?

– Иди ты… – добродушно ответил я.

– Пошел! – хохотнул Амосов, скрываясь в коридоре.

Но до конца соблюсти дисциплину лекарю не дали. Вновь зазвучали шаги, Федор попытался было загородить гостю вход, но тот властно отодвинул «главврача» в сторону. Это был Олег Вещий.

– Княже? – удивился я. – Еще ж не весна…

Князь усмехнулся и оседлал табурет, уперев руки в колени.

– Я, как только узнал про урман, сразу обратно повернул. Всякого себе напридумывал, а ты справился, тысяцкий…

– Временно…

– Нет уж, постоянно! Человек, который вывел в бой отроков и учинил разгром урманскому войску, достоин и не такой чести. Спасибо тебе, боярин, что город оборонил, не допустил силу вражью.

– Служба такая, – улыбнулся я.

– Ладно! – хлопнул князь по коленям. – Пойду, а то лекарь ваш косо на меня смотрит!

Олег ушел, а я остался. Боярин Тучин.

Глава 19,

в которой я выясняю, сколько жен в самый раз

Провалялся я до февраля. То бишь до месяца сеченя.

Поджило мое нутро, начал я прогуливаться и выяснил, что стал личностью весьма популярной. Ладно.

Как говорят американцы, без «паблисити» нет «просперити».

К больнице я привык, вот только скучать стал. Отлежался, отоспался, пора и за работу. Прогресс двигать.

Наконец «дядя Федор» вынес вердикт: завтра обследую. Если все в порядке, выпишу. Я кротко согласился.

Лежу, скучаю. Интерн убежал к травницам за новым зельем, Рогнеда с Баженой тоже куда-то упылили. А я один остался.

И никого из друзей нету. То по двое приходили, проведывали, а нынче никого. Тишина и пустота.

Ан нет, не все вымерли, есть кто-то живой. Ну, разумеется! Рада. Я вздохнул, жалея, что дал согласие на женитьбу.

Просто никак не мог отделаться от того отношения к юным девушкам, которое сложилось в моем родном времени.

Рада – малолетка. И все тут. Но… Пусть меня извинят ревнители нравственности, но мне сложно признать ребенком девушку с четвертым размером груди. Как-то, знаете, не складывается у меня это, не сочетается. Но все равно…

Напевая, вошла Рада и сразу осветилась улыбкой.

– Привет!

– Привет, – ответил я, поражаясь, как быстро наши будущие словечки привились в этом веке. Вместо эпического «Ой, вы, гой еси, добры молодцы!» или «Исполать вам, милостивые государи» простое и демократичное «Привет!».

Рада бухнулась на край моего ложа и погладила мне руку.

– Как ты?

– Почти здоров.

– А почему почти?

– А потому что лекарь не выписывает.

– Не выпи… Что? А, поняла! – поерзав, она спросила с осторожностью: – Ты, правда, хочешь взять меня в жены?

Я вздохнул.

– Правда.

Она погрустнела.

– Ты просто держишь слово, но не хочешь…

– Нет-нет, Радочка, дело совсем не в тебе, уж поверь мне.

– Так я тебе нравлюсь? – воспряла прелестница.

– Еще как!

– А почему ты так долго не говорил об этом? Помнишь, как я к тебе приставала?

– Помню, – улыбнулся я. – Понимаешь, Радочка, люди воспринимают действительность не такой, какая она есть, а той, которую их приучили видеть окружающие – родители, старики, соседи, знакомые, друзья.

– Понимаю, – серьезно сказала девушка.

– Ну и вот. Лично мне кажется, что я все вижу правильно, но вот это навязанное мне восприятие не всегда совпадает с моим отношением к людям, и к тебе в том числе. Я вижу Раду как красивую юную девушку, но, хоть и частично, воспринимаю тебя дитём, маленькой девочкой.

– Да не маленькая я! – возразила Рада без обиды, скорее удивляясь моим странностям. – Нашел маленькую! Смотри, какие у меня груди, – она положила руки на бюст, весьма изрядно распиравший халат, и приподняла их. – Вот, потрогай!

И я потрогал. Груди были тугими, как мячики. И тотчас же под моими ладонями стали набухать соски.

Я расстегнул халатик, вмял ладони в гладкие шелковистые округлости, и Рада повела плечами, скидывая белые одежды. Отбросила мое одеяло и оседлала меня, сжав бедрами. Наклонилась, поцеловала в губы, а я провел ладонями по ее талии, огладил ягодицы.

Дыхание Рады стало прерывистым, она долго направляла и вот попала. Я надавил, и девушка вскрикнула, выдохнула:

– А-ах!..

И я, так долго лишенный женщины, стал совершать самые упоительные возвратно-поступательные движения. На каждом Рада вскрикивала, а после постанывала только, пока вовсе не изнемогла.

Как я предохранялся, описывать не буду, это только наше с ней.

Лишить девственности – это одно, а «залететь» Радке я не позволю. Рано ей копаться в пеленках-распашонках.

Только дуры говорят: «Беременна – это временно!» Нет, девицы-красавицы, беременность – это навсегда.

Долгие месяцы будете вынашивать, долгие ночи не спать, долгие годы кормить, одевать-обувать, растить… И упрямо твердить, что это и есть счастье.

…Я лежал на боку и смотрел, как успокаивается дыхание Рады, как круглые груди, похожие на опрокинутые чаши, вздымаются все плавней. Полуоткрытый рот девушки выдавал учащенное дыхание, но вот она вздохнула, облизала губы и повернулась ко мне.

Приткнулась, осторожно положила голову на мое плечо. Я обнял ее, Рада прижалась еще теснее.

– Любый ты мой… – послышался шепот.

Я погладил ее – нет, не по попе, а по голове, перебирая волосы.

Желание мое осуществилось, и теперь я в ответе за это милое, хорошенькое, влекущее создание.

Помнится, Лис сказал Маленькому принцу: «Мы в ответе за тех, кого приручили». В человеческом измерении это звучит грубовато.

Может, так выразиться: «Мы в ответе за тех, кто нас полюбил»?

Я вот лично не уверен, что полон любви к Бажене и Раде. Да, мне с ними хорошо, я хочу быть с ними. Эмоций тут полно, но где же то самое великое чувство, о котором столько насочиняли поэты?

Или я совсем уж опростился и живу по обычаям этого времени?

Здесь ведь тоже любят и страдают от любви, но вот семья – это иное. В этом мире женятся и выходят замуж по расчету.

Частенько жених до самой свадьбы не знает, кто его суженая. Выбор невесты – это дело серьезное, его нельзя пускать на волю увлечений. Два рода сговариваются, чтобы семейными узами упрочить свое положение, и мнение «брачующихся» во внимание не берется. Жестоко? Да нет. Просто бытие такое.

А чем лучше брак «по любви»? Часто ли он бывает один раз – и на всю жизнь? Очень редко. Любовь живет недолго, три-четыре года максимум.

Любовь – это замечательная приманка Природы, могучий стимул для него, чтобы заботиться о подруге, а для нее – быть верной. И наоборот.

А суть та же – «плодиться и размножаться». У жизни никогда не было другого смысла, так уж заведено от начала времен.

* * *

Мы так и заснули в тот вечер, и кто-то нас позже прикрыл одеялом, чтобы не замерзли. Бажена, наверное. Или Рогнеда.

Я, наверное, так и не смогу привыкнуть к своему многоженству, к тому, вернее, что это считается нормальным, даже обычным. Все равно в этом видится некая греховность, хоть и притягательная.

Правда, даже через сто лет – в известной мне реальности – у князя Владимира будет шесть жен, не считая сотен наложниц. И ничего, в святые вывели…

Но довольно философии.

Утром я проснулся бодр и свеж. Только натянул чистую рубаху, как явились мои невесты – Рада сияла, Бажена улыбалась ласково.

Одна села слева, другая справа, чмокнули обе в «свою» щечку, обняли меня… Семейная идиллия.

Вошла Рогнеда и умилилась.

А потом все завертелось и закрутилось – «дядя Федор» долго и нудно меня обследовал, а я терпел. Наконец главврач вздохнул, так и не найдя отклонений, и выписал меня.

– Годен к строевой службе, – ухмыльнулся он.

Я торжественно пожал ему руку и удалился. Коня брать не стал, решил прогуляться – это для меня теперь необходимо. Пока валялся на больничной койке, ослаб, тонус упал. Надо было добирать здоровья и сил.

Ничего, мясная диета, свежий воздух и умеренные нагрузки быстро вернут меня в форму.

Еще издали, лишь подходя к Городищу, я увидал величественный и строгий силуэт храма. Несмотря на луковки с крестами, церковь походила на нечто древнее, пирамидальное – это ступенчатое, ярусное восхождение к небесам было свойственно зодчим всех цивилизаций Земли.

Сразу скажу, что никаких религиозных чувств храм во мне не будил. Вера христианская для меня была всего лишь инструментом политики, тем орудием, которое должно привести к единству разноплеменное население той огромной, необъятной страны, имя которой – Русь.

Я относился к церкви как к архитектурному изыску, великолепной достопримечательности Городища. Если все так пойдет и дальше, то Новгород в будущем поглотит Городище, вберет его в себя.

Правда, я не числил Новгород стольным градом. Киев тоже не годился на эту роль. Но уже заложена Москва…

Ну, как заложена – городище на мысу между Яузой и Москвой-рекой еще тыщу лет назад стояло – это от нынешнего, IX века считая. А в этом столетии уже и городишко поднялся.

Русов там нет, сплошная голядь да вятичи, как летописец прозвал народец «вантит». Наверное, это то же самое, что венеты (они же анты, они же энеты) – первоначальные аборигены, ранее всех прочих заселившие среднюю полосу. Финно-угры пришли позже, пробираясь в здешние дебри с Урала, а славян здесь и вовсе не видали.

Москва, в принципе, расположена удачно, на перекрестке важных торговых путей. Верхнее течение реки Москвы почти примыкает к волжскому пути из арабов в варяги – отсюда далее через Селигер и Ладогу можно в Балтику выйти, то бишь в Варяжское море. Или по истокам Клязьмы – в Оку и дальше по Волге-Итилю. А с той же Оки – на Десну и Днепр.

Порт пяти морей!

Главное же – Москва в самой середке будущей Руси, а это символично, чему в этом времени уделяют серьезное внимание.

Вот мы и подскажем Олегу, где ему столицу основать.

От Москвы проложим большие прямоезжие дороги в Смоленск и Киев, в Новгород, в Булгар и Итиль…

Нет, мне это нравится!

Когда же я добрался до Городища, то обнаружил там большую толпу народа – народ ахал и восхищался храмом.

Церковь не нависала и не подавляла, она была отстраненной, отрешенной от мира, устремленной в небо. Не возникало впечатления тяжести, грузности, приземленности – храм казался легким, воздушным.

Люди задирали головы, дивясь высоте культового здания, а потом со звонницы, выстроенной неподалеку, поплыли чудные «малиновые» звоны. Я только головой покачал.

Молодцы, однако! Уже и колокола навесили!

Был у меня разговор с Яшкой на эту тему. Выстроить колокольню – четверик держит шестерик, а на нем восьмерик – было самым простым, а вот колокола…

Сейчас даже в Константинополе их нету, служки колотят в бронзовые била – толстые металлические доски, подвешенные на цепях.

Колокола Амосов обещал заказать в будущем – там отольют, только заплати. А платить было чем.

Нет, ну все равно молодцы. А вот и Яшка! Та-ак…

Я вздохнул. Амосов тащил за собою молодого парня в рясе. Высокий, нескладный, длинноволосый, с ухоженной бородкой и в очках, он больше всего напоминал хиппующего студента.

– Тысяцкому наш респект и уважуха! – заорал Яшка.

– Не подлизывайся, – осадил я его. – Это кто? Шестой?

Амосов нисколько не смутился.

– А-а… Ну, да. Знакомься – отец Георгий.

– Да какой там отец, – смутился «шестой». – Я был извержен из священного чина. Лишился сана, короче.

– А что так? – полюбопытствовал я.

– Гоша не сошелся во взглядах с иерархами церкви, – вмешался Яков. – Он утверждал, что Мария Магдалина женой приходилась Иисусу, а сам Христос родился в многодетной семье Иосифа и Марии как нормальный человек, обычный первенец. У него еще четверо братьев было младших и две сестренки.

Я глянул на Георгия и кивнул:

– Наш человек!

– Меня привлекло не столько ваше воззрение на Иисуса Христа как на смертного человека, учителя и проповедника Егошуа Назорея, – проговорил Гоша, волнуясь, – сколько утверждение единобожия. Отцы церкви запутались, пытаясь совместить несовместимое, а в результате завели нашу веру в болото многобожия и идолопоклонства. Разве статуи Богоматери и апостолов – не кумиры? Разве Святая Троица не отвергает единого Бога или, по крайней мере, не умаляет Его втрое? Разве Господь и Сатана не составляют манихейское двубожие – бога добра и бога зла? Я чуть ли не с отрочества пытался переосмыслить суть божественных речений, но все упиралось в догму, не отличимую от абсурда! А вы взяли и все узлы разрубили, разрешили парадоксы, являя ясное изложение божественности!

Я покачал головой:

– Не так все просто. Даже здесь, в этом времени, мы добьемся хулы и поношений от патриарха и папы римского, ибо не вписываемся в тесные рамки… я бы сказал – колодки церковных уложений. Для нынешних католиков и православных всякое инакомыслие является ересью. Когда князь Владимир затевал крещение Руси, он преследовал вполне конкретные цели – стать своим для Европы, но не добился этого. Рим проклинал схизматиков-православных, а Византию через двести лет растреплют крестоносцы. Так что все зря. Я же выбрал крест для другой цели – сплотить под его тенью все тутошние племена и народы. И эту задачу, Гоша, коль вы уже здесь, решать придется вам.

– Я готов! – воскликнул с жаром молодой священник.

Приглядевшись, я не заметил в нем особого фанатизма. Это был энтузиаст.

Я покосился на толпу и перекрестился в сторону храма.

* * *

…И пошло-поехало житие мое, оно же бытие, определяющее сознание. Я, наверное, не буду описывать подробно то, что происходило весной 882 года. Не потому, что мало было свершений, а по другой причине – ничего нового не случалось.

Я просто перечислю события той поры и начну рассказ о главном – или о самом интересном, это уж кому как.

На второй день после моей выписки отец Георгий крестил первых желающих восприять веру истинную. О, это надо было слышать, с каким вдохновением Гоша передавал благую весть! Ему это было нетрудно, здешний язык он знал, хоть и в усеченном виде.

В его проповедях бедный Иисус представал тем, кем и был – немного наивным, очень добрым, образованным и умным «рабби» – Учителем. Он учил всех людей любить друг друга, и сам был Человеком.

Вот такого – очеловеченного – Христа и узнавало местное население. Люди переживали за Егошуа, негодовали на подлого первосвященника, презирали Понтия Пилата, вздыхали сочувственно, жалея за крестные муки, и радовались воскрешению.

Потом крещеных стало еще больше – верховный жрец Перуна, говорят, не выдержал и ушел в леса, к тайным святилищам.

Людям нравились торжественные песнопения и звон колоколов, величие храма и запах воскурений. Приятно было обонять дымок ладана, а не вонь извергнутого из кишок жертвы, принесенной Перуну, Велесу, Хорсу или Семарглу. А тут и вовсе никаких жертв, разве что свечку поставить перед иконой. Лепота!

Новгородцы приревновали Городище и порешили свой собственный храм возвести. Собрали деньжат и ко мне явились: помоги, мол. А я им и говорю: вы не громадой превзойдите Городище. Выстройте храм из камня, а купол позолотите. И окна я вам витражные сделаю – красота выйдет неописуемая! Главное же в том, что Городищенский храм простоит максимум лет двести-триста, а каменная церковь – это на века.

Впечатленные новгородцы согласились, а у меня забот прибавилось. Здесь же никто не строил каменные здания! Надо было объяснить все – и про фундамент, и про кладку, и про раствор известковый. Витражи я, так и быть, сделаю и железо кровельное нашлепаю. Именно что нашлепаю – тут прокатных станов нету, приходится кусок железа отбивать молотом, плющить его в тонкий лист. А сусальное золото мы из будущего притащим…

1 марта местные праздновали новый год, и «дядя Фёдор» меня удивил. Главврач женился!

Думаете, на Рогнеде? Нет! Сосватал дочь у того самого боярина Олдамы, в чьей усадьбе расположилась больница. Вот так вот.

Ничего, говорит, поделать не мог – влюбился! Втюрился, как мальчик.

Видал я ту боярскую дочь. Симпатичная, в общем, девушка, но с Рогнедой ни в какое сравнение не идет. Любовь зла.

Впрочем, тут скорее добро отслеживается – и Федор наш счастлив, и Дана, избранница его.

А 8 марта я в больницу заглянул. Интерн меня осмотрел, сказал, что все зажило, но не помешает пропить травок – и отослал меня к Рогнеде.

Рогнеда не выглядела грустной, да и к Федору она никогда не питала никаких чувств, кроме дружеских.

Девушка заварила мне целый букетик разных цветочков-лепесточков, а я, заметив складочку у нее между бровей, сказал ласково:

– Не печалься… – и погладил ее руку.

Рогнеда вздохнула:

– Да нет, все хорошо. Просто… Это меня обидело. Я бы никогда не вышла за него замуж, но он ведь даже не пытался! А потом и вовсе отверг…

Меня резануло жалостью. Эта очень красивая и очень гордая девушка была несчастна. Я отставил свой настой, встал и обнял Рогнеду. Безо всяких там помышлений. Просто хотел утешить.

Она так прижалась доверчиво, поплакала чуть-чуть…

– Все будет хорошо, – ворковал я, – все будет просто замечательно…

Ей-богу, не понимаю, как мы оказались на том самом ложе, где я провалялся половину зимы. И я смутно помню, кто из нас первым потянул другого за рубаху, кто кого раздел.

Это был порыв, но порыв долгожданный. Наверное, не стань Рогнеда медсестрой, не проведи мы столько времени рядом поневоле, ничего бы и не было. Мало ли красивых девок обитает в Новогороде!

А тут…

…Рогнеда кричала и стонала на всю больницу, а потом, когда у нас обоих унялось дыхание, она сказала нежно:

– Спасибо тебе. Ты мне так помог…

Полулежа, опираясь на правую руку, левой я огладил девичью щеку, скользнул по груди, тугой, почти твердой, будто вылепленной из воска, провел пальцами по напрягшемуся животику.

– Выходи за меня.

Рогнеда все так же лежала, закинув руку за голову, коса расплелась. Лицо в потемках я не видел, только глаза блестели, отражая дрожащее сияние свеч.

Девушка не шевельнулась, ни звука не издала и вдруг как застонет! Рывком поднявшись, она вцепилась в меня обеими руками, с силою притягивая к себе, дрожа и всхлипывая.

– Да! Да! Да!

* * *

Свадьбу мы сыграли на Ярилу, в день весеннего равноденствия. Я постарался соблюсти все обычаи разом – и наши, и здешние.

Нас обвенчали в храме – Гоша даже не пикнул, обручая трех невест одного жениха. Зато их подружки стонали хором, страшно завидуя белым невестиным платьям!

На пир я не поскупился, гулять так гулять! Гостей было – сотни, и всем хватило.

Про брачную ночь умолчу – это не выставляют напоказ. Так что обойдетесь, товарищи посторонние!

Дом у меня был большой, теплый и светлый. Его порог я переступил в феврале, но лишь теперь он стал уютным, когда в нем зазвучали голоса моих жен.

Можете мне не верить, но Бажена с Радой очень обрадовались, когда я сказал им, что будет третья. В реальности XXI века такие отношения скрывают – и мормоны, и даже мусульмане. В понятиях европейской монокультуры полигамия порочна. Но на Руси думают иначе.

На второй день гости доели то, что осталось – горы сьестного! – и началась моя семейная жизнь.

Сразу скажу: идеального совершенства не было. Случались и обиды, и слезы, размолвки, ссоры по пустякам. Но не было равнодушия, не было злобы.

Поругаемся мы с Баженой – Рада с Рогнедой мирят нас. Это если никто из нас первым не придет мириться. Долго дуться не получается, совесть заест.

Вот и стучусь к Бажене. Или к Раде. Или к Рогнеде.

Прости, мол, я больше не буду! И примирительный секс…

Бажена – самая простая, открытая, но и упрямая. С Радой мы почти не ссоримся, а если и случается что, девушка всегда первой спешит загладить вину, даже если она на мне. Рогнеда – сдержанная и скрытная, и бывает трудно докопаться до причин того, почему она вдруг замыкается.

Но это все пустяки, дела житейские. Нельзя жить вместе, не задевая друг друга. А ссора – это как гроза. Гром гремит, молнии сверкают, дождь хлещет, но затем небо проясняется и расцветает радуга…

Глава 20,

в которой я пытаюсь отдохнуть, но у меня это плохо получается

– За первый квартал мы построили три плотины на притоках Волхова, – скучно отчитывался Амосов. – Привод – чисто на лесопилки. Так что цена на пиломатериалы упала в разы. Расходятся влет, даже из Полоцка недавно были покупатели, по Ловати и волокам готовы тащить наши доски и брус. Четыре ветряные мельницы запущены, так что муки у нас порядком. С Пудожа пришли первые соймы с железной рудой, завод готовится к плавке. Стекла на складах много, сбыт пока невелик, но мы ждем купцов из-за границы, эти все сметут. Достраивается ткацкая фабрика, станки собраны, лежат на складе, а самопрялки уже работают, вторую сотню штук продали… Чего еще вам сказать? Пленные свеи проложили трассу до Ладоги – деревья срублены, пни выкорчеваны. Земля оттаяла, так что им теперь лопаты, кирки да ломы в руки – будут канаву рыть, как у римских виа, скальник укладывать, а сверху – плиты каменные. Ну, камня в этих местах не меньше, чем леса… Вот в таком плане, в таком разрезе.

– Садитесь, товарищ Амосов, – улыбнулся я.

Редко случалось, чтобы мы собирались все вместе, все четверо, но вот – сошлись. Я сидел в гостиной своей квартиры, за тридевять времен от Городища, и отдыхал.

За окном вечерело, зажигались огни. Фырчали автобусы, бибикали легковушки, вечно торопившиеся куда-то. И мне вдруг страстно захотелось пройтись по улицам, вспомнить, какое оно, это будущее, на ощупь, на запах.

– Схожу-ка я прогуляюсь, – сказал я.

– Куда это? – нахмурился Коля.

– Да просто так пройдусь! Чего вы? Тут хазар нет, да и урмане перевелись.

– Все равно… Пистолет хоть возьми.

– Ага! А за хранение огнестрела кто сядет? Это тебе не «эпоха викингов»! Ножик возьму, привык я к этой железяке…

Ножиком и железякой я называл древний кинжал размером со штатовский «боуи». Этому клинку было тыщи четыре лет. Если не больше. Древний Египет!

Сам нож фараоновы кузнецы отковали из черной бронзы, а она потверже стали. Рукоятка была богатая: крестовину-гарду изображал сокол Гор, раскинувший крылья и сжимавший в когтях злобную львицу Сохмет. Сохмет была отлита из золота, а ее яростный глаз горел маленьким рубином.

– Телефон захвати, – посоветовал Мишка.

– Чего захватить?

– Мобилу! Это такая штука колдовская, на икону похожая. Говоришь ей слово заветное: «Алё!», а она тебе отвечает голосом человеческим: «Вне зоны доступа!»

– Смейся, смейся… – проворчал я, но мобильник прихватил.

Переодевшись, я повесил ножны на пояс под длинный пиджак и вышел.

Удивительное ощущение – я не выходил из дому вот уже полгода! Домосед, так сказать.

Интересно… Я почему-то всегда жалел древних. Думал, как же они там ходят, бедные, в своей средневековой обувке? Да ничего так! Мои мягкие сапожки, оставленные дома, показались мне куда более удобнее здешних мокасин.

Да и одежда… Что ни говори, а домотканая рубаха гораздо мягче и прочней нынешних магазинных. Она ничего вам не натрет.

Был раньше у старинных вещей один большой недостаток – отсутствие пуговиц, но я давно уже ввел их в моду, так что «гудзики» распространяются очень быстро. Еще один модный «тренд» для IX века – карманы. Тоже подхвачено тамошними швеями. Удобно же!

Я смотрел вокруг с обостренным, немного даже болезненным вниманием. Все хотел увидеть то, от чего я отказался и теперь жалею. Вот только не находил.

Интернет? А зачем мне соцсети, когда вокруг и так друзья-товарищи? Живые и настоящие?

Телевизор? Вы что, действительно думаете, будто какое-то шоу интереснее беседы с людьми, застолья или свидания? Если да, то вы мне жалки!

Книги? Да, книг мне не хватает. С другой стороны, когда мне их читать? И вообще, скоро мы освоим технологию изготовления бумаги и тут же «изобретем» книгопечатание.

Поймав такси, я проехал к ресторану «Zavodbar» и занял столик в укромном месте, чтобы спиной к стене и всех видно – варяжские рефлексы, что вы хотите…

Заказал я себе местных вкусностей и решил, что имею право немного отвлечься от хронодинамики и геополитики. Ага…

Зазвонил телефон. Я поглядел на экран – номер незнакомый.

– Алё?

– Игорь Тучин? – спросил приятный женский голос.

– Да, это я.

– Извините, что беспокою… Просто мне… м-м… посоветовали позвонить именно вам.

– Посоветовали? Кто?

– Ваш дед, Антон.

– Простите, вы что-то путаете. Мой дед пропал десять лет назад.

– Я знаю, – произнес голос затрудненно. – Все так запуталось… Я могу с вами встретиться? По телефону всего не объяснишь, а мне нужно вам кое-что показать…

– Ну, давайте… Я сейчас в ресторане «Заводбар», что на Германа.

– Я знаю, где это! Я подъеду?

– Жду.

Признаться, я был заинтригован. Телефон… Дед… Что к чему?

Долго гадать не пришлось, минут через десять в зал ресторана вошла молодая привлекательная женщина в расстегнутом плащике. Джинсы и кофточка выигрышно облегали ее фигуру. Шатенистые волосы выглядели небрежно растрепанными, но на самом деле это была модная прическа.

Оглядев зал, женщина уверенно зашагала к моему столику.

– Здравствуйте, – сказала она, – вы похожи на деда.

– Зовите меня Игорь, – сказал я бархатным голосом.

– Марина. Марина Ефимова.

– Очень приятно, Марина.

Женщина… Скорей уж, девушка немного растерялась, и я, чтобы дать ей время успокоиться, спросил:

– Что вам заказать?

– Спасибо, я поела.

– Я тоже, – улыбнулся я. – Что-нибудь легкое? Салатик? Кофе?

– Пожалуйста, кофе. И что-нибудь вроде хорошего печенья.

Пока я делал заказ, Ефимова успокоилась, собралась внутренне и, поправив волосы, начала:

– В тот самый год, когда пропал ваш дед, мы вели раскопки в Московской области. Антон… Антон Гаврилович руководил нашей экспедицией. Это было летом, а исчез он осенью. Да… Раскопки были очень интересными. Никто даже не верил, что в том месте можно что-нибудь найти. Антон Гаврилович убеждал нас, что место для крепости очень выгодное – мимо проходил речной путь на Москву от Оки. И мы нашли крепость! Представляете, она была построена из белого камня – в IX веке! Такое можно было ожидать во времена, лет на триста более поздние, но это было! Мы накопали там целую коллекцию наконечников стрел, копий, даже пару ржавых мечей нашли, несколько дирхемов, посуду… А когда углубились в руины угловой башни, то обнаружили несколько бронзовых предметов в хорошей сохранности – кумган и тяжелое блюдо. Блюдо покрывала зеленая патина, выделяя сложный узор по краю, и мне оно очень понравилось. Я, помнится, вздохнула. Такое красивенькое, говорю. А Антон… Антон Гаврилович рассмеялся и сказал: «Дарю!» Я стала отнекиваться, но не слишком настойчиво. В общем, так я и увезла это блюдо домой. И все эти годы оно простояло у меня в зале. Я окончила институт, работала, вышла замуж, развелась, а оно все стояло, став частичкой привычного фона. И вот перед Новым годом… не тем, что был, а… В общем, полтора года назад ко мне зашла ваша баба Аня. До этого она со мной не разговаривала, узнав, что мы с Антоном… Гавриловичем были… скажем так, близки. И вдруг она пришла, сама. В общем, мы с ней помирились, поплакали, пожаловались друг другу на судьбу. Потом я решила бабу Аню угостить одним восточным блюдом, домляма называется, и побежала в магазин. Когда я вернулась, баба Аня у меня всю посуду перемыла… И то самое блюдо – тоже. Она так старалась навести чистоту, что щеткой стерла всю патину! Конечно, я ничего ей не сказала, мы вместе приготовили домляму, посидели, выпили даже… Она ушла, а я, повздыхав над безнадежно испорченным блюдом, отправила его на антресоли. И вот буквально две недели назад, когда я ушла на больничный со своим горлом, я достала блюдо, решив наконец-то перевести те выражения, что выведены арабской вязью. Обычно это были пожелания здоровья и тому подобное. И только тут я заметила то, что скрывала патина и до чего доскреблась баба Аня, – надпись кириллицей поперек донышка. Там было написано… «Марина, я жив! Верь! Позвони Игорю». И ваш телефон…

– Та-ак… – тяжело молвил я.

– Что – так? – сдавленно сказала Марина. – Эти буквы были не нацарапаны, а четко вычеканены зубилом или чем там еще. Тогда отчеканены, понимаете? В далеком-предалеком прошлом! Тысячу лет назад! И это не розыгрыш, это правда! Их покрывала та же патина, да и… Есть много анализов, с помощью которых можно установить возраст вещи или надписи. И я вас уверяю – эти буквы на дне блюда – не подделка!

– Я вам верю, – спокойно сказал я.

– Верите? – растерялась девушка. – Но… Но так не бывает! Я все эти дни, как в бреду, провела! Да что же это такое, думаю? Весь мой опыт, все мои дурацкие познания, которые лишь мешали мне жить, все восставало, вынося мозг!

– Успокойтесь, Марина.

В это время принесли кофе, подали вазочку с печеньем, и я попросил принести две рюмочки хорошего коньяка. Ефимова выпила коньяк, как воду, но вскоре он подействовал во благо – щечки у ней порозовели, глазки заблестели…

– Мне нельзя пить, – растерянно сказала Марина, – я теряю контроль над собой…

– Я за вами прослежу, – сказал я, улыбаясь. – Мне кажется, у меня есть объяснение произошедшему…

– Какое? – выпалила девушка.

– Прежде чем я кое-что расскажу вам, поделитесь секретом… Учтите, я не ради пустого любопытства спрашиваю. Вы любили деда?

Ефимова задумалась.

– Кто знает… – вздохнула она. – Иногда мне казалось, что это любовь. Но чаще я убеждала себя в том, что выдумываю себе чувство там, где его нет. Когда мы познакомились, он был вдвое старше меня, я тогда училась на третьем курсе. Сейчас ему было бы пятьдесят пять. Да? С ним было легко, было интересно, он же очень умный. И мне всегда нравилось в нем вот это внутреннее достоинство. Он никогда не заигрывал со студентками, никогда не молодился. Антон просто оказывал знаки внимания – вставал, когда я входила, целовал руку… Причем это получалось у него очень естественно и непринужденно, словно он всю жизнь провел на светских раутах. – Девушка вздохнула. – Но вот Антон пропал, и будто темнее стало, скучнее, и так пусто внутри… Сколько уж лет прошло, а подумаешь о нем – и понимаешь, что пустота никуда не делась, так и не заполнившись никем…

– Марина… – я задумался и продолжил: – Марина, я вам сейчас представлю одну версию, а вы, пожалуйста, выслушайте ее до конца. Ладно?

– Ла-адно… – озадаченно сказала девушка.

– Дед на самом деле угодил в IX век… – начал я и тут же поднял руку в предостерегающем жесте: – Молчите! Что-то у него там не заладилось… Может, в плен попал или в рабство. И случилось это в той самой крепости, которую вы раскапывали и где нашли бронзовое блюдо. И вот дед, попав в трудную ситуацию, вспомнил о вас. Он нашел то самое блюдо и припрятал в башне, выбив на донышке записку. Пока он находился здесь, в будущем, он что-то знал про саму крепость, но ему было неизвестно, что случится осенью, когда он пропадет. Он ведь и раньше уходил в прошлое и выносил оттуда всякие занимательные вещи. Но в тот раз ему не повезло. Думаю, он сам и строил ту крепость. Вернее, строили по его приказу. А потом… Не знаю. Может, завоеватель пришел, и дед потерял все. Или… Не знаю. И у него осталась только одна возможность дать о себе знать. И он ею воспользовался. Правда, вы прочитали его записку не сразу, но это неважно. Я и сам не разгадал бы эту загадку полтора или даже год назад. О, не мучьте себя, Марина! Кстати… Совсем забыл спросить. Дед, когда писал записки, всегда указывал дату, даже если писал что-нибудь вроде: «Ужин на плите». На блюде стояла дата?

– Дата? – пробормотала Марина. – А, ну да. Двадцать, точка, ноль три. Двадцатое марта, наверное. И год – «882-й от Р.Х.».

– Отличная новость! – обрадовался я. – Просто замечательная!

– Но почему? Я ничего не понимаю…

– Мариночка, послушайте меня. Двадцать первого марта 882 года у меня была свадьба. Там, в Городище. Кстати, князь Олег был среди приглашенных… – я развел руками в притворном огорчении. – Ну вот! Вы смотрите на меня как на сумасшедшего! Да забудьте вы про ваши познания, в самом-то деле! Даже премудрые физики не отрицают возможности путешествий во времени. Что уж нам-то, простым юзерам, сомневаться? Поехали!

– К-куда? – окончательно растерялась девушка.

– На квартиру деда Антона. Не бойтесь, я человек семейный, очень положительный…

– А зачем?

– Вы хотите увидеть деда?

– Да! Но…

– Ну так поехали.

– А что там?

– Машина времени.

Глава 21,

в которой появляется седьмая

К ресторану Марина добиралась на своей «Тойоте-Виц», маленьком автомобильчике-жучке. Девушка пребывала в таком состоянии, что за руль садиться не могла, поэтому я был за шофера.

Еле влез на водительское сиденье и чувствовал себя заклиненным между рулем и спинкой. Как лягушка в коробушке.

Ефимова сидела рядом, растерянная и взволнованная. Мы уже отъехали, я следовал за неторопливым автобусом, не решаясь его обогнать, когда она сказала:

– Тогда получается, что Антон жив?

Голос ее был тонок, был он просителен – девушка очень хотела, чтобы ее убедили: да, так оно и есть! И я не стал причиной ее разочарования, поскольку сам придерживался позитивного варианта.

– Именно это и получается, Марина! – энергично ответил я. – Знать бы точно… Ничего, узнаем!

– Господи, господи… – зашептала девушка.

Остаток дороги мы доехали в молчании. Каждый думал о своем, хотя наверняка наши мысли часто пересекались.

Все-таки дед был для меня не просто родственником, а родным человеком. Нас с ним многое связывало, и Марина верно сказала о пустоте – когда человек занимает место в твоей душе, а потом умирает или исчезает бесследно, возникает некая брешь, маленькая черная дыра, и заместить ее, заполнить нечем.

Нельзя сказать, что я страдал без «дона Антонио». Нет.

Я вообще человек черствый. Но все же деда мне не хватало.

Я усмехнулся. Дед как раз и не любил этот свой статус.

«Какой я дед? – ворчал он. – Да я еще молодой совсем!»

Покосившись на Ефимову, я перехватил ее взгляд.

– Скажите правду, Игорь, – сказала она негромко, – вы меня осуждаете?

– За что? – удивился я.

– За аморалку, – усмехнулась она.

– Мари-ина… Бросьте вы. Какая, к бесу, аморалка? Вы бы еще о порочных связях вспомнили! Дед вам ничего не рассказывал? Он не любил бабу Аню, просто так сложилось. Кстати, винил он всегда себя одного. Там как… Дед любил другую женщину, но баба Аня от него забеременела, и он на ней женился. Долг и все такое… Не знаю, чувствовал ли он себя несчастным. Дед все равно не сказал бы об этом. Слухи о студентке третьего курса до меня доходили с опозданием, я тогда в армии служил. А когда дембельнулся, деда уже не было… В принципе, баба Аня сильно его любила, и стервой не была, берегла его тайну…

– Тайну?

– Дед часто уезжал на раскопки, дважды, а то и трижды за год, даже зимой. Я тогда еще в школе учился и как-то не задумывался над этим. Но баба Аня знала, куда дед отправлялся на самом деле… Приехали.

Я остановил машину у подъезда и, кряхтя, выбрался наружу.

– Пойдемте.

– Эй, мужик! Курить есть?

Я с удивлением посмотрел на троицу молодых парней, рассевшихся на лавочке у подъезда. Причем сидели они на спинке, сгорбившись и нахохлившись, а грязными ботинками попирали скамью.

– Не курю, – холодно ответил я, не желая связываться.

Зачем привлекать внимание к дому, где находится «нехорошая квартира»?

– А если поискать? – в хриплом голосе гопника зазвучала угроза. – Я же по-хорошему прошу. Могу и по-плохому!

Тут я не выдержал и рассмеялся. Господи, думаю, какой-то шпанец будет угрожать мне – тысяцкому Олега Вещего!

– Ах ты, чмо паршивое, – сказал я, улыбаясь. – Мотай отсюда, пока я не рассердился.

Тут вся троица возбудилась, стала некультурно выражаться, не в лучших традициях описывая, что они сделают со мной и с моей «телкой».

Первого чмошника, явно вожака, я отправил обратно на скамейку прямым в челюсть. Скамья была добротная, не сломалась. Обратным движением я вырубил второго, врезав ему локтем по печени. А третий отскочил и выхватил нож-бабочку. Картинно повертев его в пальцах, он стал полосовать воздух, и тогда я вытащил свой нож – широкое лезвие, похожее на лавровый лист, блеснуло в свете фонаря.

Я не собирался этого чмошника убивать. На хрен он мне сдался?

Кончиком клинка, одним молниеносным движением, я распорол ему куртку и рубашку от плеча до живота, пустив кровь. Этого было достаточно, чтобы мой «противник» обмочился и бросился бежать, наплевав на стонавших дружков.

– Пойдемте, – повторил я, пряча нож.

Марина стояла бледная, вытянувшись стрункой.

– Я так испугалась, – призналась она дрожащим голосом.

– Не бойтесь. Это то самое «генетическое отребье», о котором любит судачить Собчачка.

– А она хоть себя видела в зеркале? – проворчала девушка.

– Хороший вопрос! Боюсь, «креаклы» вас не поймут.

– Креативное быдло…

– Согласен! Нам сюда.

Дверь в квартиру была не заперта. Я пропустил Ефимову вперед и вошел сам.

– Привет! Мишка, ты один, что ли? Тогда заводи.

– А… чего? – не понял Ховаев, переводя взгляд с меня на Марину и обратно.

– Потом, потом. Заводи, давай.

Мы прошли в тайную комнату, и Миха включил «эмвэшку».

– А где все?

– В магазин упёхали…

– Понятно.

Пока Ефимова с удивлением озиралась, очертилась знакомая мне бледно-фиолетовая рамка, словно вырезая квадрат в стене. Открылся привычный вид на новгородскую улицу. Там, как и здесь, вечерело, но света хватало, чтобы рассмотреть недостроенные избы. На переднем плане эффектно выделялись двое в кольчугах, со щитами на спине и с копьями в руках – городская стража.

Они стояли к нам спиной, поэтому не заметили ничего. А вдали, полускрытая городской стеной, проплывала лодья, пузыря полосатый красно-белый парус.

– Это… оно? – прошептала Марина. – Прошлое?

Я кивнул.

– 882-й год от Рождества Христова. Там тоже апрель.

Марина без сил опустилась на стул, и я сказал Мишке:

– Гаси.

Рамка погасла, возвращая серую штукатурку. Тут в прихожей затопали, хлопнули дверью, и Яшка громко спросил:

– Миха! Игорь здесь?

– Здесь мы, – хихикнул Ховаев, – все трое!

Друзья ввалились в тайную комнату и остановились. Колян задумчиво почесал в затылке и спросил:

– Седьмая?

– Типа того, – улыбнулся я.

* * *

Рассказ Ефимовой, обсуждения и прения затянулись до ночи. В конце концов было решено, что девушка быстро свернет свои дела в XXI столетии и переместится в IX.

Я отвез ее домой на «Вице» и вернулся на такси. Больше никаких ЧП не случилось, и мы залегли спать. Можно было уйти в прошлое, но ночная дорога меня не особо прельщала.

А с утра, за завтраком, стали обсуждать проблему. Деда Антона знали все мои друзья, и возможность того, что он жив, тут же требовала решительных действий.

– Начинать спасательную экспедицию сейчас мы не можем, – заявил я. – Слишком много мы потратили усилий для того, чтобы добиться авторитета у местных. Князь готовится выступить в поход, и я не могу, не имею права не участвовать в нем «по семейным обстоятельствам». Все понимаю! Там мой дед, но здесь – тысячи дедов! Если уж мы начали, надо продолжать, а не бросать все. Второго шанса нам никто не даст, никто не пойдет за теми, кто их предал однажды.

– Ну, тогда ты иди, а мы двинем деда спасать, – предложил Николай.

– Кто это – мы?

– Ну-у… Я. Еще кого-нибудь найду.

– Коля, – терпеливо сказал я, – в сторону Клязьмы и Москвы еще не проложено дорог, там дичайшие места, и пройти там можно либо с большим купеческим караваном, либо с дружиной, тоже не маленькой. Мелкий отряд просто растворится, станет легкой добычей вантитов или какой-нибудь голяди. У меня другое предложение. Во-первых, я пойду не один, а с Яшкой. Во-вторых… Короче. Суть моего плана такова – коли уж мы не можем отменить поход, то надо его резко ускорить. Миха, ты, когда в марте на волоки ездил, опытом поделился?

– А как же! По всей Ловати прошел, там она глубже, чем здесь, полноводнее, так что до самых волоков доберемся без проблем. А вот на самих волоках много было бечевников. Там как? Всей толпой затаскивают лодью на ходовые бревна и волокут – команда только за борта придерживает, чтоб та не опрокинулась. Я им от имени князя задание дал – колы приспособить. Это ноу-хау из XIII века. Кол – это огромные такие дроги, запряженные шестеркой волов. На кол затаскивают кораблик и везут его до воды. Это раз. Еще я там наметил места, где большие вороты ставить, – привязываешь канаты к лодье, и их наматывает на барабан, подтягивая корабль. А сам барабан раскручивают конной тягой. Вот и все инновации, но они здорово ускорят проход по волокам. Я человечка посылал проверить, доложил, что все работает как часы.

– Отлично! – сказал я. – Дальше проблем не будет, дальше – Днепр! Если верить летописи, Киев был взят без крови – Олег выманил Аскольда с Диром, убил их и сам стал княжить. Остаются Смоленск-Мелинеск и Любеч. И там и там есть детинцы, есть крепостные стены. На осаду времени нет, да князь и сам не будет высиживать, на штурм пойдет. И наша задача – взять оба города приступом в кратчайший срок. Предложения есть?

– Из гранатомета засадить по воротам, – проворчал Яшка. – Лучший ключ, универсальный.

– А я предлагаю менее эффектный вариант – подкатить к воротам телегу, прикрытую сверху бревнами и сырыми кожами, чтоб не разбили со стен и не сожгли, и подложить мину – бочонок с порохом. Или упаковать порох в обрезок толстой трубы с заваренными фланцами, чтоб рвануло как бомба. Запаливаем фитиль и откатываем телегу. Жахнет так, что и врата, и башню воротную развалит. Дружина кричит «Ура!», и город взят!

– Подходяще, – кивнул Николай. – Так даже гуманно выйдет – смоляне даже не успеют оказать сопротивление, стало быть, не разозлят штурмующих, те не озвереют.

– Да и нам плюс как волхвам, – сказал Яшка. – А то забывать стали, кто мы такие.

– Все, решено, – подвел я черту. – Порох или динамит надо закупить здесь, в будущем. Можно, конечно, и самим порох изготовить, но там только измельчать и смешивать полагается восемь часов, да вручную, в каменных ступках! Замаемся.

– Да конечно!

– И еще. На всех скедиях моей тысячи я поставлю бермудские паруса, как на яхтах. Такими проще управлять, а ходить можно даже против ветра. Остальных мне все равно не удастся переубедить – это задача для будущего. И еще. Я тут подумал… Яш, ты там что-то говорил про «каменное масло»…

– Про что? – задрал брови Михаил.

– Так тут нефть называют – «каменное масло», – объяснил Амосов. – Или земляное. Нашел я его тут, случайно наткнулся. Помнишь, «дядя Федор» дворы обходил, травы да прочие зелья скупал? Вот тогда один купец и предложил нефть у него купить. Расписали ему арабы, что это мазь чудодейственная, он и купил сдуру. Нет, тут и впрямь нефтью лечат. Ну, не пять же бочек брать!

– Короче, у нас есть пять бочек бакинской нефти… Бакинской же?

– Ну да!

– Это, считай, тонна. Надо будет какие-нибудь старые железные бочки отсюда туда перекатить, потому как в деревянных нефть хранить – это кошмарный сон пожарного. И еще керосинчику отсюда прихватим, и бензинчику.

– «Коктейль Молотова»? – ухмыльнулся Николай.

– Типа того. Я тогда сифонофор сделаю! Говорил же я Олегу, что знаю тайну «греческого огня»? Вот и покажу ему, что такое огнемет в действии.

– Сифонофор? – наморщил лоб Михаил.

– Там, короче, устройство такое: под палубой какой-нибудь триремы ромеи – это которые византийцы – разводят огонь в медной печке, подогревая бак с горючей смесью. Горючка испаряется, давление растет, а дальше действует принцип сифона – открываем клапан, и газы с силой выдавливают смесь наружу, через трубу – в поворотное сопло огнемета. Подносишь факел – и струя огня окатывает корабль неприятеля.

– Здорово! – впечатлился Ховаев.

– И не говори. Ну, трирем у нас пока нет, поэтому смастерим что-то вроде танка – большую телегу будут толкать сзади две лошади. Впереди посадим «механика-водителя», он будет править. Сейчас еще не делают поворотные механизмы для повозок, так что мы будем первые. На телеге поставим сифонофор и выведем его в… в орудийную башню, скажем так. Все это прикроем прочным дубовым каркасом, стальные накладки тоже используем, а сверху сырые шкуры набьем. Огонь метать мы станем шагов с двадцати, так что никто по нам со стен не зафигачит каменюкой или там колодой. Как вам мой проект?

– Мне нравится, – сощурился Николай. – Твой танк можно и на Киев напустить, чтобы сильнее уважали. И больше боялись.

– Согласен, – кивнул я.

– А что же с дедом? – осторожно спросил Михаил. – Идеи есть?

– А как же!

И я поделился с друзьями своим планом…

Глава 22,

в которой я отправляюсь на войну

Марина объявилась ближе к обеду. Одета она была, как в поход, но при ней обнаружился полный комплект женской одежды по моде «эпохи викингов» – рубахи, поневы, платки, безрукавки.

– Я готова! – объявила она решительно.

– Вперед, – улыбнулся я.

Переодевшись и не забыв о бронежилете, я прошагал в тайную комнату. Яшка уже ждал меня – мы уходили в прошлое оба.

Дождавшись, пока откроется переход, я шагнул в другое время. Чуток помедлив, сделала свой первый шаг и Ефимова.

– Жить будете пока у меня, – сказал я. – Не бойтесь – если стану приставать, мои три жены мигом создадут мне проблемы!

– «Столько бед и забот – ах, спаси Аллах!» – процитировала Марина, улыбаясь изо всех сил.

– Ну, так получилось…

Девушка рассмеялась, и это помогло ей унять расходившиеся нервы – не каждый день она путешествовала во времени.

Межвременной туннель вывел нас в темную избу-склад. Я отпер ворота и махнул рукой Михе, стоявшему у МВ. Ховаев кивнул – и рамка погасла, возвращая сруб.

За воротами звенела и пахла весна – сырая, холодная, но будоражившая запахами земных соков, парившими над черными полями, терпкой горечью первых листьев, полупрозрачным зеленистым муаром окутывавшим частое переплетение голых ветвей. Черные стволы деревьев словно испускали изумрудный дым, обещавший вскоре заткать листвой все прогалы.

Кони ждали нас неподалеку. Дежуривший отрок вскочил:

– Товарищ командир!

– Привет, Асмуд. Тебя когда сменяют?

– Вечером, товарищ командир!

– Ну, бывай…

– Вроде тот же лес, – пробормотала Марина, – но какое же все другое…

– Тот же… – хмыкнул я. – Где вы в будущем видели дубы в три обхвата, да чтобы их было много, целые дубняки? Им же всем лет по пятьсот. А много в нашем времени ясеней высотой в двадцатиэтажный дом? Здешний лес – сказочный.

– Да…

Еще подъезжая к Городищу, мы увидели великолепную ярусность храма, светившегося белым деревом.

– Красота-то какая… – прошептала Марина.

– Лепота! – подтвердил я.

– Надо еще школы построить!

– Здесь говорят – училища. Вы не поверите, но тут уже есть школы. Там детей учат писать, читать, считать. С арифметикой пока беда – старая буквенная запись чисел никуда не годится, а арабские цифры еще не в ходу. Ничего, мы это живо исправим. Процесс пошел!

– Вы сказали – буквы. А какие буквы? Кириллица?

– Кирилл с Мефодием тут ни при чем. Тутошний народец и до них писать умел.

– «Чертами и резами»?

– Это руны. Насчет глаголицы не знаю, ни разу не видел. Тут чаще всего пользуются греческими буквами, как и в кириллице, но это не кириллица, это что-то другое, более древнее. Чернила тут хорошие делают – варят в камеди «чернильные орешки». А в основном писала используют, чертят ими по бересте или по восковым дощечкам. Ничего, скоро мы бумагу начнем делать – и перья пригодятся, и калямы. А Колян, да вы его видели, сельское хозяйство поднимает – зимой дал местным попробовать картошечки, а сейчас мешками выдает на семена. Так что скоро в здешнем меню и пюре появится, и фри…

Раскланиваясь со встречными, я дошел до своего дома и открыл дверь перед Мариной.

– Прошу!

– О, у вас тут окна!

– Знамо дело, на том стоим.

Встречать меня выбежала Рада. Взвизгнув, она повисла у меня на шее, целуя, куда доставала. Различив Ефимову, Рада чопорно поклонилась.

– Это наша гостья, она подруга моего родича. Зовут Марина. Устрой ее, ладно?

– Ладно! – с готовностью кивнула Рада.

Раз гостья, тогда ладно, пускай живет…

А я, распрощавшись с женщинами, поспешил к дружинным избам, где обитали мои сотни. Многие из отроков проживали в Новгороде, каждое утро скача на службу, но основная масса оставалась в Городище.

Завидев меня, дневальные мигом скрылись в избах, и тут же бегом побежали отроки. Я подходил неторопливо, и они успели построиться. Без броней, в зеленовато-коричневых рубахах, близких к цвету хаки, на головах у всех – вязаные шапочки-подшлемники. Устав отроки тоже усвоили…

– Равняйсь! – гаркнул Мал. – Смирно!

Четко развернувшись ко мне, он бросил ладонь к виску, отдавая честь, и доложил:

– Товарищ тысяцкий, за время вашего отсутствия происшествий не случилось!

– Вольно, – бросил я.

– Вольно! – передал команду Мал.

– Здравствуйте, товарищи бойцы!

– Здравия желаем, товарищ тысяцкий! – дружно грянули отроки.

Довольный их выучкой, я повел всех на пристань – дружина князя готовилась к походу. За зиму для моей тысячи были выстроены новые и починены старые скедии – маленькие лодьи, вмещавшие не сто или двести воинов, а человек двадцать или больше.

С самого февраля, как только оклемался, я переоборудовал эти плавсредства под треугольный бермудский парус. На мачтах больше не было реев, зато имелись гики, горизонтальные рангоутные дерева, крепившиеся к мачте с помощью вертлюги. Парус передней шкаториной цеплялся к мачте, а нижней – к гику. Такое парусное вооружение было самым удобным, с ним мог справиться даже один человек, не то что с прямым, где требовалась целая команда.

Ровно сорок скедий понесут мою тысячу, а еще десять я загрузил всякими спецсредствами – планы, которыми я недавно поделился с друзьями, я вынашивал с самой зимы. Дедушкин «SOS» лишь ускорил их выполнение.

Вечером Олег собрал всех своих бояр на совет, где огласил давнее решение: идем в поход на Смоленск и Киев! Надо ли говорить, что боярство приветствовало сию новость радостными криками?

Война не только горячит кровь, но и наполняет кошели. Да, не всем суждено вернуться из похода, но ведь меня-то смерть минует? Так думал каждый из сидевших в гриднице.

Когда очередь дошла до меня, я изложил князю свои предложения насчет «волшбы», и Олега это живо заинтересовало.

– Через неделю отправляемся! – сказал князь новгородский.

* * *

Встретившись с Мишкой в храме, где тот стеклил окна верхнего яруса, мы вместе вернулись в будущее.

– Мужики, – начал я, – помните, вы мне говорили, что научились открывать проход в прошлое отсюда, из квартиры, сразу в два места?

– Мы и сейчас это можем, – ухмыльнулся Николай, – так что на дачу везти «эмвэшку» не обязательно.

– Я понял. Насчет времени молчу – уяснил уже, что проникновение в другие столетия либо заблокированы, либо невозможны вовсе. А как насчет пространства? Можно ли с дачи выйти… Ну, скажем, на тот берег Ильменя?

– Хм… – задумался Белый. – Мы как-то не думали об этом… А зачем тебе тот берег?

– Ильмень мне и даром не нужен, меня интересует Ока.

– А-а… Хм. Надо попробовать!

Позвав Мишку, сочинявшего себе бутерброд на кухне, Колян просунул руки между конусов и осторожно провернул кристалл-октаэдр. Мишка в это время выкручивал одни штифты, чтобы те уходили в непонятные отверстия поглубже, а другие, наоборот, подкручивал.

– Ну-ка… Мишка, включай!

– Пуск!

Непонятно кем созданная МВ, вернее, обломок какого-то инопланетного агрегата, который мы по-варварски использовали для перемещений во времени, уже успел обрасти кабелями и проводами, его подключили к парочке ноутбуков и к аварийному дизель-генератору.

– Есть выход на полную энергию, – бодро отрапортовал Ховаев, – есть включение баланса энергии!

– Есть вход в канал, – кивнул Белый. – Есть точка выхода!

– Стабилизация канала…

– Пять секунд, канал стабильный. Мелкие флуктуации в пределах нормы.

– Тридцать секунд. Канал стабильный. Параметры зафиксированы!

– Открываем!

Замерцала фиолетовым рамка – и отворилась в голубой простор. Заревел воздух, устремляясь наружу.

– Отбой! – рявкнул я.

Рамка погасла, и я выдохнул.

– Вы не учли кривизну земной поверхности и открыли канал на высоте! – сказал я сердито. – Километров пять, наверное… Было бы выше, нас бы выдуло отсюда!

– Не рассчитали маненько, – смутился Николай. – Зато параметры какие! Точка выхода в этом времени может смещаться в радиусе шестисот километров!

– Ага… – прикинул я по карте. – Значит, до Оки точно дотянемся! Отлично…

– Канал стабильный. Высота – два! Я имею в виду – два метра.

– Открываем!

Портал распахнулся в лесу, перепугав парочку лисят.

– Выше!

Лес за рамкой промелькнул, ухая вниз. Впереди заблестела лента реки.

– Туда!

Река приблизилась рывком, потом Мишка плавно, медленно-медленно углубил штифт настройки, и рамка «опустилась» на травянистый берег.

– Ока! – сказал Николай. – Памятные места… Тут в будущем Пущино-Приокский заповедник создадут. Если спуститься ниже по течению, там впадает Москва-река…

– Вот она-то нам и нужна, там и стоит Нерская крепость, где дед… Ладно, закрывайте и сохраните в памяти. Ну пока, скоро в поход. Постараюсь побыстрее…

– Игорь! – замялся Миха. – А можно я вместо Яшки? Давно в Киеве не был… А Яшка все равно не сможет.

– Чего это?

– А по семейным обстоятельствам!

– О, господи… – вздохнул я. – Тогда готовься, отплываем третьего мая.

– Третьего травня!

– Коль, а ты тогда напомни Яшке про наш план, про посудину…

– Напомню, напомню! – пообещал Коля. – Вправлю мозги этому бизнесмену!

* * *

Третьего мая ранним утром от пристани городищенской отчаливали сотни скедий, ушкуев и стругов.

Я перецеловал своих женушек, и они еще долго махали мне платочками, теряясь в толпе таких же боевых подруг. Марина стояла наособицу, но пару раз махнула и она.

Я подумал было, что она обиделась на нас за то, что мы не сразу, бросив все дела, кинулись спасать ее «Антона».

Почему так, см. выше.

Но все же, как бы мне противно ни было, я оставался верен первоначальному решению – поход прежде всего. Становлюсь политиком – между спасением одного человека и помощью тысячам и тьмам, выбираю второе. Что я при этом думаю и как себя обзываю – уже мое личное дело…

Хотя, с другой-то стороны, это еще и сильнейшая мотивация – я кровно заинтересован в скорейшем окончании войны за киевский престол. Но все равно противно…

Моя тысяча занимала место в середине огромного каравана, но вскоре бермудский парус показал свои преимущества.

При попутном ветре прямой был неплох и хорошо разгонял лодейки, но ныне дуло с востока, и тут уж все козыри были у моих отроков.

Так что первыми к Ловати вышли мы. Я шел на первой скедии вместе с Мишкой, Малом, Воистом, Рулавом и Лютом из моего десятка. Остальные, с кем мы еще хазар воевали, служили в других сотнях.

Ильмень – местные называли его Ильмерь – встретил флот спокойной волнишкой. Ветер задувал еле-еле, но тутошний народ относился к скорости перемещения иначе, чем в моем родном столетии. Здесь не досадовали на долгое время, проведенное в пути, поскольку не считали его потерянным.

Какая разница, прибыл ты или еще в дороге? Главное, что живой. А человек же не прекращает жить, если отправляется из пункта А в пункт Б. Это только мои современники постоянно торопятся, готовятся к жизни – вот сейчас отучимся, поступим на работу, сделаем карьеру, выплатим кредиты… и начнем жить! Ну еще немножечко подождем – на пенсию выйдем, внуков отучим, и вот тогда… А тогда – гроб с музыкой.

И что с того, что здешние живут меньше, чем в будущем? Зато они живут полно и полностью, не деля житие свое на «до» и «после». И в сумме получается больше, чем у будущих торопыг.

Бесплатный совет, посторонние: не спешите жить!

* * *

Близ устья Ловати маяков не стояло, зато имелась маленькая крепостца. Вот на нее-то и держал курс Воист, сидевший за кормщика на «флагманской» скедии под названием «Лембой».

Мишка правду говорил – Ловать в этом времени куда полноводней. Но даже повышенный уровень воды не покрывал пороги.

Толпа мужиков-бечевников уже ждала нас – мигом закрепив свои канаты, они потянули скедии и ушкуи по узким копанкам, минуя бурлившие гряды.

Берег то приближался, то отдалялся, стелясь полого и топко или задирая обрывы. Могучие дубы и липы в обхват, высоченные сосны частенько нагоняли тень на воды Ловати.

Чем ближе к истоку, тем сильнее мелела река. Шли на веслах до водораздельного болота Волочинский Мох. Здесь волоковые мужики проделали большую копань, тянувшуюся две версты, соединяя в общий канал глубокие верховые ручьи и цепь водянистых «окон» в топях.

По обе стороны копани лежали бревенчатые гати, по которым бодро шагали воловьи упряжки, тянувшие сразу по два-три корабля.

Бояре дивились «бешеной» скорости, с которой флотилия проходила волоки – десять верст одолели часа за два и вошли в озеро Ужаны. Оттуда – в озеро Узмень. Потом скедии, ушкуи и струги чередой проследовали в озеро Усвят и по реке Усвяче вышли на простор Западной Двины, которую здесь именовали просто Двиной, а то и вовсе Диной.

Но долго любоваться просторами не пришлось – свернули в речку Касплю, неширокую и полноводную. Она-то и вывела корабли к последнему волоку – Касплинскому.

Начинался волок недалеко от берега – прямо из воды, клонясь, выходили два толстых бревна, истертые бортами.

Волоковые мужики бегом зацепили канатами княжескую скедию «Рарог» и навалились на рукоятки громадного ворота. Скрипя деревом по дереву, скедия въехала на ходовые бревна, умещая киль между ними. Команде оставалось только идти рядом с кораблем, да поддерживать его, чтобы тот не накренился.

А более мелкие ушкуи вытягивали из воды по соседству да затаскивали на громадные колы. Четверки волов было достаточно, чтобы тащить тяжелую повозку, груженную лодкой.

– Осаживай, осаживай! – покрикивали мужики.

– Шибче, давай!

– Перецепляй канат!

– Стой! Колесо с мостков съехало! Назад!

– Все! Можно!

– Удерживай, ребята!

– Цепляй! Увязал?

– Тянем-потянем!

Мал подбежал ко мне и доложил:

– Товарищ командир! Волок кончится завтра, до вечера нам его не пройти. Князь приказал до вечера располагаться лагерем. Утром пройдем Катынью на Днепр!

Я кивнул.

– Передай всем, чтобы готовились. Частокол вокруг лагеря мастерить не будем, заночуем в волоковой деревне, там выставим шатры.

– Есть!

Мал убежал, а я вздохнул. Широка страна моя родная…

За день-другой не одолеешь. Зато много в ней лесов, полей и рек!

Глава 23,

в которой я нарушаю правила пожарной безопасности

На следующий день «увеселительная прогулка» продолжилась. Одолев последние версты волока, флотилия спустилась по Катыни в Днепр и повернула в сторону Мелинеска.

Я так и не разобрался с правильным названием сего местечка. Одни говорят: «Мелинеск», другие – «Смоленск», третьи и вовсе – «Сюрнес». Но кое-что известно точно – тот Смоленск, который памятен мне в будущем, появится не скоро и будет располагаться на двенадцать верст восточнее.

Говорят, когда воеводы Рюрика, Аскольд и Дир, решили отправиться на юг, чтобы подыскать себе земли, где должность правителя была вакантной, они обошли Мелинеск-Смоленск стороной – уж больно многолюден был град сей и крепок в обороне. Ну а Олег направлялся именно к нему.

Не знаю уж, чего так испугались Аскольд с дружком. По мне, так мелковат Смоленск. Зимой здесь наверняка запустение и скука смертная – жизнь в Смоленске бурлит лишь в период навигации. Зимой торговли нет, и городишко будто спит, дожидаясь теплых майских дней – и первых гостей с товаром.

Флотилия не стала приближаться к городским пристаням, приткнулась к берегу поодаль. И дружина тут же приступила к оборудованию лагеря – рубили деревья и ладили частокол, расставляли шатры, а на дорожках срывали бугры и зарывали ямы. В случае тревоги ничто не должно отвлекать, воину нельзя спотыкаться.

Пока строился лагерь, Олег послал к Смоленску парламентеров, требуя сдать город. Те вернулись ни с чем.

В Смоленске издавна проживали скандинавы-урмане, они были силой и признавать над собою власть Рюриковичей не желали.

Ну, тем хуже для них.

На военном совете я вел себя скромно, как и подобает боярину-новичку. Мое предложение о «волшбе» у городских ворот было принято давно, так что я не беспокоился особо. Лишь потом, наедине с князем, предложил воспользоваться опытом монголов.

Я, конечно, не упоминал, кто именно изобрел такую меру, а просто изложил ее. Надо, говорю, осадить город и окружить его заборами да изгородями – пусть защитники со стен видят, что им не уйти. Это будет действовать угнетающе.

Олегу идея понравилась, и дружина приступила к ее воплощению в жизнь – со всей слободы стаскивались заборы и тыны, изгороди всякие. Широкой дугой ограда огибала Смоленск полукольцом, выходя к берегу, а потом замкнулась по воде – воины повбивали в дно остреные колья. Если кто и решится покинуть город на лодке или на чем покрупнее, то обязательно напорется.

Смоляне видели наши приуготовления со стен, и им они очень не нравились – стрелы так и свистели в воздухе, но на излете они были не слишком опасны. Мы отлавливали их щитами.

Мишка, надо сказать, хаживал к городским воротам вместе с парламентерами и хорошенько разглядел все подходы.

– Главная дорога, – докладывал он, – проходит через слободу до самых ворот. К ним через ров переброшен мост. Когда мы подъехали, он как раз догорал – такая у них тут мера предосторожности. Ров не глубок, забросаем быстро.

– Начинай тогда, – решил я. – Князь дает «добро».

И мы начали. Разобрав пару изб – жители умотали под защиту крепостных стен, – живо соорудили осадную «черепаху».

Римляне говорили – «тестудо».

Изготовили большую квадратную раму, поставив ее на шесть колес, сколоченных из плах, а сверху возвели стены-борта и двухскатную крышу из бревен, покрыв ее сырыми шкурами.

Команда отроков, засевшая внутри «черепахи», должна была толкать ее, рычагами прокручивая колеса.

Дабы подбодрить бойцов, Мишка лично отправился в первую ходку. «Тестудо» медленно покатилась вперед, иногда замирая перед колдобиной, но команда дружно перехватывала рукоятки, пядь за пядью приближая «черепаху» ко рву.

Осадная машина везла с собой груз – мешки с песком. Николай доставил из будущего целую кипу – из настоящей мешковины, что нынче редкость.

Как только передний край «черепахи» зависал надо рвом, бойцы скидывали мешки – и отправлялись за новой порцией. Стрелы и копья так и долбили в крышу, и камни падали, и даже кипяток лился, но «тестудо» все было нипочем.

На пятой ходке ров был завален, и в шестую отправился уже я. «Черепаха» ехала налегке, ее груз был невелик, но зело опасен – обрезок стальной трубы с заваренными фланцами. Труба была набита порохом, а наружу торчал лишь запальный фитиль.

– Поехали! – сказал я.

Свежая смена отроков осклабилась:

– Есть!

Заскрипели колеса, затрещали храповики. «Тестудо» медленно тронулась в путь. Задняя стена у машины отсутствовала, так что внутри было и свежо, и светло.

– Тяжелая… – пропыхтел Прастен.

– Зато ни одна сволочь не достанет! – резонно заметил Мал, тянувший рукоятку на себя. – Ну-ка, дружно! Взяли!

Скрипя колесами по камешкам, гулко сотрясаясь, «черепаха» ползла вперед.

– Харэ! Вижу доски!

Это были не доски даже, а здоровенные плахи с толщиной шпалы. По ним «тестудо» подкатила к самым воротам. Сверху тут же затюкали стрелы, глухо прогрохотала каменная глыба. А потом с потолка закапало.

Я подставил ладонь и хмыкнул:

– Тепленькая пошла! Готовимся.

Отворив дверцу в лобовой стенке «черепахи», я увидел крепко сколоченные ворота, висевшие на пудовых петлях. Подумав, я не стал укладывать мину у ворот, а крикнул:

– Молоток! И гвозди!

Гвозди в этом времени были штучным товаром и весьма дорогим, но на что не пойдешь ради победы. Вколотив гвозди, я подвесил на них мое взрывчатое устройство.

Осторожно распустив фитиль, я поджег его и скомандовал:

– Ходу!

Отроки налегли на рукоятки, а я пуще всего боялся, что с башни плеснут водой – и затушат бикфордов шнур. Но нет, не догадались.

«Черепаха», грузно валясь, покинула засыпанный ров, и в это время грянул взрыв.

Мина рванула, расшвыривая осколки. За вспышкой огня и дымом не видно было, чего же я добился, но когда с треском и грохотом просела, обваливаясь, воротная башня, стало понятно, что мы с Мишкой даже переборщили с мощностью заряда.

Мина не просто вынесла ворота, раскидав их по бревнышку, но и разрушила почти всю башню.

Дружина знала свой маневр – взрыв должен был послужить сигналом к атаке. И бойцы не подвели – бросились на приступ со всех ног.

Думаю, они были даже несколько разочарованы, поскольку никакого боя не случилось. Защитники крепости были настолько перепуганы «громом и молнией», высадившими городские ворота, что не сопротивлялись, бросали оружие и сдавались.

Если уж сами боги воюют на стороне Олега, то сопротивление бесполезно. Откуда им было знать, что тут не боги постарались, а скромные волхвы?

Самой боеспособной единицей сборного смоленского войска оказался урманский хирд – человек сто пятьдесят опытных хольдов и молодых дренгов, скандинавских отроков.

Командиром отряда числился здоровенный Олаф-хевдинг, громила с забавными рыжими косичками, торчавшими из-под шлема. Небрежно отодвинув Мала, он приблизился к Олегу и пробасил на приличном русском:

– Мой хирд не бросает оружие, конунг, потому что хочет служить под твоим началом. Мы согласны на обычные доли в добыче и клянемся быть верными.

Подумав, Олег ответил:

– Я принимаю твой хирд с одним условием: вы будете исполнять любой мой приказ без разговоров и обсуждений. Так принято в моей дружине, и это закон для всех.

– Раз для всех, то мы согласны! – прогудел Олаф.

Хирд проревел нечто одобрительное, а хевдинг помялся и спросил:

– Скажи, конунг, могу ли я видеть ярла, который разбил Эйрика Энундсона?

– Можешь, – улыбнулся Олег и указал на меня: – Вот он.

Громко сопя, Олаф осмотрел меня и поинтересовался:

– А что стало с самим Эйриком Бескостным?

– Его повесили, – любезно ответил я.

– Эйрик был глуп, – проворчал хевдинг. – А я умен.

Что ж, доля истины в этом мнении присутствовала…

На следующий день, оставив пару сотен войска в Смоленске и назначив посадника, Олег Вещий двинулся вниз по Днепру. На Любеч.

* * *

Любеч – это Полесье, и местные так же рубят избы, как и на севере. Киев, где «малообеспеченные слои населения» роют себе землянки и лепят мазанки, располагается южнее.

Днепр в этих местах шириной не поражал – устья Десны и Припяти выходят дальше к югу, подпитывая водой великую реку.

Когда же я увидал любечский детинец на высокой Замковой горе, то понял, что мои планы по сооружению огнеметного «танка» следует пересмотреть. Никакая повозка не заберется на такую крутизну. Придется строить катапульту.

В принципе, все части «танка» я тащил с собой, включая всякие кованые железяки для усиления деревянных балок, так что было из чего собирать катапульту.

Напомню для посторонних, что катапульта – это такая фиговина, которая своей «ложкой» лупит по вертикальной раме и закидывает ядра по навесной траектории. Как гаубица.

А вот баллиста бьет по настильной, и для обстрела детинца в Любече она непригодна.

Посторонние могут спросить, как же я так легко отказался от использования «греческого огня» в моем исполнении. Отвечаю: не отказывался я!

Просто огнемет мы соберем в другое время. А пока будем забрасывать глиняные корчаги (это такие большие кувшины), полные горючей жидкости.

Небольшая слобода у подножия Замковой горы была жителями покинута, и варяги с прочими добровольцами заняли пустующие дома. Не все погреба были «освобождены» хозяевами от продуктов питания, и мы их употребили по назначению. А чего не нашлось на месте, принесли с собой.

Ну, пока там Олег с местными элитами договаривался, я собирал большую катапульту. Массивная, тяжелая, она вряд ли могла выдержать десяток пусков, но я надеялся, что любечанам и одного-двух будет достаточно для безоговорочной капитуляции.

А пока что храбрые защитники детинца неистовствовали, стреляли без перерыву. Мои отроки, прикрывая друг друга большими двуручными щитами, собирали вражеские стрелы, набирая полные колчаны.

Даже соревноваться стали, кто больше наберет.

И вот катапульта была готова. Мы ее торжественно выкатили на позицию и вбили колья в проушины, фиксируя орудие.

Сначала я зарядил каменюку, равную по весу корчаге с горючкой.

– Готовься!

Отроки, ухая и хэкая, закрутили рукоятки ворота, скручивая воловьи жилы. Шатун с сеткой мелкими рывками опускался все ниже.

– Заряжай!

Мал уложил камень.

– Отскочи! Бей!

Воист ударил большим деревянным молотом, вышибая стопор, и шатун со всего размаху грохнул по вертикальной раме, вминая толстую пачку шкур. Камень усвистал, но ударил в стену детинца.

– Недолет, – прокомментировал Мишка.

Я молча подошел к передку, бросив: «Опускай!», и подкрутил бронзовые винты на нижней раме. Рама задралась немного кверху.

– Заряжай!

Еще один камень опустили в «сачок».

– Отскочи! Бей!

Короткий грохот, и глыбка устремилась по крутой дуге вверх, перевалив крепостную стену. Прибавив пару оборотов винтам наводки, я приказал укладывать корчагу.

– Навались!

– Э, э! Не так рьяно! Рукоятку сломишь!

– Налегай, налегай…

– Ух!

Дождавшись, пока охапка жил свернется втугую, я аккуратно поджег фитиль.

– Бей!

Корчага, кувыркаясь в полете и оставляя слабый дымный шлейф, взлетела выше косогора, выше рубленых стен детинца и лопнула, ударившись о крышу, разливая жидкое пламя. Вопли ужаса и боли донеслись до нас, а в небо потянулся столб дыма.

– Скручивай, – сказал я с удовлетворением.

Вторая корчага отправилась следом за первой, и какой-то необразованный любечанин додумался подстрелить «зажигательную бомбу» в полете. Не знаю уж, повезло ли этому «основателю ПВО», но те, которых окатило огненным душем, явно не были рады.

А дыма валило все больше – видать, запалили мы дома, или склады, или еще чего.

Вытащив колья, мы немного развернули катапульту, чтобы увеличить площадь обстрела. Минут десять оттягивали шатун, и вот пошла третья по счету.

Я уже стал тревожно посматривать на запасные бочки – «горючки» было запасено не так уж много, но мой расчет оказался верным. Среди клубов дыма замелькало белое полотнище.

Ну слава богу…

Белым флагом махали еще римские легионеры, когда готовы были сдаться, – об этом писал Тацит. Но я чувствовал облегчение из-за того, что эта капитулянтская придумка докатилась до здешних лесов и болот.

– Достаточно, Волхв! – весело сказал князь. – Они уже спеклись!

Вскоре показалась делегация во главе с местным князьком.

Князек был встрепан, растерянное лицо перепачкано в саже – неожиданно, внезапно даже тихое и спокойное течение буден было взбаламучено, забурлило, завертелось водоворотами…

А ты как хотел, князек? Политика!

Я не стал слушать, о чем там судили да рядили высокие договаривающиеся стороны. Скорее всего, владетель Любеча и окрестностей останется на своем месте и даже статус князя не потеряет, но отныне станет повелевать всего лишь как наместник Олега.

Великое государство никогда не будет уважать всякую мелкоту, «прыщик на карте». Терпеть станет, да и то лишь до тех пор, пока это совпадает с его интересами.

У маленькой страны лишь два выхода – либо покориться, либо искать покровительства иной державы, столь же большой и могучей. Короче, вертеться, как уж на сковородке…

Глава 24,

в которой я предлагаю князю примерить царскую корону

Я был прав в своих предположениях – князь Хурта Любечанин стал наместником. Об этом мне поведал сам Олег – он был в прекрасном настроении.

Еще бы! Два города взяты без потерь!

– Ингорь, – сказал Вещий прочувствованно, – а ты сам хотел бы выйти в князи?

У меня внутри что-то заекало – сбывается мечта деда! Но марку держать надо.

– Я никогда не стремился быть первым, княже, – ответил я. – Занимать высокое положение – да, это мне по нраву, но предпочел бы сидеть ниже верховного правителя. Я с удовольствием примерю княжеское корзно, но лишь в одном случае – когда ты станешь царем, государем всея Руси!

Олег замер. Похоже, он даже в мечтах своих не воспарял столь высоко. Или царское величие казалось ему невместным в наших палестинах?

– Вот это ничего себе… – пробормотал он. – Фу-у… Аж в пот бросило! Эх, Ингорь… Вся беда в том, что я верен своему слову. Раз уж я обещал Рюрику сделать сына его великим князем, так и будет.

– Княже, – вкрадчиво, ласково даже проговорил я, – уважаю людей, которые держат слово. И понимаю, что жилы рвать ради того, чтобы кто-то другой занял трон, как-то глупо. Но! Ты обещал Рюрику сделать его сына великим князем. Отлично! Вот и сделай! Пускай Ингорь Рюрикович станет великим князем киевским! Ради бога! А кто-то еще займет место великого князя новгородского, великого князя хазарского, великого князя булгарского! Пускай! Но все эти великие князья, светлые князья, бояре и прочие будут служить одному-единственному царю-самодержцу. Тебе! Не ищи подвоха в моих словах, его там нет. А выход, о котором я сейчас рассказал, единственно возможный для тебя. Только так ты можешь и клятву не нарушить, и свой интерес соблюсти. Назваться царем сейчас еще очень рано, все только начинается. Но когда весь Днепр будет в твоих руках, и вся Волга, от Итиля до Булгара, вот тогда мы и устроим торжественную коронацию. К тому времени в твоих руках сосредоточится великая мощь, армия и флот. И никто не посмеет оспорить твой сан, а если попробует только, узнает, почем фунт лиха.

Олег судорожно вздохнул и сказал дрогнувшим голосом:

– Спасибо, Волхв. Ты оживил мне душу!

– Всегда к услугам вашего величества, – поклонился я.

Широко улыбаясь, князь отошел, а я поздравил себя с еще одной победой.

* * *

На ночь глядя никто по Днепру не сплавляется, поэтому дружина Олегова заночевала в пределах окольного града Любеча. Было заметно, что князь выискал всех желающих прогуляться к Киеву и обратно.

Оно и понятно – варягов мало было. Вместе они представляли силу, но рассей их по всему пути в греки – растворятся. Вот и привлек князь местных, хоть и с разбором. Чудь позвал, мерю, весь, ятвягов, вендов, галатов. И все они были здесь, стояли общим со всеми лагерем, но наособицу, непривычные к русским порядкам.

Ничего, пролетарии всех стран, соединяйтесь!

…Вечером на берегу Днепра зажгли множество костров, стало светло, как при пожаре. Местное население робко появлялось из лесу, шмыгая огородами и поражаясь, что дома их целы, что не нужно заново отстраиваться на пепелищах.

А зачем князю новгородскому бездомные подданные?

Посидев у огня со своими отроками, я решил прогуляться – «утрясти» ужин, подумать, развеяться.

На берегу меня перехватил Алк Вилобородый. Светлый боярин тоже потихоньку школил своих, используя мою методу, и у него, в принципе, все получалось. Я же ничего особенного не предлагал, кроме обычной армейщины, обкатанной за сотни лет до меня, начиная с легионов Рима.

– Здрав будь, Ингорь, – поздоровался Алк с затаенною опаской.

Вдруг я обиду на него держу? А обижать волхвов – себе дороже…

– И тебе поздорову, – ответил я. – Гоняешь молодь?

Спросил я вполне по-дружески, да и чего мне с Алком враждовать? Ну, были непонятки, так и что?

– Гоняю! – сказал Вилобородый, оживляясь сразу и расслабляясь. – Тяжело было, особенно вначале. Надо ж было первым добежать, да так, чтобы не захэкаться!

– Зато теперь твои сотни могут преследовать врага бегом, как кони!

– Скорей, как лоси! – хохотнул Алк. – Мы же по лесу бегаем!

– Ничего, скоро степь покажется.

Вилобородый посерьезнел.

– А до меня только зимой дошло, зачем тебе кавалерия, – сказал он. – А вот, когда твои конники урман прищучили, тут-то я и сказал себе: «Эге… Надо и мне лошаденок собрать!»

– Верно сказал, – кивнул я. – Как с хазарами биться пешим? Одолеть, конечно, можно и так, но зачем нам лишние потери? Пусть лучше своих павших считает враг!

– А слыхал ли ты, что князь собрался все дружины княжеские да боярские свести в одно войско?

– Ну наконец-то! – вырвалось у меня. – Давно пора.

– Так ты согласен?

– Конечно! Единое войско – это всегда лучше. Ну, вот как сейчас у нас или у тех же нурманов? Кидает князь или конунг клич, и все ярлы или наше княжье собирают свои гриди. Сводят вместе и… Разве это войско? Числом вроде да, а по сути? Ну, вот представь себе город, где нет общей крепостной стены, а каждый дом, каждая усадьба огорожена частоколом. Приходит вражина – и берет приступом каждую усадьбу по очереди! А осмелится ли он штурмовать городскую стену, когда все вместе за город свой биться станут? То-то и оно. Пусть уж будет одна большая дружина на всех! Такая всегда будет сильнее кучи мелких гридей. Знаю, что многие князья противятся хотению Олегову, а почему? А потому, что боятся без дружин остаться. Как же! У самого десяток бойцов в гриди, а туда же – войско у него! Окажите почет, проявите уважение! Так это ж одна видимость мощи. Что твой десяток сделает против сильного врага? Да ничего!

– Они боятся как раз того, что вот – враг пришел, а дружины под рукой нет! – проворчал Алк, возможно, имея и себя в виду.

– Ерунда! – отмел я его опасения. – Никакой враг не придет на землю, где имеется единое сильное войско. Оно же постоянно на страже! На самой границе бдит, вражину высматривает. А как только двинет неприятель в поход, тут же, на границе, и приветят его по-свойски. И за подкреплением пошлют. Не-ет, Алк, единое войско – это сила! Это мир на долгие годы. Пока дружины княжеские да боярские соберутся отпор давать, враг уже все города пожжет! А единое войско сразу в бой кинется. Чуешь разницу? А уж что касается почета, так по мне куда почетней командовать тысячей воинов, чем дружиной в полста человек.

– У меня их сорок всего, – признался Алк.

– Ну вот видишь! А ныне ты – полутысяцкий. Есть же разница?

– Ну да, вообще-то, – приободрился Вилобородый. – Ладно, пойду с ребятами потолкую…

Боярин ушел, пропадая во тьме, подсвеченной мятущимся на ветру огнем, а я расслышал слабый голосок:

– Дядя Ингорь!

Я с удивлением разглядел малолетнего князя.

– И ты тут? А мамка где?

– В Городище осталась, – сказал Ингорь Рюрикович. – Не женское это дело – на войну хаживать.

– Правильно говоришь, – улыбнулся я.

– Так дядя Олег сказал. А тетя Бажена тоже дома осталась?

– Тоже.

– И тетя Рогнеда?

– И она.

– А-а… – малыш уже потерял интерес к женскому вопросу и решил похвастаться. Достав из-за отворота рубахи ремешок с моей пулей, он сказал: – Гляди-ко, что мне Гюрята подарил! Сильный-пресильный оберег!

– Эт-точно. А дядька Рогволт тебя не потерял?

– А я от него убёг!

Я рассмеялся, подумав, что, может, в этой реальности князь Игорь не предстанет тем слабаком и неудачником, как в той истории, которую я учил? Похоже, в известной мне исторической последовательности Игорь подхватил тяжелый комплекс неполноценности – он всю свою жизнь доказывал, какой он крутой, не хуже «дяди Олега». И ничего у него не получалось.

Олег Вещий к вратам Константинополя щит свой приколотил, беря город под свою символическую защиту, и паруса ему шелковые пошили греки, и золота отвалили – будь здоров, а Ингорь послал свой флот туда же – и пожгли его на хрен. И так во всем.

– Ингорь! – послышался трубный глас Рогволта. – Вот ты где! А я уже обыскался. Пошли, кушать пора.

– Я еще не хочу есть, – пробурчал Рюрикович, насупясь.

– Приказ командира, – развел руками я, – надо выполнять. А Рогволт пока что твой командир. Вот вырастешь, станешь князем, и тогда сам будешь Рогволту приказывать, чтоб кашу ел!

Ингорь заливисто рассмеялся и протянул ладошку воеводе. Рогволт осторожно взял ее несколькими пальцами и повел пацана, мне подмигнув.

Топайте, топайте…

Может, и выйдет толк из Ингоря? Не разбалуют его, не превратят в «мажора». И не сгинет мужик бесславно, по своей же глупости или жадности, вдвойне обложив древлян…

Хотя тут явная неувязочка выходит. Чего-то схитрил летописец. Сами считайте. Родился Ингорь в 878-м. Стало быть, когда он женится в 903-м, ему стукнет двадцать пять. А Святослав родится лишь в 944-м!

Ну, допустим, князь выйдет мужиком хоть куда и в шестьдесят восемь (хотя какие от старца дети?). А княгиня Ольга как же? Ежели она замуж вышла в шестнадцать лет, то в 944-м ей будет пятьдесят семь! Вы меня извините, конечно, но старушки не рожают, даже если вполне себе бодренькие. И есть еще одно интересное свидетельство.

Когда Святославу исполнилось двенадцать, Ольга вместе с ним побывала в Константинополе, гостила у императора. И тот был очарован ее красотою!

Константин Багрянородный что, геронтофилией страдал, чтобы очаровываться семидесятилетней старицей?

Вывод один: Ольга забеременела в шестнадцать, как тут и полагается. Выходит, родилась она в 927-м. Пожалуй, что так.

Но зачем же это было скрывать?

Выводы? Скорей всего, Ольга стала второй женой князя – не зря же греки прозывали его Ингорем Старым!

Пожалуй, что так, и никак иначе.

Или же род Рюриковичей завял на Олеге, сыне малолетнего Ингоря. Есть такие, малость туманные сведения – дескать, сгинул Олег Ингоревич в 925-м, Тьмутаракань обороняя.

Тогда становится понятным, чего это летописец хитрил. Получается, что Святослав никакого отношения к Рюриковичам не имел, что родился он, может, и от Ингоря, но явно не от того, коего Рогволт ныне пестует. Видать, славянская (тут говорят – славинская) безродная знать сменила варягов, а кто ж ее такую слушаться будет? В здешнем времени законность власти – очень серьезная тема.

Вот был такой Хлодвиг, первый из династии Меровингов. Правил франками лет за четыреста от времен нынешних. А вот галлы не признавали его королем, для них по-прежнему легитимной была власть римского императора.

Но Хлодвиг не дурак был – направил он послов к базилевсу Юстиниану, императору ромеев, как бы правопреемнику Рима. А тому не жалко было грамоту накропать – все равно Галлия не в его власти. Так и отписал – дозволяю, мол, Хлодвигу править.

И все – народ мигом угомонился. Раз уж император дает «добро», стало быть, король настоящий! Будем слушаться.

Может, и так было…

Утомившись от размышлений, я добрел до своего шатра и залег спать. Завтра отплываем.

Глава 25,

в которой лес встречается со степью

Ближе ко граду Киеву Днепр разлился широко и вольно, утишил течение свое, как тот чиновник, считающий несолидным торопиться в его-то положении.

В отличие от прозрачных северных рек, воду которых можно было пить без опаски, Днепр нес с собой мутьевые потоки, которые то тут, то там намывали голые островки, быстро зараставшие травой, мать-и-мачехой да лопухами.

Эти пятачки суши были эфемерны, хоть некоторые из них и держались годами. В хорошее половодье их могло и смыть начисто или сместить, завалить топляком и всякой дрянью.

Холмы по правому берегу поднялись еще выше, покрываясь соснами. Ближе к реке все заросло ивняком да липами, чуть далее жестяно шелестели дубы.

Степь еще не просматривалась, но ее горячее, терпкое дыхание чувствовалось уже – лес прибрежный то и дело прерывался широкими травянистыми прогалами, авангардом степных раздолий. Дальше к югу деревья сойдут на нет, леса ужмутся до редких рощиц близ воды, а после и вовсе нечему станет тень отбрасывать – один ковыль до горизонта волноваться станет широкими разливами.

Но флот туда, во владения печенегов, не спешил пока. Кормщики правили к Вышгороду – варяжской крепости на правом берегу, верстах в двадцати от Киева.

Не доверял Рюрик местным славинам, оттого и устроил форпост подальше от их вечных дрязг да усобиц.

Гарнизон тут стоял невеликий, лишь бы путь по Днепру оборонить – Вышгород крепко сидел на высоком холме, как раз там, где имелась переправа с левого, низменного, берега.

Одна за другой скедии причаливали, становясь борт к борту, а уже к ним швартовали грузовые ушкуи и струги.

Малая дружина, засевшая в крепости, тут же выбежала встречать своих.

– Прастен! Хо-хо-хо! Вымахал-то как!

– Здорово! Как славинки?

– Да те еще оторвы!

– Ха-ха-ха!

– Княже! – проревел огромный кряжистый человечище, наполовину обряженный в заемный печенежский панцирь. – К нам ли?

– К Аскольдушке в гости, – неласково улыбнулся Олег. – Будь другом, Фудри, пошли гонца к Аскольду. Пускай, дескать, в Вышгород поспешает, чтобы купцов богатых приветить, по пути в греки идущих. Скажет пусть, что болеет старшой, потому сами и не спешат в гости. Добавь, что везут купцы много золота и важные вести из Новгорода. Только не говори, что нас тут много!

– Передадим, как надо, – уверил его Фудри. – Эй, Малко! Все слышал?

– Все, господине!

– Лети!

– Лечу!

И Малко, вскочив на коня, унесся галопом. Долго ждать не пришлось, уже к обеду показались всадники, числом десять или больше. Впереди ехали двое, оба в роскошных красных плащах.

Сидели они гордо и прямо да косились по сторонам: все ли видят, какие они важные да что кони у них породистые? А плащи какие! Чистый пурпур!

– Гюрята, – негромко спросил я, – а кто из них Аскольд?

– А вона, который от реки ближе, – ответил старик и усмехнулся: – Разъелся-то как на местных хлебах! А худущий был… Страсть! А рядом с ним Дир. Человечек никчемушный совершенно, сам из себя пустое место. Он всюду тенью прошел за Аскольдом, вот так и в князи киевские выбился.

– Тандем! – ухмыльнулся я.

Конюшие подбежали, помогли Аскольду с напарником покинуть седла, а тут из шатра и Олег показался.

Дир первым застыл, изображая суслика у норки. За ним и Аскольд замер. Оба правителя еще плохо понимали, что их время истекло.

– Ну, здравствуй, Аскольдушка, – проговорил Олег.

– Обманом завлек… – хрипло сказал тот.

– Никакого обману, – отрезал Вещий. – Разговор у нас действительно будет важным. И коротким, – голос у него похолодел. – Вы не князья и не княжьего роду, а я – княжьего. Я – Олег князь, а это, – он указал на малыша, – Рюриков Ингорь-княжич.

И подал знак. В то же мгновение щелкнули две тетивы, и длинные стрелы вонзились обоим лжекнязьям в сердца их.

Дир упал первым, тараща в небо голубые глаза. Аскольд сперва рухнул на колени, качнулся и завалился на бок.

Спутники обоих сбились в кучку, не зная, что и думать, чего ждать от варягов. Но Олег не стал их убивать.

Сев на Аскольдова коня, он приказал:

– Ведите нас в Киев.

Усадив Ингоря Рюриковича перед собой, Вещий дал коню шенкелей и двинулся шагом.

Я не стал дожидаться особого приглашения, а подошел к гнедому, на котором прибыл Дир, и сел верхом. Минут через пять меня догнали пятеро отроков во главе с Малом. Потом прискакали конники Фудри, готовые сопровождать Олега. Так что кавалькада вышла солидная.

А все остальные бегом вернулись на скедии, чтобы спуститься вниз по Днепру и зайти в устье Почайны.

У речки Сетомль, что протекала по болотистой Оболони, растянувшаяся кавалькада сгрудилась возле моста. Сетомль впадала в затон Почайны, на южном берегу которой открывался взгляду Подол, застроенный вразброс домишками и землянками, раскроенный на лоскутья полей и огородов. А далее поднимали свои склоны киевские «горы» – к западу виднелась Лысая гора, она же Хоревица, рядом с нею, ближе к Днепру, высилась Щековица, расклиненная оврагами и промоинами, лесом заросшая, почти необжитая – с краю только тронутая деревушкой с частоколом вокруг. А левее задирала крутые обрывистые края гора Замковая, останец высокого древнего берега, с крепостью Самбат на плоской вершине – зародыш будущего Киева.

Почайна была глубока, но через нее прокинули наплавной мост из бревен, шаткий, кое-где уходивший под воду на глубину ладони, однако коней с седоками он держал.

Подол не окружала крепостная стена, даже бревенчатого частоколу не стояло вокруг разбросанного жилья. Лишь невысокий, оплывший под дождями вал тянулся меж берегом Днепра и крайними огородами. Был когда-то и ров, да селяне пользовались им как свалкой, засыпая помоями и рухлядью, вырванным на грядках бурьяном и прочими отходами. Трава на рву поднималась пышная, зеленущая, и подольские худые коровенки любили наведываться сюда.

Обширная низина, названная славинами Подолом, напоминала полуостров, примкнутый к лесистым горкам, чьи кручи опадали неглубокими распадками.

С востока этот «полуостров» обтекал Днепр, с севера – приток его, река Почайна, а на западе в Почайну впадала речушка Глубочица.

Заросли на Подоле держались лоскутьями и клиньями несведенных еще деревьев, а все остальное пространство было распахано на поля и огородики, обнесенные плетеными заборами. Прячась в тень редких каштанов, белели славинские хатки-мазанки из саманного кирпича, крытые прелой соломой, уходили ниже травы землянки. Двумя концентрическими кругами стояли повозки на тяжелых цельных колесах с кибитками из войлока и воловьих шкур – булгары пожаловали. Съехались на торг и блестели гладкими черепушками – ультины брили головы по древнему фракийскому обычаю, оставляя оселедец – единственный клок волос, свисающий до плеча, а усы их опускались на грудь, напоминая моржовые клыки.

Лишь у самой Почайны, где протягивались бревенчатые вымолы, мне встретились более-менее приличные сооружения – крепкие избы, высокие амбары и овины, приземистые конюшни. Выстроившись в два ряда, они обступали Боричев ток, главную «улицу» Киева, ухабистую и пыльную, кое-где прикрытую кронами могучих каштанов и буков.

Поднимаясь, Боричев ток начал петлять, переходя в свое продолжение – Боричев увоз.

Следуя серпантину, варяжская «делегация» поднялась до самой крепости Самбат, до ее Подольских ворот. Крепость была окружена крепким тыном из заостренных бревен, черных от смолы, сберегавшей дерево. Перед частоколом вырыли ров, в дожди полный воды, а ныне лишь мерзкая жижа воняла со дна.

Тын составляли из отборных стволов, зарытых в землю на треть. Бревна пригонялись плотно – прозора меж ними не было. За первым частоколом, отступая шагов на пару, забивался второй, а междурядье доверху было набито землею. Ход для стрелков по верху стены прикрывался навесом из толстого корья, навесными плашками защищались проделанные в наружном тыне частые бойницы, узкие и высокие.

За воротами начиналась грязная улочка с коновязями и с изгрызенными поилками. По обеим сторонам ее тянулись деревянные тротуары. Обшарпанные хаты из саманного кирпича перемежались с длинными и низкими избами, крытыми на два ската снопами камыша, густо смазанными глиной.

Описав зигзаг, улочка вывела к княжьему терему, рубленному из дуба в два этажа. Когда-то сей теремок принадлежал хазарскому наместнику, тудуну Ас-Халибу, но Аскольд снес спесивому хазарину башку и занял его жилплощадь.

Бойцы Аскольда высыпали наружу, тут же притормаживая, – связываться с варягами ни у кого из них не было желания.

Вещий остановил коня, оглядел «придворных» и громко объявил:

– Я – Олег, князь новгородский! А это – Ингорь Рюрикович, великий князь киевский!

Было тихо, одно дыхание слышалось да фырканье лошадиное.

– А где Аскольд? – донесся растерянный голос.

– Помер, – усмехнулся Олег.

* * *

И опять не вышло боя, не рубило острое железо, отворяя вены, пуская кровь людскую. Вооруженный переворот происходил буднично и просто.

Олег с Ингорем на руках поднялся по высокой лестнице в Людную палату, где перед ним расступились местные вельможи, превшие в мехах, и прошагал в тронный «зал» – Золотую палату.

Ее узкие высокие окна были задернуты тяжелыми парчовыми шторами, а у задней стены стояло золоченое резное кресло – трон.

Туда-то Олег и усадил Ингоря. Привыкай!

Князь собирался обсуждать местные дела с «набольшими» Киева, и я не стал задерживаться – и без меня хватит желающих приблизиться к трону.

Выйдя на свежий воздух, я обнаружил многих из своей тысячи. Уж не знаю, где они лошадей достали. Неоседланные, неподкованные… Табун, что ли, угнали?

Викинги Олафа тоже были здесь, с любопытством осматривая достопримечательности.

Разговоры, смех, резкие команды стихли совсем ненадолго. Я уж было хотел сказать что-нибудь этакое, но в это время расслышал громкий волчий вой и очень удивился.

Вой доносился снизу, с Подола, вот только выть так волки не могли, для этого им нужно было собраться в тысячную стаю.

– Печенеги! – раздался крик. – Печенеги напали!

Я выбежал за ворота и сразу разглядел облако пыли, приближавшееся с запада. В рыжих клубах угадывались всадники, продолжавшие завывать по-волчьи.

– По коням! – скомандовал я, мигом вскакивая в седло.

Оглянувшись, я увидел Олафа, грузившегося на подводу. Так вот как урмане прибыли! На гужевом транспорте.

Из Людной палаты выглядывали местные вояки.

– Что стоите, рты раззявили? – заорал я. – Мигом в седла и за мной! Вперед!

С гулом и топотом срывались лошади, лавиной валили из ворот на Боричев увоз. Там животин приходилось осаживать, а то бы кувырком летели до самого низу.

С разгону выскочили на Боричев ток, и вот они, печенеги!

В черных халатах и в черных колпаках, они летели наперерез, дивясь невесть откуда возникшей коннице. Вскинув луки, кочевники хотели «поприветствовать» незнакомцев, но стрелки Люта оказались быстрее. Русские стрелы разили насмерть, пробивая и халаты, и прикрытые ими панцири или богатые куртки, расшитые бисером, с приделанными медными бубенчиками. Иных печенегов сносило с седел, только грязные шаровары мелькали.

Кочевников ошеломила внезапная атака. Они, видимо, никак не ожидали подобной встречи. Ну не повезло вам, ребята.

Стрелы, дротики-сулицы, копья – все шло в дело, пока сближались две конские лавы. И вот сошлись.

– Мечи к бою!

Мои выхватили клинки и с ходу врубились в орду. Гулко занудили печенежские трубы с бычьими головами из серебра, дабы поддержать черное воинство, но все без толку – наши ломили.

– Мал! Стяг где?

Отрок указал себе за спину – оттуда высовывалось навершие знамени, схожее с наконечником копья.

– Стяг вверх!

– Есть!

Развернулось красное знамя, заполоскало на ветру!

– Трубачи! Сигнал стрелкам – бить навесом!

– Конному отряду Булана – рассечь правый фланг!

А тут и урмане пожаловали, прикатили на своих таратайках.

– Олаф! Заходите слева, отрезайте их от Глубочицы! Не дадим гадам уйти!

– Не дадим! – радостно взревел северный великан, бросаясь в атаку.

За ним бросился весь хирд, да с таким ревом, что можно было подумать – стадо быков испугали корридой.

Каюсь, спохватился я с большой задержкой – вспомнил, что тысяцким назначен. Стало быть, надо стратегией и тактикой заниматься, а не скакать, изображая Чапаева.

И как только ко мне вернулась память, как только заработали понятия долга, я тут же окружил себя «гвардейцами», поскольку одновременно участвовать в бою и руководить боем не получится.

А тут и местечко нашлось подходящее – на небольшой возвышенности, рядом с Боричевым током. Заметно было, что высотку занимал когда-то большой дом, но от него только камни фундамента остались да зола.

Вот здесь я и утвердился. Урмане, выстроившись в ряд, набычились и перли на печенегов. Кочевники пытались прорваться сквозь их строй, но бесполезно – викинги только с виду казались огромными и неповоротливыми, на самом-то деле они вертелись так, что движение рук-ног смазывалось.

Неуклюжесть медведя обманчива, топтыгин способен скачущую лошадь догнать. Так и здесь.

Печенеги наезжали на моих урман, нацеливая большие копья, а северяне уворачивались, подныривали под конское брюхо – и вспарывали его во всю длину. Жалко было лошадок, зато всаднику, путавшемуся в кишках своего коня, жить оставалось недолго – норманнские мечи и ему выпускали требуху.

Конники Булана, тот самый «полк левой руки», что зимой хорошо врезал находникам Эйрика-конунга, рассекал, разрубал правый фланг печенежского воинства. Часть его оказалась окруженной, с одной стороны, конниками, а с другой – моими отроками, которым не досталось коней. Так они бегом спустились с Горы и, подчиняясь стягу, трубам и бубнам, ударили печенегам в тыл.

Кочевники угодили в маленький «котел», и их участь была решена. Они, конечно, бились и сдаваться не собирались, но все это трепыхание уже не имело значения – печенеги могли лишь защищаться и продать свои жизни подороже. Но «покупали» мы их задешево.

– Сотням Веремуда, Воиста и Ивара! Обойти лесом и выйти на Боричев ток севернее, ближе к Почайне! Ударить по врагу оттуда, вдоль улицы! Место выбывших сотен занять славинам!

Названные сотни ускакали, а славины, принятые в дружину Аскольда, «заступили на смену». Экипированы они были неплохо – на каждом кольчуга до колен, шлем, щит миндалевидный, секира в руках, а то и копье.

Но победу одерживает не оружие и даже не умение того, кто вооружен, а сила духа. Вот ее-то славинам и недоставало.

Однако, если их перемешать с варягами, да чтобы в одном строю… Толк будет.

С гиканьем, с посвистом по Боричеву току промчалась сотня Веремуда. Ее первой я вооружил огромными копьями в два человеческих роста да выдал тяжелые латы – это была моя «рыцарская» конница.

Конечно, то, что вышло, походило больше на пародию – ни шлемов-топхельмов, ни нагрудников коням не было, да и самих коней, собственно, тоже не имелось в наличии. Веремуд со своими оседлал тех животин, что нашлись в конюшнях Аскольда.

А там ни одного могучего фризского жеребца, похожего на стройного бегемота, не водилось.

И все же у Веремуда получилось. Стремительный набег коней и опущенные копья кого хочешь лишат уверенности. Лишь двое-трое печенегов решились сдуру остановить бешеное движение – копья насаживали их, как бараньи тушки на вертел, а «рыцарские» кони сшибали мелких степных лошадок.

И эта атака стала последним ударом – печенеги заметались, уже не о победе думая, а о побеге, о спасении мечтая, но деваться им было некуда. Отроки же были слишком разозлены, чтобы брать кочевников в плен. Началась резня.

Ржали кони, кричали люди, с тупым хряском врубались секиры и мечи. Крови лилось столько, что уличная пыль растекалась противной коричневой слякотью.

Еще немного, еще чуть-чуть, и бой выдохся.

Разгоряченные отроки все не прятали мечей, успокаивая коней, оглядывались, словно недоумевая: неужто это все мы натворили?

Отдав последние приказы, я направил коня к Боричеву увозу, чтобы доложить князю о ЧП, но Олег уже и сам спускался навстречу. Пышная свита сопровождала его.

– Княже…

– Все видел, – остановил меня князь, улыбаясь. – Твоя тысяча опять прославилась. Ты, Ингорь, даже не догадываешься, как помог сейчас! А то были тут некоторые строптивцы от древлян. Мигом языки прикусили, как эту бойню увидали! Поняли, змееныши, за кем сила!

– Что есть, то есть, – скромно сказал я. – А вот меня, княже, больше Новгород беспокоит. Уж больно много народу оружного мы увели оттоль. Как бы кто хитрозадый не нашелся снова, чтобы по тылам нашим погулять.

– Да, – согласился Олег, хмуря лоб, – есть такое дело… Может, вернешься, Ингорь? Понимаю, что здесь теплее, а дорога долгая. Но не приказываю, прошу.

– Да не вопрос, княже, вернемся, – бодро ответил я. – Обороним, коли нужда будет.

– Ну, тогда слушай приказ! – сказал князь, чуя облегчение. – Берешь с собой урман – Олаф сам просился в твою тысячу – и пять сотен славинов. Надо, Ингорь! Надо! Одним варягам не одолеть врага. Ни булгар, ни хазар, ни печенегов этих. Я сейчас потихоньку в степь двинусь, будем мы остроги ставить по берегу, там, где переправы. Дойдем ли до порогов, не знаю. Вряд ли хватит нам лета одного. Но к осени вернемся – и не дружину с собой приведу, а то самое большое войско, о котором ты говаривал. Как его… на «А»…

– Армия, княже.

– Во-во, эту самую армию и приведу. Слушать никого не стану, хныкающих о старине, а выстрою всех по сотням, полутысячам и тысячам. Степь широкая, есть, где бойцов гонять!

– Согласен, княже. Только так и победим!

– Ну, раз согласен, то набирай славинов и отчаливай. Ежели не хватит скедий, у Фудри возьмешь недостающие.

– Слушаюсь, княже!

Глава 26,

в которой я запасаюсь подарками

Еще до всех этих событий вокруг и около МВ, мы с парнями часто спорили об Украине. О Донбассе, о майдане, о бандеровцах.

Очень неприятная тема.

Как же так – была единая, великая страна, и вдруг какая-то мразота отхватывает у нас юго-западную окраину, прозывая Украиной?

Споры у нас были долгие, и крутились они именно вокруг украинства. Не существует украинской нации, ее придумали еще в Австро-Венгрии, чтобы расколоть тогдашнюю Малороссию и напакостить Великороссии. А язык украинский придумали поляки, конкретно – Иван Котляревский, в 1794 году.

Похоже было, что он терпеть не мог «хохлов», поэтому специально изобретал слова посмешнее. Например, табурет стал «пiдсральником», а зонт – «розчипiркой».

Для пущего комического эффекта создатели новояза нарочно искажали общеславянские фонемы, но именно такой язык-уродец и утвердил опереточный президент Украинской державы Грушевский в 1918-м. Думаете, хоть кто-то возмутился? Ничего подобного! Наоборот, до самого последнего времени в смешную «украинську мову» добавляли новые толкования, похожие на сверхкороткие анекдоты.

Знаете, например, как по-украински будет «коробка передач»? «Скрынька перепихунцiв»! Нарочно не придумаешь.

Однажды мы с друзьями скачали из сети какой-то фильм о Джеймсе Бонде, переведенный на украинский. Это была настоящая комедия!

Когда лощеный Бонд в смокинге спрашивает: «Що цэ такэ?», на экране не нужен ни Пьер Ришар, ни Луи де Фюнес – и без того обхохочешься.

И я очень уважаю товарища Сталина, но зря вождь продолжал дебильную «ленинскую национальную политику». Сделал бы Украину АССР (как он, кстати, и предлагал Ленину!), и было бы нормально. Так нет же, пошла «украинизация», а Ильич, за что я его простить не смогу, еще и весь русский Юго-Восток отдал УССР – и Харьков, и Екатеринослав, и Одессу.

Но это все так, досада.

Товарищи посторонние, не хмурьте бровки! Не надо в моей писанине усматривать «межнациональную рознь». Никакой розни быть не может, потому как украинцев не существует в природе, они выдуманы, как и их «мова». Так с кем же нам бодаться? С русскими, в паспортах которых проставили «украинец» или «украинка»?

Но мы с «друзяками» все-таки договорились до того, что признали за украинцев галичан, всех этих селюков-рагулей, которые в 39-м по пакту Риббентропа – Молотова сделались гражданами СССР.

Вот где истинные «хохлы», готовые самозабвенно скакать на майданах или записываться в «АТОшники», чтобы пригнать в родное село батраков с Донбасса!

Может, на них плохо повлияли поляки, народец весьма пакостливый? Говорят, когда наши в 44-м освобождали Польшу, им в спину стреляли одни «пшеки», немцы до этого не опускались.

Помните анекдот? Спрашивают украинца: «Если тебе дадут яблоко, что ты с ним сделаешь?». «Зъим», – мрачно отвечает тот.

«А десять яблок?» – «Зъим». «А ящик?» – «Зъим». «Так как же ты целый ящик яблок съешь?» – «А шо не зъим, то понадкусываю!»

Знаете, я никогда не смеялся над этим анекдотом. Потому что в нем отражена правда.

И вот мы с друзьями задумались тогда о причинах той украинской ментальности, которая провоцирует глупую жадность и склонность к подлости. Как еще объяснить, что в национальные герои Украины выдвигаются сплошь предатели – Мазепа, Петлюра, Бандера?

Может, решили мы, тут генетика виновата? И придуманное украинство удачно сложилось со славянством?

Русский народ как раз имеет мало общего со славянами. Варяги-русы, весь, чудь, меря, вантит или венды – вот кто складывал русскую нацию! Зато на юге, в Киеве, славинов хватало, и южане в отличие от нас, северян, приобрели иной склад ума, привычек, характера.

Не знаю, может, я и не прав, но как еще объяснить ту вакханалию, творящуюся на Украине будущего, ту апологию предательства, которую возводят в ранг геройства?

И вот они, славины, передо мной. Стоят, переминаются, переглядываются.

Князь сказал, надо набрать пять сотен из них. Наберу.

Без особого удовольствия, но приказ исполню. И не только для князя, но и для себя, а то и для будущего. Вдруг да удастся выдавить из славинов зловредный ген украинства? Пусть станут одним из тех народов Руси, что будут вариться в плавильном котле истории, пока не получится из них единой нации, великой и неделимой!

– Всех вас я взять не могу, – объявил я. – Великий князь Олег приказал мне взять под руку пять сотен славинских воинов. Пока – пять, а дальше видно будет. Я видел, кто из вас чего стоит в бою с печенегами, поэтому не взыщите – никаких прочих заслуг, родства или знатности учитывать не стану. Мне нужны воины! Надо всеми пятью сотнями я для начала поставлю своих людей, варягов. Они займутся первичным вашим обучением. И устав вам преподадут, и все остальное. Станет ли кто из вас сотским в будущем? Может быть, тут все зависит от вас – как себя покажете, так вас и оценят. Будете трусливыми пузатиками – останетесь на обочине. Станете воинами-победителями, дорога для вас открыта. Хоть в сотские выйдете, хоть в тысяцкие! А пока… Слушай мою команду! Полусотням Буная, Аминода, Пелга, Чамота, Агила, Смеда, Ишуты, Свирида, Окула и Варансы построиться. Сотские, принимайте командование!

Пятеро отроков вышли вразвалочку, плохо скрывая довольство, и начали школить славинов, невзирая на чин и возраст.

– Привет! – подбежал Мишка.

– Здорово. Ты где пропадал?

– Так я же в Вышгороде… Блин! Пропустил все! Печенеги, да?

– Они.

– «И бе сеча зла, – процитировал Ховаев нараспев, – и побегоша печенезе роздно, и не ведахуся, камо бежаче, и тако погибаша…»

– Молодец, – улыбнулся я. – Садись, «пять».

Только теперь я увидал наконец местных жителей – они выползали из своих убогих землянок, выходили из рощ, появлялись из схронов на огородах.

Откровенно говоря, местные вызывали у меня раздражение. Я видел простонародье в Новгороде – там оно крикливо, горласто, как всякий плебс, но попробуй только тронь его!

«Кто против Бога и Великого Новгорода?!»

А здесь… Какие-то все прижухшие, забитые, взгляды вороватые и недобрые – к таким спиной лучше не поворачиваться.

Что с того, что печенегов перебил? Я для них был властью, а всякая власть означала гнет и оброк.

Новые пришли?

Стало быть, не нахапались еще, станут в два горла жрать, а с нас три шкуры драть! Так и хотелось им всем бросить: «Да на фиг мне ваши шкурки?»

Как хотите, а местных я не понимаю. На северах люди жилы рвут – лес сводят, пни корчуют великанские, чтобы все это пережечь да засеять, а здесь хоть на два роста вглубь закопайся – один чернозем залег, жирный, хоть ешь его!

Ты только вскопай или вспаши – и с голоду точно не помрешь.

Но где же эти поля до горизонта? Или те крошечные делянки на Подоле – все, что добыто тяжким трудом?

Поморщившись, я отвернулся и стал наблюдать, как мои сотские тиранят и угнетают славинских бойцов. Кросс побежали все. Начали бодро, с ухмылками, но до финиша дотащились единицы, да и то какие-то растерзанные, выжатые и прополосканные.

– Мал! – крикнул я. – Остаешься за меня. Пригляди за всеми. И пусть не задерживаются особо! Чтобы к вечеру были в Вышгороде.

Завтра отчаливаем!

– Так точно! – ответил отрок.

* * *

Ночью прошел дождь, и с утра земля парила, сверкала росой. День обещал быть хорошим, ясным и теплым, самым подходящим для отплытия.

А я успел хорошо отдохнуть. Поужинав, залег спать, выспался, позавтракал… Прямо как Николай Второй.

Скедии были готовы – моя тысяча выросла до семнадцати сотен, но плавсредств хватало. Хотя, конечно, обратный путь будет труднее – пойдем против течения.

Ничего, есть кому грести…

Часам к девяти прискакал гонец от князя. Вручил мне грамотку, где Олег в очень грозных выражениях к посадникам городищенскому, новгородскому и ладожскому, а такоже к наместникам любечскому и смоленскому требовал неукоснительного подчинения моей особе как местоблюстителю.

То есть я снова буду замещать князя, пока он наводит порядок в Киеве. Ладно, заместим, нам не трудно.

И была еще одна грамотка от Олега – князь направлял ко мне посланников печенежского хана Госты, сына Илдея. Дескать, ты побил бойцов хана, вот и разбирайся теперь, чего да как.

Ладно, разберемся…

Печенеги пожаловали ближе к обеду. Что сказать…

Азиатами я бы их не назвал – невысокие и черноволосые, с узкими лицами и маленькими глазками. Бороды печенеги брили, зато усы распускали.

Печенегов было пятеро – представители от всех малых орд, составлявших одну большую орду Йавды Эртим.

Звали их Халил, Кеген, Темир, Селте и Метигай.

Низко поклонившись, они расстелили настоящий ковер и выложили на него посольские дары – палаш в драгоценных ножнах, серебряный пояс, роскошное ожерелье из крупных розовых жемчужин, золотые подвески с блестящими обкатанными (нынче каменья не гранили) сапфирами.

Я довольно кивнул – будут подарки для жен!

– Приветствую послов могучего хана Госты и его беков, – вежливо сказал я.

Толмач перевел, и печенеги важно поклонились.

– Что привело уважаемых гостей к моему шатру?

Посланцы переглянулись, и один из них, Темир, кажется, заговорил на корявом русском:

– Мой хан водит малый орда у этой великой река Варух[13]. Это его воины имели несчастье нападат на Куябу, где пали смертью. Мой хан спрашиват: скока воинов было у тебя?

– Меньше семи сотен, достопочтенный Темир.

Печенег огорченно поцокал языком.

– Мой хан больше не хочет нападат, – сказал он. – Он передат тебе: «Пусть женщины в наших юртах не будут бояться урусов».

– Пусть, – легко согласился я. – Передай хану, что наши воины не потревожат ни одно печенежское становище. Если, конечно, хан не изменит своего желания отказаться от нападений. Нам нечего делить, но мы можем помочь друг другу. Великий хан Хельгу будет строить крепости на берегах Варуха – в них станут жить и служить наши воины. Их задача – охранять купеческие караваны, что спускаются или поднимаются по реке, а вы сможете в тех крепостях продавать или обменивать свой товар – мясо, кожи, войлок…

Посланцы быстро заговорили между собой, обмениваясь мнениями, после чего Темир выразил свое согласие.

Я сделал знак Мишке, и тот приволок целую кипу мехов – надо же отдариваться как-то. И продешевить здесь никак нельзя – чем щедрее подарки, тем ты богаче. Чем ты богаче, тем ты сильнее, ведь только на войне можно разбогатеть.

Такова извечная логика кочевника. Да будет так!

В общем, мы расстались с послами на позитиве. А уже час спустя начали погрузку.

Скедии отчаливали одна за другой, расправляя паруса. Попутный ветер с юга здорово нам помогал бороться с течением, но и самим тоже стоило поработать.

И я скомандовал:

– Весла на воду!

Глава 27,

в которой я рассуждаю о природе времени и надеюсь на деда

Рассказывать о том, как мы проходили путь из греков в варяги, я, пожалуй, не стану – ничего интересного не происходило.

Днем гребли, «помогая» парусам. Ближе к вечеру искали место на берегу для ночевки, и тогда запаренным славинам давали второй урок – как оборудовать лагерь.

Варяги всегда были внимательными к таким вещам, но я довел это дело до совершенства. Не примите мои слова за хвастовство – я же ничего особенного не придумывал, не изобретал. Просто воспользовался опытом тех же легионеров, которые в походе всегда тащили с собой пару кольев, чтобы обнести лагерь-каструм прочным тыном.

Колья не забивались в землю, а связывались в подобие противотанковых «ежей». Они выставлялись по валу, окружавшему походный лагерь, а чтобы этот вал насыпать, выкапывался ров.

Четыре входа защищались ответвлениями вала так, чтобы возможный противник, наступая, поворачивался правым боком, не защищенным щитом. Такие усиленные проходы римляне называли клавикулами.

Внутри лагеря размечались и обустраивались прямые улицы, вдоль которых ставились шатры – по линеечке. После того как славины поучаствовали в строительстве четвертого по счету лагеря, они точно знали, где им ставить палатку – никто не путался, у каждой сотни был свой участок работ, так что место ночлега для семнадцати сотен человек сооружалось быстро.

Иногда мы останавливались прямо на берегу, тогда лагерь разворачивался к реке и требовал возведения укреплений всего лишь с трех сторон. С четвертой покачивались наши скедии.

В общем, уроки шли впрок, «призывники» набирались опыта. Кстати, урман Олафа мы тренировали так же, как и славинов.

Правда, бой на мечах мы викингам не преподавали, как и греблю – этому они сами могли кого хочешь научить. Но вот порядок, строй, дисциплина – эти предметы они каждый день проходили.

Не скажу, что к волокам мы подошли уже сыгранной командой, нет. Слишком многое еще разделяло нас.

Годы потребуются, чтобы нореги, венды, русы, весины, славины и прочий народ перестали «солировать» и спелись в общем хоре.

А я не спешу! У меня впереди целая жизнь, и провести ее я хочу здесь, на Руси изначальной.

* * *

Мне, признаться, очень нравилось само название – легион. По числу бойцов с римским легионом сравнится наша полутьма, тоже пять тысяч с лишком. Но не звучит!

Хотя не знаю, как сами римляне отреагировали бы на наши тысячи и тьмы. Вполне возможно, что им бы это пришлось больше по вкусу, чем легионы и центурии.

В любом случае силком вводить инородные термины я не собираюсь. Хватит. Я в будущем уже накушался всех этих франчайзингов и аутсорсингов, не буду засорять пока еще девственный русский язык.

Мне думается, что даже при царе Олеге I Вещем армия вряд ли достигнет численности в триста тысяч, скажем. Уж больно дорого будет содержать такую.

А ведь в здешнем счислении имеется число «легион»! Это сто тысяч.

То есть вот я командую сейчас тысячей. Десять тысяч – это тьма. Десять… чего? Тьмов? Тьфу ты! Десять тем – это и есть легион.

Так что я малость успокоился. Будет тебе легион, погоди только. В принципе, потомки наверняка откажутся от сотенной структуры. Система «десяток – сотня – тысяча – тьма» – чисто варварская, первобытная. Вот появилось понятие «полк».

Это всего лишь часть войска, но ведь в моей реальности полк обрел все черты подразделения, так почему бы и в этой не произойти подобному?

И вообще. Если уж мы взяли курс на образование Великой Руси, то в будущем, надеюсь, не мы будем заимствовать словеса у более удачливых соседей, чьи предки загубили Римскую империю, а они – у нас.

Вот с такими мыслями я и прибыл к Касплинскому волоку. Суета, нужда в четкой организации работ отвлекли меня от не важных дум, заняли все мое время.

Отдохнул я лишь на берегу Ловати, в один из тех редких вечеров, когда не чувствуешь себя совершенно измотанным, выдохшимся, а есть еще силы посидеть у костра и не задремать с миской недоеденной каши в руках.

А вечер выдался пречудесный. Я удобно развалился в корневищах упавшей сосны, случайно свитых на манер кресла, и благодушествовал.

Утомление было, ноги гудели, но не ощущалось надрыва, той свинцовой усталости, которая не проходит к утру и лишь рождает упадок духа. Зато была приятная истома. Потянешься, бывало…

Ух, хорошо!

Ты все еще молод, силен, здоров. Знатен! Удачлив. Тебя боятся, тобой восхищаются, тебе завидуют. А дома ждут три красавицы…

Чего тебе еще? Деда спасти? Спасем…

Костер горел не слишком ярко, бросая мелькающие отблески на речную волнишку. Дальше по берегу огонь трещал куда звучней, выделяя сидевшие фигуры красным или оставляя одни лишь черные силуэты.

Громкие разговоры, перебиваемые гоготом, доносились невнятно, да я и не спешил к ним прислушиваться.

Подошел Мишка с огромным бутербродом – на ломоть каравая уложен кусище окорока, предложил мне, но я мотнул головой:

– Сам лопай. Чайку бы щас…

Ховаев хмыкнул.

– Я бы и сам не прочь. Прастен заваривает травки лесные, с ягодками сушеными, листочками пахучими…

– А-а… – отмахнулся я лениво. – Это не чай, а мочай.

Мишка хохотнул и вгрызся в свой пугающих размеров сэндвич.

– Игорь, – проговорил он с набитым ртом, – а ты думал о… э-э… о возможных последствиях нашего эксперимента?

– Прожуй сначала, – заворчал я. – Выразился ты довольно туманно, но я тебя, как это ни странно, понял. Ты имеешь в виду «эффект мотылька»?

– Именно! – энергично кивнул Миха. – Нет, пока еще ничего особенного не произошло, великие перемены только грядут, но…

– Тебе жалко то будущее, к которому ты привык, – договорил я за него.

– Да! Коронация Олега, захват Булгарии с Хазарией – это же все перевернет! История изменится настолько, что…

Я поднял руку.

– А что, собственно, изменится? Править станут не Рюриковичи, а Ольговичи? И что? Не взойдет на престол Иоанн Грозный? Петр Первый не станет тужиться форточку в Европу отворять? А зачем нам Иван Васильевич, если мы уже – сейчас! – соберем земли в русское централизованное государство? К чему нам Петр Алексеевич, коли у нас и без него флот будет и выходы во все моря? На Балтике мы и без того сидим прочно, к Студеному морю тоже вышли. Выйдем и к шумнокипящему Понту Эвксинскому, сиречь Русскому морю. И почему бы нам лет через двести, скажем, не уберечь Византию от захвата крестоносцами? Спасем Второй Рим, присоединим к Руси…

– Спасем? – ухмыльнулся Мишка.

– Ну да, – хладнокровно сказал я. – Отломи кусок, а то так жуешь смачно…

Ховаев поделился со мной, и я тоже задал работу челюстям.

– Финляндию когда займем, – сказал я невнятно, – двинем сразу в северную Швецию… в Свеарики. У них там железо доброе… Руда, я имею в виду. И Норвегию займем заодно, пока они там не прочухали еще… Тоже северную, Финнмарк.

– Это где Нарвик? – уточнил Мишка.

– Угу… Нореги туда не суются пока. Хм… Вообще-то первый норвежский король Харальд I Косматый, быстренько переименованный в Прекрасноволосого, уже занял Лафотены, где Нарвик. Ничего, подвинется…

– Подожди, – удивился Ховаев, – так это что же получается? У норегов уже есть король? Они уже объединяются в Норвегию?

– Да! Мы опять отстаем.

– Догоним… – буркнул Мишка.

– Да куда мы денемся… Я к чему все это? Не надо бояться перемен, если они к лучшему! Ну, не будет у нас Петербурга, и что? Зато и Батый не заявится, а если и осмелится, то тазом накроется Золотая Орда! И Смуты не будет, и с турками, скорее всего, воевать не придется – если займем Византию, то туркам по башке надаем…

– Это правильно… – вздохнул Ховаев, расправившись с бутербродом.

– Да ты не слушай, как я тут бодрюсь, – завздыхал и я. – Мне самому страшно. От одних угроз уйдем, и то неизвестно, выйдет ли чего, так наверняка же другие опасности возникнут, еще пуще. Да и… А! Я тут про Питер толковал, так ведь дело не в городах и территориях, дело в людях! Мне совсем не хочется, чтобы привычный мне мир исчез, сменился другим, пусть даже лучшим, но чужим для меня. А если из-за наших «макроскопических воздействий» Пушкин не родится? Не будет СССР, не будет Сталина, Гагарина, братьев Стругацких? А на хрена мне такой мир? И кто сказал, что он будет лучше того, что есть там? Мы хотим, чтобы Россия заняла подобающее ей место, то бишь первое? Замечательно! А кто даст гарантии, что положение единственной сверхдержавы не пойдет во зло? Что мы сами не станем мировым жандармом вроде США? Может, «отцы-основатели» тоже были такими, как мы, странниками во времени? И они добились-таки своего, Америка вышла в лидеры, прогнула весь мир под себя. Но разве я хочу для России такого будущего? Нет же! Только вот кто меня будет спрашивать? Представь только, что те самые «отцы-основатели» были идеалистами, что их бы в ужас привела и бомба, сброшенная на Хиросиму, и федеральная резервная система в руках олигархов, правящих Штатами, и вся та брехня, которую печатают красивые «глянцы»! Но ведь от них ничего не зависит, как и от нас. Мы просто переводим стрелки и пропускаем паровоз на новый путь. Но нам же неизвестно, куда он ведет! Может, и в коммуне остановка, а может, и в полной заднице. Откуда нам знать? Вот в Новгороде пошел процесс – ковали куют плужки, наносники для сох, лопаты из моей стали. Возникают новые производства – доморощенные, убогие, но это же самое начало! Нормально же? Развитие! А это хорошо или плохо? Не знаю! И я еще могу все остановить – сожгу железоделательный завод, скажем. А толку? Построят новый! Тут самое страшное в том, что семена уже брошены в удобренную почву, и они взойдут. А вот каким будет урожай, неведомо… Это как устроить пожар в степи – поджег сухую траву, и пошел пал, покатился вал огня! Ты можешь одуматься, спохватиться, но поздно – пламя уже не потушишь.

– Необратимое деяние, – пробормотал Ховаев.

– Именно! И вот я ломаю себе голову над тем, как устроено это херово время, но как это понять? Если «эффект мотылька» реален, то… Нет, не так. Сейчас я попытаюсь сформулировать то, до чего я допер. Смотри. Устраиваем мы тут великие перемены, и лет через сорок возвращаемся в будущее. И что мы видим? Три варианта. Или все переменилось до неузнаваемости, и мы гнобим захудалую Америку, расколотую на отдельные Техас, Калифорнию и прочие Пенсильвании. Рубль – мировая валюта, и московские банкиры лопаются от жира. От Москвы до Владивостока проложены шикарные автострады, англичане в своем зачуханном Лондоне выстаивают очереди за сапожками «Made in Russia», а русские авианосцы утюжат мировой океан. Красивая картинка? Вот только у нас, как в памятной нам Америке, победило мещанство, и от русской духовности, русской праведности даже следа не осталось.

Вариант нумер два. Изменения есть, но не фатальные. К примеру, Пушкин на дуэли оказался метче, и сам убил Дантеса, и прожил до глубокой старости, наваяв еще кучу гениальных поэм. И японцев мы побили в Цусимском бою, и Сталин в войну дошел до Ла-Манша, а Хрущев помер, подавившись кукурузой. И Андропова не убрали, зато Юрий Владимирович сам прижал либералов, упредив перестройку и распад СССР. Отличный вариант! И есть третий, при котором вообще ничего не меняется.

– Как это?

– А вот так! Между этим временем, в котором ныне суетимся мы, и нашим будущим – больше тысячи лет. Исторической последовательности именно столько времени и потребовалось. Почему же мы думаем, что, запустив процесс перемен здесь, он мгновенно отразится на будущем? Каким образом? Вот сам сосчитай вслух: раз… два… три… Три секунды прошло. Разве может время двигаться быстрее? Нет. Если же процессы, начатые в прошлом, тут же сказываются на будущем, следовательно, время не движется вовсе, а представляет собой нечто застывшее, имеющее начало и конец. Но это же не так! Есть же ход времени, переводящий причину в следствие, а модель стационарного времени вообще отменяет причинно-следственные связи. Наша МВ похожа на гипердвигатель звездолета, который уводит космический корабль в гиперпространство, где нет ни времени, ни расстояний, и выводит час спустя – уже за тридевять парсеков. Так и «эмвэшка» – мы тоже как бы уходим в некое гипервремя, оказываясь вне нашего континуума, а выходим в другом тысячелетии. Понимаешь? Но ведь почти все причинно-следственные связи, которые образовались в русле исторической последовательности, которые и сформировали будущую реальность, нами затронуты не были! Мы тут всего несколько месяцев, и вот в эти, и только в эти, месяцы нам удалось кое-что изменить, да и то весьма локально и ограниченно. Но тысяча лет между IX и XXI осталась неприкосновенной! Там по-прежнему Владимир Святой крестит Русь огнем и мечом, Бату-хан палит непокорный Козельск, Иван Грозный таскает бояр за бороды и берет Казань. Да, наше будущее, то, которое мы знаем, обязательно изменится, но лишь по прошествии тысячи лет! Именно столько времени потребуется новой реальности, чтобы распространиться до нашего родного столетия. – И закончил в стиле Мимино: – Я так думаю.

– Интересно… – протянул Мишка. – Знаешь, мне больше всего понравился именно третий вариант. Вот только как узнать, верен ли он?

Я почесал в затылке.

– Честно говоря, я еще и затем хочу деда найти, чтобы он мне подсказал кое-что насчет «эмвэшки». Можно ли нам прогуляться, скажем, в XIII век? Мы бы там осмотрелись, и стало бы ясно, какая реальность на дворе.

– Да, дед Антон наверняка знает куда больше нас… – Ховаев хмыкнул. – Может, те негуманоиды ему инструкцию оставили?

– Ага, – сказал я и зевнул, – и мастер-класс провели. Давай спать, а? А то утомил ты меня с этой философией.

– Я?! – возмутился Мишка. – Во наглый!

– Цыц, – добродушно сказал я, – не повышай голос на командование…

И завалился я в шатер, и, по-моему, уснул, еще не коснувшись головой подушки. Утомил меня Миха!

Глава 28,

в которой я затеваю тайную операцию

Каюсь, по прибытии в Городище не сразу явился домой. Сначала к боярам заглянул, которых Олег оставил «на вахте», грамоту княжескую им показал – покивали важно бояре и продолжили свою тяжкую работу – хорошо сидеть.

И только потом к своим забежал. Визгу было, как будто я из кругосветного путешествия вернулся. Хотя, конечно, тут многие всю свою жизнь проводят в одной и той же деревне, для них заграница и терра инкогнита начинаются уже за ближайшим лесом.

Всем женам подарки раздал богатые и уже хотел было «отпроситься», да не вышло – Рогнеда с Баженой меня в спальню потащили, а Рада сзади подталкивала.

По введенной традиции, описывать «лямур де катр» не стану, посторонним в мою спальню вход воспрещен. Скажу только, что сильно устал от амурных трудов да так и уснул, зацелованный и заласканный, окруженный тройной красотой. Очень, знаете ли, приятное снотворное.

Так что о спасательной экспедиции я вспомнил лишь утром. К тому времени я остался с одной Баженой.

Не знаю, как мои женщины договариваются друг с дружкой, какую хитрую дипломатию ведут, а только чую, что Рогнеда с Радой признали за Баженой главенство. И не только потому, что она старше. Может, причина и в том, что я с нею раньше всех познакомился? Может, и так – я не вмешиваюсь в «межженские» отношения, не веду себя, как господин, назначающий главную супругу. Пока такая форма демократии срабатывает.

Бажена прилегла мне на грудь, потом приподнялась, опираясь на ладони так, что я очень остро ощущал касания ее отвердевших сосков, и спросила, томно улыбаясь:

– Мы тебе не надоели за ночь?

– Не-а. Ложись на меня.

– Я тебя раздавлю…

– Всю бы жизнь так давили! – фыркнул я.

Бажена осторожно легла сверху, прижалась… Что было дальше, дорисуйте сами. Одно скажу – утренний секс бодрит, как хорошая зарядка.

– Баженка, – начал я, когда отдышался, – как твой дед поживает?

– Хорошо! – мурлыкнула девушка. – Говорит, его арабы замучили, стекла требуют.

– Ну пусть помучается, ему за это деньги платят! Бажена… У меня тоже есть дед, и сейчас он в опасности. Сам не знаю, то ли в плену он, то ли в рабство попал. Я должен его спасти.

Бажена помолчала, а потом спросила:

– А ты надолго уедешь?

– Да нет, постараюсь за пару дней управиться.

– За пару? Так он что, рядом совсем?

– Дед далеко, но ты забыла, что я немножечко волхв? Поэтому не переживай за меня и скажи девчонкам, чтобы не беспокоились.

– Буду переживать…

Я поцеловал Бажену, а она была такая покорная, такая ласковая… В общем, наш разговор закончился тем же, с чего и начался. А два утренних секса все же сильней утомляют, чем бодрят… Но дай мне бог подольше так уставать!

* * *

Марине я тоже привез сувенирчик – кожаную куртку печенежской работы, вышитую бисером. Вышивка изображала птичьи лапы.

– Спасибо, – улыбнулась Ефимова.

– Пришло время, – сказал я серьезно.

– За… Антоном? – побледнела девушка.

– Да. Пойдете с нами?

– Ну, конечно!

– Тогда собирайтесь, а я к отрокам заскочу.

Надавав кучу приказаний и рекомендаций моим «офицерам», я отозвал Мала, Воиста и Линду в сторонку.

Все они уже разок побывали в будущем, хотя так и не узнали о том. В общем, люди проверенные, а мне такие и нужны. Мы, «волхвы», не в состоянии сами провернуть тайную операцию по «освобождению заложников» – отправиться за дедом могут только трое из нас. Надо будет оставить хоть одного у МВ, иначе как?

– Воист и ты, Линду, – сказал я, – мне потребуется ваша помощь. И мне, и остальным волхвам.

– Мы готовы! – ответили отроки дуэтом.

– Только учтите – это опасная затея…

– Тем паче! – ухмыльнулись оба.

– А я? – обиженно сказал Мал.

– А у тебя, Малко, особое задание – остаешься за меня, побудешь тысяцким до моего возвращения. Справишься?

Здоровенный Мал будто еще подрос на пядь.

– Так точно! – гаркнул он.

– Тогда расходимся. Малко, гоняй славинов, а урманам, ежели «баловаться» станут, сразу укорот давай.

– Есть!

Сели мы с Воистом и Линду на коней, помогли Марине сесть в седло на послушную вороную кобылу и поскакали к точке выхода. Первая изба-«вокзал», которая без окон, без дверей, а только с воротами, оказалась не последней. Пошли пристройки, надстройки…

И частокол с заборолом выставили, и ров вырыли, а Николай вскорости обещал испытать настоящий подъемный мост, как в замке.

– Тут уже загуляло боязливое прозвище: «Крепость волхвов», – сообщила Марина.

– Ну и отлично, – улыбнулся я. – Страх плюс респект – лучшее средство против воров.

Проехав по гулкому мосту, подвешенному на цепях к двум брусьям – они-то и будут тянуть мост вверх, – я выбрался к той самой избе.

Несколько отроков стояли на часах, а у «ворот в будущее» меня уже поджидал Яшка.

– Здорово! – закричал он издали. – Как там Киев? Не скачут еще?

– Обойдутся, – хмыкнул я, слезая с коня. – Привет! Где наши?

– Тебя ждут. Пошли!

– Пошли. Линду, Воист, за мной. Мариночка, прошу.

И я шагнул в свою квартиру, расположенную почти на этом самом месте, только тысячу сто с лишним лет тому вперед.

– Всем привет! – поздоровался я. – Надеюсь, Мишка уже ввел вас в курс дела, чего мы такого понатворили в Киеве, так что сразу перейду к сути дела. Катер достали?

– Достали, – кивнул Николай, подмигивая Линду. – С Ладоги привезли. Не красавец, зато крепкий. Корпус сварен из восьмимиллиметрового стального листа, днище плоское, с водометом, так что коряги всякие нам не страшны. Посередине рубка, мотор дизельный, горючего хватит, чтобы до Волги прокатиться и обратно. И еще… Тот же мужик, что нам катер продал, предложил пулемет купить. Уж не знаю, за кого он нас принял, но я-то золотом платил…

– Неосторожно, – нахмурился я.

– А я не монетами расплачивался, украшениями, – успокоил меня Белый. – Мало ли, где я их достал или спер. Может, из Турции контрабандой привез. Короче, пулеметик с немного говорящим названием – «Печенег» называется – в комплекте с катером.

– Купил все-таки?

Белый покаянно приложил пятерню к сердцу.

– Не смог отказаться, слишком был велик соблазн! Да и патронов куча… Пригодится.

– Для волшбы! – хихикнул Мишка.

– Ладно. Приборы ночного видения?

Колян показал картонный ящик с аппаратурой.

– Бронежилеты? Огнестрелы? Глушители?

Все у них было, как и договаривались. Кому к радости, кому к горю, но в будущем можно достать все. Только плати. И будет тебе счастье.

– Ясно. Ну что тогда? Выдвигаемся?

– А то!

– Катер где? На даче?

– Там, – кивнул Николай, – вместе с прицепом.

– Отлично. Тогда собираемся, и на выход с вещами. Вопросы есть? Вопросов нет.

* * *

Все-таки пришлось нам перетаскивать МВ на дачу, иначе никак. «Эмвэшка» как раз вписалась в багажник Яшкиного джипа, и мы покинули Новгород.

На даче было заметно, скажем так, начальное запустение – прошлогодняя листва так и не была сметена с дорожек, грядки не вскопаны, зато трава пошла в рост.

Я, конечно, решил быстренько прибраться, чтобы с улицы было заметно – хозяева наезжают, хоть изредка. Метлой вооружусь, вручу те же орудия труда друзьям, и мы тут быстренько все подметем.

Но перепахивать огород я не собираюсь. Хватит с меня этой дачи! За всю жизнь я, наверное, перекопал «посевные площади» с пару стадионов.

– Показывайте ваш крейсер, – сказал я.

Николай торжественно провел меня на задний двор, где на мощном прицепе покоилась здоровенная посудина.

– Ого! Да это же целый бронекатер!

– А это он и есть! – рассмеялся Белый. – Старье, конечно, его давно уже списали, но для наших целей он идеален. Совершенно неприступен для стрел и копий. Скорость у него так себе, но обернемся быстро – день туда и день обратно.

– Ночью тоже будем идти?

– Ну да. Тут все приборы, какие надо, и локатор, и эхолот.

– А пулемет где?

– А я его пока не ставил еще. Вон, наверху рубки станина не снятая, туда и присобачим.

– Занимайся тогда, а мы будем грузиться.

– Есть, товарищ тысяцкий!

Перекидать провизию, воду в бутылях, одеяла, лекарства, патроны, оружие было несложно. Мы взяли с собой старенькие «Вальтеры», купленные Яшкой у каких-то скользких «лиц кавказской национальности». Глушители сами выточили в амосовской мастерской. Надолго самоделок не хватит, а мы и не собирались на войну. Проведем одну маленькую секретную операцию, и все.

Линду с Воистом я выдал те же бронежилеты, что и для нас, вот только огнестрельное оружие доверять не стал.

Да и толку – отроки ж ни разу в жизни не брали ствол в руки. Не, пущай огнестрелы останутся в области магии.

– Знаете, что я думаю, – сказал я, укладывая ящик с «Дошираком». – А не засветились ли мы в этой реальности? Не вызвали ли подозрений?

– Пока незаметно… – протянул Миха.

– Когда заметим, поздно будет! Устроят нам «маски-шоу», и что делать?

– И что ты предлагаешь? Свалить из этой реальности?

– Именно! На Руси мы в почете, а в «Крепость волхвов» никто не сунется. Может, перетащим «эмвэшку» туда? Нет, я не то чтобы настаиваю, предлагаю просто.

– Да леший его знает… – протянул Яшка, потирая шею. – Все равно мы собирались остаться в прошлом на ПМЖ. Так чего тянуть?

– И тут есть еще одна выгода, – подала голос Марина. – Вам не надо будет постоянно разделяться, чтобы двое здесь, двое там. Вы все будете вместе.

– Слушайте, – задумчиво протянул Николай, – а мне эта идея нравится!

– Тогда не будем спешить, – вступил Ховаев. – Давайте сначала крепость до ума доведем. Выложим ее из камня! А ров я экскаватором вырою, а то у нас ровик какой-то несерьезный.

– Ну, не обязательно из камня. Можно из бетона. Опалубку выставим и начнем подгонять бетономешалки! Так быстрее выйдет. А снаружи можно и облицевать.

– Рустовым камнем, – кивнул Миха. – Подходяще.

– Ладно, строители, – закончил я прения. – По местам. Пойдем втроем, так что бросайте жребий.

– А ты?

– А я – лицо неприкосновенное.

– Наглый, я ж говорю…

Выпало идти Михе и Николаю. Яшка был ОЧЕНЬ огорчен, но делать нечего. Судьба!

– Запускаем!

МВ ожила – замерцал кристалл, пуская зайчики, завертелись странные конусы. Отроки и вовсе оробели. Колдовство!

– Есть выход на полную энергию… – бубнил Мишка. – Есть вход в канал!

– Стабилизация канала… – протянул Яшка, вперясь в экран ноута. – Канал стабилен. Флуктуации в пределах нормы.

– Есть точка выхода!

– Канал стабилен.

– Начали!

Яша плавно увеличил развертку, и мерцающая ярко-фиолетовая рамка раздвинулась, готовая пропустить катер.

– Мишка! Заводи джип, выведешь прицеп на берег.

– Щас я…

Зарычал мотор, и «Ленд-Крузер» мягко сдал назад. Николай набросил джипу на крюк жесткую сцепку и поднял руку.

– Давай потихоньку.

«Крузак», ворча двигателем и пылая красными фонарями, двинулся задним ходом – буксир с тушей катера приблизился к рамке.

– Яшка! Как там?

– Никого!

– Миха, давай!

Джип малость газанул и медленно вытолкал буксир на берег Оки. В прошлом день шел на спад, но было светло, только тени вытягивались длинные.

– Дно какое? Не увязнем?

– Не-е! Галька!

– Съезжай!

Мишка осторожно, скрипя окатышами, съехал в неглубокую воду, погружая прицеп в реку. Яшка, который находился на палубе катера, негромко крикнул:

– Стоп! Катер всплыл! Выкатывайся на берег. Только не газуй!

Урча нижней передачей, джип выехал обратно на берег уже с пустым прицепом. Катер легонько покачивался на реке, мягко разворачиваясь носом по течению.

Но вот за круглыми иллюминаторами рубки загорелся неяркий желтый свет. Взвыл стартер, и вскоре зарокотал дизель, испуская редкое облачко гари.

Сбавив обороты, Яшка подал катер к берегу, въехав носом в глинистый пляж, усыпанный галькой.

– Трап подан! Дуйте отсюда…

– Нэ журысь, Яшкин! Чует моя душа, это не последний наш рейс.

– Плыви давай…

Спрятав в кустах на берегу маячок, я поднялся на палубу и обернулся в сторону леса. На фоне тенистых стволов совершенно фантастически виднелся этакий вырез в воздухе, за которым открывался ярко освещенный дедушкин сарай. Желтый электрический свет впервые в истории падал на берег Оки, выделяясь даже в солнечном сиянии.

– Малый вперед.

За кормой катера показался бурун, и суденышко мягко двинулось вдоль берега. Портал потух, а я, оглядев прибрежный лес, вздохнул и спустился в рубку.

Собственно рубка находилась на самом верху надстройки. Вниз уходил трап, ведущий в тесное машинное отделение, а по левому борту проходил узкий коридор к четырем крошечным каютам. В самом носу, где сходились борта, хранились боеприпасы, а по лесенке можно было подняться к люку на палубе, откинуть его – и браться за рукоятку «Печенега».

В приоткрытую дверку, ведущую к машинам, подглядывали отроки – утробно ревущий дизель влек их неодолимо.

В рубке было душновато, а машинное отделение оставляло меня равнодушным. Так что я вышел на палубу и уселся на корме, на деревянном диванчике у самого борта.

Лес, лишь кое-где раздвинутый лужком или болотцем, проплывал мимо. Глаз выискивал достопримечательности, но не находил их. Необитаемая земля какая-то. В будущем это окрестности Серпухова и Тарусы, а здесь – тишина и пустота.

Ан нет! Плывет кто-то!

Встречным курсом приближались две большие остроносые лодки. В них сидели бородатые мужики с веслами и гребли с какой-то торжественной медлительностью.

Сперва расслышав, а затем и увидев катер, они от изумления весла выронили. А я вежливо помахал им.

Физкультпривет спортсменам-байдарочникам!

– Спустился бы ты вниз, тысяцкий, – услышал я голос Николая, – а то, неровен час, прилетит стрела из лесу и звания не спросит.

– Ты прав, – признал я и вернулся в рубку.

– Я, наверное, пойду прилягу, – сказала неуверенно Марина. – Куда можно?

– Занимайте любую каюту!

– Спасибо… Только вы меня разбудите, как станем подходить!

– Обязательно!

Поднявшись на капитанский мостик, если так можно было назвать сиденье перед штурвалом, я глянул на экран локатора. Вроде все понятно… Вот изображение катера, а вот светло-зеленый берег. Экран делила пополам неровная черная лента – река.

Но из окошка глядя, как-то привычнее править…

– Хочешь порулить? – улыбнулся Колян, положивший руки на штурвал.

– Успею. Что, сбылась мечта?

– Знаешь, я после школы документы в мореходку подавал. Но что-то там не срослось. А катер… Нет, Игореша, катер не заменит большого корабля. Хочешь по-честному?

– Сознавайся.

Белый смущенно улыбнулся:

– Я потому и подался в это время, что всегда мечтал о каравеллах и фрегатах. Но чем взрослее становился, тем лучше понимал, что время парусников минуло. А здесь-то нет! Здесь, по сути, оно еще и не наступало вовсе! Сейчас в Европах этих самые большие корабли – это когги и нефы, похожие на помесь бочки с ящиком. Пузатые, одномачтовые, они настолько медлительны, что, если бы мы ходили по воде, аки посуху, легко бы обогнали когг прогулочным шагом.

– И ты хочешь построить фрегат?

– Нет, конечно. Фрегат – это дело будущего, века XVII, как минимум. А здесь… Ну, я не знаю даже… Что-то типа усовершенствованного когга или кнорра… Чтобы кормовой руль был, две мачты с прямыми парусами, бушприт с косыми, кормовая надстройка…

– Все у нас будет, Колян, – медленно проговорил я. – Обязательно. Даже если не возникнет желания, так нужда заставит. Я уже думал об этом. Не о корабле, нет. О дальних плаваниях. Помнишь, мы говорили о русской колонии в Винланде, в Америке то есть? Придурки-историки упрямо твердят, что «Страну винограда» викинги открыли на Нью-Фаундленде. Где они там виноград нашли, не знаю. В Северной Каролине надо искать или южнее. А нам не туда даже надо курс держать, а в Мексику. Ну, ацтеки еще не появились, а Теотиуакан уже лет сто как заброшен. Но майя пока живы-здоровы, они еще не покинули свои города. Торговать с индейцами будем! Стали у них нет, так что за ножи, за ножницы они очень хорошо заплатят. А нам нужно золото! Много золота! Вот и будем строить эти твои суперкогги. Куда деваться? На Руси есть железо, есть уголь, даже нефть, но вот золота не найти. Не на Колыму же нам подаваться… Да там не только золотом можно брать. Кошенилью, скажем, стручками ванили или какао-бобами.

– Я согласен! – рассмеялся Белый.

– А то я беспокоился! Ты вот что, иди-ка поспи, а я до темноты на вахте постою. Ночью будет посложней – я лоцию смотрел, так что лучше тебе или Мишке дежурить.

– А справишься, тысяцкий? – прищурился Колян.

– За кого ты меня держишь? – сказал я небрежно. – Это что? Ручка газа?

– Она.

– А тормоз где? Шучу, шучу! Топай…

Подозрительно косясь, Колька прошел к каютам. А я, все время приглядываясь к экрану локатора, продолжил «дальнее плавание».

Понемногу стемнело, и как-то незаметно опустилась ночь – кромешная чернота вокруг, один экран радара светится, указывая верный путь. Иногда я не выдерживал и включал прожектор. Сильный луч света бил вперед, выказывая гладь реки, похожую на мятую фольгу.

Мазнул лучом по лесу прибрежному – дебри. Мало народу на Руси. Не все пока и догадываются, что проживают в русском государстве. Ничего, мы им это скоро втолкуем…

…Мужественно отстояв вахту, я дождался зевавшего Николая и отправился баиньки.

Ночью катер свернул в устье Москвы-реки. Коломны еще не было даже в проекте.

А часа в два ночи в мою каюту тихонько постучался Линду.

– Товарищ тысяцкий! – сказал он громким шепотом. – Михайла сказал – подгребаем!

– Понял, – пробормотал я сонно.

Одевшись, я умылся холодной водой и малость пришел в себя.

Только теперь я различил, что монотонный гул двигателя не слышен. Прибыли, значит…

Поднявшись в рубку, я ничего не увидел за иллюминаторами – сплошная темень, различил лишь туман на реке – он холодил, и тростник вокруг – тот шуршал.

– Здесь отмель, – объяснил Белый, – и заросли. Я в них с ходу вошел и якорь бросил. Хоть какая-то маскировка – одна рубка выглядывает, да и то не вся. Ты лучше туда глянь. Она?

Я глянул в ПНВ. Не слишком далеко вырисовывалась Нерская крепость.

– Она! – сказала Марина за нашими спинами. – Видите, из чего стены? Из камня сложены. Такой крепости больше нет на всей Русской равнине!

– А крепостей, которых бы не взял русский солдат, – добавил я, – вообще не бывает.

Глава 29,

в которой я исправляю анахронизм

Согласно писаной истории, первая каменная крепость на Руси была отстроена в Ладоге-Альдейге в самом конце текущего века, где-то в девятисотых, то есть пятнадцать-двадцать лет спустя.

А тут – крепость из белого камня. Явный анахронизм! Московский кремль при Дмитрии Ивановиче, еще не прозванном Донским, был выстроен за два года из этого самого камня, попросту говоря, из известняка, но случилось это аж в XIV веке.

У меня даже мыслишки появились: а не балуют ли здесь такие же, как мы, «прогрессоры»? А что? Это мы полагаем, что неведомые пришельцы оставили сломанную запчасть, которую мы используем для путешествий во времени. Допустим.

А кто сказал, что была всего одна выброшенная запчасть? Может, их две было или три?

Но нет, скорее всего, в крепости отметился дед Антон.

– Ладно, выходим, пока темно, – сказал я. – Скоро восход, а свет нам ни к чему. Готовность раз!

На катере я оставил Марину и Миху. А мы с Коляном и отроками быстро переоделись в широкие черные штаны и балахонистые куртки того же цвета темной ночи. Маски-балаклавы завершили наш наряд.

Линду с Воистом вооружились ножами обычными и швырковыми, я взял с собой нож и пистолет с глушителем, а Николай вдобавок еще и «калаш» на спину повесил. «На крайний случай», – объяснил он.

Говорят, что перестрелка во время операции – это провал из-за непрофессионализма бойцов. Согласен. Нам надо прийти бесшумно, невидимками, и также уйти, только уже впятером.

Ну, увидим, как там и что.

– Выдвигаемся.

С палубы мы спрыгнули на топкий пятачок островка, скрытый под шуршащей массой тростника, и, перескакивая с камня на камень, добрались до берега.

Воист, непривычный к ПНВ, оступился разок, но ничего, тут мелко. К концу лета, наверное, вообще пересохнет протока, образуется маленький полуостровок.

– За мной!

Марина еще вечером подробно описала крепость и даже нарисовала ее примерный план. С реки были видны две круглые башни, зажимавшие ворота, и две угловые – квадратные. Восточная и западная.

Судя по тому, что бронзовое блюдо было найдено в западной башне, именно там держат деда. Туда и нам.

Того суперснаряжения, которым блистают герои голливудских боевиков, с нами не было. Мы довольствовались более простыми, но не менее действенными средствами.

Например, якорьком-«кошкой».

Выйдя на край не слишком глубокого рва, вонявшего тиной, я внимательно огляделся. Движения на зубчатых стенах заметно не было, но, судя по зареву, во дворе жгли костры.

Раскрутив веревку, я забросил «кошку» на стену, попав между двух зубцов, и потянул, напрягся – нет, все нормально, держит.

Оттолкнувшись, я перелетел на веревке к самой стене, на узкий – с метр шириной – уступчик между рвом и стеной. Оглянулся – нормально, веревка длинная, «хвост» остался на той стороне – и полез вверх, помогая себе ногами.

Стена была не шибко высокой, я даже не запыхался. Подтянувшись, я влез в промежуток-бойницу. В ширину крепостная стена была не больше двух метров – и никого.

Во дворе было довольно просторно – там стоял большой двухэтажный дом, рядом с ним поднималась шестиугольная башня, будущий донжон. Пока что он был выстроен ниже соседствующего здания (дворца?). Еще какие-то времянки лепились к стенам.

Особо много воинов я не заметил, но те могли дрыхнуть в доме. Может, сотня их тут, а то и больше.

Тут между зубцов протиснулся с кряхтеньем Колян.

– Никого? – пропыхтел он.

– Никого, – заверил я. – Руку давай.

– Да я сам…

Следом поднялись Линду и Воист.

– Пошли…

Стена подходила к западной башне, и в ней чернел невысокий проход. За ним помещалась небольшая комнатка с квадратным отверстием в полу. Я глянул – лестница приставлена.

– Кто-то идет… – прошелестел голос Белого.

– По стене?

– Ага.

– Живьем брать демона…

Некий типус шествовал, отводя руку с горящим факелом. Походка у него была неровная, видно, принял на грудь винца или пивца.

Входя в башню, он наклонил голову, бормоча что-то невразумительное, и попался – крепкий кулак Линду вышиб из типуса дух – я поймал свалившийся шлем, – а вдохнуть не получалось, кляп мешал.

– Ти-хо, – сказал я, глядя в слезящиеся глаза, расширенные от ужаса. – Сейчас я задам тебе вопрос и выну кляп. Заорешь – умрешь тут же. Ответишь – будешь жить. Кто находится в этой башне?

Я вытащил кляп изо рта «языка», и тот просипел:

– Внизу – стража, а посередке – он…

– Кто – он?

Пленник облизал губы и выдавил:

– Колдун! С ним только князь знается, а мы – стороной…

– Князь у вас кто?

– Ходота…

А «язычок», оказывается, не так уж и смирен. Пользуясь темнотой, типус медленно тянул засапожный нож. Вот уже и в руку взял, сжал, отводить стал…

Дурачок не знал, что мне все прекрасно видно. Пистолет в моей руке издал короткое: «Чпок!» И поник «язык», выпустил ножик.

– Молодец, упорный.

– Был, – проворчал Николай, убирая пистолет за пояс.

– Пошли за колдуном…

Мы спустились по лестнице ниже еще на один этаж и увидали крепкую дверь, обитую железными полосами.

Ломать? Как? Выстрелом в замок? Это только в боевиках просто. Теперешние пружинные «нутряные» замки только гранатой возьмешь.

Я на пальцах показал – спустимся ниже, возьмем ключ. Все кивнули.

На нижнем ярусе башни стояла полутьма, едва разгоняемая коптилкой, заправленной бараньим жиром. Дверь по случаю теплой погоды была распахнута настежь.

Я увидел двух стражников – один дрых на топчане в углу, а другой как раз встал, борясь со сном. Потоптался, замахнулся кулаком на напарника – спит, сволочь, пока я службу несу, – и прикрыл дверь.

Я коснулся плеча Линду и словно пружину спустил – отрок коротко и резко дернул рукой, посылая нож в шею стражу. Тот захрипел, слепо хватаясь за горло, бухнулся на колени и повалился. Я выпустил пулю в спящего – тот вздрогнул только.

Готов.

Воист приблизился к двери и вопросительно глянул на меня. Закрывать?

Закрывай! – показал я.

Засов тихонько лязгнул, и тут же звякнули ключи.

– Пошли!

Мы поднялись этажом выше, и я взял в руки лопатообразный ключ, сунул его в щель, сжимая пружинные штифты. Есть!

Дверь поддалась, открылась без скрипа.

– Кто тут? – послышался хриплый со сна голос деда. – Ты, Ходота? Пошел вон!

В меня полетел башмак, но я не обиделся.

– Это я, дед!

Молчание было ответом, я только и слышал, как тяжело задышал дед.

– Игорь? Ты?!

– Я, я! Вставай, пошли отсюда!

– О, господи… – всхлипнул дед.

«Дон Антонио» на ощупь нашел меня, вцепился.

– Господи, господи…

– Ты не бога поминай, а Марине скажи спасибо, – проворчал я. – Это она обнаружила твой «SOS» на блюде. Пошли!

– Погоди… Тут эта… цепь.

Дед был прикован к кольцу, вмурованном в стену.

– Ну-ка… Только не двигайся.

Я приставил дуло к оковам и нажал на спуск. Железо жалобно взвизгнуло. Плохой металл поддался со второго выстрела.

– Все! Кандалы снимем на катере. Уходим!

И вдруг за дверями вспыхнул огонь. Зажегся факел, другой, третий. Залязгало оружие, и на пороге нарисовался дюжий мужик в кольчуге на голое тело, в чоботах на босу ногу, без шлема, но с пистолетом в руке.

– Стоять! – каркнул он. – Ишь, сколько вас… Что, вызвал-таки силу нечистую? Хе-хе… Это хорошо. Был у меня один колдун, а теперича целая ватага будет!

Я выстрелил, и кольчуга пулю не задержала – Ходоту развернуло ударом, но князь был живуч. Цепляясь за притолоку, суча ногами, он устоял-таки и тоже нажал на спуск. Грохот выстрела ударил по ушам, а пуля злобно взвизгнула, рикошетируя.

Чпок!

Вторая пуля угодила Ходоте в голову, вынося мозги.

– Колян, за мной! Отроки, охраняете деда!

– Есть!

Я вывалился в коридор, принимая стрелу, застрявшую в кевларе. Чпок! Чпок! Лучник пал первым, бледный боец с секирой упал вместе с лестницей, по которой спускался.

Колян подстрелил одного, вылезавшего снизу – видать, высадили дверь, – и тот свалился, опрокидывая лезущего следом.

– Вперед! Пробиваемся к воротам!

Добив стонущего вояку, слетевшего с лестницы, я рванул наружу. Небо на востоке серело, но только совы да мы в своих ПНВ могли видеть в потемках. Со стороны двухэтажного дома-терема подбегали бойцы Ходоты. Мы с Коляном уложили парочку, и остальные стали спотыкаться о своих павших.

Непонятная опасность, неизвестный враг пугали – я видел, как воины Ходоты приседали, вертя головами во все стороны, тыча копьями, куда попало.

И тут Линду завыл, весьма недурно подражая волку. Тоскливый, страшный вой огласил двор крепости, морозя слабые души.

– Упыри! – раздался истошный вопль. – Вурдалаки!

Ах, это надо было видеть! Доблестное воинство почесало обратно, порой роняя щит или копье. Не до того! Оборотни вот-вот вцепятся!

– К воротам!

У крепостных врат мы обнаружили лишь одного стражника. Углядев нас в отсвете костра, он сомлел. Добивать его мы не стали, а отперли калитку в мощных воротах и выбежали на мост.

Я огляделся. Все целы.

– Уходим! – в какой уж раз повторил я.

Последнюю дистанцию до катера мы пробежали по мелкой воде, мало беспокоясь о том, чтобы не промокнуть. С борта уже падал трап, и первым на катер вскарабкался дед Антон, тут же попадая в объятия Марины, из-за чего оба чуть не выпали за борт.

– Осторожнее! Линду!

– Иду!

Двигатель уже работал, когда последние из нас, Линду и Колян, забрались на палубу.

– Задний ход!

Дизель взревел, срывая катер с топкого места и выбрасывая на чистую воду.

– Газу, газу!

Посудина, тарахтя, развернулась и пошла по течению Москвы-реки, прибавляя скорости.

Глава 30,

в которой благородные доны возвращаются домой

Сняв кандалы с ног деда, мы отвели «дона Антонио» по его же просьбе в отдельную каютку, где он кое-как помылся и переоделся в чистое – вещи мы из квартиры захватили.

Все это время я очень странно себя чувствовал. Привык уже, что деда нет, и вдруг – вот он, живой и невредимый! Я убеждал себя, что никто и не утверждал, что дед помер, поэтому всякую чушь нести об оживших мертвецах лучше не стоит.

И все же встретить чуть ли не пятнадцать лет спустя того, кто считался пропавшим без вести, – это неслабая нагрузка для нервов.

Короче, накормили мы деда – Марина сидела напротив и смотрела на него влюбленными глазами, – а потом я потребовал:

– Ну, рассказывай!

– О чем? – притворился непонятливым дед.

– Как ты дошел до жизни такой.

– Случайно, – вздохнул старый.

Все расселись, кое-как уместившись. Лично я занял место на пороге-комингсе.

– Я каждый год отправлялся сюда, – начал дед свою повесть, – а машину программировал, чтобы она мне открывала портал в определенное время. Часы себе специальные купил, которые никогда не спешат и не отстают. Так я дважды побывал в Константинополе, попадая туда с купеческими караванами. А в последний раз я решил задержаться подольше, чтобы наконец начать то, что всегда хотел – помочь нашим…

Миха встрепенулся, поглядел на меня, но я подал ему знак – молчи.

– Не знаю, что случилось, – продолжал «дон Антонио». – Я велел Нюре, если не появлюсь через год, включить машину, но… Не знаю, что там не так пошло…

– Импринтинг, дед, – сказал я. – МВ настроена на тебя, и когда кто-то другой пытается ее включить, у него это не получается. Со мной вышла та же история. Я первым отправился в это время, а вечером хотел вернуться из разведки, так сказать. Но портал открылся лишь через несколько месяцев, когда мои друзья наконец нашли причину и перепрограммировали «эмвэшку».

– Вот оно что… – протянул дед. – Да… Я об этом как-то не подумал… Как там Нюра хоть?

– Умерла, – сообщил я скорбную весть. – Год назад.

«Дон Антонио» не слишком горевал, но взгляд его стал задумчив и печален. Любовь, там, или нелюбовь, но с бабой Аней он прожил всю жизнь, а это что-то да значит.

– Вот так… – протянул дед. – Ну что? Признаюсь, что я тогда… Хм… уже больше десяти лет прошло… Ужас! В общем, я еще одну ошибку совершил. Поспешил, не проверил все тщательно, как надо. Указал радиус, азимут – и включил. Хотел-то под Москвой оказаться, а вышел где-то на Оке. Угнал у местных лодку-долбленку и направился к Москве-реке. Там, где потом Коломну заложат, я спрятал свой рюкзак – он у меня был набит всякими анахронизмами вроде пистолета, зажигалки, электрофонарика… Нет, вот как раз фонарик-то я с собой прихватил, а еще топор. Я хотел найти ту самую белокаменную крепость, которую мы раскапывали. И не нашел. Крепости не было! Место было тем самым, приметным – и этот высокий плоский холм с седловиной, и три приметных валуна… Все было, кроме крепости! Вот там я и познакомился с князем Ходотой. Их было два брата-близнеца, Ходота и Радим. Встретили они меня хорошо, накормили, спать уложили. Я к ним расположился, да и решил: а чего, собственно, мне в Москве делать? Может, именно здесь надо силы приложить? Видать, та крепость не кем-то построена была, а мною! И стал потихоньку пропихивать свои идейки. Ходота меня горячо поддержал, я и вдохновился. И водяную мельницу мы соорудили, чтобы каменные блоки пилить, и домницу выстроили, раствор известковый замешивали… Я и лебедку-полиспаст смастерил, и… Да много чего было. И вот однажды отправился я к своему тайнику. Со мной молодой каменщик двинулся, его я сам обучал ремеслу. Он-то мне и рассказал, что Ходота на самом-то деле не радушный хозяин, вроде барона Пампы, а хитрый и подлый. Меня он колдуном считает и хочет из меня, лохозавра, вытянуть всего побольше. Разумеется, я не поверил юнцу. А что вы хотите? Лохозавры не вымирают…

Миха тихонько переводил сказанное отрокам, выискивая подходящие синонимы и опуская некоторые детали.

– До тайника мы дошли, – вздохнул «дон Антонио», – но тут стали происходить события. Из леса повалили воины в халатах, спеленали нас с юнышем и бросили в лодки. Это были булгары. И повезли они нас вниз по Оке. Юныш сумел распутать веревки, перекинулся через борт и поплыл, но его не стали ловить – пустили стрелу, и все на этом. И остался я один. Ох, и помотало меня по этой их Булгарии… Сначала меня в Ошели высадили, потом потащили в Кошан, потом в Тухчин… Наконец закинуло меня в Сувар, где меня продали самому царю булгарскому Алмушу, носившему титул балтавара. Балтавар Алмуш не слишком мною интересовался, передоверив своего нового раба савану Аскалу. Саван – это… Ну, в общем, если ябгу, то бишь каган – это высший титул, то балтавар – ступенью ниже, а саван – на две ступени. В общем, когда Аскал узнал, что я могу писать по-арабски, он очень обрадовался и завалил меня работой переписчика. Занятие было даже интересным, я столько всего узнал о булгарах, буртасах, хазарах… А потом Алмуш отправился с визитом в Итиль – он ведь был вассалом Хазарии. Там я сподобился лицезреть самого кагана. Правда, возносился я не слишком долго – саван Аскал уступил меня арабскому купцу за хороший бакшиш. Звали купца Абу Камил Хаддад ибн-Казир ибн-Аслам ал-Самарканди. В составе огромного каравана в три тысячи верблюдов мы пересекли пустыни и прибыли в Самарканд. Месяц спустя отправились в Багдад и задержались там на целый месяц. В Багдаде я посещал Бейт-аль-Хикму, «Дом мудрости», этакую академию наук с мусульманским уклоном. Знаете, друзья мои, я даже не сокрушался о своем презренном статусе, статусе раба. Ведь столько интересного было вокруг! Да я за тот год узнал больше, нежели за всю мою жизнь! Я изнутри, в целокупности, исследовал то, что давалось мне на раскопках в виде жалких черепков. Я, например, узнал, что великий Аль-Хорезми, создавший алгебру, отправился тридцать пять лет назад в Булгар по велению халифа, но умер в Итиле. Ах, было много интересных встреч, однако пришло время, и мы отправились дальше – в Египет. Там жил дядя Хаддада, уговоривший племянника заняться морской торговлей. И что вы думаете? Из моего хозяина получился настоящий Синдбад-мореход! Мы и в Африку ходили, до самого Занзибара добирались, и в Индию, и на Цейлон, и на Яву. А однажды решили отправиться в Исбилию, как здесь называют знакомую нам Севилью, ведь весь Пиренейский полуостров под властью арабов – там находится страна Аль-Андалус, то бишь Кордовский эмират. Вот туда-то мы и отправились на больших кораблях, перейдя все Сирийское море, как арабы именуют море Средиземное. Ах, друзья мои, Кордова – это огромный город, она вдвое больше Константинополя – в ней проживает миллион человек! Мы зимовали недалеко от чудесных садов и дворцов Альгамбры, а потом отправились обратно, но тут нам очень не повезло – жестокий шторм выбросил наш корабль на побережье Сицилии, занятой ромеями, очень не любящими сарацинов, то бишь арабов. Многих они убили, а меня и десяток матросов помоложе взяли в рабство. Ну, мне было не привыкать… Оказавшись в Константинополе, я чуть было не пропал – продали меня мельнику, приковали к мельнице в подвале и заставили ходить, как вола, и молоть зерно. С трудом, но мне удалось уговорить нового хозяина перепродать меня, как грамотного невольника патриарху Фотию. И я вновь погрузился в работу, столь же приятную мне. Знакомиться с бесценными папирусами и громадными инкунабулами – это было счастье! Одно угнетало меня – неволя. Ощущать себя орудием – поганое чувство. Но однажды мне повезло – патриарх отправлял миссионеров в Киев – в Самбатас, как говорили ромеи, и меня с ними в качестве прислуги и переводчика. Мы прибыли в Крым, то бишь в Тавриду, а из Херсонеса с купеческим караваном поднялись по Днепру-Борисфену до пункта назначения. Больше я терпеть и подчиняться судьбе не стал – бежал и присоединился к купцам из Булгара. Я бегло говорил на их языке, так что они принимали меня за своего. Конечно же, я принял все меры предосторожности и, если бы купцы замыслили что недоброе, я бы бежал. За десять лет своих странствий… Кстати, какой сейчас год там?

– Две тысячи семнадцатый.

– Да? Значит, я не ошибся! Течение времени здесь и там – разное.

– То есть? – не понял я.

– По вашему счету, я пропал тринадцать лет назад, а по здешнему прошло всего десять! Так что мне сейчас не пятьдесят шесть, а пятьдесят три. Как так выходит, я не знаю – это уже физика, причем, незнаемая никем. В общем, одна из ночевок купеческого каравана после торжища в Мелинеске прошла неподалеку от устья Москвы-реки. И я тихо, по-английски, ушел. Достал-таки свой рюкзак из схрона и отправился к князю Ходоте…

Каюсь, оплошал. Князь встретил меня с распростертыми объятиями, а когда понял, какие я принес сокровища, мигом их отобрал, а меня запер в башне. Спасибо, говорит, тебе, колдун, крепость отменная, не горит. А теперь давай делай золото из своего дерьма, как вы умеете, колдуны проклятые! Не передать, в каком я был отчаянии, как ругал себя… Но в один из дней я взял в руки то самое бронзовое блюдо и выбил на нем записку, как те, что моряки кидали в море, сунув в бутылку.

– Ах, Антон, – вздохнула Марина, – я прочла твое письмо лишь полгода назад…

– Подумаешь! – фыркнул Антон. – Меня все равно тогда не было на месте, носило по всей Ойкумене. Вы появились очень вовремя, ребята и девчата. Спасибо вам огромное!

– Да не за что, – ухмыльнулся я. – А в крепость мы еще вернемся. Вернем ее тебе! Будешь княжить помаленьку…

– Я согласен! – ухмыльнулся дед. – Не понимаю, почему благородным донам не покняжить! Да хватит уже обо мне судачить, о себе давайте рассказывайте! Игорь, ты, судя по кольчуге в углу, в дружину пристроился?

– Бери выше, Антон! – рассмеялась Марина. – Игорь вышел в тысяцкие у Олега Вещего!

– А ты молодец, внук, – ухмыльнулся «дон Антонио». Глянул в иллюминатор – и улыбка его поблекла, приобрела некий жалкий характер. – Там… Там конница! Конница Радима! Это такие сволочи – настоящие живодеры!

Тут уж мы все приникли к иллюминаторам. В самом деле, вдоль берега неслись всадники в черных рубахах поверх кольчуг, у всех на шлемах вились конские хвосты того же угольного цвета. Выпустив стрелы на скаку, они добились того, что две из них вонзились в деревянную облицовку.

– Нельзя подпускать их близко! – крикнул Коля, добавляя газу. – Скоро отмель, и они могут перекрыть реку, взобраться на палубу, и…

– Никакого «и»! – отрезал я.

Сорвавшись с места, я на ходу надел шлем и проскользнул коридором в носовой отсек. Откинул люк наверху и выбрался к пулемету.

Конники гикали и свистели, некоторые уже крутили арканами над головой. Ну-ну…

Развернув пулемет, я дал длинную очередь – конники гнулись или выгибались, вскидывая руки. Валились с коней, катясь кубарем. Паре лошадей я прострелил шеи, не желая того, и животные на бегу ушли в страшные кувырки, выбрасывая седоков, как из катапульты.

Вожак – его можно было узнать по бунчуку, который вздымал рядом с ним молодой воин, – начал отдавать какие-то неслышные команды, и кавалеристы мигом прикрылись круглыми щитами. Ну-ну…

Я прошелся очередью по щитам – только щепки полетели. Дергаясь, падали с седел конники. Но Радим просто так сдаваться намерен не был – с отрядом самых отчаянных он бросился в реку.

Кони сбегали пологим берегом в воду, а та не доставала лошадям даже до колен. Ничего… У меня патронов много, хватит на всех…

Я стал выцеливать Радима. Короткие очереди сломали знаменосца с бунчуком, еще двое полетели в воду, упал конь. Радим заметался, поняв, что «колдуны» вооружены как минимум волшебным луком. И тут все пять пуль, включая трассер, разорвали князьку грудь, не заметив кольчуги. Радим упал на круп коня, скакун понес, и тут лопнула подпруга – князь вместе с седлом рухнул в воду. Тело князя. Мертвое тело.

Оба братца сдохли, дед отомщен, а место князя вакантно.

Я вернулся в рубку и объявил об этом.

Победа была полная – конники, оставшиеся в живых, мчались назад что было сил, спасаясь от колдовского гнева. Колян даже обороты сбавил.

– Ну, повествуйте тогда, – велел дед, устраиваясь поудобнее.

Я начал рассказывать, заходя издалека, потом подключились Колян и Мишка, даже Воист вставил пару слов, когда речь зашла о бое с хазарами.

– Да-а… – протянул «дон Антонио». – Книжку можно написать!

– Про «попаданцев»? – хмыкнул Николай.

– Да только так!

– Не о чем еще писать, дед, – вздохнул я. – Все только начато, ничего пока не доделано. Мы даже мыловаренный заводик до ума не довели. Надо дороги прокладывать наподобие римских виа, каменными плитами мощеные. Марганец на Днепре добывать, никель в Печенге, хром в земле суми – тогда нашей устали конкурентов точно не будет!

– Флот построить настоящий, – подхватил Белый, – трехмачтовые парусники, чтоб в Америку ходить, к майя наведываться, колонию основать на месте Нью-Йорка!

– Замок построить из камня на месте «Крепости волхвов», – вступил домовитый Миха, – остроги возвести по всему Днепру…

– Так держать! – улыбнулся дед и подмигнул Марине.

Линду неожиданно вытянул руку ладонью кверху и старательно вымолвил на «нашем» русском:

– Один за всех!..

Мишка с Николаем тут же впечатали в его пятерню свои собственные, и Воист шлепнул звонко, и дед, и я, а Марина накрыла их своей узкой ладошкой и звонко воскликнула:

– И все за одного!

1

С французского – «Вы готовы?» Команда в спортивном фехтовании. Если участник состязания не готов к бою, он должен топнуть ногой и поднять оружие вверх.

2

Огнищанин – вольный землепашец, хозяин огнища – лесного участка, где выжигались деревья и распахивалась (не плугом, сохой) земля под поле или огород.

3

Если верить летописям, Олег получил свое прозвище лишь в 907 году, после удачного рейда на Константинополь.

4

1 серебряный дирхем был равен 6 медным данникам. 35 дирхемов составляли 1 золотой динар.

5

То есть общественная, платная.

6

Каган в Хазарии царствовал, но правил от его имени бек (другое название этого титула – иша). В описываемое время правителем был иша Вениамин.

7

Итиль – столица Хазарского каганата. Располагался в низовьях Волги (река Итиль или Адыл).

8

«Куда идешь?»

9

«Именем Аллаха, великого, милосердного!» – молитва, произносимая перед началом всякого дела.

10

«Если это угодно Аллаху…»

11

Ладога в 860 году пережила тотальный пожар, а виной тому был как раз Эйрик Энундсон (иногда попадается иное написание – Анундсон или Эмундсон), сгинувший опять-таки в наших пределах в описываемое время.

12

Плесков – древнее название Пскова. Когда был основан этот город, точно неизвестно, но в 860-м он тоже сгорел, как и Ладога. Возможно, причина была одна – война.

13

Варух – печенежское название Днепра. Куяба – Киев.

Content

Валерий Большаков
Гридень. Из варяг в греки

Глава 1, в которой все начинается

Глава 2, в которой открывается тайная комната

Глава 3, в которой я иду на разведку

Глава 4, в которой я знакомлюсь с местным населением

Глава 5, в которой я ночевал не дома

Глава 6, в которой я знакомлюсь с тёзкой

Глава 7, в которой я всемерно повышаю уровень боевой и политической подготовки

Глава 8, в которой мой десяток отправляется в поход

Глава 9, в которой проливается первая кровь

Глава 10, в которой я вызываю на дуэль

Глава 11, в которой я затеваю НТР

Глава 12, в которой я возвращаюсь обратно, но ненадолго

Глава 13, в которой я стал буржуином

Глава 14, в которой я становлюсь ВРИО тысяцкого

Глава 15, в которой я строю «стену»

Глава 16, в которой я встречаю пятого

Глава 17, в которой я принимаю бой

Глава 18, в которой я проспал все праздники

Глава 19, в которой я выясняю, сколько жен в самый раз

Глава 20, в которой я пытаюсь отдохнуть, но у меня это плохо получается

Глава 21, в которой появляется седьмая

Глава 22, в которой я отправляюсь на войну

Глава 23, в которой я нарушаю правила пожарной безопасности

Глава 24, в которой я предлагаю князю примерить царскую корону

Глава 25, в которой лес встречается со степью

Глава 26, в которой я запасаюсь подарками

Глава 27, в которой я рассуждаю о природе времени и надеюсь на деда

Глава 28, в которой я затеваю тайную операцию

Глава 29, в которой я исправляю анахронизм

Глава 30, в которой благородные доны возвращаются домой

1