Виктор Носатов

Мгновение истины. В августе четырнадцатого

© Носатов В.И., 2018

© ООО «Издательство «Яуза», 2018

© ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Предисловие

Несмотря на то что книга повествует в основном о российских разведчиках и контрразведчиках Первой мировой войны, я хотел бы вынести в предисловие слова бывшего начальника главного разведуправления Генерального штаба сухопутных войск фашистской Германии К. Теппельскирха, который после окончания Второй мировой войны писал: «…Определить хотя бы приблизительно военную мощь Советского Союза было почти невозможно. Шпионаж не находил для себя в Советском Союзе… никакого поля деятельности…» Я привел эти слова для того, чтобы читатель понял – таких выдающихся успехов советские разведчики и контрразведчики смогли достигнуть лишь благодаря тому, что после переворота 1917 года приняли за основу и в полном объеме осуществили все наработки своих коллег, офицеров российской императорской армии, выверенные на фронтах Первой мировой войны.

В начале ХХ века, несмотря на то что за рубежом уже в полной мере внедрялись новые принципы и идеи обеспечения военной безопасности, высшее руководство Российской империи продолжало почивать на лаврах прежних побед и явно недооценивало святая святых любого государственного строительства – систематической и планомерной организации защиты внешней безопасности державы. Казалось, что все ждали какого-то импульса, толчка, чтобы эта необходимая для любой современной армии контрразведывательная деятельность стала предметом особой заботы государственных мужей России, облаченных в военные мундиры.

Поражение в Русско-японской войне, чему, кроме чисто военных причин, во многом способствовало и то, что японские шпионы буквально наводнили не только Дальний Восток, но и Центральную Россию, заставило высших правителей страны задуматься о значении контршпионской деятельности. После принятия ряда законов и постановлений российского правительства, перед Генеральным штабом российской императорской армии, который постоянно будировал эту тему, стала очередная, с трудом разрешимая проблема – кадровая. Конечно же, ближе всего к военной контрразведке были разведчики, которые по долгу своей службы зачастую выявляли шпионов, но это им в заслугу никогда не ставилось. Перед разведкой российского Генштаба стояли более глобальные задачи, чем поиск и задержание шпионов. Генерал-квартирмейстерская служба занималась не только агентурной разведкой, но и ликвидацией «белых пятен» на карте Российской империи. Многочисленные экспедиционные отряды, возглавляемые офицерами Генерального штаба, не только устанавливали пограничные знаки, возводили пограничные крепости, защищали иноверцев – подданных Ак-паши (Белого царя) в самых отдаленных и высокогорных уголках Памира, но и вели геодезические и географические исследования, внося свой достойный вклад в российскую науку.

Все знают о выдающихся заслугах ученых-географов Николая Михайловича Пржевальского, Андрея Евгеньевича Снесарева, Михаила Ивановича Венюкова, Владимира Клавдиевича Арсеньева, об исследователях Памира Михаиле Дмитриевиче Скобелеве, Лавре Георгиевиче Корнилове и многих других, но мало кто знает, что все они прежде всего были офицерами Генерального штаба российской императорской армии и выполняли секретные задания высшего командования. В тайные задачи военных экспедиционных отрядов, которые они возглавляли, входило не только изучение окраин Российской империи с геополитическими и военными целями, но и противодействие любым посягательствам враждебных спецслужб. Ведь ни для кого не секрет, что параллельно с русскими Памир и Припамирье глубоко и настойчиво изучала и британская Сикрет интеллидженс сервис, главный организатор «Большой игры», основной целью которой было – закрыть для русских выход к границам главной жемчужины в короне Британской империи – Индии. Для этого британские разведчики и их подручные, наводнившие Северную Индию (нынешний Пакистан), не брезговали ничем. Путем подкупа князьков многочисленных граничащих с Россией территорий они всячески пытались взбунтовать горские народы. Точно так же, как позже на Ближнем Востоке они подняли против союзника Германии – Османской империи аравийские племена. И то, что англичанам в большинстве своем так и не удалось осуществить свои враждебные планы, во многом заслуга офицеров генерал-квартирмейстерской службы российского Генштаба, которые зачастую с риском для жизни не только с честью исполняли свой воинский долг, но и в случае острой необходимости брали на себя ответственность и за решение чисто геополитических вопросов. Это благодаря им многие княжества Припамирья до их полного порабощения дружественно относились к России и никогда не покушались на целостность российских границ.

Накануне Первой мировой войны в высших кругах Российской империи считалось, что иностранный шпионаж как постоянно действующий фактор в международных делах можно нейтрализовать традиционными средствами: совершенствованием системы засекречивания документов государственной важности и политической полицией, и только внезапно нахлынувший поток шпионских дел, большинство из которых рассыпались в судах за недоказанностью, заставил Генштаб активизировать контршпионскую деятельность. Лучшим армейским разведчикам пришлось вплотную заняться явно запущенной отраслью. Лишь за три года до начала войны военный министр В. А. Сухомлинов утвердил два важнейших документа по контрразведке – «Положение о контрразведывательных органах» и «Инструкцию начальникам контрразведывательных органов». Ведущая роль в разработке этих документов принадлежала, конечно, ответственным военным специалистам по разведке и контрразведке западных военных округов, среди которых приоритетными считались суждения Генерального штаба полковника Батюшина Николая Степановича. Это был блестящий разведчик, тайная агентура которого добыла в Германии и Австро-Венгрии не один десяток важнейших вражеских стратегических секретов и планов. Он не сразу принял предложение посвятить свою жизнь ловле шпионов. Это и понятно, ведь большинство офицеров российской императорской армии к этой сфере деятельности, которой в большинстве своем занимались жандармы, относились с презрением, граничащим с вызовом. Только прекрасное знание обстановки на западных границах Отечества российского и высокое чувство долга подвигли его на эту неблагодарную и непрезентабельную для кадрового офицера работу.

Вскоре полковник Батюшин стал известной фигурой и по ту сторону границ. Его оппоненты, противники, враги – австрийские и германские руководители спецслужб – узнали его мертвую хватку разведчика, масштабность и последовательность его действий. «Кипучую деятельность» Батюшина впоследствии признал не только шеф австро-венгерской контрразведки Максимилиан Ронге, который в своих мемуарах откровенно признался: «Ни себе, ни нам он не дает возможности расслабиться ни на один день», но и руководитель германской разведки Вальтер Николаи, который с началом войны по указанию германского Генштаба даже пытался устранить российского контрразведчика физически, засылая за линию фронта наемных убийц. И все же одного, и даже нескольких таких подвижников, было слишком мало, чтобы разведочные отделения, так назывались контрразведывательные подразделения, заработали в полную меру.

По взглядам российского Генштаба, разработавшего стратегию ведения войны, она предполагалась быть достаточно маневренной и скоротечной. Разгром противника мыслился в ходе нескольких крупных сражений уже в 1914 году, в крайнем случае – к весне 1915 года. Поэтому роль контрразведки сводилась в основном к защите секретных мобилизационных планов, стратегических и тактических замыслов проведения боевых действий, особенно на начальном, решающем этапе войны, и сбережению сведений о новых образцах военной техники. С сожалением необходимо констатировать, что не только на начальном этапе, но и за весь период войны российская контрразведка так и не смогла обеспечить защиту совершенно секретной информации, распространяемой с помощью радиотелеграфных средств. Войсковое командование в силу новизны этого дела, а иногда по самонадеянности и глупости не могло и подумать, что к защите этого вида коммуникаций надо своевременно подключить контрразведку. Много лет спустя Батюшин с горечью скажет: «Почти весь первый год войны контрразведкой никто из высших военных органов не интересовался, и она поэтому велась бессистемно, чтобы не сказать спустя рукава». Наверное и поэтому славная российская армия терпела одно поражение за другим.

И только если на отдельных участках фронта вопросами военной контрразведки занимались глубоко и целенаправленно, а не от случая к случаю, то результат там, как правило, был на лицо! Это благодаря работе военной контрразведки были в строжайшей тайне от противника подготовлены и проведены Лодзинская операция и «Брусиловский прорыв», а также ряд боев местного значения, о которых в истории Великой войны, даже не упоминается.

Почти через десять лет после начала Великой войны, в январе 1924 года, состоялась встреча «трех китов» руководства спецслужб начала XX века – Макса Ронге, Вальтера Николаи и Николая Батюшина. Она не протоколировалась, ведь разведчики, даже в отставке, умеют хранить свои тайны. Однако в дневниковой записи Вальтера Николаи сохранилось краткое описание этой встречи. Она проходила по просьбе Николая Батюшина. «Встреча была назначена на середину января в Вене, – пишет Николаи. – На второй день на нее прибыл также бывший шеф австрийской службы разведки Макс Ронге, в настоящее время он работает на важном посту в Министерстве внутренних дел, это назначение он получил в качестве награды за свои заслуги в войне». Это была встреча и беседа трех знаковых фигур в истории спецслужб. Судя по дневниковым записям, она касалась в основном вопросов истории разведки, все остальные аспекты деятельности самых сильных спецслужб Европы, как и положено, остались за завесой, прикрывающей разведку и контрразведку непроницаемой тайной. Даже по окончании Второй мировой войны всесильным органам НКВД не удалось выведать у попавшего к ним в руки бывшего руководителя германской разведки, полковника Николаи, о чем же в самом деле говорили «киты разведки» в том далеком, 1924 году.

Начиная это историческое повествование о Великой войне, так о ней говорили в Европе, или об «империалистической войне», так ее окрестили в Советской России, я задался целью рассказать не только о предыстории и некоторых наиболее ярких эпизодах этой войны, о которых мы до сих пор знаем лишь понаслышке, но и о доблести русских солдат и офицеров, которым в полной мере пришлось хлебнуть военного лиха из-за бездарности генералов и неподготовленности российских спецслужб. Несмотря ни на что, эта тема и сегодня достаточно актуальна и прежде всего потому, что процесс формирования российской разведки, а затем и контрразведки зарубежные историки не могут или не хотят представлять своим доверчивым читателям правдиво, не вспоминая ничего иного, кроме как об опричнине и петровском Преображенском приказе, что имеет лишь опосредованное отношение к деятельности российских спецслужб. Для них воистину: медведи до сих пор непугаными гуляют по столичным проспектам России и «песьи головы» ведут хоровод на Лубянской площади. Эти «страшилки», оказывается, не исчезли до сих пор, как и русофобия в самом незамысловатом обличье вообще. А об истинной истории российских спецслужб и о блестящих успехах органов безопасности Советского Союза и современной России они, как и прежде, умалчивают.

Петроградское небо мутилось дождем,

На войну уходил эшелон.

Без конца – взвод за взводом и штык за штыком

Наполнял за вагоном вагон…

Александр Блок

ГЛАВА I Варшава – Петербург. Апрель 1913 г

1

Генерального штаба полковник Евгений Евграфович Баташов, возглавлявший разведывательный отдел штаба Варшавского военного округа, слыл среди штабных человеком прямодушным и в меру терпеливым. Среднего роста, широкоплечий, с длинными руками, он отличался крепким телосложением человека, привыкшего переносить суровые лишения венной службы или усталость на псовой охоте. Широкое лицо его, обрамленное короткими русыми волосами, ниспадающими ровным пробором на крупный лоб, под которым за густыми бровями сияли крупные голубые глаза, в которых блистали гордость и постоянная настороженность, потому что этот человек большую часть своей жизни упорно добывал военные секреты потенциального противника и с неменьшим упорством защищал свои армейские тайны.

Баташов уже было закончил изучение донесений своих наиболее ценных агентов, когда к нему в кабинет заглянул генерал-квартирмейстер Постовский, худой, суетливый генерал, который с порога огорошил его словами:

– Евгений Евграфович, завтра мы выезжаем в Петербург!

– К чему такая срочность? – спросил удивленно Баташов. – У меня в разработке несколько неотложных дел.

– Приказ начальника Генерального штаба Янушкевича, – безапелляционно объявил Постовский, – предстоит очередное совещание по нашему ведомству.

В главном управлении Генерального штаба российской императорской армии, куда были приглашены руководители разведки западных приграничных военных округов, шел разговор о необходимости усиления контрразведывательной деятельности против разведки срединных империй – Германии и Австро-Венгрии.

Мнения были самые противоположные. От передачи контрразведывательных функций жандармским охранным отделениям до формирования самостоятельных органов, независимых от МВД. Этот серьезный разговор между профессионалами разведки состоялся после очередного скандала, связанного с бегством германского шпиона, выкравшего из штаба одного из округов карту с расположением воинских частей.

– До каких пор все это может продолжаться? – возмутился генерал-квартирмейстер штаба Виленского военного округа. – Ведь уже почти пять лет прошло с тех пор, как высокая правительственная комиссия единодушно признала необходимость учреждения особого контрразведывательного органа, но, как говорится, воз и ныне там. Формирование отделений военной контрразведки идет слишком медленно…

– Тут уж ничего не попишешь, – отозвался обер-квартирмейстер Генерального штаба генерал Монкевиц, – где взять специалистов, способных противостоять шпионам? Да и средств, выделенных на это дело, явно не хватает. Не хочу быть голословным, скажу только, что в нынешнем году на формирование контрразведывательных отделений военных округов выделено немногим более 230 тысяч рублей…

– А я слышал, что только на содержание конюшен Генерального штаба в прошлом году было выделено полмиллиона рублей, – с горечью в голосе промолвил генерал Постовский, – а коней-то там много меньше, чем контрразведчиков…

Офицеры возмущенно заспорили по этому поводу, перебивая друг друга.

– Господа, разрешите высказать предложение, каким образом можно пополнить свой бюджет, – подал голос Генерального штаба полковник Баташов, желая прекратить ненужный спор, – необходимо совместить в своей контрразведывательной работе полезное с приятным. Ведь ни для кого не секрет, что разведки враждебных нам стран затрачивают немалые средства для добывания наших секретов. Так давайте же поможем им…

Услышав такое предложение, офицеры удивленно уставились на полковника, явно недоумевая, как такое могло прийти ему в голову.

– Я предлагаю довольно оригинальный план введения в заблуждение наших противников. Например, произвести штабную игру в нашем Генеральном штабе, взяв за основание ложные стратегические исходные данные, а затем широко торговать этими документами, выдавая их за материалы нашего действительного развертывания армий в случае войны. Если торговля этими фиктивными документами будет вестись всеми заинтересованными военными округами, то в Генеральном штабе противника почти что невозможно будет отличить в массе приобретаемых документов подлинные от фиктивных…

Все молча переваривали сказанное, но из субординации никто не проронил ни слова. Все ждали, что на это скажет генерал Монкевиц.

– Шпионы были, есть и будут, потому что нет такой тайны, которую бы невозможно было раскрыть, поэтому главная задача контрразведки – сделать все для того, чтобы противник узнал о наших замыслах как можно позже, – сказал задумчиво генерал, – а то, что предлагает полковник Баташов, конечно, заманчиво, но я думаю, что начальник Генерального штаба эту идею не поддержит. Уж очень он щепетилен в таких вопросах. – И, чтобы отвлечь внимание офицеров от насущной для всех финансовой проблемы, он неожиданно спросил: – Знаете, что по поводу сохранения тайны сказал Вильям Шекспир? – Все удивленно уставились на Монкевица. – А он сказал простые, но верные слова: Then only two secrets will save when one of them doesn’t know her![1]

– И это слова настоящего разведчика! – продолжал обер-квартирмейстер. – Но оставим в стороне лирику. Сегодня наш брат должен быть, прежде всего, прозаиком и реалистом. Таким, как наш уважаемый Евгений Евграфович! По Высочайшему Указу его объемный отчет о памирских экспедициях удостоен большой золотой медали Императорского Русского географического общества. Разрешите мне от имени начальника Генерального штаба и от себя лично поздравить нашего коллегу и пожелать ему дальнейших успехов в его нелегкой службе…

– Я присоединяюсь к поздравлениям в адрес Евгения Евграфовича, – подошел к явно смущенному всеобщим вниманием Баташову Постовский, – и хочу непременно добавить, что за те два года, что он возглавляет разведывательное отделение Варшавского военного округа, где, вы все знаете, велась наиболее интенсивная борьба со шпионажем, была раскрыта деятельность около сотни иностранных шпионов…

– Правда, до суда удалось довести только семнадцать дел, – признался он, – но это не наша вина, а наша беда. До сих пор еще не в полной мере действует «Закон об изменении действующих законов о государственной измене путем шпионства»…

– Господа! Господа! – выступил вперед генерал-квартирмейстер Киевского военного округа. – Вы, как всегда, многоуважаемый Петр Иванович, начали за здравие, а кончили за упокой, давайте хоть на минутку отложим дискуссию и поздравим Евгения Евграфовича с его исследовательскими достижениями!

Офицеры гурьбой направились к взволнованному и смущенному полковнику, искренне желая ему успехов в службе.

Дождавшись, пока коллеги поздравят Баташова, Монкевиц, обращаясь к Постовскому, сказал:

– Недавно я имел разговор с начальником Варшавского военного округа Георгием Антоновичем Скалоном. Он очень обеспокоен активностью вражеской агентуры в царстве Польском и просил меня ускорить формирование контрразведывательного отделения в Варшаве. Я готов помочь. Но я не знаю, кого поставить во главе. Может быть, у вас есть кто-то на примете?

– Нет! – категорически заявил Постовский. – Но я догадываюсь, куда вы клоните, и Евгения Евграфовича не отдам. Он прирожденный разведчик, и другого такого профессионала у меня нет!

– Но вы же сами только что хвалили его и как опытного контрразведчика, который дезавуировал около сотни шпионов…

– Я все понимаю… Но может быть, следует порекомендовать на эту должность жандармского полковника Ежова – начальника Варшавского губернского жандармского управления, – предложил Постовский, – ведь и он приложил немало усилий для слежки и последующей ликвидации ряда дел вражеских агентов…

– Нет! И еще раз нет! – запротестовал Монкевиц. – Необходимо исходить из того, что жандармский офицер, как правило, не обладает специальными знаниями военной организации русской и иностранных армий и вследствие этого не может руководить контрразведывательной службой. Я полагаю, что офицеры-жандармы могут быть в отделении вспомогательной силой и вести контрразведку по указаниям стоящего во главе отделения офицера Генерального штаба…

– Это правильно!

– Так точно!

– По-другому и быть не должно, – послышались одобрительные возгласы офицеров.

– А как вы на это смотрите? – обратился обер-квартирмейстер к Баташову. – Может быть, преждевременно офицеру Генерального штаба брать на себя, по сути дела, жандармские функции?

– Я думаю, в нынешней военно-политической обстановке, сложившейся на наших западных границах, каждый офицер должен определиться, где он может больше всего принести пользы своему Отечеству! Не следует забывать, что времена «иду на вы» отошли безвозвратно в область преданий и что пренебрежение упорной и не всегда благородной контрразведывательной деятельностью в данное время может привести к излишним крупным жертвам в решительную минуту, когда российской армии и флоту необходимо будет развернуться в полную силу. Я готов потрудиться на этом важном поприще в меру своих сил и возможностей…

– Приказ о вашем назначении уже подготовлен, – обрадованно промолвил Монкевиц, – дело было за вашим согласием. Евгений Евграфович, разрешите поздравить вас с новым назначением и пожелать успехов в вашей дальнейшей нелегкой, но так необходимой для нашего Отечества службе.

Баташов словно сквозь туман выслушивал поздравления коллег с новым назначением, когда в помещение, где проходило совещание, постучавшись, вошел адъютант и, подойдя к генералу, что-то шепотом сообщил ему на ухо.

– Господа, нам придется сегодня отпустить полковника Баташова, у подъезда его ждет авто великого князя Николая Михайловича. Его высочество будет лично вручать награды Императорского Русского географического общества в своем Ново-Михайловском дворце.

На званом обеде, который великий князь Николай Михайлович устроил в честь награжденных в Банкетном зале дворца, среди приглашенных Баташов неожиданно встретил командира драгунского лейб-гвардии полка генерала Пустошина. Они обнялись как самые близкие друзья. После того как Константин Павлович Пустошин, будучи генерал-квартирмейстером Туркестанского военного округа, рекомендовал его в разведку, пути их периодически пересекались, все больше и больше укрепляя зародившуюся в Памирах настоящую офицерскую дружбу.

Неординарной и довольно бурной судьбе этого человека, напрямую связанного с военной разведкой, можно было позавидовать. После окончания Николаевского кавалерийского училища корнет Пустошин был направлен в самый знаменитый гвардейский кавалергардский полк, расквартированный под Санкт-Петербургом. Казалось бы, что блистательная карьера ему обеспечена, но не тут-то было. Вырвавшись из казарменных стен на свободу, корнет по молодости и глупости пустился во все тяжкие. Хотя гвардейские кавалергарды не слыли праведниками и умели кутить, корнету Пустошину этого было мало, и он на свой страх и риск зачастил к кокеткам кафешантана, которые пользовались особым вниманием офицеров стоящего по соседству гвардейского пехотного полка. Однажды, пытаясь завладеть вниманием юной красотки, он поссорился с пехотным поручиком, который уже давно имел на нее виды. Дело дошло до дуэли, на которой Пустошин ранил пехотинца. Разгорелся скандал, и корнету пришлось продолжать службу на задворках Российской империи, в Туркестане. С этого времени и начинается его богатая лишениями и приключениями жизнь. Путешествие по Памирам, отражение набегов туземцев на российские посты и, наконец, проникновение с риском для жизни под видом торговца в закрытый для европейцев Афганистан для описания новой приграничной крепости Дейдади. Казалось, что отчаянный офицер, напрашиваясь на самые опасные предприятия, так и хотел угодить под пулю. Но судьба хранила его для более значимых дел…

2

Сразу же после окончания банкета в Михайловском дворце генерал Пустошин предложил Баташову отметить неожиданную встречу в яхт-клубе, где их разговору никто не будет мешать. Этот довольно знаменитый на весь Петербург яхт-клуб, как во всякой европейской столице, издавна служил прибежищем дипломатов и военных, где они могли не только отобедать, но и встретиться с друзьями и нужными людьми – членами этого в высшей степени элитарного заведения.

Как давнего завсегдатая заведения, Пустошина встретил сам метрдотель и, предупреждая желание генерала, сразу же проводил его вместе с гостем в самое тихое и спокойное место.

– Что прикажете подать-с? – подобострастно спросил он, как только офицеры заняли места за столиком.

– Как обычно, Петрович, – не заглядывая в меню, ответил генерал.

– Будет исполнено, ваше превосходительство-с, – склонил в полупоклоне голову метрдотель и, подозвав к себе официантов, начал им что-то строго толковать.

Не прошло и пяти минут, как на столе появился графин с шустовским коньяком и самые разнообразные холодные закуски.

– Я уже не раз бывал здесь, – признался Баташов, – но так лихо меня еще ни разу не обслуживали. В чем же секрет?

– Ну, секрета здесь никакого нет, – ухмыльнулся в усы генерал, – все до банального просто. У меня в полку служит брат этого самого Петровича.

Пустошин потянулся было к графинчику, чтобы разлить по бокалам коньяк, но его желание было тут же исполнено услужливым официантом.

– Выпьем за нашу встречу! – предложил первый тост генерал. – За нашу дружбу, скрепленную нелегкой службой на задворках Российской империи. – Выпив и закусив малосоленой семгой, офицеры принялись вспоминать о своей службе.

– После вашего отъезда в Варшаву мы, пожалуй, и не виделись, – сказал Пустошин, с интересом разглядывая Баташова, – вот уже и седина у вас на висках появилась, – неожиданно констатировал он.

– Да и вы не помолодели, – с грустью в голосе отозвался Баташов, – ну, что обо мне говорить, ведь я в отличие от вас ничего знаменательного для Отечества не совершил. Расскажите лучше о себе. Ведь несмотря на то что мы с вами уже не раз встречались в Петербурге, обстоятельно поговорить нам так и не удалось. То я куда-то спешил, то вы куда-то спешно уезжали…

– Это вы правильно заметили, Евгений Евграфович, чем мы становимся старше, тем время летит быстрее. А нам так много нужно друг другу сказать. Вы, наверное, хотите услышать подробности о моей венской эпопее, ну что ж, извольте. – Пустошин, не дожидаясь официанта, плеснул себе из бутылки коньяку, сразу же его выпил и, даже не притронувшись к закуске, начал свой рассказ:

– Оказавшись после жаркого и непрезентабельного Ташкента в холодном и блистательном Ламберге[2] в качестве российского консула, я первым делом начал налаживать связи.

Через знакомых офицеров из Генерального штаба познакомился с городскими чиновниками из мэрии, русскими промышленниками, которые налаживали там свое дело. Через несколько месяцев наш венский военный агент, ознакомившись с проделанной мной работой, сказал по секрету, что в Петербурге ждут от моей работы большего. Что, будучи в Генеральном штабе, он слышал от офицеров генерал-квартирмейстерской службы в мой адрес слова осуждения, мол, вместо того чтобы добывать секреты австро-венгерского Генерального штаба, полковник Пустошин ведет неподобающе роскошную и разгульную жизнь. Я, конечно же, не стал ему доказывать, что в условиях постоянной слежки австро-венгерской политической полиции моей единственной возможностью поддерживать контакты с нужными людьми была простенькая роль прожигателя жизни.

Частенько выезжая в Вену, где по старой кавалергардской привычке я мог и покутить, и поволочиться за молоденькими балеринами Венского театра, я первое время не вызывал особых подозрений у австро-венгерской разведки, и это давало мне возможность работать довольно продуктивно.

Правда, тогда я еще не мог представить в Петербург копии мобилизационных планов австро-венгерской армии, которые так требовались нашему Генеральному штабу, но информацию о дислокации приграничных частей и схемы оборонительных сооружений Ламберга и других городов я передавал постоянно…

– О той довольно ценной информации, которую вы поставляли в Генеральный штаб, я знаю не понаслышке, уважаемый Константин Павлович, – отозвался Баташов, – ведь я тогда уже работал делопроизводителем в европейском отделе генерал-квартирмейстерской службы. Хочу сказать вам откровенно, что в нашей службе еще немало завистников, которые, не обладая ни достаточным опытом, ни достаточными знаниями, спят и видят себя этакими суперагентами, на деле же большинство из них способны только заносить в картотеки добытую настоящими разведчиками информацию. На большее они не годятся и потому частенько в поведении своих коллег за границей видят только плохое. И потому, нечего на их хулу обращать внимание…

– Есть на этот счет хорошая восточная пословица: «Собака лает, а караван идет», – улыбнулся генерал, – и если вам еще не надоели мои воспоминания, я, с вашего позволения, продолжу.

– Я прошу прощения за то, что перебил вас, – смущенно промолвил Баташов, – но я хотел, чтобы вы знали о том, что достойных людей в генерал-квартирмейстерской службе больше, чем всяких там завистников и чинодралов…

– В этом я никогда не сомневался, – убежденно промолвил Пустошин и после небольшой паузы продолжил свой рассказ:

– Решив в полной мере соответствовать роли этакого русского набоба, я частенько наезжал в Вену, бывал в самых дорогих ресторанах. Однажды, обедая в одном из лучших ресторанов Вены «Ридгоф», я на спор с австрийскими офицерами выпил сразу две бутылки шампанского. Сквозь крики, которыми приветствовали мою победу офицеры, я услышал глухой, вкрадчивый голос:

– Господин Пустошин, в молодости вы были менее сдержанны в вопросах пития и, насколько я знаю, могли на спор выпить семь бутылок шампанского.

– Я и сейчас могу выпить не меньше, – ответил я, нисколько не удивившись осведомленности офицера, в котором признал начальника отдела Эвиденцбюро подполковника Редля, отвечавшего как за агентурную разведку, так и главным образом за контрразведку. С его описанием меня ознакомили перед отъездом в Ламберг. Это был высокий, крупный мужчина лет сорока пяти в недорогом, но элегантном коричневом костюме. Он сидел за соседним столиком вместе с офицерами и, самоуверенно подняв подбородок, над которым торчали по моде закрученные кверху густые, пшеничного цвета усы, то и дело бросал в мою сторону любопытные взгляды.

После этого знакомства я не упускал случая доказать проницательному контрразведчику, что тот оказался прав, видя во мне не разведчика, а беззаботного повесу и покорителя женских сердец.

Так и не заметив за мной каких-либо подозрительных контактов с подданными австро-венгерской империи, Редль по-своему заинтересовался моей особой и частенько приглашал меня на дружеские попойки. Как славянин, он втайне презирал чопорных австрийцев, которые постоянно держали с ним определенную дистанцию, которую никогда не переходили. Наверное, поэтому большинство его высокопоставленных друзей и знакомых тоже имели славянские корни. Только в их окружении он мог себе позволить не только покритиковать австрийского императора, но и высказать свою любовь и уважение к нам, русским. Это и понятно, ведь в Европе еще были живы те, кто на себе испытал гнет и жестокость Османских поработителей, которых, положив на алтарь победы тысячи жизней, изгнали русские братки. А после того как я в узком кругу избранных друзей и собутыльников Редля выиграл пари и в самом деле опустошил на спор одну за другой полдюжины бутылок шампанского, его признательности не было предела.

Прекрасно видя, что Редль питает ко мне искренне дружественные чувства, я решил однажды проверить меру его лояльности ко мне и пригласил отобедать в полюбившийся нам обоим ресторан «Ридгоф». Начав разговор об очередной премьере в Венском оперном театре, я после третьей рюмки коньяку откровенно признался в том, что хотел поговорить о нем самом.

– Чем может быть интересен для вас простой офицер австро-венгерской армии? – удивленно спросил он.

– Вот уже несколько месяцев, как я знаю вас, и, откровенно признаюсь, вы мне нравитесь все больше и больше, – начал я нелегкий для нас обоих разговор…

– Если вы выбрали меня в любовники, то очень ошиблись, – несколько смутившись, с напускным гневом произнес Редль.

– Вы меня неправильно поняли, господин подполковник, – в свою очередь сказал я, – я лишь хотел сказать, что вы мне нравитесь не как мужчина, а как человек и славянин, которому не безразлична судьба соотечественников, судьба русского народа.

– За время нашего знакомства вы неплохо меня изучили. Но не кажется ли вам, что мое дружеское к вам отношение продиктовано прежде всего моими служебными интересами к вам, российскому консулу в Галиции?

– Не кажется, – уверенно ответил я, – ведь мы знаем вас уже достаточно давно и все это время внимательно за вами наблюдаем.

– ??? – Маска искреннего недоумения возникла на лице Редля.

– Насколько я знаю, – продолжал я, – в 1900 году вы посетили Россию и около года повышали свою квалификацию в Казанском военном училище.

– Да-а, – удивленно промолвил подполковник.

– В свободное время вы не скучали и вели весьма светский образ жизни, не пропуская ни офицерские пирушки, ни балы, которые в ту пору частенько давали обеспеченные обыватели. Вспомните юного корнета Васнецова, вашего собутыльника, который вызвал вас на дуэль из-за одного неприличного с вашей стороны предложения.

– О да! – настороженно глядя мне в лицо, согласился Редль. – Как потом я узнал, корнет был отличным стрелком, и если бы не счастливый случай, я не знаю, чем бы наш поединок мог закончиться, – доверительно сообщил он.

– Просто начальник училища не допустил поединка и не стал раздувать этот довольно скабрезный для вас инцидент. А то бы вы без скандала из России не уехали.

– Не может быть! – воскликнул Редль. – А я-то думал, что все улеглось само по себе благодаря моей счастливой планиде.

– Прошу вас, господин подполковник, быть сдержаннее, – поостерег его я. – Хотя вокруг нас никого и не видно, но вы же прекрасно знаете, что сегодня и у стен зачастую имеются уши.

– Да, простите, господин полковник, – смутился Редль, – но я был просто поражен вашей осведомленностью.

– Но это еще не все, – продолжал я, – мы не упускали вас из виду и здесь. Мало того, мы постоянно заботились о вашем продвижении по службе.

– Но я в самом деле очень много работал, чтобы стать тем, кем стал, и… – начал было защищаться Редль, но я, видя, что наступил момент истины, резко оборвал его на полуслове:

– Не надо красивых слов о трудах наших праведных. Давайте лучше поговорим как офицер с офицером, коротко и ясно. Вспомните, как несколько лет назад вам неким неизвестным лицом были сообщены по телефону данные на нескольких малоценных для нас, да к тому же еще и подозреваемых в двурушничестве агентов из числа австрийцев. Я имею в виду унтер-офицера Боровца и артиллерийского лейтенанта Радича, которых вы вскоре и разоблачили. А совсем недавно с вашей подачи Эвиденцбюро приобрело за 10 тысяч рублей агентурный план развертывания российской армии, где не были обозначены – петербургский, финский, московский гренадерский, несколько кавказских и сибирских корпусов. Не фигурировали там и многие резервные дивизии, сформированные за счет французских кредитов. Насколько я знаю, данные из этого плана оказали большое влияние на разработку оборонительной стратегии вашего Генерального штаба. Благодаря этим организованным нами «успехам» вы сумели произвести достойное впечатление на руководство австро-венгерской военной разведки и лично на барона Гизлю фон Гизлингена, который рекомендовал вас вскоре на должность заместителя начальника Эвиденцбюро. Я ничего не напутал, господин подполковник? – спросил я у него.

– Все верно, за исключением нескольких мелочей. Вижу, что вам известно многое из моей служебной биографии, – глухо сказал Редль, сохраняя на лице спокойствие.

– И не только. Нам известно многое и из вашей довольно бурной личной жизни, – убежденно сказал я.

– Не может быть, – осевшим голосом пролепетал Редль, сразу же изменившись в лице. – Что вам от меня надо? – придя в себя, хрипло промолвил он.

– Неужели вы, профессиональный контрразведчик, не догадываетесь? Я хотел бы, чтобы вы помогли мне как славянин – славянину.

– Хорошо, – немного подумав, согласился Редль, – я буду вам помогать в меру своих сил и возможностей.

– А больше нам и не надо. Но мне удивительно, почему вы, как это обычно бывает, не торговались со мной, почему так сразу, без всяких условий решили нам помогать? – поинтересовался я.

– Прежде всего по причине растущей в душе ненависти ко всему, что олицетворяет Австро-Венгерскую монархию, – откровенно признался он, – кроме того, потому, что австрияки и немцы постоянно унижают меня, отказываясь от сатисфакции. Несколько лет назад австрийцы выгнали со службы моего отца, разорили брата, который осмелился открыть в Ламберге свое дело. Всю жизнь тупые австрийские и немецкие болваны получали по службе отличия и чины впереди нас, чехов и словаков, а ведь мы служили в армии этой прогнившей монархии отнюдь не хуже, даже намного лучше их. А наследник Франц-Фердинанд! Ведь эта свинья в своем имении под Прагой просто истязает чешских работников! Ненавижу эту банду! К тому же мне очень не хотелось бы, чтобы между нашими странами разгорелся огонь войны. Уж очень много жизней может поглотить это страшное пожарище…

– С того момента подполковник Редль стал поставлять мне самую свежую военную информацию, – закончил свое повествование генерал Пустошин и, опрокинув еще одну рюмку коньяку, о чем-то задумался.

– Я, уже будучи подполковником, был назначен старшим делопроизводителем австро-венгерского делопроизводства и по долгу службы расшифровывал все телеграммы и сообщения, поступавшие в Санкт-Петербург окольными путями через Стокгольм или Берн из Австро-Венгрии, – нарушил явно затянувшееся молчание Баташов, – ваши обстоятельные и емкие доклады я читал с особым интересом. И прекрасно помню вашу срочную телеграмму о том, что начальник агентурного, контршпионского отдела Эвиденцбюро, подполковник Редль дал согласие работать на российскую разведку. Это сообщение, скажу откровенно, повергло меня в шок. И было от чего. Такого успеха в те времена, наверное, не знала ни одна разведка мира. Еще и еще раз перечитав телеграмму, я занес нового агента в свою картотеку под счастливым номером А-77. В тот же день я проинформировал начальника отдела и обер-квартирмейстера Генерального штаба о том, что вы завербовали ценного агента и уже в ближайшее время ожидаете важные документы о дислокации и вооружении приграничных частей австро-венгерской армии. К моему удивлению, это сообщение вызвало у высоких начальников лишь плохо скрываемую досаду. Скорее всего потому, что для них вербовка каждого нового агента в Европейской стране, будь она дружественной или враждебной, требовала дополнительных средств, как правило, еще не заложенных в бюджет, и, за редким исключением, ожидаемого эффекта не приносила.

Лишь после поступления в Генштаб обещанных вами документов о дислокации австро-венгерских войск в Галиции начальник отдела вызвал меня к себе и поздравил с успехом.

– Но здесь же моей заслуги нет, – возразил я, – благодарить надо полковника Пустошина, это его работа.

– Полковника Пустошина мы наградим в свое время, – обещал начальник отдела, – а пока потрудитесь, пожалуйста, перепроверить факты, изложенные в присланном документе, с теми, что у нас на сегодняшний день имеются.

К этому времени я уже проверил вашу информацию по другим каналам и сразу доложил об этом.

Удовлетворенный моим ответом, начальник распорядился:

– Будете составлять Константину Павловичу телеграмму, обязательно укажите, что его поздравляет начальник Генерального штаба, и намекните, что неплохо бы нам заиметь мобилизационный план развертывания австро-венгерской армии. Вот это будет достойная информация, за которую для агента никаких денег не жалко!

– Помню, помню, – оживился Пустошин, – когда я передал эту просьбу Редлю, тот, не сказав ни да ни нет, в большой задумчивости, даже не попрощавшись, оставил меня. А вскоре, как вы знаете, мне пришла пора снова надеть офицерскую лямку, получить гвардейский полк, а затем и генерала…

3

Баташов вспомнил их последнюю встречу, когда полковник Пустошин, скоропостижно оставив Ламберг, выехал в Петербург, к новому месту службы.

Первым он, конечно же, навестил Баташова. После вопросов о службе и семье Пустошин неожиданно спросил:

– Не надоело вам, господин подполковник, протирать штаны в Генштабе? Насколько я вас знаю, вы всегда стремились к живой и интересной работе.

– Я и сейчас не прочь, – откликнулся Баташов, – но начальство мои устремления не жалует.

– Если вы желаете сменить столицу на Варшаву, я могу порекомендовать вас на вакантную должность начальника отделения генерал-квартирмейстерской службы штаба Варшавского военного округа…

– Я был бы этому искренне рад, – с ходу согласился Баташов, – но боюсь, что начальство меня не отпустит.

– Ну, это моя забота, – уверенно произнес Пустошин и, хитро подмигнув, добавил: – А я поставлю Генштаб перед фактом, что единственный человек, с которым согласился работать мой ценный агент, – это вы. Я уже заранее наладил его непрерывную связь с Варшавой. Так что все будет зависеть только от вас.

Когда Баташов получил назначение в Варшавский военный округ, полковник Пустошин передал ему все свои негласные знакомства в Австро-Венгрии и Польше, которые тот с его легкой руки продолжил успешно развивать…

– Как поживает наш общий знакомый? – услышал Баташов давно ожидаемый вопрос, но, верный принципу не рассказывать о своей работе всуе, он несколько замялся. И только заметив в глубине глаз генерала не поверхностный, а искренний интерес, и то, как он напряженно и озабоченно по еще памирской привычке невольно захрустел пальцами, Баташов негромко, так, чтобы слышал его лишь только Пустошин, коротко доложил:

– Все прекрасно, Константин Павлович. Прежде всего я хочу вам сообщить, что «А-77» пошел на повышение…

– Не может быть! – неожиданно воскликнул генерал. Подозрительно осмотревшись вокруг, не слышал ли кто его невольного восклицания, он смущенно промолвил: – Теряю квалификацию. Строевая служба явно не на пользу нашему брату. Напрочь забываешь про осторожность. Кто же он теперь?

– Он теперь НШ восьмого АК, – вполголоса, доверительно сообщил Баташов.

– Оч-чень интересно, – ответил, заикаясь от волнения, Пустошин, – наверное, уже полковник?

– Вы правы, полковник! Недавно на фотопластинке получил от него самую свежую информацию. Я набросал черновик доклада для генерала Монкевица, если хотите, могу ознакомить.

– Спасибо, Евгений Евграфович, я знал, что вы настоящий друг, – искренне поблагодарил Баташова генерал и, внимательно оглядев пустующий зал, взял протянутый подполковником блокнот, затем с еле скрываемым волнением начал знакомиться с содержанием доклада.

«Обер-квартирмейстеру главного управления Генерального штаба, генералу Монкевицу Николаю Августовичу.

Докладываю:

Получил фотодонесение от агента «А-77», который сообщает:

1. Получена достоверная информация о том, что российского Генерального штаба полковник Кирилл Петрович Лайков имеет быть агентом австро-венгерской разведки и располагает мобилизационным планом русской армии для продажи агенту Эвиденцбюро.

2. В Галиции формируется группа армий под руководством эрцгерцога Фридриха. Начальник штаба – генерал Конрад фон Хетцендорф. В состав группы планируется включить:

Соединение генерала Г. Куммера. 2½ дивизии ланштурма; 1 кавалерийская дивизия.

1-ю армию. Командующий Виктор Данкль. 9 пехотных дивизий; 4 бригады ландштурма; 2 кавалерийские дивизии, 468 орудий.

4-ю армию. Командующий Ауффенберг. 9 пехотных дивизий; 2 кавалерийские дивизии, 438 орудий.

3-ю армию. Командующий Брудерман. 12½ пехотных дивизий; 4 бригады ланштурма; 4 кавалерийских дивизии, 644 орудия.

Кроме этого, формируется соединение Кёвесса, о составе и вооружении будет сообщено по окончании формирования.

Основные силы противника планируется расположить к востоку от реки Сан, в районе Львова. О более точном расположении войск в Галиции будет сообщено по окончании формирования группы армий.

3. На полигоне в Штайнфельде в присутствии комиссии для испытаний военного министерства проводились стрельбы новой мортиры калибра 30,5 см.

Вес орудия 20 880 кг

Угол вертикальной наводки +40° – +75°

Угол горизонтальной наводки 120°

Вес снаряда 287 кг

Начальная скорость снаряда 407 м/с

Максимальная дальность полета снаряда 11 км.

В стадии разработки находятся модификации орудия М11 и М16. Орудие испытывалось на различных дистанциях – 2, 4, 6 километров и на максимальной дальности в 11 километров. Наиболее эффективная дистанция стрельбы – 4 километра. При прямом попадании граната М11 пробивает два метра бетона и поражает солдат, укрывающихся в форте. Дополнительные поражающие факторы создают газы и дым от разрыва гранаты и детонации снарядов в казематах и коридорах фортификационных сооружений. Для М11 не являются препятствием укрытия под тремя метрами твердого камня или железобетона. При разрыве граната М11 делает воронку приблизительно 5–8 метров в диаметре, осколки от взрыва могут пробивать довольно прочное укрытие в пределах 100 метров и уничтожают пехоту противника в пределах 400 метров. Разработку и изготовление мортиры осуществляла фирма «Шкода» в Pilsen. После испытаний и доработок орудие М11 принято на вооружение под официальным обозначением 30,5-cm М11 Morser. Первая партия, состоящая из 24-х орудий, для вооружения двух дивизионов уже поступает в войска. О расположении новых мортирных дивизионов будет доложено позже…»

Ознакомившись с содержанием доклада, генерал удовлетворенно заметил:

– Первоклассная информация. Он даром время не теряет. Будет возможность, передайте ему от меня большой привет.

– Обязательно, Константин Павлович, передам, – пообещал Баташов, пряча документ во внутренний карман кителя.

ГЛАВА II Берлин – Вена. Май 1913 г

1

В мае 1913 года берлинский «Черный кабинет»[3], осуществляя перлюстрацию почты, обнаружил конверт, адресованный «до востребования» на венский главпочтамт некоему Никону Ницетасу, с тремя тысячами рублей, явно указывавший на крупное шпионское дело. Узнав об этом, шеф германской разведки, майор Вальтер Николаи, средних лет, уже полнеющий мужчина с худым, невыразительным лицом, острым, пронизывающим взглядом и слегка приплюснутым носом, сначала обрадовался этому. Но затем, после недолгого раздумья, ничем не заменимый опыт разведчика-профессионала подсказал ему: «Не спеши». Прежде всего он решил уведомить о находке своего австрийского коллегу, полковника Урбанского, с которым по долгу службы обязан был обмениваться разведывательной информацией. Так уж повелось, что каждый из разведчиков старался больше получить от союзника, чем отдать. Поэтому его звонок в Вену с информацией о найденном подозрительном конверте вызвал у начальника Эвиденцбюро[4] не только удивление, но и искренний восторг.

– Я уверен, что эта информация послужит дальнейшему укреплению нашей дружбы и сотрудничества, – заявил полковник.

Прекрасно понимая, что найти и даже схватить получателя такого письма в принципе возможно, а вот привлечь к ответственности – едва ли, Николаи, передав злополучный конверт полковнику Урбанскому, тем самым возложил на него всю меру ответственности за это довольно туманное дело. Сам же мудро предпочел роль активного наблюдателя.

На конверте, который Николаи вручил австрийскому полковнику, ровным, каллиграфическим почерком было написано:

«Господину Никону Ницетасу.

Австрия, г. Вена.

Главный почтамт, до востребования.

9 мая 1913 года».

– Кроме этого конверта, у нас нет никаких данных относительно личности адресата, – сказал он, – я предполагаю, что этот некто может жить в Вене или за ее пределами и лишь иногда приезжает в столицу…

– У нас тоже пока ничего не удалось выяснить, – озабоченно промолвил Урбанский, – предварительный опрос сотрудников на почте не дал никаких результатов. Там не помнили, поступали ли раньше письма по этому адресу. Остается лишь надеяться, что адресат или сам лично явится когда-нибудь за письмом, или пришлет другое лицо, – заключил он и, внимательнее присмотревшись к конверту, добавил: – Слишком заметно, что конверт кто-то вскрывал.

– Вы правы, наши сотрудники еще не научились как следует обращаться с такими документами. Никто не мог и предположить, что там окажутся большие деньги, – сконфуженно промолвил Николаи, но тут же, вызывающе взглянув на Урбанского, добавил: – Скажите спасибо, что вовремя предупредили вас о предателе, который окопался в Вене или где-то рядом. Надо признать, что не мелкая сошка за этим стоит, а дичь крупная, разовый гонорар которой равняется, наверное, вашему годовому окладу, господин полковник. А наше упущение с конвертом можно быстро исправить.

– По прибытии письма в Вену мы уж не упустим предателя, – возбужденно воскликнул полковник, напружинившись, словно охотник, почуявший долгожданную добычу, – будем денно и нощно наблюдать за почтовым окошком.

«Не говори гоп, пока не перепрыгнешь», – хотел осадить австрийского коллегу Николаи, но раздумал.

– А что вы планируете предпринять потом, после того как получатель письма будет схвачен? – спросил неожиданно он. – Допустим, что вы хватаете на почте человека, получившего в конверте кучу рублей, но в чем же вы сможете его обвинить? Он вам тут же расскажет замечательную историю о том, как ехал несколько месяцев или недель назад на поезде, там ему попался странный спутник – пьяный русский купец. Этот пьяница, допустим, по имени то ли Иванов, то ли Рабинович, то ли как-то еще, приставал, предлагая сыграть в карты; пришлось согласиться во избежание худшего скандала, да и пьяница был чем-то симпатичен. Русский затем проиграл кучу денег – и расплатиться нужной суммой не смог. Однако клятвенно обещал прислать весь проигранный долг. Рассказчик в это не очень-то и поверил, но и не собирался требовать не совсем честный выигрыш – с учетом сильного опьянения проигравшего. Пришлось, однако, дать ему адрес – тут же придуманный, чтобы тот мог выслать карточный долг по почте. И надо же – прислал-таки, сукин сын! Адресат может дать объяснение и тому, почему он не приходил получать письмо раньше: не очень-то и верил в возможность присылки обещанных денег! И что вы будете делать с таким рассказчиком, ведь при избранной легенде он полностью неуязвим?

– Что же делать? – озабоченно спросил австрийский полковник.

– Сфабрикуйте письмо-ловушку, чтобы никакой шпион не смог отвертеться от сотрудничества с иностранной разведкой, а мы организуем его прохождение через все германские почтовые инстанции так, чтобы комар носа не подточил, – ввернул Николаи русскую поговорку, но, заметив недоуменный взгляд коллеги, объяснять, что это такое, не стал.

– Я буду рад, если вы будете подробно информировать меня о ходе операции. Кстати, вы не придумали еще название?

– Мы назовем эту операцию «Аноним».

Через несколько дней Николаи получил по почте пакет из Вены, в котором был новенький конверт с уже известным адресом:

«Господину Никону Ницетасу.

Австрия, г. Вена.

Главный почтамт, до востребования.

9 мая 1913 года».

На вложенном в конверт листе бумаги было отпечатано по-немецки на пишущей машинке:

«Глубокоуважаемый г. Ницетас.

Конечно, Вы уже получили мое письмо от 7 с/мая, в котором я извиняюсь за задержку в высылке. К сожалению, я не мог выслать Вам денег раньше. Ныне имею честь, уважаемый г. Ницетас, препроводить Вам при сем 7000 крон, которые я рискую послать вот в этом простом письме. Что касается Ваших предложений, то все они приемлемы.

Уважающий Вас И. Дитрих.

P. S. Еще раз прошу Вас писать по следующему адресу: Христиания (Норвегия), Розенборггате, № 1, Элизе Кьерили».

Зачем австрийцам в письме-приманке понадобился еще и норвежский адрес, Николаи уточнять не стал, а, проинструктировав сотрудника, отправил его в Берлинское почтовое ведомство.

Через неделю раздался звонок из Вены:

– Господин майор, – радостно сообщил полковник Урбанский, – письмо находится на почте, организовано круглосуточное наблюдение…

– А я-то думал, что вы уже поймали изменника, – скептически промолвил Николаи, – не понимаю, зачем понадобилось круглосуточное дежурство ваших агентов, ведь, насколько я знаю, почта работает с 8 до 18 часов. Не думаете же вы, что агент попытается проникнуть туда ночью.

– Это так, на всякий случай, – попытался оправдаться полковник, – а постоянно держать там людей порекомендовал мой заместитель, майор Ронге, которого я назначил руководить операцией.

«Видно, полковник тоже смекнул, что дело это бесперспективное, – подумал Николаи, – вот он передал его в руки своего главного контрразведчика, из которого в случае чего можно сделать «стрелочника».

– Я думаю, вы правильно поступили, назначив главным Ронге. Из его рук уж точно никто не ускользнет. Главное, чтобы он не переусердствовал, – сказал Николаи и как в воду глядел.

С интервалом в несколько дней шеф германской разведки получил из Вены еще два сфабрикованных австрийцами письма самого различного содержания, основная цель которых была во что бы то ни стало уличить получателя в шпионстве. Направляя с этими письмами сотрудника в почтовое ведомство, он подумал про себя: «Видно, майор Ронге и в самом деле решил землю рыть, но выявить русского агента во что бы то ни стало. А свою довольно некачественную, дилетантскую работу прикрывает количеством писем-ловушек. Он расставляет их, словно капканы. Только настоящий профессионал все эти ловушки обойдет и, получив письмо, оставит Эвиденцбюро с носом». И здесь майор Николаи был недалеко от истины. Впрочем, все по порядку.

В середине мая из Вены поступило долгожданное известие о том, что схвачен с поличным получатель письма. Им оказался никому не известный чиновник, который не имел никакого отношения к военным и государственным секретам.

– Задержанный молчит, – сообщил в заключение австрийский полковник, – но майор Ронге развяжет ему язык.

– Только не переусердствуйте, господин полковник, – вновь предупредил коллег Николаи, – не то вы лишитесь единственной нити, ведущей к русскому агенту. Скорее всего это его помощник…

– Я тоже так думаю и обещаю, что через день мы будем знать имя предателя.

Неожиданный ночной звонок разбудил Николаи. Не открывая глаз, он нащупал трубку телефона.

– Срочный звонок из Вены. Будете говорить? – послышался заспанный голос телефонистки.

– Соединяйте, – сказал, окончательно просыпаясь, Николаи и мельком взглянул на часы, которые показывали два с четвертью пополуночи.

– Господин майор, – срывающимся от волнения голосом прокричал Урбанский, – мы знаем имя предателя!

– Поздравляю вас! Но зачем же будить меня посреди ночи, – недовольно проворчал Николаи, – могли бы позвонить и утром.

– Я бы никогда не позволил себе звонить вам в такой поздний час, если бы не экстраординарная новость. Дело в том, господин майор, что получатель письма наконец-то признался, что выполнял поручение моего бывшего заместителя, полковника Редля… Подробности этого дела я отправляю вам с курьером. Спокойной ночи, господин майор!

– Какая теперь спокойная ночь, – пробурчал Николаи, положив трубку на место, – разве после такой вести заснешь.

2

Ворочаясь в постели, Николаи вдруг вспомнил свою первую встречу с Редлем в Вене, куда прибыл после окончания Берлинской академии для изучения опыта австрийских спецслужб. О незабываемом походе в Венскую оперу. Об обворожительной русской балерине Кшесинской, которая гастролировала тогда в Вене. О знакомстве с прелестными балеринами, которые, увидев Редля, кинулись его обнимать как самого завзятого театрала. Он и познакомил его с одной из девиц, по имени Зи-Зи, с которой обер-лейтенант Николаи и проводил потом вечера после изнурительной и нудной работы с документами в архиве Эвиденцбюро. Никто, даже жена не знала об этом его легком увлечении. А Редль многозначительно молчал, тем самым давая понять, что личные дела коллег его не касаются. Наверное, поэтому Вальтер всегда был ему чем-то симпатичен. Не только из-за своей лощеной, великосветской внешности, но и за то, что с особым усердием выполнял некоторые служебные просьбы своего германского коллеги еще до того, как между Эвиденцбюро и германской разведкой установились тесные рабочие связи и постоянный обмен разведывательной информацией.

После того как Редль возглавил агентурный отдел Эвиденцбюро, Николаи не переставал удивляться его успехам в этой сложной и кропотливой работе. Только благодаря его стараниям и удаче были раскрыты несколько шпионских организаций, работающих главным образом на Италию и Францию, агентурным путем получены планы развертывания русских войск в приграничных районах российской империи. Все это не могло быть не замечено руководством Эвиденцбюро, и вскоре Редль стал подполковником, был награжден орденом Железной короны III степени. Несмотря на то что он все выше и выше взлетал по служебной лестнице, Николаи не завидовал ему. Он знал, что рано или поздно он тоже добьется своего и станет во главе германской разведки. А еще он знал, что в Вене у него есть верный товарищ, который всегда поможет в решении сложных и запутанных задач разведки…

Так и не сомкнув глаз, Николаи, стараясь не разбудить супругу, тихонько направился в столовую. Хотел открыть буфет, где у него стояло несколько бутылок шустовского коньяка, который полюбился ему еще в Петербурге и который теперь ему поставлял знакомый лавочник. Но дверца не поддавалась.

«Опять Мария хочет уберечь мое здоровье, – с теплотой в душе подумал Николаи о супруге, – благо, что она до сих пор не догадывается о том, что вскрывать с помощью подручных средств самые сложные замки разведчиков учат еще в самом начале их секретной карьеры».

Достав из шкафа вилку для устриц и ловко поддев язычок замочка, открыл буфет. Достав начатую бутылку, он налил коньяк в серебряную рюмочку и сразу же опрокинул в рот. По телу разлилась теплая волна, заставив чаще биться сердце и функционировать мозг.

«Может быть, все это просто роковая случайность? – задал он себе вопрос. – Ну, конечно, и охотничьи собаки ошибаются, когда идут по следу зверя, а человеку и подавно свойственно ошибаться».

Но это умозаключение не удовлетворило Николаи, и он, верный своему принципу во что бы то ни стало докапываться до сути, еще раз прокрутил в голове свой разговор с Редлем в ресторане отеля «Кломзер», то, как подполковник явно смутился, услышав вопрос о происхождении его богатства. Сопоставил этот факт с необычными для разведчика удачами, тем, как Редль в ходе их периодических встреч и служебных разговоров незаметно подводил разговор к русской теме. Все это раньше не вызывало в голове германского разведчика никаких подозрений. Только теперь, сопоставив известные ему факты из жизни подполковника Редля, Николаи допустил, что австрийский офицер, возможно, был завербован русской разведкой.

«Что же могло стать причиной падения Редля, – напряженно думал он, опрокинув в рот, не закусывая, третью рюмку коньяку, – неужели деньги? Или, может быть, что-то другое». Николаи вдруг вспомнил, что докладывал ему однажды берлинский полисмен о проделках этого австрийского офицера в притоне гомосексуалистов. Было это год назад, когда Редль приезжал в Берлин, чтобы ознакомиться с материалами подозреваемого в шпионаже французского отставного капитана Ларгье, которым занималось и Эвиденцбюро. Тогда он не придал этому довольно щекотливому делу никакого значения, посчитав, что его давний товарищ просто пошел на поводу у своих новых немецких друзей и собутыльников, в то время как он, обремененный семьей и службой, просто не имел возможности скрасить долгие и тоскливые берлинские вечера.

«А может быть, все это серьезно? – неожиданно подумал Николаи. – Ведь русские, наверное, знали о его наклонностях еще в то время, как он совершенствовал свои военные навыки в Казанском военном училище. Видимо, еще оттуда за ним тянется ниточка». Эта мысль вызвала у Николаи почему-то не ярую ненависть к предателю, как у его сослуживцев, а непонятную скорбь, как о рано ушедшем в мир иной близком человеке.

Раздался звонок в дверь.

«Кто бы это мог быть? – подумал он, направляясь к двери. – А появись на пороге сейчас опальный Редль, я бы непременно помог бы ему бежать! Хотя бы и для того, чтобы оставить с носом этих чопорных, самодовольных австрияков…»

– Господин майор, вам срочный пакет из Вены, – доложил курьер, подавая Николаи пакет.

– Спасибо, Шульц. Пришли машину на час раньше, – приказал он.

– Яволь, господин майор, – отчеканил солдат.

Прежде чем ехать на службу, Николаи решил заехать на Унтер-ден-Линден, чтобы еще раз переговорить с шуцманом, заставшим Редля в притоне гомосексуалистов. Он видел его там накануне вечером и знал, что дежурство полицейских заканчивалось в восемь часов утра.

Сделав распоряжение горничной о своем раннем завтраке, Николаи направился в свой кабинет, на ходу вытаскивая из кожаного чехольчика перочинный ножичек для вскрытия пакета. Плотно закрыв двери, он торопливо распечатал пакет и вытащил лист, на котором торопливой рукой был составлен отчет о задержании помощника Редля, который признался об этом только после применения к нему, как писал Урбанский, мер устрашения.

«…На первом допросе задержанный при получении письма на имя Никона Ницетаса назвался Бераном и сказал, что является помощником важного господина, который за услуги платит ему большие деньги. Поэтому он не вправе назвать его имя…

На втором допросе Беран уверял, что он ни в чем не виноват, и объяснял свое знакомство с важным господином развратными привычками последнего, для удовлетворения которых тот искал знакомства с одним офицером, а Беран ему в этом помогал. Этот господин хорошо ему платит, и поэтому он не вправе назвать его имя…

На третьем допросе под угрозой применения мер устрашения Беран признался, что его господина зовут Вальтер Редль и что он периодически приезжает развлечься в Вену. А несколько дней назад попросил его об услуге – «забрать на почтамте письмо, адресованное Никону Ницетасу, за что обещал целых пять крон…»

В пакете также оказалась записка с рассуждениями и планом задержания полковника Редля следующего содержания:

«…Как нам стало известно от Берана, он не имел практической возможности напрямую информировать Редля, находящегося в Праге, обо всех подробностях того, что с ним могло происходить. Но о возможных болезнях или несчастных случаях, о возможных подозрениях и опасностях, о неожиданном аресте, о вынужденной затем работе под контролем арестовавших его и обо всех других предусмотренных и, главное, непредусмотренных неожиданностях. Но для профессионала такого уровня, как Редль, на самые шаблонные случаи должны были быть предусмотрены особые сигналы-предупреждения, состоящие из каких-либо заранее согласованных слов, выражений или фраз, которые должны были вызывать у него определенные меры безопасности и ответные действия. Находясь под постоянным прессингом, Беран рассказал, что в случае острой необходимости он может с «хозяином» связаться путем телефонного звонка по определенному номеру и обязательно сказать абоненту набор ничего не значащих для обывателя слов. В этом случае через день или два Редль должен непременно приехать в Вену, чтобы на месте разобраться, что к чему. Не сразу, но мы уговорили Берана позвонить полковнику Редлю и произнести обусловленный для экстренного случая этот набор слов. Мы проконтролировали звонок помощника, который повторил в трубку слова, которые заучил наизусть. Ронге только попросил его дополнительно передать хозяину, что якобы он неизлечимо болен. Будем надеяться, что после этого звонка полковник Редль обязательно появится у Венского почтамта в четверг или в пятницу. За письмами теперь некому идти, кроме него…»

«Вот болваны, – возмутился про себя Николаи, – лишние слова могут навести профессионала, каким Николаи считал Редля, на подозрение. В таком случае он может и не приехать, и тогда вся операция непременно провалится. Ведь даже если Редля задержат при получении письма-ловушки, Урбанскому и его верному заместителю, Ронге, нелегко будет доказать его виновность. А в случае если он не явится за письмами, и вообще нечего говорить о его вине. Уж тогда-то он непременно выйдет сухим из воды. Ну что же, как говорят русские: «Поживем – увидим».

3

Прошло несколько дней. Безвыездно проработав всю неделю в управлении, майор Николаи в понедельник решил отдохнуть и всей семьей выехал в поместье ушедшего в отставку тестя. Уйдя на покой, генерал Кольгоф стал ярым сторонником войны с Россией и постоянно упрекал кайзера в нерешительности. Николаи, чтобы лишний раз с ним не спорить, сбежал от назойливого тестя, сославшись на то, что редко видит своих девочек. Он повел их всех в парк. Старшие с удовольствием играли в бадминтон, а малышка Мари-Луиза неотступно следовала за отцом, засыпая его самыми необычными вопросами:

– А почему солнце не падает на землю? – и не дослушав обстоятельного ответа отца, задавала новый вопрос:

– А почему на всех деревьях не растут яблоки? – и тут же, увидев приближающегося кавалерийского унтер-офицера, закричала и захлопала в ладошки:

– Дяденька солдат, дяденька солдат, покатай меня на своей лошадке.

– Господин майор, вам срочный пакет из Вены, – доложил военный, протягивая покрытый сургучовыми печатями плотный коричневый конверт.

– И здесь мне покоя нет, – недовольно проворчал Николаи и, подтолкнув Мари-Луизу к старшим девочкам, поспешил к дому.

Дочь, недовольная тем, что отец не разрешил ей покататься на лошадке, на которой прискакал гонец, захныкала, направляясь к сестрам.

«Так и не увижу, как девочки мои повзрослеют и выйдут замуж. Только и останется, что на старости внуков нянчить», – удрученно подумал Николаи, заходя в дом.

К радости Николаи, Кольгоф после сытного обеда пошел отдыхать. Воспользовавшись его отсутствием, майор зашел в кабинет и, плотно прикрыв дверь, быстро распечатал конверт.

Первая же строчка, написанная твердой рукой Урбанского, ошеломила его так, что он мешком рухнул на стул.

«…Полковник Редль покончил жизнь самоубийством…»

«Как же это могло произойти?» – всплыла в мозгу единственная мысль. Только по истечении какого-то времени Николаи усилием воли заставил себя думать отвлеченно о произошедшем трагическом событии. Он знал много смертей, но все они были вполне предсказуемым результатом человеческой жизнедеятельности, связанной с войнами, несчастными случаями и болезнями. С суицидом же всегда жизнерадостного, находящегося на взлете карьеры человека сталкивался впервые. Ведь даже его бывший руководитель, аристократ до мозга костей, граф Эйленбург, после того как за гомосексуальные склонности от него отвернулись кайзер и все высшее общество, и тот живет себе поживает и, как говорят русские, «в ус не дует». Что же такое могло произойти, чтобы жизнелюб Редль наложил на себя руки? Этот простой вопрос не находил в его голове вразумительного ответа. Ведь даже в случае задержания его при получении письма-ловушки он мог запросто отвертеться. Неужели костоломы Эвиденцбюро заставили его расколоться? Нет, и еще раз нет! Не тот Редль человек, которого могли запугать. Но могли же применить к нему физическую силу. И опять нет! Полковник Редль слишком известный человек, а не какой-то там мелкий чиновник или обыватель. Может быть, под грузом осознанной вины он наложил на себя руки? Тоже нет! Он никогда не был щепетильным в вопросах совести и чести, впрочем, как и большинство офицеров Эвиденцбюро. «Разведка, так же как и политика, не делается чистыми руками», – часто повторял он чьи-то мудрые слова. «Может быть, это неожиданное самоубийство объяснит мне полковник Урбанский?» – Николаи поднял с пола выпавшее письмо и начал внимательно вчитываться в него, стараясь прочитать что-то необычное между строк.

«…Приняв в прошедшую пятницу сообщение о том, что необходимо немедленно выехать в Вену, и, по всей видимости, предупреждение о том, что нужно действовать с предельной осторожностью, полковник Редль в тот же день получил, по его собственной просьбе, разрешение на кратковременный отпуск для улаживания личных дел. Разрешение отдал генерал Гизль – командующий 8-м армейским корпусом. Затем он выехал на машине из Праги в Вену. Около шести вечера Редль вошел в здание почтамта и, подойдя к окошку, протянул почтовой служащей лист бумаги, на котором было написано: «Никон Ницетас».

В соответствии с полученной инструкцией женщина постаралась привлечь к этому внимание окружающих:

– Никон Ницетас? – переспросила она громко.

Незнакомец ничего в ответ не сказал, явно не желая продолжать диалог. Ей оставалось приступить к поиску требуемой корреспонденции на соответствующих полочках «до востребования». Она занималась этим по возможности долго, но в конце концов протянула получателю найденные письма. Клиент расписался на формуляре о получении и покинул почтамт. К нашему стыду, в это время оставленные для наблюдения агенты где-то расслаблялись. В целях конспирации Ронге при инструктаже не указал, что они должны вести слежку именно за полковником Редлем, которого они хорошо знали в лицо…»

«Прибыть перед закрытием почтамта! До этого мог додуматься только профессионал экстра-класса», – удовлетворенно подумал Николаи и продолжил чтение.

«…Приблизительно час спустя или более того так и не нашедшие след получателя писем сыщики по команде майора Ронге выехали на такси в отель «Кломзер». И тут им безмерно повезло. В ходе разговора с таксистом выяснилось, что он подвозил солидного господина, который обронил кожаный футляр от перочинного ножичка. Когда агенты стали выяснять, откуда ехал этот господин, выяснилось, что от почтамта и что он довез его до кафе «Кайзерхоф». По прибытии в гостиницу «Кломзер» преследователи начали опрос обслуживающего персонала. Первым делом они поинтересовались, кто за последний час приехал в отель. Портье, глянув на ячейки с ключами, ответил, что за указанное время в отель проследовали человек двадцать пять. Потом они показали потерянный футляр и поинтересовались, не спрашивал ли кто-нибудь из постояльцев о нем. Портье ответил отрицательно. Увидев, что по мраморной лестнице спускается высокий модно одетый господин в мягкой шляпе, наполовину скрывающей лицо, один из сыщиков на всякий случай обратился к служащему отеля с просьбой:

– Спросите, не его ли это футляр.

Подойдя к полковнику Редлю, явно собравшемуся на вечернюю прогулку, портье вежливо спросил его, не терял ли он футляр от перочинного ножичка. Полковник уверенно заявил, что футляр принадлежит ему, поблагодарил швейцара и, положив находку в карман, вышел из отеля.

Сыщики, сразу узнав в высоком шикарно одетом господине полковника Редля, неуверенно последовали за ним. Опытный разведчик сразу заметил это, и, чтобы окончательно убедиться в том, что после опознания им своего футляра за ним установлено наблюдение, он порвал какую-то бумагу, оказавшуюся в кармане и веерообразным движением руки разбросал клочки по тротуару. Сыщики кинулись собирать клочки бумаги, думая, что это какие-то важные документы, а Редль в это время поймал такси и умчался в неизвестном направлении. Зная о предпочтениях Редля, Ронге направил агентов в места, которые он мог непременно посетить. Только через несколько часов они обнаружили его у дома, где проживал Беран. Не застав помощника дома, Редль направился в «Кломзер». Где он еще был, с кем встречался в этот вечер, нам неизвестно. Возвратившись под наблюдением сыщиков в отель, полковник сразу же направился в свои апартаменты.

В это время Ронге, которому доставили бумажки, разорванные Редлем на улице, потратил немало времени на их разборку, но это оказался лишь какой-то никому не нужный денежный счет.

Прекрасно понимая, что у нас на руках нет никаких доказательств вины полковника Редля, мы с Ронге решили доложить обо всем начальнику Генштаба, генералу Конраду фон Хётцендорфу, который в это время обычно ужинал в «Гранд-отеле». Узнав о предательстве полковника Редля, генерал был крайне потрясен, начал метать громы и молнии. Но вскоре, немного успокоившись, сказал:

– Мы должны узнать всю меру его падения и избавить вооруженные силы от этого потрясения! Предатель должен быть арестован, он не имеет права жить! Если нет причин против этого, то предатель должен предстать перед небесным судьей!

– Но господин генерал, – возразил я, – у нас нет никаких реальных доказательств его вины, которые мы могли бы предъявить начальнику полиции или прокурору для получения санкции на арест! Ничего, кроме показаний его помощника Берана, у нас нет.

– Тогда мы должны от него самого услышать, насколько далеко зашло его предательство, – воскликнул генерал, – потом он должен умереть… Причину его смерти не должен знать никто. Полковник Урбанский, возьмите еще троих офицеров – Ронге, Хофера и Венцеля Форличека. Все должно быть закончено еще сегодня ночью. Во времена моей молодости, если какой-нибудь офицер уличался в заведомо неблаговидном поступке, то его коллеги клали у изголовья его кровати записку с разоблачением и заряженный револьвер, после чего все однозначно решалось во имя чести и справедливости! – Эти слова прозвучали для нас как руководство к действию…

В полночь я, генерал-майор Хофер, майоры Ронге и Форличек направились в апартаменты полковника Редля. Он сидел за столом и писал, но при нашем появлении встал и вежливо поклонился.

– Я слушаю вас, господа, – бодро произнес он.

Генерал Хофер высказал все свои подозрения.

– Я буду говорить с майором Ронге, – твердо сказал полковник, – только он может понять меня как разведчик разведчика.

Оставшись наедине с майором, Редль спросил:

– Вы арестовали Берана?

– Да! – ответил Ронге.

– А что было в конверте, который получил мой помощник?

– Три тысячи рублей!

– Теперь мне все ясно, – глухо промолвил Редль и попросил выполнить его единственную просьбу, дать пистолет.

Направляясь в апартаменты Редля, мы, несмотря на прямое указание генерала Конрада о необходимости его ликвидации, хотели просто побеседовать с ним, и поэтому у нас с собой никакого оружия не было. Я сразу же послал майора Ронге за пистолетом в его служебный кабинет! Получив оружие, Редль сразу стреляться не стал, но пообещал застрелиться позже.

Мы тщетно прождали в холле отеля обещанного самоубийства. В четыре часа пополуночи послали в номер к Редлю гонца, в ответ он пригрозил, что в случае появления на пороге незваных гостей будет стрелять без предупреждения.

Утром, поняв из доклада генерала Хофера, что Редль не собирается стреляться, Конрад предложил произвести негласный обыск пражской квартиры полковника Редля. Для этого он выделил свой спецпоезд. Ронге остался караулить Редля, а я вместе с генерал-майором Хофером и майором Форличеком в полдень был уже в Праге. Сразу же с вокзала мы выехали на такси в штаб 8-го армейского корпуса, в котором находилась и квартира Редля. Чтобы проникнуть туда, пришлось вызвать слесаря. Обыск мало чего дал, несмотря на то что мы обнаружили там оборудование целой фотолаборатории. Фотоаппараты фирмы Цейсса, наборы фотообъективов фирмы Теззара, копировальный аппарат, штативы, рефлекторы и лампы специального освещения, кассеты с фотопленками, но и для всего этого в штабе, как оказалось, не было специального помещения, а свою служебную фотоработу Редль производил прямо в комнате, плотно завешивая окно и действуя при искусственном освещении. Найденные нами нечеткие фотоснимки некоторых служебных документов, скорее говорили о том, что Редль тренировался, набивал себе руку, готовясь к какой-то важной фотосессии. Единственными компрометирующими личность полковника Редля документами была масса порнографических фотоматериалов, воспроизводящих сексуальные сцены между гомосексуалистами. Обо всем этом я доложил генералу Конраду.

В полдень по докладу оставленных в «Кломзере» агентов полковник Редль спустился в холл отеля, где встретился со своим давним другом, доктором Поллаком, главным прокурором генеральной прокуратуры верховного кассационного суда Австро-Венгрии. Они, горячо обнявшись при встрече, направились в ресторан «Ридхоф», который находится в Йозефштадте – старинной части Вены, несколько отстоящей от центра. Для этого друзья воспользовались машиной Поллака с шофером. По информации нашего постоянного агента в «Ридхофе», который, к счастью, работал в этой смене официантов, застолье происходило в отдельном кабинете. По его показаниям, разговор шел о щекотливой ситуации, в которую попал Редль, а также о том, что он собирается вернуться в Прагу и предстать перед своим командиром, генералом Гизлем. Это довольно нелегкое для обоих выяснение отношений завершилось телефонными переговорами с начальником венской полиции Гайером, которого Поллак попросил обеспечить полковника Редля автомобилем с шофером для поездки в Прагу, на что полицейский, сославшись на позднее время, попросил перенести решение вопроса на утро. Они договорились о том, что в понедельник Гайер примет полковника Редля. После этого разговора Поллак постарался поскорее закончить ужин и, холодно попрощавшись с Редлем, укатил на своем авто домой. Полковник Редль прибыл в отель вечером и сразу же направился в свои апартаменты.

Вечером, узнав обо всем этом, генерал Конрад вновь не на шутку разбушевался, призывая на голову предателя, который хочет всячески вызвать скандал и увильнуть от возмездия, кары небесные. Будущий вселенский скандал казался неизбежным. Ведь для того, чтобы такой скандал разразился, было достаточно, чтобы Редль официально предстал перед начальством, готовым его благосклонно выслушать.

– Что будем делать, если предатель рискнет откровенно высказаться перед начальником венской полиции Гайером и тот даст ему сопровождающих для поездки в Прагу, на суд генерала Гизля? – спросил генерал Конрад, и тут же сам ответил: – Надо сегодня же во что бы то ни стало покончить с ним. Если он не хочет стреляться, значит, ему должен помочь кто-то другой.

– Необходимо действовать немедленно, – поддержал его Ронге.

Ронге, прекрасно понимая, что при попытке проникновения в апартаменты Редля может получить пулю в лоб, решил, прежде чем вламываться в номер, разузнать у персонала отеля, давал ли полковник Редль им какие-либо указания.

В результате опроса портье майор Ронге узнал о том, что Редль ничего себе не заказывал, но позвонил сразу же после полуночи и попросил, чтобы в случае поступления на его имя телеграммы немедленно доставить ее к нему в номер. Чтобы его разбудили, даже если он будет спать.

– Позвоните полковнику Редлю и передайте, что пришла телеграмма, которую через несколько минут принесет посыльный, – приказал майор Ронге.

Перепуганный портье сейчас же исполнил приказание.

Майор Ронге послал своего сотрудника, которого Редль по прежней работе не знал, чтобы тот, вручив ему фальшивую телеграмму, на месте оценил обстановку. Посыльный поднялся по лестнице и постучал в дверь номера первого. Не получив ответа, он нажал на ручку двери, которая оказалась незапертой. В ярко освещенной комнате он увидел Редля, лежавшего под зеркалом, в которое, видимо, смотрелся, когда целился себе в голову. Сотрудник сразу же вышел из номера, стараясь никому не попадаться на глаза, он незаметно прошмыгнул мимо дремлющего портье, вышел из отеля и сразу же доложил майору Ронге о происшедшем.

После доклада Ронге генерал Конрад сразу же собрал комиссию в прежнем составе, к тому времени я уже прибыл из Праги.

Чтобы не вызвать подозрения, мы решили, чтобы о происшедшем первыми узнали работники отеля. Майор Ронге набрал номер портье и попросил пригласить к телефону полковника Редля. Таким образом и был обнаружен труп.

О случившемся сразу же оповестили полицию. Начальник полиции Гайер примчался в «Кломзер» вместе с врачом. Нашего вмешательства в этот момент не предполагалось. Однако денщик Редля, чех по имени Иосиф Сладек, который утром приехал из Праги к своему полковнику, и вместе с Гайером оказавшийся в апартаментах, сразу же показал, что валяющийся возле тела полковника Редля браунинг не был собственностью его господина. А еще он утверждал, что узнал от портье, что в номер первый нанесли полночный визит четверо офицеров, как они сказали, его верных друзей. Начальник полиции, которому мы рекомендовали версию о самоубийстве полковника Редля, порекомендовал денщику молчать. Об этом же был предупрежден и персонал «Кломзера»

Тем же утром генерал Конрад фон Хётцендорф составил краткую докладную записку в военную канцелярию императора такого содержания: «…В соответствии со служебным регламентом, часть первая, сообщаю вам, что проведенное непосредственно после смерти полковника Альфреда Редля расследование показало с полной достоверностью следующие причины его самоубийства: 1) гомосексуальные связи, которые привели к финансовым затруднениям, и 2) продал агентам иностранной державы служебные документы секретного характера. Самое вероятное и простое объяснение мотивов: Редлю нужно было много денег, и русские их ему предложили…»

Отложив в сторону исписанные нервным, торопливым почерком листки бумаги, майор Николаи задумался. Описанные полковником Урбанским события больше походили на занимательный детектив, если бы не страшный, трагический конец, которым закончилась наполненная опасными приключениями и шиком жизнь человека, которого он считал своим хорошим товарищем.

«Это было страшное и ничем не оправданное убийство, которое санкционировал лично генерал Конрад, а майор Ронге и его подручные хладнокровно его совершили, – подумал Николаи, – и все шито-крыто. Свидетелей убийства практически нет. Почти не оказалось и тех, кто всерьез мог заподозрить убийство в контексте происшедших событий. Даже офицеры, что ездили в Прагу, включая Урбанского, могли просто узнать, что после их отъезда произошло самоубийство Редля – и ничего неожиданного и удивительного в этом для них не было. Узнав об этом, они, наверное, лишь вздохнули с облегчением и удовлетворением! Что и говорить, австрийцы умело замели все следы этого необычного и – страшного дела. Что же из всего этого трагического дела мне следует извлечь?» – задумался Николаи.

«Надо провести полную реорганизацию военной разведки. И в самом деле, ведь кайзер дал мне карт-бланш! Другой такой возможности у меня уже никогда больше не будет!»

ГЛАВА III Санкт-Петербург. Май 1914 г

1

Юнкер Аристарх Баташов, среднего роста, стройный юноша с яркими голубыми глазами, настойчиво пробивающимися рыжими усиками и светло-русой шевелюрой, всегда с огромным удовольствием облачался в свой парадный мундир. Но сегодня он одевался особенно тщательно, потому что предстояла встреча с таинственной незнакомкой – подругой сестры Лизоньки, с которой та училась в Смольном институте благородных девиц. Парадная форма юнкеров Николаевского кавалерийского училища, или, как любовно называли свою альма-матер николаевцы – Славной школы, была чрезвычайно нарядна и красочна. Надевая парадный мундир, который состоял из кивера драгунов наполеоновского времени, черного мундира с красными лацканами, красно-черного пояса и длинных брюк с красными лампасами при ботинках, Аристарх с замиранием сердца представлял себе, как будет купаться в восхищенных взглядах петербургских красавиц и как обязательно поразит в самое сердце прекрасную подругу Лизоньки. По тому, как он тщательно подгонял обмундирование, доводил до блеска обувь, к месту и не к месту щелкал каблуками, чтобы еще и еще раз услышать малиновый звон шпор, можно было догадаться, что юнкер собирается на свое первое и самое волнующее свидание.

Выйдя из ворот училища, Аристарх, прежде чем нанять извозчика, прошел несколько кварталов пешком, ловя на себе восхищенные взгляды изредка попадающихся на пути прохожих.

К Смоленскому собору, где договорился встретиться с сестрой и ее подругой, он подлетел на извозчике без четверти одиннадцать, немного пораньше, с тем чтобы заранее оценить обстановку и занять наиболее выгодную позицию. К его огорчению, у знаменитого храма уже околачивались юнкера других столичных военных училищ – два павловца и три михайловца.

Заметив юнкера Николаевского училища, все они поспешно отвернулись, с умным видом обсуждая достоинства и недостатки собора при организации круговой обороны. Больше всего усердствовали артиллеристы, которые утверждали, что пехота без пушек не продержится и часа. До Аристарха изредка долетали утверждения тех и других юнкеров, казалось, вот-вот готовых в споре схватиться друг с другом. Но неожиданно из храма вышел штаб-офицер, и юнкера, все как один став во фрунт, четко, каждый со своим училищным шиком, приветствовали его. Тем самым тема спора была исчерпана. Теперь военные, сплоченные нелюбовью к николаевцам, искоса поглядывали на Баташова, который, находясь на площади, оказался не только в центре внимания, но и в объятиях только что выглянувшего из-за туч не по-весеннему жаркого солнца. Видя, что наиболее удобные для свидания тенистые места у собора заняты явно агрессивно настроенными военными, ему ничего не оставалось делать, как со стойкостью оловянного солдатика стоять в ожидании девушек на самом солнцепеке. Пот градом выступил на лбу, заструился по спине, доставляя юнкеру, тщательно застегнутому на все пуговицы, неимоверные страдания.

Сестра с подругой явно запаздывали, и Аристарх, изнывая от жары, терпеливо стоял на одном месте, словно Симеон-столпник. Откровенно говоря, ему не позволяла гордость воспитанника Славной школы взять и расстегнуть ворот кителя, удавкой сжимающий горло, так, как это уже давно сделали «павлоны», или подозвать расторопного разносчика сельтерской и вдосталь напиться холодной, ледяной воды, так, как это делали михайловцы. Традиции Николаевского кавалерийского училища, являющегося в столице государства Российского одним из самых престижных учебных заведений, заставляла каждого юнкера, унтер-офицера и офицера держать свою марку достаточно высоко.

Аристарх даже не пытался вытереть обильно струящийся пот, стоически ловя исподтишка брошенные на него недоуменные и изумленные взгляды военных, которые, казалось, только и ждали, когда он, не выдержав испытания, позорно оставит «поле битвы».

Со стороны Петропавловской крепости донесся хлесткий пушечный выстрел, извещающий о наступлении полудня. Баташов, простояв на площади уже более часа, на чем свет корил необязательных девиц и намеревался уже покинуть свой пост, когда со стороны Смольного института показалась стайка одинаково одетых в белые платья и шляпки девушек.

– Это моя подруга Лара. Прошу любить и жаловать, – виновато пряча глаза, сказала Лиза, подталкивая вперед смущенную, вспыхнувшую алым маком девушку.

– Лара, – прозвучал ее тихий и настороженный голосок. Девушка чуть присела, изящно наклонив свою курчавую головку. С большим достоинством, непринужденно выполнив официальные экзерсисы, она протянула вперед свою маленькую ручку.

Аристарх, позабыв обо всем на свете, нежно взяв ее пышущие жаром пальцы, самозабвенно поцеловал их один за другим, чем вызвал у девушки еще большее смятение чувств.

Отступив на шаг, он лихо отрапортовал:

– Честь имею представиться, Аристарх Баташов, юнкер Славной школы гвардейских подпрапорщиков, – сделав ударение на слове «гвардейских».

В томных темно-голубых глазах Лары затеплился огонек искреннего любопытства.

Молодые люди, несколько минут не замечая никого вокруг, стояли и удивленно и в то же время восторженно рассматривали друг друга.

Под пристальным взглядом юнкера девушка неожиданно смутилась и опустила глаза долу.

Аристарх, пораженный стрелой амура в самое сердце, не зная, с чего начать разговор, напряженно топтался на месте.

– Я предлагаю прогуляться до Исаакия, – спасая брата, предложила Лиза.

Лара, мельком взглянув на юнкера, сразу же согласилась.

Провожаемый восхищенными взглядами институток и юнкеров, Аристарх в душе искренне ликовал. Все его мучения на площади не прошли даром. Он выдержал испытание солнечным огнем и в награду за это теперь купался в лучах обожания и славы дорогих ему женщин – сестры и, конечно же, новой своей знакомой – Лары.

Воздушная и вместе с тем неторопливая походка, спокойные и робкие движения новой знакомой, ее умные и добрые глаза, курносый носик и пухлые губки – все это вызвало в его сердце настоящий пожар. Как говорил на занятиях артиллерийский поручик Лиходеев, говоря о знакомстве со своей будущей супругой: «Ее трехдюймовые глазки путем меткого попадания в мое сердце зажгли в нем незатухаемый пожар, который горит до сих пор». А еще он, инструктируя юнкеров о том, как обращаться с девицами, говорил: «Чтобы добиться любви женщины, необходимо заворожить ее нежными и ласковыми словами о ее внешности. Как неустанно река точит нависший обрыв, так и льстивые слова о ее несравненной красоте пролагают кратчайший путь к сердцу чаровницы. Только не уставай восхвалять лицо ее, волосы, руки, ножки-малютки следок и, конечно же, ее стана тонкий изгиб. Слышать хвалу своей красоте и стыдливая рада, каждая собственный вид ценит превыше всего. Так говорил Овидий, а он был большим знатоком женского пола».

Вспоминая эти наставления, юнкер напряженно думал, какие же слова нужно сказать в первые минуты знакомства с понравившейся ему девушкой, чтобы вызвать у нее ответное чувство, но ничего путного в голову не приходило.

– Мой брат увлекается поэзией. Только самым близким читает стихи своего собственного сочинения, – вновь бросила брату «спасательный круг» Лиза.

– Неужели? – Глаза подруги загорелись. – Не прочтете ли вы нам свои стихи? – заинтересованно спросила она.

– Мои вирши личные уж очень, – смущенно пролепетал Аристарх. – Хотите, я продекламирую стихотворение моего любимого поэта, Михаила Юрьевича Лермонтова? – предложил он.

– Он, по-моему, тоже из военных, – неожиданно выпалила Лара, явно желая показать свою осведомленность, но, заметив на лице своего нового знакомого удивление, покраснела до корней волос.

– Вы правы. Юнкер Лермонтов учился в нашей Славной школе, – тоном знатока пояснил Аристарх, – здесь, в стенах училища и в кавалерии, уже став офицером, Михаил Юрьевич написал свои самые гениальные стихи о гусарах, о любви и еще много чего…

– …скажем так, не предназначенного для нежных женских ушек, – после небольшой паузы добавил он, чем окончательно заинтриговал девушек, которые не сговариваясь, в один голос воскликнули:

– Прочитайте нам про гусар!

Подойдя к Исаакиевскому собору, юнкер, картинно опершись о колоннаду, не замечая ничего вокруг, с чувством продекламировал:

Гусар! ты весел и беспечен,

Надев свой красный доломан;

Но знай – покой души не вечен,

И счастье на земле – обман.

Крутя лениво ус задорный,

Ты вспоминаешь шум пиров;

Но берегися думы черной,

Она черней твоих усов.

Пускай судьба тебя голубит,

И страсть безумная смешит;

Но и тебя никто не любит,

Никто тобой не дорожит.

Когда ты, ментиком блистая,

Торопишь серого коня,

Не мыслит дева молодая:

«Он здесь проехал для меня».

Когда ты вихрем на сраженье

Летишь, бесчувственный герой,

Ничье, ничье благословенье

Не улетает за тобой.

Гусар! ужель душа не слышит

В тебе желания любви?

Скажи мне, где твой ангел дышит?

Где очи милые твои?

Молчишь – и ум твой безнадежней,

Когда полнее твой бокал…

Увы – зачем от жизни прежней

Ты разом сердце оторвал!

Ты не всегда был тем, что ныне,

Ты жил, ты слишком много жил…

И лишь с последнею святыней

Ты пламень сердца схоронил[5].

Осененный гением великого поэта, а особенно восхищенными взглядами Лизы и Лары, Аристарх самозабвенно купался в лучах славы, когда неожиданно раздался высокий резкий голос:

– Юнкер, вы почему не приветствуете господина благородного офицера?

Баташов запоздало вытянулся в струнку и лихо повернулся на голос. Перед ним стоял не кто иной, как его давний недруг по училищу корнет Шварцман.

– Извините, господин корнет, я вас не заметил.

– Чтобы впредь замечали, я вас примерно накажу! Доложите своему командиру, что я сделал вам замечание! – и, не дожидаясь реакции юнкера, неторопливо скрылся за колоннами собора.

У Аристарха, ошарашенного полученной на виду у девушек явно несправедливой выволочкой, на глазах выступили слезы обиды. Но в следующее мгновение он, быстро придя в себя и стараясь выглядеть как можно более спокойным, сказал:

– Прошу прощения, mademoiselle, мне надо отлучиться на несколько минут.

– Я никуда тебя не отпущу! – заявила Лиза, поняв по лицу брата о его намерении. Одновременно она мертвой хваткой вцепилась в рукав мундира. – Ты забыл, что рара тебе перед поступлением в училище говорил?

Эти слова остановили оскорбленного юнкера. Он отчетливо вспомнил разговор с отцом о долге и чести русского офицера, который произошел между старшим и младшим Баташовыми перед выпуском из кадетки, и усилием воли сумел сдержать свой искренний порыв.

Прекрасно поняв, куда и зачем намеревался отлучиться Аристарх, Лара благожелательно окинула его своим лучезарным взглядом и тихим голосом заметила:

– Рара частенько говорил моему старшему брату Николя, погибшему два года назад на дуэли, что в вопросах чести нельзя опускаться до мелочей и при каждом косом взгляде хвататься за оружие. Но он так и не послушался его совета… – На глазах девушки выступили слезы.

– Об этом же мне постоянно напоминал и мой рара, – признался Аристарх, старясь успокоить Лару. Но девушка была безутешна и, извинившись, поспешно направилась к себе, в Смольный.

Проводив Лару в Смольный, Аристарх кликнул извозчика и вместе с сестрой направился домой, где его с нетерпением ждала маменька.

Расцеловав в обе щеки новоявленного юнкера, она первым делом спросила о Ларе, о свидании Аристарха с которой ей уже успела сообщить дочь.

– А кто ее родители? – поинтересовалась Варвара Петровна.

– Отец Лары – действительный статский советник Владислав Герасимович Лыков, предводитель дворянства Пензенской губернии, – словоохотливо доложила Лиза, – она очень рано потеряла свою мать: та умерла вскоре после ее рождения. Первые годы жизни Лара провела в Пензенской губернии, в родительском имении. У нее был старший брат, но он погиб. Первоначальное образование Лара получила дома, а затем была отдана учиться в Петербург, в Смольный институт благородных девиц, – вот и вся ее биография.

– Хотела бы я познакомиться с твоей избранницей поближе, – сказала мадам Баташова, взглянув на явно смутившегося сына, – мне интересно было бы с ней поговорить.

– Я постараюсь пригласить ее к нам после выпускного бала, – обрадовалась Лиза.

– Хорошо! Я с нетерпением буду ждать этой встречи…

– Я тоже, – возбужденно воскликнул Аристарх.

– Но тебе не придется ждать так долго, – загадочно промолвила Лиза, многозначительно взглянув на брата, – через неделю в Смольном состоится весенний бал, на который будут приглашены кавалеры – родственники курсисток. Так что я приглашаю тебя. С собою ты можешь пригласить кого-то из своих лучших друзей.

2

Сразу же после обеда юнкера, назначенные командиром эскадрона полковником Соколовским на бал, быстро облачились в отутюженные училищными лакеями мундиры, начищенные до зеркального блеска сапоги и в ожидании команды бесцельно слонялись по спальному помещению.

– Господа юнкера, «ваньки» поданы, – громко объявил дежурный офицер. – Желаю хорошенько повеселиться!

Надевая на ходу шинели, юнкера шумной толпой устремились к проходной, где их уже ждали заблаговременно созванные услужливым швейцаром лихачи. Где по трое, а где и по четверо запрыгнув в коляски, они, пообещав извозчикам по полтиннику сверх тарифа за скорость, громко выражая свои восторженные чувства, устремились к сказочному женскому царству под названием Смольный институт.

Коляска, в которую успел вскочить Аристарх, обгоняя остальные, уже начала настигать впереди идущий довольно богатый генеральский экипаж с гербами на дверцах.

– Эй, милейший, – тронул за плечо извозчика Аристарх, – не гони так быстро!

– А что, господа юнкера, небось разбиться боитесь? – обернулся словоохотливый «ванька».

– Ничего мы не боимся! – ответил юнкер Казакевич. – Просто существует субординация, согласно которой мы не имеем права обгонять экипаж старшего по званию, – объяснил он. Возница пожал плечами и услужливо придержал свою излишне резвую кобылу.

У входа в здание Смольного института благородных девиц всех прибывающих на бал встречал седовласый швейцар в парадной белоснежной ливрее. Он проверил у юнкеров пригласительные билеты и, окинув их пристальным взглядом, строго сказал:

– Подождите в сторонке, господа юнкера. Сначала пройдут господа офицеры, и только затем я пропущу вас!

Строгий швейцар, как и обещал, пропустил николаевцев в последнюю очередь, к самому открытию бала. Аристарх с товарищами, сдав шинели в гардеробную, только-только привели себя в порядок, когда в коридоре, ведущем в зал, показалась процессия, во главе которой шла директриса. За ней шествовали почетные гости – опекуны и попечители при лентах, орденах и звездах.

– Nous avons l’honneur de vous saluer![6] – дружно приседая классами, восклицали хором институтки, стоящие по обе стороны широкого коридора.

За начальством шли кавалеры: молодые офицеры и ученики лучших военных и гражданских учебных заведений столицы, прибывшие в Смольный по «наряду», в среду которых затесались и припоздавшие юнкера.

Под звуки марша институтки в белоснежных нарядах вошли в просторный, богато убранный зал и предводительствуемые танцмейстером, высоким, стройным и грациозным стариком с тщательно расчесанными бакенбардами, прошлись полонезом.

Директриса шла впереди, сияя радостной улыбкой, в обществе инспектора – маленького, толстенького человечка с лентой и звездой.

Мадам начальница вместе со своим кавалером заняли подобающие их рангу места среди попечителей и гостей.

Проходя мимо начальства, институтки останавливались парами, отвешивали низкий, почтительный поклон и лишь потом занимали предназначенные им места, расположенные по периметру зала.

Вскоре полонез сменился нежными, замирающими звуками ласкающего вальса. Кавалеры торопливо натягивали перчатки и спешили пригласить «дам» – из числа старших институток. Минута-другая – и десятки пар грациозно закружили в вальсе.

Вскоре все – институтки в белоснежных платьях, высокопоставленные чиновники с орденскими лентами, офицеры, пажи и юнкера – перемешались в одну огромную вальсирующую, праздную массу, которая уверенно и неотвратимо охватывала собой все вокруг.

Аристарх, ослепленный ярким светом многочисленных люстр, растерянно озирался по сторонам, горя желанием поскорее увидеть Лизу и, конечно же, ее удивительную и неповторимую подругу – Лару. Пристроившись подальше от вальсирующих, у колонны, он, стремясь унять волнение, в такт очередного исполняемого оркестром вальса, напевал про себя:

Этот юнкерский бал…

Он звенел и сверкал,

Он искрился, как брызги шампанского,

Этот танец полет,

Нас с собою зовет,

В бесконечную юность зовет, —

отбивая при этом такт носком сапога.

– Вот он где спрятался от нас! – донесся до Аристарха радостный голос сестры, стремительно выплывающей из-за колонны под руку со своей неразлучной подругой.

Аристарх, вытянувшись в струнку, сделал почтительный кивок головой и лихо щелкнул каблуками.

Девушки в ответ грациозно присели в глубоком реверансе.

После этого церемонного раскланивания юнкер поочередно коснулся губами нежных ручек сестры и ее раскрасневшейся подруги.

В это время зазвучали волнующие звуки вальса Штрауса «Сказки венского леса». К Лизе тут же подскочили юнкер Михайловского артиллерийского училища и паж, чтобы пригласить ее на танец. Артиллерист лишь на мгновение опередил пажа и, получив согласие Лизы на танец, закружил с ней в вальсе. Видя, что растерявшийся было паж перевел свой взгляд на Лару, Аристарх, переборов смущение, поспешно выпалил:

– Разрешите пригласить вас на тур вальса!

Лара вместо ответа, потупив взор, доверчиво вскинула ему на плечо руку и, обдав нежным ароматом духов, закружила с ним в танце, невесомая и пластичная, словно сказочная фея, неожиданно залетевшая на огонек.

– Merci, monsieur, – еле слышно пролепетала Лара, как только замолчал оркестр.

Аристарх, взяв девушку под руку, хотел отвести ее к креслам, где, часто обмахиваясь веером, стояла, озираясь по сторонам, Лиза, но Лара, смущаясь и краснея, неожиданно заявила:

– Классные дамы запрещают нам на балу ходить под руку с кавалерами и тем паче беседовать!

Она сделала едва заметное движение, чтобы высвободить свою руку, но не тут-то было. Аристарх лишь крепче сжал локоть.

– Вы делаете мне больно, – чуть слышно промолвила девушка.

– Я только провожу вас до Лизоньки, – уверенно сказал он. Лара молча кивнула головкой, и они, медленно пробираясь сквозь толпу возбужденных близостью юношей и девушек, направились к сестре. Неожиданно на их пути оказался Алексей Свиньин. Увидев, что Аристарх направляется куда-то с девушкой, он хотел пройти мимо, но юнкер жестом остановил его:

– Познакомьтесь, Лара, это мой друг Алексис Свиньин.

– Лара, – еще больше смущаясь, промолвила девушка и протянула для поцелуя руку.

Алексей прикоснулся к ее ручке губами и, улыбнувшись, сделал девушке комплимент:

– Вы прекрасно танцуете! Я с восхищением наблюдал за тем, как вы с Аристархом вальсируете. Да и не только я…

– Что вы! Что вы! – запротестовала девушка. – Это кавалер мой так прекрасно ведет! – При слове «мой» Лара неожиданно вспыхнула как маков цвет и, чтобы скрыть свое смущение, спряталась за спину вовремя подошедшей подруги.

– Лизонька, познакомься с моим лучшим другом, Алексеем Свиньиным! Прошу любить и жаловать!

– Это моя сестра Лиза, – добавил он, видя, как загорелись глаза Алексея.

– Очень приятно, – радостно произнес Свиньин, еще вначале бала приметивший тонкую и стройную черноглазую брюнетку, которая в паре с михайловцем несколько раз вихрем пронеслась мимо него.

– Какое счастье, наверное, иметь такую красавицу сестру? – неожиданно спросил он, обращаясь к Аристарху, не спуская взгляда с девушки.

Тут настала очередь вспыхнуть Лизе. Но ей тут же пришла на помощь Лара:

– Господа, вы не забыли о том, что мы на балу? За разговорами такой прекрасной музыки не слышите…

И в самом деле, за представлениями и комплиментами молодые люди и не слышали, что оркестр наигрывает знакомую, волнующую сердца молодежи мелодию. Ловкий, необычайно оживленный старичок-танцмейстер составлял пары для большой и малой кадрили. Пока они наблюдали за предкадрильной суетой, царящей в зале, к Лизоньке неожиданно подскочил юнкер, которому явно понравилось кружить в танце с черноглазой красавицей, на которую все обращали внимание.

– Mademoiselle, – произнес он шепелявя, – puis-je vous inviter à la quadrille?[7]

Лиза, не зная, что ответить, вопросительно взглянула на брата, но Аристарх был так занят Ларой, что больше ни на кого не обращал внимания.

– Merci, monsieur, – покраснев, сказала она, – je promis quadrille à un autre gentleman![8]

Заметив, что настойчивый михайловец не собирается ретироваться, Аристарх, окинув его внимательным взглядом, примирительно промолвил:

– В самом деле, господин юнкер, моя сестра обещала танец Алексею Свиньину, – подтвердил слова Лизоньки Аристарх.

– Везет же вам, юнкер, – добродушно сказал артиллерист, недовольным взором окинув Алексея, и, щелкнув на прощание каблуками, направился к стайке институток, толпящихся у буфета.

– Mademoiselle, – срывающимся от волнения голосом промолвил Алексей, обращаясь к Лизоньке, – я приглашаю вас на кадриль и на все последующие туры.

– Bon, monsieur! – радостно пролепетала девушка и уверенно направилась к суетящемуся в центре зала танцмейстеру. Алексей, Лора и Аристарх немедленно последовали за ней.

За кадрилью последовал вальс, затем мазурка, полька и снова вальс, которые перемежались котильонами. Несмотря на духоту и усталость, ни Алексей, ни Аристарх не пропустили ни одного танцевального тура, чем доставили своим партнершам истинное и незабываемое удовольствие.

ГЛАВА IV Лондон. Июль 1914 г

1

Однажды, туманным лондонским утром на Виктория-стрит, 64, в просторной комнате, меблированной тремя двухтумбовыми столами, тремя креслами и шестью стульями, стоящими у глухой стены, а также массивным сейфом, с трудом уместившимся между высоких и широких окон с плотными серыми шторами, выходящими во двор, собрались три джентльмена. У самого внушительного по размерам стола, стоящего у глухой стены, сидел человек, уже немолодой, с седыми волосами, загорелое и обветренное, безукоризненно выбритое лицо которого выдавало человека, часто бывающего на открытом морском воздухе. Он, вставив в глаз монокль, внимательно рассматривал большой, исчерченный прямыми и округлыми линиями лист. Судя по всему, это был начальник.

Сбоку от него, за столом поменьше, сидел мужчина совсем другого вида. Высокий, худой и смуглый, с орлиными чертами лица, выступающим властным носом и массивным подбородком, глаза его были такими же серыми и холодными, как Северное море. Он представлял собой тот тип бравого вояки, который характерен для офицеров колониальной британской армии.

У себя за столом он молча и сосредоточенно перебирал листы, испещренные мелким почерком.

Третий обитатель комнаты сидел за столом у самого входа и явно не подходил под описание никого из здесь присутствующих. Этот бравого вида джентльмен с приятными чертами шоколадного от загара, полученного явно на Востоке, лица, ежиком седых волос на голове и седыми же усами, по-кавалерийски загнутыми вверх, отличался прежде всего необычайно острым взглядом своих пронзительных и настороженных глаз. Рассматривая лежащие на столе фотографии, он, словно гриф, надолго впивался взглядом в каждую из них, потом резко вскидывал голову и, пробормотав что-то невнятное типа «черт побери», проделывал это же и с другими.

После серии снимков, на которых были изображены генералы и офицеры русского Генерального штаба, а также лица из ближайшего окружения императора Николая II, в его руках оказался портрет мрачного вида старца с продолговатым лицом, крупным носом и большой округлой бородой.

– Ну и страшное же лицо у этого бородатого господина, – нарушил стоящую в комнате деловую тишину человек, рассматривающий снимки.

– О-о, – сразу поняв, о ком идет речь, подал голос господин, изучающий чертеж, – не удивляйтесь, капитан Джилрой, вы еще не все его фотографии видели.

– Уильям, покажите нашему коллеге самые последние, – обратился он к третьему обитателю этой загадочной комнаты.

– Дорогой мой Вернон, вы же видите, что я занят. Сами же просили меня перлюстрировать эти письма до конца рабочего дня, – проворчал подчиненный, но приказ выполнил. Нехотя отложив в сторону конверты, он резко встал из-за стола и, подойдя к капитану, протянул ему пачку еще совсем свежих снимков.

– Вот, только вчера доставили. Прямо из Петербурга, сэр, – сквозь зубы процедил он и, тут же возвратившись на свое место, вновь углубился в изучение своих бумаг.

– Не может быть! – удивленно воскликнул Джилрой, рассматривая несколько групповых портретов, где бородач позировал с самой императрицей и ее дочерьми, и отдельно с самим Николаем II. – Как это волосатое чудовище оказалось в кругу императорской семьи?

– Здесь нет ничего удивительного, – многозначительно промолвил начальник, – это же Григорий Распутин.

– Да, я что-то читал о нем в вечерних газетах, – стараясь не обнаружить своей неосведомленности, сказал капитан, медленно раскуривая сигару и стараясь вспомнить, что же он и в самом деле мог слышать об этом русском.

Ну конечно же, это о нем говорила русская дама, путешествовавшая в одном с ним железнодорожном вагоне до Лондона. Он вдруг отчетливо вспомнил оброненную женщиной фразу по-русски, которую та произнесла, увидев небритого, заросшего черной щетиной носильщика, который не торопясь величественно прошествовал в вагон за ее чемоданами:

– Ну и образина, точно Гришка Распутин! – и, взглянув на попутчика, она зачем-то добавила уже по-английски: – Woe to these porters, it is important to go, like lords, not in Russia. True lately we, as in Europe, commoners come into force, some even familiar terms with the king as Grishka Rasputin[9].

Как это обычно бывает, ему хорошо запомнились именно последние слова русской путешественницы.

– Этот бородач, по-моему, лучший друг российского императора, – растягивая слова, продолжал Джилрой, затянувшись сигарой, – и я должен с ним обязательно подружиться!

– Я правильно понял? – сделав еще одну довольно продолжительную затяжку, спросил он.

– Вы настоящий разведчик, – удовлетворенно произнес Вернон, – и сразу хватаете быка за рога. Именно таких, как вы, людей нам сегодня и не хватает. Видели бы вы, с каким материалом нам приходится работать. Не разведчики, а сплошные дилетанты. Недавно даже один лорд решил проверить на себе, что значит быть «рыцарем плаща и кинжала». Путешествуя на своей яхте по Балтике, он, на свой страх и риск приблизившись к германскому порту, забитому военными кораблями, сразу же нарвался на морской патруль и был водворен в крепость. В ту самую крепость, которую решил обследовать…

– Не пойте мне новеллы, лучше скажите прямо, зачем вызвали меня?

– Работая на Востоке, вы хорошо изучили не только варварский русский язык, но и знаете русские нравы и обычаи, – внимательно присматриваясь к капитану, промолвил Вернон.

– Но, насколько я знаю, мы уже довольно продолжительное время, с тех пор как были разграничены имперские границы на Востоке, не конфликтуем с Россией. Мало того, я, неоднократно бывая у туркестанского генерал-губернатора Самсонова, встречал там самый дружественный прием…

– Вы меня удивляете, сэр, – растягивая слова, сухо произнес Уильям и, вытащив из стола толстую сигару, начал медленно ее раскуривать.

– Англия никогда не дружила с Россией, – раскурив сигару, цедя слова сквозь зубы, промолвил он, – правда мы иногда позволяли думать русским, что с ними дружны. Может быть, вы и хороший разведчик, но, как я вижу, в большой политике мало чего смыслите.

– Просветите же меня, сэр, – насмешливо глядя на него, сказал Джилрой.

– Не смейтесь, сэр, – все так же медленно и сухо произнес Уильям, – в том деле, которое Первый лорд Адмиралтейства по нашей рекомендации намерен вам поручить, необходимо не только добывать нужную Британии информацию, но и разбираться в политических течениях, во множестве существующих в России, с тем чтобы направлять их в нужное русло, способствующее дальнейшему процветанию британской короны.

– Скажет мне здесь кто-нибудь, в чем дело, черт побери, – внезапно взорвался капитан, поняв, что из-за напущенного Уильямом тумана он так и не может сообразить даже о приблизительных очертаниях поручаемого ему дела.

– Уильям, вы снова за свое, – пожурил подчиненного Вернон, – я прошу вас больше не испытывать на людях ваши дипломатические способности.

– Да, сэр, – виновато откликнулся тот и вновь углубился в изучение писем подозрительных личностей.

– Вы, наверное, уже читали о том, что произошло в Сараеве…

– Да, сэр.

– И, наверное, понимаете, что Европа стоит на грани войны. Великобритания, испытывая дружеские чувства к Франции и России, в то же время не горит желанием ввязываться в драку на чьей-то стороне. Мой дом – моя крепость, этот постулат был и остается для нас главным. В то же время вы должны понимать, что если Германия и Австро-Венгрия не направят оружие против Франции, а Россия, являясь ее союзником, обязательно вступит в войну на ее стороне, то тевтоны направят свой довольно окрепший за последние годы флот на нас…

– Значит, необходимо политическими и другими путями заставить Францию, а затем и Россию воевать с Германией и Австро-Венгрией, – понятливо отозвался Джилрой и победоносно взглянул на Уильяма…

– Ну, в общем, верно, – кивнул головой Вернон. – Первый лорд Адмиралтейства попросил нас подыскать знающего и опытного разведчика для выполнения важного государственного задания. Он хочет направить вас в Россию, на помощь к нашему военному агенту в Петербурге, майору Альфреду Ноксу. Майор прекрасно разбирается в политике и дворцовых интригах, а вы, капитан, имеете огромный опыт разведчика, прекрасно знающего русские нравы и обычаи. Я думаю, что из вас выйдет прекрасный тандем!

– Но в чем все-таки государственная важность моего задания? – решил расставить все точки над «i» Джилрой.

– Я, право, не знаю, – откровенно признался Вернон, – но Первый лорд Адмиралтейства намекнул мне, что за успешное выполнение этого задания он не пожалеет ничего, чтобы возвести героя в рыцари Королевского Викторианского ордена, который, как вы знаете, вручается только людям, оказавшим монархам личные услуги…

– Лорд хотел побеседовать с вами, как только вы будете готовы выехать в Россию, – после небольшой паузы добавил Вернон, – так что без спешки изучайте фотографии ваших будущих знакомых и тех, за кем вам надо будет присмотреть. А еще вам рекомендовано посетить Уайтхолл-Корт, там сейчас располагается контрразведка. Наш коллега майор Мэнсфилд Камминг горит желанием проинструктировать вас…

Все, как прежде, молча занялись каждый своим делом. Прошло не меньше получаса, прежде чем деловая тишина была прервана вновь.

– Кстати, капитан, из вашего личного дела явствует, что вы, кроме всего прочего, еще и специалист по крепостям, – промолвил Вернон.

– Да, сэр. Я в свое время не только участвовал в их создании на северных границах Индии, но и в уничтожении, – охотно откликнулся Джилрой, которому явно надоело изучать портреты, на запоминание которых ему достаточно было нескольких секунд. Да и характеристики каждого он уже знал почти наизусть.

– Так вот, как специалист по крепостям, вы не могли бы оценить значение этого документа? Я хочу, чтобы вы взглянули на этот с трудом добытый нами план австрийской крепости, который вы, находясь в России, можете представить русской разведке как свою верительную грамоту.

– Буду рад вам помочь, сэр.

Вернон, шурша большим, с развернутую газету, листом, подошел к столу капитана и осторожно разложил перед капитаном драгоценный чертеж.

– Крепость «Перемышль» построена в 1878–1879 годах, реконструкция крепости закончена 25 июня 1914 года, – прочитал Джилрой заглавие вслух и сразу же углубился в изучение плана крепости и ее описания, делая на клочке бумаги, лежавшем на столе, свои заметки.

Почти через час, усталый, но довольный, он оторвал голову от схемы и удовлетворенно произнес:

– Все! – И, видя, что не только Вернон, но и Уильям с нетерпением ждут его оценки, добавил: – К сожалению, джентльмены, хочу вас огорчить. Это хоть и настоящий документ, но давно устарел и не представляет сегодня никакой ценности.

– Не может быть! – воскликнул Вернон.

– Да мы же за этот чертеж заплатили почти тысячу фунтов, – недоверчиво глядя на Джилроя, произнес Уильям.

– Подходите поближе, джентльмены, я вам докажу, – уверенно произнес капитан.

Разведчики окружили стол и начали внимательно вглядываться в переплетение линий и окружностей, явно не находя подделки.

– Прежде всего меня насторожила дата окончания реконструкции этого объекта, – начал Джилрой, указывая на лист, где черным по белому было написано «25 июня 1914 года». – Неужели ваш агент смог всего лишь за неделю выкрасть этот сверхсекретный документ и доставить его вам? Это маловероятно. Смотрите дальше. Крепость, как сказано выше, только что реконструирована. Это и понятно, ведь с окончания ее строительства прошло 35 лет. За это время многое изменилось, и прежде всего стала мощнее артиллерия, а это значит, должны измениться и сами укрепления. Правильно? – взглянул капитан на Вернона.

– Правильно, правильно! – нетерпеливо выпалил тот.

– Сегодня снаряды способны пробивать 6-метровый слой земли, а также бетонные стены метровой толщины. А здесь, в описании, я нашел данные крепостных стен и перекрытий, которые были заложены еще во время строительства, более тридцати лет назад. Реально я бы на месте австрийцев увеличил толщину стен, усилил бы их бетонными заборами не менее метра толщиной, увеличил бы толщину сводов фортов до 3,5 метра и укрепил бы их дополнительными стальными плитами. Ничего этого здесь нет. Перед вами всего-навсего план и пояснительная записка тридцатилетней давности…

Джилрой победоносно взглянул на вытянутые лица коллег и, не щадя их самолюбия, добавил:

– Кроме того, современная крепость или форт оборудуются уже более мощными орудиями, чем указаны здесь, – 150-мм гаубицами, 53-мм скорострельными орудиями и 210-мм мортирами. В полной мере используются и достижения современной цивилизации – электроснабжение, лифты, вентиляторы и рефлекторы. Ничего этого в вашем документе нет и в помине… Хорош бы я был, джентльмены, если бы представил эту вашу бесценную добычу русским, – после небольшой паузы озабоченно сказал Джилрой.

– Да-а! – задумчиво промолвил Вернон. – Теперь мошенника, всучившего нам этот старый хлам, и днем с огнем не сыщешь.

– Впредь будем осмотрительнее, – философски заметил Уильям.

– Суть не в словах, а в делах, – заметил Вернон, – наши люди словно помешались на германских и австрийских военных разработках, тащат их нам, словно все эти секреты продаются оптом и в розницу на рождественских распродажах. Вот и попробуй тут разберись, – указал он на стопки разнокалиберных по размеру бумаг, с трудом уместившиеся на столе…

Указав на карту, лежащую сверху, Вернон задумчиво сказал:

– Теперь и не знаю, что сказать об этом документе, который мы недавно получили от нашего давнего и довольно результативного агента «М» из Бельгии. Насколько я разбираюсь в морском деле, здесь хоть и малоопытной рукой, но указаны все существенные характеристики Боркума, маленького островка у побережья Фризии, который представляет важную часть стратегической позиции Германии в Северном море. Именно быстрый захват этого острова в случае возникновения конфликта с Германией составлял существенную часть его плана по противодействию немецкой морской угрозе. Схема, начерченная «М», показывает расположение каждой батареи с числом и калибром всех орудий, размещение складов боеприпасов, всех бомбоубежищ, наблюдательных постов и подготовленных в песчаных дюнах позиций для подвижных скорострельных 105-мм пушек, железную дорогу и мощеные дороги, предназначенные для перевозок войск и грузов. Здесь даже подробно обозначены и охарактеризованы радиотелеграфные станции – основная и вспомогательная, секретные телефонные кабели, протянутые от командного пункта гарнизона на континент – и отдельно подводные кабеля, пересекающие Боркум. Одним словом, вся оборонная система острова в полном объеме. К карте прилагается и подробный рапорт о мероприятиях, подготовленных немецкими военными для быстрого усиления гарнизона острова путем переброски из Эмдена войск и военных грузов…

– Что вы на это скажете, сэр? – победоносно взглянул он на Джилроя.

– Я, конечно, не специалист по морским крепостям, но, если позволите, взгляну.

– Прошу вас, сэр.

Капитан подошел к столу начальника и, подробно изучив карту и все нанесенные на ней записи, неожиданно спросил:

– Сколько вы заплатили за нее?

– Нисколько, – сухо сказал Уильям, – это работа нашего платного агента.

– Вот за этот документ я бы, без сомнения, выложил не одну тысячу фунтов, если бы, конечно, эти деньги у меня были.

– Вы правы. У меня есть несколько донесений по этому острову, и они во многом совпадают с информацией «М». Но это, к сожалению, чуть ли не единственный добытый агентурным путем документ, который не стыдно положить на стол Первому лорду Адмиралтейства, – удовлетворенно сказал Вернон и тут же с сожалением добавил: – Я уже неоднократно докладывал сэру Черчиллю о том, что в нынешний сложный период, когда наш маленький остров просто напичкан германскими шпионами и всякого рода авантюристами, мне просто не хватает людей, особенно специалистов. Нам хотя бы с десяток офицеров, разбирающихся не только в кораблях и морских орудиях, но и в фортификационных сооружениях, артиллерийских орудиях…

Об особенностях работы своей службы подробнейшим образом рассказал капитану Джилрою Мэнсфилд Камминг, руководитель британской контрразведывательной службы, который, так же как и Первый лорд Адмиралтейства, снисходительно относился к Вернону и его службе, ставя во главе угла контрразведку.

На вполне резонный вопрос капитана:

– Что делать, если мной заинтересуется российская контрразведка, могу ли я рассчитывать на помощь британского посла?

Уильям откровенно ответил:

– Ни в коем случае. В противном случае мы будем вынуждены от вас отказаться.

– Что же вы мне посоветуете?

– Ну, прежде всего не попадать в поле зрения генерал-квартирмейстерской службы Генерального штаба русских. И еще один совет: старайтесь обделывать все дела не лично, а желательно чужими руками.

Ознакомив капитана с основами контрразведки, Мэнсфилд отметил, что настоящий разведчик должен различать шесть «типов» иностранных агентов: путешествующий, или разъездной агент, работающий под прикрытием коммивояжера, путешественника-яхтсмена или журналиста; стационарный агент, собиравший новости и служивший «почтовым ящиком», в их число входили официанты, фотографы, учителя иностранных языков, парикмахеры и владельцы пабов; агенты-казначеи, финансировавшие агентов; инспекторы или главные резиденты; агенты, занимавшиеся коммерческими вопросами; а также британские предатели.

– О, это особая категория людей, – откровенно признался Мэнсфилд, – которая, прикрываясь патриотизмом, как щитом, зарабатывает свои серебреники, продавая британские секреты. Их труднее всего распознать, вследствие чего они и наносят наибольший вред нашей стране.

– Я несколько раз был в России, – неожиданно признался Мэнсфилд, – и знаете, что меня больше всего там удивляло? Добродушие русских. Они никогда не помнят зла. Поэтому посоветую вам поближе познакомиться со столичными англофилами и почаще бывать на светских приемах. Там любят поболтать. Иногда там можно услышать такое, что не купишь ни за какие деньги. При этом хочу предупредить, особенно остерегайтесь начальника контрразведывательного отделения штаба Петербургского военного округа полковника Ерандакова и еще полковника Баташова, который возглавляет контрразведку штаба Варшавского военного округа и частенько наведывается в столицу. По имеющимся у меня сведениям, это опасные враги не только для разведок Германии и Австро-Венгрии, но и для нашего ведомства. Сегодня русские шпионы, наводнившие Берн и Лозанну, держат под колпаком не только врагов России, но и резидентуру союзников. Агенты Баташова всюду, один из них сумел проникнуть даже в австро-венгерский Генеральный штаб. Вы, наверное, слышали о самоубийстве полковника Редля…

– Да! Я что-то читал об этом в венских газетах…

– Так вот, наш венский военный агент предполагает, что полковник Редль, возглавлявший австрийскую контрразведку, был не кем иным, как русским шпионом. Но в этом деле столько неясного, что сказать что-то определенное довольно трудно. Может быть, вы, находясь в России, сможете прояснить это дело? – с надеждой в голосе произнес Мэнсфилд.

Представив капитану для ознакомления с десяток досье на немецких шпионов, а также на русских разведчиков и контрразведчиков, Мэнсфилд, пожелав удачи, быстро распрощался с ним.

«Окрыленный» советами и рекомендациями британских шефов разведки и контрразведки, Джилрой через две недели доложил Вернону о готовности к выполнению задания государственной важности.

2

Первый лорд Адмиралтейства Великобритании Уинстон Черчилль был явно не в духе. Это было видно по тому, как он, нервно обрезав края толстой гаванской сигары, несколько раз пытался безуспешно ее зажечь, пока ему на помощь не поспешил только что пришедший с докладом майор Вернон Кэлл.

– Спасибо, сэр! – поблагодарил он и, глубоко затянувшись, подошел к высокому и широкому окну, выходящему на Уайтхолл, по которому туда-сюда сновали медлительные кареты и стремительные кэбы, прохаживались укрытые зонтиками вальяжные джентльмены и очаровательные леди.

Сделав несколько довольно продолжительных затяжек, лорд повернулся к стоящему у его стола офицеру и, не вынимая изо рта сигары, раздраженно промолвил:

– Чем вы сегодня можете меня порадовать, сэр?

– Есть хорошие новости, сэр.

– Неужели Германия объявила войну России? – спросил лорд, запечатлев на губах свою загадочную, словно у «Моны Лизы», улыбку.

– О нет, сэр. Но я думаю, объявления войны надо ждать со дня на день!

– А точнее вы не можете сказать? – помрачнел лорд и, вновь повернувшись к окну, глубоко затянулся.

– Государство тратит на ваше бюро большие деньги, а результатов нет. Вы даже не знаете, когда и откуда начнется война! Хотите, я бесплатно раскрою вам главный секрет кайзера Вильгельма?

– ???

– Вы знаете, за какое время Германия может провести полную мобилизацию?

– По имеющейся у меня информации – за две-три недели…

– Ваши сведения неверны. Я вам скажу точно – за семнадцать дней. А Россия?

– Но мы же против России не работаем, сэр, – пытался оправдать свое незнание майор.

– И здесь я вас выручу. России необходимо для полной мобилизации 40 дней. А что это значит? А это значит: а) исходя из того, что в Германии уже неделю полным ходом идет мобилизация, то объявления войны надо ждать где-то в конце июля или в начале августа; б) война начнется с Франции. Здесь вступает в дело простая арифметика: 40–17 = 23. А это значит, что тевтоны планируют за двадцать три дня разделаться с французами, чтобы потом все свои силы бросить на Россию. Вам понятно, сэр?

– Гениально, сэр, – промолвил Вернон и восхищенно добавил: – Вы прирожденный разведчик!

– В свое время, будучи в Индии, я занимался и этим, – многозначительно сказал лорд и снова повернулся к окну.

В кабинете наступила тишина, нарушаемая лишь тиканьем напольных часов.

– Вы сказали, что у вас есть для меня хорошая новость? – спросил хозяин кабинета.

– Да, сэр. Я принес вам очень важный для королевского военно-морского флота документ, – явно волнуясь, сказал майор и, торопливо развернув карту, положил ее на стол Первого лорда Адмиралтейства.

Черчилль, отложив в сторону сигару, достал из стола лупу в золоченом ободке с костяной ручкой и начал внимательно изучать документ.

– А это не подделка? – подозрительно глянув на Вернона, спросил он.

– Нет, сэр.

– Вы в этом уверены?

– Да, сэр! Большая часть информации о фортификационных сооружениях на острове Боркум проверена по другим источникам. Кроме того, свои положительные заключения дали морские специалисты и военные.

– Оставьте карту у меня, я еще раз проверю указанные там сведения по своим каналам. Этот документ может понадобиться нам при подготовке стратегического плана действий королевского флота на Северном море.

– У вас есть еще какие-то сведения о планах германского военно-морского флота и его оснащении? – спросил лорд.

– Наша информация почти полностью зависит от сообщений, которые Тирпиц разрешает публиковать в немецкой печати. Кроме этого, мы получаем доклады от «М» из Брюсселя и еще от двух агентов, очень подозрительных, работающих в том же городе. Эти два типа уже не раз предлагали нам якобы очень важные военные тайны, касающиеся строительства новых кораблей и их вооружения, но то, что я получал от них, показалось мне весьма подозрительным и не имеющим большого значения…

– Но как мы можем что-то реальное предпринять накануне войны, если над всеми замыслами Тирпица будет по-прежнему висеть густой лондонский туман незнания, – задумчиво сказал лорд, – не слишком ли это опасно? Если немцы действительно захотят нанести по нам неожиданный удар с моря, они могут это сделать так, чтобы мы заранее ничего не заподозрили. Мне кажется, в настоящее время мы двигаемся на ощупь и можем запросто попасть в западню, которую, возможно, готовят нам тевтоны.

– Это точно, сэр, – с сожалением произнес майор, – но у нас слишком ограниченное количество агентов в Германии…

– Но почему же мы до сих пор не можем организовать более широкую разведывательную сеть в Германии? – возмущенно промолвил лорд, пыхтя дымом, словно набирающий скорость пароход.

– Есть некоторые препятствия, сэр, – ответил офицер. – Во-первых, «Форин офис» против, и я вполне понимаю его опасения, что, если мы предпримем определенные действия, это может хоть в какой-то степени подтвердить немецкие обвинения в том, что мы поощряем шпионаж в этой стране. Уже несколько раз немцев захватывала шпиономания, и некоторые абсолютно невиновные английские туристы были арестованы как подозрительные лица. Во-вторых, предоставленные в наше распоряжение фонды слишком скудные, чтобы мы могли создать действительно эффективную разведывательную службу. В-третьих – и это самая большая трудность, – допустим, что у нас будет официальное разрешение на эту деятельность и увеличенное финансирование, нам все равно было бы чертовски трудно найти хороших агентов. Не может быть и речи о кадровых морских офицерах: они попадут «под колпак», как только пересекут немецкую границу. Нам, таким образом, следовало бы использовать гражданских лиц, которые должны были бы обладать не только хорошей репутацией, но и исключительными знаниями морского дела, особенно его технической стороны. Если найти такого человека, его следовало бы хорошо подготовить, дать ему инструкции, чтобы он знал, на что нужно обращать внимание, как оценивать значение увиденного, но все это потребовало бы много времени и средств. И несмотря на все это, в преддверии войны я считаю, что это дело из тех, что не терпит отлагательства. Вам, сэр, необходимо поставить этот вопрос в парламенте.

– Я тоже считаю, что, несмотря ни на что, деятельность вашей службы необходимо расширять, охватывая в первую очередь территории Германии, но не надо забывать и о России. – Уловив недоуменный взгляд Вернона Кэлла при слове «Россия», лорд повторил: – Да, вы не ослышались, и России, потому что с судьбой этих двух стран в этом столетии будут связаны судьбы всего человечества, – сказав эти пророческие слова, лорд задумался. Взял сигару и, глубоко затянувшись, продолжил: – Я прекрасно понимаю стоящие перед вами трудности. Что касается официального разрешения, я готов взять на себя ответственность за то, что вам его дадут. Конечно, мне придется проконсультировался с некоторыми из моих коллег, но я не думаю, что там не будет споров, когда я объясню им серьезность ситуации. Но вы должны быть готовы к тому, что, если кто-то из наших агентов в Германии будет, к несчастью, арестован, от них ваша служба откажется.

– Вы можете быть уверены, сэр, в том, что правительство его величества не будет вовлечено в этот процесс ни при каких обстоятельствах, – подтвердил сухим тоном майор.

– Я рад это от вас слышать, сэр, – удовлетворенно произнес лорд, – и думаю, что следующий ваш доклад будет более оптимистичным, – давая тем самым понять, что разговор окончен.

– Сэр, вы просили представить вам помощника военного атташе в России…

– Да! Пригласите его.

Вернон Кэлл, выйдя в приемную, указал капитану рукой на дверь и, глубоко вздохнув, участливо напутствовал:

– С богом!

3

– Капитан Уинстон Джилрой, сэр, – представился разведчик, твердым, устойчивым, привыкшим к горным походам шагом промаршировав к столу Первого лорда Адмиралтейства Уинстону Черчиллю.

Хозяин кабинета, услышав имя Уинстон, насторожился.

– Я рад приветствовать вас, сэр, на родине, – сказал он и, достав из стола коробку, великодушно предложил: – Сигару, сэр?

– Спасибо, сэр!

– Спасибо, да или спасибо, нет? – спросил лорд, внимательно приглядываясь к офицеру.

– Я с удовольствием попробую вашу «гавану», – с одного взгляда определил капитан сорт сигар.

Джилрой не торопясь обрезал сигару, прикурил ее от своей серебряной, отделанной лазуритом зажигалки. Затянулся и неожиданно закашлялся.

– Простите, сэр, – извинился он, преодолев приступ кашля, – я так давно не курил настоящих сигар, что мне показалось, что по горлу провели наждаком.

Лорд понятливо улыбнулся и пригласил гостя присесть на стоящее у стола кресло.

– Вы когда последний раз были в Малаканде? – неожиданно спросил он.

– Лет двадцать назад, – удивленно глядя на лорда, сказал капитан.

– Вы случайно не были среди защитников читральской крепости?

– Был! А в чем дело? – искренне удивился Джилрой и внимательно взглянул в лицо лорда, будто хотел что-то вспомнить.

– Не морщите лоб. Меня во время осады крепости повстанцами там не было. Я, будучи военным корреспондентом, был командирован в Малаканд и прибыл с войсками в Читрал, когда вы оттуда уже куда-то бесследно исчезли. Мне много порассказал о вашем мужестве и смекалке комендант крепости. Я даже отправил в «Пионер» и «Дейли телеграф» очерки о вашей беспримерной храбрости. Жаль, что фотографии вашей не нашел…

– И слава Всевышнему, – неожиданно перебил лорда капитан.

– ??? – удивленно взглянул на Джилроя Первый лорд Адмиралтейства.

– Не раз видел я эту газетенку под названием «Пионер» в руках горских грамотеев, и если бы в ней был напечатан мой портрет, то я не разговаривал бы сегодня с вами, сэр.

– Но почему?

– Я выполнял важное правительственное задание, – просто и ясно объяснил капитан.

– А, теперь я все понимаю. Вы были одним из действующих лиц знаменитой «Большой игры» на Востоке. Я предварительно просмотрел ваше личное дело, но не нашел там об этом ни строчки. Скажу больше, меня искренне удивило то, что Имперский орден Индийской короны вы получили не за героизм и мужество, проявленное во время осады читральской крепости, а за какие-то гидрографические работы, – с недоумением в голосе произнес лорд.

– Наши гидрографические и подобные им экспедиции по изучению «белых пятен» на Востоке и на Памире в частности и были главными элементами «Большой игры», – сухо, не вдаваясь в подробности, объяснил Джилрой особенности своей работы на границах Индии. – А орден я получил за то, что направил одну русскую военную экспедицию на верную смерть, – с видимым сожалением добавил он.

– Но вы выполняли свой долг! – с пафосом воскликнул лорд.

– Да, я только выполнял свой долг! – согласился, тяжело вздохнув, капитан.

Они помолчали.

Неожиданно лорд резко встал и, неторопливо приблизившись к буфету, предложил:

– Хересу, сэр?

– Не откажусь, – приподнялся с кресла капитан.

– Сидите!

Лорд достал из буфета красного дерева небольшой серебряный поднос с графином, двумя рюмками и тарелочкой с бисквитами и поставил его на стол. Наполнив рюмки, он дружески произнес:

– Прошу!

Джилрой взял рюмку, но прежде чем поднести ее к губам, взглянул на неожиданно посветлевшее лицо Первого лорда Адмиралтейства.

– Выпьем за наше героическое прошлое, – высокопарно предложил тот.

Произнеся еще один тост за процветание Великобритании и ее короля, лорд резко перешел к делу.

– Вы знаете, кто наш главный враг? – ошарашил он капитана неожиданным вопросом.

– Германия и Австро-Венгрия, – предчувствуя в этом простом вопросе какой-то подвох, неуверенно произнес Джилрой.

– Ответ неверный! – словно учитель нерадивому школьнику объявил лорд. – Главный враг нашей многострадальной британской империи не Германия и Австро-Венгрия, а Россия. – Заметив недоуменный взгляд капитана, он с чувством глубокой ненависти повторил: – Нашим главным врагом была и остается Российская империя! Еще со времен царя Ивана IV, прозванного в Европе Грозным, более трех с половиной веков назад предпринимались попытки поставить в зависимость от России земли, лежащие на пути в Индию, путем простого перехода тамошних владык под руку русского царя.

То есть еще в те давние времена интересы развивающейся Российской империи столкнулись с интересами британской короны и с тех пор постоянно находились в жестоком противоречии. Я, чтобы лишить вас любых иллюзий в отношении этого враждебного не только для нас, но и для всей Европы государства, лишь коротко расскажу вам о самых критических моментах британско-российских отношений, чуть было не отразившихся на целостности нашей индийской колонии. Как только эти варвары начали обретать государственность и объединять вокруг себя славянские и неславянские народы, они перебежали дорогу английским купцам. В середине семнадцатого века шведский купец Де-Родес предлагал боярину Милославскому, тестю царя Алексея, организовать компанию, которая во вред британской торговле захватила бы в свои руки всю персидскую торговлю, а кстати и долю торговли с Индией и Китаем. Только неспокойная обстановка в государстве российском не позволила осуществить эти торговые замыслы.

Вплотную к воплощению идеи Де-Родеса российское купечество подошло лишь в период правления Петра I. Только-только провозглашенная империя нуждалась в новых землях и товарах, и тогда взгляд русских вновь обратился на Восток. Только смерть императора не позволила осуществить захват Индии.

В восемнадцатом веке француз де Сент-Жени предложил Екатерине II конкретный план индийского похода, который должен был начаться манифестом императрицы о восстановлении династии Великих Моголов. Поход предполагалось вести из Оренбурга через Бухару и Кабул. Только вмешательство русских вельмож, благоволивших Британии, отсрочили это неминуемое вторжение в пределы Индии.

В 1800 году уже более известный француз – Наполеон предложил императору Павлу совместную экспедицию в Индию. Российский император принял предложение и предложил удар по английским интересам в Индии нанести силами совместного русско-французского корпуса. Причем французы выставляли 35-тысячную группировку войск, которая должна была прибыть в персидский Астрабад, где и предстояло воссоединение с такими же по численности русскими войсками для совместного похода в Индию. По плану Павла I Астрабад должен был стать главной базой экспедиции, куда перебрасывалось оружие из русских арсеналов, а также продовольствие из приволжских губерний. По расчетам царя, от момента отправки французских войск с Рейна до полного завоевания Индии должно было пройти не более пяти месяцев. В конце 1800 года по настоянию императора произошел разрыв дипломатических отношений с Англией, и вскоре атаман донских казаков Орлов получил приказ о вторжении в Индию. Поход на Восток начался в конце февраля 1801 года…

– Я еще в военной школе слышал, сэр, что, когда русские войска двинулись через Среднюю Азию в Индию, послу его величества в Петербурге пришлось составить заговор и убрать императора Павла, – решил показать свою осведомленность капитан.

– Вы правы, – недовольный тем, что его прервали, буркнул лорд, продолжая свое повествование. – И в самом деле только смерть императора не позволила русским осуществить грандиозный план вторжения на территорию нашей благословенной Индии. Весь девятнадцатый век Российская империя упорно продвигалась на восток, колонизируя племена, жившие за Уралом. И уж совсем нетерпимо для нас стало то, что Россия вышла к Тихому океану, провела разграничение с Китаем и вступила в пределы Средней и Центральной Азии! С методическим упорством были покорены Хива, Бухара и Коканд, шло планомерное освоение Памиров. В Генеральном штабе российской армии прекрасно понимали, что дорога через памирские перевалы есть самый удобный путь в Индию…

– Прошу прощения, сэр, я хотел бы добавить, – вновь прервал познавательную речь Первого лорда Адмиралтейства капитан, – во время моих скитаний на севере Индии я повстречал офицера русского Генерального штаба, который, подозревая, кто я, разоткровенничавшись, сказал, что в случае осуществления похода в Индию их главные силы будут выдвинуты через памирские перевалы в Кашмир, что не только вынудило бы нас отказаться от мысли воспользоваться кашмирскими войсками для борьбы с Россией, но в силу недовольства кашмирцев действиями там наших войск заставило бы нас выделить часть войск из Внутренней Индии для наблюдения за Кашмиром. Таким образом, заключил русский офицер, появление даже небольшого отряда со стороны Памира отвлечет достаточно много наших войск и в значительной степени облегчит задачу главного операционного корпуса, которому предстояло бы действовать уже с территории Туркестана…

– Вот видите, эти русские никогда не отказывались от похода на Индию, – удовлетворенно произнес Черчилль, попыхивая сигарой, – и эта идея еще недавно как никогда была близка к осуществлению. Русские промышленники решили построить железную дорогу из Персии в Индию. Вот текст секретной телеграммы нашего посла в Петербурге Джорджа Уильяма Бьюкенена:

«Крупные российские промышленники, возглавляемые бывшим председателем Государственной думы Хомяковым, подали в правительство прошение с просьбой о государственной поддержке проекта строительства железной дороги, проходящей в пределах России через Ростов и Баку и далее следующей на Тегеран и Керман до станции Нушки индийских железных дорог, заверяя председателя правительства Столыпина в том, что теперь русские и британцы – близкие союзники, а потому никаких препятствий для строительства железной дороги в Индию через Персию не предвидится. Премьер-министр склоняется к тому, чтобы поддержать эту идею промышленников. А наш верный друг статс-секретарь Коковцев выступает против. Пользуясь своим влиянием на ряд высокопоставленных чиновников российского правительства, я предпринимаю все возможные шаги для того, чтобы этот проект так и остался на бумаге…»

– Вы прекрасно понимаете, что по такой железной дороге можно перевозить не только товары, но и войска. А это значит, что над самой большой жемчужиной британской короны нависла смертельная опасность. И только благодаря активным и результативным шагам Бьюкенена проект строительства этой железной дороги до сих пор находится под сукном. Но это временная отсрочка. Это видно потому, как широко русские осваивают северную Персию…

– Я слышал, сэр, от российских офицеров, когда был на приеме у генерал-губернатора Туркестана Самсонова, – решил вызвать лорда на откровение Джилрой, – что в деле устранения Столыпина прослеживается и британский след.

Черчилль, изучающе взглянув на капитана, скривил свою толстую губу и неопределенно буркнул:

– Об этом история умалчивает… – И тут же резко перешел на другую тему: – Вы лично знакомы с генералом Самсоновым?

– Да, сэр. В некоторых конфликтных ситуациях, которые периодически возникают на границах, я представлял интересы колониального командования в Туркестане.

– Это хорошо! А вы знаете, что он командует Варшавским военным округом?

– Да, сэр. Я был приглашен на прощальный ужин, который устраивали офицеры Туркестанского военного округа по случаю отъезда генерала Самсонова в Варшаву.

– Вы приобретаете в моих глазах все большую и большую ценность, – хитро прищурил глаза Первый лорд Адмиралтейства, – но возвращаемся к нашей главной теме. Ведь вы понимаете, что я вызвал вас не только затем, чтобы прочитать лекцию по истории взаимоотношений Великобритании и России.

– Да, сэр.

– Я хочу, чтобы вы уяснили главное, то, что на протяжении столетий благодаря влиянию на отдельных сановников и политических деятелей при российском дворе нам без особых затрат и кровопролития удавалось ограждать границы Британской империи от захватнических посягательств русских. Все это мы могли осуществить лишь благодаря хорошему знанию людей, окружающих царствующих особ, противоречий, которые существовали между ними. Благодаря плодотворной деятельности нашего посла и военного агента нам известно, что при дворе российского императора существует несколько антагонистических групп, которые оказывают свое влияние на царя. Вы должны знать, что нам откровенно симпатизируют прежде всего великий князь Николай Михайлович и его окружение, а также министр иностранных дел Сазонов, бывший премьер Коковцев и многие другие. Но особо не обольщайтесь, у русских сегодняшние партнеры зачастую быстро становятся врагами, все зависит от того, кого царь милует в настоящий момент, а кого не жалует. Поэтому всегда и везде, а в России особенно, «держи порох сухим». Только личное расположение царя уберегло однажды нашего Джорджа Бьюкенена от грандиозного скандала, связанного с кражей секретнейших документов русского Генерального штаба. А дело было так, наш морской атташе сумел соблазнить изрядной суммой одного из штабных чиновников и чуть ли не стал обладателем книги морских сигналов русского флота. Операция сорвалась из-за своей излишней самоуверенности морского агента, который, понадеявшись на нерадивость русской контрразведки, не предпринял необходимых мер безопасности и попался в момент передачи денег и документов. Только покровительство царя помогло замять скандал «малой кровью»…

– Я слышал, сэр, что морского агента лишь выслали из России, – показал свою осведомленность капитан, – а вы не знаете, что стало с русским чиновником?

– Его осудили на двенадцать лет каторжных работ!

– Не может быть! – искренне удивился Джилрой. – Значит, если бы не заступничество Бьюкенена, то и нашему моряку грозила бы такая же кара?

– Возможно. Вполне возможно, – выдавил из себя лорд, – а что, это вас пугает?

– Нет, сэр! Я просто должен знать, с чем мне придется столкнуться в случае неудачи.

– Вы правы, сэр. В случае вашей неудачи посол, так же как раньше, уже не сможет прийти к вам на помощь, потому что вы направляетесь в Россию на свой страх и риск. В нынешних, таких непростых для Британии условиях, правительство вынуждено будет отказаться от своих проваленных агентов. Об этом я вас и предупреждаю! – Черчилль налил в рюмки херес и торжественно произнес: – За бойцов невидимого фронта!

Опустошив бокалы, хозяин кабинета и гость помолчали, глядя на язычки пламени, разгорающиеся в камине, после того как Первый лорд Адмиралтейства подкинул туда несколько брикетов спрессованного угля.

– Вот так будет разгораться и война, – многозначительно взглянув на капитана, промолвил лорд, – только топлива побольше подкидывай! Именно поэтому я должен знать, что предпримут наши враги, много раньше, чтобы вовремя подкинуть в прожорливое жерло Ареса очередную порцию. Несмотря ни на что, Россия должна завязнуть в этой войне. А значит, мы должны знать об этой стране все! Для того чтобы можно было свободно ориентироваться в довольно сложном механизме императорского двора, вы должны знать не только наших друзей, но и наших злейших врагов. Это прежде всего бывший премьер Витте, который, как я недавно узнал, пытается установить прочные отношения с «царским другом» Григорием Распутиным. Это они пока что поодиночке всячески пытались склонить императора к миру с Германией. Скажу больше, этот необычайно живучий «старец», чуть оправившись от тяжелого ранения, слал царю телеграмму за телеграммой с призывом к миру. Нами перехвачено несколько таких депеш. Я вам прочту только одну из них: «Грозна туча над Россией: беда, горя много, просвету нет, слез-то море, и меры нет, а крови? Слов нет, а неописуемый ужас. Знаю, все хотят от тебя войны. Ты царь, отец народа, не попусти безумным торжествовать и погубить себя и народ. Григорий». Представляете, подобные телеграммы чуть было не остановили всеобщую мобилизацию в России. И только личное вмешательство министра Сазонова заставило царя подписать указ о всеобщей мобилизации. Этот мужик оказывает на супругу императора, а через нее и на самого Николая II прямо-таки магическое воздействие. И Бьюкенену сегодня с большим трудом удается сдерживать от пацифистских настроений царя и его семью, в которой главенствующее положение занимает отнюдь не император, а его самонадеянная и эксцентричная истеричка-супруга. Именно поэтому, пока эти два «миротворца», Витте и Распутин, не объединили свои усилия, необходимо их во что бы то ни стало остановить!

– Но это будет нелегко сделать, – задумчиво сказал Джилрой, – как я понял из ваших слов, на очередной заговор надежды мало.

– Да! У нас слишком мало времени.

– Может быть, тогда использовать тактику, которую мы с успехом использовали в ходе «Большой игры»?

– Что вы имеете в виду? – заинтересовался лорд.

– Когда какой-нибудь князек горского племени противился британскому влиянию и намеревался стать под руку «Белого царя», наши люди под видом ученых брахманов и дервишей рассказывали на всех перекрестках, базарах и в караван-сараях о таком строптивце разные басни, распространяли нелицеприятные картинки с правителем, которые подрывали устои ислама…

– Ну что же, в этом есть резон, – поддержал капитана лорд, задумчиво глядя на разгоревшийся в камине огонь. – Я попрошу моего лучшего друга редактора журнала «Панч» помочь мне в этом деле. У него наверняка есть карикатуристы, которые за деньги и мать свою в объятиях с любовником нарисуют. Я думаю, неплохо бы было запустить серию листовок, в которых царица была бы представлена в объятиях Распутина, а император освещал бы эту оргию свечой…

– Прекрасный сюжет, сэр, – воскликнул Джилрой, – это же просто гениально! Только необходимо завуалировать эти действия так, чтобы прослеживался не британский, а германский след.

– Вот этим вы и займетесь в Петербурге, – заключил Первый лорд Адмиралтейства.

– Но, сэр, а если нам не удастся скомпрометировать бывшего премьера и «друга» царской семьи до такой степени, что они сгинут с политической арены. Что делать тогда?

– Тогда остается последнее средство, – многозначительно взглянул на офицера Первый лорд Адмиралтейства. – Именно поэтому я и выбрал вас, сэр. И знайте, что Британия ждет от вас самых решительных действий для достижения главной задачи – подвигнуть Россию к войне с Германией и Австро-Венгрией и далее делать все от вас зависящее, чтобы русские из этой войны не вышли победителями…

– Но тогда победят боши, – недоуменно произнес Джилрой.

– За годы войны боши потеряют столько людей и материальных ресурсов, что нам останется только протянуть руку, чтобы схватить их за горло. Ослабленные войной Франция, Австро-Венгрия и Турция, не говоря уже об остальных европейских странах, тоже будут для нас легкой добычей, и тогда над всем миром будет гордо реять один-единственный «Юнион Джек»![10]

ГЛАВА V Берлин. Май 1914 г

В начале ХХ века Берлин был не только самым крупным городом в Германии, но и самым современным, являясь неоспоримым свидетельством прогрессивного духа и энергии германской нации. Кайзер Вильгельм II хотел, чтобы его столица была признана «самым прекрасным городом в мире». Согласно его видению, Берлин должен был стать городом памятников, проспектов, величественных зданий, фонтанов и статуй, возможно, даже статуй его самого. Он страдал от отсутствия в Берлине этих необходимых, по его мнению, элементов прекрасного города. «В Берлине нет ничего, что могло бы привлечь иностранца, за исключением нескольких музеев, замков и солдат», – однажды заметил он. Но кайзер явно лукавил. Знаменитый американский писатель Марк Твен, гостивший у американского посла в Германии за несколько лет до Великой войны, сравнил головокружительный рост Берлина и его жажду всего нового и современного с Чикаго. И в самом деле, перед войной этот город был настоящим генератором инноваций и технологического прогресса, страстно желая обрести статус города мира или «Weltstadt». И для этого были все возможности. Он становился своего рода колыбелью новой на тот момент эры науки, особенно в области физики и медицины. Берлин быстро рос и развивался. Настоящим центром общественной жизни развивающегося Берлина была Унтер-дер-Линден, без преувеличения будет сказать, самая красивая и современная улица города, которая связывала резиденцию кайзера и его ближний дворец. Наверное, поэтому уже во время правления императора Вильгельма здесь были сооружены величественные каменные здания самого различного назначения. Среди них отели «Пиккадилли» и «Эксельсиор». Именно в «Эксельсиоре» кайзер любил устраивать «джентльменские вечера» со своими ближайшими друзьями. А помпезное здание Прусской государственной библиотеки Вильгельм открывал лично. Очередной виток прогресса чувствовался не только на улице, но и в поднебесье. На самых высоких зданиях Унтер-дер-Линден были установлены электрические рекламные щиты, высвечивающие на ночном небе слово «Шоколад». Широкие тротуары были всегда многолюдны, особенно по вечерам. Дамы в роскошных нарядах и в самых немыслимых шляпках прогуливались по улице под руку со знатными и галантными кавалерами. Стайками собирались юные курсистки, с восхищением обсуждая наряды прогуливающихся по бульвару дам. По середине улицы, грохоча, величаво катились трамваи, а между ними неудержимым потоком сновали взад и вперед кареты, скрипучие возки и пароконные пролетки. Распугивая лошадей и пассажиров, с бешеной скоростью, аж до сорока километров в час, проносились авто, обдавая прохожих газолиновым чадом.

Однажды поздним весенним утром по Унтер-дер-Линден проследовал кортеж, состоящий из нескольких «Мерседесов», который возглавлял огромный лакированный «Даймлер» на высоких колесах с тонкими белыми шинами, украшенный миниатюрными императорскими коронами на медных, отполированных до блеска фарах. Снабженный серебряным рожком этот роскошный экипаж то и дело оглашал еще немноголюдную в это время улицу мелодичными звуками «Ти-та-та-те-та!», явно заимствованными из оперы Вагнера «Золото Рейна».

– Наш Великий император спешит из резиденции в свой ближний дворец! – восторженно восклицали лавочники, выбегая из своих магазинов и магазинчиков, и верноподданнически махали руками вслед удаляющемуся кортежу, с удовольствием принюхиваясь к запаху газолинового перегара, оставленного несущимися на огромной скорости авто.

– Да, его величество любит быструю езду, – со знанием дела переговаривались официанты, которые, заслышав клаксон, высыпали из дверей гостиницы «Пиккадилли». Их слова быстро тонули в общем говоре обывателей, которые приурочивали свои утренние прогулки к моменту проезда высочайшего кортежа, по которому можно было сверять время. Кайзер любил точность во всем, кроме своей политики, и выезжал из резиденции не позже девяти тридцати.

– По кайзеру можно проверять время! – вытащив луковицу серебряных карманных часов, провозгласил вышедший из гостиницы добропорядочный бюргер.

– Не пришлось бы в этом кайзеровском времени затягивать ремни, – проворчал угольщик, с ног до головы запорошенный черной пылью, но на него сразу же зашикали со всех сторон лавочники, приказчики, владельцы «гастштедтов», официанты и другие праздношатающиеся по Унтер-дер-Линден, высыпавшие на улицу для того, чтобы еще раз засвидетельствовать личное почтение и восторг своему германскому императору и полубогу.

Неожиданно вслед за высочайшим кортежем в запале верноподданничества рванул посетитель пивного бара, одной рукой придерживая вывалившийся из жилетки пивной животик, другой махая что было сил, стараясь привлечь внимание обожаемого им императора. И ему удалось на какое-то время привлечь внимание кайзера, который, увидев, что его обожатель, неожиданно споткнувшись, растянулся в луже посреди дороги, громко рассмеялся. Что для него падение какого-то там излишне фанатичного немца, ведь он, окрыленный идеей фикс, спешит отдать должное своему новому, страшному и коварному богу – Марсу. И пусть небо, затянутое черными тучами, преподносит берлинцам мрачный, серый весенний день, он безмерно, словно ребенок, радуется и этому дню, и этим восторженным лицам, радостно вскидывающим в приветствии руки и кричащим ему здравицы, и даже распластанному в луже неизвестному почитателю. А все объясняется просто. В середине недели во дворце проходил большой прием, на котором император принимал только соратников по своей пангерманской идее, а также военных и руководителей спецслужб. Никто другой во дворец не допускался, чтобы не дай бог не испортить хорошее настроение императора.

Получив ранним утром от своего адъютанта известие о том, что главный противник и злейший конкурент пангерманистов, владычица морей Великобритания, один за другим потеряла два своих крупнейших корабля, которые сгорели со всеми своими пассажирами и экипажами в открытом океане, кайзер был в особенно приподнятом настроении. И потому, прежде чем оседлать своего любимого конька на долгожданной встрече со своими сподвижниками, чтобы там высказать свои самые свежие мысли и призывы, главные из которых: «…оградить Европейский континент от русских стремлений к мировому господству», «обеспечить культуртрегерскую миссию немцев и австрийцев среди «варварских славянских народов» для последующего сплочения самых черных империалистических сил Европы, Вильгельм решил выслушать сначала доклад начальника разведки Большого Генерального штаба подполковника Вальтера Николаи.

Кайзер вошел в свой кабинет, двери которого как по мановению волшебной палочки бесшумно растворились перед ним. Одновременно в глубине залы часы мелодично начали вызванивать десять.

Вильгельм, позвякивая шпорами, подошел к огромному покрытому зеленым сукном дубовому письменному столу, посреди которого лежала красная папка с бумагами, и с ходу бросил свое тело в мягкую округлость дубового резного кресла с высокой спинкой. Вслед за ним вошел генерал-адъютант и, склонив в полупоклоне голову, приготовился выслушать приказание. Всем своим видом он внушал царедворцам страх и почтение, граничащие с фанатизмом, и потому даже ближайшие к нему генералы старались не пропустить ни одного его слова, ни одного жеста.

Подписав неотложные документы, генерал тут же промокнул их и спешно сунул в руки младшего адъютанта.

– Пригласите ко мне подполковника Николаи, – приказал император и, резко соскочив с кресла, подошел к карте Европы, занимающей половину боковой стены, прикрывающей даже дверцы книжных шкафов, на многочисленных полках которых уместились, наверное, вся мудрость и культура мира. Только так и нетронутые руками Вильгельма искусные переплеты этих книг говорили о том, что ни вся мудрость, ни вся культура мира ему неинтересны. Единственно потрепанными в этих шкафах были книги Бисмарка, Штибера, брошюры теоретиков пангерманизма Хассе, Класса, Ревентлова, Рорбаха и других. Удивляться этому нечего, поскольку традиции Бисмарка и его «короля шпионов» – Штибера упали на благодатную почву в довольно амбициозной натуре германского кайзера. Пристального наблюдателя удивить могло только одно, то, что в ряду востребованных книг оказалось и Евангелие. Можно предположить, что занятый перекройкой мира кайзер иногда заглядывал туда, но лишь за тем, чтобы найти в текстах христианских апостолов оправдания своим будущим, далеко не христианским поступкам и решениям. Но к своему удивлению, постоянно натыкался на предупреждения сподвижников Христа о том, что в конце концов ждет каждого жаждущего мирового господства на этой грешной и суетной земле…

Еще раз окинув ненавистным взглядом страны Южной Европы, преграждающей путь Германии к теплому морю, кайзер перевел взгляд на другую карту, представляющую восточные границы империи, от Балтики на севере до Анатолийского полуострова на юге, и занявшую почти всю противоположную стену. Заложенная им в основу новой политики пангерманская идея планировала отторгнуть от Российской империи Прибалтику, царство Польское, Украину, Белоруссию и установить над ними германский контроль. Для реализации этой ставшей для Вильгельма навязчивой идеи необходимы были огромные средства. И прежде всего на активную подготовку к войне, милитаризацию страны, строительство грандиозного военно-морского флота и перевооружение сухопутных сил…

«Как мне не хватает советов Филиппа Эйленбурга, – неожиданно подумал он, окидывая вожделенным взглядом необъятную территорию Российской империи, – кто как не он, мой самый близкий друг, когда-то советовал отказаться от похода на Францию и всю мощь германской армии направить на Россию, на примере великого Наполеона доказывая возможность победоносной войны. И при этом мой верный друг уверял, что Англия и Франция и пальцем не пошевелят для оказания помощи русским. Интересно, что скажет на этот счет недавно назначенный мной шефом германской разведки подполковник Николаи…

– Ваше величество, подполковник Николаи ждет вашего вызова в приемной, – доложил генерал-адъютант, оторвав Вильгельма от грустных мыслей о некогда преданном друге и военном советнике, графе Эйленбурге, которого после скандала о гомосексуалистах ему пришлось отправить в вечную отставку.

– Просите! – нетерпеливо приказал он, вновь занимая место за столом.

Прежде чем назначить этого смышленого и достаточно дальновидного офицера на ключевой в Большом Генеральном штабе пост, император долго перебирал досье каждого из кандидатов. Большинство из офицеров разведки были достаточно опытными, результативными и исполнительными, но все они страдали одним недостатком, не видели дальше своего носа. А Вильгельм хотел иметь во главе своей спецслужбы офицера, подобного Штиберу, никогда не стеснявшего себя нормами морали и в то же время искреннего и дальновидного, как Эйленбург. Единственный, кто примерно отвечал этим его жестким критериям, был Николаи, который, несмотря ни на что, стремился внести свой достойный вклад в дело дальнейшего развития разведки и для достижения этой цели зачастую попирал моральные нормы. То, что агенты из разведывательного бюро Николаи при штабе первого армейского корпуса были даже при дворе российского императора, было лучшей ему характеристикой. А о его дальновидности говорил очередной его доклад о необходимости реформирования спецслужбы в преддверии надвигающейся войны. Теперь, когда в подчинении шефа германской разведки находились военные атташе, легальные агенты и шпионские группы в европейских и восточных странах, разведывательные отделы армейских и пограничных корпусов, он должен был знать о потенциальном противнике все, и даже немного больше.

Подполковник Николаи бесшумно проскользнул в кабинет и, по-армейски четко щелкнув каблуками, остановил свой холодный, бесстрастный взгляд на челе кайзера.

– Прошу, – сухо промолвил Вильгельм, указав офицеру место у длинного библиотечного стола, украшенного двумя старинными китайскими вазами. Проследив взглядом за тем, как устроится Николаи, он нетерпеливо спросил:

– Как по-вашему, итоги балканских баталий могут быть нам чем-то полезны? С реакцией европейских бирж на окончание войны я уже ознакомился, так что можете сразу приступать к анализу военных действий.

– Ваше величество, анализируя ход военных действий наших врагов и наших союзников, я хотел бы заострить ваше внимание на двух аспектах. Прежде всего необходимо отметить, что, несмотря на победу в этой войне, значительно ослаблен экономический и военный потенциал возможных союзников России – Сербии, Греции, Черногории, Румынии и Болгарии. Турция, потеряв все свои приобретенные ранее территории, сегодня все больше и больше склоняется к союзу с Австро-Венгрией. Плодотворно работающие в Константинополе наши агенты влияния настраивают правящую элиту Турции на союз с Германией. Думаю, что до конца года этот вопрос будет решен…

– Следующим, немаловажным итогом войны, – продолжал свою мысль Николаи, – являются существенные изменения в способах ведения войны, обусловленные развитием военной техники, в первую очередь повышением мощи огня, дальнобойности и скорострельности артиллерийских систем, увеличением количества пулеметов. Так, у бывших союзников по первой Балканской войне было 474 пулемета, у турок – 556. В ходе боевых действий использовались новые виды оружия и военной техники – самолеты, которые помимо воздушной разведки стали применяться для бомбометания, а также бронеавтомобили и радио. Все это привело к переходу в сухопутных войсках к разреженным боевым порядкам, использованию для укрытий складок местности и окопов, появилась необходимость защиты войск от авиации. Армии развертывались по фронту на сотни километров. В то же время стало очевидно стремление сторон группировать основные силы на главных направлениях. Подтвердилось преимущество манёвренных действий и ударов по сходящимся направлениям, обходов и охватов. Возросшие огневые возможности войск усилили оборону, поэтому важным условием успешной атаки стало создание значительного огневого превосходства над противником. Вместе с тем увеличение прочности обороны усложнило ведение маневровых боевых действий. Усилились тенденции перехода к позиционным формам борьбы. Четко определилось, что для достижения успеха в коалиционной войне необходимо хорошо налаженное стратегическое взаимодействие войск союзников, объединенное единым командованием…

– Ну, это вы хватили, – возразил Вильгельм, – Франц-Иосиф ни за что на свете не позволит нашему Большому Генеральному штабу командовать своими армиями…

– Подобное наблюдалось и в Балканской войне, – согласился Николаи, – когда войска Сербии, Греции, Черногории и Болгарии действовали разрозненно, вразнобой, то терпели одно поражение за другим, пока не объединили свои усилия. Я бы хотел добавить к этому еще один немаловажный факт. По данным агентурной разведки, французский Генеральный штаб всячески подталкивал Россию к вступлению в Балканскую войну, только сильно просчитался. Французы не брали в расчет, что русским тоже была невыгодна победа балканских стран, которая могла создать неблагоприятные условия при решении вопроса о черноморских проливах.

– Даст бог, мы сами решим проблему проливов раз и навсегда, закрыв совместно с Турцией проход для российских судов, и тем самым изолируем Россию от Средиземноморья, – высказал еще одну свою идею фикс император.

– Разрешите продолжать, ваше величество? – спросил Николаи, когда кайзер, повернувшись к нему спиной, проследовал к своему столу.

– Да! Продолжайте, – величественно разрешил Вильгельм, поудобней устраиваясь в кресле.

– Нашим агентам удалось заложить на нескольких крупных британских транспортных кораблях мины с часовым механизмом. Две сработали, в результате чего два британских корабля пошли на дно в Атлантическом океане…

– А Рейтер сообщило, что корабли уничтожены в результате пожаров.

– А что другое это агентство могло сообщить? Ведь владельцы судов сами заинтересованы в таком страховом случае. Они прекрасно знают, что при подрыве Ллойд и компания вряд ли что-либо им возместит. Продолжая морскую тему, я хотел бы сообщить, что в России, на Николаевском, Металлическом, Путиловском и Невском заводах, осуществляется строительство 12 быстроходных миноносцев на базе кораблей типа «Новик». Согласно контрактам, заключенным военным ведомством, корабли подлежат окончательной сдаче в казну летом 1914 года. Морское министерство уже выплатило за каждый корабль по два миллиона рублей. Для контроля за постройкой кораблей на Черном море от Морского министерства назначена наблюдательная комиссия под председательством контр-адмирала Данилевского. Корабли будут снабжены самыми современными паротурбинными двигателями и котлами высокого давления, отапливаемыми только жидким топливом, и будут развивать скорость до 35 узлов. Артиллерийское вооружение миноносцев включает три 102-миллиметровых орудия с длиной стволов 60 калибров. Боеприпасы размещаются в трех артиллерийских погребах вместимостью по 150 патронов. Для подачи патронов погреба снабжены элеваторами с электрическим приводом. Торпедное вооружение: 5 двойных торпедных аппаратов и 13 торпед. Кроме того, миноносец будет способен принимать на борт не менее 80 мин заграждения, не теряя своих мореходных качеств. На базе «Новика» создаются эскадренные эсминцы и другие быстроходные боевые корабли…

– Я постараюсь лично ознакомиться с русским эсминцем из этой серии, – доверительно сообщил император, – скоро русский корабль этой серии должен прибыть в Штеттин для установки наших самых современных паровых котлов и турбин фирмы «Вулкан». Я думаю, русские мне в этом не откажут.

– Господин подполковник, а как осуществляется сбор экономических данных, необходимых нашему Большому Генеральному штабу для подготовки наступления на Францию и Россию? – полистав свой гроссбух, осведомился Вильгельм.

– Нашим агентам и помощникам в России доведен циркуляр Генерального штаба № 2348, по которому германским фирмам за границей предлагается зачислить в штат своих служащих лиц, командируемых Большим Генеральным штабом. Правда, следующим циркуляром мы вынуждены были принять на себя большие расходы, указав, что командируемым лицам значительное содержание выплачивается за счет сумм нашей службы. Таким образом…

– Не стойте за расходами, – прервал Николаи кайзер, – каждая марка, выплаченная агентам, возмещается на поле боя сторицей… Вы, как никогда, обрадовали вашего императора своим подробным и обстоятельным докладом, – после небольшой паузы торжественно промолвил кайзер, – я благодарен вам за хорошую и плодотворную деятельность по обеспечению безопасности Отечества и хотел бы знать, кто эти беззаветные герои, которые, рискуя жизнью, информируют нас о военных приготовлениях противника?

– Ваше величество! Таких героев много, это все ваши верноподданные. Но особо я хотел бы отметить директоров Путиловской верфи – Орбановского, Бауэра, Поля, а также начальника отдела военного судостроения Шилленга и начальника отдела эллингов Летчера, и господ инженеров, и почти всех чертежников, то есть свыше ста работников. Правда, я стараюсь пользоваться их услугами только в крайнем случае. Для получения информации о военных заказах русского военного ведомства мы пользуемся данными русских и германских страховых обществ, с которыми поддерживаем самые тесные деловые связи. Германские общества и банки – по нашей рекомендации, разумеется, – берут на себя риск перестрахования военных кораблей в процессе их строительства. Русская перестраховочная контора «Шварц, Бранд и К°», общество «Фейгин и Тотин» и другие компании по страховке судов сообщают нам все данные о классе судна, тоннаже, назначении, месте постройки, вооружении и машинах, управлении и тому подобном. И так – до самого спуска на воду, когда страховка прекращается…

– Все это прекрасно, но с началом войны русские скорее всего прекратят сотрудничество с этими страховыми компаниями. Так что на всякий случай продумайте, как сохранить эту систему в ходе войны через нейтральные страны, – порекомендовал кайзер.

– Всенепременно, – услужливо отозвался Николаи, – я уже привлек к этому делу опытных юристов.

– Отменно, отменно, господин подполковник, – благожелательно промолвил император, – представьте мне список особо отличившихся ваших помощников и компании, внесшие большой вклад в добывании вражеских секретов, – добавил он, вставая из-за стола, давая тем самым понять, что аудиенция окончена.

ГЛАВА VI Белгородский уезд. Имение Баташовых. Июнь – июль 1914 г

1

Денис, сын Афанасия – управляющего имением Генерального штаба полковника Баташова, рос не по годам рослым, крепким, любознательным и настойчивым парнем и потому окончил первый курс Белгородского уездного училища с похвальной грамотой. Глянув на гербовую благодарственную бумагу, отец, ласково потрепав сына по голове, задумчиво произнес:

– Помощник мне надобен грамотный, не управляюсь я один с хозяйством-то.

– Я готов помочь, чем смогу, – предложил Денис.

– Мне не временный работник нужен, а постоянный, – строго сказал Афанасий.

– Но, батя, ведь ты же видишь, что выпала мне стезя учиться. Дается мне учение-то. Интересно читать ученые книги, которые дают мне учителя. Да и пользы от дальнейшей учебы будет больше…

– Ладно, там видно будет, – сказал неопределенно отец и больше ни о чем не заговаривал с сыном за всю дальнюю дорогу.

У крыльца Кульневых встретил дворецкий, названный еще отцом барина Евгения Евграфовича в честь бога Аполлона Аполлинарием. С причудами был барин, называя своих крепостных именами главных греческих богов. Выйдя из армии в отставку, он, уподобясь великому Зевсу, управлял своим имением с помощью громов и молний. Эту его манеру в обращении с дворовыми людьми перенял и Афанасий, прислуживавший «громовержцу» в юности.

– Я тут маненько за хозяйством в ваше отсутствие присматривал, – поклонился в пояс дворецкий.

– Небось мужиков-бездельников привечал, вместо того чтобы работы работать. Только и знают, дармоеды, как поменьше потрудиться, да побольше поспать. Да еще к тому же норовят объесть барина-то. Никакой от тебя помощи, – заключил управляющий. Заметив, что явно обиженный Аполлинарий вот-вот рухнет ему в ноги, прося прощения, Афанасий милостливо произнес:

– Ладно уж, прощаю твою нерадивость. Занимайся домом, а хозяйством я сам распоряжусь.

– Вишь, помощничек у меня подрастает. Похвальную грамотку от инспектора народных училищ получил, – с гордостью добавил он, глядя на явно засмущавшегося сына.

– Я хочу поручить твоей заботе контору, – сказал отец, когда они остались одни. – Будешь вести список рабочих да отмечать их рабочие дни, иногда выполнять поручения на почте. Сможешь?

– Да как не смочь! Знамо дело. Я по поручению самого попечителя заполнял классный журнал! Ничего, справился. Однажды он похвалил меня даже.

Потекли длинные, ничем не примечательные дни. Свободного времени у Дениски было много, и он временами скучал по училищной вольнице. Чтобы не терять время даром, ночи напролет запоем читал книги из хозяйской библиотеки. Читал все, что попадалось под руку. О далеких путешествиях, о великих открытиях и, конечно же, о божественной, овеянной сладострастной тайной любви. После встречи с прекрасным, сказочным миром литературы ему особенно трудно было привыкать к обыденной, зачастую жестокой действительности. Особенно тяжелые впечатления производили на него частенько происходящие в конторе сцены. Отец его был человек не злой, но вспыльчивый, гневливый и часто выходил из себя иногда из-за пустяков или из-за неудачного ответа работника. Тогда он, как истинный громовержец, гремел на весь дом, и всё притихало. Денис мало понимал причины его вспышек. Иногда ему казалось, что рано или поздно и он может попасть под его горячую руку за какой-нибудь пустяк. А этого бы он уже перенести не смог. Хотя еще год назад он мужественно, без звука переносил все отцовские «ременные» наставления. Но если бы тот поднял на него руку сейчас, то еще неизвестно, чем бы все это кончилось. Парень не знал, что бы он в этом случае сделал, но прекрасно понимал, что и морально, и физически он готов дать отцу достойный отпор. Афанасий, в свою очередь, явно чувствуя, что сын его уже не тот мальчишка для битья, на котором можно было сорвать плохое настроение или очередную неудачу, уже не покрикивал на него, как бывало раньше, и тем более не поднимал на него руку.

Однажды отец поручил Денису ответственное, как он сказал, задание – привести в порядок густо заросший травой и осокой сад.

– Со старостой сам договоришься насчет работников, – сказал он в заключение, – скажи, что заплачу каждому по гривеннику в день. Я думаю, что при хорошей работе сад за два-три дня можно в полный ажур привести. Если, конечно, спуску работникам давать не будешь…

Староста направил на работы молодок. Девки, поступившие под командование Дениса, вооружившись тяпками и серпами, перебрасываясь шутками и прибаутками, без всякого понукания принялись за знакомую работу. Видя, что молодухи управляются и без его распоряжений, он сбегал за косой и начал обкашивать центральную дорожку, ведущую к дому. Дело явно спорилось. К вечерне, о которой оповестил колокол на ближайшей церквушке, большая часть сада была очищена от густых зарослей осоки и прилипчивых репейников. А на главной аллее остался лишь невысокий травяной ворс, нежно облегающий задубевшие подошвы босых ног.

– А что, приказной, не пора ли нам до хаты? Темно на двори уже, – подошла к Денису полнотелая девка, оттирая на ходу пот со лба. За ней несмело выходили из сада товарки.

– Скажи-ка, красавица, как звать-то тебя, да подруг своих назови. Мне для ведомости надобно.

– Кличут Хвеклой. Тильки кажу я тэбэ, что у нас билше по вуличному кличат. Вин Катька – курчатка, з ней Варвара – танцорка, а там Стешка – гарбуз, та Галка – хохлушка. Вит и вси мийи товарки.

– Вы неплохо поработали, – похвалил он работниц. – Теперь можно и отдохнуть.

– Неча нам отдыхать-то, в хлевах коровы недойяные, – полоснула парня насмешливым взглядом дебелая, – мы, чать, не дворовы девки.

– А когда же вы отдыхаете?

– В страдну пору неколи отдыхать. Бураки поспевают та картохи. Се год урожа на йаблука. Аграфена-Купальница прийдет, вид тогда трошки и погуляйимо!

– Аграфена-Купальница? – удивленно произнес Денис. – Что-то я о такой слыхом не слыхивал.

– У нас это заместо Ивана-Купалы. Прийиходи к берегу Оскола обривисти, девку там тоби красиву та ладну сосватаем.

Да Иваны, да Купалы,

Пот горамы да скакалы,

Да он девок шукалы,

Да и кашу варилы,

Да и девок скликалы, —

пропела она приятным бархатистым голосом и искренне, зазывно рассмеялась.

– Прийиходи, приказной, уж больно гарны та голосисты у нас в деревне девки. Глядишь, и прийсмотришь себе какую. Мы и на роаботи и на гулайунки, падки! Все молоди, та гладки – шукай любую. – Она широким жестом указала на подошедших к ним краснощеких девок, которые с интересом прислушивались к разговору, то и дело бросая смущенные взгляды на рослого, ладного парня, одетого по-городскому.

– А что, и вправду, вот возьму да и приду! – подмигнул он молодкам, чем ввел их в еще больший конфуз.

– А хлопцев наших не забоишься? – игриво стрельнула взглядом в глаза молодца, разбитная бабенка.

– Волков бояться – в лес не ходить, – смело парировал Денис, пытаясь обхватить необъятную талию игривой толстушки. Та для порядка испуганно ойкнула и бегом припустила к деревне. За ней табунком испуганных пташек упорхнули остальные. Только пятки засверкали.

Через неделю, когда Денис обратился к отцу с просьбой отпустить его в деревню на празднование Ивана-Купалы, тот удивленно на него взглянул:

– Самая страда наступила, сенокос на носу, а ты на языческие игрища собрался…

– Насколько я знаю, это древний народный обычай, который перешел к нам от пращуров. В нем нет ничего противного нашей вере…

– Грамотей какой нашелся. Вот мой сказ – неча по гулянкам шастать! – твердо сказал отец. – Займись лучше «лобогрейками», с прошлой жатвы без присмотра стоят. А любая механизма требует ласки, чистоты и смазки…

– Я все ко времени сделаю, батя! Отпусти только. – В хриплом от волнения голосе сына Афанасий почувствовал незнакомый ему ранее металл.

«Возмужал сынок за этот год, ох как возмужал!» – подумал он, окинув удивленным взглядом его упрямый, широкий лоб, немигающие угольки глаз, играющие под кожей желваки и плотно сжатые губы, готовые в случае отказа выплеснуть ему в лицо горячечные, скоропалительные и обидные слова.

– Хорошо! – сдался Афанасий. – Как управишься с косилками, скажи. Я проверю!

– Спаси Христос, батя! – обрадованно воскликнул Денис, сделав невольное движение, чтобы, как это было раньше, по-детски прижаться к груди родного человека.

– Будя! Будя! Не люблю телячьих нежностей, – сделал шаг назад отец, – только смотри, чтобы тебе там деревенские не накостыляли.

Управившись по хозяйству, Денис, смыв в ручье пот и усталость, надел алую атласную рубаху, новые брюки и мягкие сафьяновые сапожки. Подпоясавшись широким ремнем с медной, надраенной до блеска бляхой, которая в нужный момент могла стать довольно увесистым аргументом в любом, самом нетерпимом деревенском споре, он, весело посвистывая, вышел из ворот имения. До деревни петляла неширокая пыльная дорога, и, чтобы не запачкать свои вычищенные до блеска сапоги, Денис пошел напрямки, через лес. Тропинка, вытоптанная ногами мальчишек, облюбовавшими пологий, усеянный мелкой галькой и песком берег Оскола для купания, вела к броду и далее к околице села.

Немного не доходя до деревенского пляжа, Денис вдруг услышал звонкие девичьи голоса, задорно выводящие:

На нашей горке калына,

На нашей горке калына.

Да там девчонка ходила,

Да там девчонка ходила.

Да цвет малину сбирала,

Да цвет малину ломала…

Он прибавил шагу, и вскоре впереди, сквозь заросли сосняка, заметил проблески огня.

Вскоре в ярком зареве костра Денис увидел необычное дерево, возвышающееся посреди поляны, сплошь разукрашенное гирляндами полевых цветов, разноцветными лоскутками и ленточками, вокруг которого водили хороводы парни и молодки. Девичий смех и визг слышались вокруг, волнуя мужские сердца, наполняя их сладострастной истомой, ожиданием чего-то сказочного, неведомо прекрасного, которое обязательно должно произойти в эту таинственную, колдовскую ночь.

– Калына-малына, где найти мне милова! – кричали девки.

– Калына-малына, кого спымаю, то и она! – отвечали парубки, и хоровод распался. Молодки припустили в лес, хлопцы за ними.

Денис только выступил из лесной тени на поляну, как на него кто-то неожиданно налетел.

– Ой! – воскликнул высокий женский голос. – Царица небесна, кто это здесь шалит?

– Я, Дениска, – ошарашенно произнес парень, не сразу поняв, что невольно стал участником праздничного действа.

– Хто енто там к тоби пристает? – неожиданно раздался ломающийся мужской басок.

– Так ось, приблудився, хто тут, – весело ответила девушка, прячась за спину своего ухажера.

– Ты пошто наших девок хапаешь? – набычившись двинулся вперед парень, но узнав при свете костра в незнакомце сына управляющего имением, нерешительно остановился.

– А я к вам с миром пришел, – нашелся Денис, – меня ваши девки на праздник пригласили.

– А-а-а, ну раз с миром, то смотри и радуйися вместе со всеми, – миролюбиво пробасил паренек, – тильки к нашим зазнобушкам не приставай.

– А що це ти за мене говориш? – неожиданно огрызнулась молодка, – а мобыть «калына-малына» мне другую судьбинушку заказала, – добавила она внимательней разглядывая незнакомца. Девушка повернулась к нему вполоборота, и Денис сразу же узнал в ней Дуняшу – дочь сельского кузнеца, которую когда-то, во время репетиций в церковном хоре, дергал за косички. С тех пор прошло лишь несколько лет. За это время она из худой, голенастой девчонки вдруг превратилась в стройную, круглолицую чаровницу, которая, стрельнув в него угольками светящихся в пламени костра колдовских глазищ, насмешливо бросила:

– Хто мене першим дотроне, того и приголублю, – и тут же исчезла под покровом непроглядной лесной темени.

Денис, краем уха уловив движение беглянки сквозь кусты и густые заросли папоротника и, не разбирая дороги, кинулся следом. Несколько минут он, словно гончая по горячему следу, несся вперед, интуитивно угадывая в темноте каждое движение Дуняши. Казалось, что вот-вот и схватит он молодуху в охапку, прижмет ее к себе насколько хватит сил, но нет, руки хватали воздух, а желанная чаровница, словно тень, вновь и вновь исчезала в колдовском лесу. И только ее звонкий, будоражащий кровь смех раздавался где-то далеко впереди.

Не раздумывая, Денис снова и снова кидался на звук ее голоса, раздирая о сучья атласную рубаху и брюки. От быстрого бега казалось, что сердце вот-вот готово было выскочить из груди, но он, не обращая ни на что внимания, одержимый единственной целью – во что бы то ни стало догнать неуловимую беглянку, летел сломя голову на ее зов. Вскоре перекликающиеся голоса парней и девчат, которые он периодически слышал то справа, то слева от себя, растворились в лесной глуши, и ощущался ему лишь заразительный смех Дуняши.

Сквозь густую крону деревьев внезапно проглянула полнотелая луна, залив млечным светом небольшую прогалину, сплошь заросшую папоротником. Еще колыхались многолистные стебли колдовской травы, указывая путь беглянки. Вскинув взгляд, Денис наконец-то увидел девушку, которая замерла, спрятавшись за развесистой березой, белолицей красавицей, возвышающейся почти на середине поляны.

– Дуня! Дуняша! – позвал он.

В ответ – тишина.

Делая вид, что осматривает в полчеловеческого роста вытянувшиеся к ночному светилу заросли папоротника, Денис все ближе и ближе подходил к заветному месту, где спряталась девушка.

– Огнецвет кабыть шукаешь? – неожиданно вышла из тени Дуняша.

– Уже нашел!

– Багатим стати хочеш? – спросила она.

– Ты мой огнецвет! Ты мой жар-цветок! – несколько выспренно, но искренне воскликнул Денис, приближаясь к ней.

– Много балакаешь ти, як я подивлюся! – охладила пыл его молодка, но, увидев, что парень в нерешительности остановился, топнула ножкой, воскликнув:

– Бери обийцяне, раз догнав!

Приблизившись к девушке вплотную, он почувствовал жар и аромат разгоряченного бегом женского тела, увидел раскрывшийся бутон алых губ. Денис, словно путник, прошедший через безводную пустыню, приник к ее губам, как к неиссякаемому источнику, ощущая свою неимоверную силу и трепет ее ладного женского тела.

– Пусти, охальник, – уперлась она кулачками в его грудь, – получил, что обийцяне, и поди прочь!

– Нежели ты меня не узнала? – отступил на шаг ошарашенный Денис.

– А що ж не дизнатися, дизналася! Дениско ти, управлящего панським маєтком, синку. Доси помятую, як ти мене за коси на церковних хорах тягав…

– Так это же так давно было, – сконфузился Денис.

Девушка звонко рассмеялась.

– Бабы кажут, что косицы с детства привораживают. Мабуть правду кажуть, не брешут, – примирительно сказала она, но, заметив, что Денис пытается ее обнять, строго добавила:

– Тильки ти особливо руки-то не розпускай!

– Нравишься ты мне, Дуняша. С тех пор еще. Ведь не зря же я тебя за косы тягал. Еще тогда хотел, чтобы ты обратила на меня внимание…

– Пийшли до вогнища, скаженный. Мабуть, зачекалися нас там.

Но прежде чем направиться к костру, откуда в глубь леса изредка долетали слова хороводных песен, девушка принялась под млечным лунным светом собирать цветы, рясно усыпавшие поляну. Через несколько минут она сплела венок и ловко накинула его на голову Дениса.

– Здается мэни, что тепер все по правилам, – задумчиво сказала она и уверенно направилась в сторону доносящихся издалека голосов.

Як пишли девочки в лес по ягодочки.

Калына моя, малына моя ягода червон.

Як у тому дворе, дай волки завыли.

Калына моя, малына моя ягода червон.

Як купався Иван, дай у воду упав.

Калына моя, малына моя ягода червон…

Услышав эту песню, Дуняша заволновалась.

– Пийшли швидче. Сичас станут «калыну-малыну» топити на ричке, а потим стрибати через огнище.

Когда Денис да Дуня вышли на луг, там уже во всю шла потеха. Разобравшись по парам, парни и девчата очищались огнем. Слышался мужской смех и повизгивание девок, которые, задрав юбки, смело преодолевали пламя, тем отгоняя от себя нечистую силу.

Кто-то из мужиков пытался перепрыгнуть костер с зазнобой на руках. Редко у кого это получалось, и потому большинство парней от этой затеи скоро отказались.

– Що ж ви, хлопци, зовсим знесилили, – подперев руки в бока, задорно прокричала Фекла, молодка, пригласившая Дениса на игрища, – невже не знайдеться смиливця мене через вогонь перенесть.

– На твою стать, Хвекла, еще мужик не народился, – крикнул кто-то из парней, вызвав среди участников забавы безудержный смех.

– Ось так завжди, як робити, так Марфа – в перших, а як на руках пронести, та приголубити, так серед останних. Мало того, виявляється, за мойими статями мужик ще не родився, – беззлобно рассмеялась Фекла.

– А что, – сказал решительно Денис, – попытка не пытка!

Подхватив на руки Дуняшу, он стремглав бросился к костру и, резко оттолкнувшись ногами от земли, взмыл вверх, оставив пламя костра далеко внизу.

Все и ахнуть не успели, как смельчак со своей прекрасной ношей в руках приземлился почти у самой кромки воды, почти по щиколотки войдя в песок своими сапожками.

– Ой, – только и успела пискнуть Дуняша, крепко-накрепко прижавшись к груди своего избранника…

ГЛАВА VII Киль – Берлин. Июль 1914 г

1

Бело-золотая яхта кайзера Вильгельма II «Гогенцоллерн» водоизмещением 4000 тонн величаво качалась на волнах, поднятых свежим нордом, у входа в Кильскую бухту. От того что плуг форштевня яхты выступал вперед, а две ее трубы и мачты были чуть склоненные назад, казалось, что она, даже стоя на якоре, несется по волнам, наперегонки с многочисленными яхтами, прибывшими со всех концов света для участия в международных гонках парусников, посвященных традиционному празднику германских мореходов – Кильской неделе. За последние несколько лет кайзер не пропустил еще ни одного состязания, во время которых не только удовлетворял свой спортивный интерес, но и запросто встречался с иностранными государственными и политическими деятелями. Вот и на этот раз его приглашения были направлены французскому премьеру Бриану и британскому лорду адмиралтейства Черчиллю. Накануне император узнал, что Бриана среди почетных гостей Кильской недели нет. Это испортило ему настроение, и теперь он искал, на ком бы сорвать свое недовольство. Под руку подвернулся подполковник Николаи, который только что прибыл на паровом катере к утреннему докладу.

– Ваше величество, в Сербии уже в ближайшее время может произойти непоправимое… – с ходу огорошил кайзера шеф германской разведки.

– Что вы имеете в виду? – недовольно проворчал кайзер. – Что такое могло произойти в Европе, пока я путешествую?

– Ваше величество, Балканы вновь сотрясают Европу, – невозмутимо продолжал Николаи, – аннексия Боснии и Герцеговины провоцирует резкий рост радикально-националистических настроений среди местных сербов и части мусульман, которые создали националистическую организацию «Млада Босна», стоящую на радикальных националистических позициях. Боснийских радикалов поддерживали и поддерживают ультранационалистические круги в самом Белграде. Центром и движущей силой этих кругов являлась тайная организация сербских офицеров «Черная рука» во главе с руководителем сербских спецслужб полковником Драгутином Дмитриевичем. Главной целью этой организации является объединение всех сербов в рамках единого государства и создание Великой Сербии. «Черная рука», или другое ее название – «Объединение или смерть», является тайным обществом и очень хорошо законспирирована. Ее члены придерживаются террора по отношению к «противникам сербской идеи», к которым они относят высокопоставленных представителей австро-венгерской монархии. С момента создания этой организации по сегодняшний день руководителями «Черной руки» было организовано шесть покушений на видных сановников Австро-Венгрии…

– Но почему же Франц-Иосиф бездействует? – удивленно воскликнул император. – У меня они уже давно в назидание другим болтались бы на виселице!

– Насколько мне известно от моего коллеги, шефа австро-венгерской разведки полковника Урбанского, они прекрасно осведомлены о террористических делах и планах «Черной руки» и ведают немало «секретов» сербских националистов. Урбанский только мне лично по секрету сообщил, что против эрцгерцога замышляется покушение. В июне австро-венгерским Генеральным штабом запланированы крупномасштабные учения двух армейских корпусов в Боснии, на которых обязательно будет присутствовать наследник. Зная об этом, националисты из «Млада Босны», не без основания решив, что эти маневры явятся подготовкой к нападению на Сербию, вынесли эрцгерцогу Францу-Фердинанду смертный приговор как главному врагу славянства…

– Опять эти славяне жаждут крови, – негодующе произнес кайзер, – и что же Вена на это ответила?

– Когда об этом сообщили императору Францу-Иосифу, он просто не поверил в возможность покушения на наследника престола. Приказал истерии не раздувать и не лезть в «это славянское осиное гнездо» до его особого распоряжения. Единственное, что предпринял император в ответ на это предупреждение, – перенес учения на июль…

– Вы считаете, что покушение на Франца-Фердинанда при попустительстве сербского правительства возможно? – спросил озабоченно Вильгельм.

– Вполне! Вы же знаете, как сербы в 1903 году жестоко расправились со своим собственным монархом – король Александр Обренович и королева были выброшены из окна своего дворца. По имеющимся у меня сведениям, сербские власти прекрасно знают о решении националистов и не одобряют их действий. Сербский посланник в Вене предупредил австрийского министра Билинского, в ведении которого находились территории Боснии и Герцеговины, о готовящемся заговоре, но и это предостережение было оставлено без внимания.

– Значит, вполне возможно, что casus belli мы будем иметь уже в ближайшее время, – задумчиво произнес кайзер.

– Повод к войне? – ошарашенный неожиданным предвидением императора, воскликнул Николаи. – Теперь я понимаю, почему император не стал реагировать на предупреждения о возможном покушении на Франца-Фердинанда…

– Если покушение произойдет, то престарелый император убивает сразу двух зайцев, – хитро улыбнулся кайзер, – устраняет единственного наследника, назначение которого было ему навязано, и получает повод для нападения на Сербию!

– Но, насколько я знаю, ваше величество, – сказал Николаи, – австрийский канцлер Берхтольд против конфронтации с Сербией, больше того, он выступает за союз с Россией…

– Да, я знаю об этом, – отозвался император, – недавно на охоте в поместье Франца-Фердинанда, Конопиште, у нас зашел разговор об этом. Берхтольд сказал, что он за возрождение Тройственного союза Германии, Австрии и России и считает разумным привлечь к нему англичан. В ответ на это я был вынужден признать, что после смерти Александра III перед ними уже другая Россия, ею правят совсем другие люди, а окружение моего друга Ники спит и видит, как бы напасть на Германию и нанести нам поражение. Поэтому меня ныне не столь уж волнует проблема, что станется с монархическими принципами, которые мне всегда были дороги. И мне все равно, что случится с Россией, раз она отдалилась от Германии. Эти мои слова поддержали Мольтке и даже мой новый канцлер Бетман, ревниво оберегающий европейский мир. Мне кажется, что Франц-Иосиф рекомендовал своему главе правительства узнать мою позицию по Балканам и России, в частности. Я прямо сказал Бертхольду, что Австрия просто потеряет свой престиж мировой державы, если не предпримет жесткую акцию против выходящих из повиновения сербов. Если обстановка ухудшится и мирным путем Сербию утихомирить не удастся, то надо применить свою силу. Конечно, я не призывал наших союзников к войне, но всему есть предел. В конце концов, может возникнуть такая ситуация, при которой великая держава не может ограничиться ролью наблюдателя, а должна взяться за меч. Думаю, что Бертхольд довел мою мысль до Франца-Иосифа.

– Но если Вена направит свои войска на Белград, тогда за своих славянских братьев, обязательно заступится Россия, – воскликнул Николаи, – не останутся в стороне Франция и Англия!

– Англии и Франции только того и надо, чтобы любым путем ослабить Россию, втянуть ее в локальную или общеевропейскую войну! – уверенно промолвил кайзер. – Я уже раскусил большой политес этого Тройственного союза. И прекрасно знаю, что если мы в случае нападения русских на Австро-Венгрию заступимся за нашего союзника, то европейское общественное мнение, конечно же, будет на нашей стороне.

– Но, ваше величество, это же полное отступление от плана Шлиффена, – удивленно промолвил Николаи…

– Я уже заранее дал указание Мольтке разработать план на случай войны только с Россией, – многозначительно взглянув на разведчика, как уже о решенном деле промолвил император.

Только теперь Николаи понял, для чего начальнику Большого Генерального штаба месяц назад так срочно понадобились все последние разведывательные данные по России.

– Пока мы не нападем на Францию, британский лев будет сидеть на своем острове и ждать, пока мы вместе с Австро-Венгрией не загоним русского медведя в его сибирскую берлогу. Потом, пополнив за счет русских свои ресурсы, мы поочередно разделаемся сначала с Францией, а затем и с Англией, и тогда на всем континенте наконец-то восторжествует наш прусский орел. Так что, господин подполковник, для вас наступают особенно напряженные дни…

– И ночи, – добавил Николаи и возбужденно взмахнул головой, словно застоявшийся в яслях кавалерийский конь, заслышав тревожный сигнал горниста. – В течение месяца я подготовлю план широкой политической операции на Восточном фронте. Чтобы не только немцы, но и вся Европа знала о том, что больше всех в будущей войне заинтересованы русские, а мы всего лишь намерены выполнять союзнические соглашения…

– Но обладает ли Россия ресурсами, необходимыми для нападения на Австро-Венгрию в нынешнем году? – неожиданно спросил император. – На недавнем совещании Мольтке доложил мне, что русские не только готовы к войне, но и планируют на нас напасть!

– Нет! – уверенно заявил Николаи, почувствовав в голосе кайзера сомнение, которое навело его на мысль сделать последнюю попытку и хотя бы оттянуть начало неминуемой войны. – Российская программа вооружения и железнодорожного строительства рассчитана до 1916 года и не выполнена даже наполовину…

– Да-а, у нас тоже слишком мало железных дорог на Западном фронте, у границ с Францией, – сделал свой неожиданный вывод кайзер и, немного подумав, категорически заявил: – Как солдат, я придерживаюсь того взгляда, который находит подтверждение у всех моих военных советников, сходящихся в одном, что не может быть ни малейшего сомнения в том, что Россия ведет систематическую подготовку к войне против нас. С этого момента с российско-прусской дружбой покончено раз и навсегда! Мы стали врагами. И теперь, чем ждать нападения русских, не лучше ли ударить первыми?

Зациклившись на мысли, что рейху грозит упадок и гибель, если он не одержит победу в тотальной войне, кайзер и его Большой Генеральный штаб фанатично вели Германию к войне. Николаи не оставалось ничего, кроме как с сожалением согласиться с его воинственными словами. И потому выходил он из кабинета императора с низко опущенной головой, ничего не замечая вокруг. Не обращая внимания на легкие суденышки, которые, распустив свои белоснежные паруса, бесшумно скользили по взволнованной нордом глади залива, Николаи поспешил к дожидавшемуся его у выстрела[11] императорской яхты катеру. Он уже хотел перешагнуть через борт, когда его остановил вахтенный офицер.

– Господин подполковник, его величество император приглашает вас на обед, – торжественно объявил он.

Несмотря на всю напряженность внешнеполитической обстановки, которую шеф германской разведки ощущал, можно сказать, физически (у него с утра в предчувствии чего-то страшного, непоправимого щемило сердце), и огромного потока информации, которую необходимо было срочно проанализировать, он не мог отказаться от приглашения кайзера.

Небольшая облачность предвещала жаркий и солнечный день, и потому экипаж судна заранее растянул над креслом, больше похожим на трон, парусиновый полог. И вовремя, потому что вскоре на палубу в сопровождении флаг-офицера вышел сам император. Черный адмиральский мундир плотно облегал его полное тело, правая, здоровая, рука в белоснежной лайковой перчатке твердо сжимала цейсовский бинокль, левая, сухая, была заложена за спину. Удобно устроившись в кресле, Вильгельм с явным удовольствием стал наблюдать за гонками. Флаг-офицер, стоя рядом, со знанием дела что-то объяснял ему, указывая на вырвавшиеся вперед яхты.

Заметив стоявшего на самом солнцепеке Николаи, кайзер жестом указал ему место около себя. Флаг-офицер, предвидя интерес подполковника к регате, протянул ему бинокль. Но к его удивлению, тот, вместо того чтобы любоваться легкими и быстроходными судами, спешащими к финишу, начал тщательно и скрупулезно осматривать окрестности, словно там могли затаиться потенциальные враги кайзера и империи. И вскоре нашел их. В виде двух британских дредноутов, которые грозно чернели мористее, в северной части залива. Николаи знал, что среди почетных гостей кайзера на регате присутствовал Первый лорд британского Адмиралтейства Уинстон Черчилль, и потому, не задерживаясь на военных кораблях, перевел бинокль поближе к берегу. Ему на глаза сразу же попали десятки парусных судов и суденышек, которые летели по волнам наперегонки. Напротив Фридрихсортенского маяка яхты делали поворот и устремлялись к финишу, обозначенному оранжевым буем, болтавшимся на волнах между «Гогенцоллерном» и причалом у входа в канал.

Впереди на всех парусах неслись две британские яхты. Это вызвало у кайзера явное недовольство.

– Ферфлюхте хуре! – проворчал он. – Вновь эти несносные англичане хотят отобрать у нас главный приз! – и, негодуя, добавил: – Проклятый лорд, сначала выражал желание быть приглашенным на Кильскую неделю, а теперь хочет увильнуть от встречи со мной. Но, ничего я достану его и на дредноутах, – грозно промолвил он.

Склянки отбили три часа пополудни. Николаи, не обращая внимания на ворчание императора, оторвав взгляд от регаты, продолжал осматривать прибрежную акваторию. Его сразу же заинтересовал паровой катер, который бесстрашно пересек курс приближающихся к финишу яхт и вскоре подошел к выстрелу «Гогенцоллерна». Какой-то офицер, явно генштабист, чтобы привлечь к себе внимание и получить разрешение на швартовку, отчаянно махал над головой руками.

Флаг-офицер сразу же доложил об этом кайзеру и увидел, как тот недовольно шевельнул левой рукой, давая знать, чтобы его оставили в покое.

Но настойчивый офицер, несмотря на полученный отказ в швартовке, начал махать над головой какой-то бумажкой, но видя, что и это не вызывает у приближенных императора особого интереса, он вложил бумагу в свой портсигар и метнул его на палубу прямо к ногам кайзера. Император запоздало дернулся, словно это был фугас. Но флаг-офицер успел закрыть портсигар своим телом.

Николаи, на глазах у которого все это произошло, подошел к морскому офицеру и помог ему подняться, а заодно и поднял злополучный портсигар.

– Какая неслыханная дерзость! – возмутился император и собрался было уже наказать назойливого генштабиста, посмевшего оторвать его от регаты, но Николаи, раскрыв портсигар, вытащил оттуда бланк срочной правительственной телеграммы, на которой было всего лишь несколько слов, которые на долгие годы взорвали европейский мир:

«Три часа тому назад в Сараеве убиты эрцгерцог и его жена».

Шеф германской разведки, несмотря на то что сам только что предупреждал императора о возможном террористическом акте по отношению к эрцгерцогу Францу-Фердинанду, побледнел и, протягивая телеграмму кайзеру, глухо произнес:

– Свершилось…

Прочитав телеграмму, кайзер сначала побледнел, а затем побагровел, но, не теряя самообладания, чуть слышно промолвил:

– Казус белли! – И уже громче, окинув своим проницательным взглядом Николаи, добавил: – Теперь все придется начинать с начала!

2

Июль 1914 года выдался необычно жарким, и Европа, чуть погоревав о трагическом происшествии в Сараеве, теперь самозабвенно нежилась под лучами солнца на морских курортах и на загородных виллах, весело проводила время в парках и ресторанах, выезжала по выходным на природу и отдавала должное синематографу и кафешантанам. Только европейские политики, дипломаты и военные, проявляя невиданный энтузиазм, днем и ночью корпели над новыми мобилизационными планами, потому что прежние не соответствовали настоящим реалиям и в большинстве своем из-за продажности чиновников и результативной работы тайных агентов находились в руках врагов. Довольно заметная суета на Вильгельмштрассе, Кэ д’Орсе, Даунинг-стрит и Певческом мосту вызывала у обывателей лишь недоумение и страх, который постоянно подогревали средства массовой информации. Руководители внешнеполитических ведомств Германии, Франции, Англии и России, не поспевая за слишком часто меняющимся настроением глав государств, лихорадочно обменивались телеграммами с коллегами и своими послами, то ратуя за мир, то резко обостряя отношения между странами.

Германский статс-секретарь по иностранным делам Ягов стал теперь в Потсдамском дворце чуть ли не каждодневным спутником кайзера. С раннего утра, когда император делал гимнастику, Ягов докладывал ему последние политические новости, а во время его прогулки в Тиргартене, чтобы развеселить монарха, рассказывал ему анекдоты о чопорных англичанах, мужиковатых русских и распутных французах. В 11 часов уже с полным правом он представлял доклад по полной форме, с анализом внешнеполитической обстановки и своими предложениями, с которыми кайзер соглашался довольно редко. Но перед тем как уделить должное внимание советам и рекомендациям своего статс-секретаря, он обязательно консультировался с шефом разведки Николаи.

Вот и вначале июля, когда большинство дипломатов и генералов, за исключением военного министра Фалькенгайна, который не верил в победу, всячески подталкивали императора к реализации плана Шлиффена, он вызвал к себе Николаи и с ходу огорошил его вопросом:

– Вы можете сказать мне однозначно: вступит в войну Англия в случае реализации нами плана Шлиффена? Перед запланированным мной Коронным советом, на котором будет принято окончательное решение, я бы хотел выслушать ваше мнение на этот счет.

– Наш лондонский военный агент утверждает, что король Георг V не желает войны…

– Да! Об этом же меня уверяет и Лахновский, – нетерпеливо перебил разведчика кайзер, – я всегда считал, что противоречия между Великобританией, с одной стороны, и Россией и Францией – с другой, гораздо значительнее, чем противоречия между Германией и Россией и даже Францией…

– Но, ваше величество, это уже давно не так. На самом деле экономические противоречия между нашими странами стали сильнее, чем некогда наше общее стремление воспрепятствовать русской экспансии в Азии и на Балканах. Сегодня немецкие товары успешно вытесняют английские не только на Востоке, но и на рынках России, Австро-Венгрии, Дании, Швеции, Румынии, Турции и других стран. В настоящее время особенно обострилась конкуренция английских и немецких банков за сферы вложения капиталов в странах Латинской Америки и Дальнего Востока. Все это не может не сказываться на внешней политике этой страны. Поэтому я бы не особо доверял высказываниям британских политиков. Даже тот факт, что в ответ на ваше дружественное приглашение принять участие в парусной регате Первый лорд Адмиралтейства Черчилль прибыл отнюдь не на яхте, говорит о многом…

– Вы правы! Он явно хотел продемонстрировать своими дредноутами силу британского флота. А это уже явно не дружественный жест, а скорее наоборот.

– Если Англия задумает принять участие в войне на стороне Франции, – после небольшого раздумья решительно воскликнул император, – я зажгу мировую войну, которая потрясет весь свет. Я подниму весь ислам против Англии, и султан мне обещал свою поддержку. Англия может уничтожить наш флот, но у нее кровь будет сочиться из тысяч ран.

«Для кого он это говорит? – подумал Николаи. – Ведь рядом никого, кроме меня и генерал-адъютанта». Но заметив, что тот что-то старательно записывает, все понял. Кайзер так бескомпромиссно и грозно говорил не для него, а для истории.

После слов, сказанных в высоком запале, с лихорадочным блеском в глазах, взор императора вдруг померк. Медленно и тяжело ступая, он подошел к Николаи и, доверительно глядя ему в глаза, неожиданно заметил:

– Но не могу же я упустить случай, который ниспослало благожелательное к германской нации провидение. Что же делать?

– Если Англия вопреки всем своим заверениям все-таки захочет принять участие в схватке, то большую войну придется отложить на другой раз, – попытался еще раз отсрочить начало войны Николаи, – к тому времени, когда мы создадим более мощный флот и сумеем поссорить Альбион со своими нынешними союзниками.

– Фалькенгайн тоже не верит в победу, – обреченно произнес кайзер, – разбить Францию за шесть недель – за пределами возможного, даже нашей, лучшей в мире армии, и поэтому он считает, что самое большее, чего можно добиться на западном театре военных действий, это лишь избежать поражения. Может быть, начать сначала поход на Восток? – неуверенно произнес кайзер, ни к кому не обращаясь.

Николаи понял, откуда у императора такая нерешительность. Перед поездкой в Потсдам он навестил военного министра Фалькенгайна. В откровенной беседе с ним генерал, говоря о неизбежности войны, сказал, что предложил императору программу наступления на западном театре военных действий. Фалькенгайн предупредил его, что старые вояки, генералы Гинденбург и Людендорф, на счету которых были самые громкие победы германского оружия, предложили свой план военной кампании, намереваясь реализовать план Шлиффена «наоборот»: вначале разгромить русских, а затем приняться за французов.

Именно поэтому, еще ничего для себя не решив, кайзер метался между двумя враждебными лагерями, невольно возникшими в Большом Генеральном штабе, не зная, к какому из них примкнуть.

– Ваше величество, существует третий вариант решения европейского вопроса, который может ограничиться локальным конфликтом, – предложил Николаи.

– Что вы имеете в виду?

– Надо подтолкнуть нерешительных австрийцев, чтобы они сделали первый шаг, оккупировали Сербию и остальные Балканы, не ожидая ответа сербов на свой ультиматум…

– В этом есть рациональное зерно, – прервал кайзер размышления шефа разведки, – сейчас или никогда… с сербами надо покончить, и побыстрее. Судя по нынешнему состоянию дел, русские никоим образом не готовы к войне и должны будут дважды подумать, прежде чем призвать свой народ к оружию, для того чтобы оказать помощь славянским государствам. Мы же, для того чтобы подтолкнуть Австро-Венгрию к решительным действиям, должны продемонстрировать своим союзникам «верность нибелунгов. Надо дать понять Францу-Иосифу, что германские интересы требуют сохранения сильной Австрии, и Германия ни за что и никогда не покинет Австро-Венгрию в эти тяжелые времена. Все это я выскажу на Коронном совете, – посветлел лик кайзера, ненадолго вышедшего из своего обычного состояния испуганной нерешительности.

– Но, ваше величество, по-моему, еще рано принимать какие-то определенные решения. Не лучше ли ограничиться простым совещанием в кругу императорской семьи, а также ваших ближайших советников и военных, без оформления протоколов. Ничто не должно раньше времени раскрывать ваши великие намерения. Ведь кардинальные изменения как в политике, так и в экономике могут произойти каждый божий день. И история не простит вам скоропалительных решений.

Кайзер с некоторой долей скептицизма слушал возражение своего главного шпиона, но последние его слова попали на благодатную почву, и он, величественно пожав плечами, высокопарно изрек:

– В истории остаются только великие дела! – И после небольшой паузы добавил: – Я подумаю над вашими словами.

Через несколько дней Николаи, получив официальное приглашение в Потсдамскую резиденцию кайзера, направился на очередную аудиенцию, прихватив на всякий случай с собой самые последние аналитические заключения и прогнозы. Встретив авто шефа разведки перед дворцом, флигель-адъютант сразу же сопроводил его не в приемную кайзера, как обычно, а в довольно прохладную, несмотря на жару, Мраморную галерею своего нового дворца. Выходившие в парк огромные окна были распахнуты настежь, пропуская внутрь прохладный воздух, смешанный с тонким ароматом деревьев и цветов. Недалеко от галереи с самым равнодушным видом прохаживались офицеры из личной гвардии императора. Вокруг царили тишина и мрачная торжественность.

К полудню в галерее собрались самые близкие родственники и советники императора. Принц Генрих Прусский и кронпринц Вильгельм с величественным видом прогуливались по галерее, о чем-то вполголоса разговаривая. У окна что-то шепотом обсуждали канцлер фон Бетман-Гольвег и статс-секретарь по иностранным делам фон Ягов. Статс-секретарь по военно-морским делам адмирал фон Тирпиц что-то решительно доказывал начальнику Большого Генерального штаба фон Мольтке, а тот, в свою очередь, апеллировал к главе военного ведомства фон Фалькенгайну, яростно доказывая военному министру, что армия по вине правительства еще не готова к ведению войны на западном театре военных действий и тем более на Востоке. Эти упреки Мольтке Николаи слышал уже не раз, прекрасно понимая, что генерал заранее пытается отвести от себя ответственность за будущие поражения германской армии, стараясь свалить все на нерасторопность правительства и военное министерство, в частности.

– Господа, – негромко произнес генерал Фолькенгайн, чтобы слышали только офицеры Генштаба, окружающие его, – сегодня нам предстоит решить кардинальный вопрос, где начинать войну, на западе или на востоке, так что не будем забивать свои головы текущими проблемами, которые можно решить и в рабочем порядке…

Услышав знакомый, серебристо-малиновый звон шпор императора, появившегося с последним ударом напольных часов, отбивших полдень, в Мраморной галерее в полной полевой кавалерийской форме, с боевым палашом, Фолькенгайн повернулся лицом к монарху и замер в положении смирно. Его маневру тут же последовали остальные офицеры и члены императорской фамилии.

Кайзер Вильгельм II Гогенцоллерн, величественно кивнув головой, занял место во главе стола, в кресле, украшенном резным золоченым гербом империи. Только после этого все участники совета заняли подобающие рангу места.

– Статс-секретарь фон Ягов! – обратился кайзер к министру иностранных дел. – Прошу высказать ваше мнение о теме сегодняшнего совета!

– Ваше величество! Ваши высочества! Ваши высокопревосходительства! Господа! – обратился фон Ягов к присутствующим. – Сегодня мы должны решить определенно, готова ли Германия к войне, и окончательно определиться, куда направить наши железные дивизии, на восток или на запад? Прошу высказывать свои мнения.

Первым взял слово начальник Большого генерального штаба фон Мольтке:

– Ваше величество, господа, война неизбежна! – с ходу возбужденно заявил он. – Больше того, война просто необходима. Латинская раса уже давно миновала пору своего расцвета, а англичан и галлов интересуют лишь корысть и распутство, только германская раса способна влить свежую кровь в дряхлеющее тело Европы, и будущее европейской культуры теперь во многом зависит от Германии…

– Ближе к теме и покороче, – подал недовольный голос кайзер.

– Сегодня Генштаб больше всего озабочен расширением российских железных дорог на запад, – уже менее пылко продолжал фон Мольтке, – одновременно русские наращивают свой военный потенциал на наших восточных границах. Российская программа вооружения и железнодорожного строительства представляет собой не что иное, как подготовку к большой войне, которая, по прогнозам российского Генштаба, должна разразиться в 1916 году. Русские не готовы к войне. При таком стратегическом раскладе через год-два мы не просто сможем дать достойный отпор русским. Поэтому я предлагаю осуществить упреждающий удар на Востоке…

Предложение начальника Генштаба было встречено напряженным молчанием, все смотрели на императора, который, подперев подбородок здоровой рукой, отрешенно глядел в окно.

– А что скажет на это наш военный министр? – перевел он свой взгляд на фон Фалькенгайна.

– Ваше величество, господа, сейчас в Европе нет противной нам силы, готовой к войне. Поэтому я придерживаюсь программы, которая состоит из трех элементов: массированного наступления на Западном фронте, подводной войны с целью подрыва английской торговли и сепаратного мира на Востоке…

– Да, я знаком с вашей программой и в основном поддерживаю ее как глава Великой германской империи, – удовлетворенно промолвил кайзер, – но как солдат я придерживаюсь того взгляда, который находит подтверждение во всех поступающих ко мне донесениях и который сводится к тому, что не может быть ни малейшего сомнения в том, что распутные французы с их богопротивной республиканской системой, при которой у них никогда не будет обученной армии и хорошего флота, долго не продержатся, а русский медведь, если он полезет на защиту своих склочных братьев-славян, будет очень долго запрягать, и мы сможем повернуть против него наши железные корпуса, освободившиеся после разгрома Франции…

Николаи ужаснулся. Он прекрасно понимал, что за шесть недель, которые, согласно плану Шлиффена, отводились для полного уничтожения французской армии, никакая, даже самая сильная армия в мире, просто не сможет поставить французов на колени и заставить капитулировать. А раз так, то Россия будет иметь достаточно времени, чтобы отмобилизовать свою армию, и, верная союзническому долгу, двинет свои войска на Запад. И тогда Германия будет вынуждена воевать на два фронта.

Он уловил искреннее недоумение на лице генерала Фалькенгайна и думал, что тот возразит, объяснит императору опасность войны на два фронта. Но военный министр промолчал. Остальные радостно приветствовали мудрое решение императора, мнившего себя вторым Наполеоном.

Здесь же канцлер и ближайшие советники рекомендовали кайзеру не отменять свою обычную «северную экспедицию» на яхте «Гогенцоллерн» по норвежским шхерам, иначе в Европе могут подумать, что война на пороге.

После окончания совещания Вильгельм II пригласил всех на обед.

Кроме участников совещания, на обеде присутствовал и австрийский посол Сегени.

Перед тем как провозгласить тост за императора Австро-Венгрии, кайзер, заверив дипломата в том, что Германия поддержит австрийского императора в самых решительных действиях по отношению к Сербии, отметив при этом:

– Судя по нынешнему состоянию дел, русские никоим образом не готовы к войне и поддержать оружием своих братьев-славян просто не смогут. Вы можете передать мои слова императору Францу-Иосифу о том, что Германия не покинет ее в эти тяжелые времена. Европе нужна сильная Австрия, а Германии нужен сильный союзник.

– За нашего союзника, австрийского императора Франца-Иосифа! Прозит!

Зазвенел богемский хрусталь, и польщенный вниманием кайзера посол, подождав, пока лакеи вновь наполнят бокалы шампанским, восторженно произнес:

– Позвольте мне от имени народа Австро-Венгрии и императора Франца-Иосифа выразить вам, ваше величество, искреннюю благодарность за заботу о нашей многострадальной стране и поднять бокал за истинного последователя нибелунгов, который никогда не оставит своих друзей и союзников в беде. За вас, ваше величество!

Перед отъездом в Киль, где стояла яхта «Гогенцоллерн», Вильгельм провел совещание с военными, чтобы выяснить степень готовности вооруженных сил. Услышав бодрые отзывы своих генералов, кайзер с легкой душой выехал на побережье. Наступил сезон отпусков, и вслед за кайзером по курортам и своим летним поместьям разъехались его приближенные. Тирпиц отправился на швейцарский курорт Тарасп, получив указание не возвращаться досрочно, чтобы не возбуждать нежелательных слухов. Мольтке был на водах в Карлсбаде, Бетман-Гольвег в своем Гогенфинове. Ягов проводил медовый месяц в Люцерне, генерал-квартирмейстер Генштаба отправился хоронить тетушку. Только Вальтер Николаи, верный своему долгу, остался в Берлине, для того чтобы успеть до начала неминуемой войны спешно насадить свою тайную агентуру не только на Востоке, но и на Западе.

3

– Во что бы то ни стало необходимо всеми имеющимися информационными средствами создавать стойкое общественное мнение, не только оправдывающее будущую войну, но и призывающее с оружием в руках ополчиться против извечных германских врагов, – расставлял все точки над «i» Николаи на совещании офицеров идеологического отдела германской разведки, – при этом можно вопреки исторической истине замалчивать времена сотрудничества с этими странами и постоянно выпячивать любые их агрессивные намерения, направленные против Германии…

Накануне семейного совета в Потсдаме кайзер вполне благосклонно выслушал идею фикс подполковника Николаи по информационно-идеологическому обеспечению внешней политики Германии, категорически при этом заметив:

– Несмотря ни на что, в этом важном для нас деле германская пресса должна выглядеть в глазах мировой общественности предельно миролюбивой.

– Но, ваше величество, ваши соратники по пангерманскому движению уже анонсировали в ряде периодических изданий свои публикации в великогерманском духе…

– Впредь без одобрения ваших цензоров ни одна статья политического и военного содержания не должна просочиться в германскую прессу! – еще более категорично объявил император. – Наши газеты должны избрать направление не объективно мыслящих информаторов, а незаметных для глаза подстрекателей. – Сказав это, Вильгельм хитро усмехнулся: – Газеты посредством управления общественным вниманием должны определять приоритет международных тем, а также то, над какими темами население и политики должны размышлять в первую очередь.

– Я прекрасно вас понял, ваше величество, – ухватил на лету мысль кайзера подполковник Николаи, – я уже рекомендовал газетчикам почаще подавать материалы по странам-союзникам. Чтобы немцы видели реальные военные успехи Тройственного союза и понимали, что рано или поздно, но нам придется от них защищаться. В частности, в «Военном еженедельнике» значительно увеличилась публикация статей, посвященных вооруженным силам Англии, России и Франции, а также их реорганизации. В издании по нашей рекомендации создана новая рубрика под названием «Армейское обозрение», которая будет знакомить офицеров германской армии и других интересующихся военной тематикой читателей с нововведениями в армиях европейских государств и в России. В наборе находятся статьи: «Французская армия; ее численность и организация», «Русская авиация», о преобразованиях английского пехотного батальона. В процессе подготовки очередные материалы о России: «Военная опасность, исходящая от России» и статья «Русская пресса о германской военной миссии», в которой наши военные эксперты будут обсуждать публикацию русского «Голоса Москвы» под названием «Враждебная позиция Турции по отношению к России»…

– Я ознакомился с этой статьей, – нетерпеливо прервал Николаи кайзер, листая лежащий перед ним перевод русского издания, представленный ему накануне руководителем департамента иностранной печати подполковником Гервартом, – и думаю, что при ее обсуждении основной акцент необходимо сделать на утверждении «Голоса Москвы» о том, что с момента вступления германской военной миссии в Константинополь началась новая эпоха, «эпоха вражды против России». Я, конечно, нисколько не одобряю слова представителя турецкой армии, заявившего в беседе с русским корреспондентом о том, что «…в случае беспорядков в стране генерал фон Сандерс лишь в ситуации крайней необходимости поддержит жандармерию, однако не упустит возможности взяться за Босфор и Дарданеллы». Вы же прекрасно знаете, что черноморские проливы для русских словно красная тряпка для разъяренного быка. Поэтому в этих словах турецкого офицера русский корреспондент видит причину «вызывающего тона в адрес России» во «влиянии сияющих доспехов и бряцании германского оружия».

– Я обязательно проинформирую наших военных экспертов, на чем заострить внимание читателей. Ибо считаю, что вопрос о германской военной миссии в Турции для нашей прессы достаточно щепетильный. Об этом, как вы знаете, пишут и в лодзинской газете. В статье «Разрядка в германо-русских отношениях» со ссылкой на вышеупомянутое «Русское слово» газета утверждает о натянутых отношениях между Россией и Германией. В ответ на это в военном еженедельнике запланирована серия статей о реформах и перевооружении русской армии. В частности, готовится к публикации статья «Численность русской армии в мирное время», в которой автор, ссылаясь на французское издание «Die France militaire», проинформирует наших читателей об усилении воинского контингента на западе и юго-западе российской империи…

– И о какой численности говорят французы? – вновь перебил подполковника император.

– В настоящее время численность русской армии составляет 1 843 295 человек, из них 1 323 248 – в европейской части России, – мельком глянув в свой блокнот, доложил Николаи.

– И это соответствует действительности?

– На апрель нынешнего года соответствует. Но с апреля военное ведомство России осуществляет планомерное сокращение. В настоящее время в русской армии 1 418 000 человек, из них 1 020 000 человек – в европейской части России.

– О сокращении, я думаю, сейчас писать не обязательно. Статья должна убедить не только представителей германских вооруженных сил, но и простой народ в том, что Россия является нашим серьезным противником, требующим постоянной готовности германской армии, с тем чтобы дать достойный отпор российскому милитаризму. Но мы слишком много уделяем внимания русским, забывая о наших западных, не менее враждебных соседях.

– Один из ближайших выпусков газет мы планируем посвятить франко-германским отношениям, – уверенно заявил Николаи, – запланированы статьи, которые не оставляют сомнений относительно намерений Франции в отношении Германии: «Замечания по карте германо-французских пограничных областей», «Как можно усовершенствовать французское развертывание на германской границе?», «Недостатки французского военного дела». Основная цель этих материалов, которые готовят наши дипломаты, военные эксперты и профессионалы пера, состоит в том, чтобы поставить в известность широкую общественность, равно как и военных, о мобилизации во Франции, агрессивном настрое ее генералов по отношению к Германии. Таким образом, благодаря стараниям «Военного еженедельника» немцы будут не только знать своих настоящих союзников и противников, преимущества и недостатки их вооруженных сил, но и то, что враги всячески готовятся к нападению на Германию. Все это непременно послужит тому, что в нужное время они будут морально и психологически настроены на оборону собственного государства…

– Я одобряю ваши предложения по информационному обеспечению нашей политики, – удовлетворенно сказал кайзер, – и прекрасно понимаю, что склонить сознание общества в сторону признания необходимости начала военных действий возможно только при том условии, что эта война будет носить справедливый и оборонительный характер. Этого направления мы и будем придерживаться. А свои идеи в отношении объединения Европы под нашим флагом и уничтожения тех, кто выступит против этого объединения, мы придержим до лучших времен. Во всяком случае, не будем затрагивать эту тему прилюдно, чтобы иностранные журналисты не вынесли их в свои сенсационные заголовки. С нами бог!

– Яволь, ваше величество, – резко склонил голову Николаи и, четко развернувшись на месте, строевым прусским шагом вышел из кабинета императора.

В управлении его ждали неотложные дела, разрешить которые мог лишь он один. Привыкший постоянно ощущать на себе всю полноту власти и ответственности, Николаи никогда не перекладывал дела, которые мог решить сам, на плечи подчиненных, которым еще не в полной мере доверял вследствие их неопытности. В отличие от уже известных в Генштабе отделов военной разведки, Военное ведомство печати, которое он создал, было в новинку не только в Германии, но и, наверное, во всех европейских странах. Это был, по сути дела, последний бастион на пути к универсальному и всеобъемлющему военному разведывательному органу, который Николаи пришлось с трудом преодолеть не без помощи генерала Фолькенгайна и моральной поддержки кайзера. Прежде чем создавать свою новую структуру, Николаи порядком проштудировал архивы и документы своего коллеги, великого шпиона Бисмарка – Штибера, который создал не только военную контрразведку, но и организовал Центральное информационное бюро. Это бюро для поднятия духа армии и населения в ежедневных сводках сообщало о тяжелых потерях врага, о панике, царящей в его рядах, о болезнях, недостатке боеприпасов, о раздорах. Этой тенденциозной информацией Штибер наводнял не только Германию, но и другие европейские страны. А чтобы противодействовать информационным усилиям противника, он организовал в Берлине полуофициальное агентство доктора Вольфа, которое, в отличие от Рейтера и других иностранных агентств, снабжалось первоочередной правительственной информацией, скоординированной в нужном направлении Генеральным штабом. Все это Николаи непременно хотел применить и в своем новом ведомстве, но в более расширенном виде. В своей информационно-пропагандистской структуре он основал три основных департамента: по делам отечественной печати, который возглавлял руководитель ведомства, майор Дойтельмозер. Этого опытного и дотошного во всем корпусного разведчика Николаи знал по совместной службе и не раз убеждался в его добросовестности и работоспособности.

Особое внимание Николаи уделял обработке иностранной прессы. Именно поэтому департамент по делам иностранной печати возглавил знаток многих европейских языков, подполковник Герварт, который вместе со своими аналитиками тщательно просеивал все материалы иностранной печати, постоянно обогащая и пополняя картотеку ведомства. Под его руководством выпускались объемистые бюллетени «Сообщения иностранной прессы», которые рассылались военным и гражданским властям, а также крупным монополиям – для сведения и органам печати – для организации контрпропагандистских выступлений в печати. Довольно кропотливую и ответственную работу по перлюстрации почты и контролю за прессой он поручил майору фон Ольбергу, который возглавил департамент цензуры. Таким образом, разбор почты, разведывательная обработка материалов иностранной печати, цензура газетной информации и пропаганда за границей были сконцентрированы в Военном ведомстве печати разведывательного управления Большого Генерального штаба III-b. И теперь, чтобы подготовить исчерпывающую информацию для доклада кайзеру, подполковнику Николаи не надо было выходить из стен управления. Все необходимые данные у него всегда были под рукой. Вскоре к этому быстро привыкли и в Большом Генеральном штабе, удивляясь, как это они работали раньше. Ведь еще совсем недавно, чтобы получить необходимую разведывательную информацию, офицерам Генштаба приходилось обращаться в самые разные инстанции, в том числе и чисто гражданские, которые не всегда добросовестно относились к запросам военных.

– Если Штибер считается родоначальником немецкой разведки в ее успешном практическом применении, – откровенно признался Николаи руководитель военного министерства Германии генерал Фолькенгайн, – то отцом организационной структуры немецкой военной разведки можно по праву называть вас. И неудивительно, что теперь вам подвластна вся система разведывательных органов в армии и стране. Все это стало возможным благодаря тому, что вы сумели сформулировать не только новую теорию разведки применительно к современной действительности, но и создали нечто большее – идеологию разведки. С чем я вас от всей души и поздравляю. Я всегда верил в вас и не ошибся!

Эти слова человека, который за многие годы совместной службы стал для Николаи, наверное, роднее отца, были для него высшей похвалой, затмевающей даже награды и похвалы кайзера. И прежде всего потому, что и он, и фон Фолькенгайн стремились по карьерной лестнице вверх не для удовлетворения своих амбиций, а для принесения наибольшей пользы своему Отечеству, какое бы оно ни было.

Реализуя обещанный кайзеру широкомасштабный план политической операции против заклятых врагов Германии, Николаи в период июльского кризиса все свои информационно-идеологические силы бросил на оболванивание своих соотечественников.

Перед самым началом войны в центре внимания германской прессы находились два события: убийство в Сараеве 28 июня и 48-часовой ультиматум Австро-Венгрии, предъявленный Сербии 23 июля. После убийства австрийского престолонаследника и его жены число статей многократно увеличилось. Так, «Берлинские ведомости» («Berliner Lokalanzeiger») напечатали ряд статей, в которых выразили общее впечатление от австро-венгерской ноты следующими словами: «резко, но справедливо. <…> Сербия исполнит австрийские требования или же погибнет», и т. п.

Хемницкий «Голос народа» задавался вопросом: «…Хотим ли мы победы? <…> Прежде всего мы сознаем свой долг бороться против русского кнутодержавия. Немецкие женщины не должны стать жертвами озверевших русских. Ибо если тройственное соглашение победит, то над Германией будет властвовать не английский губернатор или французский республиканец, а русский царь…»

Общее же настроение немецкого общества выразила «Военная газета»: «После того как наш кайзер перепробовал все средства для сохранения мира, для того чтобы уберечь немецкий народ от ужасов ожидаемой кровавой войны, благодаря хитрости и подлости наших врагов на Востоке и Западе… настало величайшее время, когда мы заставим почувствовать наш острый меч, время, которое осыпало нас ненавистью и завистью и которое мы должны встретить с божьей помощью и в гордом осознании справедливого дела…»

Таким образом, массовую эйфорию, переросшую непосредственно перед началом войны в массовый психоз, поддерживало не только германское руководство, тесно связанное с военными кругами и ведущими монополиями, но и пресса – основной источник получения обществом информации. Благодаря всеобъемлющей деятельности информационного бюро Николаи получить достоверную информацию в Германии было практически невозможно, так как, согласно его плану, основополагающий принцип деятельности печатных органов заключался в том, чтобы предоставлять читателям правду, но не в полном объеме. Используя соответствующие приемы, как, например, повторение одной и той же информации, свободная интерпретация сообщений иностранной прессы, публикации сообщений из сомнительных источников. Сообщения в печати создавали агрессивные образы стран Согласия, готовящихся в подходящий момент напасть на Германию.

Если война была вызвана гонкой вооружений, которая захватила не только Европу, но и Америку, то ее развязывание провоцировала пресса, усиливая существующее недоверие между странами. Органы печати Германии, Британии, России или Франции подстрекали свои народы к войне, манипулируя понятиями чести и славы. К этим манипуляциям приложил свою руку и Николаи. Много позже он в свое оправдание заявит: «…германская пресса сыграла провокационную, но не решающую роль в развязывании мирового конфликта…»

Информационное оболванивание не только немцев, но и их союзников и в большей мере врагов продолжалась до самого критического момента. Последними эпистолярными обманками, усыпляющими бдительность враждебных монархий, были телеграммы кайзера своим кузенам, Николаю и Георгу, направленные по рекомендации Вальтера Николаи 31 июля 1914 года. В депеше, адресованной русскому «другу Ники», германский «друг Вили» писал:

«Ответственность за бедствие, угрожающее всему цивилизованному миру, падет не на меня. В настоящий момент все еще в твоей власти предотвратить его. Никто не угрожает могуществу и чести России… Моя дружба к тебе и твоему государству, завещанная мне дедом на смертном одре, всегда была для меня священна… Европейский мир все еще может быть сохранен тобой, если Россия согласится приостановить военные мероприятия, угрожающие Германии и Австро-Венгрии».

В телеграмме королю Георгу говорилось, в частности, следующее:

«По техническим причинам моя мобилизация, объявленная уже сегодня днем, должна продолжаться на два фронта – Восточный и Западный, согласно плану. Это невозможно отменить, поэтому я сожалею, что твоя телеграмма пришла поздно. Но если Франция предлагает мне нейтралитет, который должен быть гарантирован флотом и армией Великобритании, я, конечно, воздержусь от нападения на Францию и употреблю мои войска в другом месте. Я надеюсь, что Франция не будет нервничать. Войска на моей границе будут удержаны по телеграфу и телефону от вступления во Францию. Вильгельм».

Приказ о мобилизации, которая должна была начаться на следующий день, 1 августа, был подписан в 5 часов пополудни 31 июля, когда телеграммы еще не успели дойти до адресатов. Кайзеру, который долго не решался подписать этот приказ, его ближайшие советники буквально вложили перо в руку. В это время из Лондона пришла депеша с сообщением о британских гарантиях Бельгии. Вырисовывалась перспектива общеевропейской войны, и вести ее Германии пришлось бы на два фронта. Вильгельм не на шутку испугался. Он приказал Мольтке остановить удар на запад, заявив: «Мы лучше бросим все силы на восток». Мольтке категорически ответил, что в этом случае Германия будет беззащитна перед вероломным нападением Франции. Это слова стали последним аргументом, определившим начало Великой войны со стороны Германии.

ГЛАВА VIII Петербург – Красное Село. Июль 1914 г

1

– Ставьте ноль! Ставьте ноль! Сейчас едем к церкви Преображения, где вы, господа юнкера, будете произведены в офицеры, – вскричал полковник Соколовский, неожиданно влетая в барак и видя, как Казакевич вывешивает на стене так называемое дежурство – небольшой плакат, на котором четким штабным шрифтом выведено: «Сегодня дежурит 24-й Драгунский приморский полк» (это значило, что до долгожданного производства в офицеры, которое должно было произойти в день Преображения Господня, осталось 24 дня). Эта традиция, символически означавшая преображение нижнего чина, юнкера, в офицеры, соблюдалась в российской императорской армии вот уже которое десятилетие, и потому команда полковника вызвала у юнкеров искреннее недоумение.

– Господа, вы прекрасно знаете об угрозе, нависшей над Россией. В связи с чем его величество император и самодержец всея Руси приказал произвести церемонию производства вас в офицеры сегодня, – пояснил командир эскадрона.

– Ур-р-а! – закричали юнкера, подбрасывая в потолок бескозырки.

– Господин полковник, – обратился к Соколовскому портупей-юнкер Баташов, дождавшись пока курсанты вдосталь накричатся, – а на параде по случаю производства в офицеры государь император будет присутствовать?

– А как же! Неужели вы могли подумать, что батюшка-царь, несмотря на всю свою занятость, пропустит такое важное в жизни армии событие? Производство, как и в прежние времена, будет проходить в присутствии его императорского величества и высочайшего двора! Итак, господа, поспешайте, – добавил он, видя, что накричавшиеся до хрипоты юнкера, вместо того чтобы готовиться к параду, о чем-то возбужденно переговариваются, – его величество прибудет в Красное Село с минуты на минуту.

– Господа! Прошу вас поскорее надеть полное походное снаряжение, – приказал портупей-юнкер Баташов, – через пять минут построение на линейке.

Через десять минут на центральной линейке лагеря Николаевского кавалерийского училища выстроились кавалерийский эскадрон и казацкая сотня.

Увидев приближающегося на породистом кауром жеребце начальника училища генерала Родимцева, командир эскадрона Соколовский скомандовал:

– Смирно, глаза направо! Ваше превосходительство, юнкера старшего курса Славной школы для парада построены!

– Здравствуйте, юнкера!

– Здравия желаем, ваше превосходительство!

Окинув орлиным взором своих питомцев, генерал привстал на стременах и хриплым от волнения голосом, доходящим до сердца каждого юнкера, прокричал:

– Господа офицеры! Великая честь идти на Царский смотр, но не забудьте, что и эту честь надо оправдать и заслужить. Мы не можем быть хуже других, а должны сделать все для того, чтобы постараться быть, если только это возможно, лучше всех. Помните это твердо. Не посрамим же нашу Славную школу!

– Не посрамим! Не посрамим! – раздался многоголосый шепот из задних рядов, который был услышан всеми.

Генерал чуть заметно сделал глазами знак командиру эскадрона. Тот, придерживая своего норовистого Буцефала, выехал вперед:

– За мной, повзводно, ма-а-ар-рш!

Под звуки марша «Под двуглавым орлом» серебристотрубного училищного оркестра кавалерия поскакала к передней линейкой, где после долгих эволюции и заездов наконец наступил желанный момент церемониального марша. Конники Славной школы отменно прошли перед Царским валиком, заслужив похвалу его величества.

После прохождения всего гарнизона царский штаб-трубач конвоя подал сигнал «Труби отбой». По этой команде кавалерийский эскадрон и сотня построились развернутым фронтом.

Полковник Соколовский скомандовал:

– Господа юнкера старшего курса… слезать… отдать коней младшему курсу!

Баташов, ловко спрыгнув с коня, ласково потрепал его по загривку и, по привычке, выудив из кармана несколько кусочков сахара, поднес лакомство к морде своего любимца.

– Кушай, мой славный товарищ, – грустно произнес он, – больше не скакать нам по полям и долинам, не глотать дым у походного костра…

Поцеловав коня в морду, Баташов передал поводья своему крестнику, юнкеру младшего курса Пафнутьеву.

– Держи моего Мрамора и помни, с сегодняшнего дня это твой верный друг. Люби его, как я, и он ответит тебе тем же…

Не дожидаясь, пока кавалеристы распрощаются со своими верными четвероногими друзьями, полковник Соколовский скомандовал:

– Строиться! К центральной линии, шагом марш!

Вскоре выпускные пажи и юнкера Николаевского кавалерийского, Павловского и Владимирского военных, Михайловского и Константиновского артиллерийских училищ были построены тремя фасами у большой Красносельской палатки.

После команды «смирно» фронт обошли флигель-адъютанты, раздавая каждому из выпускников царский приказ о производстве, напечатанный в виде брошюрки в несколько страниц, где каждый паж и юнкер могли найти свое имя и полк, в который вышли.

После этого в сопровождении Свитского дежурства к фронту юнкеров от Царского валика спустился улыбающийся государь император. Не спеша он начал обходить ряды, пристально вглядываясь в лица своих будущих офицеров. Проходя мимо строя николаевцев, он остановился против Аристарха.

– Портупей-юнкер Баташов, – представился тот, вытянувшись в струнку, поедая глазами высочайшее начальство.

– В какой полк изволили выйти?

– В Н-ский гусарский генерала Дениса Давыдова, Ея Императорского Высочества великой княгини Ольги Александровны полк, ваше императорское величество, – внутренне собравшись словно перед кавалерийской атакой, без запинки отрапортовал Аристарх.

– Это не ваш отец служит в Варшавском военном округе?

– Так точно, ваше императорское величество! Генерального штаба полковник Баташов – мой отец.

– А не хотели бы вы служить под его началом?

– Никак нет, ваше императорское величество!

– Но почему? – искренне удивился император.

– Я хочу быть на первой линии, а не в штабе, видя, какая опасность нависла над нашим Отечеством, – твердо сказал Аристарх.

– Ну что же, похвально, очень даже похвально. Другого ответа от корнета из славной офицерской династии Баташовых я не ожидал. За богом молитва, а за царем служба – не пропадет. Скажу по секрету, намедни я подписал приказ о производстве вашего отца в чин генерал-майора генерал-квартирмейстерской службы. Я думаю, у вас есть с кого брать пример. Знаменательно и то, что вы начинаете службу в полку, в котором начинал службу ваш дед, собутыльник и верный товарищ Дениса Давыдова! Удачи вам, корнет!

– Буду стараться, ваше императорское величество!

Чести удостоиться короткой беседы с самим царем получили не многие, один-два курсанта каждого училища, и тем значимее было это событие для каждого из удостоенных этой высочайшей милости. В стройном ряду юнкеров Владимирского училища стоял тогда и 21-летний петербуржец Аполлон Яковлевич Крузе, российский военачальник, который дослужится до генеральского чина сначала в Белой, а затем и в Красной армии. При этом он не будет репрессирован, благополучно доживет до 1967 года и будет торжественно похоронен в Ленинграде, на Богословском кладбище.

Закончив обход, государь император вышел на середину фронта и, окинув взглядом пажей и юнкеров, благожелательно произнес:

– Благодарю вас, господа, за прекрасный смотр!..

– Рады стараться, ваше императорское величество! – громко и радостно прозвучало в ответ.

Государь сделал два шага вперед и громким голосом торжественно произнес:

– Я пожелал сказать вам несколько слов перед предстоящей для вас службой. Помните мой завет: веруйте в Бога, а также в величие и славу нашей Родины. Старайтесь служить ей и мне изо всех сил и исполнять, в каком бы положении вы ни были и какое бы место ни занимали, свой долг. Относитесь с уважением к вашим начальникам и дружески друг к другу, к какой бы части вы ни принадлежали, памятуя, что каждый из вас, составляя частицу нашей великой армии, служит одной Родине и своему государю. Относитесь строго, но справедливо к подчиненным вам нижним чинам и старайтесь во всем служить им примером как на службе, так и вне ее. Желаю вам от души во всем успеха и уверен, что при всякой обстановке каждый из вас окажется достойным потомком наших предков и честно послужит мне и России. Поздравляю вас с производством в офицеры.

Оглушительное «ура» начало перекатами греметь по всей округе, тревожа, поднимая с насиженных мест в приозерных камышах Дудергофского озера стаи воронья. Испуганно каркая, огромная черная туча вдруг заслонила собой солнце, наложив на лица воинов легкую тень, словно предупреждая новоявленных офицеров о грядущем черном лихолетье. Но продолжалось это всего лишь одно мгновение. Вскоре ласковое светило вновь засияло во всей своей красе. Солнечные лучики, отражаясь всеми цветами радуги от алмазной россыпи на орденах, драгоценностей и золотых позументов императорской свиты, сверкая на остро отточенных штыках и серебряных шпорах, возвратили в ряды парадного расчета праздничное настроение, вселили в душу каждого офицера тот извечный, до сих пор не понятный иностранцам русский дух, который в сражениях за Бога, Царя и Отечество окрылял воинской славой целые полки.

Строй сломался, как только император поднялся на валик.

– Господа офицеры – к вашим коням! – впервые услышали долгожданную команду от своих офицеров-наставников бывшие юнкера, а теперь корнеты. Вскочив на коней, которых держали в поводу юнкера младшего курса, они понеслись сумасшедшим карьером в лагерные бараки вне всякого строя, что являлось также старым обычаем. На кроватях бараков их уже ожидала приготовленная лакеями новая парадная форма, в которую все спешно переодевались и один за другим выходили к уже ожидавшим у передней линейки кем-то заблаговременно извещенным извозчикам, готовым доставить новоявленных корнетов и подпоручиков хоть в Питер, хоть на край света.

2

Аристарх прискакал к бараку одним из первых. Спешно надевая свою гусарскую форму, он то и дело ловил на себе восхищенные взгляды товарищей. Окончив училище по первому разряду, он имел право поступить в лейб-гвардию, но предпочел служить в прославленном гусарском полку. И вот теперь, надев коричневый доломан с золотистыми шнурами и краповые чакчиры, он с гордостью возложил на голову черную барашковую шапку с коричневым шлыком, белым султаном и двуглавым орлом.

– Ну как? – неожиданно обратился он к Казакевичу, который, облачившись в серый уланский наряд, с восхищением глядел на преобразившегося на глазах у всех Баташова.

– Да тебя хоть сейчас в бой! – с нескрываемой завистью промолвил Казакевич. – Недаром праотец всех гусар Денис Васильевич Давыдов говорил: «Гусар! Ты весел и беспечен… пиров и битвы гражданин!» Так вот, ты самый, что ни на есть «пиров и битвы гражданин».

Корнеты, удовлетворенно цокая языками и негромко переговариваясь, обступили Баташова. Одни с удивлением рассматривали необычный гусарский зигзаг офицерского погона, другие вертели в руках шапку, любуясь султаном, третьи рассматривали золоченую ленту с надписью «За отличия 14 августа 1813 г.», положенную по форме одежды.

– А ты знаешь, за что гусарский полк получил эту ленту? – стремясь отвлечь всеобщее внимание от молодцеватого красавца-гусара, спросил кто-то из новоиспеченных лейб-гвардейцев.

– Мне ли, внуку гусара, прошедшего Бородино, об этом не знать, – с вызовом ответил Баташов. – 14 августа 1813 года при реке Кацубах завязался упорный бой союзной армии с войсками Наполеона. После того как французские кирасиры из дивизии Себастиани обратили в бегство прусскую конницу, на помощь союзникам пришли гусары Мариупольского и Александрийского полков. Завершили же этот бой полным разгромом французов гусары Ахтырского и Белорусского полков. Пользуясь успехом этого боя, отряд, в который входили гусары Ахтырского и Белорусского полков, под командованием Дениса Васильевича Давыдова превосходным маневром вышел к Дрездену и занял половину города, защищаемого корпусом Даву, – словно заученный урок, с чувством, с толком, с расстановкой гордо продекламировал он…

– Вот это да!

– Вот это настоящий полководец!

– Настоящий герой, – послышались отовсюду возгласы офицеров.

– А вы знаете, что этот ваш герой после захвата Дрездена попал в опалу и был отлучен от войск? А все потому, что не выполнил предписания вышестоящего командования не брать город, а только подготовить торжественное его взятие генерал-адъютантом Винценгероде, любимцем императора…

– Все это правда, господа, – откровенно признался Баташов, – но император вскоре простил его, и Денис Васильевич потом еще не раз показал свои полководческие таланты…

– И не только полководческие, – добавил Казакевич.

– Ну что, удовлетворен таким ответом? – повернулся к гвардейцу корнет Сорокин. – А вот скажи-ка нам, братец, чем может похвастаться твой лейб-гвардейский полк?

Не найдя, что на это ответить, гвардеец заторопился к выходу.

Проводив его долгим, пристальным взглядом, Баташов, обернувшись к окружившим его офицерам и указывая на лежащую на кровати газету, пестрящую жирными призывными заголовками, доверительно сказал:

– Я сегодня, откровенно признаться, думал, что выпуск наш пройдет буднично, без фанфар и парада. Ведь что ни говори, а на Отечество наше война надвигается. Страшная война… И знаете, я был искренне удивлен не тому, что наше производство в офицеры будет ускоренным. Это было ясно как божий день. Я был искренне удивлен тому, что император, несмотря ни на что, не манкировал вековую традицию лично приветствовать офицерское пополнение. Все происходило так торжественно и величаво, словно в былые времена, что я вдруг всей душой и сердцем понял, что с сегодняшнего дня для меня Бог, Царь и Отечество – единое целое, словно божественная Троица. Я понял, главное, что с таким императором нас никогда и никто не победит…

– Да здравствует император!

– Да здравствует Россия!

Неожиданно офицеры в едином порыве торжественно и величаво запели гимн:

Боже, царя храни, Сильный, державный, Царствуй на славу нам, Царствуй на страх врагам, Царь православный. Боже, царя храни!

Боже, царя храни! Славному долги дни Дай на земли! Гордых смирителю: Слабых хранителю, Всех утешителю – Всё ниспошли!

Перводержавную Русь Православную Боже, храни! Царство ей стройное, В силе спокойное, – Все ж недостойное, Прочь отжени!

О, провидение, Благословение Нам ниспошли! К благу стремление, В счастье смирение, В скорби терпение Дай на земли!

С последними словами гимна в бараке наступила звенящая тишина. Офицеры продолжали стоять по стойке смирно, готовые в едином порыве тотчас же рубить, крушить в хузары всех, кто посягнет на любимое Отечество. У многих корнетов на глаза набежали слезы, и они, чтобы скрыть эту свою слабость и сентиментальность, быстро-быстро заморгали глазами, зашмыгали носами. Но никто не обращал на это внимания. Все смотрели на Баташова. Все ждали от своего любимца и курсантского командира тех необходимых слов, которые не говорят на парадах и высочайших смотрах.

– Господа, товарищи и друзья мои! В этот долгожданный и незабываемый для всех нас час производства в офицеры я хочу сказать, что сегодня у меня нет роднее и ближе вас, моих юнкерских товарищей. Мы стоим сегодня на пороге войны. Кого-то она призовет сегодня, кого-то завтра, через неделю или месяц. Но мы все как один должны понимать, что никто из нас не останется в стороне от предстоящей схватки. Пусть газетные заголовки кричат о том, что мы шапками закидаем германцев, что война с тевтонами продлится не больше месяца, но мы-то знаем, какой серьезный враг стоит у наших западных границ. И потому должны ясно осознавать, что наше место не в глубоком тылу, а на фронте. Я верю, что все вы, мои дорогие корнеты, не станете искать обходных дорог, а предпочтете прямой путь доблести и чести. А раз так, то мы еще не раз встретимся на этом трудном, но достойном пути!..

– Господин корнет, – неожиданно прервал горячую речь Баташова дежурный юнкер, – к вам вестовой.

– Извините, господа, – виновато промолвил Аристарх и поспешил вслед за юнкером.

На линейке его ждал посыльный в гусарском мундире, с двумя лычками на погонах. Увидев офицера, гусар лихо спрыгнул с коня и, вытянувшись во фрунт, доложил:

– Ваше благородие господин корнет! Вам срочный пакет! – и, вынув из сумки конверт, протянул его Баташову.

– Спасибо, братец, – поблагодарил гусара Аристарх и тут же, сломав печать, вскрыл письмо.

На узкой полоске бумаги было всего лишь две строчки:

«Приказываю в 20.00 явиться в часть.

Командир полка, полковник Нелюдов».

– Как же братец, я за пять часов смогу добраться за тысячу верст отсюда? – обратился он за разъяснениями к гусару.

Тот многозначительно ухмыльнулся в усы.

– Вы не журытесь, ваше благородие. Полк наш вот уже вторые сутки квартирует в Красном Селе. Сейчас их высочество, шеф полка, и его высочество великий князь проводят высочайший смотр.

– А к чему тогда такая спешка?

– Слышал я от господ-офицеров, что ввечеру полк будет грузиться в эшелон и тю-тю, на запад, – многозначительно произнес гусар.

Аристарх огляделся кругом, ища взглядом своего коня, на котором час назад прискакал к бараку, но ни одной лошади вокруг уже не было. Юнкера увели их в конюшню, приближалось время кормления.

Заметив беспомощно брошенный взгляд офицера, гусар лихо крякнув, вспрыгнул на своего буланого и, ни слова не говоря, скрылся за бараком. Через несколько минут он выехал на центральную аллею, ведя за собой коня такой же буланой масти.

– Ваше благородие, этот, я думаю, вам подойдет!

– Скажи-ка мне, братец, как тебя звать?

– Петр Кузьмин я, ваше благородие.

– Еще раз спасибо тебе, Петр Кузьмин!

– Рад стараться, ваше благородие.

– Подожди-ка меня здесь немного. Надо с товарищами попрощаться, – объяснил Аристарх.

– Знамо дело. Надолго расстаетесь вить, – понятливо произнес вестовой.

А в бараке полным ходом шло веселье. Новоиспеченные офицеры по давней училищной традиции спешили увековечить свои имена и кавалерийские части, где им предстояло служить, на стенах и потолке лагерного «дортуара».

– Аристарх, – вскричал, увидев друга, Сорокин, – мы здесь и тебе место оставили. – Он подал небольшой флакон с красной краской и кистью.

– Вот здесь, – подсказал Казакевич, – как раз над твой кроватью.

Со штабной тщательностью Баташов вывел на стене: «Корнет Аристарх Баташов. Н-ский гусарский полк. 1914 год».

Закончив свой нелегкий литературный труд, Аристарх, громко, стараясь перекричать веселый говор, стоящий в бараке, крикнул:

– Господа! Я должен покинуть вас, потому что получил свой первый приказ – в 20.00 прибыть в часть, которая сегодня ночью направляется на запад!

– А как же отпуск? – удивился Казакевич.

– А как же наша первая офицерская пирушка? – растерянно произнес корнет Алексеев.

– А как же твоя будущая свадьба? Ведь мы все приглашены и уже подарки приготовили, – разочарованно произнес Сорокин.

– Свадьба будет после победы! – как о уже решенном деле твердо сказал Баташов. – Если, конечно, останемся живы, – глухо добавил он. – На прощание я хочу привести вам слова великого гусара, Дениса Васильевича Давыдова:

Мы оба в дальний путь летим, товарищ мой, Туда, где бой кипит, где русский штык бушует…[12]

– Прощайте господа, даст бог еще свидимся!

Офицеры гурьбой вышли провожать своего любимца до порога. Казакевич с Сорокиным, держась за стремена, проводили друга до конца аллеи.

– Прощайте братцы. Не поминайте лихом! – Аристарх поочередно обнял верных друзей и, сдавив шпорами бока своего буланого, поскакал вслед за Кузьминым.

Догнав вестового, Аристарх осадил коня.

– Скажи-ка братец, а кто экзаменует полк?

– Главнокомандующий войсками Гвардии и Петербургского военного округа великий князь Николай Николаевич, – четко, без запинки, словно заученный урок отрапортовал гусар.

«О-о, это серьезно, – подумал про себя Аристарх, чувствуя себя уже полноправным членом этого большого и славного воинского коллектива. – Если простой гусар, так четко и без запинки величает великого князя, то, я думаю, и остальные не подкачают».

Эта внутренняя надежда на то, что его полк с честью выдержит все испытания, не покидало юного корнета до тех пор, пока он мчался, оставив далеко позади вестового, к заветному полю, где показывали свое строевое и боевое искусство его однополчане.

И это чувство еще более окрепло, как только он увидел, как эскадроны по сигналу трубы четко и слаженно атаковали сомкнутую пехоту и конницу, как неожиданно размыкались и складывались в гармошку, чтобы опять мгновенно развернуться. Опытный взгляд кавалериста сразу же оценил, что все перестроения производились на самых широких аллюрах, что за все время смотра ни разу не произошло ни ломок фронта, ни малейшего замешательства.

Спешившись недалеко от деревянной трибуны, окруженной со всех сторон казаками Императорского конвоя, Аристарх невольно прислушивался к высокому голосу проверяющего. К своей радости, он слышал из уст великого князя, наблюдающего за маневрами, только слова восхищения. По окончании учений великий князь Николай Николаевич, собрав всех офицеров гусарского полка, который он экзаменовал, искренне похвалил их:

– Спасибо, господа офицеры, за ваш ратный труд! Я уже давно не испытывал такой радости, которую вы доставили мне сегодня. Полк действительно оказался лучшим среди лучших кавалерийских частей. Я твердо уверен, что полк, если понадобится, покроет новой славой свой старый штандарт!

Аристарх с замиранием сердца слушал слова похвалы в адрес своего полка, словно сам только что принимал участие в высочайшем смотре.

Дождавшись, пока свитская кавалькада великого князя покинет поле, где проходил смотр, Аристарх, оставив коня вестовому, направился к разгоряченным офицерам, которые шумно и весело обсуждали маневры и лестную для всех похвалу великого князя.

Корнет с замиранием сердца подошел к полковому командиру Нелюдову, человеку небольшого роста, довольно тучному, которому на вид можно было дать не больше сорока лет. Громким командирским голосом он доложил:

– Господин полковник, корнет Баташов, представляюсь по случаю прибытия в полк для дальнейшего прохождения службы.

– Не так громко, корнет! Оглушили меня совсем, – сказал полковник и, внимательно присмотревшись к юному офицеру, спросил: – Кого-то вы мне напоминаете. Не служил ли в полку кто из ваших родственников?

– Так точно, ваше высокоблагородие. Здесь мой дед служил. Подполковник Евграф Аркадьевич Баташов.

– А-а, помню, конечно, помню. Будучи корнетом, служил под его началом. Славный был командир.

– Господа офицеры! – обратился полковой командир к своим подчиненным. – Рекомендую вам корнета Баташова. Прошу любить и жаловать.

Офицеры окружили молодого офицера со всех сторон, задавая обычные при знакомстве вопросы.

– Какое училище и по какому разряду окончили?

– Кто отец?

– Не женат ли?

Аристарх не успевал отвечать.

– Господа офицеры, довольно мучить корнета, у него от сегодняшнего дня, наверное, и так голова кругом идет…

– А теперь внимание, господа офицеры! – Полковник, вытащив из командирской сумки бумагу и окинув подчиненных сочувствующим взглядом, объявил: – Пока вы здесь экзерсисами занимались, я получил приказ: «Немедленно выступить к новому месту дислокации. Посадка первого эшелона в Гатчине в 12 часов 40 минут ночи сего числа».

– А как же праздничный ужин у ее высочества, шефа полка? – разочарованно произнес кто-то из офицеров. – Ведь великая княгиня будет ждать нас.

– Подполковник Высоцкий, подготовьте, пожалуйста, извинительную телеграмму ее высочеству и отправьте ее немедленно.

– Будет исполнено!

– Вот видите, голубчик, и вам за праздничным столом посидеть не удалось. С родителями-то простились?

– Нет. Не успел.

– Сколько вам надо времени, чтобы проститься?

– Суток трое хватит.

– Что так долго?

– Да у меня maman с сестрой в поместье на лето уехали.

– Далеко ли поместье ваше?

– В Белгородском уезде. За Осколищем-селом.

– Даю вам четверо суток отпуска, по окончании которого вы должны прибыть на место дислокации полка. Мне кажется, вы должны знать наш адрес.

– Как не знать, ваше высокоблагородие, – обиженно промолвил Аристарх, – адрес известный: Межибужье, Летичевский уезд, Подольская губерния.

– Не обижайтесь, корнет, – благодушно промолвил полковой командир. – Не забудьте только на радостях, что через четыре дня вы должны непременно прибыть на место дислокации полка.

– Не забуду, ваше высокоблагородие!

– Ну тогда, корнет, аллюр три креста!

3

Телеграмма о прибытии в имение Аристарха Евгеньевича не на шутку всполошила всех дворовых. Еще бы, молодой барин не очень-то жаловал родительское гнездо, чаще проводя отпуск в Санкт-Петербурге. Больше всех волновался престарелый дворецкий. С бумагой в трясущейся руке Аполлинарий остановил спешащего по своим делам управляющего и с ходу выпалил:

– Батюшка наш, Афанасий Денисыч, радость-то какая. Барин молодой второго дня приезжает, Аристарх Евгеньевич!

– Вот это радость так радость, – искренне обрадовался Кульнев. – Ну что ж, у нас еще есть время подготовиться к этому важному событию, – озабоченно сказал он и, строго взглянув на дворецкого, добавил: – Два дня даю тебе, и чтобы дом сиял, как ясно солнышко!

– Дык, Афанасий Денисыч, дворовых маловато. Девок сенных надобно, да поваренков, да баб и мужиков для прочей хозяйской надобности.

– Дам! Не журись. Сегодня же обяжу старосту выделить сколь надобно людей. Сам подберешь сенных девок. Да смотри мне, чтобы одна другой краше были, – строго наказал Кульнев.

– Дык где мне старому девок отбирать, в дому-то забот полон рот. Так что не обессудь, Афанасий Денисыч, не для меня это дело – девок по деревне шукать.

– И впрямь, ты к этому делу явно не подходишь, – согласился управляющий, – для этого я отряжу кого помоложе.

Денис выслушал распоряжение отца отобрать деревенских красавиц в горничные барину без особого энтузиазма. Единственное, что его вдохновляло, – это возможность повлиять на дальнейшую судьбу Дуняши, определить ее в господский дом и тем самым оградить от тяжелой черновой крестьянской работы. Его зазнобушка будет непременно рада его предложению, ведь это позволит им видеться каждодневно. О большем счастье он и не мечтал.

Ранним утром Денис вместе со старостой прошелся по хатам, где его с нетерпением ждали наряженные кто во что горазд молодки, явно наслышанные о цели его визита. В доме Егора-кузнеца, к вящему его удивлению, на предложение пойти в служанки, Дуняша неожиданно для всех ответила категорическим отказом.

– Якая з мини служница? – сквозь слезы обратилась она к отцу. – Я бильше звикла в кузгице помагати, ниж комусь прислуговати.

Кузнец, взглянув на дочь, грустно покачал головой:

– Так, що ти дочка, так все життя, як и я будеш робить у кузни. Ну вже немає. Краще йди в двирню. Там и одягаються чистише. И корматся краще. Ось моє останнє батькивське слово!

– Але у мене нимае ничого краше ентого сарафана, – как последний аргумент невозможности идти в служанки она указала на свой повседневный наряд, лучше которого у нее не было, и вопросительно взглянула на отца.

Прокопий-кузнец развел руками.

– Грошей на красную материю немае, – откровенно признался он, виновато глядя на старосту.

– Ничо! Мы енту хвигуру облачим подобающе, – оценивающе взглянув на зардевшееся от чужих взглядов лицо молодухи, сказал староста, – кабыть крестный я тоби али кто? Пийшли до дому.

Крестная, Никаноровна, дородная супруга старосты, узнав о трудностях крестницы, сразу же полезла в сундук, стоящий под образами.

– Копила донечке мойой, в приданное, да не понадобилось. Богатого жениха бог послал. А тебе Дунюшка, в пору будет, – нараспев говорила она, вытаскивая на свет божий сарафан. Встряхнула как следует и раскинула перед девушкой.

– Хорош?

У Дуняши аж дух перехватило. Такого сарафана она в жизни еще не видела. Ну просто глаз невозможно от него отвести. Подол красной китайкой обшит. А спереди от самого верха до самого низа – пуговки блестят. Круглые, будто ягодки золотые. А чуть стукнутся одна об другую – звенят.

– Ох, Царица небесная, – всплеснула руками Дуняша, – краше сарафана я не видала, мамка моя, крестненькая…

Эти слова вызвали у старостихи скупую слезу, и она вновь начала рыться в сундуке. Вытащив оттуда атласную лазоревую ленту, поднесла ее к девичьей косе.

– Здесь ладно будет, – сказала она, вешая на плечо молодки ленту. Да прежде чем одеваться, сбегала бы ты, девка, до речицы. Лицо да руки получше отмой, – добавила она и подала Дуне рушник, желтыми петухами вышитый.

– Вот теперь ты, голубка моя, стала еще краше, – сказала Никаноровна, пытливо взглянув на раскрасневшуюся от бега и лобзания с холодной речной водой девушку. Чуть приметно улыбнувшись, она строго стала крестницу уму-разуму учить.

Бывалый человек старостиха. Девкой она была взята в дворню. Начинала поваренком, потом дослужилась до горничной при старой барыне, матери Евгения Евграфовича. Все знает наперечет. И что делать надобно. И чего делать нельзя. И как при господах ходить следует. И какой им поклон надобно отдать. И чтобы глаза без толку не пялить. Много всего наговорила она своей крестнице.

Дуня понятливо кивала головой, но думала о своем. Подойдет ли ей по фигуре сарафан, а самое главное – понравится ли она в этом наряде своему голубку сизокрылому – Денисушке.

Сарафан пришелся в самый раз. Денис, взглянув на нее, разодетую по-городскому, смутился, покраснел, смотрел во все глаза, не отрываясь, словно боясь упустить ее взгляд.

Никаноровна самолично заплела Дуняше косу, в которой радугой переливалась атласная лента, и, отойдя на шаг, удовлетворенно произнесла:

– Вот теперь почти что порядок. Только ноги босы.

Она сняла с печи еще новые лапти и протянула их смущенной от такого внимания девушке.

Поклонилась Дуня крестной в пояс, из избы на улицу вышла. Павой ступает, то и дело охорашивается и ног под собой от радости не чует. Ей уже мало было того, что рядом идет, удовлетворенно пощипывая бородку, отец и явно плененный ее красотой Дениска. Велико желание, чтобы кто-нибудь из деревенских на нее глянул – на такую разряженную. И, как бог послал, навстречу – Фекла. Увидела Дуню, головой покрутила, всплеснула руками:

– Фу-ты, ну-ты! Кака ты красива та ладна. Кто это тоби стилько цацок накупил?

– Дак мене в служницы староста посылайе…

– Ой, глядий, молодица, кабы младый барин на тоби око не положил, – сочувственно покачала головой она.

Ранним утром под предводительством старосты у крыльца господского дома собралась стайка деревенских молодок. Все ждали выхода старика Аполлинария, который должен был самолично назначить кого в верхние покои, кого в людскую, а кого и на хозяйский двор. Конечно же, всем девкам хотелось попасть в палаты, где их ждала легкая, непыльная работа. Для такого случая они надели свои самые праздничные наряды. У одних были цветастые платки на головах, у других – девичьи повязки, вышитые шелками, а у Феклы – высокий венец, бисером разукрашенный, который она, по всей видимости, достала из бабкиного сундука.

Несмотря ни на что, Дуне казалось, что краше ее ни одна девушка не наряжена. Атласная лента в косе, да золотые пуговки-то на сарафане – разве не загляденье? И вместе с тем ее жуть брала при одной мысли о том, что скоро, очень скоро она сменит стены отчего дома на белокаменный дворец, возвышающийся над Осколом-рекой в окружении тенистых парков и садов. А в самом деле, разве могут ее, такую хорошенькую, наряженную во все самое красивое, не заметить и не определить в горничные, а отослать в помощь господскому повару или, хуже того, на задний двор. Нет и еще раз нет. Она и мысли об этом не допускала.

Молодки тихо переговаривались, то и дело бросая любопытные взгляды на высокое крыльцо, в ожидании дворецкого. Вскоре двери дома распахнулись, и на крыльцо вышел сам управляющий имением Кульнев.

– Афанасию Денисычу мой нижайший поклон, – склонил голову староста. Девки, завидев грозного управляющего, испуганно замолчали.

Оценивающе оглядев молодок, Афанасий удовлетворенно промолвил:

– Хороши! – Видя, что девушки внезапно замолчали, он, масленно глядя ни них, добавил: – Что ж вы затихли, красавицы, ведь не ворог я вам. Каждой из вас найду работу по душе. Не обижу…

– А ми не з боязливых, – ответствовала Фекла, приосанившись и бросив на Кульнева озорной взгляд, – сами пришли, щоб молодому панови зробити послугу. Говорять красень барин – то?

– Аристрах Евгеньевич-то? Весь в отца, а тот дюжим да гарным хлопцем в его годы был. Молодец-молодцом, молодой барин! Охвицером на следующий год, дай бог, станет.

Дуняшу вместе с Феклой и еще двумя молодками, Кульнев определил в сенные девки. Дворецкий в тот же день показал новоиспеченным горничным барский гардероб, затем отвел в прачечную, рассказал, каким должно быть белье, потом в спальне показал, как стелить постель.

Поселились девки в людской, в которой сразу же стало шумно и тесно. Прислуга, которая просторно жила при дворе уже не один год, ворчала. Мол, от молоди только грех один да суета, на что Фекла, уперев в бока руки, заявила как отрезала:

– Молодой барин пожелав, чобы йому зробили послугу тильки червони дивки, а не жирни гуски.

Денис, узнав, что Дуняша, как он и думал, определена в горничные, сначала обрадовался, но потом, представив, что ее могут направить и в покои молодого барина, задумался.

В памяти воскресли почему-то времена беззаботного детства, когда вместе с барчуком они играли в казаки-разбойники, делали набеги на поповский сад и удили в Осколе неуловимого рыбца.

Дениска в глубине души, конечно, не всегда поддерживал проказы барчука, но старался не показать виду, что не все его шалости ему по вкусу. Он слишком дорожил дружбой с ним. Когда умерла мать, ему не было еще и семи лет. Зная об этом, барыня начала привечать сиротку, позволяя ему водиться с сыном, который был почти на год старше его. Они вместе проводили время не только в играх и шалостях, но и совместно трудились на уроках естествознания, под руководством жившего в имении городского учителя, которого мальчишки окрестили меж собой Анафемой за его постоянно, к месту и не к месту, вставляемое в разговоре слово «анафема». В зависимости от тона, каким это слово произносилось учителем, оно означало похвалу, укор или полное презрение.

Однажды мальчики, никого не замечая, с увлечением копались на своих «огородиках» – маленьких кусочках земли, где надо было посадить всего понемножку: несколько клубней картофеля, три-четыре кустика рассады капусты, посеять свеклу, морковь, редиску, горох, кукурузу, подсолнух и немного цветов… Дениска был одет в темные длинные штанишки с выпирающими пузырями коленками и в синюю с белыми крапинками косоворотку из ситца. На голове – видавший виды, потрепанный отцовский картуз. Аристарх был одет в белую с открытым воротничком и короткими, выше локтя, рукавами рубашечку, белые трусики и пикейную накрахмаленную, хорошо отглаженную панамку. Барыня, видя, как Дениска, проворно закончив работы на своем участке, усердно, со знанием дела помогает Аристарху, сказала управляющему:

– Ты, Афанасий, закажи такой же белый костюмчик и панамку своему сыну. Он тогда ничем не будет отличаться от Аристарха, и пусть они вместе играют и занимаются.

– Премного благодарствую, барыня! Большое вам спасибо за эту доброту. Бог вас не забудет.

Отец был на седьмом небе от счастья. О такой милости он не смел и помышлять. Об этом своем разговоре с барыней Афанасий в восторженных тонах рассказал Дениске и для острастки, дав ему легкий подзатыльник, отправил к портному.

Все дни были расписаны. Вставали дети рано, умывались холодной водой или шли с учителем купаться в Осколе, закалялись и загорали. Завтракали, обедали и ужинали в определенные часы. Дениска обедал с отцом, но ел почти то же, что подавали на барский стол. Больше всего он не любил есть всякую зелень, а отец упорно заставлял:

– Баре едят, знать, это полезно для организма, – говаривал он, видя, с какой неохотой сын поглощает мелко нарезанные листочки салата или петрушки.

Осенью вся семья Баташовых уезжала в свой столичный дом, проводя зиму в Санкт-Петербурге, а весной опять приезжала на летний сезон в имение. Иногда барин Евгений Евграфович появлялся и зимой, подкатывая ко дворцу со станции Рай на богатых розвальнях, и проводил в имении несколько дней. Тогда жизнь в доме несколько дней била ключом, чтобы вскоре, после его отъезда, вновь погрузиться в зимнюю спячку.

Последний раз Денис видел своего товарища детских игр года два назад, когда тот приезжал на летние вакации уже будучи кадетом.

Выйдя из коляски, Аристарх, облаченный в военный мундир, гордо, ничего и никого не замечая, направился к дому. Дениска с нетерпением ждал его приближения, с интересом разглядывая невиданную им ранее кадетскую форму. По своему простосердечию он хотел тепло поздороваться с товарищем детских игр. Но не тут-то было. Барчук остановился на почтительном расстоянии от дворовых в недоступной, гордой позе и, только чуть склонив голову, процедил:

– Здравствуйте.

При этом он обращался как бы ко всем собравшимся во дворе, совершенно не выделив из толпы Дениску, словно не заметив его, потом вообще отвернулся в сторону управляющего Кульнева, который ждал в сторонке хозяйских указаний.

«Ах ты, шкура!» – вскипела тогда в Дениске обида. Он сразу помрачнел и забыл даже поклониться барчуку, пока отец не толкнул его в шею и не заставил оказать должное почтение их благородию. И тогда он понял, что и его, и отца, несмотря на кажущуюся близость к господам, отделяет настоящая бездна. Аристарх, по всей видимости, понял это раньше. Видимо, в кадетском корпусе его, кроме всего прочего, научили и ценить свое беспредельное превосходство над мужиками.

4

Весть о прибытии молодого барина застала дворню врасплох. О его приезде первыми сообщили вездесущие деревенские мальчишки, угнездившиеся на самых высоких деревьях, обрамлявших усадьбу. При виде господской коляски они наперебой закричали:

– Барин приехал!

– На тройке!

– Охвицер!

– С саблей!

При этих криках мужики и бабы заметались по господскому двору. Как это обычно бывает, полдня не хватило для того, чтобы привести все в порядок. Дворовые где-то не домели, где-то не домыли, а где-то и вовсе еще не притрагивались к заданной управляющим работе. Только вездесущий Кульнев, казалось, был, как всегда, спокоен и ровным голосом давал четкие и ясные указания дворецкому, поварне и остальной прислуге.

К тому моменту, когда тройка лихо подкатила к крыльцу, к встрече барина все уже было готово.

Молодой человек в новенькой, с иголочки, гусарской форме, с шашкой и звонкими шпорами вызвал в толпе встречающих искреннее восхищение.

– С приездом, ваше благородие, Аристарх Евгеньевич, – со слезой радости в голосе встретил молодого барина управляющий, низко кланяясь.

– Спасибо, Афанасий! – ломающимся, высоким голосом произнес Аристарх и, по-свойски похлопав его по плечу, спросил: – Как хозяйствуешь?

– Да бог миловал. Урожай в поле дюже хороший будет! Да и в саду яблоков поболе, чем обычно.

– Ну и слава богу!

Аристарх оглядел собравшуюся для встречи дворню и сухо произнес:

– Здравствуйте!

– Здраве буде, барин! – торжественно произнес за всех староста и низко-низко поклонился. Вслед за ним поклонились в пояс и дворовые.

– Как живете, мужики?

– Да бог миловал, – снова ответил за всех староста. – Божьей да вашей милостью и прозябаем на белом свете.

– Ну и слава богу! – перекрестился Аристарх и, придерживая шашку, бодро взлетел по лестнице в дом. Сзади него чуть ли не бегом семенил дворецкий, боясь хоть на шаг от него отстать. Пока шли через залу, он уже успел получить замечание. Виной тому была криво висевшая картина, изображающая псовую охоту. Тотчас восстановив порядок, Аполлинарий всеми фибрами души желал реабилитации в глазах молодого господина.

Зайдя в свою комнату, в которой все блистало и накрахмаленно хрустело, Аристарх неожиданно спросил у дворецкого:

– Маменька с Лизой небось в саду прохлаждаются?

– Что вы, что вы, ваше благородие, барыни Варвара Петровна и Лизавета Евгеньевна второго дня, как выехали в стольный город.

– Вот досада, – с сожалением промолвил Аристарх, – а я так хотел перед отъездом в армию повидаться с maman и Лизонькой.

– Может быть, вы еще успеете в Петербург, ваше благородие? – сочувственно посоветовал Аполлинарий…

– Нет, старик, я теперь на военной службе и собой больше не располагаю. Второго дня я должен быть в Подольской губернии. Так что приготовь мне все к завтрашнему отъезду. А сейчас пришли-ка сюда Агафью, няньку мою дорогую.

– Никак невозможно, ваше благородие, Аристарх Евгеньевич, – испуганно произнес Аполлинарий. – Агафья больна.

– Что с ней? – равнодушно спросил Аристарх.

– Да бабья болезнь, – не стал объяснять дворецкий, – хворь к бабам так и липнет, так и липнет…

– А кто же мне теперь прислуживать будет? – прервал старика барчук, нахмурившись. – Я к Агафье привык.

– А мы вам, ваше благородие, другую служанку подыщем, помоложе да порасторопнее.

– Прелестно, – повеселел юнкер, – но выбирать я буду сам, – твердо добавил он.

– Как прикажете, ваше благородие, Аристарх Евгеньевич.

После ужина всем дворовым девкам велено было идти в сад, как объяснил дворецкий – песни петь да хороводы водить, чтобы молодого барина развеселить. Дуняша следом за всеми полетела вприпрыжку. Ох и жутко же ей было! Но еще более того – брало ее любопытство: да как? да что? да чего?

Молодой барин сидел на террасе за длинным столом, покрытым белой скатертью, посреди которого пыхтел начищенный до блеска ведерный самовар. Вокруг него аппетитными горками возвышались свежевыпеченные пышки и медовые пряники. С террасы доносился неземной аромат чая и всевозможных варений. Услужливый лакей то и дело подливал в чашку господина чай, и тот лениво потягивал ароматный нектар, закусывая печатными пряниками. На лице молодого человека угнездились непомерная скука и усталость.

При виде неулыбчивого молодого господина девушек взяла оторопь. Чего им сейчас делать? Петь или плясать? Может, хоровод затеять? Они топтались перед крыльцом, переглядывались, перешептывались, друг друга подталкивали и потихоньку хихикали, прикрываясь широкими рукавами рубах.

Дуняшу, стоявшую позади всех, так и подмывало показать свой наряд, свои таланты этому неприступному на вид барчуку. Глаза у нее горели, а ноги, переступая от нетерпения, вот-вот готовы были пуститься в пляс.

Да что ж это такое? Почему девушки-то молчат? Почему песен не заводят? Но выскочить раньше других – этого девушке и в голову не приходило.

Первой осмелела Фекла. Подбоченившись, она задорно произнесла:

– Що ж це ми, девоньки, занимили хиба? – И, выступив вперед, она затянула высоким сильным голосом:

На нашей горке калына, На нашей горке калына…

Девки тотчас подхватили:

Да там девчонка ходила, Да там девчонка ходила…

Но запели они как-то недружно, вразброд, без охоты. Фекла недовольно оглянулась через плечо и повела дальше:

Да цвет малыну сбирала, Да цвет малыну ломала…

Хор подхватил уже дружнее. У Дуни от переполнявшего ее вдохновения сердечко забилось, словно пташка в клетке. Что ж это такое? Разве это пение? Неужто осрамятся девушки, и она вместе с ними? Неужто никто, а особливо молодой барин, так и не услышит ее голосочка, не увидит ее таких расчудесных нарядов?

Взглянув на терраску, она увидела, что молодой барин все так же скучающе смотрит в сад, прихорашивая щеточкой ногти на руке.

У дворецкого, услужливо стоящего за спиной господина, нахмурились брови, рот задергался, видно, что вот-вот он готов был разгневаться.

Не то чтобы Дуне захотелось перед молодым барином выставиться – нет! – просто совестно ей стало за своих товарок. Сейчас она покажет, что умеет!

И Дуня запела звонко и весело, словно жаворонок, приветствующий утреннюю зарю:

Не всходи ты, месяц ясный,

Не свети ты, день красной…

Голос ее звонкий, как горный ручеек, и чистый, как родничок в лесу, заполонил весь сад, выведя из дремоты все живое. Заслышав его, где-то в глубине парка, раньше времени зацвиркал курский соловей. Встрепенулись словно от забытья подружки и, приободрившись, дружно и весело подхватили:

Калына ль, калына моя…

Фекла без спора, словно так оно и быть должно, посторонилась, уступая первое Дуне место. И она оказалась впереди, сияя блеском своих бездонных голубых глаз, белозубой улыбкой и ярким своим румянцем.

И пошло, и пошло, и поехало у них развеселое веселье! Молодки спели и «Во лузях», и «Ах вы, сени, мои сени», и еще много разных песен. Уж чего-чего, а песен у козловских девок – торба целая. За день все не спеть.

На террасе сразу же все переменилось. Молодой барин, вдруг и про щеточку и про ногти словно позабыв, поднял глаза и увидел Дуню. А потом встал с кресла и начал медленно спускаться с терраски в сад. Когда девки закончили песню, он уже стоял перед ними и, улыбаясь, восторженно восклицал:

– Прелестно! Как прелестно! Славно поете, девушки, – похвалил он певуний. – А вот мне Аполлинарий говаривал, что и плясать вы горазды. Так ли это?

– А як же, панове, – воскликнула словоохотливая Фекла, – ми не тильки пьеть, но и сплясать могем! Тильки нам гармоника нуйжна.

Аристарх бросил вопрошающий взгляд на дворецкого.

– Сейчас, батюшка барин, сейчас, – засуетился Аполлинарий. Эй, кто там, кликните Степку-гармониста.

Степка-гармонист, ничем не примечательный коротышка, сморщенное лицо которого было сплошь испещрено оспой и в первый момент вызывало неприязнь, неторопливо настроил свою трехрядку и, вопросительно взглянув на застывших в ожидании музыки девок, меланхолично произнес:

– Ну!

– Заведи-ка нам, Степушка, карагод!

Гармонист приосанился, растянул на всю ширину своей узкой груди меха своей трехрядки и лихо забегал пальцами по клавишам. Черты лица его сразу же разгладились, на щеках выступил живой румянец, в глазах появился шаловливый блеск.

А девки, выстроившись в круг, под эту музыку начали выделывать самые сложные коленца, то и дело подбадривая друг друга и гармониста восклицаниями и хлопками:

– Наподдай, Степушка!

– Не ленись, девки!

– Позабавим паныча!

Вслед за карагодом на одном дыхании молодухи исполнили «Барыню», «Калинку», «Страдания», «Светит месяц», «Выйду я на реченьку», и везде своей природной пластикой и задором выделялась Дуняша.

По возбужденному лицу молодого барина было видно, что нравится ему и пение, и пляски, а больше всех Дуня с атласной лазоревой лентой в темной косе.

Видя, что раскрасневшиеся плясуньи устали, Аристарх предложил им отдохнуть и пригласил за барский стол.

– Угощайтесь, чем бог послал! – радушно предложил он.

Лакеи тут же притащили из людской лавки и, подождав, пока все девки рассядутся, поставили перед каждой по фарфоровой чашке с золотым ободком. Дворецкий самолично налил каждой плясунье чаю, положил на блюдечко по медовому прянику и ватрушке.

Еще разгоряченные танцами молодки тихо переговаривались, боясь бросить даже случайный взгляд на барина. Не привычные к господским этикетам девки, быстро опустошив блюдца, вылили туда чай и, смущенно потупив глаза, по чуть-чуть, впустую прихлебывали горьковатый на вкус ароматный кипяток.

Дуняше досталось место напротив молодого хозяина, и она, словно перепуганный воробышек, сидела, напряженно сжавшись, не притрагиваясь к угощениям.

– Славно поете и пляшете, красавицы! – похвалил Аристарх танцорок, вперив свой взгляд в Дуняшу.

– Кто тебя только обучил так петь и танцевать, прелестница? – спросил он ее, как только она осмелилась поднять на него глаза.

Дуня еще больше смутилась, зардев как маков цвет. Ну что на это можно ответить-то? Разве можно спрашивать снежинку, почему она то плавно и неторопливо кружится, устилая своим узорчатым невесомым белым полотном землю, то мчится в дикой пляске вихря, опережая самых ретивых коней. Разве можно рассказать, почему курский соловей величаво и благозвучно заливается на вечерней заре, да так, что сердце заходится от его звонких трелей.

– Не знаю, барин, – только и смогла она чуть слышно пролепетать, опустив глаза.

Встав из-за стола, Аристарх поманил к себе дворецкого и, отойдя в сторонку, сказал:

– Порадовал ты меня Аполлинарий, ох как порадовал…

– Рад стараться, ваше благородие, – по-военному вытянулся во фрунт дворецкий.

– А кто есть та певунья, что напротив меня сидит? – неожиданно спросил Аристарх.

– Энта девка – Егория, кузнеца, дочка. Дунькой звать.

– Понравилась она мне… – восторженно произнес барин, – как мне с ней еще раз тет-а-тет повидаться?

– А нет ничего проще, – хитро подмигнул Аполлинарий, – управляющий, Афонька Кульнев приставил ее к услужению вашей милости. Ввечор я пошлю Дуньку постель вам приготовить…

В отсутствие барина за столом стало шумно и весело.

– Пусть повеселятся, заработали, – благодушно произнес Аристарх. – Не забудь одарить их, – добавил он и, насвистывая веселую мелодию из «Сивильского цирюльника», бодро прошествовал в свои покои.

Отправляя молодок кого в деревню, а кого и к господскому двору, Аполлинарий одарил танцорок сладостями. Кому досталась рябиновая пастила, кому – покрытые сахарной глазурью орехи, кому – пироги. Дуне же дворецкий сверх того дал два медовых пряника. За всю свою короткую жизнь она не только не пробовала таких, но и не видывала.

«Один съем сама, а другим угощу отца, – подумала она, направляясь в людскую. – Или нет! – передумала Дашенька. – Один съем вместе с Дениской!» От воспоминания о нем по душе ее прошла теплая волна нежности. Сердечко часто-часто забилось, словно стремясь вырваться из стянутой богатым сарафаном груди.

Поужинав, дворня начала понемногу укладываться спать, когда в людскую зашел Аполлинарий. Подозвав к себе Дуняшу, он бесцветным, будничным голосом распорядился:

– Иди-ка, девка, молодому барину постель приготовь. Да поживей!

– Смотри, Дунька! Одна девка тоже ушла стелить барскую постель, а наутро бабой вернулась, – раздался из дальнего угла людской чей-то приглушенный женский голосок.

– Не балуй, Фроська, – строго прикрикнул дворецкий, – а то я быстро укорочу твой длинный язык!

– А я чо! Я ничо! Тильки сказку сказываю…

Подождав за дверью, пока горничная оденется, Аполлинарий повел ее в господскую спальню.

– Смотри, девка! Молодой барин уж больно горяч, – предупредил он Дуняшу. – Скажу больше. По нраву ты ему пришлась, – добавил он, подходя к спальне, – так что и веди себя соответствнно…

Постучав в дверь и получив разрешение войти, дворецкий подтолкнул девушку к входу, сказав на прощание:

– С богом, девонька!

5

Дуня, перекрестившись, неуверенно шагнула за дверь.

– Не бойся, девонька! Не бойся, красная! – вкрадчивым голосом встретил смущенную горничную Аристарх, одетый в расшитый китайскими драконами шелковый халат. Подойдя к столику, уставленному графинчиками с разноцветными наливками и закусками, он вальяжно расположился в кресле, придвинутом к столику, и, радушным жестом пригласив присесть на другое, стоящее напротив, добавил: – Присаживайся рядком, да поговорим ладком, – игриво, с явным удовольствием произнес он поговорку, бытующую в простонародье. Ему почему-то казалось, что именно так надо разговаривать с деревенскими, ласково и заумно.

– Мени пислали до вас, постельку постелити, – сказала Дуня, решительно направляясь к кровати.

– Не торопись, красавица, дай мне слово сказать, – промолвил барин и, вынув из бокового кармана халата маленькую красную коробочку, достал оттуда рубиновый браслет. – Ты прекрасно пела и еще лучше всех плясала сегодня в саду. В награду за доставленное мне удовольствие я решил подарить тебе эту безделицу. – Аристарх резко встал и, подойдя вплотную, надел на руку опешившей от неожиданности Дуняше браслет.

– Ой, – только и успела воскликнуть девушка, отдергивая руку, к которой неожиданно припал губами молодой барин.

«Что ж это такое, – пронеслось у нее в голове, – неужели господам мало своих барышень, что они к деревенским пристают?»

Не ожидавший от девки такой реакции Аристарх обиженно воскликнул:

– Ведь я же от чистого сердца решил тебя поблагодарить! А ты привередничаешь.

– Я, панове, простая дивка, и неча мене руки целовати да цацки дарити, – сказала девушка и, сняв браслет, положила его на столик.

– Никак не привыкну к вашему местному говору, – неожиданно признался Аристарх, – ты можешь говорить без этих хохлятских выкрутасов?

– Можу! – озорно блеснула глазами Дуня и, подойдя к кровати, спросила: – Ну что, барин, стелить постель аль нет?

– Стели, – равнодушно промолвил Аристарх и, налив себе полный бокал наливки, в один присест, по-гусарски, опрокинул содержимое в рот.

Денис, узнав от Феклы о том, что Аполлинарий отправил Дуняшу в господскую опочивальню, схватился за голову и, еле сдерживая вот-вот готовые вырваться наружу горечь и досаду, вызванные этим известием, мысленно возопил: «Что же делать? Что же предпринять, чтобы защитить Дуняшу?»

«А может быть, ей моя защита и не требуется, – остановил его холодный внутренний голос, – может быть, и пела, и танцевала она задорней всех лишь для того, чтобы понравиться этому напыщенному барчуку, а со мной она лишь только забавлялась?»

– Нет! Нет! И еще раз нет! – произнес Денис, прогоняя от себя дурные мысли. – Ведь она любит меня. А я души в ней не чаю! – Уверив себя в этом, он крадучась, сторонясь сторожей, пробрался к единственно светящемуся на втором этаже окну, выходящему в сад, и, вскарабкавшись на яблоню, заглянул в комнату Аристарха как раз в тот момент, когда барин, надев на руку девушки браслет, в исступлении целовал ее пальцы.

От увиденной картины у Дениса помутнело в глазах, и он чуть было не свалился с дерева. Сдерживая бурлящую в груди злость и ненависть к этому уверенному в своей превосходности и вседозволенности барчуку, покусившемуся на все самое дорогое, что у него было, парень соскочил на землю и, движимый чувством попранной справедливости и мести, кинулся сломя голову в господский дом. Он не знал, что будет делать дальше, но был уверен в том, что в полной мере выразит барчуку все, что он о нем думает, а там хоть трава не расти, и пусть будет, что будет.

На одном дыхании Денис преодолел пустующий зал, взлетел по знакомой лестнице и вскоре оказался возле комнаты Аристарха. За дверью было тихо.

«Неужели я опоздал?» – в отчаянии подумал он и, усмиряя готовое вырваться из груди сердце, резко отворил дверь.

Увидев стол, явно накрытый для двоих, стоящего у кровати барчука в распахнутом цветастом халате с наполовину опустошенным бокалом в руке и стелющую постель Дашеньку, Денис решил, что самое страшное уже произошло. Кровь бросилась ему в голову, и он, ничего не соображая, кинулся к Аристарху.

Тот, выронив от неожиданности бокал, растерянно произнес:

– А-а-а, это ты Дениска! Ну раз ты здесь, то давай выпьем за мой приезд…

Услышав звон разбитого стекла, девушка обернулась и, увидев расширенные, налитые кровью глаза Дениса, виновато потупилась.

Аристарх направился было к столу, но на его пути стал Денис. Поняв по его виду, что товарищ его детских и юношеских лет пришел не поздравлять его с прибытием в родные пенаты, а готов вот-вот разорвать его на части, вызывающе произнес:

– Пропусти, или я сейчас кликну сторожей, они быстро тебе вправят мозги на деревянной кобыле…

Эти слова прибавили Денису злости, и он решительно шагнув к Аристарху, процедил сквозь зубы:

– Я давно тебе хотел сказать, что ты большая похотливая сволочь.

– Ты… ты забываешься, – сорвался на крик не привыкший к такому обращению корнет.

– Я намерен защитить честь этой девушки…

– О какой чести ты можешь говорить, хамское отродье? – перебил его Аристарх.

– Ну конечно – честь, ведь это привилегия господ, – констатировал Денис, – но я тоже кое-что слышал о чести и готов за нее постоять!

– Попробуй! Уж я-то за себя постою! – уже спокойным, уравновешенным голосом произнес Аристарх, принимая боксерскую стойку.

Два некогда близких человека стояли, сверля друг друга ненавидящими взглядами. Никогда ранее такой разговор не мог состояться, ибо между ними всегда зияла непреодолимая сословная пропасть. Но сам факт, что Аристарх не стал вызывать сторожей, а решил отстаивать свою, как он искренне думал, попранную хамом честь самостоятельно, говорило о том, что барин этот еще и не был по-европейски цивилизованным человеком, но и не был он в полной мере и сторонником сословных привилегий, дающих ему полное право защищать свою честь чужими руками. Вместо того чтобы отправить обнаглевшего простолюдина для порки на конюшню, как это всегда делал с нерадивыми холопами его дед, он решил преподать ему урок посредством довольно модного среди военной аристократии английского бокса.

Помня из истории военного искусства, что лучший способ обороны – это нападение, Аристарх резко ударил Дениса кулаком в живот.

– О-о-ох! – простонал Денис и мешком свалился на пол. И неудивительно, учитывая то, что получил точный удар в самое солнечное сплетение. Корнет победоносно смотрел на поверженного противника.

Из-за боли Денис не сразу смог подняться.

«Вероятно, именно такое чувство испытываешь после удара копытом в грудь, – неожиданно подумал он. – Ну ничего, я тоже могу взбрыкнуть так, что барчуку мало не покажется», – пронеслась в мозгу отчаянная мысль, которая заставила его, несмотря на жгучую боль, вскочить на ноги. Как учил его Кирилл, нужно было принять боксерскую стойку и резким сильным ударом в грудь повергнуть врага на землю, что он в следующее мгновение и сделал.

Аристарх пошатнулся, но выстоял.

– А-а, ты так, – процедил он сквозь зубы и тут же повторил свой сокрушающий удар, но не тут-то было. Денис, быстро скрестив руки на животе, отразил атаку противника и в следующее мгновение нанес сильный удар ему в грудь.

Аристарх со стоном упал, ударившись головой о край стола.

– Что вы делаете? – испуганно закричала Дуняша и, раскинув в стороны руки, стала между ними.

Перепуганное лицо ее, залитое алым румянцем, было необычайно прекрасным.

– Не по охвицерски это, хрестьянскую душу в распыл пускать. Он парень дюжий, кабыть в хозяйстве вам еще сгодится. А вы его калечить…

– Дак не я его, а он меня чуть было не покалечил, – уже без злости, с деланой обидой в голосе промолвил Аристарх, вставая на ноги.

Увидев кровоточащую ссадину на виске барина, Дашенька побледнела.

– Да вы никак поранены! – воскликнула она. Плеснув на салфетку из стоящей на столе бутылки, она умело приложила ее к ране.

– Ой, больно-то как, – воскликнул Аристарх, бледнея.

Дуняша испуганно отдернула руку, но офицер уже опомнился и, краснея от смущения, что дал перед девушкой слабину, не выдержал резкой боли, взял из ее рук салфетку и без каких-либо эмоций приложил к ссадине.

– Спасибо, Дуня, – промолвил он, бросив благодарный взгляд на девушку.

Все это время Денис стоял на прежнем месте, набычившись, готовый в любой момент пустить в дело кулаки. Но при виде поверженного противника, из ссадины которого капала кровь, он вдруг почувствовал, что руки опускаются сами помимо его воли. Весь запал ненависти и злобы, который и привел-то его в покои барчука, куда-то исчез. Вместо этого у Дениса появилось какое-то чувство неловкости за свой такой необдуманный поступок, которое вскоре переросло в страх за содеянное. По всем законам Российской империи за кровь дворянина взималась самая высокая плата. И не важно, кто начал первым. Эти мысли окончательно парализовали его волю. И он, готовый ко всему, стоял, виновато понурив голову.

– Где ты всему этому научился? – спросил миролюбиво Аристарх.

– Дак, знамо дело, друзья-товарищи в городе показали. А я и запомнил, – равнодушно произнес Денис.

– Ну что же, теперь можно сказать, что за прошедший год ты не только… – Аристарх осекся, увидев внезапно влетевшего в двери спальни Кульнева.

Красный как рак, вращая налившимися кровью глазами, управляющий кинулся к сыну.

– Как ты, поганец, такой, посмел руку на своего господина поднять? – вскричал возбужденно он. Увидев кровь на челе барчука, Афанасий рассвирепел еще больше и, не говоря больше ни слова, со всего маху ударил Дениса по лицу.

Тот устоял на месте, только теплая струйка крови потекла из носа. Пытаясь остановить кровотечение, Денис, видя как от ужаса расширились глаза Дашеньки, готовой вот-вот упасть в обморок, повернулся к ней спиной.

– Что, стыдно отцу в глаза смотреть?! – прорычал Афанасий, замахиваясь на сына. – Сейчас я преподам тебе урок на всю жизнь. Теперь будешь знать, как руку на господ поднимать! Чему вас только учат в уездном училище? Родителев не слушаться да за девками ухлестывать…

Аристарх, видя, что Афанасий за его довольно пустяковую рану готов убить родного сына, стал на его защиту.

– Афанасий! Ничего же страшного не произошло. Мы только повздорили немножко, – попытался урезонить разъяренного управляющего он.

– Из-за нее небось? – указал Кульнев на перепуганную девушку, готовую вот-вот расплакаться.

– Да! – твердо сказал Денис.

– И из-за этой деревенской дуры ты посмел поднять руку на своего барина? Что я теперь отпишу батюшке нашему Евгению Евграфовичу? Как оправдаюсь перед ним? – отчаянно кричал Афанасий.

– Не надо никому об этом писать, – твердо сказал Аристарх, – я тоже не без греха.

Но управляющий, не обращая внимания на миролюбивые слова барина, решил-таки показать сыну, «где раки зимуют». Денис равнодушно слушал отца, не обращая никакого внимания на его ругань. Видя этакое неуважение к своей особе, Кульнев, разъярившись, ударил Дениса со всего размаха, но не рассчитал, и затрещина прошла вскользь, по затылку. Но это была уже последняя капля, которая переполнила чашу терпения сына, и он поднял руку на отца.

Удар пришелся в грудь. Но был такой силы, что Кульнев-старший пошатнулся. Несколько мгновений он стоял, держась за стол. Большие круглые глаза его выражали не злость и не боль, а искреннее недоумение. В следующее мгновение он пошатнулся и вдруг начал валиться навзничь, увлекая за собой скатерть и все, что на ней было выставлено.

Сквозь грохот бьющейся посуды и упавшего тела послышался глухой и решительный голос Дениса:

– Прощай, Дуняша! Не поминай меня лихом.

Громко хлопнув на прощание дверью, он не спеша вышел из дома и знакомой дорогой направился на пустынный в это время большак. Только его и видели.

ГЛАВА IX Варшава – С.-Петербург. Июль – август 1914 г

1

Операция, связанная с ликвидацией дела очередного германского шпиона, подходила к своей завершающей стадии, когда в кабинет к Генерального штаба полковнику Баташову заглянул генерал-квартирмейстер Варшавского военного округа генерал-майор Постовский. Он обычно не баловал своим посещением подчиненных и старался пореже отрывать их от дел, и поэтому каждое пришествие начальства разведчики воспринимали как событие из ряда вон выходящее.

– Здравствуйте, Евгений Евграфович, дорогой! – радушно поздоровался генерал, направляясь к столу Баташова.

– И я рад видеть вас, уважаемый Петр Иванович, в добром здравии, – озадаченно взглянув на начальника, ответил Баташов.

Видя, что при его приближении офицер накрыл газетой лежащие на столе документы, Постовский озабоченно произнес:

– Я вижу, вы уже читали в сегодняшней газете об ультиматуме, который послала Австро-Венгрия Сербии?

– Да! – Баташов, занятый срочным делом, был немногословен.

– И что вы на это скажете?

– Для меня ясно одно, то, что венское правительство горит желанием развязать войну с Сербией. И на это, по моему мнению, австрияков толкает кайзер Вильгельм.

– И у вас есть конкретные доказательства?

– Есть! Перед вашим приходом я, как раз разбирал поступившие от агентов, находящихся на сопредельной территории, отчеты. Анализируя их, можно сделать неутешительный вывод: Австрия и Германия скрытно проводят мобилизацию…

– Не может быть! – воскликнул удивленно генерал. – Я второго дня получил из Генерального штаба ориентировку, в которой прямо говорится, что между царем и кайзером ведется интенсивный обмен телеграммами. Оба монарха ищут пути мирного урегулирования конфликта, вызванного сараевским убийством.

– И все-таки я утверждаю, что именно Германия толкает мир к войне! – уверенно произнес Баташов.

– Видимо, об этом догадываются и в Генеральном штабе. В своей депеше обер-квартирмейстер Монкевиц проинформировал меня, что управление не покладая рук работает над двумя документами – приказами на частичную и полную мобилизацию. Он просил меня также быть готовым к объявлению мобилизации в царстве Польском.

– К частичной или полной?

– Он ничего на этот счет не пишет.

– Я подумаю о вопросах оперативного прикрытия плана полной мобилизации, – предваряя приказ начальника, сказал Баташов.

– Конечно-конечно, я об этом и хотел вас попросить, – удовлетворенно произнес генерал, довольный тем, что подчиненный понял его с полуслова и ему не пришлось брать на себя ответственность за принятие окончательного решения.

Баташов нетерпеливо заглянул под газету, ненавязчиво намекая тем самым на срочность работы, полагая, что не только подчиненные, но и начальники должны быть более догадливыми и не должны отвлекать его от срочных дел.

– Да, Евгений Евграфович, – спохватился вдруг генерал-квартирмейстер, – только что поступила телеграмма немедленно откомандировать вас в распоряжение обер-квартирмейстера Генерального штаба! – виновато промолвил Постовский.

– Зачем я там понадобился? – искренне удивился Баташов.

– Не знаю, что и сказать, – откровенно признался генерал, – я пытался дозвониться до генерала Монкевица, но не смог. Линия постоянно была занята или командующим, или начальником штаба. Так что, уважаемый Евгений Евграфович, собирайтесь, и в путь. Передадите привет славному городу Петербургу. Откровенно говоря, я порядком соскучился по его площадям и проспектам, – с ностальгическими нотками в голосе произнес генерал.

– Но я не могу вот так все бросить! – раздраженно воскликнул Баташов. – У меня на завершающем этапе одно архисложное дело. Я не могу его никому доверить. А кроме того, необходимо продумать вопросы оперативного прикрытия мобилизации…

– Сколько вам нужно времени, чтобы его завершить?

– Сорок восемь часов!

– Хорошо! Я постараюсь уладить этот вопрос.

Перед отъездом генерал сообщил Баташову по секрету, что его ждет высочайшая аудиенция.

И теперь почти всю дорогу до самой столицы Генерального штаба полковника Баташова мучил вопрос: «Зачем я понадобился царю?»

По рассказам знакомых по работе в Генеральном штабе царедворцев, он знал, что обычно на аудиенцию к императору в Зимний дворец вызывали с тем, чтобы наградить или отправить в отставку. «Награждать меня пока что не за что, – думал он, – значит, в отставку? Но за что?»

«Может быть, это козни жандармского полковника Ежова? Ведь Иван Спиридонович последнее время все чаще и чаще намекал ему о том, что между агентами германской разведки, обделывающими свои грязные делишки в Варшаве, и российскими социал-демократами существует прямая связь. Что в это неспокойное время социалисты делают все, чтобы опорочить правительство и царскую семью. Что к борьбе с этим злом призывает не только министр внутренних дел, но и император всея Руси. На это он резко, по-солдатски ответил, что дело офицеров Генерального штаба – ловить шпионов, а не заниматься политикой. Больше Ежов с ним на эту тему разговоров не заводил, видимо, кровно обиделся. И вот результат. Ну что же, чему быть, того не миновать!» С этой мыслью он под стук колес курьерского поезда и заснул…

Едучи с Варшавского вокзала по набережной Обводного канала, Баташов озабоченно всматривался в лица людей, попадающихся на пути, пытаясь по ним определить настроение петербуржцев накануне неминуемой (а это он, как офицер Генерального штаба, знал наверняка) войны. Но к своему удивлению, ни мрачных лиц, ни избыточного патриотического настроя у многочисленных прохожих он не замечал. Петербуржцы выглядели довольно буднично.

Неожиданно сзади раздались крики:

– Поди! Поди! – И мимо пронеслась тройка с загулявшими купчиками. Увидев в коляске офицера, развеселая компания разразилась криками:

– Да здравствует император!

– Слава русской армии!

– Долой немцев и австрийцев!

– Покажем Вильгельму, где раки зимуют…

Ура-патриотические вопли захмелевших лавочников слышались до тех пор, пока их пролетка не свернула на Лиговскую улицу.

«Вот тебе и частичный ответ на вопрос, – подумал Баташов, – для торгашей и откупщиков война – что мать родная. Они, уже предвкушая немалые барыши, веселятся в полную меру». Эта грустная мысль стала еще горше, когда он вспомнил о том, что на провиантских складах Варшавского военного округа огромная недостача и подозрение падает на окружное интендантское ведомство.

«А за этим обязательно стоит предательство… – успел подумать полковник, когда мысли его были неожиданно прерваны громкими молодыми голосами, весело распевавшими:

Vita nostra brevis est, Brevi finietur; Venit mors velociter, Rapit nos atrociter, Nemini parcetur Nemini parcetur…[13]

По тротуару, во всю глотку горланя свой гимн и размахивая трехцветными флажками, шли гурьбой студенты. Они так звонко, весело и беззаботно повторяли две последние строчки своей корпоративной песни, что это вызывало на лицах куда-то спешащих по своим делам петербуржцев невольные улыбки.

– Nemini parcetur, Nemini parcetur, – повторил про себя Баташов, – никому пощады не будет, никому пощады не будет…

«Юнцы, они и не понимают, что в этих словах заложена вся суть предстоящей войны. И ни для кого уже не секрет, что познанные ими идеи рыцарства и благородства, с трудом дотянув до конца прошлого века, в начале нынешнего канули в Лету. А это значит, что предстоит страшная, кровавая, взрослая, беспощадная война. По своей молодости и недомыслию они думают, что война будет недолгой, похожей на веселую вылазку в Петергоф…» – с сожалением думал он, подъезжая к мосту Обводного канала.

В виду возвышающегося на набережной храма Покрова Пресвятой Богородицы на Боровой Баташов истово перекрестился.

«Слава тебе, Господи, что не оскудела еще в России вера в Бога, Царя и Отечество, – размышлял Баташов, провожая взглядом удаляющуюся молодежь. – Сила нынешней России сегодня не только в оружии и технике, но и в руках людей, которые смогут всеми этими убийственными достижениями цивилизации управлять. И здесь даже недоучившийся, но технически подкованный курсист будет незаменимым помощником офицеру. Вольноопределяющиеся из студентов до получения офицерского чина смогут управлять и обслуживать авто и аэропланы, могут рассчитывать артиллерийские углы и служить в качестве военных чиновников. Да мало ли где понадобятся молодые руки и светлые головы в предстоящей войне…» – Обо всем этом Баташов предавался размышлениям уже не как простой созерцатель или обыватель, а как Генерального штаба полковник. Думая о молодых петербуржцах, он вдруг с щемящей тоской в сердце вспомнил о сыне.

«Вот и Аристарх так и не смог как следует прочувствовать всю прелесть настоящей офицерской юности, не успел насладиться теплом родного дома и ласками любимой девушки, как по звуку кавалерийской трубы уже скачет куда-то во главе своих гусар. Что ждет его, сына моего?» – задумался полковник.

Зная о предстоящей командировке в Санкт-Петербург, он заранее радовался предстоящей встрече с Аристархом и даже заготовил для этого случая поучительную речь, предварительно проштудировав «Советы молодому офицеру» ротмистра Кульчицкого, но перед отъездом неожиданно получил от жены, Варвары Петровны, телеграмму:

«Аристарх произведен в офицеры и, наскоро распрощавшись с нами, выехал в свой полк. Я очень тревожусь. Мы с Лизонькой ждем тебя, непременно!»

По прибытии в столицу Баташов хотел сразу же ехать домой, чтобы успокоить супругу, повидать дочь, а уже после этого являться в Генеральный штаб, но не тут-то было. На Варшавском вокзале у дверей вагона первого класса его уже ждал офицер Генерального штаба, который передал распоряжение обер-квартирмейстера, где ему в приказном порядке предписывалось для присутствия на высочайшем приеме явиться во дворец тотчас…

Выезжая на Невский проспект, Генерального штаба полковник Баташов услышал истошные крики мальчишек, юрко снующих между экипажами и каретами:

– Австро-Венгрия объявила войну Сербии!

– Начался артиллерийский обстрел Белграда!

– Подай-ка мне, братец, несколько газет, – обратился он к мальчугану с толстой пачкой печатных изданий в руках.

Развернув еще пахнущую типографской краской «Петербургскую газету», Баташов прочел на первой полосе набранное жирным шрифтом заглавие статьи:

«Австро-Венгрия объявила войну Сербии! Начался артиллерийский обстрел Белграда!»

Ниже был опубликован Высочайший указ о мобилизации Киевского, Московского, Казанского, Одесского и Варшавского военных округов.

«Может, в этом указе и кроется главная причина моей спешной командировки?» – подумал он. Занимаясь военной разведкой и контрразведкой, Баташов, анализируя военно-политическую обстановку в приграничных с царством Польским странах, всегда старался предвидеть события на два шага вперед. И потому, когда закончилась первая Балканская война, в результате которой Болгария, Греция, Сербия и Черногория вдрызг разнесли турецкую армию и та трусливо бежала, оставив европейские территории, захваченные ранее Македонию и Албанию, и внезапно началась вторая, где уже Сербия, Греция, Черногория и Румыния и вскоре примкнувшая к ним Турция скопом набросились на Болгарию, то еще тогда Баташов сделал главный для себя вывод, что еще одна, более страшная и непредсказуемая война за передел Европы просто неминуема. Ибо победителей и удовлетворенных стран в этих войнах не было. Австрия потеряла надежду выйти к греческим Салоникам и нацелилась на захват Албании, а кайзеровская Германия с тревогой наблюдала за тем, что теряет контроль над Босфором, являющимся яблоком раздора вот уже не одну сотню лет. Кровоточащая рана на теле Франции – присоединенные к Германии Бисмарком в результате Версальского договора Эльзас и Лотарингия. Все это создавало такую гремучую смесь, что достаточно было одной-единственной искры, чтобы Европа взорвалась. Огонь, выплеснувшийся из пистолета сербского студента Гаврилы Принципа и направленный в грудь австрийского эрцгерцога Франца-Фердинанда, и стал тем запалом, который взорвал мир на долгие годы. И теперь, глядя на разворачивающиеся события, он понимал, что ошибался лишь в одном, в том, что война будет не европейская, а мировая, в которой России отводилось одно из ведущих мест. Это и понятно, ведь не вечно же ей, родимой, ради тушения постоянно то там, то здесь возникающих в Европе «пожаров» поступаться своим достоинством, делать дипломатические и политические уступки исконным врагам, Австрии и Германии, как это было в 1909-м, в 1912-м и, наконец, в 1913 годах. Нет! И еще раз нет! Пора и честь знать!

Все эти мрачные мысли забивали все остальные, более насущные в тот момент, стараясь отделаться от них, он, словно включателем, переключил мозг на реальную действительность. На то, что необходимо было обдумать сегодня, сейчас.

«Меня ждет высочайшая аудиенция, связанная скорее всего с последними событиями, происходящими в Европе и, в частности, в сопредельных с царством Польским государствах. Значит, я должен быть готовым а) доложить его величеству об имеющихся у меня сведениях о негласной, тайной мобилизации, происходящей в Австрии и Германии; б) представить царю предложения по оперативному прикрытию предстоящей всеобщей мобилизации в царстве Польском. А для этого прежде всего необходимо, насколько это возможно в приграничном округе, дезавуировать мобилизационную деятельность, плотнее перекрыть границу и ограничить доступ иностранцев в Варшаву. Неплохо бы поскорее подготовить дезинформацию для двойных агентов и тех, кто находится под наблюдением…» Мысли текли спокойно и уравновешенно, формируя в голове прочную и надежную программу его дальнейших действий в новых условиях.

«Теперь мне будет что предложить его величеству, – удовлетворенно подумал Баташов, – теперь царь меня врасплох не застанет!» И он, воспрянув духом, отдался любимому занятию – созерцанию обступившей его со всех сторон прекрасной действительности.

Любил ли он Петербург? Если просто ответить «да», то этим просто ничего не будет сказано, потому что этот город был как бы частью его, плотью его. И если он подолгу отсутствовал в Северной Пальмире, то где-то в глубине души начинал ощущать боль, словно инвалид, которому отрезали руку, но он ощущает ее словно живую. Больше всего Баташов любил гулять по Невскому проспекту, особенно по вечерам, когда проспект оживлялся голосами гуляющих пар и подвыпивших гуляк, истошными криками возниц и грохотом колес многочисленных экипажей и карет по каменной мостовой. Тогда белые и розоватые стены домов, подсвеченные фонарями, казались ему загадочными замками и фортами, в которых жили сказочные феи и злодеи. Все здесь удивительно менялось, как только наступал день. То, что в свете фонарей казалось замком, при солнечном свете превращалось в серый, ничем не примечательный доходный дом, феи – в спешащих по своим делам безликих девиц, а злодеи – в добродушных чиновников, вымаранных чернилами. В этом – весь Невский проспект, разный в разное время, словно двуликий Янус, которому сердце хочет верить, а разум этому постоянно противился.

«Невский как хороший разведчик, и в душу войдет, за собой поведет, а потом все выведает и бросит», – подумал Баташов, продолжая любоваться всегда свежим, отмытым частыми дождями проспектом. Неожиданно коляска резко остановилась, отрывая его от пришедших в голову мыслей.

– Что там случилось, любезный? – спросил он недовольно возницу и, вытащив серебряные карманные часы с подарочной надписью «За службу», полученные недавно от генерал-квартирмейстера Варшавского военного округа, взглянул на циферблат. Стрелка неумолимо приближалась к полудню.

– Люди там с флагами по самому прошпекту гуляют, ваше высокоблагородие.

– Городовой, поди-ка сюда! – подозвал Баташов полицейского, который стоял на тротуаре и безучастно смотрел на шествие.

– Слушаю, ваше высокоблагородие!

– Что там деется? Надолго ли?

– С соизволения градоначальника шествие проходит в поддержку Сербии. А как долго будет продолжаться, ваше высокоблагородие, не знаю. Может быть, час, а может, и час с четвертью…

В пестрой многотысячной толпе петербуржцев, медленно двигающейся по проспекту, слышалось пение: «Боже, Царя храни…», «Спаси Господи». Агитаторы во все горло кричали: «Да здравствует русское войско!», «Да здравствует государь император!» Им многоголосо вторили патриотически настроенные манифестанты.

– Сворачивай на Фонтанку, – посоветовал вознице городовой, и тот, дождавшись пока пройдет хвост колонны, повернул на набережную Фонтанки. Поплутав по узким улочкам и переулкам, коляска вскоре вновь оказалась на Невском проспекте, намного опередив медленно двигающуюся с хоругвями, флагами и транспарантами голову манифестации.

– Ну а теперь гони, да побыстрей, до самого дворца, – приказал Баташов вознице, – если доедем быстро, получишь полтинник!

Коляска только-только выехала на Александровскую площадь, когда со стены Нарышкина бастиона Петропавловской крепости прозвучал артиллерийский выстрел, означающий, что наступил полдень.

Рассчитавшись с извозчиком, Баташов направился к центральному входу в Зимний дворец.

Проходя мимо Александровского столпа, он, испытывая сложное чувство гордости и внутреннего подъема, остановился. Обошел кругом, еще и еще раз всматриваясь в покрытые тонким налетом патины барельефы, воспевающие русское оружие и героев войны 1812 года. Бывая в Генеральном штабе по делам службы, Баташов как бы ни торопился, всегда старался совершить этот круг почета, а в заключение, задрав голову, старался разглядеть вознесенного гением автора на вершину гранитной колоны золотого ангела, попирающего крестом змея. И если, несмотря на погоду, ему удавалось разглядеть его лицо, то он верил, что все у него в ближайшее время будет хорошо. Вот и сегодня яркие солнечные лучи, отражаясь от ангельских крыльев, создавали что-то похожее на ореол, осеняющий не только голову ангела, но и площадь, и Зимний дворец.

«Это хорошее предзнаменование, – подумал Баташов, – и не только для меня, но и для всей России…»

Манифестации, славящие императора и русскую армию, броские передовицы газет, призывающие к защите братьев-славян, видимая готовность петербуржцев к справедливой войне, все это вкупе с золотым ореолом над головой ангела словно теплое шампанское вскружило голову Генерального штаба полковнику Баташову. И он, направляясь на аудиенцию к императору всея Руси, казалось, готов был, как и встреченные им ранее столичные жители, кричать здравицы своему царю-освободителю, царю-защитнику обиженных народов. И чем ближе он подходил к Зимнему дворцу, тем более ширилась в его душе и сердце надежда на своего императора как на верховного вождя и полководца, который стоя у кормила огромного корабля под названием Российская империя, сможет не только вывести судно из самых страшных штормов, но и смело поведет его дальше, навстречу прекрасному и достойному будущему.

2

Подойдя к Комендантскому подъезду Зимнего дворца, Генерального штаба полковник Баташов доложил дежурному флигель-адъютанту о своем прибытии и сразу же поинтересовался, как скоро его сможет принять император.

– Я сейчас же доложу о вашем прибытии генерал-адъютанту Фридериксу, – уклончиво ответил офицер.

– Ну хоть несколько минут у меня есть, чтобы привести себя в порядок? – спросил Баташов. – Я прямо с поезда и не могу предстать в таком виде перед его величеством.

– Конечно-конечно, ваше высокоблагородие, здесь в комнате есть все, что вам может понадобиться, – откликнулся флигель-адъютант, указав на дверь, ведущую в комнату дежурных офицеров.

– Церемониймейстер зайдет за вами через четверть часа, – торжественно объявил свитский офицер, заглянув в комнату.

Вскоре Генерального штаба полковник Баташов в начищенных до блеска сапогах и в видавшей виды полевой форме бодро вышагивал вслед за рослым гвардейцем по пустынным, гулким залам дворца. Вот уже более девяти лет Зимний дворец пустовал. Только в преддверии каких-либо важных событий он открывал свои двери для высшего света и офицерства, чтобы вскоре вновь закрыть их на многие месяцы, а то и годы. После трагических событий января 1905 года император в искреннем желании быть подальше от народного возмущения перенес свою резиденцию в Царское Село, чтобы там, подальше от взрывоопасного Петербурга, укрыться за штыками верных ему гвардейцев, казаков и жандармов. Только самые неотложные дела заставляли царя работать в Зимнем дворце. Быстро меняющаяся международная обстановка июля 1914 года просто не давала ему возможности эффективно управлять империей из Александровского дворца Царского Села. Слишком много конфиденциальных решений необходимо было ему принимать и передавать в военные округа и губернии…

По просторной мраморной лестнице, украшенной античными статуями и позолоченными шандалами, под пронзительными взглядами венценосных особ, запечатленных в своих парадных одеждах великими живописцами своего времени, Баташов проследовал на второй этаж. Прошагав еще с полсотни шагов по широкому коридору, гвардеец остановился. Высокомерно взглянув на полковника, он торжественно произнес:

– Император Всероссийский, Царь Польский и Великий Князь Финляндский! – При последних словах он подал знак двум ливрейным лакеям, и те величественно раскрыли створки дверей, ведущих в кабинет императора.

Кабинет царя благодаря широким и высоким окнам, выходящим на Адмиралтейство и в собственный дворцовый садик, был сплошь залит дневным светом. Двухтумбовый красного дерева Г-образный письменный стол с лампой под сверкающим позолотой матерчатым абажуром стоял в углу, образуя своеобразную крепость, за которой возвышалось резное, тоже красного дерева кресло. Внутреннюю сторону арочных дверей кабинета украшали кованые прорезные петли. Еще один стол стоял у окна, выходящего в сторону Адмиралтейства, вокруг него и у стены стояли стулья с высокими спинками. На стенах, оклеенных светлыми шелковыми обоями, висели портреты императоров, Екатерины Великой, а также портрет Николая II в тужурке.

Невысокого роста курносый человек в походной форме полковника лейб-гвардии Конного полка резко встал из-за стола и, прищуриваясь, словно от острой головной боли, направился навстречу полковнику.

Глядя на прикрытый волосами чуть заметный шрам на виске царя, Баташов сразу же вспомнил разговоры, ходившие в среде штабных офицеров Варшавского военного округа о малоизвестном покушении на Николая Александровича еще в бытность его цесаревичем. По рассказам одних выходило, что знатного гостя, японского императора, вдруг ни с того ни с сего попытался рубануть саблей по голове какой-то японский фанатик. Другие утверждали, что это сделал японский камикадзе, подкупленный российскими революционерами. И только на одном из совещаний в Генеральном штабе от генерал-квартирмейстера Иванова по большому секрету Баташов узнал, что же произошло на самом деле. Оказывается, цесаревич Николай и его спутник принц Георг Греческий, изрядно подвыпив, случайно забрели в синтоистский храм и там, идиотски хихикая, начали колотить тросточками по священным для синтоистов храмовым колоколам. Естественно, что японцы искренне возмутились такому кощунству, вызвали полицейского, и тот всего-навсего попытался выполнить свой самурайский долг. Только чудо оставило «великовозрастному шалуну» жизнь. Все это промелькнуло в голове Баташова в одно мгновение. Приблизившись к царю на расстояние двух шагов, он четко, по-уставному, доложил:

– Ваше величество, Генерального штаба полковник Баташов!

– А почему, полковник, вы не в форме артиллерийского офицера, в которой, как я знаю, вы поступали в Академию Генерального штаба? Вам она, по-моему, гораздо больше к лицу, – недовольным голосом произнес царь, вяло пожав руку офицера, и, не дожидаясь ответа, поинтересовался: – Где вы начинали службу?

– После окончания Михайловского артиллерийского училища был распределен в отдельную артиллерийскую бригаду Туркестанского военного округа, – четко ответил Баташов.

– Наверное, набедокурили в училище, – пронзил его недоверчивым взглядом царь, – знаю, сам не раз отправлял туда проштрафившихся офицеров.

– Нет, ваше величество, – возразил Баташов, – я окончил училище по первому разряду!

– Так почему же не пожелали служить в гвардии? – искренне удивился царь. – Небось, денежные затруднения? А может быть, от настойчивой пассии ретировались?

– Нет, ваше величество, – твердо ответил полковник, – я избрал место службы по первоочередному праву выбора. И горд тем, что начинал свою службу в Туркестане.

– Ну что же, похвально, очень даже похвально, – равнодушно произнес его величество. – А начинали вы свою службу не под началом ли Станислава Петровича Иванова, которого я недавно наградил за службу в Туркестане орденом Святого Владимира с мечами? – вновь решил показать свою проницательность царь.

– Да! – впервые с начала аудиенции согласился Баташов с царем. – Я начинал свою службу под началом Станислава Петровича, еще тогда, когда он командовал экспедиционным отрядом в Памирах. – Но царь, не дослушав его, резко повернулся и, нервно поправив давящий шею погон, широко, не по-военному размахивая руками, поспешил к столу, стоящему у окна.

– Прошу вас… э-э… – Он достал из кармана шпаргалку и, мельком взглянув в нее, продолжал: – Евгений Евграфович, подойти к столу.

На залитом ярким солнечным светом столе лежала оперативная карта Варшавского военного округа, Баташов понял это с первого взгляда и уже приготовился высказать свои соображения по оперативному прикрытию плана всеобщей мобилизации в царстве Польском, но, услышав неожиданный вопрос царя, был попросту сбит с толку.

– Подскажите-ка мне, милейший, зубры в нашем польском имении «Спала» еще водятся?

– Не могу знать, ваше величество, не до охоты было.

– А мне главный лесничий докладывает, что зубры и другая живность в лесах перевелись почему-то. Не знаете, что там случилось? – продолжал допрос царь.

– Нет, ваше величество!

– Ну что вы заладили – нет да нет! Лучше скажите мне, будучи на Памирах, охотились небось? – хитро прищурился царь.

– Охотился, ваше величество.

– На кого?

– На архаров.

– Это что такое?

– Это горный козел с огромными рогами.

– А-а, видел я голову этого рогатого чудовища в охотничьем павильоне моего двоюродного дяди, великого князя Николая Михайловича. Кстати, он очень хорошо отзывался не только о вашей службе, но и о ваших памирских походах и научных трудах, увенчанных золотой медалью Императорского Русского географического общества, – торжественно произнес последние слова царь и, одернув зачем-то в обтяжку сшитый китель, направился к столу, стоящему в глубине кабинета. Раскрыв красную папку с золотым обрезом, он торжественно объявил: – Вы произведены мной в генерал-майоры и назначаетесь заместителем генерал-квартирмейстера Варшавского военного округа! Поздравляю!

– Премного благодарен, ваше величество! Постараюсь оправдать доверие вашего величества, – растерянно пролепетал Баташов, еще не до конца осознавая всю величину благодеяния императора.

– Не благодарите. Вы заслужили это высокое звание. О ваших успехах пишет в своей аттестации и генерал-квартирмейстер управления Генерального штаба Монкевиц.

Царь взял со стола листок и с запинками и большими перерывами зачитал аттестацию:

– «Умный, серьезный, безупречно нравственный. Строг во взглядах на дела чести, всегда правдив, чрезвычайно самолюбив. Настойчив до упорства в проведении того, что считает полезным для горячо любимой им армии. Не допускает компромиссов с совестью ни в себе, ни в товарищах, ни в подчиненных. Всею душой отдается выполнению трудных обязанностей старшего адъютанта разведывательного отделения. Работает очень много, заставляя усердно работать и своих подчиненных. Всегда самостоятелен во взглядах, вполне способен к личной инициативе и принятию на себя ответственных решений. Вполне здоров. Вынослив. Будет отличным начальником штаба дивизии и командиром кавалерийского полка. Способен стать во главе ответственного отдела в одном из высших военных учреждений. Выдающийся».

– Такие генералы мне и Отечеству нашему надобны, – величественно произнес он и, вперив взор в содержимое красной папки, начал что-то там перелистывать. – А, вот, нашел, – обрадованно произнес царь и, вытащив из кипы листов нужную бумагу, близоруко поднес ее поближе к глазам.

– Недавно мне случайно попался ваш проект по реформированию контрразведывательных отделов в Варшавском военном округе на случай войны. Вы предлагали задолго до объявления мобилизации увеличить штат существующих отделов либо прикомандировывать к ним необходимое число сотрудников для заблаговременного изучения ими обстановки на территории предстоящих военных действий. Это так?

– Да, ваше величество, эта мера позволила бы в случае войны быстро создать костяк новых контрразведывательных структур – армейского и фронтового звена…

– А зачем нам все это? Ведь Генеральный штаб в лице генерала Янушкевича заверил меня, что война будет достаточно маневренной и скоротечной. Полный разгром немцев произойдет в ходе нескольких крупных сражений уже в 1914 году. И поэтому, по его словам, роль контрразведки сводится в этот период в основном к защите секретных мобилизационных планов, стратегических и тактических замыслов проведения боевых действий, особенно на начальном, решающем этапе войны. А раз так, то к чему и огород городить? Зачем зря тратить казенные деньги на создание ваших отделов в корпусных и армейских штабах?

Прекрасно понимая, что царя ему не переубедить, Баташов все-таки предпринял еще одну попытку, представив, казалось бы, самые веские свои доводы:

– Ваше величество! За последние месяцы германская и австрийская разведки активизировали свои действия в царстве Польском. Мы даже не успеваем регистрировать вражеских агентов. Уже сегодня нам остро не хватает людей…

– Ну, это ничего. Я пошлю телеграмму своему другу Вилли, чтобы он попридержал своих вояк. Только и вы постарайтесь не обижать наших германских соседей. А о вашем прожекте я больше и слышать не хочу!

Царь вышел из-за стола и, пройдя мимо Баташова, остановился у окна. Поправил китель.

– По приезде в Варшаву, если вас не затруднит, проинспектируйте мои охотничьи угодья под Скерневице. Я отправлю управляющему телеграмму… Хочу поохотиться там с Николаем Михайловичем. Кстати, вы знаете, что мой двоюродный дядя собирает материалы для своей новой книги «Наблюдения по охоте на диких гусей», в которую должны войти и фотографии с нашей предстоящей охоты? – Царь цедил слова, словно через ситечко, выжимая их из себя всем корпусом, головой, плечами и особенно руками – то и дело крутя ими пуговицу или засовывая их под ремень.

– Я знаю, что великий князь Николай Михайлович заядлый охотник и известный ученый и литератор, – решил Баташов польстить одному из неординарных Романовых, но его слова вызвали у царя неприкрытое раздражение.

– Во время охоты в нашем имении «Спала» весной 1912 года я настрелял больше тысячи уток и другой живности, а он всего-то сотню. Да к тому же идею написать про утиную охоту тоже подал я.

«Теперь мне понятно, – подумал про себя Баташов, – почему Королевский лес опустел. Теперь уж точно, никакой лесничий не загонит обратно распуганных опустошительной царской охотой зверей».

Царь, рывком поправив ремень и остановившись у окна, задумчиво глядел на шпиль Адмиралтейства.

О чем он думал в этот непростой для России день? О предрекаемой «старцем» страшной и кровавой бойне, в которой Россия, даже победив, ничего не выиграет? О миллионах человеческих судеб, которые исковеркает война? О дальнейшей судьбе царской фамилии, которой тот же Георгий Новых сулил бесславный конец? Нет! И еще раз нет! В этот момент самодержец всея Руси думал о предстоящей вечером игре в кости, во время которой надеялся взять реванш у своего генерал-адъютанта Фредерикса, опустошившего накануне царскую казну на сотню золотых.

Оторвавшись от окна, царь отсутствующим взглядом взглянул на вытянувшегося в струнку офицера и, быстрым шагом прошагав к столу, взлетел в свое императорское кресло. Что-то прочитав на листке, лежащем под рукой, он устало взглянул на Баташова и, резко поднявшись, произнес:

– Я думаю, что осенью мы с вами еще обязательно встретимся в «Спале». Непременно встретимся…

В это время дверь приоткрылась, из-за нее выглянуло остроносое личико генерал-адъютанта.

– Ваше величество, – виноватым голосом произнес он, – разрешите?

– А-а! Это ты! – удовлетворенно произнес император. – Скажи откровенно, на чьей стороне сегодня будет фортуна, на твоей или моей?

– На вашей, конечно, на вашей! – сконфузился Фредерикс. – Сегодня у меня невезучий день, ваше величество… Наверное, так же, как и у всех нас, – после небольшой паузы добавил он.

– Не говори загадками.

– Ваше величество, в приемной пренепременно ждет вашей аудиенции министр иностранных дел Сазонов, он вам все и объяснит…

– Зови! – приказал царь, а сам, выйдя из-за стола, мелко семеня ногами, направился вслед за генерал-адъютантом.

– Что случилось, многоуважаемый Сергей Дмитриевич? – задал вопрос царь, как только порог кабинета переступил человек небольшого роста, с солидной лысиной, темной бородкой клинышком и огромным семитический носом, упакованный в элегантный сюртук.

– Ваше величество, в германском посольстве готовится очередная пакость, – спокойным, приятным голосом мягкого баритонального тембра ответил министр.

– С чего вы это заключили? – насторожился царь.

– Вот уже второй день из посольства никто не выходит. Даже дипкурьеры, а их прибыло больше, чем обычно, остаются при представительстве.

– Ну, мало ли что… – с сомнением в голосе промолвил царь.

– Ваше величество, разрешите мне удалиться, – вклинился в разговор Баташов, прекрасно понимая, что ожидается разговор о большой политике, и даже ему, офицеру Генерального штаба, здесь явно не место.

Царь снова сморщился словно от резкой головной боли и, отрешенно взглянув на новоиспеченного генерала, махнул рукой в сторону двери, мол, не мешай мне творить великие дела и поскорее удаляйся.

3

Получив разрешение удалиться, Баташов направился было к выходу, но на полпути был остановлен неожиданным царским окриком:

– Стойте! Куда же вы, генерал? Мне кажется, вам как разведчику будет полезно знать, что нами деется накануне очередного европейского кризиса…

– И я думаю, что вам будет полезно узнать о том, какая огромная работа проводилась и проводится государем императором по сдерживанию германской военной машины, – вкрадчивым голосом поддержал царя Сазонов, обращаясь к Баташову.

– Значит, вы полагаете, что в германском посольстве кипит круглосуточная работа над каким-то сверхсекретным документом, правильно я понял? – возвращаясь к прерванному разговору, спросил царь.

– Я уверен в этом.

– А что предпринимает министерство иностранных дел?

– Для прессы мы подготовили документ о мерах, которые были предприняты Россией по недопущению войны с Австро-Венгрией и Германией. Я хочу, чтобы вы его просмотрели. – Министр вытащил из портфеля лист, исписанный мелким округлым почерком, и протянул его царю.

Тот, прочитав заглавие, протянул бумагу генерал-адъютанту.

– Читай с чувством, толком и расстановкой. А мы послушаем, – приказал царь и, стремглав выдвинувшись к столу, присел на краешек своего императорского кресла. – Прошу, господа, присаживайтесь, – радушно предложил он.

Прочистив горло, Фредерикс приступил к чтению:

– Сообщение министерства иностранных дел о событиях последних дней, – торжественным голосом провозгласил он и, глянув на царя, остановился.

– Продолжай! – великодушно разрешил тот.

– Вследствие того что в иностранной печати появилось искаженное изложение событий последних дней, министерство иностранных дел считает долгом дать следующий краткий обзор дипломатических сношений за указанное время…

– Та-ак! – прервал генерала царь. – Какие конкретно газеты искажали нашу миротворческую миссию? – обратился он к Сазонову.

– Вот, ваше величество, специально подобранные мной венские и берлинские газеты с пасквилями. – Министр указал на стопку газет, сиротливо лежащую на самом краю стола.

– А-а, до них у меня еще руки не дошли, – с сожалением промолвил царь и сделал знак рукой генералу продолжать.

– …10 июля сего года австро-венгерский посланник в Белграде вручил сербскому министру-президенту ноту, заключающую в себе обвинение сербского правительства в поощрении великосербского движения, приведшего к убийству наследника австро-венгерского престола. Ввиду сего Австро-Венгрия требовала от сербского правительства не только осуждения в торжественной форме означенной пропаганды, но также принятия под контролем Австро-Венгрии ряда мер к раскрытию заговора, наказанию участвовавших в нем сербских подданных и пресечению в будущем всяких посягательств на территории королевства. Для ответа на означенную ноту сербскому правительству предоставлялось 48 часов.

Имперское правительство, осведомившись из сообщенного ему австро-венгерским послом в С.-Петербурге по истечении уже 17 часов текста врученной в Белграде ноты о сущности заключавшихся в ней требований, не могло не усмотреть, что некоторые из таковых, по существу своему, являлись невыполнимыми, некоторые же были предъявлены в форме, не совместимой с достоинством независимого государства. Считая недопустимым заключающееся в таких требованиях умаление достоинства Сербии и проявленное этим самым Австро-Венгрией стремление утвердить свое преобладание на Балканах, Российское правительство в самой дружеской форме указало Австро-Венгрии на желательность подвергнуть новому обсуждению содержащиеся в австро-венгерской ноте пункты. Австро-венгерское правительство не сочло возможным согласиться на обсуждение ноты. Равным образом умеряющее действие других держав в Вене не увенчалось успехом.

Несмотря на осуждение Сербией преступного злодеяния и на выказанную Сербией готовность дать удовлетворение Австрии в мере, которая превзошла ожидания не только России, но и других держав, австро-венгерский посланник в Белграде признал сербский ответ неудовлетворительным и выехал из Белграда.

Еще ранее, сознавая чрезмерность предъявленных Австрией требований, Россия заявила о невозможности остаться равнодушной, не отказываясь в то же время приложить все усилия к изысканию мирного выхода, приемлемого для Австро-Венгрии и не затрагивающего ее самолюбия как великой державы. При этом Россия твердо установила, что мирное разрешение вопроса она допускает, лишь поскольку оно не вызовет умаления достоинства Сербии как независимого государства. К сожалению, однако, все приложенные императорским правительством в этом направлении усилия оказались тщетными. Австро-венгерское правительство, уклонившись от всякого примирительного вмешательства держав в его ссору с Сербией, приступило к мобилизации, официально объявило Сербии войну, и на следующий день Белград подвергся бомбардировке. В манифесте, сопровождающем объявление войны, Сербия открыто обвиняется в подготовке и выполнении сараевского злодеяния. Подобное обвинение целого народа и государства в уголовном преступлении своей явной несостоятельностью вызвало по отношению к Сербии широкие симпатии европейских общественных кругов.

Вследствие такого образа действий австро-венгерского правительства, вопреки заявлению России, что она не может остаться равнодушной к участи Сербии, императорское правительство сочло необходимым объявить мобилизацию Киевского, Одесского, Московского и Казанского военных округов.

Такое решение представлялось необходимым ввиду того, что со дня вручения австро-венгерской ноты сербскому правительству и первых шагов России прошло пять дней, а между тем со стороны венского кабинета не было сделано никаких шагов навстречу нашим мирным попыткам и, наоборот, была, объявлена мобилизация половины австро-венгерской армии.

О принимаемых Россией мерах было доведено до сведения германского правительства с объяснением, что они являются последствием австрийских вооружений и отнюдь не направлены против Германии. Вместе с тем императорское правительство заявило о готовности России, путем непосредственных сношений с венским кабинетом или же, согласно предложению Великобритании, путем конференции четырех незаинтересованных непосредственно великих держав – Англии, Франции, Германии и Италии, – продолжать переговоры о мирном уложении спора.

Однако и эта попытка России не увенчалась успехом. Австро-Венгрия отклонила дальнейший обмен мнений с нами, а берлинский кабинет уклонился от участия в предположенной конференции держав.

Тем не менее Россия и здесь продолжала свои усилия в пользу мира. На вопрос германского посла указать, на каких условиях мы еще согласились бы приостановить наши вооружения, министр иностранных дел заявил, что таковым условием является признание Австро-Венгрией, что австро-сербский вопрос принял характер европейского вопроса, и заявления ее, что она согласна не настаивать на требованиях, не совместимых с суверенными правами Сербии. Предложение России было признано Германией неприемлемым для Австро-Венгрии. Вместе с тем в Петербурге было получено известие об объявлении Австро-Венгрией общей мобилизации.

В то же время продолжались военные действия на сербской территории, и Белград подвергся новой бомбардировке.

Последствием такого неуспеха наших мирных предложений явилась необходимость расширения военных мер предосторожности.

На запрос по этому поводу берлинского кабинета было отвечено, что Россия вынуждена была начать вооружение, дабы предохранить себя от всяких случайностей.

Принимая такую меру предосторожности, Россия вместе с тем продолжала всеми силами изыскивать исход из создавшегося положения и выразила готовность согласиться на всякий способ разрешения спора, при коем были бы соблюдены поставленные нами условия.

Несмотря на такое миролюбивое сообщение, германское правительство 18 июля обратилось к российскому правительству с требованием к 12 часам 19 июля приостановить военные меры, угрожая в противном случае приступить к всеобщей мобилизации…

– Мобилизационная машина запущена, и ее теперь ничем не остановить, – с сожалением промолвил царь, дослушав документ до конца.

– Значит, отвечать на этот ультиматум германского правительства мы не будем? – спросил Сазонов.

– Я телеграммой сообщу кайзеру Вильгельму, что по техническим условиям невозможно приостановить наши военные приготовления и что, пока будут длиться переговоры, мобилизованная русская армия никаких вызывающих действий принимать не будет. Может быть, мы еще найдем всеми приемлемый вариант урегулирования назревающей угрозы, – туманно ответил Николай.

– Дай-то бог! Дай-то бог! – умиротворенно произнес министр, перекрестившись.

– Каково твое мнение? Будет война или нет? – спросил Николай у своего генерал-адъютанта.

– Я думаю, ваше величество, война неизбежна, так же как и наша скорая победа. Все офицерство, весь народ горят желанием помочь братьям-славянам. Вот, господа, взгляните, по набережной шествует очередная манифестация патриотов России, готовых разорвать германцев в клочья, – указал Фредерикс в окно, выходящее на Дворцовый проезд, откуда была видна очередная манифестация с хоругвями, флагами и транспарантами, призывающими к войне в защиту Сербии.

– Вот это ответ истинного патриота России, – удовлетворенно заключил царь. – А что скажет мне министр иностранных дел?

– Всеобщую мобилизацию не остановить, поэтому война неизбежна, – коротко и ясно доложил Сазонов, всегда и во всем старавшийся угодить своему императору.

– Не солидно для министра так быстро менять свои взгляды. Не прошло и недели, как ты в противовес военным, которые советовали мне провести всеобщую мобилизацию, с пеной у рта доказывал мне о необходимости ограничиться частичной? Значит, хорошо, что я тебя не послушался и своевременно подписал приказ о всеобщей мобилизации.

– Но тогда еще можно было договориться с Австро-Венгрией и Германией. Поэтому я не хотел дать немцам предлога для обвинения России в агрессии, – виновато оправдывался Сазонов.

– Ну ты и лиса, – удовлетворенно произнес царь, – а впрочем, министр иностранных дел и должен быть таким, как ты – хитромудрым.

– Конечно, ваше величество, – обрадованно, словно получил высокую награду, согласился министр. Немного приободрившись, он, хитровато взглянув на царя, проворковал: – Но и вы, ваше величество, тоже не сразу объявили о всеобщей мобилизации…

– Да! Скажу откровенно, бессонной ночи и многих седых волос стоило мне это решение. Я уже подписал приказ и отправил его в Генеральный штаб, когда получил мирную телеграмму от кайзера Вильгельма. Пришлось приказ отозвать. Вот эта злосчастная депеша. – Царь сунул руку в папку черного цвета и сразу же вытащил оттуда нужный документ. Развернув вдвое сложенный листок, он, то и дело запинаясь от волнения, прочитал:

– «Если Россия мобилизуется против Австро-Венгрии, миссия посредника, которую я принял по твоей настоятельной просьбе, будет чрезвычайно затруднена, если не совсем невозможна. Вся тяжесть решения ложится на твои плечи, которые должны будут нести ответственность за войну или за мир». Я не мог не поверить моему давнему другу и придержал приказ о всеобщей мобилизации, – неумело оправдывал свою нерешительность государь, – но когда на следующее утро я узнал от военного министра и от вас об истинном положении дел, то сразу же направил уже подписанный мной приказ о всеобщей мобилизации по назначению.

– А что вы, Евгений Евграфович, думаете об этом ультимативном заявлении? – неожиданно обратился царь к Баташову.

– Я считаю, что ультиматум немцев – это всего-навсего очередная уловка с целью заставить нас остановить мобилизацию и сделать нашу армию небоеспособной к началу наступления германских войск. Я имею совершенно точные сведения о том, что в это время германский Генеральный штаб уже запустил машину мобилизации на полный ход. Перед отъездом в столицу мною получено несколько срочных донесений от агентов, находящихся в Германии, которые сообщают, что немцы уже несколько дней открыто проводят мобилизацию и готовят военные коммуникации. Германская армия пришла в движение, наблюдается передислокация воинских частей к границе, на вокзалах удлиняются платформы, количество воинских эшелонов превышает пассажирские. Все это говорит об одном… Надо готовиться к самому худшему. К затяжной и долгой войне! – после небольшой паузы уверенно сказал Баташов.

– Откуда у вас такой пессимистический взгляд? – удивленно воскликнул царь. – А-а, понятно, вы только что прибыли из провинции и, наверное, еще не в полной мере прочувствовали патриотический порыв народа и армии. И посему делаете явно поспешные выводы, – раздраженно добавил он. – Я же доверяю своему Генеральному штабу и верю, что в случае войны с тевтонами российская армия, как и сотню лет назад, пройдет по улицам и площадям Берлина торжественным, победным маршем уже через три-четыре месяца, в худшем случае на Рождество!

Видя, как побледнел Баташов, и полагая, что тот переживает за необдуманно сказанные слова, противоречащие его высочайшему мнению, Николай смягчился:

– Ничего, Евгений Евграфович, поживете с недельку в столице, посмотрите, что вокруг деется, вот взгляды ваши, я надеюсь, и изменятся.

– Как прикажете, ваше величество, – глухо ответил явно обескураженный увиденным и услышанным в кабинете царя Баташов.

Генерал-майор Баташов выходил из Зимнего дворца в более прозаическом настроении, чем входил.

«Боже мой, как я верил в величие этого человека и как безмерно в нем ошибся», – подавленно думал он, отрешенно бредя по площади. Много разных разговоров ходило в среде офицеров о странностях царя, но Баташов не хотел им верить, мало того, одергивал отдельных балагуров, которые «для красного словца не пожалеют и отца», за что сослуживцы считали его не только ярым монархистом, но и некомпанейским человеком. Он, конечно же, знал о существовании Георгия Новых, но в отличие от многих, считая его злым гением императорской семьи, он никогда и мысли не допускал о том, что тот может реально влиять на дела и поступки царя. Но сейчас, познакомившись с императором поближе, он понял, что вся напыщенность его чисто внешняя. Это видно любому нормальному человеку по его непонятной суетливости, постоянным скачкам от стола к столу, чем он скорее всего хотел прикрыть свою постоянно выпирающую самовлюбленность и значимость. А резкие переходы от одной темы к другой, туманность и сбивчивость речи говорили прежде всего о его ограниченности и некомпетентности, мало того, нежелании углубляться в суть происходящих в стране и за рубежом процессов. А для чего? Для этих целей у него всегда под рукой были карманные министры и военачальники, которые в любой момент готовы были поддакнуть своему кумиру. В армейской среде ходила расхожая фраза о бездарных полководцах-шаркунах, которая била не в бровь, а в глаз: «обладает средним образованием гвардейского полковника хорошего семейства». Так вот это можно было с полной уверенностью сказать и о царе, которому бог даровал право управлять крупнейшим в мире государством и сотнями миллионов человеческих душ. Теперь Баташов не доверил бы этому российскому кормчему даже ботик Петра Великого. Это и понятно, ведь Петр Великий, в отличие от своего ординарного потомка, не только великолепно управлял империей, но и помощников себе подобрал под стать, окружая себя людьми умными и высокообразованными, готовыми и поспорить с царем, а если надо, то и головы положить за Отечество свое. Кто же окружает Николая II? Это в большинстве своем серые, неприметные личности, имеющие всего одно важное качество – личную преданность императору. Притчей во языцех в армии и на флоте стал до мозга костей преданный царю морской министр Бирюлев, о котором ходили байки как о самой большой бездарности во флоте. Одна из них повторялась в кулуарах чаще всего: «Однажды, прочтя рапорт одного из своих подчиненных, просившего выписать из Франции для подводных лодок некоторое количество свечей зажигания, министр недрогнувшей рукой вывел резолюцию: «Достаточно будет пары фунтов обычных стеариновых». И подобные ему люди управляют Государством Российским…»

Обо всем этом Баташов думал, медленно бредя в сторону Невского проспекта. Несмотря на высочайшую милость царя, произведшего его в генералы и назначившего на вышестоящую должность, он не ощущал от всего этого ни духовного подъема, ни особой радости. Мысли его были заняты призраком неминуемой страшной и долгой войны, нависшей над Отечеством, войны, которая при таком правителе, если только не вмешается Провидение, не может привести Россию к победе, а только ввергнет страну в хаос и разруху…

– Барин, поберегись, задавлю! – услышал Баташов испуганный крик извозчика. Очнувшись от грустных мыслей, он вдруг увидел, что идет чуть ли не посредине Невского проспекта.

Поспешно выйдя на тротуар, Баташов махнул рукой «ваньке», пролетавшему по проспекту налегке.

– Свободен? – спросил он возницу.

– А как же, конечно свободен, вашбродь!

– Ну тогда вези! – вдохнув полной грудью насыщенный конским потом и дегтем воздух своего любимого проспекта, махнул Баташов рукой вперед.

4

Несмотря на раннее утро, над Петербургом висело темное, полупрозрачное марево, предвещая жаркий и душный воскресный день. Подняв голову с влажной от пота подушки, Баташов услышал приглушенные голоса супруги и стряпухи, которые совещались на кухне, что приготовить на завтрак. Этот безмятежный выходной они с Варюшей решили полностью посветить дочери и ее близкой подруге Ларе, которая обещала прибыть к обеду. Накануне вечером, Варвара Петровна рассказала ему, что на другой день, после отъезда Аристарха в армию, она застала Лизу и Лару в слезах. Девушки никак не могли взять в толк, почему Аристарх уехал, так и не попрощавшись с ними. Особенно горестно рыдала невеста, которая посчитала себя брошенной на произвол судьбы. Варвара Петровна, как могла, успокоила ее, и вот теперь роль успокоителя она решила переложить на него. Понимая важность предстоящего разговора, он долго не мог заснуть, ворочался с боку на бок, думая над тем, что такое важное нужно сказать, чтобы уверить девушку в порядочности сына. В голову приходили самые веские доводы, могущие хоть как-то оправдать его торопливый отъезд. Но как объяснить девице то, что за неделю Аристарх так и не подал ей весточки, не объяснился с ней, в конце концов. Этого он чисто по-отцовски и по-человечески понять не мог. В голову приходили самые мрачные мысли. Вспомнил письмо управляющего имением, Кульнева, в котором тот писал о столкновении, возникшем между Аристархом и его сыном, Денисом, из-за какой-то деревенской красавицы. Раньше он не придавал этому факту никакого значения. Ну, повздорил и повздорил, с кем не бывает. Мало ли что между девицей этой и сыном было. Он тоже, будучи юнкером, до встречи с Варюшей с деревенскими парубками из-за девок цапался. Но это прошло и быстро забылось. Неужели у Аристарха с той девушкой что-то серьезное? Эта мысль не покидала его до тех пор, пока сон не сморил окончательно. Так ничего определенного и не решив, он заснул тяжелым, тревожным сном.

И вот теперь, представив, как будет оправдываться за Аристарха перед брошенной невестой, Баташов внутренне содрогнулся. Только усилием воли отбросив навязчивые, докучливые мысли, связанные с предстоящей девичьей экзекуцией, он решил полностью отдаться привычному для опытного разведчика в экстремальных условиях состоянию – экспромту. По раз и навсегда заведенной офицерской привычке он быстро привел себя в порядок и уже намеревался не спеша позавтракать, когда в прихожей настойчиво затрезвонил звонок.

– Варюша, душа моя, посмотри, пожалуйста, кто там пришел? – попросил он супругу, которая в это время помогала горничной накрывать на стол.

– Сейчас, душа моя, поспешаю! – отозвалась Варвара Петровна.

– Это к тебе! – разочарованно крикнула она из прихожей.

Баташов, накинув шелковый, с китайским драконом на спине халат, торопливо направился к входной двери.

– Ваше превосходительство, вам приказано срочно прибыть в Генеральный штаб, – доложил офицер, который накануне встречал его на Варшавском вокзале.

– А что случилось? – спросил Баташов.

– Не могу знать, ваше превосходительство.

– Ну, что вы заладили: ваше превосходительство да ваше превосходительство. Какое училище оканчивали?

– Николаевское кавалерийское!

– А помните девиз училища?

– «И были дружною семьею солдат, корнет и генерал!» – удивленно произнес штабс-капитан. – Но насколько я знаю, вы оканчивали Михайловское артиллерийское…

– Да, вы правы. Оканчивал я, как вы изволили сказать, Михайловское артиллерийское, но и Николаевское кавалерийское стало для меня родным, потому что в этом году его окончил мой сын Аристарх…

– Весьма рад, весьма рад, – смущенно промолвил офицер и, вытянувшись в струнку, громким голосом отрапортовал: – Честь имею представиться, штабс-капитан Воеводин, Иван Константинович!

– Так вот, Иван Константинович, вы, наверное, еще не успели позавтракать?

– Извините, но я должен немедленно сопроводить вас в Генеральный штаб! Авто ждет у входа в дом. Я подожду, пока вы соберетесь, на улице. Разрешите идти? – Офицер вопросительно посмотрел на генерала, готовый исполнить любую его команду.

– Как старший по званию, приказываю вам проследовать за мной в столовую, – приказал Баташов.

– Слушаюсь, Евгений Евграфович, и повинуюсь. – Штабс-капитан улыбнулся, на глазах превратившись из «оловянного солдатика», упакованного в форму пехотного офицера, в обаятельного молодого человека, атлетически сложенного, светловолосого, с длинными кавалерийскими усами на утонченном, обветренном и загоревшем на солнце лице.

– Варвара Петровна, душенька! Разреши представить тебе штабс-капитана Воеводина. Прошу любить и жаловать.

Офицер, уважительно склонив голову, поцеловал протянутую ручку.

– Представляешь, Варюша, Иван Константинович окончил Николаевское кавалерийское, как и наш Аристаша, и теперь служит в Генеральном штабе.

– Я очень рада, молодой человек. Мой Гений в ваши годы служил далече от столицы, на самом краю российской империи… Небось маман рада тому, что вы при штабе? – после небольшой паузы добавила радушная хозяйка, широким жестом приглашая мужчин к столу.

– Маман-то рада, очень рада. Это она, пользуясь заслугами отца, погибшего при обороне Порт-Артура, написала прошение императору, чтобы после окончания академии Генерального штаба меня оставили в столице, – смущенно, словно оправдываясь, ответил штабс-капитан.

– Ну ты, матушка, совсем нашего гостя своими расспросами растревожила. Он и к чаю даже не притронулся.

– Кушайте, Иван Константинович, не побрезгуйте стряпней моей. – Варвара Петровна подвинула поближе к офицеру вазу с румяными пирожками и ароматными пряниками.

Упакованный с ног до головы в кожу шофер, увидев офицеров, выходящих из дома, почтительно склонив голову, привычным жестом открыл дверцу авто.

– Подпоручик Шахматов, личный водитель и порученец генерал-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба, – торжественно произнес он.

– Очень приятно, – сухо произнес Баташов. – Как быстро мы доедем до штаба? – полюбопытствовал он, с сомнением осматривая новенький «Форд».

– Если на манифестацию не наткнемся, то через полчаса будем на Александровской площади.

– А что, и сегодня на улицах ожидается столпотворение? – искренне удивился Баташов.

– Не могу знать, ваше высокоблагородие…

– Подпоручик, к вашему сведению, в авто генерал-майор, заместитель генерал-квартирмейстера штаба Варшавского военного округа, – поспешил уточнить штабс-капитан Воеводин.

– Прошу прощения, ваше превосходительство! – быстро исправился офицер. – Я слышал от своего начальника, что Германия объявила нам войну!

– Ну, тогда ясно, к чему такая спешка. Вот досада, я даже не успел заказать себе новый мундир, – с сожалением произнес Баташов, объясняя тем самым, почему он по-прежнему в форме Генерального штаба полковника.

Автомобиль остановился рядом с аркой величественного здания Генерального штаба. Из проходной навстречу шествующему в сопровождении штабс-капитана Воеводина Баташову выбежал лощеного вида дежурный офицер.

– Ваше превосходительство, генерал-квартирмейстер управления Генерального штаба Монкевиц с нетерпением ждет вас в своем кабинете. Я, если позволите, провожу вас, – угодливо предложил поручик.

– Не стоит, – отказался Баташов, – я прекрасно здесь ориентируюсь. Если что, то мне штабс-капитан подскажет.

Обескураженный неожиданным отказом поручик нерешительно потоптался на месте, провожая взглядом неблагодарных офицеров, а затем начал накручивать ручку телефона, чтобы лично доложить о прибытии заместителя генерал-квартирмейстера Варшавского военного округа.

Баташов торопливо взбежал по мраморной лестнице до площадки, где стоял бюст Петра Великого, а на стене, на двух мраморных досках по обе стороны от него, были золотом выписаны названия славных побед российской армии, начиная с Полтавской битвы и заканчивая победами в войне 1812 года. Задержавшись на минуту у героических скрижалей, Баташов, грустно покачав головой, сказал:

– Боюсь, что еще не скоро здесь появятся новые записи!

– Как это не прискорбно, но вы правы, – тяжело вздохнул Воеводин, – непростительная задержка со всеобщей мобилизацией еще не раз горько откликнется в армии, – добавил он решительно взглянув в глаза Баташову.

– Евгений Евграфович, пока мы вдвоем, разрешите задать вам очень личный вопрос?

Баташов хотел уже шествовать дальше, но, услышав неожиданную просьбу штабс-капитана, повернулся к нему.

– Конечно, – доброжелательно произнес он.

– Скажите мне откровенно, вы не презираете меня за то, что я в такое тревожное для нашего Отечества время отсиживаюсь в Генеральном штабе?

– Ну что вы, Иван Константинович! Я считаю, что и в мирное время и особенно на войне каждый из нас должен отдавать все свои силы и знания, на своем месте, правда, если он и в самом деле на своем месте…

– Вот сейчас вы сказали «если и в самом деле на своем месте», и это самые точные слова, услышанные мной. Я хочу вам откровенно признаться, что, работая в группе офицерских кадров генерал-квартирмейстерского управления, я прекрасно вижу, что сегодня у высшего начальства в почете не офицеры и генералы, прошедшие через войны и лишения, преданные своему офицерскому долгу, а паркетные шаркуны, до мозга костей преданные своим влиятельным покровителям и больше всего помышляющие о своей карьере, а не об Отечестве своем…

– Ну, батенька, ты этим своим заключением Америку мне не открыл, – грустно улыбнулся Баташов, – этого добра в русской армии всегда хватало. Только я не рекомендую тебе об этом больше никому не говорить… Ходят слухи, что в стенах Генерального штаба и стены имеют уши, – пошутил Баташов, озираясь по сторонам, словно и вправду отыскивая замаскированные там «уши».

– Я все это прекрасно понимаю и потому прошу вас взять меня с собой в армию. Здесь мне службы не будет.

– А что случилось?

– Понимаете, я привык служить, а не выслуживаться, и поэтому, когда задерживаюсь, на меня постоянно косятся мои сослуживцы, которых где-то уже ждут девицы, развеселые компании. Наутро только и слышишь от них об их «гусарских» похождениях и попойках. А я хочу просто честно и добросовестно служить своему Отечеству! Возьмите меня с собой, – чуть ли не со слезами промолвил Воеводин, словно нашкодивший мальчишка просит отца взять его с собой на летнюю дачу.

– Я сделаю все, что в моих силах, – пообещал Баташов, прекрасно понимая, что сделать это будет нелегко. В Генеральном штабе вовсю кипела мобилизационная деятельность, и каждый человек был на счету. Но осознавал он и то, что настоящему офицеру в этом военно-бюрократическом болоте не место. А штабс-капитан Воеводин был той военной косточкой, на которой и держалась вся русская армия. Он знал это наверняка. Уж кто-кто, а разведчик не имеет права ошибаться в людях, потому что такая ошибка может стоить многих жизней. Размышляя об этом, Баташов поднялся на третий этаж и направился к кабинету обер-квартирмейстера главного управления Генерального штаба генерал-майора Николая Августовича Монкевица.

– Евгений Евграфович, разрешите от имени офицеров Генерального штаба и от себя лично поздравить вас с производством в генерал-майоры и назначением на должность заместителя генерал-квартирмейстера Варшавского военного округа, – торжественно объявил Монкевиц, как только Баташов переступил порог его кабинета.

– Прежде всего я хотел бы поблагодарить вас, Николай Августович, за вашу лестную аттестацию, – сказал он Монкевицу. – Я буду рад видеть вас и офицеров Генерального штаба в зале ресторана «Астория» в семь часов пополудни…

– Боюсь, Евгений Евграфович, что мы не сможем по независящей от нас причине принять ваше приглашение, – вежливо отказался генерал Монкевиц.

– ???

– Германия объявила нам войну! Накануне вечером Германский посол Пурталес вручил Сазонову ноту. Вот копия, доставленная сегодня утром из Министерства иностранных дел, – он передал Баташову лист, исписанный мелким, убористым почерком: «Нота, врученная Германским Послом в С.-Петербурге Министру Иностранных Дел 19 июля 1914 года в 7 часов 10 минут вечера. Императорское Правительство старалось с начала кризиса привести его к мирному разрешению. Идя навстречу пожеланию, выраженному его величеством Императором Всероссийским, его величество Император Германский в согласии с Англией прилагал старания к осуществлению роли посредника между Венским и Петербургским Кабинетами, когда Россия, не дожидаясь их результата, приступила к мобилизации всей совокупности своих сухопутных и морских сил. Вследствие этой угрожающей меры, не вызванной никакими военными приготовлениями Германии, Германская Империя оказалась перед серьезной и непосредственной опасностью. Если бы Императорское Правительство не приняло мер к предотвращению этой опасности, оно подорвало бы безопасность и самое существование Германии. Германское Правительство поэтому нашло себя вынужденным обратиться к Правительству Его Величества Императора Всероссийского, настаивая на прекращении помянутых военных мер. Ввиду того, что Россия отказалась (не нашла нужным ответить на) удовлетворить это пожелание и выказала этим отказом (принятым положением), что ее выступление направлено против Германии, я имею честь, по приказанию моего Правительства, сообщить Вашему Превосходительству нижеследующее: его величество Император мой Августейший Повелитель от имени Империи, принимая вызов, считает себя в состоянии войны с Россией.

С.-Петербург, 19 июля 1914 года.

Ф. Пурталес».

Дождавшись, пока Баташов полностью ознакомится с документом, Монкевиц не без умысла спросил:

– Что вы имеете сказать?

– То же, что третьего дня я уже сказал его величеству…

– И что же вы ему сказали? – поинтересовался Монкевиц.

– Что нам надо готовиться к худшему. К долгой и затяжной войне!

– Вы так прямо и сказали?

– Да, я так прямо и сказал.

– И какова же была реакция его величества? – с неподдельным любопытством спросил генерал-квартирмейстер.

– Его величество был несколько другого мнения. Он твердо заявил, что наши войска войдут в Берлин через два-три месяца, в худшем случае к Рождеству, и даже пожурил меня за незнании нынешней обстановки, – откровенно признался Баташов.

– Неужели никто вас так и не уведомил о нашей новой наступательной доктрине? – удивленно спросил Монкевиц.

– Что вы имеете в виду? – в свою очередь, сделал удивленное лицо Баташов.

– Да о той, что озвучил вам его величество, – начал втолковывать Баташову Монкевиц, словно нерадивому юнкеру, не выучившему урок. – Эта доктрина скоротечной войны – результат огромной и кропотливой работы, проделанной Генеральным штабом, в том числе и управлением, которым я руковожу.

– Я нисколько не сомневаюсь в той огромной работе, которую за последнее время проделал Генеральный штаб, – согласился Баташов, – но вы, ваше превосходительство, прекрасно знаете, что по плану всеобщей мобилизации лишь через 26 дней после рассылки приказа в военные округа мы сможем собрать все необходимые силы, причем без корпусов с юго-восточных и восточных окраин империи. Полностью же отмобилизовать и подтянуть войска к линии фронта мы сможем лишь на 41-й день. А прошло всего лишь три дня. В то время как наши враги уже почти закончили мобилизацию и выдвигают свои войска к границам Российской империи…

– Вы хотите сказать, что на день объявления войны Германией Россия к войне не готова? – раздраженно спросил Монкевиц.

– Нет! Отчего же, готова. Только не к кратковременной, как вы утверждаете, а к тяжелой и продолжительной войне. Кстати, по имеющимся у меня сведениям, немцы тоже не надеются на блицкриг. И поэтому уже дискутируют в Рейхстаге вопрос о принятии правительственной программы «затягивания поясов».

– Но у меня здесь куча телеграмм по ходу мобилизации, – указал Монкевиц на заваленный бумагами стол, словно желая заслониться стопкой депеш от въедливого генерала. – Я как раз второго дня и сегодня анализировал ход формирования частей и могу с полной ответственность сказать, что приведение на военное положение первоочередных войск идет полным ходом. Означенные нами части в полных составах и с положенным имуществом своевременно заканчивают свою мобилизацию и выступают в районы их стратегического развертывания. Все было организовано четко и аккуратно, не выявлено ни одной существенной задержки. Хочу особо отметить, что наплыв запасных у воинских начальников иногда даже превышал предполагаемую норму. С каждым днем растет и число охотников. В разговоре со мной военный министр Сухомлинов сказал, что мобилизация осуществляется полным ходом во многом благодаря тому, что железные дороги работают выше всякой похвалы.

– Посмотрите, – подозвал Монкевиц Баташова к окну, выходящему на Дворцовую площадь, по которой двигались маршевые колонны, направляясь, по всей видимости, на Варшавский вокзал. – Столичный обыватель может ежедневно любоваться на улицах, ведущих к вокзалам, стройными и бодрыми рядами войсковых частей, направляющихся в блестящем порядке для посадки на железную дорогу, – прокомментировал увиденное генерал-квартирмейстер, повернув лицо к гостю, но глядя куда-то в сторону.

«Один глаз глядит на вас, а другой в Арзамас», – усмехнулся про себя Баташов, наблюдая за маневрами самовлюбленного генерала.

– Пусть столичный обыватель радуется стройным маршевым колоннам, я не против, только нам-то радоваться рано, – удрученно покачал головой Баташов.

– Ну что же, может быть, вы в чем-то и правы, – нехотя согласился Монкевиц. – Скажу вам откровенно, что сегодня плохо, очень плохо обстоит дело с второочередными частями, которые представляют довольно пеструю картину. Как вы знаете, основу таких частей должен был образовать тот небольшой кадр офицеров и нижних чинов, который заблаговременно, еще в мирное время, предназначался для выделения при мобилизации из состава соответственных первоочередных частей. Однако, как мне докладывают генерал-квартирмейстеры военных округов, численность этих кадров недостаточна. Имеют место случаи, когда при самой мобилизации вследствие преступного непонимания всплывают факты подмены этого кадра более слабыми элементами или отправления из его состава людей, находящихся в продолжительных командировках. Прибывающие на укомплектование второочередных частей люди, по преимуществу старших сроков службы, оказывались вследствие недостаточного внимания, уделявшегося учебным сборам, без всяких знаний и отвыкшими от воинской дисциплины. Среди них попадаются и такие, кто в мирное время проходил службу не в том роде оружия, в который поступил при мобилизации. Как докладывал мне второго дня ваш начальник, генерал-квартирмейстер Варшавского военного округа генерал-лейтенант Бронеславский, в формируемые там пехотные части попало слишком много крепостных артиллеристов, которых так недостает здесь, на фортах и крепостях, обороняющих Петербург. Есть по вашему округу недочеты в вооружении и имуществе второочередных частей. Слышал я, что проворовались ваши интенданты. – Монкевец укоризненно взглянул на Баташова, мол, у себя не можешь порядок навести, а меня поучаешь.

Вот вам, Евгений Евграфович, и карты в руки, – сказал он, – наведите образцовый порядок в своем округе.

– Но у меня несколько другие задачи, в большей мере связанные с контрразведкой…

– У нас всех теперь одна задача – победить коварного и вероломного врага! – сказал словно отрубил Монкевиц.

Баташов промолчал. Да и что он мог сказать этому самовлюбленному генералу, пользующемуся покровительством самого великого князя Николая Николаевича. Периодически пересекаясь с Монкевицем по делам службы, он составил о нем свое личное и довольно нелицеприятное представление. Стараясь быть объективным, он считал генерал-квартирмейстера Генерального штаба, безусловно, умным и грамотным человеком, способным, но безынициативным штабистом, постоянно заглядывающим в рот начальству. В то же время это был человек крайне властный, самолюбивый, с очень большим о себе мнением, который всегда держался обособленно от остальных коллег, совершенно не считался с их мнением и своим обращением с ними ясно давал понять, что он, и только он, является хотя и косвенным, но единственным непосредственным начальником военных агентов. Кроме всего этого, он любил приписывать успехи и достижения своего отдела, а затем и генерал-квартирмейстерского управления Генерального штаба себе лично, изображая иногда из себя великого полководца.

Вот и теперь, говоря о первых успехах всеобщей мобилизации, генерал Монкевиц то и дело надувал щеки, закладывал за борт кителя руку, изображая из себя чуть ли не Наполеона. Он, наверное, этого не замечал, но Баташов, глядя на него со стороны, то и дело ловил себя на мысли, что тот своей суетой и величественными жестами чем-то напоминает царя, такого же напыщенного и верхоглядного, как и он сам.

Попрощавшись с Монкевицем, Баташов собрался покинуть кабинет, когда в дверь кто-то просительно поскребся.

– Заходи! – резко и раздражительно воскликнул Монкевиц, присаживаясь к столу и принимая позу мыслителя, занятого разбором срочных бумаг.

В кабинет осторожно прокрался офицер, который встречал Баташова у входа в Генеральный штаб.

– Ну, что там, Павлуша? – по-домашнему обратился генерал-квартирмейстер к поручику.

– Ваше превосходительство, – радостным, звонким голосом возвестил офицер, – его величество назначил верховным главнокомандующим великого князя Николая Николаевича, а начальником его штаба утвержден генерал-лейтенант Янушкевич Николай Николаевич!

– Слава богу! Слава богу! – истово перекрестился Монкевиц и, победоносно взглянув на Баташова, восторженно добавил: – Теперь русская армия в надежных руках!

Баташов был несколько иного, менее восторженного мнения о высочайшем назначении, но спорить с начальством не стал. Если великий князь Николай Николаевич, участник Русско-турецкой войны, знал и любил военное дело, вникал в солдатские и офицерские нужды, за что и пользовался заслуженным авторитетом в войсках, то начальник штаба генерал Янушкевич ни в одной битве (если не считать учений) участия не принимал и к началу войны в должности начальника Генерального штаба состоял всего три месяца. Это был довольно приветливый человек сорока четырех лет с черными усами и вьющимися волосами. Был он скорее придворным, чем солдатом. По мнению прошедших не одну войну генералов, Янушкевич был и довольно посредственным стратегом.

– Ну, братец, хорошую весть ты мне принес. Я перед тобой в долгу не останусь, можешь прокалывать дырку.

– Премного благодарен, ваше превосходительство, – улыбаясь от счастья до ушей, ответил поручик. – Ваше превосходительство… – озабоченно промолвил он.

– Ну что еще там?

– В три часа пополудни в Николаевском зале Зимнего дворца состоится торжественный молебен и акт объявления императором Всероссийским войны Германии. Приказано явиться офицерам и генералам в походной форме, государственным деятелям – в парадных мундирах.

– Евгений Евграфович, прошу вас без четверти три пополудни быть в Николаевском зале, – объявил генерал Монкевиц, повернув сияющее от счастья лицо к Баташову и глядя куда-то в сторону.

Баташов кивнул головой и, сказав на прощание: «Честь имею», – торопливо вышел из кабинета.

5

Кареты и чадящие дымом авто нескончаемой вереницей подъезжали ко всем четырем подъездам Зимнего дворца. Существовал неписаный порядок, согласно которому каждый из приглашенных во дворец должен был знать, к какому из подъездов явиться. Для великих князей был открыт подъезд «Салтыковский», придворные лица входили через подъезд «Их величеств», гражданские чины являлись к «Иорданскому», а военные – к «Комендантскому», и поэтому толчеи там никогда не было.

В отличие от прежних торжественных приемов, когда великосветская знать старалась показать себя во всем блеске, нынешнее собрание то ли от непомерной жары, то ли от страшной угрозы, нависшей над страной и столицей в частности, не блистало ни золотом офицерских погон, ни серебром придворных мундиров, ни сиянием звезд высокопоставленных гражданских чинов. Только иностранные послы да военные агенты, несмотря ни на что, были по самое горло упакованы в свои парадные мундиры. И теперь, с трудом взбираясь по широкой беломраморной лестнице на второй этаж, они усиленно пыхтели и отдувались, явно завидуя облегченной форме остальных. Среди посольских Баташов неожиданно увидел недавно прибывшего в Петербург сотрудника британского военного атташе – капитана Уинстона Джилроя. Затянутый в ярко-красный мундир королевской гвардии, он то и дело обтирал платком свое покрасневшее от жары и духоты лицо. Седые усы поджарого британского офицера от обилия на лице влаги опустились вниз. Весь его явно не джентльменский вид говорил о том, что он, в конце концов, смирился с условиями жизни в варварской стране и на лучшее больше не претендует. Помахивая газетой, словно веером, англичанин с безразличным видом прохаживался у раскрытых окон Николаевского зала, постепенно заполняемого приглашенными лицами.

Перед отъездом в столицу генерал-квартирмейстер Постовский показал Баташову фотографию Джилроя и предупредил, что он прошел большую школу нелегальной разведки не только в Индии, но и на Балканах и, вполне вероятно, был замешан в событиях, произошедших недавно в Сараево. Пожелтевшее фото запечатлело опирающегося на трость бравого вида офицера с приятными чертами лица, с ежиком седых волос на голове и седыми же усами, по-джентльменски загнутыми вверх, с незабываемым взглядом пронзительных и настороженных глаз. Еще тогда ему показалось, что он где-то видел этого человека, эти необычайно пронзительные глаза. Но сколько не напрягал память, так и не вспомнил.

И вот теперь, скрытно наблюдая за британским разведчиком, он заметил еще одну его особенность. Тот смотрел на интересующих его людей словно гриф, долго и пронзительно, резко, всей шеей переводя взгляд, успевая в то же время незаметно стрельнуть внимательным взором и вокруг себя. И все-таки он уже где-то видел этого «грифа», как он окрестил англичанина, с точно такими повадками. По своему опыту он знал, что единственно, что у человека не меняется с годами, так это голос, глаза и повадки. «На моем пути попадалось не так уж и много британцев, – думал он, – неужели это тот попавшийся ему в горах Памиров купец, который указал ему неверную дорогу? Из-за чего чуть было не погибла экспедиция, которую он возглавлял. Правда, тот выглядел много моложе. Но это и понятно, ведь прошло более двадцати лет. Тот точно так же резко поворачивал голову и зыркал по сторонам своими явно не восточными глазами. Так это был не купец, а скорее всего один из организаторов британской «Большой игры» на Востоке, которую отнюдь не благородными методами вела Великобритания, постоянно вставляя палки в колеса разрастающейся Российской империи, тоже имеющей там свои интересы». Эти мысли заставили Баташова еще внимательнее присмотреться к британскому офицеру.

Опытным взглядом разведчика он уловил подозрительное движение уже знакомого ему по Генеральному штабу поручика Павлуши, который накручивал концентрические круги, центром которых был капитан Джилрой. Баташов заметил, как тот, приблизившись к англичанину, подавал ему какие-то знаки. Занятый обтиранием обильно струящегося по лицу пота, Джилрой, казалось, не замечал ничего вокруг. Но это казалось только на первый взгляд. Баташов, не выходя из-за своего укрытия – разлапистой пальмы, стоявшей в бочке у окна, неожиданно поймал на себе мимолетный, настороженный взгляд британца и понял, почему тот не стал замечать настойчивого поручика, несколько раз «случайно» задевшего его локтем.

«Достойный противник», – подумал о британском разведчике Баташов.

«А за этим хлыщом, – глядя вслед поручику, спешащему навстречу только что прибывшему генерал-квартирмейстеру Монкевицу, – надо понаблюдать. Что-то здесь не чисто».

Увидев Баташова, генерал Монкевиц поманил его к себе рукой, а когда тот подошел, торжественно объявил:

– Евгений Евграфович, сейчас должен подойти главнокомандующий, великий князь Николай Николаевич. Он хотел познакомиться с вами поближе.

– Буду рад ему представиться, – ничем не выдавая своих чувств, промолвил Баташов.

Вскоре из коридора донесся непонятный шум, словно зашуршали поднятые внезапным порывом ветра пересохшие листья. И чем ближе к Николаевскому залу приближался шум, тем яснее и понятнее становился его источник – поздравительные возгласы офицеров, придворных и чиновников, которые спешили поздравить великого князя с назначением. Вскоре послышались и его тяжелые и широкие шаги. Окруженный свитой и шумной толпой поклонников, он величественно вошел в зал и, увидев офицеров Генерального штаба, окруживших Монкевица, направился к ним.

Баташов впервые видел так близко великого князя, который в окружении своей гвардейской свиты выглядел еще представительнее. Чрезвычайно высокого роста, стройный и гибкий, он шествовал с горделиво поднятой головой. Одетый в китель защитного цвета с золотым генерал-адъютантским аксельбантом и узкие рейтузы с ярко-красными лампасами, великий князь выглядел довольно моложаво. Загорелое лицо его с небольшой бородкой было властным, строгим и решительным, таким, каким и должно быть чело начальника-вождя. Его хищный, пронзительно-пристальный взгляд как бы говорил, что он видит все и ничего не прощает. Движения были уверенными и непринужденными, разговаривал он с сопровождавшими его офицерами резким, громким, немного гортанным голосом, привыкшим повелевать с какой-то полупрезрительной небрежностью. Это и понятно, ведь он был гвардейцем с ног до головы и вместе с тем человеком неподражаемым. Обо всем этом генерал Баташов успел подумать, пока великий князь величественно шествовал в центр зала.

– Господа офицеры! – подал команду генерал-квартирмейстер. Генштабисты, все как один, четко повернулись лицом к великому князю, преданно поедая высшее начальство глазами. Стал по стойке «смирно» и Баташов.

– Господа офицеры! – добродушно произнес главнокомандующий, великодушно поприветствовав всех кивком головы.

В это время в зал шумно вошел военный министр Сухомлинов, о чем-то громко споря с председателем Государственной думы Родзянко.

Великий князь, мельком взглянув на них, поморщился словно от зубной боли и демонстративно отвернулся.

Сухомлинов, направивший было свои стопы к Николаю Николаевичу, чтобы скрепя сердце поздравить его с назначением, к которому всеми фибрами души стремился сам, но, видя его пренебрежение к нему, резко развернулся и потянул удивленного непонятными маневрами думца к окну. Несмотря на общий подъем, царящий в столице на пороге великой войны, когда партия войны объединила людей самых противоположных взглядов – и военных, и национал-патриотов, и либералов, когда между собой заключали мир не только партии и думские фракции, но и самые непримиримые враги, «черная кошка», когда-то пробежавшая между этими двумя военачальниками, так и не была забыта, оставляя их по-прежнему недругами.

Выбрав минутку, когда великий князь закончит разговор с генералом Монкевицем, Баташов, уловив его приглашающий жест рукой, подошел и, став по стойке смирно, доложил:

– Ваше высочество, Генерального штаба генерал-майор Баташов, представляюсь по случаю производства в генерал-майоры и назначения на должность заместителя генерал-квартирмейстера Варшавского военного округа…

– С сегодняшнего дня в царстве Польском идет формирование Северо-Западного фронта, так что у вас будет новая, более ответственная должность, – торжественно объявил великий князь с высоты своего немалого роста, внимательно к нему присматриваясь. – Это вы третьего дня изволили докучать его величеству своими невыполнимыми прожектами? – неожиданно задал он вопрос, ничем не связанный с началом разговора.

– Отчего же невыполнимыми? – сухо промолвил Баташов. – Я готов доказать жизнеспособность каждого пункта моего проекта.

– Вижу, обиделся на меня. Значит, болеешь за дело, – удовлетворенно произнес великий князь, – только здесь не место для таких разговоров, слишком много чужих ушей, – добавил он, указав взглядом на приближающегося британского офицера, который вместе с другим российским союзником, французским военным агентом, маркизом де Ля Гишем стремительно приближался к ним, – даст бог, еще поговорим на эту тему в Ставке!

Выслушав поздравление союзных офицеров, главнокомандующий их искренне поблагодарил.

– Как поживает президент Пуанкаре? – по-солдатски прямо, без дипломатических экивоков задал он вопрос маркизу.

– Президент вместе со всем французским народом горит желанием встретиться с вами в поверженном Берлине, – так же прямо ответил Ля Гиш.

– Хэлло, капитан, – обратился он к англичанину, – как поживает его величество Георг?

– У нас все о’кей, – с небольшим акцентом ответил капитан, отдуваясь, – какая страшная у вас жара.

– Я думаю, у нас не жарче, чем в Индии, – многозначительно взглянув на британца, сказал великий князь. Капитан Джилрой сморщил в кислой улыбке губы, обдумывая достойный ответ, но не успел.

В противоположном конце зала громко хлопнули отворяющиеся двери, послышался стук жезлов церемониймейстеров о паркет. Обер-церемониймейстер важно проследовал в центр зала и торжественно объявил:

– Его Величество Император Всероссийский! Ее Величество Императрица Всероссийская!

Царь в полевой форме пехотного полковника вышел под руку с Александрой Федоровной, за ними шли их дочери, великие княжны – все в простых белых платьях. Не было только цесаревича Алексея, он, по слухам, был болен и остался в Петергофе.

Ликование охватило всех собравшихся в зале. Долго не смолкало бесконечное «ура», которое продолжало перекатами звучать по залу до тех пор, пока царская семья, торжественно прошествовав в центр зала, не заняла место у алтаря. На столе, покрытом алым бархатом, – корона, скипетр и держава. Там же и великие святыни: образ Спасителя из домика Петра Великого и икона Казанской Божьей Матери.

Когда царю водрузили на голову корону, солнечный луч, коснувшись огромной красной шпинели, венчающей усыпанный бриллиантами головной убор, тысячекратно преломился, и во все стороны брызнули кроваво-красные потоки, словно кровью окатившие всех и каждого.

«Какое страшное предзнаменование, – подумал Баташов, на мгновение ослепленный кроваво-красным лучом. – Начинал Николай кровью, кровью, наверное, и закончит! Видно, судьба у него такая», – внезапно закралась ему в голову крамольная мысль. Он пытался ее отогнать, когда хор певчих Казанского собора во всю силу своих легких грянул:

– Тебе Бога хвалим!..

Все присутствующие подхватили напевную молитву, почти у всех на глазах заблистали слезы. Огромный зал зашелестел, когда православное воинство начало креститься. Царь вместе со всеми истово творил крестное знамение, устремив глаза, полные слез благости, на чудотворную икону Казанской Божьей Матери.

Неподвижно, словно соляной столп, стояла среди зала лишь императрица. Ее небольшая головка была высоко поднята, глаза смотрели в потолок, а бледные ее губы беззвучно шевелились, словно она разговаривала с Богом. От жары и напряжения вскоре все ее лицо покрылось багровыми пятнами. Казалось, что она вот-вот сорвется и забьется в истерике, как это уже не раз с ней бывало в кругу семьи и царедворцев. Только важность момента и присутствие европейских послов сдерживало ее от истерики.

Отслужив молебен, протопресвитер Александр Васильев зачитал Высочайший манифест по случаю объявления Германией войны России. Вслед за этим царь, приблизившись к престолу, поднял правую руку над Евангелием, которое ему поднесли священники. Николай был так серьезен и сосредоточен, как если бы собирался приобщиться Святых Тайн.

Уверенно и с необыкновенным подъемом, подчеркивая каждое слово, начал он свою речь:

– Со спокойствием и достоинством встретила наша великая матушка Русь известие об объявлении войны. Убежден, что с таким же чувством спокойствия мы доведем войну, какая бы она ни была, до конца. Я здесь торжественно заявляю, что не заключу мира до тех пор, пока последний неприятельский воин не уйдет с земли нашей. И к вам, собранным здесь представителям дорогих мне войск гвардии и Петербургского военного округа, и в вашем лице обращаюсь ко всей единородной, единодушной, крепкой, как стена гранитная, армии моей и благословляю ее на путь ратный.

Голос государя звучал необычайно твердо, в глазах горела решимость. А еще утром, просматривая свою речь, предварительно составленную графом Фредериксом, явно на основе выступления Александра I в 1812 году, Николай находился в самом подавленном настроении. Никак не мог сосредоточиться на злополучном тексте. Слова не лезли в голову. Только перед прибытием на борт яхты «Александрия», которая должна была доставить царскую семью из Петергофа к Зимнему дворцу, он получил срочную телеграмму от Григория Распутина с уверенностью в победе русского оружия: «Всяко зло и коварство получат злоумышленники сторицей… Сильна благодать Господня, под его покровом останемся в величии». Все это вселило в него уверенность в себе и веру в победу русского оружия. Именно поэтому, чуть скорректировав на борту яхты свое выступление, он всей своей бравурной речью как бы стремился показать, что не искал войны и что поэтому война является чисто оборонительной. Но вместе с тем он дал всем понять, что он не остановится на полдороге и доведет войну до почетного конца.

После слов благословения армии, произнесенных царем в заключение, офицеры, все как один, встали на одно колено словно перед полковым знаменем. Вслед за этим прозвучало громогласное, перекатывающееся под сводами зала восторженное «Ура!», которого никто никогда здесь раньше не слышал. В этом несмолкаемом звуке как будто звучал ответ Создателю на Его призыв стать всем на защиту Родины, Царя и попранных прав России.

Офицеры гвардии, обступив царя, со слезами на глазах целовали ему в экстазе руки, края одежд царевен и царицы…

Торжественно прозвучали в зале слова молитвы «Спаси, Господи, люди Твоя», сменившейся затем гимном…

Внезапно с обычной стремительностью великий князь Николай Николаевич, главнокомандующий русских армий, бросился целовать французского посла Палеолога, почти задавив его всей своей массой. Офицеры из его свиты, воодушевленные этим порывом, восторженно возопили:

– Да здравствует Франция… Да здравствует Франция… – Эти патриотические здравицы сразу же подхватили многие участники этого пьянящего и захватывающего действа.

На Александровской площади теснилась бесчисленная толпа с флагами, знаменами, иконами и портретами царя. Еще больше народу собралось поглазеть на царя и послушать его речь на Дворцовой набережной. Кого там только не было! Лабазники и приказные, отставные офицеры и чиновники, домохозяева и мелкие предприниматели, рабочая аристократия и зажиточное крестьянство из окрестных сел – все они собрались у Зимнего дворца, чтобы выразить верноподданнические чувства, излить свой патриотический угар, которые обуяли их при первых звуках военных труб. Все они кричали «Ура!», провозглашали здравицы государю императору и славному русскому оружию. Крики эти в открытые настежь окна доносились и в Николаевский зал.

Только по настойчивому настоянию императрицы Николай вышел на балкон, подозрительно косясь на бастионы Петропавловской крепости, помня, как оттуда на Крещение в 1905 году орудие, находящееся на Стрелке Васильевского острова, выстрелило по нему и свите не фейерверком, а шрапнелью, ранив полицейского, стоящего в оцеплении. С тех пор он не любил выходить на люди.

Завидев царя, весь люд, находящийся на Дворцовой набережной, мгновенно бухнулся на колени, и разноголосый хор грянул: «Боже, царя храни…» Казалось, что в эту минуту для тысяч людей, которые беззаветно, искренне верили своему батюшке-царю, как своему верховному заступнику, как великому самодержцу, отмеченному Богом, настало время искреннего выражения своих патриотических чувств.

Звонкие крики «Ура!» перемежались со здравицами в адрес императоров России и Франции, православного воинства и всего русского народа.

Воодушевленный торжественным действом, произошедшим в Николаевском зале Зимнего дворца, Баташов уже несколько по-другому, чем накануне, смотрел на разворачивающиеся вокруг него события. Глядя на искренний, непоказной восторг толпы, он, невольно поддавшись ее влиянию, вместе со всеми кричал «ура», приветствуя императора, неожиданно поверив в его силу и ум, способный привести страну к победе. Задумавшись о новых, необычных чувствах, всколыхнувших его душу, он неожиданно для себя вышел к гулкой арке Генерального штаба.

«Как работягу-мерина неведомая сила тащит к рабочему хомуту, так и меня тянет к месту службы, – подумал он. – Зайти или не зайти? Все-таки надо зайти, попрощаться перед отъездом с офицерами, объясниться, почему не удался офицерский ужин в «Англетере».

Поднимаясь по лестнице, Баташов увидел штабс-капитана Воеводина и сразу же вспомнил о его просьбе.

«О господи, – с сожалением подумал он, – я же так и не успел поговорить с Монкевицем о Воеводине. Хотя этот вопрос сейчас явно был бы не к месту».

– Иван Константинович, я так и не смог ничего для тебя сделать, – честно ответил он на вопрошающий взгляд офицера.

– Как же мне теперь быть? – спросил тот с сожалением.

– Ты не отчаивайся, – успокоил штабс-капитана Баташов, – по прибытии в армию я попытаюсь что-нибудь для тебя сделать. А у меня к тебе встречная просьба, – вспомнив о подозрительном поведении поручика «Пашеньки», сказал после некоторого раздумья Баташов.

– Я готов выполнить любую просьбу.

– Но этот наш разговор должен остаться между нами, – предупредил генерал.

– Ваше превосходительство, – не выдержал Воеводин, – что вы со мной разговариваете как с еврейским школяром, которого батька, прежде чем послать за чем-нибудь, сек как сидорову козу.

– Иван Константинович, ты же профессионал, а раз так, то умей сдерживать свои эмоции. И, кроме всего прочего, мы договорились обращаться друг к другу на «ты»!

– Прошу прощения, Евгений Евграфович, – виновато промолвил офицер, – я внимательно слушаю, – все еще не решаясь перейти на «ты», добавил он.

– Ты хорошо знаешь поручика Пашу?

– Вы имеете в виду поручика Станиславского Павла Сергеевича – помощника Николая Августовича?

– Да!

– Откровенное говоря, я о нем ничего, ни хорошего ни плохого, сказать не могу.

– Отчего же?

– Непонятен он мне. Вроде из хорошей семьи. Окончил Павловское пехотное училище по первому разряду. Служил в гвардейском полку. Вот и все хорошее, что я могу сказать.

– А что в нем тебе непонятно?

– Во-первых, скоропостижный уход из гвардии…

– Но может быть, он видит себя прирожденным разведчиком? – предположил Баташов.

– Ну какой из него разведчик, если он однажды секретный пакет потерял.

– И что, его не отдали под суд военного трибунала? – удивился Баташов.

– Насколько я знаю, за него заступился сам начальник Генерального штаба. В общем, темная история.

– Ты сказал «а», так говори «б», – нетерпеливо произнес Баташов, но заметив краем глаза, что к их разговору прислушивается поручик Станиславский, прогуливающийся по коридору первого этажа, молча увлек штабс-капитана за собой к выходу. Только пройдя через арку Генерального штаба на Александровскую площадь, Баташов сказал многозначительно:

– Там слишком много ушей.

– Во-вторых, – продолжал прерванный разговор Воеводин, – офицеры делопроизводства по Австро-Венгрии, где он в настоящее время служит, почему-то его недолюбливают…

– Зато начальник в нем души не чает, – усмехнулся Баташов, вспомнив об обещании Монкевица наградить всезнающего офицера за приятную для него весть. – В общем, темная лошадка, – резюмировал Баташов.

– Я бы с ним в разведку не пошел, – поддержал генерала Воеводин.

– Теперь слушай меня внимательно, – таинственным голосом промолвил Баташов, – я видел сегодня этого поручика в Николаевском зале…

– Тут нет ничего удивительного, – уверенно произнес штабс-капитан, – генерал-квартирмейстер постоянно таскает его по всем совещаниям и заседаниям как своего личного секретаря.

– Это тоже немаловажный факт, – задумчиво промолвил Баташов, – но я хотел сказать другое. Этот фрукт настойчиво крутился вокруг заместителя английского военного агента, капитана Джилроя. И отстал от него только по его незаметному сигналу. Англичанин явно заметил, что я за ним наблюдаю. Видать, с годами квалификацию теряю, – с сожалением добавил он.

– Да-а! Дела… – только и смог ответить Воеводин.

– У нас наблюдению за союзниками отводится второстепенное значение. Я это прекрасно знаю по службе в Варшавском военном округе. Мне не раз приходилось сталкиваться с тем, что, несмотря на самые дружественные заверения, британские и французские агенты частенько работают против нас. Казалось бы, зачем им наши секретные карты, планы и данные новых видов оружия, с которыми я неоднократно задерживал наших союзников? Оказывается, этим они оказывают нам неоценимую помощь, разоблачая предателей, которые были готовы передать все это немцам и австриякам. Вас удовлетворяет это объяснение? – неожиданно спросил у штабс-капитана Баташов.

– Это же прямая угроза нашим военным коммуникациям, – возмутился Воеводин, – судить их за это надо.

– А у начальства на этот счет свой взгляд. Из десятка задержанных нами англо-французских агентов до суда не дошел никто. Всех после распоряжения Монковица мне пришлось отпустить. Он в своих указивках постоянно ссылается на русско-французский договор и на благорасположение его величества к английскому королю. Именно поэтому я прошу тебя установить наблюдение за поручиком Станиславским. Потому что боюсь, как бы этот фрукт не навредил нашему общему делу. Лично для меня это долг чести. Но я не могу этим заняться по причине отбытия в действующую армию. А ты остаешься здесь…

– С сегодняшнего дня это и мой долг чести, – торжественно, словно клятву, произнес Воеводин.

– Я верил, что ты меня не подведешь, – удовлетворенно произнес Баташов, – прошу тебя держать меня в курсе дела, где бы я ни был, – добавил он.

– А что мне делать, если дело дойдет до явного предательства? – спросил Воеводин.

– Если у тебя в руках будут веские доказательства связи этого поручика с английским военным агентом, то постарайся взять его во время передачи документов. Такой финал может послужить хорошим предостережением начальству…

– И тогда меня за самовольство обязательно отправят в действующую армию, – удовлетворенно воскликнул штабс-капитан.

– Я не исключаю и такого исхода, – откровенно признался Баташов.

– Как говорится, «семь бед – один ответ», – махнул в сердцах рукой Воеводин, – только вы не забудьте за меня похлопотать.

– За этим дело не станет, – твердо пообещал Баташов и на прощание крепко, по-дружески пожал руку штабс-капитана.

Вскоре пути их разошлись. Штабс-капитан покатил на извозчике в сторону Обводного канала, где снимал квартиру, а Баташов, поймав «ваньку», направился домой, где его ждали к ужину супруга, дочь и будущая невестка.

«Что же мне ей сказать?» – думал он всю дорогу, но ничего не мог придумать.

– У тебя есть невестка? – спросил Баташов у извозчика.

– А как же, вашбродь! Ажно две, – обернулся тот.

– А сыновья дома?

– Нет, барин. Сынки-то в армии служат.

– И часто пишут?

– Да в год по письму.

– И что же бабы?

– А что бабы, ревуть иногда.

– И как же ты их успокаиваешь?

– Цыц, говорю!

– И все?

– Ну, бывает, и побью маненько. Но потом подарки накуплю, и они рады-радешеньки. А чтобы совсем их угомонить, рассказываю басни о том, что у служивых нет времени для писем, а какие и напишут, то, бывает, затеряются где. Вот так, барин, и воюем, – усмехнулся он.

«Мудрые слова», – подумал Баташов, одаривая извозчика рублевой ассигнацией.

ГЛАВА X Белгород – Петроград. Август – сентябрь 1914 г

1

Распрощавшись с родительским домом, пешком, кормясь лишь своей грамотностью, составляя для селян кому письмецо, кому прошение, от села к селу Денис добрался до Белгорода. Направляясь к вокзалу, он невольно прошел мимо пустующего летом училища, а оттуда ноги сами привели его к дому, где жил его однокашник и друг Кирилл.

Дениса так и подмывало зайти в знакомую хату, расспросить хозяев о житье-бытье, поговорить по душам с Кириллом. Но он не мог и не хотел предстать перед хорошими людьми таким, как был. В рваной рубахе и протертых на коленках почти до дыр штанах. Он боялся, что, увидев его таким, друг станет над ним насмехаться, бросаться камнями, что они уже не раз делали, встретив на улице побирушек.

– Вот тебе на! Дениска! А я смотрю в окно и гадаю, ты это или не ты! – воскликнул Кирилл, выбегая из дома. Раскинув в стороны руки, он кинулся обниматься.

– Да постой, ты, очумел, что ли? – с трудом вырвался из его крепких объятий Денис.

– Ты что, не рад встрече-то? – промолвил Кирилл обиженно, но, увидев, что тот стоит перед ним в самом жалком виде, в рваном платье да еще и на босу ногу, понял, что друг просто стесняется своего чуть ли не нищенского вида.

– Да ты не журись, – дружески полуобнял он Дениса, – ты же знаешь, что для меня внешний вид не самое главное. Да и одежонку кой-какую мы сейчас подыщем, – загадочно промолвил он и потянул друга за собой.

– Куда ты меня тащишь?

– Сейчас узнаешь.

Кирилл втолкнул Дениса в дверь. Развязав стоящий у порога мешок, он вынул из него ношенную, но еще приличную на вид рубашку, штаны, холщовый пиджак и раздолбанные, но целые еще башмаки.

– Вот, надевай! – приказал он.

– Тебя же отец за такое самовольство измордует, да и мне несдобровать, – испуганно промолвил Денис.

– Ничего, не впервой, – махнул он рукой, – слушай, а почему ты в таком неприглядном виде?

– Знаешь, а я из дома сбежал, – сразу помрачнев, ответил Денис и рассказал ему всю предысторию своего побега из дома. О том, как влюбился в деревенскую красавицу Дуню. Как дворецкий послал Дуняшу в услужение барчуку. Как барчук хотел позабавиться с ней. Как он вступился за честь девушки и одним ударом свалил обидчика на пол. Как в дело вмешался отец и надавал ему затрещин, которые он уже никак не мог перенести, и вот он здесь.

Увлеченные романтическим повествованием, ребята не заметили, как тихонько открылась дверь и в дом вошел отец Кирилла, Иван Спиридонович.

– Это кто тут из дома сбежал? – грозно промолвил он.

Мальчишки прыснули в разные стороны. Дениска к двери, а Кирилл в другую комнату и, открыв окно, сбежал на улицу.

Хозяин дома схватил пытающегося проскочить в дверь Дениску за ухо.

– От меня еще никто не уходил, – хвастливо промолвил он, – а ты еще вернешься домой, и тогда, ты меня знаешь, всыплю тебе по первое число, – пригрозил сыну.

– О-о! Да это наш старый знакомый, – удивился Иван Спиридонович, приглядевшись к нежданному гостю.

– Значит, сбежать от родителев решил? – грозно спросил он и, осмотрев Денискину одежонку, с сочувствием добавил: – Да, брат, нелегко-то без отцова присмотра.

От боли и несказанной обиды на отца у Дениски выступили на глазах слезы.

– Вижу, что осознал свою вину перед батькой, – благодушно промолвил хозяин и отпустил покрасневшее ухо.

– Ничего я не осознал, – глухо промолвил Денис, – я никогда его не прощу за то, что он поднял на меня руку.

– Ну, паря, рано тебе еще отца осуждать. Дал подзатыльник, знать, за дело.

– Пустите, я пойду, – попросил Денис, видя, что Иван Спиридонович специально заслонил собою дверь, чтобы не дать ему сбежать.

– Нет, паря! Я лучше запру тебя в чулане, а затем доложу околоточному, чтобы он до приезда твоего отца подержал тебя у себя в околотке. – Взглянув на разбросанные в беспорядке вещи, он понятливо хмыкнул. – Снимай-ка, паря, свои обноски и одевай это, – указал на вещи, вытащенные Кириллом из мешка, – не брезгуй, – добавил он, – я Кирилке, неслуху моему, обновки купил, так велики оказались. А тебе одежонка-то в самый раз будет.

Подождав, пока парень переоденется, хозяин спросил:

– Небось еще маковой росинки во рту не было? – И, увидев, как тот судорожно сглотнул слюну, добавил: – Садись за стол, счас что-нибудь сварганим.

Вскоре на столе появилась вареная, еще теплая, картошка, квашеная капуста, лук и огромный ломоть ржаного хлеба.

Пока хозяин ходил в чулан за молоком, на столе уже ничего не осталось.

– Ну ты, паря, даешь! – воскликнул удивленный хозяин и, поставив крынку с молоком на стол, отрезал кусочек ситного.

– Спаси боже, – промолвил, перекрестив рот, Денис и неожиданно так сладко зевнул.

– Иди в чулан, поспи, – видя, что у нежданного гостя от усталости смыкаются глаза, предложил Иван Спиридонович, – а я пока в участок схожу.

Денис, понурившись, поплелся вслед за гостеприимным хозяином. Тот, расстелив посреди чулана тулуп, вышел, закрыв дверь на замок.

– Ну вот и кончилось мое путешествие, – с сожалением подумал он и, плюхнувшись на роскошную постель, смежил глаза.

Вскоре хлопнула входная дверь, и в доме стало тихо-тихо.

Денис, перебирая в памяти все происшедшее с ним в этот суматошный день, задремал. Ему приснилась Дуняша в своем белом-белом сарафане и алой косынке, которую он для нее купил, но так и не подарил. Она, такая красивая и родная, раскрыв свои горячие, нежные губы, все громче и громче звала: «Денис! Денис! Ну, Дениска!» Сквозь сон Денис услышал, как кто-то забарабанил в дверь, он быстро стряхнул дремоту и вскоре сообразил, что в чулан кто-то ломится. Вслед за этим послышался громкий шепот:

– Дениска! Дениска! Ну, Дениска! Ты здесь?

– Кто это?

– Это я, Кирилл!

– Выпусти меня отсюда.

– Сейчас, только ключ найду.

Он ушел, оставив Дениса наедине с самыми мрачными мыслями.

– Я ключа так и не нашел, – через некоторое время послышался виноватый голос Кирилла, – наверное, отец с собой взял. А зачем он тебя запер?

– Хочет в полицию о моем побеге сообщить.

– Да-а! Если он обещал, то сделает, – уверенно сказал Кирилл. – Давай-ка навались на дверь, попробуем ее вышибить вместе.

– Так отец тебе потом вдвойне всыплет!

– А-а, двум бедам не бывать, а одной не миновать, – с деланым равнодушием произнес друг.

– А ну-ка, давай, поднажми! – скомандовал он.

Денис подпер плечом дверь и что было сил надавил на нее, слыша в то же время, как с другой стороны, пыхтя, точно паровоз, тянул неподдающуюся дверь за ручку Кирилл. Только через несколько минут совместными усилиями они наконец-то вывернули пробой, и дверь, к вящей радости обоих, отворилась.

Денис, обрадованный неожиданным освобождением, бросился на шею своему спасителю.

– Ты настоящий друг, – со слезой в голосе промолвил он.

– Ну, что нюни распустил, как баба. Теперь ты на свободе! А нам с тобой уже нет времени разговоры разговаривать, – строго сказал он, отстраняясь, – теперь надо драпать во все лопатки, пока отец не пришел. – Он потянул Дениса за собой. Выбравшись на улицу и осмотревшись по сторонам, Кирилл участливо спросил: – Куда ты теперь пойдешь?

– Не знаю, – опустил голову Денис, – но к отцу я не пойду ни за что на свете!

– А может быть, тебе податься к моему дядьке, Афанасию Петровичу? Он добрый, приезжая в гости из Петрограда, мне всегда гостинцы привозит. И если видит, что батька меня за что-нибудь драть собирается, то завсегда заступается, бить не дает. У него тоже сын, мой двоюродный брат, Петька, так вот дядя Афанасий его еще ни разу и рукой не тронул. Если хочешь, я ему напишу! Ну как, поедешь в Петербург?

– Поеду! – недолго думая согласился Денис. – Только у меня денег нет на поезд.

– Сейчас что-нибудь придумаем. – Кирилл заговорщицки оглянулся по сторонам. – Стой здесь и жди. Я скоро! – Толкнув друга в чей-то двор, густо заросший яблонями, он стремглав кинулся к дому. Не прошло и десяти минут, как он с конвертом в руке прибежал обратно.

– Здесь письмо и деньги, – запыхавшись, промолвил он, – на дорогу и на харчи хватит. Не боись, деньги не ворованные, я их на велосипед собирал. А теперь на вокзал. Дядька всегда уезжал от нас после обеда, может быть, успеем еще.

Когда запыхавшиеся друзья прибежали на вокзал, петербургский поезд уже скрылся за поворотом.

Об этом известил их носильщик, предварительно бросив на них подозрительный взгляд.

– Дяденька, а когда следующий поезд в Петербург будет? – спросил Кирилл.

– Поезд будет только завтра, только приходите пораньше на полчаса, – ответил он и, увидев на лицах путешественников неприкрытое отчаяние, посоветовал: – Через час будет московский, а там уже и до Петербурга недалеко.

Друзья бросилась к кассе, а носильщик, доставив чемоданы по назначению, подошел к полицейскому, вальяжно расхаживающему по перрону, и что-то ему сказал. Полицейский сразу же встрепенулся, словно сонный, жирный кот, увидевший легкую добычу.

Пока Денис стоял в очереди за билетом, Кирилл, обливаясь потом от духоты, царящей в помещении вокзала, решил выйти на перрон, который хоть немного, но продувался свежим ветерком. Заметив маневр носильщика, он, сообразив, чем это им грозит, кинулся к очереди. Увидев, к своей радости, что Денис уже купил билет, Кирилл схватил его за локоть и, ничего не говоря, потащил его к противоположному выходу. Только когда они добежали до пристанционного парка, он, переведя дух, сообщил другу дурную весть:

– Я видел, как носильщик что-то городовому сообщил после того, как мы зашли на вокзал. Явно, он нас в чем-то заподозрил.

– Вот гад, – с отчаянием в голосе промолвил Денис, – что же теперь мне делать? Скоро твой отец весь город на ноги поднимет!

– Не журись, друг, – успокоил его Кирилл, – что-нибудь придумаем.

Они сели на скамейку подальше от людских глаз и несколько минут сидели молча, понурив головы.

– А знаешь, – вдруг встрепенулся Кирилл, – во время посадки в вагон я подойду к полицейскому и пошлю его к черту. Городовой, естественно, погонится за мной, а ты в это время, затерявшись в толпе, и сядешь на поезд!

– А если он тебя поймает? – озабоченно спросил Денис.

– Ну и что! Не на каторгу же он меня отправит.

На перроне все произошло так, как и предполагал Кирилл. По прибытии поезда толпа хлынула на перрон. Увидев городового, Денис смешался с толпой, а Кирилл, дернув полицейского за ножны и что-то громко прокричав, кинулся вдоль перрона. Рассерженный полицейский за ним. Спрыгнув с платформы на путь, Кирилл припустил с еще большей прытью, только городовой его и видел.

Денис со всеми удобствами, какие присущи третьему классу, расположился на нижней полке. Рядом с ним оказались толстопузый поп с попадьей, а напротив – два крестьянина, молодой, чуть постарше Дениса, и белобородый дед.

За окнами проплывали дремучие леса и бескрайние поля колосящейся пшеницы.

– Необычайно урожайный год, – сказал, теребя редкую седую бороденку, дед, – говорят, что это к войне. Что вы, батюшка, на это скажете? – обратился он к попу. – Правду сказывают аль врут?

Святой отец, нехотя оторвав взгляд от окна, вопросительно взглянул на попадью и, уловив видимый только ему кивок, разгладил свою аккуратную черную бороду и только потом, подняв очи горе, нравоучительно промолвил:

– Все в руках Божьих.

– Знамо дело, что в руках Божьих, а все-таки, – не отставал старик, – вам-то что, вы в тылу отсидитесь, а мне его, – указал он на молодого парня, – моего единственного кормильца, в рекруты отдавать?

Поп хотел что-то сказать, но, получив под столиком удар женской ножкой, затих, вновь вперив взгляд в необъятные российские просторы.

Словоохотливый старик не сдавался.

– Вот ты, паря, – обратился он к Денису, – небось из деревни в город бежишь? Эх, скольких людей город-греховодник сгубил, – не дожидаясь ответа, тяжело вздохнул белобородый и тут же засыпал его другими вопросами: – А кто матушку-землюшку обрабатывать будет, кто хлеб растить и убирать будет?

– Что вы, дедушка, пристали ко мне, – вспыхнул как маков цвет Денис, – я еду в город, чтобы продолжить учебу, – сказал он первое, что пришло ему на ум.

– Ну что же, ученым быть, это дело хорошее. Значит, ты и грамоте обучен?

– Кумекаю маненько, – гордо ответил Денис.

– А грамотку-то ты можешь составить?

– Смотря какую.

– Такую, чтобы мого внучка от рекрутчины освободить. Ведь ежели он на войне свою буйну голову сложит, кто кормить-то меня, старого, станет?

– Насколько я знаю, по таким вопросам надо обращаться в волостное присутственное место…

– Да обращался я, обращался, только никто меня и слушать, старого, не стал, – с несказанной горечью в голосе промолвил старик. На сморщенное, морщинистое лицо его с трудом выкатила скупая слеза. Он смахнул ее рукавом и, глядя в окно, задумался.

Парень на протяжении всего разговора сидел молча, прислушиваясь к разговору умных людей. По взгляду его можно было без труда прочесть, что ему жалко деда и в то же время охота повидать мир, о многообразии и необычности которого ему не раз рассказывали вернувшиеся после службы в армии земляки. Правда, были среди них и калеки перехожие, но таких возвращалось в деревни не так много. Много больше он видел таких в городах и на вокзалах, просящих милостыню и потом в стельку пьяных, валяющихся под заборами. Все это он понимал, но верил в то, что именное ему, а не кому-то другому повезет и через многие годы службы он вернется к своей Марфутке весь в орденах и с кучей добра на телеге. И тогда заживут они, как говаривал его отец, «кум королю, сват министру», пока не умер, надорвавшись на барщине…

– Вот еду в Москву за справедливостью, – оторвал дед взгляд от окна, – чай найду там правду, – с надеждой в голосе сказал он.

– Москва слезам не верит, – внезапно вмешался в разговор кондуктор, подкравшийся незаметно, и тут же строго добавил: – Билетики, господа хорошие-с. Покажите ваши билетики-с!

Все полезли в мешки и туеса за кусочками картона. Полез в карман и Денис. Не нащупав там билета, он похолодел от отчаяния и страха. На лице его обозначился неописуемый ужас.

– Ну-с, молодой человек, а где ваш билет? – приставил, словно нож к горлу, свой вопрос кондуктор.

– Только что был, и нету, – только и смог пролепетать Денис.

– Нет билета, платите-с! – предложил кондуктор.

– И денег нет!

– Как же это вы-с без денег в дорогу собрались?

– Был у меня билет, истинный крест, был, – перекрестился обескураженный Денис.

– Был у вас билет или не был, я не знаю-с. И потому еще раз прошу вас показать билет, – строго сказал железнодорожный чиновник.

Денис еще раз перерыл все свои карманы, но ни билета, ни денег так и не нашел. Только выписка из церковной книги, завернутая в чистую тряпицу, да конверт с Кирилкиным письмом спокойно лежали за пазухой, больше у него ничего не было. Он вдруг вспомнил, что деньги неосмотрительно положил в боковой карман пиджака.

– Нет у меня билета, господин кондуктор. Наверное, вытащили в толпе, когда я в вагон садился.

– Я помню этого малого, – встрял в разговор дед, – и видел, как он брал билет на вокзале…

– Не вмешивайтесь в разговор-с, – недовольно зыркнул на старика кондуктор и, сделав каменное лицо, обратился к Денису: – Если не заплатите-с, то я на следующей же станции передам вас в руки полиции.

– Ну, парень, ты попал, – с сожалением промолвил дед и, глянув на поповское семейство, добавил: – Надо помочь.

Батюшка сунул было руку в свою кошелку, но попадья, придвинувшись к нему, словно невзначай задела его своим острым локотком так, что у него то ли от боли, то ли от обиды на глазах выступили слезы, и он, чтобы никто этого не заметил, резко отвернулся к окну. Видя, что батюшка помогать не собирается, старик потянулся к своему мешку и, вытащив оттуда несколько медных монет, спросил, глядя в раскрасневшееся лицо чинуши:

– Энтого хватит до следующей станции?

– Хватит, – сказал кондуктор и торопливо сгреб себе в карман деньги, даже не пересчитав.

– Спаси тебя Боже, дедушка, – искренне поблагодарил старика Денис и, забившись в угол, предался грустному размышлению о том, как ему теперь без денег добраться до Москвы, а оттуда до Петербурга.

– А ты особо не благодари меня, старого, – подал голос белобородый, – я ить за тебя деньгу заплатил не просто так, а с выгодой.

– Какая с меня выгода? – удивился Денис. – Вот если пиджак возьмете, правда, он сильно поношенный, но ничего, в нем еще можно ходить.

– Что ты, паря, неужто я крохобор непонятливый, – замахал дед руками, – я ить хотел, чтобы ты мне бумаженцию в Сенат составил. Мне сказали, что только в Сенате все жалобы по справедливости рассматривают.

– Хорошо, дедушка, – обрадовался он, – но у меня нет ни бумаги, ни пера, ни чернил…

– Все это есть у меня. Люди всему научат, – сказал он и, покопавшись в мешке, достал оттуда белую бумагу, свернутую в трубочку, чернильницу, заткнутую пробкой, и ручку с совсем еще новым пером.

– Бери, пользуйся, – сказал он и, уступив парню место на лавке, принялся с интересом наблюдать за тем, как из букв складываются слова, а из слов образуются строчки. Аккуратно, каллиграфическим почерком Денис вывел: «В первый Департамент Сената. Жалоба», взглянув на старика, он спросил:

– Как звать-то вас, дедушка?

– Холмогоровы мы. Я Иван, сын Кузьмин, а он Кузьма, сын Павла. Мы из села Валоконовка Белгородского уезда Курской губернии.

– На кого жалуетесь?

– На уездное начальство.

Перо заскрипело дальше, и скоро в руках деда оказался по всем канонам состряпанный документ, с которым не грех было ехать и в саму столицу. Денис, трудясь в имении Баташовых, поднаторел в этом кляузном деле, настрочил по просьбе крестьян не одну такую бумагу. И теперь, поставив в конце жирную точку, он с удовольствием отдал жалобу деду.

– Ну вот, милок, мы и квиты, – радостно воскликнул белобородый, пряча документ подальше в свой безразмерный мешок.

Пока суть да дело, поезд остановился на станции.

– Прощевай, парень, – сказал дед и, достав из мешка шмат сала, отрезал от него кусок с ладонь и вместе с ломтем ржаного хлеба протянул Денису.

– Кушай на здоровье! – сказал он и, отвернувшись к окну, принялся с интересом рассматривать пассажиров, в спешке снующих по перрону.

Батюшка, оторвавшись от окна, ободряюще промолвил:

– Да поможет тебе Господь, – и перекрестил Дениса.

2

Станция Прохоровка встретила Дениса жарким степным ветром, провинциальной суетой и гудками многочисленных военных эшелонов, держащих курс на северо-запад Российской империи.

Ополовинив свою ссобойку, выданную ему хлебосольным дедом, Денис, намереваясь заработать на дорогу хоть немного денег, двинулся на грузовую станцию. У ворот он увидел многочисленную толпу.

– Дяденька, – обратился парень к стоящему с краю бородатому мужику с мешком на плече, – здесь работу дают?

– Дают, милой, – подозрительно глянув на Дениса, промолвил мужик, – да только в день по щепотке. Вишь, сколько народу собралось, все заработать хотят. Так что шел бы отсюда подальше, пока тебе не накостыляли, – с нескрываемой угрозой в голосе добавил он.

В это время за ворота вышел тщедушный, невысокого роста служащий в форме железнодорожника и, поправив пенсне, необычайно зычным голосом объявил:

– На сегодня для разгрузки вагонов требуется двадцать человек.

Что тут началось! Вся толпа, матерясь и ругая на чем свет стоит железнодорожное начальство, ринулась в ворота, чуть было не растоптав чиновника. Только когда из-за его спины перед толпой неожиданно вырос городовой и, бешено вращая глазами, гаркнул: «Осадись! Осадись, окаянные!» – люди остановились.

Отсчитав нужное количество работяг, железнодорожный служащий закрыл ворота.

– Вот и все на сегодня, – крякнул недовольно бородатый мужик и, зло зыркнув на Дениса, промолвил: – Ты еще здесь? А ну геть отседова, титька тараканья!

Денис сразу сообразил, что единственное, что здесь он может получить, это одни подзатыльники, и решил уйти от греха подальше. Обиженный на себя, такого непрактичного, да к тому же и невезучего, на весь мир, такой жестокий и нечеловеколюбивый, он, глотая слезы, поплелся словно побитая собака на вокзал…

– А что, браток, где здесь кипяток можно раздобыть? – вывел Дениса из мрачного состояния солдат с пустым огромным чайником в руке.

– По-моему, рядом с вокзалом, – сказал он, вдруг вспомнив, что еще час назад сам набирал там кипяток и, приправив его богато растущей в парке дикой мятой, запил свой простенький и в то же время довольно сытный обед, – вон там, – указал он рукой по направлению к водонапорной башне.

– Спаси Христос, браток, – поблагодарил его солдат и бегом припустил к общественному бойлеру.

Пока Денис, понурив голову, брел до вокзала, военный, наполнив чайник, уже возвращался обратно. Заметив неприкрытое горе, черной тенью окутавшее лицо парня, солдат остановился.

– Что случилось с тобой, малец? – участливо поинтересовался он.

– Да вот, дядя… – И Денис, сдерживая слезы, рассказал ему о своем горестном положении.

– Ну что же. Это дело поправимое, – уверенно сказал военный, – я переговорю с фельдфебелем, он мужик у нас душевный, авось разрешит тебе вместе с нами в вагоне разместиться. А ты, парень, как я погляжу, грамотный, – неожиданно сказал он, – наверное, много интересного знаешь. Вот и позабавишь солдатушек, браво-ребятушек, а то ехать далече. А в пути солдату что надо? От пуза поесть да умных людей послушать – так и время быстро пройдет. Шагом марш за мной, – скомандовал он.

Обрадованный таким поворотом событий, Денис, сбросив с себя хандру, поспешил за бывалым солдатом.

У воинского эшелона Дениса остановил часовой.

– Постой здесь маненько, я доложу фельдфебелю, – сказал военный и торопливо, стараясь не расплескать кипяток, направился вдоль состава к своему вагону.

Через несколько минут он вернулся обратно и что-то сказал часовому.

– Ну, так бы и доложил, – улыбнулся тот, – я не против!

– Пошли, да побыстрее, – схватил Дениса за рукав солдат и потянул его за собой. На площадке вагона их уже ждал фельдфебель.

– Вот, господин фельдфебель, доставил парня, – радостно доложил солдат.

– Проходи, милок, – сухо сказал тот, внимательно присматриваясь к Денису, – Анохин сказал мне, что ты всякие интересности знаешь. Правда ли?

– Знаю, маненько, господин фельдфебель, – сконфуженный пристальным взглядом унтер-офицера, неуверенно ответил Денис.

– Так покажи, что умеешь, – подзадорил парня он, сопровождая в вагон, который представлял собой обычный деревянный товарняк, в который были врезаны окна, а повдоль оборудованы пассажирские и багажные полки. Солдаты размещались кто на полках, а, кто, как баре, на соломе, застилавшей пол.

– Господин фельдфебель, покормить бы мальца надо, – вступил в разговор солдат Анохин.

– Что ж, надо так надо, – благодушно сказал унтер-офицер.

– Садись, сынок, сюда, – пригласил сердобольный военный Дениса, указав на пустующую лавку, – здесь у меня кулешок еще горяченький. – Он развернул шинель и, словно фокусник, вытащил пышущий жаром котелок, от которого по вагону начал распространяться манящий сытный запах.

– Ешь, не торопись, – добавил Анохин и, вытащив из-за голенища деревянную ложку, протянул ее парню.

Тщательно подкрепившись, Денис откинулся спиной на стенку вагона и под перестук колес неожиданно задремал.

Во сне он увидел Кирилла, который, показывая рукой куда-то в небо, твердил под стук колес:

– По-спеши! По-спеши! По-спеши!

Куда спешить и зачем, думал во сне Денис, но так ничего и не надумав, вдруг провалился в глубокий сон.

– Подъем! – услышал он вдруг сквозь сон грозный голос фельдфебеля и, как заправский солдат, быстро соскочил с лавки.

– Я вот прикорнул маненько… – начал было оправдываться Денис, но его невнятный лепет был прерван дружным хохотом солдат, которые чему-то потешались, указывая на него пальцами.

Парень удивленно оглядел себя и обомлел.

Спросонья он второпях вместо своего серенького, видавшего виды пиджака надел чьи-то серенькие же кальсоны.

– Простите, я, кажется, перепутал одежду, – сконфуженно улыбаясь, сказал он и попытался снять с себя нижнее белье, чем вызвал среди солдат еще больший хохот, переходящий в дикое ржание.

– Ну ты, паря, и даешь, – задыхаясь от смеха, промолвил унтер-офицер, – ну прямо шут гороховый. Может быть, еще что-нибудь смешное нам покажешь?

– Нет, господин фельдфебель, я вовсе не шут гороховый, как вы изволили сказать, – обиженно сказал Денис.

– Ну, не журись, малец, – стараясь ободрить парня, похлопал его по плечу Анохин, – у солдата не так много случаев посмеяться, все служба да служба. Так что ты не обижайся на нас.

– А я и не обижаюсь, – улыбнулся Денис, – хотите, я вам расскажу несколько моих любимых стихотворений Михаила Юрьевича Лермонтова?

– А это не крамольные вирши? – подозрительно глянув на Дениса, промолвил унтер-офицер.

– Нет. Лермонтов – геройский офицер, поручик…

– Тогда читай. Сделайте тихо, да так, чтобы муху слышно было, – приказал грозно унтер-офицер, и в вагоне сразу же наступила тишина. Слышен был лишь перестук колес да похрапывание солдата в дальнем углу вагона.

– Поручик Михаил Юрьевич Лермонтов, стихотворение «Бородино», – объявил Денис и, заложив руки за спину, покачиваясь из стороны в сторону, как это делал однажды в Белгороде какой-то заезжий артист, начал декламировать:

Скажи-ка, дядя, ведь не даром

Москва, спаленная пожаром,

Французу отдана?

Ведь были ж схватки боевые?

Да, говорят, еще какие!

Недаром помнит вся Россия

Про день Бородина!

– Да, были люди в наше время,

Не то, что нынешнее племя:

Богатыри – не вы!

Плохая им досталась доля:

Не многие вернулись с поля…

Не будь на то господня воля,

Не отдали б Москвы!

Мы долго молча отступали,

Досадно было, боя ждали,

Ворчали старики:

«Что ж мы? на зимние квартиры?

Не смеют, что ли, командиры

Чужие изорвать мундиры

О русские штыки?»…

Если бы не перестук колес, можно было сказать, что в вагоне стояла мертвая тишина. Даже спящий в дальнем углу, пришедший со службы часовой проснулся и, встав с лавки, слушал поэму, раскрыв рот. У многих солдат на глазах выступили слезы, и они, чтобы не заметили товарищи, незаметно смахивали их рукавами, то и дело шмыгали носами. Видя все это, Денис, и сам с трудом сдерживая набегавшую с каждой строчкой слезу, декламировал уже всей душой, всем сердцем. Произнося последние строки поэмы, он вскинул вверх свою правую руку и с пафосом, достойным великих трагиков, заключил:

Да, были люди в наше время, Могучее, лихое племя: Богатыри – не вы. Плохая им досталась доля: Не многие вернулись с поля. Когда б на то не божья воля, Не отдали б Москвы!

В вагоне несколько минут все сидели обездвиженно, словно в оцепенении. Первым вскочил унтер-офицер и, обняв опешившего от неожиданности Дениса, трижды его расцеловал.

– От всей нашей полуроты спасибо тебе, сынок, – со слезой в голосе промолвил он.

Кто-то нерешительно захлопал в ладоши, и в следующее мгновение разразился шквал долго не прерывающихся аплодисментов.

Денис впервые до глубины души прочувствовал, что он, оказывается, кому-то нужен и что его знания могут приносить кому-то не только радость и смех, но и глубокие переживания. Он вглядывался в такие разные и такие искренне благодарные лица солдат, и душа его пела, а чувство самоудовлетворения перехлестывало через край. Он готов был на все, лишь бы хоть еще разочек прочувствовать то, что он ощущал сей момент, сейчас. Но к его вящему сожалению, унтер-офицер объявил «отбой», и солдаты начали укладываться.

Долго еще в вагоне слышался шепот возбужденных героической поэмой солдат. Это и понятно, ведь и им так же, как и ветеранам Бородинской битвы, не сегодня, так завтра, а может быть, через месяц или год предстояло такое же сражение, а может быть, и не одно, и они готовили свои бессмертные души к подвигу, так же как когда-то готовились к великим сражениям во славу Отечества их отцы и деды. С этими мыслями Денис и заснул крепким сном немало потрудившегося праведника.

Проснулся он ранним утром от скрипа тормозов, криков часовых и постукиваний путейцев, проверяющих своими молоточками целостность колесных пар. В вагоне все уже были на ногах.

– Ага, вот и артист наш проснулся, – радостно объявил солдат Анохин, – и вовремя. Как раз кипяточку принесли.

Он протянул Денису ломоть ржаного хлеба и кружку, из которой еще поднимался парок.

– Кушай. Пища солдатская проста, но полезна, – добавил бывалый солдат и принялся с аппетитом жевать хлеб, запивая его пустым кипятком.

В вагон шумно ввалился фельдфебель и, оглядев солдат, озабоченно сказал:

– На этой богом забытой станции неделю будем стоять, пока из Москвы орудия и снаряды не подвезут.

– А что, мы разве не в Москву едем? – удивился Денис.

– Начальство решило не загружать славный город воинскими эшелонами, – объяснил унтер-офицер, – поэтому ночью мы проехали Орел и свернули в сторону Брянска.

– А на какой станции мы сейчас находимся?

– На станции Соханская, что в пятнадцати верстах от Орла, – ответил унтер-офицер и, обратившись к солдатам, добавил: – Я даю в вспомоществование студентику полтинник. Кому еще не жалко? – сурово сдвинув брови, спросил он. – Надо спроводить парня в дорогу как следует.

Анохин снял с головы барашковую шапку и, приговаривая на ходу:

– Я жертвую гривенник, а с тебя пятачок, – пошел с ней по вагону. На полтинник, брошенный фельдфебелем, со всех сторон потоком посыпалась медь. Солдаты, не ахти как разбогатевшие за годы царевой службы, верные православной традиции по возможности помогать ближнему своему, жертвовали, кто сколько мог. И то, что это глубоко русская традиция еще не угасла в успевших уже огрубеть на службе сердцах этих людей, говорило о многом.

– Вот тебе. – Анохин высыпал содержимое шапки в холщовый платочек, свернул его и отдал Денису. Тот, пораженный до глубины души готовностью солдат отдать ближнему своему, может быть, последние свои гроши, вдруг покраснел как маков цвет и неожиданно напрочь потерял дар речи. От подкатившего к горлу комка перехватило дыхание. Если бы он мог, то с самой горячей любовью и признательностью обнял бы всех этих людей и расцеловал. Но вместо этого Денис, преодолев застрявший в горле комок, лишь пробормотал что-то нечленораздельное и, обняв Анохина, бросился из вагона вон, чтобы никто не заметил его слез.

До Орла Денис добрался на попутной телеге. Крестьянин уж больно торопился на рынок и согласился его подвезти лишь за гривенник. И когда по приезду в город он выложил на широкую ладонь мужика десять монет по копейке, тот, не считая, сгреб их в карман, презрительно заметив:

– С паперти, небось, копейки эти? – И, стеганув по хребту невинной лошади хлыстом, он злобно выругался. Его телега, грохоча колесами по каменной мостовой, быстро скрылась за углом.

У Дениса, конечно, были и серебряные гривенники, но он решил их попридержать. А сейчас, видя реакцию крестьянина на медь, подумал, что поступил довольно осмотрительно.

Пока он добрался до вокзала, московский поезд укатил за горизонт. Следующий прибывал только на следующий день, после обеда. Казалось, что все складывается прекрасно. Он нашел простенькую гостиницу и, заплатив за сутки двугривенный, направился в номер. Дальше решил не шиковать и пообедал оставшимся даром деда Холмогорова. Потом неторопливо пересчитал деньги. По его разумению, их должно было хватить не только до Москвы, но и до самого Санкт-Петербурга.

Прибыв через несколько дней в столицу, Денис, первым делом, направился к родным Кирилла. Его дядька жил за Нарвской заставой в обшарпанном трехэтажном доходном доме.

Денис долго стучал в дверь, пока на площадке второго этажа не появился худой, длинноногий гимназист с портфелем в руках.

– Тебе что здесь надо? – вызывающе спросил он.

– А твое какое дело? – с не меньшим вызовом в голосе спросил Денис.

– Это моя квартира, – уже более миролюбиво ответил гимназист.

– Ты, наверное, Петька! – обрадовался Денис, вспомнив, что двоюродного брата Кирилла зовут Петром.

– Для кого Петька, а для кого и Петр Афанасьевич, – сказал тот удивленно, – а откуда ты меня знаешь?

– Да мне Кирилл, мой лучший друг, о тебе рассказывал. Я вот и письмо от него привез.

– Когда ты видел Кирилку? – обрадованно спросил Петр.

– Да еще недели не прошло!

– Как он там поживает?

– Да ничего, живет, хлеб жует. Мы с ним целый год в уездном училище штаны просиживали.

– И как?

– Что ты имеешь в виду?

– Не скучно было?

– С ним-то? Нет! С ним не соскучишься. Мы однажды… – хотел было Денис рассказать о своих похождениях, но его нетерпеливо прервал Петр:

– А что мы здесь стоим как чужие, заходи.

Он вытащил из кармана ключ и, отперев дверь, широко ее распахнул.

– Милости прошу!

– А где отец?

– Отец с матерью в саду. У нас в Петергофе садик небольшой есть с дачкой. Он сегодня приедет, завтра ему на работу.

– Вот письмо. – Денис протянул Петру конверт.

Тот, вытащив письмо, написанное на листе, выдранном из ученической тетради, сразу же начал его читать.

– Приветы семейству нашему шлет, зовет к себе на рыбалку. Дальше для отца. Просит, чтобы батя пристроил тебя на завод.

– Ну, это как получится, – неопределенно сказал Денис. – А в гости к Кириллу обязательно поезжай. На Северском Донце нынче отличная рыбалка, – уверенно добавил он, вспомнив о разговоре двух пассажиров, стоявших рядом с ним у касс Белгородского вокзала. Один рыбак хвалился другому в том, что этим летом у него был невиданный ранее улов…

– Нет, – с сожалением промолвил Петр, – в этом году уже ничего не получится, скоро начнутся занятия в гимназии.

– А жаль. Он тебя так ждет.

– В самом деле? – чему-то обрадовался гимназист.

– Конечно! Вот те крест, – перекрестился Денис.

– На следующий год обязательно упрошу отца, чтобы отпустил меня к брату, – словно клятву громко произнес слова Петр. – А ты раздевайся, сейчас обедать будем, – радушно предложил он и направился на кухню. Вскоре он принес оттуда окорок, кучу пирожков и крынку с молоком.

– Садись! Ешь.

Денис сел поближе к столу.

Петр настрогал целую тарелку мяса и принялся с удовольствием его уплетать, закусывая пирожками и запивая молоком.

Денис не заставил себя повторно упрашивать и, основательно подкрепившись, искренне поблагодарил молодого хозяина за угощение.

– До приезда отца еще часа два, пошли, я тебя со своим другом Степкой познакомлю, – неожиданно предложил Петр.

– Пошли, – согласился Денис и направился к вешалке, чтобы накинуть на себя пиджак.

– Оставь пиджак дома, – посоветовал Петр, – на улице сегодня жарко.

«И в самом деле, – подумал Денис, – пока добирался до Нарвской заставы, весь взмок. В рубашке будет полегче».

– Хорошо, – согласился он, и вскоре мальчишки уже шли по тенистой стороне улицы к следующему, красивому пятиэтажному дому, специально построенному для инженеров. Об этом Денис узнал, прочитав табличку, перед входом в дом.

– Нам сюда, – сказал Петр и, войдя в прохладный подъезд, неожиданно раскланялся с дородным, высокорослым швейцаром.

– Что-то ты зачастил в шашнадцатую квартиру-с, – узнал мальца швейцар. – А это кто с тобой-с?

– Это наш со Степкой друг, – уверенно выпалил Петр.

– Ну ладно, проходи-с, – по-королевски величественным жестом разрешил Денису швейцар.

Услышав, что к входу в дом подъехал мотор, привратник, удивительно быстро потеряв всю свою солидность, чуть не сбив с ног Дениса, рванул к двери.

– Во дает, – хохотнул Петр, – если бы не увидел, ни за что бы не поверил, что Варфоломеич может так носиться.

Инженер Калинин, отец Степана, оказался среднего роста худощавым господином, с небольшой бородкой клинышком и неестественно курчавыми русыми волосами. Когда Петр с Денисом вошли в просторную, многокомнатную квартиру, инженер как раз собирался уходить. Он потрепал своими пахнущими дорогим одеколоном пальцами Петра по щеке и вопросительно уставился на Дениса.

– Это наш однокашник по гимназии, – зачем-то соврал Петр и, указывая на его бедную одежонку, добавил: – Он только что с поезда, еще не успел переодеться.

Инженер что-то про себя хмыкнул и, напевая арию из оперы «Кармен», направился по своим делам.

Только захлопнулась дверь за отцом, как на пороге детской комнаты появился толстощекий удалец чуть ниже Дениса ростом и, изучающее взглянув на него, просто, без всяких экивоков сказал:

– Я Степка, а ты кто?

– Я Дениска, – представился гость.

– Это лучший друг моего белгородского брата, а теперь и мой!

– Друг моего друга мой друг, – с пафосом произнес Степан и широким жестом пригласил друзей в свою комнату.

Мальчишки никогда не выезжали за пределы Петербурга, и потому для них рассказ о путешествии Дениса из Белгорода в Москву, а затем и в столицу воспринимался ими как полное приключений и открытий «Хождение за три моря» Афанасия Никитина.

Солнце уже закатилось за горизонт, а вопросам мальчишек не было конца.

Только услышав продолжительные удары маятника напольных часов, Петр вдруг опомнился.

– Отец, наверное, уже дома, – испуганно промолвил он, взглянув на часы, – теперь трепки точно не миновать.

Когда они поспешно выскочили на улицу и чуть ли не бегом припустили к дому, Денис высказал на бегу мысль, которая крутилась у него в голове после того, как Петр испуганно сказал, что теперь ему трепки не миновать.

– А Кирилл мне сказал, что отец твой, человек добрый и зря руки не распускает.

– Он правильно говорит. Батя у меня хоть и строгий, но справедливый. Сейчас увидишь.

Дверь открылась сразу же, как только Петр стукнул в дверь, словно отец только и ждал этого момента.

– Ну, входи, Петька, – грозно сказал среднего роста крепыш с крупной головой и черными волосами, пряча правую руку за спиной.

«Ну все! – испугался Денис. – Теперь и отсюда придется улепетывать». Он уже собрался было ретироваться за дверь, когда услышал:

– Подь-ка сюда, парень! Да не боись, – улыбнулся хозяин, видя, что тот уже готов «смазать пятки», – это я для сына грозный, чтобы не забывался, а для тебя я – отец родной. Меня Афанасием Петровичем заводские кличут, – доброжелательно добавил он.

Денис осторожно ступил в квартиру.

– Ну, здравствуй, земляк, – протянул Афанасий Петрович свою крупную, твердую и шершавую руку парню.

– Здравствуйте, дяденька, если не шутите, – пожал Денис протянутую длань.

– О-о, какая крепкая у тебя рука, – делано удивился Петькин отец.

– А откуда ты узнал про Дениску? – спросил сын.

– Аль я неграмотный, неча письма по столам разбрасывать, – ответил он. – А ты почему так поздно домой возвращаешься? – строго спросил Афанасий Петрович сына, продолжая держать правую руку за спиной.

– Но я же с Денисом, а не один возвращался, – начал виновато оправдываться Петька.

– Вот поэтому я тебя сегодня и не трону, – подмигнул хозяин Денису, – с таким крепким парнем мне не так боязно за тебя. Нынче в городе постреливают, так что старайтесь впредь возвращаться засветло.

Он угрожающе потряс ремнем, который держал в правой руке, и только потом повесил его на вешалку.

– Я обещаю приходить засветло, – обещал Петька, с опаской поглядывая на ремень.

– Ну а теперь, землячок, расскажи-ка ты мне про свои мытарства, – заинтересованно промолвил Афанасий Петрович, усаживаясь на диван, предварительно сделав приглашающий жест Денису. Он слушал его внимательно, не перебивая.

– Да, паря, в любой другой стране, даже в той же цивилизованной Европе ты бы с голодухи помер. Это только у нас в России можно без копейки в кармане не только не умереть с голоду, а еще и путешествовать почти что через всю страну. В этом не только широта и благородство русской души, но и основа нашей непобедимости. Все мы любим Россию-матушку, хотя каждый по-своему, – высказал свою, вымученную в душе мысль хозяин, дослушав Денискин рассказ до конца.

– А теперь всем спать! Утро вечера мудренее, – строго сказал хозяин, – я на первое время поставил в Петькиной комнате раскладную кровать, а там видно будет. Завтра обязательно переговорим и о твоем будущем.

На следующий день Афанасий Петрович рассказал о Путиловском заводе, о своей работе и посоветовал Денису поступить в заводскую школу.

– Подучишься, а заодно и специальность приобретешь. С твоим образованием ты запросто заводской курс можешь пройти за месяц, – уверенно сказал он, – а я, если надо, помогу. Жить пока будешь у нас. Я вижу, что ты парень самостоятельный, не то что Петька со Степкой. За ними глаз да глаз нужен. Я думаю, ты будешь хорошим для них примером. Заодно и с учебой им поможешь. Какой год в гимназии штаны протирают, а грамотно писать так и не научились. Вот Кирилл-то молодец. В письме ни одной ошибки не сделал. А мой-то! – в сердцах махнул он на сына рукой. – Учат, учат их, а они со Степкой как были неучами, так и остались. Если согласен, то на этом и порешили!

– Я согласен, Афанасий Петрович! И премного вам за это благодарен.

– Потом спасибо скажешь, когда выучишься да трудовым человеком станешь.

Вскоре Денис успешно сдал в заводской школе экзамены, получив специальность учетчика. Афанасий Петрович устроил его в мастерские, где изготавливалась военная продукция, помощником учетчика на участок, где работал мастером.

Денис стал совсем самостоятельным человеком. Получив свой первый в жизни аванс, он не пропил его вместе со всеми в трактире, а приоделся и снял небольшую комнату в том же доме, где жил и Афанасий Петрович. Трое друзей, если не считать периодические стычки на политической или бытовой основе, были не разлей вода. И что бы в Петербурге интересного ни происходило, они всегда были в этом месте и обязательно втроем.

3

После работы Денис обычно сразу же направлялся в свою маленькую, но уютную комнатушку, которую вопреки рекомендациям хозяев доходного дома он обставил на свой вкус. К бывшей в комнате мебели, состоящей из стола, пары стульев и кровати, он купил на распродаже книжный шкаф и небольшой кожаный диванчик бордового цвета, на котором любил, если было свободное время, посидеть с книгой в руках.

Любовь к книгам привил Денису еще его первый учитель.

– Книга не только забавляет, но и ум оттачивает. Думать человека учит, – говаривал тот, снабжая своего любимчика самой разнообразной литературой.

Но по-настоящему он пристрастился к чтению прошедшим летом, когда отец разрешил ему в свободное от работы время брать книги из богатейшей библиотеки бар Баташовых. Сколько новых, неведомых ему миров открыли эти молчаливые хранители человеческих помыслов и открытий.

Однажды, направляясь по своим делам, он шел по набережной Фонтанки и неожиданно увидел на витрине выставленную у широкого и высокого окна целую россыпь самых разнообразных книг с яркими, красочными и одноцветными обложками. «Книжный магазин Луковников и сын», прочитал он вывеску и, не раздумывая, потянул ручку двери на себя. Дубовая дверь с трудом отворилась, и Дениса обдало стойким книжным ароматом, замешанным на запахе типографской краски и сладких духов, оставляемых многочисленными любительницами французских и английских романов.

– Чем молодой человек интересуется? – спросил Дениса, с интересом разглядывающего литературу, выставленную на многочисленных полках, продавец.

– А что бы вы порекомендовали?

– Совсем недавно наша типография выпустила новинки на любой вкус. Есть переводы французских приключенческих романов Дюма, переводы с английского Вальтера Скотта. Есть у нас и произведения отечественных писателей, маститых – Льва Толстого, Николая Некрасова, Ивана Тургенев; из молодых я рекомендовал бы почитать Максима Горького, оригинально сочиняет Владимир Маяковский…

– А у вас есть все стихи Михаила Юрьевича Лермонтова?..

– Тише, молодой человек, не так громко, – осадил Дениса продавец, а затем, зачем-то оглянувшись по сторонам, заговорщицки добавил: – Михаил Юрьевич не рекомендован для чтения молодым людям, но мы готовы предложить вам сборник стихов русских поэтов, где имеются и незабвенные строки вашего кумира.

За несколько ночей Денис где с восторгом и упоением, а где и с искренним удивлением «проглотил» этот сборник. Он всей душой и сердцем впитывал в себя простые, до боли понятные русскому человеку произведения Пушкина, и Лермонтова, и Некрасова, но для него так и остались загадкой уводящие в запредельный, потусторонний, высший мир стихи Бальмонта, Брюсова и Блока. Он только начинал жить, и высшим миром для него, несмотря ни на что, была неведомая, но прекрасная действительность, а не покрытое траурным занавесом мифическое завтра.

Еще недавно сиротливо стоящий книжный шкаф ожил, пополняясь все новыми и новыми произведениями, запестрел красочными обложками, которые теперь весело и заманчиво глядели на мир сквозь полупрозрачное стекло. Денис завел себе правило после каждой получки заходить в понравившийся ему книжный магазин на Фонтанке и никогда оттуда без книги не выходил.

Накануне он приобрел в магазине на набережной Фонтанки книгу, которую порекомендовал Денису обязательно прочитать сменный инженер Станислав Викентьевич Борисов. Видя огромный интерес сметливого и разбирающегося в технике парня к броневикам, тот привлек его к работе над опытными образцами военной техники, которые доводились до серийного производства на Путиловском заводе. Инженер и учетчик по основной специальности частенько оставались в мастерских допоздна одни, доводя до совершенства то один, то другой экспериментальный агрегат или механизм. Однажды, когда они присели, чтобы немного отдохнуть, Станислав Викентьевич спросил Дениса:

– Вы уже взрослый, вполне самостоятельный человек, – начал он издалека, – вот скажите мне откровенно, как вы относитесь к забастовкам и забастовщикам?

Денис знал из газет и из рассказов рабочих, что в Петербурге проходила общегородская забастовка рабочих, в которой приняли участие десятки, а может быть, и сотни тысяч человек. Несколько сот путиловцев, которые побывали на этих митингах и демонстрациях, администрация уволила, что вызвало еще большее раздражение у рабочих и искреннее сочувствие со стороны многих мастеров и техников.

Поэтому вопрос инженера не вызвал у него большого удивления.

– Вы знаете, господин Борисов, – неуверенно промолвил Денис, – я, конечно, сочувствую им, но одновременно и думаю, что будет, если начнется война и наши мастеровые вот так же, по призыву бунтовщиков, вместо того чтобы выпускать снаряды и орудия, начнут бастовать…

– Вы, как говорит Козьма Прутков, «зрите в корень», – удовлетворенно сказал инженер, – а знаете, кто стоит за всем этим?

– Точно не знаю. Говорят, что народ баламутят какие-то бунтари, революционеры. – Денис с трудом выговорил последнее слово и с интересом взглянул в лицо Борисова.

– А кто это такие, эти бунтари? – хитро прищурившись, спросил инженер.

– Наверное, иностранцы какие-нибудь или шпиёны. Ведь не станет же русский человек призывать своих товарищей к бунту. Насколько я знаю из истории государства Российского, все бунтари были ворами и убивцами, – убежденно сказал Денис.

– А вот здесь позвольте с вами не согласиться, – сразу посерьезнел Станислав Викентьевич, – как раз большинство бунтарей сегодня – русские, хотя многие из них прилипли к великорусской нации совсем недавно, на волне всплеска народных недовольств, периодически возникающих на святой Руси.

– Не может быть! – воскликнул Денис, не привыкший быстротечно терять свои внутренние убеждения.

– Может, молодой человек, еще как может! – с сожалением покачал головой инженер.

– И откуда такие берутся? – с болью в голосе спросил Денис. – Ведь их родили и выкормили русские матери, да и ходят они по русской, воспетой великими писателями и поэтами земле…

– Из молодых и неопытных людей, познающих жизнь по книжкам, – твердо сказал Борисов, – профессиональные революционеры, прошедшие тюрьмы, каторгу и заграничные школы, где их учат ненавидеть свою Родину и завлекают таких, как вы, в свои сети. – Станислав Викентьевич тяжело вздохнул и задумчиво опустил голову долу.

– А знаете, господин Кульнев, – вдруг встрепенулся он, – пока вас не вовлекли в какую-нибудь незаконную политическую организацию, я бы порекомендовал вам прочитать роман замечательного русского писателя, одного из немногих, кто не только смог досконально изучить несчастную русскую душу, но и указал пути ее обогащения и совершенствования. Вы знаете, о ком я говорю?

– Наверное, о Толстом, – неуверенно ответил Денис, недавно прочитавший роман «Воскресение».

– Лев Николаевич, никто не спорит, великий знаток русской души, – согласился Борисов, – но так глубоко и пронзительно мог раскрыть ее суть и содержание лишь Федор Михайлович Достоевский. Неужели вы ничего из его произведений не читали?

– Почему же, в уездном училище читал рассказ «Дядюшкин сон», уж больно дядюшка там смешон, – неожиданно для себя заговорил он в рифму.

– Ну, молодой человек, это значит, что вы настоящих произведений Достоевского, к сожалению, не знаете, – грустно промолвил инженер, – поэтому я бы рекомендовал вам прочитать один из честнейших его романов под названием «Бесы». Найдите и обязательно прочитайте. И тогда мы снова с вами поговорим о революционерах. А пока давайте-ка доводить блок башенного крепления пулемета «максим» до ума.

После этого разговора Денис, придя домой, долго не мог заснуть. А во сне ему приснились революционеры в образе бесов, которые всякими правдами и неправдами зазывали его бессмертную душу в ад.

И вот теперь, еще находясь под впечатлением разговора с инженером, он, волнуясь, достал с полки приобретенный накануне роман Достоевского «Бесы» и с интересом стал его читать.

«Проглотив» за выходные всю книгу, от корки до корки, наутро в понедельник Денис долго не мог прийти в себя, ошарашенный прочитанным. Голова, распухшая от неподъемных мыслей, сомнений и уверенностей, страшных предсказаний и неприкрытой жизненной правды, вытащенной великим писателем из самой клоаки человеческих взаимоотношений, казалось, трещала по швам, а вместе с ней трещали, словно шитые гнилыми нитками, выстраданные им идеалы, еще недавно бывшие для него путеводной звездой в пугающем и завораживающем бытие под названием ЖИЗНЬ.

«Как же теперь со всем этим можно жить, любить, верить в человечество? – возбужденно думал он, еще и еще раз переживая в душе всю низость и мерзопакостность падения главных и второстепенных «бесов», которые готовы были, прикрываясь своей революционной идеей, творить самые страшные преступления. – Неужели все это могло происходить в христолюбивой, святой Руси? Неужели ставрогинщина существует и сегодня?» – спрашивал он себя, но этот вопрос так и остался без ответа.

Ведь еще накануне жизнь казалась Денису ярким и красочным праздником всего сущего, и потому он воспринимал ее как божественное чудо, дающее всепоглощающее счастье, которое и существует для того, чтобы люди жили в мире и согласии друг с другом, помышляя лишь о более светлом и прекрасном будущем. И вдруг ни с того ни с сего его окунули в холодное и вонючее болото самых низменных, животных страстей, где, к большому сожалению, его не в состоянии были спасти даже герои любимых им поэм и романов. А живущие в этой затянутой тиной жиже мерзопакостные создания, представляющие собой самодовольных, ищущих приключений мальцов и их познавших за границей ницшенцианскую науку бесноватых кумиров, все глубже и глубже затягивают его в свою нигилистическую трясину, единственное спасение из которой – чистота и бескорыстность помыслов, предсказуемость и благородство действий.

«Как верно писал Пушкин в «Капитанской дочке», – подумал Денис, – «Береги платье снову, а честь смолоду!». И как точно и понятно говорил о таких, как они, революционерах инженер Борисов. Это именно такие сегодня вновь призывают народ к бунту, к насилию, «…для систематического потрясения основ и всех начал; для того, чтобы всех обескуражить и изо всех сделать кашу, и у расшатавшегося таким образом общества, болезненного и раскисшего, циничного и неверующего, но с бесконечной жаждой какой-нибудь руководящей мысли и самосохранения, – вдруг взять власть в свои руки, подняв знамя бунта…»[14]

И противостоять им перед страшной угрозой, обрушившейся на Россию, можно только с верой в Бога, царя и Отечество. Хотя царя я бы отбросил, – приводя в порядок свои мысли, подумал он. – За последнее время, я наслышался о нем столько до неприличия неприятного, что голова идет кругом. А после того, как увидел его на балконе Зимнего дворца, такого невзрачного и тщедушного на вид, то и вовсе вычеркнул его из списка своих истинных героев, среди которых первые – Михаил Лермонтов, Денис Давыдов, Михаил Скобелев и Павел Нахимов.

Для становления истинно русского духа Христова воинства необходима прежде всего истинная вера в Бога и готовность отдать жизнь во имя святой Руси. Только эти высокие человеческие качества могут привести страну к победе в предстоящей войне, – подумал и искренне поверил в это Денис. – Господь не даст угаснуть России православной. И все непременно должно произойти так, как писано в Евангелии от Матфея: «И когда Он (Бог) прибыл на другой берег в страну Гергесинскую, Его встретили два бесноватые, вышедшие из гробов, весьма свирепые, так что никто не смел проходить тем путем. И вот, они закричали: что Тебе до нас, Иисус, Сын Божий? пришел Ты сюда прежде времени мучить нас. Вдали же от них паслось большое стадо свиней. И бесы просили Его: если выгонишь нас, то пошли нас в стадо свиней. И Он сказал им: идите. И они, выйдя, пошли в стадо свиное. И вот, всё стадо свиней бросилось с крутизны в море и погибло в воде»[15]. Денис много думал над этими святыми строками. Он все никак не мог понять, какой же смысл в них заложен. Спросил об этом батюшку, тот, бросив на школяра суровый взгляд, трижды перекрестился и довольно убедительно сказал глубоко запавшие ему в душу слова: «Каждая строка Святого Писания имеет глубочайший смысл, и к каждому глубоко верующему человеку этот смысл доходит только в свое время». И вот мудрость и восторжествовала по прочтении «Бесов». Денис до боли в сердце понял слова Достоевского о том, что бесы, или, как говорится в Евангелии, бесноватые – это язвы, исходящие из тела тяжело больной России, которые Бог вселит в стадо свиней, и тогда произойдет всеобъемлющее, чудесное исцеление…

С этими душеспасительными мыслями Денис и заснул. В этот день он впервые в жизни опоздал на завод, за что мастер Афанасий Петрович и выписал ему штраф, беззлобно проворчав:

– Поверь мне, книги до добра не доведут!

Денис, неопределенно пожав плечами, принялся за свою обычную работу. Закончив ее, он направился в инженерное бюро, чтобы поделиться с Борисовым своими мыслями и чувствами, которые возникли у него после прочтения «Бесов», но инженера на месте не оказалось.

– Станислав Викентьевич выехал на испытательный полигон, – сказал Денису старший инженер, – кстати, он хотел и вас с собой взять, да не дождался. Небось до поздней ночи в кафешантане веселились? – добавил он, заметив под глазами у парня темные круги. – Не смущайтесь, с кем не бывает.

Денис, не найдя Борисова, человека, которому как отцу родному хотел выплеснуть хоть малую толику мыслей и чувств, которые переполняли его голову и душу, понурив голову направился в свою учетническую конурку, отделенную от производственного участка лишь фанерными щитами. Обычно он любил наблюдать за тем, как на его глазах из наборов самых разных частей и агрегатов рождались на конвейере грозные трехдюймовки. Но наибольший интерес у него вызывали новые образцы военной техники, которые лучшие инженеры и техники завода доводили до серийного производства. Денис особенно гордился тем, что инженер Борисов именно ему доверял проверку и установку самых сложных экспериментальных механизмов, где требовались не только хороший глазомер, но и смекалка. Проектирование и сборка нового броневика шла медленно, а с поступлением срочного заказа на изготовление опытной партии зенитных полуавтоматических 76-миллиметровых пушек с углом возвышения 65 градусов и вовсе приостановилась. Но он прекрасно понимал, что заказ этот имеет первостепенное значение, и предложил свои услуги в этом большом и важном деле. Для борьбы с аэропланами, дирижаблями и воздушными шарами противника русской армии просто позарез были необходимы зенитные орудия, которые только год как начали разрабатываться русскими оружейниками и конструкторами и требовали всесторонней заводской доводки. Этому заказу уделялось особое внимание не только дирекцией завода, но и генерал-инспектором артиллерии великим князем Сергеем Михайловичем. Правда, посетив завод единожды, тот больше там не бывал, перепоручив наблюдение за производством опытных образцов своему адъютанту. Ибо сам великий князь был занят более великими делами, благодаря которым перед самой войной русская артиллерия фактически попала в монопольную зависимость от французской фирмы Шнейдера, которая продавала свои орудия втридорога. Об этом он частенько слышал из разговоров инженеров и мастеров. Частенько они возмущались и тем, что военное ведомство довольно нерегулярно оплачивает свои заказы, тем самым искусственно вызывая недовольство рабочих, которым приходилось из-за этого порой трудиться в две-три смены или прохлаждаться без дела. Денис понимал, что все это, конечно же, было на руку тем самым «бесам», которые неустанно призывали народ к демонстрациям и забастовкам. И только истинный патриотизм рабочих и служащих мастерских, производящих военную продукцию, не позволял им участвовать в шествиях и стачках, проходящих под лозунгами: «Долой войну!», «За справедливый мир между народами!» и «Долой буржуазию!». И об этом он знал не понаслышке, потому что видел все это каждодневно, учитывая в толстом гроссбухе расход рабочих, количество и качество выпускаемой продукции.

Перед окончанием рабочего дня Денис по раз и навсегда заведенному порядку разбирал отчеты мастеров о проделанной за день работе и так увлекся этим, что не заметил, как у него за спиной появился его коллега из мастерских по сборке паровозов.

Понаблюдав несколько минут за работой Дениса, он тихонько кашлянул.

– Кто здесь? – сразу же обернулся Денис. – А-а, это вы, господин Зильберман.

– Я же просил тебя не называть меня по фамилии. Можешь называть Александром, Сашкой, Сашком, наконец, – по-свойски обратился к нему коллега.

– Ну, здравствуйте, Александр, – без особого энтузиазма произнес Денис. – Если у вас есть ко мне дело, то подождите немного, минут через пять я закончу.

– Хорошо! – согласился Сашок и вытащил папиросу.

– Вы же знаете, что здесь курить запрещено, – предупредил нежданного гостя Денис.

– Так я же не взатяг, – лениво парировал Зильберман и нехотя положил папиросу в карман.

Сдав все свои документы конторщику, Денис вопросительно взглянул на коллегу.

– Чем могу служить? – нетерпеливо спросил он.

– Ты человек в мастерских свой, и я хотел бы со всей откровенностью поговорить с тобой о рабочих. Уж какие-то они у вас несознательные.

– И в чем это выражается?

– Прежде всего в том, что никто из вашего довольно многочисленного пролетарского коллектива так и не принял никакого участия в майских демонстрациях и манифестациях…

– Но зато многие из мастеровых, и я вместе с ними, когда производственные участки на два дня остались без работы, принимали самое активное участие во всенародных манифестациях в поддержку славянских народов. А на остальные шествия у нас просто времени не было, а сейчас и тем более, ведь вы прекрасно знаете, что мастерские выполняют срочный заказ военного ведомства.

– Разве рабочие не понимают, что, собирая эти орудия смерти, они играют на руку партии, поддерживающей империалистическую войну!

– Они, таким образом, зарабатывают деньги, чтобы прокормить свои семьи, – парировал Денис, – а кстати, я хотел бы знать, какую партию представляете вы?

– Я представляю партию мира, – гордо провозгласил Зильберман.

– Так почему ваша партия не остановила эту империалистическую войну? – задал резонный вопрос Денис, чем поверг коллегу в искреннее смущение.

«Он явно не готов к разговору, – подумал Денис, – это всего-навсего второстепенный «бес», предназначение которого призывать и действовать. А кто же главный «бес» на заводе?» – Задавшись целью выяснить это, он решил выведать «великую тайну» у его ординарного помощника и исполнителя, недоучившегося студента Зильбермана.

– Я не спорить с тобой пришел, а поговорить по душам, – обиженно промолвил Сашок. – Скажу откровенно – я лишь винтик в огромном механизме организации, – немного бравируя, признался он.

– А кто же стоит у штурвала?

– О-о, это большой человек, не нам с тобой чета, – гордо промолвил он.

– Знать, это он прислал вас сюда?

– Я пришел к тебе по собственной инициативе как к товарищу по работе, – снова обиделся Зильберман…

– Вы хотели мне еще что-то сказать? – решил закончить этот явно затянувшийся никчемный разговор Денис.

– Я бы хотел, чтобы ты организовал в мастерских ячейку из самых ответственных, поддерживающих нашу программу людей, – понизив голос и оглянувшись по сторонам, заговорщицким тоном сказал Сашок.

– Но прежде чем создавать организацию, надо знать ее руководителей и программу, – снова смутил Денис своим неожиданным вопросом Зильбермана.

После долгого раздумья студент вытащил из-за пазухи карманного формата тоненькую книжицу и, показав ее коллеге, с гордостью сказал:

– Здесь все сказано!

– Так дайте ее мне. Уж очень хочется ознакомиться. – Денис протянул было руку, чтобы взять документ, но Зильберман торопливо запрятал его обратно.

– Нельзя, – строго сказал он, – это только для членов организации. Вот станешь нашим, тогда и получишь, – обещал студент.

– А как стать вашим? – заинтригованно спросил Денис, решивший проверить себя: сможет он противостоять политическим идеям, которые явно навязывались рабочим-путиловцам извне, или нет. Он прекрасно понимал, что дело это рискованное, но не мог от него отказаться, потому что сам не знал, за кем можно идти, а за кем нет. Не было рядом и советчика, которому бы он безоглядно доверял.

«Все познается в сравнении», – подумал Денис и с еще большей решительностью произнес:

– Вы можете меня рекомендовать?

– Да! Я думаю, что моей рекомендации будет достаточно, – самоуверенно сказал Зильберман и, немного подумав, добавил: – Завтра после окончания работы приходи в мастерские, и прямо ко мне. Мы с товарищами и решим этот архиважный для тебя вопрос.

ГЛАВА ХI Петроград. Август – сентябрь 1914 г

1

На выпускном вечере Лара в последний раз отдала дань всем изучавшимся в Смольном институте благородных девиц музыкальным предметам: она играла на рояле, дирижировала концертом Бортнянского для хора, пела вместе с Лизой Баташовой дуэт Рубинштейна «Уже утомившийся день» и, конечно, исполняла номера на арфе. И все это она проделала с такой виртуозностью и изяществом, что получила похвалу от присутствовавшей на вечере в институте императрицы Александры Федоровны, которая лично приколола ей на платье свой шифр – золотой вензель в виде ее инициала на белом банте с золотыми полосками, пожелав видеть ее среди своих фрейлин.

Все шесть девиц, получивших из рук императрицы заветный вензель, после окончания церемонии награждения сразу же были окружены однокурсницами, которые в восторге называли имена счастливиц и всячески старались им угодить и понравиться. Это и понятно, ведь будущие фрейлины с этого знаменательного момента становились недосягаемыми для многих из них, даже родовитых дворянок, получив счастливый билет в свиту первой леди Российской империи. Конечно, почти каждая из них в течение многих лет стремилась к заветной мечте стать одной из шести лучших выпускниц института и заслужить там самым право быть фрейлиной самой императрицы. Многие девушки, сдавшие экзамены на отлично, но не вошедшие в число лучших, поспешно выскочив из зала и забившись в самые потаенные уголки своих дортуаров, ревели белугами. Такие эпизоды случались почти каждый год, и большого интереса у старших девочек не вызывали. Они больше тянулись к тем, кто выигрывал в этой беспощадной гонке за первенство и получал в награду сразу все: и славу, и почет, и дорогие наряды, и средства на безбедное существование. А кто-то и великосветского мужа, если повезет. Обо всем этом девицы были наслышаны от смолянок, которые уже не один год вращались в высших кругах и рассказывали во всех красках о своей сказочной жизни. Конечно, они умалчивали об обратной стороне фрейлинского бриллиантового вензеля, о рабской жизни в золотой дворцовой клетке. Наверное, поэтому Лиза, лучшая подруга Лары, с неописуемой радостью бросилась обнимать ее, приговаривая:

– Какая ты счастливица, моя дорогая Ларочка! Какая ты счастливица!

– Теперь у Ларочки будет прекрасная и обеспеченная жизнь! – почему-то грустно улыбаясь, согласилась с Лизой начальница, или maman, так с любовью звали ее девицы. Призывая девушек к тишине, она объявила: – Дорогие мои смоляночки, скоро вы покинете институт. У каждой из вас будет своя жизнь. Но где бы вы ни жили, чем бы ни занимались, я знаю, что наши профессора и воспитатели вложили в ваши руки, в ваши сердца и в ваши души все необходимые знания и умения для того, чтобы вы были счастливы. И знайте, мои девочки, что еще долго вы будете вспоминать свою нелегкую жизнь, проведенную в этих стенах, своих учителей и подруг. Я верю, что жизненные ориентиры, которые мы дали вам, станут той путеводной звездой, которая приведет вас к большой и праведной жизни на благо Отечества нашего! В добрый путь!

Слова директрисы были встречены восторженными овациями, и все выпускницы кинулись обнимать свою начальницу.

Потом состоялся благодарственный молебен в Казанском соборе. Ларе, как лучшей музыкантше Смольного, доверили в качестве регента дирижировать хором. И ей это блестяще удалось. Умиленная виртуозным искусством управлять церковным хором, maman в конце службы одарила свою любимицу золотыми наручными часиками.

После выпускного бала Лиза предложила подруге до момента возвращения брата с войны пожить у них в доме, но Лара, верная традициям, заложенным в институте, наотрез отказалась:

– Ни в коем случае! Я никаким образом не могу до свадьбы жить в вашем доме. Это же неприлично!

– Но ты же будешь жить у меня, у своей лучшей подруги, – попыталась уговорить ее Лиза, но безрезультатно.

– Если мадам начальница разрешит, то я пока останусь жить в Смольном, – решительно сказала Лара, – буду помогать воспитателям, принимать новеньких.

– А как же предложение ее императорского величества? – спросила Лиза. – Ведь перед тобой раскрывается такое прекрасное будущее…

– Мое будущее – Аристарх, – просто и ясно выразила свою затаенную мысль Лара.

– Но чем ты займешься, пока он на фронте? Как ты объяснишь свою задержку здесь отцу. А знаешь, отпиши домой, что задерживаешься в связи с ожиданием аудиенции у императрицы…

– Но я не привыкла лгать, – сверкнула гневным взглядом Лара.

– А тебя никто и не заставляет говорить неправду. Что тебе мешает посетить двор императрицы Александры Федоровны? Она же приглашала тебя!

– Но мне кажется, лучше о моем отказе от предложения стать фрейлиной сказать директрисе, чем императрице.

– Ты правильно думаешь, но, наверное, не знаешь, что уважительной причиной ухода фрейлины из царской свиты является замужество. Ты подумай о своем будущем. Ведь брат вернется в Петербург еще не скоро. В лучшем случае к Рождеству.

– Значит, ты советуешь мне попытать счастья стать фрейлиной?

– А чем ты хуже остальных родовитых смолянок? Ты должна хотя бы попытаться. А вдруг получится, и ты станешь великосветской дамой. Вот тогда и накажешь своего жениха за то, что весточки тебе не шлет, – улыбнулась Лиза.

Лара задумалась, покусывая свои надутые от обиды на Аристарха губки.

– А не будет это предательством по отношению к твоему брату? – задумчиво спросила щепетильная подруга.

– Я прекрасно знаю Аристарха и уверена, что после этого он тебя еще больше будет любить. Ты же знаешь, что по своей природе мужчины – охотники, и для них чем недосягаемей добыча, тем она им дороже. А что для столичной женщины может быть дороже, чем шифр фрейлины императрицы на платье? Ты же видела, как с десяток наших однокурсниц, так и не сумевших добиться расположения императрицы, куда-то сбежали, чтобы через час явиться с красными глазами.

– Ты же знаешь, что для меня существуют вещи подороже фрейлинского шифра, – загадочно улыбнувшись, сказала Лара, – но я послушаюсь твоего совета и посмотрю на царский двор. Думаю, что это будет довольно любопытно.

Попрощавшись с подругой, Лара не находила себе места, думая только об Аристархе. «Конечно, он теперь человек, не зависящий от своих желаний и поступков, за него думают командиры. Без разрешения полкового командира он даже жениться не имеет права, – пыталась она оправдать любимого в своих глазах, – но мог же он черкнуть хоть несколько слов?» Эти и подобные им мысли не давали покоя, внося в некогда размеренную, спокойную девичью жизнь непонятную тревогу и грусть.

Прошел месяц, а письма как не было, так и нет!

«Что же с ним стряслось?» – думала Лара, и в голову ей приходили самые отчаянные мысли. Хоть она и редко выходила из Смольного, но из газет и разговоров служащих знала, что в Галиции и Восточной Пруссии идут кровопролитные бои, а в Петербурге начались забастовки и стачки рабочих, по ночам то и дело слышна стрельба – все это перемешалось в ее маленькой головке и вместе с беспокойством о судьбе любимого человека не давало по ночам спать. И по утрам она выходила из своей комнаты с красными от недосыпания глазами.

Однажды ранним утром, когда Лара только-только причесалась и привела себя в порядок, в комнату кто-то настойчиво постучал.

– Войдите, – разрешила она, надевая халат.

Вошла начальница и, внимательно взглянув на девушку, удивленно произнесла:

– Что с вами, дорогая моя?

– Поздно легла, maman, – попыталась оправдаться Лара, но наметанный взгляд начальницы сразу же вскрыл невинный обман девушки.

– Не обманывайте меня, голубушка. Небось тоскуете по своему молодому человеку? – то ли спросила, то ли утвердительно сказала начальница и, ласково погладив девушку по головке, торжественно, по-военному приказала: – К полудню будьте готовы к беседе со статс-дамой двора ее императорского величества, Анной Александровной Вырубовой. Она примет вас у себя дома, который находится рядом с Зимним дворцом. Возможно, что после этого с вами пожелает говорить сама императрица. В четверть двенадцатого я прикажу подать к подъезду авто.

– Но, maman, я к этому еще не готова, – испуганно произнесла Лара.

– Ничего, душенька. Я лучше вас знаю, готовы вы или нет, – спокойным тоном сказала начальница, – и нечего бояться. Анна Александровна моя давняя знакомая и прекрасная женщина. От ее рекомендации во многом зависит ваше прекрасное будущее. А в том, что будущее ваше будет прекрасным, я нисколько не сомневаюсь. Так что успокойтесь. Оставьте все свои страхи и волнения. И не забудьте припудрить свой очаровательный носик!

Услышав такое по-матерински душевное напутствие, Лара улыбнулась.

– Ну вот и хорошо, – заключила maman, – теперь я уверена, что вы выдержите и этот небольшой, но важный для вас экзамен.

2

Подъезжая к Зимнему дворцу, Лара неожиданно для себя увидела на пустующей в это время Дворцовой площади офицера в полевой форме, который, остановившись возле Александрийского столпа, что-то внимательно рассматривал, задрав вверх голову. Она по примеру военного тоже задрала вверх голову и тут же зажмурилась, потому что солнечный зайчик, отразившийся от крыла ангела, венчающего гранитный столб, чуть было не ослепил ее. Когда девушка отняла от глаз руку, офицер уже подходил к подъезду дворца. Что-то знакомое показалось Ларе в походке этого военного. А что, она, сколько ни морщила лобик, так и не вспомнила.

«А ангельский луч, чуть было не ослепивший меня, наверняка хороший знак», – подумала девушка, подъезжая к небольшому домику с мезонином, возле которого теснился народ.

«Кто это? – недоуменно подумала она. – Неужели и они к Вырубовой?»

Автомобиль остановился у крыльца, и его сразу же обступила со всех сторон самая разная публика.

Увидев выходящую из авто девушку, толпа заголосила:

– Заступись, матушка!

– Ради Христа, помоги!

– Прошеньице передай!

– Скажи, что купцы из Ростова который день здесь матушку Анну Александровну дожидаются!

– Расходитесь. Сегодня барыня никого не принимает, – послышалось от крыльца, на котором стояла рослая, крепкая баба в сером платье и цветастом платке. Для убедительности она указала на городового, который прохаживался рядом с домом, делая вид, что рассматривает витрину находящегося напротив магазина. Заметив кивок в свою сторону, он встряхнулся от полусонного состояния и, громыхая по мостовой своими огромными сапожищами, грозно прокричал:

– Расходитесь, господа хорошие, по домам!

Для убедительности он положил свою ручищу на рукоять «селедки», словно намереваясь вытащить свой клинок на страх всем неслухам.

Люди, видя, что полицейский с ними не шутит, бросились врассыпную.

– А вы, мадам, что, не слышали? – нахмурив свои лохматые брови, уставился он на Лару огромными пронзительными глазами.

– Я… я по приглашению Анны Александровны, – заикаясь от страха, чуть слышно промолвила она.

– Отстань от девицы, Кузьма, – гаркнула на городового горластая баба, – вы, наверное, из Смольного института? – обратилась она к девушке.

– Да!

– Проходите. Мадам Вырубова вас сейчас примет.

Лара торопливо взошла на крыльцо. Женщина открыла перед ней высокую дубовую дверь и вежливо пригласила:

– Проходите.

В прихожей, уставленной самой модной в Петербурге мебелью, было пусто. Оставив девушку одну, баба, встретившая ее на крыльце, скрылась в глубине комнат. Заметив на стенах несколько полотен, написанных в современном стиле, Лара подошла к ним, чтобы внимательней рассмотреть.

Особенно ей понравилась картина, на которой была изображена дама в ослепительно белом платье на фоне поистине райского сада. Белый цвет платья словно вбирал в себя все многоцветие жизни. Было видно, что художник через голубые и зеленоватые, охристые и розоватые блики хотел выразить свои восторженные чувства слияния с природой. Лара, будучи неплохой художницей, высоко оценила то, как он тонко разработал зеленый цвет листвы, травы почти невидимыми, рельефными мазками, передающими трепет листвы, мерцание солнечных бликов на воде, тени от скользящих по небу облаков…

Внезапно любование картиной прервал нежный женский голос:

– Вы что, голубушка, увлекаетесь импрессионизмом?

– Нет! То есть да! – обернулась смущенная девушка.

– Так «да» или «нет»? – спросила Лару высокая, статная, средних лет женщина с красивым овальным лицом, одетая в простое серое платье, украшенное лишь брошью в виде цветка, усыпанного бриллиантами.

– Я не знаю, мадам. Но эта картина мне очень нравится. Наверно, копия кого-то из французских художников…

– Нет, сударыня, вы ошибаетесь, – сверкнула глазами дама, но, увидев на лице девушке искреннее смущение, гордо добавила: – Я у себя дома копий не держу! Это подлинная картина французского импрессиониста Клода Моне «Женщина в саду», подарок императрицы Александры Федоровны. Мне она тоже больше всех нравится, – доверительно сообщила она.

– Простите, мадам, разрешите представиться, – спохватилась Лара. Увлекшись созерцанием картины, она напрочь позабыла правила хорошего тона, которые у смолянок всегда были первыми в учебном процессе. – Я выпускница Смольного института благородных девиц, Лыкова Лариса Владиславовна.

– Очень приятно! – благожелательно произнесла хозяйка. – А меня вы уже, наверное, знаете?

– Да, мадам! Мне о вас много хорошего рассказывала начальница института, – ответила Лара.

– Кто ваши родители?

– Отец Лыков Владислав Герасимович, действительный статский советник, предводитель дворянства Пензенской губернии. Мама, урожденная графиня Мещерская, умерла, когда мне еще не было и семи лет. – При воспоминании о матери у Лары на глазах навернулись слезы.

– Не плачь, голубушка, – ласково сказала хозяйка, успокаивая девушку, – мы сейчас с тобой сядем рядком да поговорим ладком. Феклуша, приглашай нашу гостью к столу, – обратилась она к миленькой светловолосой горничной, которая во время беседы стояла в ожидании распоряжений в дверях.

В просторной столовой мебель, на удивление Лары, была старинной. Под стать мебели были и картины, висящие на стенах. Какие-то важные сановники в парчовых, расшитых золотом мундирах были изображены на них.

Стоящий посреди комнаты огромный стол красного дерева, покрытый белоснежной шелковой скатертью, был сплошь заставлен серебряной и хрустальной посудой.

– Присаживайтесь, моя дорогая, – радушно пригласила хозяйка, – покушаем что бог послал.

После обеда Вырубова пригласила гостью в свой кабинет. Дождавшись, когда Лара войдет, она отпустила служанку и, указав девушке на деревянную лавку с кривыми ножками, озабоченно сказала:

– Вот, девонька, мы и остались наедине. Теперь можно приступать к самому главному. Вы, наверное, знаете, что мы с императрицей Александрой Федоровной давние подруги.

– Да, мадам, – пролепетала томимая неизвестностью Лара.

– Вот уже на протяжении многих лет ее величество доверяет мне подбор фрейлин для своего двора, – гордо вскинув голову, произнесла хозяйка и, тяжело вздохнув, словно взвалила на свои хрупкие плечи, тяжелую ношу, продолжила: – Прежде чем вы и я примем решение относительно вашей дальнейшей судьбы, я бы хотела ввести вас в курс дела. Прежде всего вы должны знать, что фрейлина – младшее придворное женское звание, которое, как правило, дается лишь представительницам знатных дворянских фамилий. Конечно, бывают и исключения из этого, – многозначительно взглянув на Лару, сказала Вырубова. – Одним из главных требований для всех претенденток на это высокое звание является идеальное знание этикета, а также способности к пению, рисованию и рукоделию. «Свитные» фрейлины состоят при императрицах и княгинях постоянно, проживая во дворце, в своих отдельных небольших комнатках. Но стоит кому-то из них понравиться императрице, и ее величество не пожалеет для такой фрейлины и целой квартиры с гостиной, спальней, ванной и даже комнатой для горничной. Кроме личной служанки, таким счастливицам полагаются лакей, кучер, пара лошадей и карета. – Перечислив основные преимущества «свитных» барышень, Анна Александровна, взглянув на явно взволнованное, раскрасневшееся лицо девушки, уже более строгим голосом, перешла к обязанностям.

– А обязанности у фрейлин такие. – Она порылась среди бумаг, лежащих на стоящем рядом столике, и, вытащив оттуда исписанный мелким почерком лист, начала читать:

«– Сопровождение на прогулках и торжественных выходах, в поездках;

– чтение для императрицы книг вслух, игры в шахматы, карты, бадминтон и т. п. – то есть находить интересные занятия, игры;

– отвечать на письма под диктовку императрицы, писать телеграммы, поздравительные открытки;

– развлекать гостей, «радовать глаз» на приемах;

– играть на фортепиано, петь, танцевать и тому подобное».

Скажу вам по секрету, что, кроме всего этого, фрейлины должны быть в курсе всех дворцовых событий, дел, должны знать наизусть всех приближенных императорской семьи, даты и дни рождения, новости об именитых семействах – на любой вопрос императрицы они должны дать точный и верный ответ, в противном случае могут возникнуть серьезные неприятности. И поблажек не бывает никому. Нередкими бывали и случаи, когда провинившуюся за что-либо фрейлину отправляли в ссылку: иногда в место более-менее людное, а порой в самую глушь на время или на всю оставшуюся жизнь. Но вы не бойтесь, ведь тех, кто верой и правдой государыне служит, она умеет достойно наградить, – успокоила девушку Вырубова. Поощрительно ей улыбнувшись, она дернула за шнурок. Раздался серебристый звон колокольчика, и вскоре в комнату влетела запыхавшаяся Фекла.

– Что прикажете, барыня? – отдышавшись, спросила она.

– Принеси-ка нам кофию, – приказала Вырубова и, дождавшись, пока за ней закроются двери, продолжила: – Я хочу сразу предупредить, что у вас просто не будет времени для личной жизни. Все свое время вы должны уделять лишь исполнению желаний императрицы. Но знайте и то, что подобного рода лишения вознаграждаются не только милостями ее величества, но и значительными денежными суммами. В зависимости от ранга фрейлинам выплачивают от 1000 до 4000 рублей в год. При этом они находятся на полном государственном довольствии…

В дверь постучали.

– Входи, входи, что стучишь? – недовольным тоном произнесла хозяйка.

Фекла, виновато улыбаясь, поставила поднос с кофейником, двумя фарфоровыми чашками и вазочку с птифурами на столик, предварительно убрав оттуда все бумаги.

Разлив кофе в чашки, горничная, ожидая новых приказаний, застыла у столика.

– Ну что стоишь, разлила и оставь нас, – фыркнула барыня и, выбрав пирожное в виде розового бисквитного цветочка, поднесла его ко рту.

– Кушайте, Ларочка. Скажу, не таясь – это мои любимые пирожные. Только мне и еще одному лицу делают такие в лучшей кондитерской столицы, – загадочно подняв глаза горе, сказала она.

Съев несколько пирожных и выпив чашечку кофе, хозяйка, вытерев губы и руки белоснежной салфеткой, с удовольствием закрыла на несколько минут глаза.

Лара, стараясь не шуметь, быстро доела свое пирожное, выпила кофе и принялась осматривать кабинет, который был в отличие от других уже осмотренных ей комнат оформлен в русском стиле. Стены, потолки, двери кабинета воссоздавали древнерусский терем со всеми его лавками, столиками и забранными разноцветной слюдой узкими оконцами. В самом дальнем углу теплился ярким, дрожащим огоньком богатый киот с иконами Христа и Приснодевы Марии. Ларе вдруг захотелось перекреститься на божницу, и она встала. Лавка от нечаянного толчка упала. Девушка замерла на месте, скосив испуганный взгляд на хозяйку.

– Вам показалось, наверное, что я сплю? Нет, голубка моя, я не сплю, я думаю. И знаете, о чем?

– Нет, мадам.

– Стоит ли вам говорить о так называемых неофициальных обязанностях фрейлин?

– Мне кажется, что в этих неофициальных обязанностях не будет ничего предосудительного, могущего обидеть целомудренную девушку? – доверчиво глядя на хозяйку, спросила Лара.

– Я бы так не сказала, – неопределенно заявила Вырубова и, еще раз внимательно окинув взглядом стоящую перед ней краснощекую красавицу, добавила: – Фрейлина должна отдать себя служению государыне всю, без остатка. Только тогда она сможет добиться самых значительных успехов в этой жизни. Вы хотите оставить значительный след в этой жизни? – спросила хозяйка, пронзая ее проницательным взглядом.

– Хочу! – твердо сказала Лара, решив во что бы то ни стало попасть в Петергоф, чтобы не только полюбоваться красотой залов и фонтанов, о которых в Смольном ходили легенды, но и удовлетворить свой неуемный интерес к дворцовым тайнам.

– Тогда вы должны знать, что высшим достижением фрейлины является возбуждение к ней интереса императора, вызванного ее красотой, умениями или другими женскими хитростями. Вы, наверное, знаете, что в свое время королевские фаворитки во Франции, по сути дела, управляли государством. В этом мы пока что еще отстаем от просвещенной Европы, – с сожалением сказала Вырубова, – но ничего, еще наверстаем, – задорно воскликнула она и, налив себе еще чашку кофе, с удовольствием его выпила. – Вы садитесь! Не стесняйтесь, кушайте, – сказала радушная хозяйка, – разговор наш еще не закончен. Я хочу, чтобы вы поняли, что красивой, элегантной женщиной может заинтересоваться не только император, но и его высокородные родственники или гости. Конечно, подобная участь для девушки была бы несколько оскорбительной, но отказаться от таких ухаживаний фрейлина не имеет права…

– А если девушке не понравится высокородный ухажер? – сверкнула глазами Лара.

– Подобное просто недопустимо! – категорически заявила Вырубова. – Такую фрейлину ожидает жестокая опала с высылкой в провинцию. Так что все хорошенько взвесьте и только потом принимайте окончательное решение, хотите вы быть фрейлиной или нет.

Лара задумалась.

– Существует единственная возможность безболезненного выхода из щекотливого положения, – загадочно взглянув на девушку, сказала хозяйка.

– Какая? – не удержалась от вопроса Лара.

– Для наиболее щепетильных в вопросах женской чести дам единственный выход, который не приведет к опале, – это замужество. И еще, – добавила Анна Александровна, – я хочу, чтобы вы обязательно узнали это именно от меня. Враги государыни постоянно распространяют слухи об «императорских оргиях», в которых якобы участвовали и участвуют фрейлины. Не верьте им, это ложь. Клевета и то, что императрица Александра Федоровна не просто дружна со мной, а очень близка. Да мне просто подумать страшно о таком. Наверное, вы слышали и о том, что я являюсь любовницей Григория Ефимовича Распутина. Скажу откровенно, этот человек, несмотря на самые скабрезные слухи, является для меня поистине духовным отцом, прорицателем, который знает, как отвести Россию от страшной пропасти. Вы верите мне? – И Вырубова вопросительно взглянула на покрасневшую до самых ушей девушку, словно пытаясь выведать у этой на вид простушки, что она думает обо всем этом.

Но Лара, явно смущенная таким откровением, потупив взор, пролепетала чуть слышно:

– Хочу верить!

Явно удовлетворенная таким ответом, хозяйка сказала:

– Кажется, я поведала вам все, о чем должна знать фрейлина, прежде чем даст свое согласие на заполнение вакансии, – задумчиво добавила она. – В следующие выходные государыня пожелала пригласить в Царское Село к себе на обед претенденток на высокое звание фрейлины. Официальное приглашение будет прислано вам дополнительно. Скажите, где вы в настоящее время проживаете?

– Я временно проживаю в Смольном институте, помогаю мадам начальнице, – ответила Лара, постепенно приходя в себя от всего услышанного.

– Прелестно, очень даже прелестно, – довольным голосом произнесла хозяйка, – я лично прослежу, чтобы вам приглашение было доставлено в первую очередь.

– Почему? – искренне удивилась девушка.

– Вы мне очень нравитесь, – откровенно призналась Вырубова, – я думаю, и Александре Федоровне тоже понравитесь. У нас с ней одинаковые вкусы.

Когда Лара вышла из дома Вырубовой, то ли от внезапно навалившейся духоты, то ли от избытка впечатлений, нахлынувших при общении с любимицей императрицы, у нее закружилась голова, и она, опершись о перила крыльца, простояла несколько минут без движения, постепенно приходя в себя.

Почувствовав прилив сил, Лара не торопясь направилась в сторону Невского проспекта, который, несмотря ни на что, был, как обычно, наполнен самыми разнообразными шумами, криками и стуком колес по мостовой. Извозчик, которого девушка поймала, сразу же, едва выйдя на проспект, с ветерком покатил ее в сторону Смольного. Подъезжая к Мойке, пролетка чуть было не задела офицера в полевой форме, который брел, чем-то очень удрученный, не разбирая дороги, почти по середине Невского. Ларе вновь показалось, что она уже где-то видела этого военного, чем-то похожего на ее незабвенного Аристарха.

3

Едва почтальон, выложив на стол корреспонденцию для учениц Смольного института благородных девиц, удалился, Лара сразу же, не дожидаясь прихода дежурной классной дамы, с нетерпением начала перебирать тоненькую стопку писем, предназначенных для смолянок. Быстро пересмотрела их, но нужного так и не нашла.

«Господи, ну за что мне такое наказание?» – с горечью подумала девушка и направилась в парк, решив уйти подальше от людских глаз, чтобы побыть наедине со своим горем. Не замечая красоты и благоухания распустившихся бутонов роз, растущих на клумбах вдоль центральной аллеи, она устремилась в боковую аллею, под сень вековых дубов и ясеней, которые и раньше были молчаливыми свидетелями ее девичьих тайн. Присев на первую попавшуюся скамейку и потупив голову, Лара предалась горькой думе.

Вот уже больше месяца прошло с тех пор, как Аристарх убыл в армию. А так и не прислал ни одного письма. Неужели он забыл ее? Забыл их прогулки по набережной Невы? Их стояние на службе в Исаакиевском соборе, когда священник обратил на них внимание, громко заметив: «Какая прекрасная пара!» Их мимолетные поцелуи в тени Александровского сада. Неужели все это можно забыть?

Неожиданно чьи-то завывания оторвали ее от горьких дум.

«Кто это там плачет?» Лара оглянулась вокруг, но никого не увидела. Только скамейки, вытянутые стрелой вдоль по аллее, да вековые деревья, да оглушительное карканье ворон…

«Наверное, мне это показалось, – подумала она, – а может быть, это сердце мое от обиды стенает и рвется из груди?»

Недавно Лара случайно увидела, как прощались старшекурсница-смолянка и ее отец, который направлялся на службу в армию, куда-то на запад. Она запомнила последние слова, сказанные офицером перед долгой разлукой, почти дословно:

«О, колокольчик, славная моя доченька, мне нужно ехать на войну. Представляешь, твой папа будет сражаться за Отечество, за веру, царя и за тебя с мамой, чтобы никакие враги не посмели навредить моей красавице».

«Может быть, и Аристарх где-то уже не на маневрах, а по-настоящему воюет, защищает меня от врагов, а я как дурная женщина занимаюсь здесь душевным самокопанием, вместо того чтобы письмом или телеграммой напомнить ему о себе, вдохновить моего любимого к ратному подвигу». Ей стало так больно и обидно за себя, за свои неоправданно мрачные мысли, что из глаз непроизвольно хлынули слезы.

– Что случилось? Почему ты плачешь? – раздался неожиданно голос Лизы.

– Лизонька, – обрадованно встрепенулась Лара, вскакивая и обнимая подругу, – ты принесла мне письмо от Аристарха? – с нескрываемой надеждой в голосе спросила она.

– Нет! – виновато сказала подруга. – Но у меня есть для тебя хорошая весть.

– Какая?

– Накануне приехал рара и сказал, что с Аристархом все хорошо.

– И все?

– Разве этого мало?

– Конечно, мало, – капризно произнесла Лара и, сморщив носик, отвернулась в сторону, чтобы подруга не видела ее новых слез.

– Ну, не надо плакать, – ласково уговаривала ее Лиза, – возьми, пожалуйста, мой платок, смахни слезы, и пошли поскорее к нам.

– Зачем? – удивленно спросила Лара, промокая платочком глаза.

– А ты больше не будешь плакать? – хитро взглянув на подругу, спросила Лиза.

– Не буду!

– Клянись, что не будешь!

– Клянусь, мадам начальницей! – улыбнулась наконец Лара.

– Вот так уже лучше, – похвалила Лиза подругу. – рара должен подойти домой к обеду, – продолжала она, – и он обязательно хочет тебя видеть.

– Зачем?

– Ну, какая ты непонятливая, – удивленно произнесла Лиза, – наверное, рара хочет что-то сказать тебе об Аристархе лично.

– Наверное, у него для меня письмо или записка от Аристарха, – догадалась Лара.

– Может быть, может быть, – неопределенно сказала подруга, – нам с maman он ничего об этом не говорил. Наверное, хочет сделать для всех нас сюрприз.

– Что же мне надеть? – повернула Лара разговор в практическое русло.

– Надень то платье, которое сшила себе недавно. Я думаю, оно тебе очень идет, а ты так ни разу его на людях и не носила.

– И в самом деле, – радостно воскликнула Лара и со всех ног, словно шаловливая старшекурсница, кинулась к подъезду. Когда Лиза зашла в комнату подруги, та уже нарядилась в новое платье и надевала туфли-лодочки, изящно смотревшиеся на ее стройных ножках.

Поставив в известность дежурную классную даму, девушки торопливо выскользнули за ворота и, весело переговариваясь, направились на площадь.

Выйдя на Шпалерную, они остановили извозчика и вскоре уже катили в сторону Литейного.

– Ты знаешь, Лизонька, я второго дня была у госпожи Вырубовой, – неожиданно сказала Лара через некоторое время после того, как они сели в коляску.

– И что же ты у нее делала? – недоуменно взглянув на подругу, спросила Лиза. – Насколько я знаю, высший свет столичного общества ее манкирует. А бывать у нее считается неприличным, дурным тоном. Ты же, наверное, слышала, что говорят об этой женщине в Петербурге.

– Все это так. Но ты знаешь, Анна Александровна, несмотря ни на что, произвела на меня хорошее впечатление.

– О чем же вы с ней говорили? – с нескрываемым любопытством произнесла Лиза.

– О фрейлинах ее императорского величества. Александра Федоровна как своей лучшей подруге поручила Вырубовой подобрать для своей свиты фрейлин, – объяснила Лара, – вот она и пригласила меня к себе для разговора.

– И что же, заманивала небось в свои сети?

– Что ты имеешь в виду?

– А то, что эта женщина вербует таких, как ты, простушек в распутинский гарем…

– Как ты можешь обо мне так дурно думать? – гневно перебила подругу Лара.

– А что я еще могу думать, зная о своднической репутации Вырубовой, – произнесла взволнованно Лиза.

– Никуда она меня не заманивала. Даже напротив, постоянно намекала на то, что служба фрейлины не для целомудренных девиц.

– И что же ты решила?

– Ты знаешь, заманчиво послужить хоть чуточку при дворе, – игриво прищурив брови, ответила Лара.

– А как же Аристарх?

– Ты же сама говорила, что мужчины охотники и все в этом роде…

– Мало ли что я говорила, – с обидой в голосе промолвила Лиза, – я знаю одно, что он любит тебя и ждет. И только обстоятельства непреодолимой силы не позволяют ему лично сказать тебе об этом, – уверенно добавила она.

Лара душевно обняла подругу и, виновато улыбнувшись, сказала:

– Прости, но я хотела позлить тебя маленько. Никуда я не собираюсь, потому что мне никто, кроме Аристарха, не нужен, – твердо сказала она.

– И что же теперь будет дальше? – немного успокоившись за брата, спросила Лиза.

– Сегодня я получила приглашение в Царское Село. Завтра все отобранные кандидатки в фрейлины должны будут предстать перед императрицей Александрой Федоровной. Окончательное решение будет принимать она.

– И зачем ты приняла это приглашение? – все еще недоумевала Лиза.

– Ну, во-первых, так просто от таких ангажементов не отказываются, все-таки приглашает сама императрица, а во-вторых, я всю жизнь мечтала побывать в Екатерининском дворце, посмотреть, как живут и чем дышат сильные мира сего, – задорно произнесла Лара.

– А если все-таки императрица выберет тебя в свою свиту, что ты тогда будешь делать?

– А-а, – бесшабашно махнула рукой Лара, – мой рара не такой родовитый, как у остальных. А Александра Федоровна любит, чтобы ее окружали лишь столбовые дворянки.

– А все-таки, – не сдавалась Лиза, – вот возьмет да и найдет, что ты лучше всех.

– На этот счет Вырубова посоветовала мне просто выйти замуж. Оказывается, это единственный способ благородно и тихо уйти со службы. Но я все-таки думаю, что императрица выберет себе на утеху других, более податливых, чем я, девиц.

За разговорами девушки и не заметили, как, быстро проскочив по Литейному проспекту, пролетка свернула в проулок и остановились возле окрашенного в темно-серый, болотный цвет трехэтажного особняка.

Расплатившись с извозчиком, Лиза широким жестом указала на нужный подъезд и с радостью произнесла:

– Вот мы и дома. Милости прошу в наш незабвенный «Осенний цветок».

– Почему цветок, и тем более осенний?

– Так наш дом прозвали соседи. Из зависти, наверное. Видишь, у нас не только фасад украшен гирляндами из цветов, но и ворота, и забор.

– Красиво, – произнесла Лара, – я ведь так, как следует, и не рассмотрела ваши хоромы, когда была здесь раньше.

– Зато сейчас видишь его во всей красе. Пошли быстрее, а то, наверное, нас maman уже заждалась.

В квартире витали аппетитные запахи.

– Рара уже дома? – спросила Лиза мать, как только вошла в прихожую.

– Нет! Но я думаю будет с минуты на минуту.

– Здравствуй, Ларочка, здравствуй моя дорогая, – увидев гостью, обрадовалась хозяйка и поцеловала смущенную девушку в щечку.

– Мы до прихода рара немного помузицируем у меня в комнате.

– Хорошо, мои дорогие. Я вас приглашу.

Прошел час, другой. Девушки, перепев уже почти все знакомые романсы и сыграв любимые композиции, забеспокоились.

Вскоре в комнату Лизы вошла явно расстроенная Варвара Петровна.

– Рара прислал посыльного с запиской. Он предупредил, что не сможет быть к обеду. Его задерживают срочные дела. Обещал быть к ужину, – с сожалением сказала она. – Ну что же, стол накрыт, прошу вас, – радушно пригласила хозяйка девушек.

Стол был накрыт просто, но со вкусом. Овощные салаты перемежались с холодными мясными закусками. Посредине стояла фарфоровая супница, из которой доносился нежнейший аромат грибного супа. На второе ожидалось жаркое.

Девушки, занятые своими проблемами, ели мало, налегая больше всего на овощи и фрукты. Вместо вина подали охлажденную сельтерскую.

Разговор за столом почему-то не клеился.

Хозяйка начала было рассказ о модных в столице спиритических сеансах, но заметив, что выпускницы Смольного с трудом сдерживают зевоту, предложила до прихода Евгения Евграфовича сыграть во что-нибудь. Но и от этого девицы почему-то отказались.

– Если позволите, maman, мы лучше погуляем до вечера.

– Да, мои дорогие, – согласилась хозяйка, – прогуляйтесь, на улице прохладней.

4

Солнце стояло почти в зените и безжалостно припекало. Только легкий ветерок с Невы немного охлаждал немногочисленных прохожих, спешащих по своим делам. Гуляющих почти не было видно совсем.

– Может быть, пройдемся по Литейному проспекту? – предложила Лиза.

– Можно и по Литейному, – согласилась Лара, и девушки фланирующей походкой, прикрывшись от солнца зонтиками, направились к проспекту.

Молча, думая каждая о своем, они незаметно вышли по Литейному к Невскому проспекту, который в это время, несмотря на жару, был довольно многолюден.

– Ой, что это? – воскликнула вдруг Лара, увидев, как со стороны Лиговки по Невскому движется сплошная масса людей, занимающих почти весь проспект. До девушек доносились какие-то крики. Над толпой развевались российские флаги, кое-где виднелись хоругви.

– Наверное, это крестный ход, – предположила Лиза.

– Нет! Это скорее всего демонстрация, – неуверенно сказала Лара.

– Пошли навстречу, там и узнаем, в чем дело, – предложила Лиза.

Девушки перешли Литейный и направились к быстро приближающейся толпе. Не прошли они и сотни шагов, как им стало понятно, что это была одна из ставших уже обычными в Петербурге манифестаций в поддержку братьев-славян, которые не затухали с момента объявления войны. Постоянно сменяющиеся ораторы на ходу выкрикивали здравицы в адрес российского императора, заступившегося за братьев-славян, их слова многократно повторялись возбужденной толпой. Периодически над толпой звучал гимн «Боже, царя храни».

В довольно разношерстной колонне кого только не было. Студенты в серых тужурках и форсистые курсистки шествовали вперемежку с приказчиками, разодетыми в яркие шелковые рубахи, пронырливыми гимназистами и всезнающими журналистами, на ходу заносящими в свои блокнотики заметки о происходящих у них на глазах исторических событиях. Среди манифестантов можно было заметить и многочисленную когорту мелких чиновников, которые старались держаться вместе и с огромным вдохновением распевали гимн, то и дело махая в воздухе своими потрепанными котелками.

– Давай присоединимся к ним, – предложила Лиза, и девушки сошли с мостовой в группу студентов, весело распевающих «Гаудеамус»:

Vivat Academia!

Vivant professores!

Vivat membrum quodlibet!

Vivant membra qualibet!

Semper sunt in flore![16]

Лиза и Лара вместе со всеми подхватили знакомые слова и бодро зашагали дальше.

Внезапно с Литейного в толпу манифестантов влилась большая группа людей в студенческих тужурках и в рабочих фартуках. Сначала они шли, как и все, выкрикивая здравицы в адрес братьев-славян, пели российский гимн, махали фуражками. Но когда колонна поравнялась с набережной Фонтанки, над ними вдруг неизвестно откуда появилось красное знамя, и они во всю глотку затянули «Марсельезу». Некоторые студенты и чиновники, сразу не поняв, в чем дело, начали радостно подпевать, видя в этом олицетворение истинной демократии.

– Что-то здесь не так, – подозрительно косясь на красное полотнище, сказала Лиза. – Pара предупреждал меня, что и в таких внешне благородных манифестациях возможны антиправительственные провокации. Бежим отсюда поскорей. – Она схватила подругу за руку и поспешила по набережной Фонтанки в сторону Марсова поля. И вовремя.

Лишь только голова колонны перевалила через Фонтанку, из многочисленных проулков на людей наскочили казаки. Пение и здравицы заглушили ржание лошадей и гортанные крики:

– Разойдись, а то зашибу!

В воздухе вместо фуражек и котелков замелькали нагайки. Видя такое, народ кинулся в разные стороны. Но не всех пропускали через себя казаки. Словно вороны, высматривали в разношерстной толпе «заговорщиков», и нагайками гнали их на середину Невского.

– Слава тебе господи! – перекрестилась Лиза. – Как вовремя мы оттуда ушли.

– А ты, когда надо, бываешь довольно решительной, – удивленно взглянула на Лизу подруга и, крепко прижавшись к ее плечу, добавила: – Что бы я без тебя делала?

Девушки дошли уже почти до Моховой, когда их обогнала группа людей, из-за которой и началось столпотворение на Фонтанке. Они, о чем-то возбужденно переговариваясь, торопливо двигались в сторону Мойки. За ними следовали два конных казака, подозрительно оглядываясь назад, туда, где орудовали их краснолампасные товарищи, словно жалея о том, что их оторвали от большого и важного, возможно, государственного дела.

– Да это же провокаторы, – воскликнула Лиза, – это же они заварили всю эту кашу…

– Тише ты! – потащила за собой подругу Лара. – Не буди спящую собаку! Пошли отсюда побыстрей. – И девушки, то и дело оглядываясь на казаков, узенькими переулочками помчались к дому.

– Эге-гей! – загигикали им вслед молодцеватые конники.

– Чего это вы, девоньки, такие запыхавшиеся? – спросила удивленная Варвара Петровна, когда подруги, заскочив в прихожую, несколько минут стояли там, стараясь отдышаться. – Гнался кто за вами?

– Ой, мамочка, – вскричала Лиза, – ты знаешь, ты знаешь, нас чуть казаки не забрали!

– Какие казаки? Где? За что? – испуганно закудахтала Варвара Петровна словно наседка, готовая на все ради своих цыпляточек.

Лиза, то и дело сбиваясь от волнения и страха, с горем пополам рассказала матери о приключившимся с ними происшествии.

– Как же вы это так, – запричитала она, – ведь и я, и Евгений Евграфович неоднократно предупреждали, Лизонька, тебя, чтобы и близко не подходила ни к демонстрациям, ни к манифестациям. Ваше дело – обходить подобные сборища стороной. Ну сколько раз тебе об этом говорить, непослушная ты моя.

Лиза виновато уткнулась матери в грудь. Под руку сунула виновную голову и Лара. Гладя еще не совсем пришедших в себя девушек, хозяйка ласково приговаривала:

– Ох господи! Замуж вас поскорее отдать, что ли. Но сначала разыскать ваших женихов надо, а то разбежались в разные стороны и ни гугу…

От этих слов девицы покраснели до самых ушей и опрометью кинулись в девичью комнату. Вдосталь наплакавшись там, они вышли в залу с покрасневшими глазами.

– Говорят, что война-то к Рождеству и закончится. Так что недолго вам ждать. Найдутся ваши кавалеры, никуда они не денутся, – успокоила их maman, – главное, чтобы с ними ничего дурного не случилось. Алексис, и особенно Аристаша, уж больно горячи по молодости. Спаси и сохрани их Господь, – перекрестилась она на икону Божьей Матери, – спаси и сохрани их Матерь Божья.

Вслед за maman перекрестились и подруги.

Корнет Алексей Свиньин, жених Лизы, писал ей коротко, но часто, почти каждую неделю. Письма раз от разу становились все ласковей и ласковей. Было видно, что он очень соскучился по Лизоньке. В последней своей весточке он намекал на то, что скоро приедет в отпуск, и тогда они наконец-то соединятся навечно. Она никому не говорила об этом, даже матери. Когда подруги вновь уединились в девичьей комнате, Лиза, стараясь оторвать подругу от мрачных мыслей, решила рассказать ей о намечаемых изменениях в своей судьбе.

– О-о, дорогая моя Лизонька, я так рада за тебя, так рада, – со слезами умиления на глазах произнесла Лара, обнимая подругу, – хоть ты будешь счастлива, – добавила она, – а я… а я… а я пойду в монастырь. – И горько заплакала.

5

На следующее утро в ожидании Вырубовой, которая, со слов мадам начальницы, решила заехать за ней на своем автомобиле, Лара надела свое самое простенькое платье, которое последний раз было на ней в день выпускного бала. Единственным украшением, которое она позволила себе, была небольшая рубиновая брошь, отделанная по краям мелкими изумрудами, которую Аристарх подарил на Рождество.

Девушка уже почти закончила прихорашиваться, когда в дверь кто-то настойчиво постучал.

– Войдите, – разрешила она.

– Вас просит к себе мадам начальница, – сказала дежурная, с любопытством разглядывая принарядившуюся девицу.

– К мадам приехала на авто очень красивая великосветская дама, – пояснила воспитательница, еле сдерживая себя, чтобы сразу же не выплеснуть все свои домыслы об этом довольно необычном визите.

– Я знаю, – сказала Лара, – это мадам Вырубова. Мы с ней едем в Царское Село.

– Не может быть, – только и смогла промолвить дежурная. В ее крупных черных глазах блеснул огонь никогда не затухаемого, истинно женского любопытства. Она уже собиралась засыпать девушку многочисленными вопросами, но Лара, присев перед институтской дамой в книксене, тут же упорхнула у нее из-под носа.

– Ларочка, голубчик мой, что ж ты так долго собираешься, – взволнованно встретила девушку мадам начальница, – вот и мадам Вырубова уже дважды смотрела на часы.

– Простите, мадам, за задержку, – смущенно пролепетала Лара, – но я вышла сразу же, как только мне сказали.

– Ничего, у нас еще есть время, – великодушно произнесла Вырубова и, попрощавшись с мадам начальницей, с помощью шофера грациозно взошла в кабину автомобиля.

– Поспешайте, Лариса Владиславовна, поспешайте, – нетерпеливо произнесла она, видя, что девушка, выслушав последние наставления мадам начальницы, слишком долго с ней прощается.

Вскоре мотор, обдавая прохожих газолиновым духом, резво покатил в сторону Царского Села. Лара с интересом рассматривала проплывающие мимо монументальные петербургские здания, угадывая про себя их эпохи и стили. Вскоре на смену величественным постройкам пришли невысокие обшарпанные строения столичных окраин, за которыми показались буйно растущие рощи и перелески, меж которыми простирались неохватные взором поля. Вдоль дороги, ведущей к царской резиденции, бесконечной вереницей тянулись дачки и усадьбы, окруженные садами и парками, в которых вовсю кипела беззаботная загородная жизнь.

Мадам Вырубова всю дорогу молчала, думая о чем-то своем, и Лара не хотела отрывать ее от дум. Она с юной непосредственностью впитывала в себя загородные впечатления, словно стремясь запомнить их на всю свою жизнь.

Вскоре автомобиль, выехав на площадь перед железнодорожной платформой Царского Села, замедлил свой бег.

– Если мне придется остаться здесь, вы, душечка, можете возвратиться в Петербург поездом вместе с остальными кандидатками. Насколько я помню, поезд отходит в шесть пополудни, – неожиданно прервала молчание Вырубова, – я надеюсь, что с вокзала вы найдете дорогу домой.

– Да, мадам, – уверенно ответила Лара.

Автомобиль, набирая скорость, подъехал к великолепному ансамблю Большого Екатерининского дворца, созданному великим Растрелли. Лара уже собралась было выходить, но автомобиль, промчавшись мимо, въехал в сень тенистого парка, где за маленькими искусственными озерами полускрытый деревьями возвышался более скромный Александровский дворец.

Заметив нескрываемое удивление на лице девушки, мадам пояснила:

– Император и императрица размещаются в одном из дворцовых флигелей внизу, а великие княжны и цесаревич Алексей – на втором этаже.

Спустившись с возвышенности, мотор проследовал через стройную колоннаду, прямо к парадному подъезду Александровского дворца, возле которого стояли несколько экипажей с гербами древних боярских родов. Это были кареты великосветских дворянок, претендовавших вместе с Ларой на должности фрейлин ее величества. Из институтской программы по геральдике она знала эти и многие другие гербы столбового дворянства и потому сразу же определила, что это экипажи ее соперниц.

«Да-а, – грустно подумала она, глядя на раззолоченные кареты, – а возвращаться-то мне скорее всего придется в одиночку». Что-что, а напрашиваться в попутчицы к кому-то из своих однокурсниц она не желала.

К остановившейся у подъезда машине тут же подошел среднего роста вальяжный царедворец в расшитом золотом мундире и, открыв дверцу, помог выйти сначала Вырубовой, затем и Ларе.

– Аннушка, дорогая моя, как я рад тебя видеть, – воскликнул красавец мужчина, целуя Анне Александровне ручку, – а это что за прелестное дитя? – перевел он свой явно заинтересованный взгляд на Лару.

– Сергей Александрович Танеев, церемониймейстер высочайшего двора и мой любимый брат, – отрекомендовала красавца царедворца Вырубова. – А это Лариса Владиславовна Лыкова, выпускница Смольного института благородных девиц, получившая из рук императрицы фрейлинский шифр, – представила она Лару, – прошу любить и жаловать.

– Честь имею! – по-военному щелкнул каблуками Танеев и, нежно обхватив своими тонкими, длинными пальцами пышущую жаром ручку девицы, самозабвенно ее поцеловал.

– Что царица? – деловым тоном остановила брата от дальнейших ухаживаний за девушкой, явно понравившейся молодому человеку, Анна Александровна.

– Императрица Александра Федоровна в парке, с детьми, – перешел на официальный тон церемониймейстер.

– Все ли здоровы?

– Да, бог миловал.

– Ну и слава тебе господи, – истово перекрестилась Вырубова,

– Императрица Александра Федоровна распорядилась накрыть для гостей большой стол в Малой библиотеке, – таинственным голосом объявил Танеев, – ее величество также хотела увидеться с вами, сестрица, еще до выхода ко второму завтраку, который, как вы знаете, начнется ровно в час пополудни.

– Вручаю вам, братец, Ларису Владиславовну и надеюсь, что вы ознакомите ее с особенностями дворцовой жизни, – сказала Вырубова, а сама поспешила к царице, которая недалеко от дворца, на тенистой поляне играла с дочерьми в салочки. Лара впервые видела царственное семейство так близко и потому, несмотря на настойчивые просьбы Танеева поторопиться, с любопытством и умилением взирала на их простую народную игру. Увидев сидящего в кресле мальчика, поддерживающего участников игры лишь своими восторженными криками, Лара, догадавшись, что это и есть болезненный цесаревич Алексей, умилилась еще больше.

– Прошу прощения, Лариса Владиславовна, но нам надо идти, а то сестрица будет недовольна, – настойчиво упрашивал он непослушную девицу.

– Я иду, – с трудом оторвала она взгляд от представшей перед ней живописной картины, – я никогда не думала, что императорская семья может вот так, как и все обычные люди, играть, заразительно смеясь и так искренне радуясь жизни.

– Милая девушка, вы не знаете, чего это показное веселье стоит императрице, – грустно покачал головой царедворец. – Александра Федоровна серьезно больна, но никогда и никому это не показывает. Только прошу вас об этом никому ни слова! – словно испугавшись чего-то, добавил он.

– А я ничего такого и не слышала, – понятливо согласилась Лара, направляясь вслед за церемониймейстером во дворец.

Танеев, переходя из зала в зал, рассказывал своей прелестной экскурсантке об истории дворца, о коллекциях картин великих европейских и русских художников, собранных многими поколениями Романовых. Чтобы развлечь девушку, которая от обилия информации уже начала скучать, то и дело поглядывая на свои наручные часики, Танеев рассказал ей несколько трагикомических случаев и легенд, которыми всегда были богаты императорские резиденции.

Провожая Лару к месту аудиенции императрицы, царедворец рассказал девушке и о знаменитой библиотеке, которая славилась собранием древних фолиантов, которые Александр I привез из своей победоносной европейской военной экспедиции. Поведал о том, что в этой комнате, до потолка уставленной книгами, император проводил важные совещания, а также завтраки, обеды и ужины в самом узком кругу. Что библиотеку избрала для своих аудиенций и императрица, которой казалось, что там навечно поселилась мудрость прошлого, придавая тем самым особое значение принимаемым там решениям. Все это доставляло ей истинное удовлетворение и веру в то, что только в библиотеке она ограждена от ошибок и просчетов. Такое же чувство она испытывала лишь в Янтарной комнате Большого дворца. Но блеск янтаря и золота в изобилии присутствующих там ослепляли, мешая императрице сосредоточиться, и потому она предпочитала принимать важные для нее решения в неброской и поистине камерной Малой библиотеке. Подбор своей свиты Александра Федоровна, как и многие другие вопросы, касающиеся двора, не доверяла никому, даже своей единственной подруге Анне Александровне Вырубовой. Именно поэтому она решила лично проэкзаменовать выпускниц Смольного института благородных девиц, чтобы выбрать из них самых достойных и преданных. Вот уже на протяжении многих лет штат фрейлин, несмотря на ее неоднократные просьбы, адресованные императору, о необходимости расширения свиты так и оставался прежним и пополнялся лишь после увольнения выслуживших свой срок придворных дам. Накануне, оделив трех своих великовозрастных статс-дам солидными пенсиями, царица задалась целью пополнить свою свиту молодыми девицами…

Увлеченная рассказом Танеева, который, потеряв голову от понравившейся ему девицы, посвящал ее в самые сокровенные дворцовые тайны, Лара и не заметила, как оказалась в небольшом, уставленном многочисленными скульптурами зале, который больше походил на музей, чем на жилое помещение, в котором в окружении гостей восседала на резном кресле Анна Александровна. Она что-то рассказывала пожилому человеку, склонившемуся над ней.

Заметив Лару, Вырубова встала и, поманив девушку под сень мраморной копии скульптуры Давида, огорченно сказала:

– К сожалению, я ничем не могу вас обрадовать.

«Слава богу, – удовлетворенно подумала Лара, – кажется, я не пришлась ко двору…»

– Вы не отчаивайтесь, ко двору не пришлись и остальные ваши соперницы, – словно читая ее мысли, сказала Вырубова.

На явно недоуменный взгляд Лары Анна Александровна, грустно покачав головой, сказала:

– Вам, девушки, просто не повезло. Война спутала все карты. Император Николай Александрович распорядился сократить штат придворных и слуг, чтобы направить высвободившиеся средства на формирование госпиталей. Ее величество Александра Федоровна с сегодняшнего дня намерена заняться обустройством госпиталей, формированием отрядов санитарных поездов ее имени в Петрограде и Москве. Вот братец мой лучше знает, – перевела она стрелки на Танеева.

– В самом деле государыня распорядилась организовать в Царском Селе эвакуационный пункт, в который будет входить около сотни лазаретов, непосредственно в самом Царском Селе, а также в Павловске, Петергофе, Луге, Саблине и других местах, – с жаром начал свой рассказ царедворец. – Для обслуживания этих лазаретов сформируется около 10 санитарных поездов ее имени и имени детей. А впрочем, императрица сама вам об этом скажет во время завтрака, – добавил он, приглашая дам в Малую библиотеку.

Большой стол для двадцати персон был уже почти полностью накрыт. Лара, привыкшая к простой и неприхотливой сервировке, бытующей в институте, с трудом сдержала восклицание при виде стола, где на белоснежной льняной скатерти, уставленной богатым сервизом с императорскими орлами, фамильным серебром, золотыми подтарельниками и настольными канделябрами, благоухали пышные букеты самых разнообразных цветов. Все это представляло собой своеобразное произведение искусства.

От внимания Лары не ускользнуло и то, что сервировка стола была довольно плотной, что требовало от присутствующих определенного искусства «маневрирования» среди многочисленных столовых предметов. Конечно, дома и в институте ее обучали навыкам поведения за столом, пользования различными ножами и вилками. Но как это обычно бывает, от волнения все перемешалось в голове, и спроси ее, какой вилкой надо есть салат, а какой устриц, она сразу бы и не ответила, хотя на экзаменах по этикету всегда показывала отличные результаты.

«Ладно, – успокаивала она себя, – подсмотрю, чем пользуется императрица. Авось не оконфужусь».

В Малую гостиную начали прибывать гости, приглашенные императрицей.

Танеев, стоя рядом с Ларой, вполголоса называл ей знакомые и мало знакомые имена и фамилии людей, входящих в библиотеку. Вскоре тихонько, мышками прошмыгнули к столу и однокурсницы-смолянки. Увидев Лару в блестящем окружении красавца царедворца и любимицы царицы, Вырубовой, они издали грациозно склонили в полупоклоне свои головки, но подойти не решились.

– Дамы и господа, – выступил вперед церемониймейстер Танеев, – прошу тишины. Сейчас каждому из вас я укажу место за столом императрицы. – И он, то и дело сверяясь со списком, быстро рассадил гостей. Остались незанятыми только несколько стульев и кресло, стоящее во главе стола. К удивлению Лары, ее место оказалось рядом с местом Анны Александровны, которая по праву лучшей подруги императрицы заняла стул рядом с креслом хозяйки.

Вскоре двери в библиотеку распахнулись, и Танеев торжественно объявил:

– Ее величество государыня.

И комната сразу же наполнилась шуршанием многочисленных юбок и стуком каблучков. Императрица в белом, простого покроя платье с серебряными застежками вошла в комнату и, окинув приветливым взглядом гостей, величественно прошла к своему креслу. Вслед за ней вошли великие княжны и без суеты, грациозно заняли свои места по левую руку от матери.

Напротив Лары оказалась великая княжна Ольга, бледнолицая красавица в простеньком, но элегантном платье, украшенном, так же, как и у Лары, брошью. Крупные изумруды искрились и переливались от яркого света электрических канделябров, создавая вокруг княжны загадочный ореол. Неизвестно почему, но Ольга, в отличие от своих радостно улыбающихся гостям сестер, была необычно грустна. И за все время торжественного завтрака она так и не улыбнулась. Позже, перед тем как покинуть гостеприимный Александровский дворец, Лара спросила Анну Александровну об Ольге, и Вырубова, уведя девушку подальше от людских взглядов, сказала по секрету:

– А вы не слышали разве о распространяемых кем-то в Петербурге слухах, якобы связанных с именем великой княжны Ольги?

– Нет, мадам. Я стараюсь не пользоваться слухами.

– Вы правильно поступаете, милочка. Вот уже несколько дней в великосветских салонах все кому не лень треплют имя великой княжны, которую какой-то репортер якобы не раз видел на приемах, происходящих в квартире Григория Ефимовича. Чтобы установить истину, полицейские чины задержали в квартире Распутина женщину, которая как две капли воды была похожа на Ольгу, даже шубка на ней была такая же, какую носила княжна. Оказалось, что это была всего-навсего падшая женщина, зарабатывающая на пропитание своим грешным телом. Проститутку эту полицейские отпустили, а молва о фривольном поведении княжны Ольги до сих пор продолжает гулять по Петербургу…

– Но отчего же не дать в газеты опровержение? – искренне удивилась Лара.

– Это в европейских странах дают опровержение. А Россия была и остается варварской страной, – с сожалением промолвила Вырубова, – потому и промолчали. Авось так быстрее забудется…

После того как все, хозяева и гости, расселись на позолоченных белых неоклассических стульях, к своим обязанностям приступили официанты. Одетые в богато расшитые ливреи, они смотрелись как роскошное дополнение к богатому и разнообразному столу. Приятно было наблюдать, с какой ловкостью и умением они лавировали между столом и кухней, не забывая подавать смены блюд по раз и навсегда заведенной традиции, сначала императорской фамилии, а уже затем всем остальным.

Лара заметила про себя, что императрице подавали в основном вегетарианские и диетические блюда. Для остальных были поданы: закуска, солянка стерляжья, расстегаи, миньон по-бордосски, глухарь холодный, подлива кумберленд, фрукты по-английски и обязательный кофе.

Лара, не глядя на других гостей, которые успевали и говорить между собой, и с удовольствием поедать аппетитные и прекрасно оформленные блюда, ела очень мало. Она лишь только попробовала каждое из них, чтобы составить себе представление о царском завтраке. Самым удивительным для нее, не лишенной слуха, было музыкальное сопровождение трапезы. Приятная музыка ласкала слух и ублажала души. Сначала прозвучало вступление к опере «Наполеон и Репнин при Аустерлице» Армсгеймера, потом – вальс Штрауса «В наших краях», «Фантазия» из мотивов балета «Лебединое озеро» Чайковского, а в заключение – «В горах» Грига.

То и дело бросая мимолетные взгляды на императрицу, Лара отметила про себя, что к концу завтрака ее ранее умиротворенное, доброе лицо становилось все более и более мрачным и болезненным. Еще недавно такие приветливые и радостные ее глаза сузились и казались колючими льдинками, пронизывающими насквозь всякого, кто ловил на себе этот непредсказуемый царственный взгляд. Можно было подумать, что Александра Федоровна излишне высокомерна и холодна к людям, ее окружающим. Если бы не предупреждение Танеева о болезни царицы, то Лара бы наверняка подумала о ней как о злой и капризной женщине, которой не люб весь мир людской. Но сидя недалеко от нее, девушка замечала незаметные постороннему взгляду усилия Александры Федоровны сдержать рвущуюся наружу боль. Царица то и дело кусала свои тонкие губки, незаметно массировала виски и, когда к ней обращался кто-то из гостей, вымучивала радостную улыбку.

Когда подали кофе, императрица, взяв в руки хрустальный колокольчик, призвала гостей к тишине.

– Дамы и господа, я собрала всех вас за этим столом, для того чтобы объявить, что с сегодняшнего дня все мои усилия будут направлены на организацию лечения и презрения раненых и калек, появление которых в военное время просто неизбежно. Каждый из вас должен по зову сердца исполнить свой общественный и христианский долг. Я вместе с двумя своими старшими дочерьми, великими княжнами Ольгой и Татианой, решила лично пройти курс сестер милосердия военного времени. Думаю, что нашему примеру последуют сотни и тысячи истинных патриоток России. – После этих берущих за душу слов Александра Федоровна неожиданно воззрилась на сидящих в дальнем конце стола девиц-смолянок.

– Новые фрейлины мне не надобны, – категорически заявила она, – но мне не помешали бы юные помощницы для тяжелой и неблагородной работы в санитарных поездах и лазаретах.

– Для меня будет высокой честью стать вашей милосердной помощницей, ваше величество, – чуть слышно произнесла Лара. Императрица, бросив на нее мимолетный благожелательный взгляд, вновь уставилась на молодиц-дворянок.

Девицы, словно серые мышки, тихо сидели за столом, скромно потупив глаза.

Видя, что те не выражают особого восторга по поводу неожиданного для них предложения, царица резко встала с места, красивое ее лицо вдруг покрылось красными пятнами, стало злым и от этого сразу же подурнело. Часто-часто заколыхала она перед грудью веером.

– И что же вы молчите? – явно пытаясь сдержать себя, гневно спросила царица.

– Мне папенька не позволит! – краснея и заикаясь от волнения, подала голос княжна Мышецкая.

– А вас тоже папенька не отпустит? – уже более спокойным тоном спросила она, глядя на остальных.

– Не княжеское это дело солдат пользовать, – ответила другая княжна, бросив ненавидящий взгляд на императрицу, – мы, Рюриковичи, никогда не марали зазря свои чистые ручки…

– Ах ты мерзавка, – не сдержалась царица, – пошла вон отсюда!

Рюриковна, задыхаясь от позора и затаенной злобы, выскочила из зала.

Остальные смолянки, видя такое дело, не раздумывая подбежали к креслу царицы, пали в ноги и со слезами на глазах принялись умолять ее записать в свой санитарный поезд.

– Мне такие помощницы не нужны! – заявила Александра Федоровна и, указав на Лару, недоуменно наблюдавшую за ее явно не царскими действиями, добавила: – К милосердию человек приходит не по принуждению, а по душевному порыву, болея за Отечество свое, врагами окруженное. Эта девочка вроде училась вместе с вами, но как далеко она опередила вас в своем духовном и православном развитии. Честь ей и слава за это.

Императрица, окончательно успокоившись, оглядела притихших гостей доброжелательным взглядом.

– А теперь, дамы и господа, я прошу вас помочь мне в этом достойном и нужном каждому истинно русскому человеку деле.

– Государыня наша, Александра Федоровна, позволь преподнести на твое богоугодное дело от истинных патриотов России сто тысяч золотом. – Толстосум поставил на стол тяжелый портфель. – Прости, матушка, что не могу записаться в твой санитарный поезд, уж больно я стар да немощен.

– Спасибо, Станислав Егорович, – поблагодарила старика царица, принимая дар.

– Матушка, – подняла от стола глаза оклеветанная молвой великая княжна Ольга, – позволь и мне внести свою маленькую лепту. – Она отстегнула от платья драгоценную брошь и протянула ее матери.

Лара, ни на секунду не задумываясь, отстегнула свою рубиновую брошь и последовала примеру великой княжны, за что была награждена очаровательной улыбкой царицы.

ГЛАВА XII Галиция. Август 1914 г

1

Гусарский полк, в котором имел честь начать службу корнет Аристарх Баташов, входил в состав 12-й кавалерийской дивизии, которой командовал генерал Каледин. Отец, проходивший с ним курс академии Генерального штаба, не раз отзывался о Каледине как о настоящем кавалеристе и умнице. За время путешествия к месту новой дислокации полка Аристарх поближе познакомился со всеми офицерами. На вторые сутки этого внезапного вояжа на запад он был торжественно принят в члены офицерского собрания. Все в полку для него было ново и необычно. Он словно попал в другое государство с его особыми законами, традициями и отношениями. С первых дней службы он стал понимать, как неизмеримо много значит теперь для него, еще по-настоящему не знавшего свет и только-только начинающего входить в военную жизнь со всеми ее радостями и горестями, его первая офицерская семья. По сути дела, полк становился для него всем: отходили на задний план и семья, и былые друзья. Полк олицетворял для него все самое прекрасное и благородное на свете.

До глубины души поразила и растрогала Аристарха вековая традиция, которая неизменно сохранялась в полку вот уже десятки лет. В импровизированной столовой офицерского собрания, которой стал вагон-ресторан, все сверкало огнями. Белоснежная скатерть, хрусталь и серебро сверкали на длинном, установленном вдоль вагона столе, за которым все офицеры сидели по чинам. Во главе стола – командир полка, далее – штаб-офицеры, командиры эскадронов и все остальные. Аристарх в числе корнетов и поручиков оказался на левом фланге. По сигналу полковника молодые офицеры встали и, обращаясь к старшим однополчанам, своими звонкими, задорными, голосами пропели:

Где гусары прежних лет?

Где гусары удалые,

Председатели бесед,

Собутыльники лихие?

Выдержав классическую паузу, ветераны хриплыми от команд, песен и вина голосами дружно ответили:

Здесь гусары прежних лет.

Здесь гусары удалые,

Председатели бесед,

Собутыльники лихие!

С последними словами открылась тамбурная дверь, и вестовые внесли полковую серебряную чару с вином, которая тут же пошла в круговую, от старших к младшим. Пили из нее и седоусые старшие офицеры, и совсем еще юные корнеты. Чаша, постоянно пополняясь, обходила офицерское собрание не раз и не два, а до тех пор, пока не исчезла чиновная скованность, пока каждый не почувствовал удовольствие и радость от общения друг с другом.

Веселье было в разгаре, когда в вагон вошел унтер-офицер и сразу же направился к командиру полка. Передав полковнику пакет, он быстро удалился.

– Братцы, мы проезжаем Шепетовку, – воскликнул кто-то из офицеров, и все, как один, прильнули к окнам вагона-ресторана.

– Да, господа офицеры, – глухо промолвил командир полка, – утром будем в Проскурово. По сути дела, сегодня это наш последний мирный ужин.

– Почему? – посыпались со всех сторон недоуменные вопросы.

– Потому что Германия объявила нам войну!

– Но тогда почему, господин полковник, мы едем не на север, а на юго-запад? – спросил удивленно Аристарх.

– Потому, господин корнет, что не сегодня-завтра надо ждать объявления войны со стороны Австро-Венгрии, – внимательно взглянув на молодого офицера, спокойно ответил полковник. – Господа офицеры, – после небольшой паузы добавил он, – ужин продолжается. Но утром, чтобы все были как огурчики. Прошу меня извинить за то, что я с полковником Середниковым вынужден покинуть собрание. Нам необходимо подготовить документы и отдать соответствующие распоряжения.

После ухода командования по кругу вновь пошла полная чаша.

– Господа офицеры, – громко провозгласил оставшийся за старшего подполковник Сулима, – третья чаша за французских женщин, которые пошили нам мундиры из своих ряс, – при этих словах офицеры встрепенулись, и под сводами вагона прозвучало дружное и громогласное:

– За французских женщин!

Аристарх впервые в своей жизни слышал такой оригинальный тост, но интересоваться о его истории не стал, боясь, что его посчитают за выскочку.

После третьей чаши в вагоне-ресторане стало еще шумней. Офицеры с жаром обсуждали новость, сказанную командиром.

– Да мы разделаемся с этой поганой немчурой за несколько дней, – утверждал раскрасневшийся от вина поручик фон Фрейман, – я только боюсь, что нам и повоевать-то как следует не удастся.

– Успокойтесь, поручик, – твердо и спокойно, словно сельский учитель, терпеливо поучающий нерадивого ученика, произнес ротмистр Лермонтов, – на наш с вами век немчуры хватит. Еще и останется. Или вы не знаете, какая сила на нас прет с крупнокалиберными пушками, пулеметами и аэропланами. Нет, война эта будет долгой, – задумчиво добавил он.

Кто-то с ротмистром соглашался, кто-то нет, но все сошлись на одном – рано или поздно, но победа будет за Россией.

Кто-то принес гитару, и недавние спорщики дружно и весело запели:

Давно, при царе Алексии,

В степях, где дрались казаки,

На гранях Московской России

Родилися наши полки.

Недаром сердца наши бьются

При звоне серебряных чар

И громкие песни несутся

Про славу ахтырских гусар.

Но вот миновали походы,

И сбросив зеленый жупан,

Ахтырец в петровские годы

Надел с треуголкой кафтан.

Недаром сердца наши бьются

При звоне серебряных чар

И громкие песни несутся

Про славу ахтырских гусар.

При Екатерине Великой,

Полка золотые ряды,

Летая по Таврии дикой,

Громили османов орды.

Недаром сердца наши бьются

При звоне серебряных чар

И громкие песни несутся

Про славу ахтырских гусар.

При Павле наш ментик и ташку,

Лосины и белый парик

Не раз видел в гибельной схватке

Повстанец – калужский мужик.

Недаром сердца наши бьются

При звоне серебряных чар

И громкие песни несутся

Про славу ахтырских гусар.

При славных других государях

Событья военной страды

Рождали в ахтырских гусарах

Порыв на лихие труды.

Недаром сердца наши бьются

При звоне серебряных чар

И громкие песни несутся

Про славу ахтырских гусар.

Отдельным лихим эскадроном

Иль целым полком «сабли ввысь»,

Без страх пред тяжким уроном,

Водил нас в атаку Денис.

Недаром сердца наши бьются

При звоне серебряных чар

И громкие песни несутся

Про славу ахтырских гусар.

Так пейте, гусары, беспечно,

Как пели гусары в боях,

О вас будут внуки петь вечно,

О славных ахтырских делах.

Недаром сердца наши бьются

При звоне серебряных чар

И громкие песни несутся

Про славу ахтырских гусар[17].

Аристарх, запомнив припев, звонко и задорно вместе со всеми офицерами подпевал, искренне гордясь гусарской военной славой, отблеск которой теперь осенял и его.

– А вы знаете, корнет, почему у нас доломаны коричневого цвета? – неожиданно задал Аристарху вопрос ротмистр Лермонтов.

– Не-е-т, – растерянно произнес он, – но я буду очень вам признателен, если вы просветите меня.

– Хорошо, – согласился ротмистр и, присев рядом с Аристархом, как маститый рассказчик, сначала раскурил трубку, сделал несколько глубоких затяжек и только после этого неспешно начал:

– После взятия нашими войсками Парижа в 1814 году ахтырцы стояли в местечке Аррас, со страхом ожидая высочайшего смотра. Это и понятно, ведь за время военной кампании гусары поизносились так, что больше походили на парижских оборванцев с площади Бастилии, чем на кавалерийскую часть. Неожиданный выход из положения нашел командир полка полковник Денис Давыдов. Он не раз наблюдал, как мимо их бивуака в Париж направлялись по своим делам степенные монашки из стоящего рядом монастыря капуцинок, цвет одеяний которых полностью совпадал с цветом доломанов.

Недолго думая, он пришел к настоятельнице монастыря и обаял ее своими песнями так, что та была готова взять на постой весь полк. И когда Денис Васильевич попросил у аббатисы несколько штук коричневого сукна, то она сразу, без разговоров не только выделила самую лучшую ткань, но и вместе со своими сестрами во Христе пошила обмундирование для всего полка. Император Александр остался доволен видом и выправкой гусар, а узнав об инициативе полкового командира, искренне удивился и повелел, гусарам впредь носить только коричневые доломаны, несмотря ни на какие реформы и указания. Вот так-то, брат…

– Значит, тост за французских женщин родился еще тогда? – догадался Аристарх.

– Ну, может быть, не сразу, – загадочно промолвил Лермонтов, осеняя догадливого корнета лучезарной улыбкой. В этот момент Аристарху показалось, что он разговаривает с самим Михаилом Юрьевичем, который, судя по сохранившимся портретам, улыбался друзьям так же загадочно и лучезарно.

– Конечно, не сразу, а то я бы знал об этом от моего дедушки, Евграфа Аркадьевича, который служил еще при генерале Давыдове.

– Значит, вы из династии славных гусар, – радостно возгласил Лермонтов.

– Да, господин ротмистр, – улыбнулся Аристарх.

– За это надо обязательно выпить, – воскликнул офицер и, подозвав вестового, послал его за шампанским.

– Господа офицеры, – громогласно провозгласил он, – корнет Баташов – гусар во втором поколении. Предлагаю выпить за него и на этом закончить наш сегодняшний ужин…

Офицеры дружно вскинули бокалы с пенистой влагой и, осушив их до дна, начали постепенно расходиться.

– Не удивляйтесь, господин корнет, тому, что мы так рано закончили веселье. Время такое. В былые времена загулы продолжались иногда до рассвета. Но с первыми лучами солнца по сигналу тревоги каждый представал перед полковым командиром в готовности к учениям или к бою. Это еще одна наша неписаная традиция. Всегда и во всем гусар должен оставаться самим собой и не забывать, для чего он носит полковой мундир…

И этот мудрый урок Аристарх усвоил на всю жизнь.

По прибытии к месту дислокации командир полка вызвал Аристарха к себе.

– Господин полковник, корнет Баташов по вашему приказанию прибыл, – четко, по-уставному доложил он и щелкнул каблуками так, что шпоры издали модный в училище малиновый звон.

– Бросьте вы свои училищные замашки, – строго взглянув на офицера, промолвил полковой командир, – здесь вам не столичный плац. И вообще, шпоры в боевых условиях только демаскируют кавалериста, – уже более благожелательным тоном добавил он. – Я вызвал вас для того, чтобы объявить о вашем назначении на должность младшего офицера шестого эскадрона, которым командует ротмистр Владимир Михайлович Лермонтов.

– Для меня высокая честь служить под началом потомка моего любимого поэта, – восторженно произнес Аристарх, но заметив скептический взгляд полковника, устремленный на него, добавил: – Я оправдаю ваше доверие, господин полковник.

– Я понял бы ваш восторг, если бы назначил вас, корнет, младшим офицером в ее высочества эскадрон, – пожал плечами полковник, – ведь я как полковой командир обязан заботиться об этом эскадроне. А шестой эскадрон, к вашему сведению, чаше всего бывает в разъездах да караулах. А почему? Да потому, что у меня правило: чем больше я кому-то доверяю, тем больше спрашиваю. Вам все понятно, корнет?

– Еще раз искренне благодарю вас, господин полковник, за то, что вы назначили меня именно в эскадрон ротмистра Лермонтова.

– Посмотрим, что вы через месяц скажете, – ухмыльнулся в свои пышные усы полковой командир.

– Честь имею, – задорно отчеканил Аристарх и, воодушевленный таким удачным для него назначением, помчался в офицерскую палатку шестого эскадрона.

– Господа офицеры, разрешите представиться по случаю назначения на должность младшего офицера шестого эскадрона, – прямо с порога радостно отрапортовал он.

– О-о! Нашего полку прибыло, – раздались удивленные голоса офицеров.

– Чему вы радуетесь, господин корнет? – сморщился словно от зубной боли поручик фон Фрейман. – Вы думаете, что ваше увлечение стихами великого предка ротмистра облегчит службу? Черта с два!

– Ну что вы, Владимир Адольфович, пугаете корнета, – заступился за Аристарха штаб-ротмистр Малагамба. – Владимир Михайлович у нас человек строгий, но справедливый…

– Кто это там своего командира обсуждает? – неожиданно раздался голос Лермонтова, входящего в палатку.

– Господа офицеры! – подал команду штаб-ротмистр.

Все офицеры вскочили с лавок и кроватей, вытянувшись по стойке смирно и вперив взгляды в неожиданно появившееся начальство.

– Господа офицеры, – удовлетворенно произнес ротмистр и, строго взглянув на подчиненных, добавил: – Не смотрите на меня так пристально. Предупреждаю, что, поедая глазами начальство, можно заработать язву!

При этих словах ни один мускул не дрогнул на спокойном, даже умиротворенном лице командира.

– Да хоть две, – глядя влюбленными глазами на Лермонтова, произнес фон Фрейман и, не сдержав себя, захохотал во все горло. В следующее мгновение Аристарху показалось, что от сотрясения, вызванного дружным ржанием офицеров, палатка вот-вот сорвется с кольев и улетит в поднебесье. Думая о чем-то своем, он не сразу понял суть шутки, но, глядя на необычайно спокойное лицо командира, в глазах которого играли бесовские огоньки, корнет вслед за всеми разразился безудержным, еще ребяческим смехом. Видя, какой необычайный эффект вызвала его шутка, через некоторое время сдался и Лермонтов, захохотав вслед за всеми.

– Ну все, господа офицеры. Посмеялись, и хватит! – вытерев платочком выступившие на глазах слезы, посерьезнел он. – А вы, корнет, что у нас делаете? – неожиданно спросил ротмистр, заметив среди своих офицеров Аристарха. – Я думал, что вас как окончившего училище по первому разряду полковник назначил в образцово-показательный, ее высочества эскадрон…

– Господин ротмистр, корнет Баташов! Представляюсь по случаю назначения на должность младшего офицера шестого эскадрона, – четко доложил он, но щелкать каблуками не стал, тем более что после аудиенции у полкового командира навсегда снял свои серебряные шпоры и запрятал их на самое дно чемодана.

2

12-я кавалерийская дивизия, в состав которой входили Стародубский драгунский, Белгородский уланский, Оренбургский казачий и гусарский полки, была сосредоточена на австро-венгерской границе в районе Проскурова. Гусары, ставшие лагерем в нескольких километрах от реки Збруч, по распоряжению командира дивизии генерала Каледина высылали вдоль границы конные разъезды, главной задачей которых было ведение тактической разведки.

Зная об этом, Аристарх, страстно желая поучаствовать в этом важном и довольно небезопасном деле, решил обратиться к ротмистру Лермонтову с просьбой назначить его в разъезд.

– Вы, господин корнет, уясните для себя простую солдатскую истину: «на службу не напрашиваться, а от службы не отказываться», – дружески посоветовал он, – если я решу послать вас в дозор, то вы узнаете об этом первым. А пока займитесь обучением солдат. С ними сегодня как раз поручик Фрейман учения проводит. Смените его и пришлите ко мне.

На ровной, просторной поляне, примыкающей своим дальним флангом к лесу, конники по команде поручика то строились повзводно, то рассыпались в атакующую лаву.

«Как это у него все четко да ладно получается», – подумал Аристарх, выезжая на своем объезженном накануне жеребце на поле.

– Господин поручик, ротмистр Лермонтов поручил проводить занятия мне. А вас он просил к себе, – выпалил Аристарх, как только поравнялся с офицером, занятым маневрами.

– А-а, господин корнет, – приятельски улыбнулся Фрейман, – как вы вовремя. Я так увлекся занятиями, что забыл обо всем на свете. А мне после обеда предстоит дальняя дорога…

– Куда? – с завистью спросил Аристарх.

– Да все туда же, в разъезд.

– Везет же людям, – с сожалением промолвил корнет.

– Да не печальтесь, Баташов, никто не знает, сколько мы еще стоять здесь будем. Еще оскомину набьют вам эти дозоры, – успокоил его поручик, – а на занятиях опирайтесь прежде всего на унтер-офицеров, не стесняйтесь. Они у нас люди стоящие, и поправят, если надо, и подскажут. Рекомендую заняться отработкой приемов владения шашкой в пешем строю. Успехов, корнет! – И Фрейман, дав своему коньку шенкелей, поскакал в сторону лагеря.

Аристарх, придерживая коня, выехал на середину строя.

– Смирно! Глаза направо! – скомандовал унтер-офицер.

– Здорово, братцы, – срывающимся от волнения голосом произнес корнет.

– Здравия желаем, ваше благородие, – раздался дружный ответ.

– Всем спешиться. Отдать коней коноводам, – приказал он и, проследив за тем, как четко и слаженно гусары исполнили команду, удовлетворенно подумал: «С такими орлами можно воевать!»

– Командуй, – уже более уверенно обратился он к вахмистру, – будем отрабатывать приемы владения шашкой.

Прозвучала команда:

– Шашки к бою! Защищай правую щеку, налево коли, вниз направо руби!

Конники быстро рассыпались по полю на безопасное друг от друга расстояние и, вынув из ножен грозное кавалерийское оружие, начали легко и умело вертеть им, словно перышком. Слышался только свист шашек в воздухе да усердное сопение старающихся вовсю гусар.

«Ну, чему мне их тут учить? – подумал корнет. – Дал бы бог самому так владеть оружием». Он уже хотел было поблагодарить солдат за выучку и усердие, но не успел.

– Не очень чисто выходит, – сказал, обращаясь к Баташову, вахмистр, – во втором взводе совсем плохо делают.

Аристарху нечего было сказать на это, потому что гусары делали выпады, кололи и рубили, наверное, не хуже его самого.

Предоставив унтер-офицеру всю полноту власти, Аристарх направил своего коня в тень небольшой березовой рощицы, примыкавшей к правому флангу учебного поля. Оттуда все упражнения кавалеристов были видны как на ладони.

Понаблюдав с полчаса за ловкими и точными движениями гусар, то отражающих атаки, то наступающих на учебного врага в пешем строю, Аристарх с удивлением отметил про себя, что выучка солдат и унтер-офицеров была в шестом эскадроне на высоте.

«А что тут удивляться, – подумал он, – ведь недаром же полк на учениях в Красном Селе получил от великого князя Николая Николаевича самую высокую похвалу».

– Вахмистр, ко мне, – крикнул Аристарх, решив дать солдатам время на отдых.

– Господин корнет, вахмистр Загороднев по вашему приказанию прибыл, – отрапортовал хриплым голосом подбежавший унтер-офицер.

– Как тебя звать-величать, любезный?

– Ефимом, ваше благородие.

– А по батюшке?

– По батюшке Иванович я.

– Жарко, небось, Ефим Иванович? – спросил Аристарх, видя, что на лбу вахмистра выступили капельки пота.

– Да ничего, вашбродь, мы люди привычные.

– Может быть, объявите перерыв, – предложил неуверенно Аристарх, – в четверть часа?

– А что не объявить, – согласился унтер-офицер, – объявим.

– Шашки в ножны! Строиться в пешем порядке.

Только после того, как все гусары заняли свои места в строю, вахмистр скомандовал:

– Р-р-равняйсь! Смирно! Вольно, разойтись.

«Какой здесь все-таки замечательный уставной порядок во всем, – продолжал удивляться корнет, – даже у нас в училище среди юнкеров такого послушания и исполнительности не было…»

– Ваше благородие, – неожиданно оторвал Аристарха от радужных мыслей чей-то настойчивый голос, – младший унтер-офицер Кузьмин, разрешите обратиться?

Обернувшись, он увидел знакомого гусара, который недавно в Красном Селе передал ему приказ полковника немедля явиться в полк.

– А-а, это ты, Кузьмин, – обрадовался он знакомому лицу, – слушаю тебя.

– Когда ваш батюшка спас меня от неминуемой смерти в Памирах, я перед Богом и людьми поклялся отплатить своей верной ему службой, – торопливо, словно боясь забыть вызубренный накануне урок, проговорил он, – но до сих пор так и не смог этот данный себе зарок выполнить. Потому что его высокоблагородие вскоре выехал в Петербург и больше в наши края не наведывался…

– Так чего же ты, братец, хочешь? – спросил удивленный корнет.

– Раз мне не удалось послужить вашему батюшке, так позвольте, ваше благородие, послужить вам. На войне у офицера нет лучшего слуги, чем верный по гроб жизни гусар, – мудро закончил он свою искреннюю просьбу.

– Я слышал о твоем счастливом спасении от отца, и это очень похвально, что командира своего ты до сих пор не забываешь, – сказал задумчиво Аристарх, – откровенно говоря, я был бы только рад тому, что такой умудренный опытом солдат, как ты, всегда был при мне. Но что скажет на это ротмистр, ведь ты, наверное, исполняешь обязанности командира отделения?

– Так точно, ваше благородие, – согласился младший унтер-офицер, – но я уже подготовил себе замену.

– Это хорошо, – удовлетворенно промолвил Аристарх, – пригласи-ка ко мне вахмистра, – добавил он, намереваясь решить вопрос, не откладывая его в долгий ящик.

– Слушаю, ваше благородие, – доложил унтер-офицер, – прикажете закончить перерыв? – спросил он.

– Пусть еще отдохнут немного, – ответил корнет, – но я не за этим тебя позвал. Что ты можешь сказать об отделении Кузьмина?

Вахмистр вопросительно взглянул на младшего унтер-офицера, стоящего рядом, и, пожав своими широченными плечами, ответил:

– А что сказать, ваше благородие? По моей мерке, хорошее отделение. Вот и командир наш, ротмистр Лермонтов, после учений в Красном Селе всему отделению благодарность объявил, а Кузьмина золотым презентовал. Только вот что я вам, ваше благородие, хочу сказать: нелегко ему теперича своими гусарами верховодить. Ведь не молод ужо. Он и сам это понимает, – сочувственно взглянул он на вытянувшегося в струнку младшего унтер-офицера, – замену себе отличную подготовил, ефрейтора Собакина. Тот и сам гусар отменный, и отделением командует с умом.

– Закончить отдых, – приказал корнет, – вахмистр, командуйте. Я хочу посмотреть, как ефрейтор Собакин справится с отделением.

Через несколько минут Аристарх воочию убедился в справедливости слов вахмистра. Под руководством ефрейтора отделение Кузьмина все упражнения проделывало отменно, даже с какой-то лихостью.

Аристарх так увлекся изучением гусар, что не сразу заметил скачущего в сторону учебного поля всадника. Только внимательно присмотревшись, он узнал в нем ротмистра Лермонтова. Корнет дал своему коню шенкелей и, выскочив на поле, скомандовал:

– Шашки в ножны! К своим коням! Строиться!

Гусары все так же четко и слаженно выполнили его команду и вскоре замерли в конном строю.

– Смирно! Глаза направо! – скомандовал корнет.

– Здорово, братцы-ы-ы! – зычным, протяжным голосом приветствовал своих гусар ротмистр.

– Здравия желаем, ваше благородие! – раздался громогласный, дружный ответ.

– Молодцы, гусары! – похвалил командир.

– Рады стараться, ваше благородие! – громко и четко прозвучало в ответ.

– Я вижу, что вы зря время не теряете, – удовлетворенно промолвил ротмистр. – Как имя ефрейтора, который только что так умело и слаженно проводил занятие с отделением?

– Ефрейтор Собакин, – гордо, словно это он сам выучил гусара так хорошо командовать, сказал корнет.

– Похвально, корнет, это очень похвально. Сами догадались готовить младших унтер-офицеров или кто посоветовал?

– Вахмистр Загороднев рекомендовал, а младший унтер-офицер Кузьмин подготовил. Я решил только проверить, как ефрейтор Собакин справляется с обязанностями отделенного, – откровенно признался Аристрах.

– Хвалю за правду, – улыбнулся Лермонтов, – вижу, что я полностью могу на вас положиться, – искренне добавил он и, пришпорив коня, поскакал обратно в лагерь.

Закончив занятия, Аристарх поблагодарил гусар за усердие и хватку и, передав бразды правления вахмистру, усталый и довольный собой, порысил в лагерь.

Несмотря на то что гусарский полк, на взгляд Аристарха, был превосходно подготовлен к боевым действиям, полковой командир требовал от каждого офицера полной отдачи на занятиях, чтобы они как следует подготовили своих солдат не только к очередному смотру, который намечался начальником дивизии через несколько дней, но и к ведению боя в самых сложных условиях. И потому полевые занятия и учения, проводились так же каждодневно и интенсивно, как и в период подготовки к высочайшему смотру. Все это во многом способствовало тому, что моральный дух солдат и офицеров был в полку чрезвычайно высок. Гусары буквально рвались в бой.

Насколько был выдержан и спокоен Владимир Михайлович Лермонтов, но и он однажды вечером, обсуждая со своими офицерами итоги очередного рейда вдоль границы, в результате чего кавалерийский разъезд, возглавляемый штаб-ротмистром Малагамбой, был обстрелян с вражеского берега из пулеметов, не сдержался. Грозно помахав в сторону австро-венгров кулаком, он с чувством продекламировал несколько жгучих, призывных строк, сочиненных его великим предком:

…Что ж мы? на зимние квартиры? Не смеют, что ли, командиры Чужие изорвать мундиры О русские штыки?…[18]

– Зимних квартир не будет! – радостно прокричал поручик фон Фрейман, забегая в офицерскую палатку. – Господин ротмистр, господа офицеры, только что из Ставки получено сообщение о том, что Австрия объявила нам войну! Полковой командир собирает всех офицеров, чтобы объявить приказ!

Первые дни после объявления войны протекали в полку без особых потрясений. Гусары, как и ранее, с нетерпением ожидали настоящих боев, но полковой командир ограничивался лишь высылкой теперь уже усиленных пулеметами разъездов и разведкой приграничной полосы.

Однажды в офицерскую палатку шестого эскадрона внезапно зашел чем-то озабоченный командир полка Лев Тигранович Нелидов. Усадив вскочивших поприветствовать его офицеров обратно, он, обращаясь ко всем присутствующим, сказал:

– Господа офицеры, нам не сегодня, так завтра предстоит форсировать Збруч. Но, к нашему стыду, мы до сих пор не знаем обстановки на вражеском берегу. Наблюдения с нашей стороны мало что нам дают. Именно поэтому я обращаюсь к вам, господа, с просьбой подыскать желательно молодого, не женатого, проверенного, смелого и сообразительного офицера, способного, как говорится, «пролезть сквозь игольное ушко», но представить мне схему расположения вражеских частей и подразделений, а также прикрывающих их артиллерийских батарей.

В палатке, где еще несколько минут назад царил громкий говор и беззаботный смех, повисла мертвая тишина.

– Господин полковник, – встал со своего места командир эскадрона, – я скажу за всех моих офицеров. Любой из них посчитает высокой честью выполнить любое ваше приказание…

– Я в этом нисколько не сомневался, Владимир Михайлович. Не в обиду всем вам будет сказано, но для этого дела нужен именно такой офицер, которого я вам обрисовал.

– Разрешите мне, господин полковник, – вскочил фон Фрейман.

– Но насколько я знаю, у вас в Пскове жена и маленький ребенок, – благодарно взглянул на поручика полковой командир.

– Ну и что? – недовольно пробурчал офицер. – У всех нас есть жены и дети, но это не дает вам права меня от дела отставить…

– Мы еще не старики, чтобы нас командиры списывали… – ворчали ветераны.

– Разрешите мне! – радостно и возбужденно воскликнул Аристарх, стараясь перекричать шум недовольства, возникший в палатке. – В отличие от остальных офицеров у меня семьи нет, – привел он самый веский довод в доказательство своего права на участие в деле.

– Но у вас есть невеста, – вставил свое последнее слово фон Фрейман, все еще надеясь на то, что именно его, а не этого юного корнета направят в тыл врага.

– Я порвал со своей невестой, – сказал словно отрезал Аристарх и с надеждой на поддержку взглянул на командира эскадрона.

– Я всего несколько недель знаю корнета Баташова, но за это небольшое время он в полной мере раскрыл передо мной многие из своих достоинств, которыми, по-моему, и должен обладать настоящий разведчик. Единственно от чего я хотел бы его остеречь, то это от излишней самоуверенности и форса…

– И в самом деле, форс разведчику совсем ни к чему, – согласился полковник.

– Я буду предельно осторожным и внимательным, господин полковник, – уверенно сказал Аристарх.

– Хорошо, – после небольшого раздумья сказал Нелидов, – я назначаю вас заведующим командой эскадронных разведчиков. С завтрашнего дня я даю вам право отбора в вашу команду младших чинов из любого эскадрона.

– Зачем же, господин полковник, – сменил корнет восторженный тон на деловой, – у нас и в шестом эскадроне достойные люди имеются.

– Да-а, вам, корнет, палец в рот не клади, откусите, – удовлетворенно промолвил полковой командир и, как достойно выполнивший свое дело начальник, насвистывая арию из оперы «Аида», направился в штаб.

Как только командир вышел, все офицеры сразу же обступили Аристарха и, глядя на него с нескрываемой завистью, начали его поздравлять, после этого со всех сторон посыпались советы о том, как вести разведку в тылу врага. И тут, как никогда, ему пригодились рекомендации отца, который еще с кадетских пор старался привить ему аналитические способности. Слушая более опытных и мудрых, чем он, офицеров, корнет что-то раскладывал в своей голове по полочкам, а что-то сразу отметал, словно пустую шелуху, за ненадобностью.

3

На следующий день полковой адъютант поручик Попов ознакомил Аристарха с приказом о его назначении, со штатом команды, а также сообщил по секрету, что кавалеристам, заслужившим высокое звание эскадронных разведчиков, положены знаки отличия в виде желтого басона вдоль погон. Но кто и где должен эти знаки нашивать, не сказал. Поэтому до поры до времени корнет говорить об этом никому не стал. Ему было чертовски приятно, что война еще вроде и не началась, а он уже заслужил знаки отличия.

Вступив в новую должность, Аристарх первым делом приказал вызвать в его палатку вахмистра Загородина, младшего унтер-офицера Кузьмина и ефрейтора Собакина. Когда все нужные ему гусары собрались, он торжественно объявил им о своем назначении и о необходимости отобрать для команды разведчиков самых ловких, смелых, наблюдательных и желательно грамотных солдат.

– А сколько человек-то надо, ваше благородие? – спросил вахмистр.

– Пока человек тридцать. Но это должны быть добровольцы, – предупредил корнет.

– Знамо дело, – вставил свое веское слово Кузьмин, – на такое дело из-под палки солдата не погонишь.

– Может быть, кто-то из вас не готов стать разведчиком, говорите сразу, не стесняйтесь, я пойму, – оценивающе взглянув на гусар, спросил Аристарх.

– Таких немае, – ответил за всех вахмистр.

– Теперь касательно вас. Вахмистр Загородин!

– Я, ваше благородие, – встал, чуть не задев головой брезентовый потолок палатки, унтер-офицер.

– Ты назначаешься моим заместителем.

– Слушаюсь!

– Младший унтер-офицер Кузьмин!

– Я, ваше благородие!

– На тебя я возложил обязанности по обеспечению команды необходимым оружием, снаряжением и продовольствием.

– Слушаюсь!

– Ефрейтор Собакин!

– Я, ваше благородие, – подскочил как ужаленный ефрейтор.

– Ты назначаешься отделенным.

– Слушаюсь!

– Я предупреждаю всех вас о необходимости строжайшего соблюдения тайны. Солдаты, допустившие разглашение военных секретов, согласно законам военного времени, будут преданы суду военного трибунала. Всем понятно?

– Точно так, – вновь ответил за всех вахмистр.

– Сегодня все мы займемся индивидуальным отбором нижних чинов, пригодных для службы в разведке. Я постараюсь, по возможности, поговорить со всеми, кого вы отберете. Но главная надежда на вас. Вы люди бывалые, и людей в эскадроне знаете лучше меня. По штату у нас должны быть: еще один вахмистр, два младших унтер-офицера и двадцать четыре рядовых. Кто из известных вам унтер-офицеров сможет умело и качественно обучать солдат? – спросил Аристарх.

– Да я и сам могу, – пожал своими широченными плечами вахмистр.

– У вас будет другой круг обязанностей, более сложный, – отрезал корнет и нетерпеливо взглянул на новоявленных разведчиков.

– Среди лучших на высочайшем смотре в Красном Селе был вахмистр Стронский, – после недолгого раздумья ответил Загородин, – полковой командир пожаловал его тогда двумя золотыми.

– Хорошо. Я лично с ним поговорю. Предупреждаю, что на все про все командир нам дает неделю. В конце месяца я должен представить полковнику Нелидову исчерпывающие данные о вражеских войсках, находящихся в полосе предстоящего наступления полка. Итак, за работу! На подготовку людей к делу у нас пять дней и ночей.

Кроме устных занятий по карте и писания донесений, разведчики в ночное время выезжали к границе и прощупывали подступы к обороне противника, основательно укрепившегося на своем берегу. Там же вахмистр Загородин вместе с вахмистром Стронским отрабатывали с солдатами способы преодоления водной преграды. Несколько раз небольшим отрядам разведчиков под командой вахмистра Загородина чудом удалось просочиться в слабо охраняемые промежутки между вражескими частями и подразделениями первого эшелона. Благодаря этому еще до начала рейда в тыл противника Аристарх уже почти точно знал силы и средства, которые противник держал против гусарского полка.

Проанализировав все собранные за несколько дней данные о противнике, Аристарх точно и аккуратно нанес их на карту и уже хотел было поспешить к полковому командиру для доклада, но, немного подумав, остановился.

Он вспомнил, что однажды отец в минуту откровения рассказал о своем первом страшном проколе в разведке, который произошел из-за того, что он тщательнейшим образом не проверил как следует информацию, предоставленную ему агентом. Аристарх дословно помнил то, что сказал Баташов-старший:

«Помни, мой мальчик, что люди, с которыми ты будешь служить, по самым разным причинам не всегда будут добросовестными по отношению к тебе, и для того, чтобы полностью быть в них уверенным, необходимо их постоянно проверять и перепроверять…»

«И в самом деле, – подумал он, – где гарантия того, что предоставленные разведчиками данные верны. Я знаю, что большинство из моих подчиненных люди честные и добросовестные, но и они могут ошибаться. Именно поэтому до начала рейда я не буду показывать эту карту никому», – окончательно решил он.

Вечером, ставя очередной группе задачу, как можно глубже просочиться между вражескими опорными пунктами, Аристарх, спросил вахмистра Загородина, который, как обычно, возглавил разведчиков:

– Я знаю, ты бывал уже там. Скажи, не заметил ли ты там ничего подозрительного?

– Да ничего особого мы не заметили, – задумчиво ответил он, – да и недалеко от речки-то отошли. Только-только да дороги доползли, а там и рассвет занялся, еле поспели обратно переправиться. Туман помог.

– И что, дорога эта была пустынной?

– Да мы были-то там всего четверть часа. За это время там проехало три грузовика с солдатами, два авто и четыре мотоциклиста.

– А почему не доложил мне об этом?

– Я посчитал, что это нас не касается, ведь вы приказали разведать оборону этих вражин да артиллерийские батареи…

– Запомни, милейший, что разведчик, кроме всего прочего, должен не только все замечать, но и соображать.

– Слушаюсь, ваше благородие, – виновато вытянулся в струнку вахмистр.

– Не надо передо мной вытягиваться, – сказал недовольно Аристарх, – я и так вижу, кто чего стоит, и потому ставлю перед тобой такую задачу. Добудь-ка ты мне, братец, хоть одного мотоциклиста. Все понятно?

– Все будет исполнено в лучшем виде, – довольным голосом произнес унтер-офицер, радуясь тому, что гроза прошла стороной и корнет ему по-прежнему доверяет.

Еще перед рассветом Аристарх вместе с неотступно следующим за ним младшим унтер-офицером Кузьминым вышел к месту переправы разведчиков и через четверть часа в предрассветном тумане увидел плывущих под прикрытием бревна разведчиков.

– Слава богу, – прошептал он про себя, увидев, что все солдаты во главе с вахмистром целы.

Результат ночного поиска превзошел все ожидания. Вахмистр быстро переоделся в сухое обмундирование, которое захватил с собой Кузьмин. Видя нетерпение офицера, он поспешил доложить:

– Ваше благородие, мы все сделали, как вы приказали, только связист оказался хлипким больно и жить не захотел…

– Ну и что же дальше? Говори скорее, не тяни кобылу за хвост, – явно сгорая от любопытства, спросил корнет.

– А мы его сумку захватили. Правда, она подмокла маненько.

– Где сумка?

– У меня, в мешочке припрятана, – вахмистр начал неторопливо развязывать узел на своей брезентовой торбе, предназначенной для хранения овса, но отнюдь не для перевозки важных документов.

– Кузьмин, – строго глянул на своего помощника, корнет, – ты же обещал мне, что кровь из носу достанешь у интендантов непромокаемые пакеты. Долго я еще буду ждать?

– Сегодня же и доставлю, вашбродь, – заверил офицера младший унтер-офицер и тут же кинулся выполнять свое обещание.

В своей палатке Аристарх вытащил из кожаной сумки несколько промокших писем и карту, сплошь испещренную красными и синими стрелками и значками. Разложив карту на столе, он начал тут же сверять ее со своей, подготовленной накануне. Как он и предполагал, данные разведчиков были неточны или безграмотно привязаны к местности и потому могли попросту дезинформировать командование.

«Все-таки как хорошо, что я не положил эту карту на стол полковника», – удовлетворенно подумал Аристарх.

От воды и от соли, которая, возможно, когда-то была в торбе, все обозначения на карте поплыли, и Аристарх еле-еле успел перенести вражескую обстановку на новую карту.

К сожалению, письма прочтению не поддавались, чернила были попросту смыты водой.

«Ну что же, на сегодня и этого достаточно», – удовлетворенно подумал он и, гордый хорошо проделанной работой, направился в штабную палатку.

– Вы что-то хотите мне сказать? – спросил полковой командир, увидев радостное лицо корнета.

– Да, господин полковник. Я нанес на карту обнаруженные во время наших тренировочных рейдов объекты противника. Правда, на небольшую глубину, – словно оправдываясь, что не смог выполнить в полном объеме поставленную задачу, виновато промолвил Аристарх.

– И на сколько верст? – спросил явно удивленный неожиданным докладом корнета Нелидов.

– Версты на две, – скромно ответил Аристарх, разворачивая карту и расстилая ее на столе. – «Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить…» – неожиданно для штабных процитировал он Толстова, подозрительно разглядывая нанесенную на карте обстановку.

– Вы уверены, что все здесь соответствует действительности?

– Я доверяю своим людям, – твердо сказал Аристарх.

– А мы это сейчас проверим, – промолвил полковник, все еще не веря тому, что разведчикам удалось за такое короткое время добыть столько важнейших сведений о противнике.

– Михаил Николаевич, – обратился он к полковнику Середникову, – подайте мне фотографии, присланные накануне из штаба дивизии.

– Вот результаты недавнего фотографирования с аэроплана пятикилометровой зоны вдоль границы. – Нелидов разложил фотоснимки напротив карты и начал сличать.

– Феноменально, – констатировал он, – как же вы все это успели добыть?

– Большую часть информации, добытой моей командой, я нанес еще накануне, – скромно ответил Аристарх.

– А почему же не представили мне ее еще вчера?

– Я считаю, что разведданные надо обязательно проверять и перепроверять. А нынешней ночью мои разведчики задержали курьера и нашли в его сумке подробную неприятельскую карту, вот я проверил и перепроверил имевшиеся у меня ранее данные. Думаю, что уже почти наполовину выполнил ваш приказ?

– Да-а, – удовлетворенно промолвил полковник, – Евгений Евграфович вырастил достойного сына. Вы знаете, – откровенно признался полковой командир, – я был уверен, что вы, именно вы, а никто другой сможете с честью выполнить эту нелегкую задачу. И я в вас не ошибся.

– Господин полковник, разрешите сегодня команде отдыхать? – спросил Аристарх. – Я хотел, чтобы гусары перед рейдом помылись в бане, да обмундирование свое привели в порядок. Уж больно они за время занятий подустали, да и пообтрепались малость.

– Хорошо! – разрешил полковой командир. – Только запланированного вами рейда не будет.

– Но почему? – недоуменно и обиженно уставился на полковника корнет.

– Потому что полк получил приказ завтра в четыре часа пополуночи после артиллерийской подготовки форсировать реку и в дальнейшем наступать на Львов, – торжественно объявил Нелидов. – Так что представленные вами сведения сегодня как нельзя кстати. Спасибо вам за это, корнет.

– Благодарю вас, господин полковник!

– Вопросы есть?

– Нет! У меня небольшая просьба, господин полковник, позвольте моей команде форсировать реку в составе шестого эскадрона…

– Нет! И еще раз нет! – категорически заявил Нелидов. – Вы уже побывали в деле, так дайте и другим показать себя. У штаба несколько другое мнение по использованию разведчиков в предстоящей операции, – уже в более благожелательном тоне закончил он. – У вас, насколько я знаю, все побывали на той стороне? – спросил полковой командир.

– На вражеской территории побывали все, за исключением меня и младшего унтер-офицера Кузьмина, – покраснев до кончиков волос, ответил виновато корнет.

– Что вы краснеете, как институтка? – неожиданно сморщился Нелидов. – Нечего вам там было делать. Ваша задача организовать разведку, а не ползать под носом противника. Пора бросать свои юнкерские замашки, a1 lа «впереди, да на лихом коне!». Тем более что в предстоящем деле вашим разведчикам отводится самая ответственная задача – вывести эскадроны к разведанным вами переправам с тем, чтобы полк мог с минимальными потерями форсировать реку и с ходу ворваться в расположение противника. Справится команда с этой задачей?

– Справится! – уверенно ответил Аристарх.

– Другого ответа я от вас и не ожидал, – удовлетворенно промолвил Нелюдов и, склонившись над полковой картой, добавил: – Давайте определимся с вами, где лучше второму, третьему, четвертому, пятому и шестому эскадронам форсировать реку.

– А первый эскадрон разве в бой не пойдет? – удивленно спросил Аристарх.

– Ее высочества эскадрон остается в резерве, – пояснил полковник Середников, – так же как и приданная нам артиллерийская батарея.

«Как хорошо, что я не попал в эскадрон ее высочества», – удовлетворенно подумал Аристарх.

Подойдя к карте, он указал полковому командиру пять самых удобных и безопасных мест для переправы полка и, получив разрешение удалиться, направился в свою палатку, чтобы как следует подготовиться к своем первому бою.

Отправив посыльного за вахмистрами и Кузьминым, Аристарх начал перебирать свой полевой гардероб. Сначала он сложил на кровати новые вещи, фуражку, китель, шаровары серо-синего цвета с коричневым кантом, высокие хромовые сапоги. Потом вытащил из чемодана широкий поясной ремень с муфтами и наплечными ремнями, кобуру, бинокль в футляре, полевую сумку и флягу. Кожа, подкрашенная в коричневый цвет, приятно пахла и податливо хрустела в руках. Отложив все это, корнет взял в руки тяжелый, вороненый, еще пахнущий смазкой револьвер системы «наган». Не торопясь разобрал его, любовно перебрав все части, насухо протер суконкой. Быстро собрав оружие, он взвел курок и плавно нажал на спусковой крючок, проверяя спуск. Револьвер сухо щелкнул.

«Это хорошо, что спуск мягкий, – подумал он, – не надо будет подтачивать шептало».

Резко выхватив из ножен шашку, Аристарх легонько провел по лезвию ногтем.

«Молодец, Кузьмин, – удовлетворенно подумал он, увидев на ногте глубокую отметину, – наточил как следует».

Осмотрев все свое хозяйство, Аристарх присел на кровати и задумался. Самые разные, отнюдь не героические мысли назойливо лезли ему в голову. Внезапно вспомнилась мнимая похоронная процессия, которую юнкера устроили в Красном Селе, где в импровизированном гробу он вместо Сорокина почему-то увидел себя. Быстро отогнал от себя это наваждение. Но на смену пришла еще более абсурдная мысль. Он вдруг подумал о том, как горько будут рыдать maman, Lise, прочитав в «Русском инвалиде» о его гибели. Рядом с ними он почему-то представлял не Лару, а круглолицую красавицу Дуняшу.

«Как я дурно поступил с Ларой, – запоздало раскаялся он, – надо написать ей хоть несколько строк. А что писать? Ведь я при всех офицерах от нее отказался. Ладно, – решил он, – отпишу после боя. И maman тоже после боя отпишу».

От всех этих мыслей Аристарху стало как-то не по себе. Он прекрасно помнил эпизод в «Войне и мире» Толстого, в котором князь Андрей размышлял о предстоящем сражении. Корнет искренне хотел, чтобы перед первым боем в его голове рождались только высокие и проникновенные, как у князя, мысли. Чтобы на память приходили только героические события, могущие в предстоящую бессонную ночь поднять его дух и дух его солдат. Но ничего такого в голову не лезло, и Аристарх внезапно со страхом подумал:

«А вдруг я так же, как и Николенька Ростов, испугаюсь и сбегу с поля боя. Не-ет! Лучше пуля, чем такой позор…»

– Ваше благородие, вахмистр Загородин, вахмистр Стронский и младший унтер-офицер Кузьмин прибыли! – прервал углубленное душекопание корнета унтер.

Все гусары были в походной форме и при оружии. Вахмистры с наганами в кобурах и шашками, а Кузьмин с шашкой и драгунской винтовкой за плечами.

– Слушайте боевую задачу, – стараясь говорить баском, громко объявил Аристрах, доставая из своей офицерской сумки карту. – В ходе предстоящей операции нашей команде предстоит самое ответственное задание. – Он внимательно оглядел подчиненных и, заметив, что они слушают его затаив дыхание, продолжил: – Полковой командир надеется на нас, верит нам и поэтому доверил быть впереди эскадронных колонн. Это для всех нас высокая честь, и ее надо непременно оправдать!

– Знамо дело, оправдаем! Погоним австрияков до самого их заглавного города, – поддержал Кузьмин зажигательную речь корнета.

Вахмистры промолчали, но по их лицам было видно, что хоть они и против лишней болтовни, но если прикажут, то в атаку хоть на самого черта пойдут.

– Все вы хорошо изучили оба берега и подступы к обороне противника и потому будете руководить переправой там, где вы уже не раз бывали. Вахмистр Загородин, организуешь переправу на правом фланге второго, третьего и четвертого эскадронов.

– Слушаюсь, ваше благородие!

– Вахмистр Стронский, организуете переправу пятого и шестого эскадронов!

– Слушаюсь, ваше благородие!

– Младший унтер-офицер Кузьмин остается при мне.

– Слушаюсь, вашбродь.

– До особого распоряжения командира полка на все время операции вы со своими людьми подчиняетесь: вахмистр Загородин – командиру третьего эскадрона, вахмистр Стронский – командиру шестого эскадрона.

– Слушаюсь, ваше благородие, – почти в один голос ответили вахмистры.

– Я буду находиться в шестом эскадроне. Вопросы?

– Все понятно, ваше благородие, – сказал за всех Загородин, – разрешите выполнять?

– С богом, братцы!

4

19 августа 1914 года войска Восьмой армии под командованием генерала от кавалерии Брусилова, встреченные незначительным сопротивлением застав австрийской пехоты и кавалерии, а также остатками уже достаточно потрепанной в приграничных стычках конной дивизии, быстро преодолели реку Збруч и, развивая наступательный порыв, вышли к значительно укрепленной неприятелем реке Серет, встретив наиболее упорное сопротивление у городов Тарнополь и Чортков. Немногочисленные австрийские войска, оказавшиеся там, были разбиты наголову. В ходе боев было взято несколько орудий, десятки пулеметов и сотни пленных. Более серьезный бой разгорелся на реке Коропец, но и там противник под натиском пехоты и кавалерии быстро обратился в бегство. Там была захвачена почти вся его артиллерия, много огнестрельных припасов, а также много пленных. При допросе они показали, что были уверены в том, что русские войска еще на Серете и что столкновение с передовыми частями армии оказалось для них большим неприятным сюрпризом.

Менее успешно продвигались по австрийской территории войска Третьей армии. Получив телеграмму главнокомандующего, в которой говорилось, что 3-й армии приходится очень тяжело и 8-й армии предписывается оказать ей усиленную поддержку, генерал Брусилов, имея от разведчиков достоверную информацию о том, что на реке Гнилая Липа находятся значительные силы противника, окапывающиеся на ее правом берегу, решил тремя корпусами совершить ночной фланговый марш, чтобы примкнуть к левому флангу 3-й армии и развернуться против главных сил противника, находившихся на Гнилой Липе.

На реке Гнилая Липа русская армия дала первое настоящее сражение и победоносно его завершила, с ходу захватив Львов.

Как и планировал полковник Нелидов, его эскадроны форсировали Збруч и, внезапным налетом уничтожив несколько кавалерийских застав противника, начали развивать наступление в глубину Галиции.

Бои, делаясь постепенно все серьезнее, были хорошей школой для необстрелянных войск. Первые боевые успехи подняли дух офицеров и солдат, дали им убеждение, что австрийцы во всех отношениях слабее их, и внушили им уверенность в своих командирах.

Первый серьезный бой гусары Нелидова выдержали 26 августа 1914 года. Находясь в авангарде дивизии, сочетая конный и пеший порядок, полк повел наступление на позиции австрийцев. Выбив мелкие кавалерийские и пехотные части, гусары врубились в ряды упорно сопротивлявшихся австрийских драгун и улан и обратили их в бегство, захватив в плен трех офицеров, 152 нижних чина и около 37 лошадей. Противник, неся большие потери, в беспорядке отошел. В этом бою полк потерял двух офицеров убитыми. Продолжая наступление, 17 августа головной отряд наткнулся на наступавшие цепи противника у села Руды. Спешенные 1-й, 3-й, 5-й и 6-й эскадроны вошли в лес и увидели густые цепи австрийцев, наступавших на 1-й батальон 45-го пехотного Азовского полка, который, понеся большие потери и лишившись почти всех офицеров, поспешно отходил. Гусары открыли огонь с близкой дистанции и бросились в штыки против тирольских стрелков, которые после рукопашной схватки, не выдержав стремительной атаки, начали отходить, неся огромные потери. Задача, возложенная на полк, была выполнена.

Почти две недели без отдыха и пополнения продолжались ожесточенные бои. Русские войска с трудом удерживались на своих местах. Превосходящими силами противника пехотная дивизия генерала Корнилова была охвачена с юга и отброшена за реку в полном беспорядке. Генерал Каледин спешил три кавалерийских полка и приказал им идти на помощь частям чуть было не попавшей в окружение дивизии, которая буквально истекала кровью. Видя это, противник сосредоточил всю силу огня своих батарей и пулеметов по наступающим. Положение было катастрофическим. Генерал Каледин, чтобы спасти остатки пехоты от полного уничтожения, принял решение бросить в конную атаку свой последний резерв.

Нелидов, полк которого находился в резерве, выслушав приказ командира дивизии и прекрасно понимая, что при столь убийственным огне противника применять кавалерию в конном строю было почти безумием, решил лично возглавить атаку.

– 3-й, 4-й, 5-й и 6-й эскадроны, – приказал он, – за мной в атаку, ма-а-ар-р-ш!

Гусары по команде эскадронных командиров быстро, словно на учениях, вскочили на коней и, постоянно ускоряя темп, выскочили из лощины на бугор, за которым открывалось бранное поле, сплошь усеянное ранеными и убитыми, русскими и австрияками.

Видя, что на подмогу пехоте во весь опор мчится кавалерия, австрийцы направили всю мощь своего огня на атакующих. Под градом пуль и снарядов полковник Нелидов, привстав на стременах, зычно и протяжно скомандовал:

– Шашки к бою, атака на пехоту, повзводно, по два взвода в одну шеренгу на сто шагов дистанции, рысью, а затем галопом, марш-марш!

Лихо и стремительно понеслись вперед гусары, вселяя в сердца врага страх и ужас.

Аристарх во главе своей команды скакал на самом правом фланге кавалерийской лавы, откуда, кроме громогласного «Ура!» его боевых товарищей, со стороны противника доносились хлесткие сухие хлопки пушек.

«Да это же австрийская батарея из-за бугра по нам бьет», – догадался он и, обернувшись к скачущим за ним Кузьмину и Загородину, крикнул:

– Кузьмин, доложи ротмистру Лермонтову, что я, обнаружив артиллерийскую батарею противника, решил атаковать ее с тыла. Остальные за мной, марш-марш! – И, резко свернув вправо, помчался в обход вражеской батареи.

Австрийцы, над которыми уже нависли острые клинки гусар, побросав винтовки и беспомощно прикрывая головы руками, в панике кинулись прочь. Только невидимая атакующими батарея продолжала наносить удары по гусарской лаве, оставляя в ней кровавые просеки.

Выйдя в тыл артиллерийской батареи, которая, несмотря на бегство пехоты, продолжала яростно сопротивляться, Аристарх скомандовал:

– В атаку, вперед! – И, первым ворвавшись в расположение вражеской батареи, привстав на стремена, со всего маху опустил свою шашку на голову офицера, который, увидев внезапно появившихся с тыла русских кавалеристов, что-то протяжно прокричал и тут же потянулся за револьвером.

– А-а-ах, – прохрипел корнет, рубанув артиллериста, и тут же, увидев наведенную на него винтовку, резко подался всем корпусом вперед и вправо. Пуля задела лишь фуражку, и та, закувыркавшись, шлепнулась в окоп. На артиллериста наскочил вахмистр Загородин и в одно мгновение рассек тщедушное туловище австрийца пополам. Все это: кувыркающуюся фуражку, расчлененное на две части тело австрийца – Аристарх видел так ясно и отчетливо, что у него то ли от напряжения, то ли от брызнувшей во все стороны крови зарябило в глазах. Усилием воли он заставил себя выпрямиться в седле и, увидев, что его разведчики без потерь управились с батареей, скомандовал:

– За мной, к главным силам, марш-марш!

Захватив первую линию вражеских окопов, гусары на плечах отступающих в панике австрийцев продолжали наступление, тем самым позволяя пехоте, хоть и с большими потерями, но выйти из вражеского окружения.

Команда разведчиков нагнала 6-й эскадрон только на четвертой версте общего наступления, когда конники были остановлены топким болотом, преградившим дальнейшее продвижение.

– Ну что там австрийская батарея? – устало спросил ротмистр, как только Аристарх поравнялся с ним.

– Все в порядке, господин ротмистр, – доложил, переведя дыхание, корнет, – артиллеристы сопротивлялись недолго. Все орудия и огнезапас к ним в целостности. Среди разведчиков потерь нет!

– Молодец, корнет, – похвалил его Лермонтов, – представлю вас и ваших охотников к награде.

– Спасибо, господин ротмистр, – равнодушно промолвил Аристарх, у которого до сего момента стояли перед глазами искромсанные шашками трупы врагов и выпавшие из седел под шквальным огнем противника безжизненные тела боевых товарищей. Он не сожалел о содеянном им и его людьми на вражеской батарее. В конце концов, к ужасам и жестокости войны его, как будущего профессионального военного, готовили и в кадетском корпусе, и в Славной школе. Просто это был его первый кровавый бой, наполненный грохотом орудий, свистом пуль и неизбежными потерями боевых друзей-товарищей. А к этому вот так сразу и не привыкнешь, несмотря ни на какие знания, умения и опыт. Для этого нужно время. Но никто, ни солдаты, ни офицеры, ни даже главнокомандующий, не знали, что Великая война продлится не недели, не месяцы, а целые годы, породив не одно поколение людей, привыкших убивать. И потом еще не одно десятилетие Россия будет пожинать кровавые плоды этой страшной и жестокой привычки.

Поредевший гусарский полк возвращался назад спокойно, несмотря на то что по ходу движения колон вразброс, явно неприцельно то и дело вели огонь вражеские артиллеристы, окопавшиеся за непроходимыми болотами. Кони, чувствуя предстоящий отдых и кормежку, несли на себе гусар обратно, в лагерь, легко и свободно, словно и не было у них этого опасного четырехверстного галопа, не было грохота разрывов и свиста больно жалящих пуль. Глядя на умиротворенное поведения своих четвероногих друзей, приходили в себя и недавние рубаки, чудом оставшиеся в живых в этом кровавом аду. Возвращаясь в лагерь, гусары еще не знали, что в этом страшном бою полк потерял убитыми четырех офицеров и сорок четыре гусара, ранены были более семидесяти человек.

«А ведь и меня мог убить тот австрийский артиллерист, – подумал Аристарх, узнав о потерях полка, – слава тебе господи, что сохранил и спас меня и моих солдат», – он истово перекрестился.

Генерал Каледин, прибыв в лагерь, поблагодарил каждый эскадрон по очереди. После этого он снял шапку и низко всем поклонился. Потом, окинув благодарным взглядом гусар, сказал:

– Вы спасли положение, вам все обязаны, вашей атакой выиграно дело, сердечное вам спасибо!.. Большие потери, ужасно тяжело, – с нескрываемой горечью добавил он.

Несмотря на потери, моральный дух гусар всегда был на высоте. Даже после этого нелегкого боя ротмистр Лермонтов, дабы укрепить дух своих гусар, собрал в просторной избе песенников и попросил их повеселить солдат и офицеров веселой песней. Но гусары-песенники в тот день исполняли исключительно военные песни. Одни в красивых стихах излагали всю историю полка, другие – отдельные сражения Отечественной войны 1812 года…

Пристроившись у входа, Аристарх с упоением и восторгом слушал протяжные, мелодичные слова современных баллад, воспевающих подвиги и героев, готовых умереть за свое Отечество, которые, чувствовалось, шли от самого сердца воинов, только что победивших врага в страшном и кровавом бою. Особенно его поразили восторженные лица и горящие глаза слушателей, готовых на всякие подвиги не только ради Отечества, но и ради живущих с ними одной жизнью офицеров, из среды которых многие уже показали «смерти доблестной примеры». Больше всего Аристарху понравилась песня, сочиненная одним из талантливейших офицеров гусарского полка:

Скорей наденьте доломаны, Гусары прежних славных лет, Вставляйте в кивера султаны И пристегните ментишкет. Для нас сегодня день великий, Гусар и партизан Денис, Услыши говор наш и клики, Из гроба встань, сюда явись. Ты вдохнови наш пир речами, Коснись лохани золотой, Чтоб, черпая вино ковшами, Мы почерпнули гений твой. Явись, как раньше то бывало, Чуть песни дружбы зазвучат, Ты тут как тут, и запевало На твой настраивает лад.

И я хочу себя настроить На песни те, что ты певал, Хочу тебе, Давыдов, вторить И за тебя поднять бокал. А мы сейчас подымем чары, Болтать довольно, пить пора, Итак, да здравствуют гусары, За их здоровие, ура![19]

Все находящиеся в хате солдаты и офицеры как один дружно подхватили четыре последние строчки:

А мы сейчас подымем чары, Болтать довольно, пить пора, Итак, да здравствуют гусары, За их здоровие, ура!

После такого устроенного ротмистром Лермонтовым праздника души солдаты и офицеры расходились по своим палаткам и землянкам, шумно обсуждая понравившиеся песни и стихи, а кто-то просто тихо напевая их себе под нос.

На следующий день полковник Нелидов, проводя рейд по территории, еще не полностью освобожденной от противника, выслал вперед от каждого эскадрона разъезды. От шестого эскадрона, разъезд возглавил поручик фон Фрейман, к нему в помощники напросился вахмистр Стронский, который раньше служил в полуэскадроне поручика и искренне любил и уважал его.

Производя разведку в незнакомом, довольно густом лесу, разъезд неожиданно напоролся на пулеметную засаду. Не успели гусары спешиться, как враг открыл по ним кинжальный огонь. Все, за исключением вахмистра, на секунду раньше заметившего опасность, но так и не успевшего никого предупредить, в мгновение ока полегли и не подавали признаков жизни. Видя, что конь под поручиком рухнул как подкошенный, вахмистр Стронский, который успел соскочить с коня и спрятать его за многовековым дубом, открыл по австрийцам, приближающимся к месту падения офицера, прицельный огонь.

Положив возле офицера двух вражеских солдат, Стронский где ползком, где перебежками быстро добрался до поручика, который громко стонал, придавленный конем.

Видя, что трофей ускользает из-под носа, австрийцы открыли плотный пулеметный огонь. Но вахмистр уже успел высвободить раненого офицера из-под лошади и под прикрытием ее бездыханной туши притащил поручика к дубу. Усадив офицера в седло, он направил своего послушного коня в тыл, а сам, видя, что враг напирает, начал отстреливаться. Спасая командира, Стронский многажды был ранен, и потому сознание время от времени покидало его. Придя в себя в очередной раз, он увидел, что австрийцы, осмелев, приближаются к нему, и вновь открыл огонь. Расстреляв все патроны, вахмистр снова потерял сознание.

Обо всем этом унтер-офицер Стронский рассказал Баташову, который пришел навестить его в госпитале уже после чудесного «воскрешения». Австрийцы посчитали гусара мертвым, но, восхищаясь его подвигом, сообщили о нем через ксендза оставляемого ими селения в полк. Аристарх со своими охотниками быстро нашли храброго унтер-офицера и скоренько доставили его в медпункт. Старанием военных хирургов Стронский остался жив.

ГЛАВА XIII Петроград. Август – сентябрь 1914 г

1

Познакомившись с французским военным агентом маркизом де Ля Гишем во время торжественного объявления манифеста о начале войны с Германией в Николаевском зале Зимнего дворца, капитан Уинстон Джилрой договорился с ним об обязательной встрече. Французский атташе с радостью принял приглашение на посещение английского посольства и тут же рассыпался в свойственных французской аристократии любезностях.

Видя нескрываемую радость на лице де Ля Гиша, капитан со свойственной ему прозорливостью разведчика не по должности, а по призванию и образу мышления подумал:

«Сидит здесь давно, а что делается вокруг, знает скорее всего лишь из газет и разговоров. А это значит, что он всеми силами будет стремиться выпытать у меня, что же творится сегодня в мире и в Европе в частности. Ну что же, придется заразить его своими идеями, то бишь идеями Первого лорда Адмиралтейства». С этими мыслями Джилрой вышел из дворца. Поймав извозчика и пообещав ему за быструю езду полтинник, он с ветерком помчался на Литейный, где снимал в доходном доме просторную квартиру, имевшую, кроме парадного, выходы по черной лестнице во двор и на чердак.

На следующий день, встав пораньше, капитан сделал обязательную зарядку, немного размялся, боксируя кожаную грушу, и только после этого занялся туалетом. В восемь часов, когда он уже почти что был одет, раздался звонок в дверь. По привычке выглянув в окно и ничего подозрительного не увидев, открыл дверь. Пришла хозяйская служанка и принесла ему прикрытый крышкой горшок с овсянкой. С первого дня, как здесь поселился, Джилрой лично учил бестолкового повара, как правильно заваривать овсяную крупу, целый пакет которой он привез из Лондона. Потребовалась целая неделя, прежде чем повар смог ему угодить. Дождавшись, пока девушка поставит горшок на стол и плеснет в тарелку тягучую, водянистую, исходящую паром массу, он, по-походному зачерпнув полную ложку овсянки, с видимым удовольствием проглотил все ее содержимое.

– Хорошо, очень хорошо, – с небольшим восточным акцентом промолвил капитан, – повару передашь мою благодарность, а тебе, красавица, монетка на бусы.

Уинстон вынул из кармана гривенник и протянул его покрасневшей отчего-то служанке.

– Что вы, что вы, барин, – всплеснула руками девушка, – хозяйка не велела подарки от постояльцев принимать!

«Какая Россия разная, – неожиданно подумал он, – на восточных задворках Российской империи нравы и обычаи одни, а здесь совсем другие. Вот чертовка, – удивился он, глядя вслед грациозно шествующей к двери полнотелой служанке, – не взяла».

Быстро закончив ранний завтрак, капитан в самом прекрасном настроении вышел на улицу. Ускоренным шагом прошел до проулка и резко в него свернул. Остановился, медленно завязал бантиком шнурок ботинка. Осмотрелся. Не заметив ничего подозрительного, он выскочил на Литейный и, пропустив мимо два пустых экипажа, сел на третий.

– К английскому посольству, любезный, – сухо сказал он.

Явно застоявшийся конь, цокая копытами по мостовой, лихо рванул вперед. Несмотря на раннее утро, солнце уже начинало припекать, только еле уловимая прохлада, тянущаяся от Невы, освежала лицо англичанина, уже отвыкшего от калькуттской жары. Вскоре экипаж выехал на Невский проспект. Джилрой с удивлением и любопытством смотрел на мелькающие по обеим сторонам проспекта дворцы и ухоженные усадьбы, доходные дома и многочисленные государственные учреждения, куда тянулись толпы чиновников. Преодолев мост с чугунным узорочьем перил и фонарей, экипаж выехал на Дворцовую площадь. Перед Уинстоном вновь открылся величественный дворец, который вполне мог поспорить с Букингемской резиденцией Георга V.

«Только внутри королевский дворец выглядит несколько скромнее, чем у русского императора», – подумал он, любуясь сверкающим на солнце ангелом, осеняющим Александрийский столп.

Отвлекшись, Джилрой и не заметил, как коляска, промчавшись мимо высокого здания с золотым шпилем, увенчанным корабликом, быстро преодолела горбатый мостик и понеслась мимо чугунной решетки редкостной красоты, отгораживающей от дороги тенистый сад. За следующим мостиком извозчик, лихо остановился перед трехэтажным темно-красным особняком.

Протянув вознице за хорошую езду полтинник, капитан, не слушая раболепских слов благодарности, направился к подъезду. У входа его встретил чопорный швейцар с седой бородой, который торжественно и грациозно распахнул тяжелую створку двери посольства.

Подойдя к огромному зеркалу, Уинстон еще раз пригладил раскиданные ветром волосы и скептически осмотрел себя с ног до головы. Гражданский костюм и параллельные брюки, сшитые у известного лондонского портного Шлиберзона, сидели на нем как влитые.

«А в мундире королевской гвардии ты выглядишь куда лучше», – сказал он себе и, лихо щелкнув по ботинку непременным стеком, торопливо поднялся по красивой полукруглой лестнице в бельэтаж.

– Сэр Джорж у себя? – спросил он у секретаря.

– Нет, сэр. Посол выехал в Царское Село, на аудиенцию к российскому императору.

«Что ж, – удовлетворенно подумал капитан, – не надо будет представлять де Ля Гиша послу, а потом выслушивать от него нравоучения».

– А Нокс?

– У майора, как вы знаете, инфлюэнция. Сэр Джорж запретил ему появляться в посольстве до полного выздоровления.

– Что ж, посол прав! Не хватало еще нам в эти напряженные дни заразиться. В одиннадцать часов должен прибыть французский военный атташе де Ля Гиш. Распорядитесь, чтобы его встретили и проводили в бельэтаж. И предупредите меня.

– Да, сэр.

Отдав необходимые распоряжения, Джилрой направился в комнату, выделенную ему по распоряжению самого Первого лорда Адмиралтейства.

Комната была угловой. Из окон открывался прекрасный вид на город, уже затянутый к этому времени сизой дымкой. Над спокойными водами Невы нависал своей громадиной Мраморный дворец великого князя Константина Константиновича. Вдали угадывались очертания Петропавловской крепости с куполами соборов и золотым шпилем.

В этой варварской столице, где капитану, казалось, что нестерпимую жару источает не только солнце, но и камни зданий и мостовых, ему вдруг захотелось иметь свой кусочек прохладного Лондона. И он не пожалел на это ни времени, ни денег. Теперь у Джилроя был свой небольшой, затемненный плотными шторами кабинет, в котором витали чисто английские запахи сигар и кофе, интерьер украшали сверкающие бронза и латунь, а на стенах услаждала взор английская живопись, поднимали воинский дух гравюры на темы Англо-бурской войны.

Открыв шкаф, капитан вынул оттуда серебряный поднос, на котором индийский мастер изобразил танцующую многорукую богиню Шиву, поставив на него две серебряные рюмки и бутылку бренди, убрал все это обратно и закрыл дверцы.

После этого Уинстон с чувством исполненного долга направился к столу, на котором его дожидалась очередная порция петербургских газет. Прекрасно зная, что в современном мире средства массовой информации играют в работе разведчика если и не главную, то достаточно важную роль, он приучил себя каждый день после раннего завтрака читать все доставляемые ему российские газеты от корки до корки, о чем бы они ни писали. И составил для себя уже достаточно обширное досье, охватывающее не только военные приготовления России, но и другие политические и экономические вопросы.

Вот и сегодня с первого взгляда было видно, что ежедневные петербургские издания пестрят сообщениями о войне.

«Русская армия перешла австрийскую границу и вступила в бои с австрийскими войсками.

Утром государь принял 54-летнего болгарского генерала Радко-Дмитриева, который покинул службу болгарского посланника в России и был назначен командиром русского 8-го армейского корпуса. Затем государь принял военного министра В. А. Сухомлинова и министра иностранных дел С. Д. Сазонова. В шесть часов вечера государь принял великого князя Николая Николаевича.

Святейший Синод постановил, чтобы «всё получаемое по должностям членов или присутствующих в Святейшем Синоде жалованье жертвовать на учреждаемый Святейшим Синодом лазарет по адресу Литейный проспект, 62».

«Наследнику престола цесаревичу Алексею Николаевичу исполнилось 10 лет. Императрица-бабушка подарила ему маленького ослика, чему ребенок был очень рад».

«Днем вдовствующая императрица отправилась в Евгеньевскую общину сестер милосердия Красного Креста (комплекс зданий на Старорусской ул., 3 и на Новгородской ул., 2), где ее дочь великая княгиня Ольга Александровна уже работала в качестве сестры милосердия».

«Утром государь простился с великими князьями Николаем Николаевичем, Петром Николаевичем и Кириллом Владимировичем, которые ночным поездом отправлялись на фронт. До 11 часов утра он посетил мать, а затем принял министра внутренних дел Н. А. Маклакова, главноуправляющего Канцелярии по принятию прошений В. И. Мамонтова и председателя Совета министров И. Л. Горемыкина».

Газета «Петербургский листок»: «Отсутствие в продаже казенной водки побуждает страдающих алкоголизмом привычных пьяниц обращаться к лаку, политуре и одеколону. Вчера один из таких несчастных, кузнец Александр Шварц, 37 л., проживающий в д. № 34 по Б. Гребецкой ул., стал пить цветочный одеколон. Он вскоре лишился сознания и был отправлен в Петропавловскую больницу, где вскоре умер».

«Государь принял генерала от артиллерии великого князя Сергея Михайловича. Затем он принял министра финансов П. А. Барка, обер-прокурора Синода В. К. Саблера, министра путей сообщения С. В. Рухлова. После завтрака у государя на приеме был 46-летний член Государственной думы трех созывов, один из лидеров партии умеренно правых, лидер неославянского движения граф Владимир Алексеевич Бобринский. Граф в тяжелый для страны период решил оставить политическую деятельность. Он поступил корнетом в свой родной лейб-гвардии Гусарский полк и отправлялся на фронт в распоряжение генерала Радко-Дмитриева.

В шесть часов вечера государь принял министра народного образования Л. А. Кассо, который недавно возвратился из Германии и «испытал всякие мерзости от немцев».

Великая княгиня Ольга Александровна отправилась сестрой милосердия с санитарным поездом в армию.

Приказом по военному ведомству № 253 с одежды действующей армии было снято приборное сукно, офицеры переодеты в солдатские шинели и установлены защитные погоны с темно-зелеными звездочками»

.

Петербургский комитет партии большевиков выпустил листовку, в которой говорилось: «…Миллионы рабочих, крестьян России, Германии, Франции, Австрии, Англии и других стран отрываются от мирной жизни и поставлены друг против друга со смертельным оружием в руках исключительно для того, чтобы морями своей крови создать для господ положения возможности еще больше выжимать прибавочной стоимости из рабов капитала… Правительство и буржуазия посеяли ветер – они пожнут бурю!»

«На судоверфи Невского судомеханического завода была спущена на воду малая крепостная немореходная подводная лодка № 1, предназначенная для обороны проходов в минных заграждениях. Предельная глубина ее погружения составляла 40 метров, а экипаж состоял из одного офицера (лейтенант Н. К. Нордштейн) и семи нижних чинов».

«Еще бы схему лодки в своем издании поместили да подробнее о вооружении рассказали, – как истинный военный, искренне возмутился капитан болтливостью газетчиков, – а впрочем, какое мне до всего этого дело», – равнодушно подумал он, вдруг вспомнив, с какой именно задачей он прибыл в Россию…

2

– Сэр, – оторвал Джилроя от раздумья секретарь, – французский военный атташе де Ля Гиш прибыл.

– Спасибо, сэр. Я сейчас его встречу.

Спустившись в бельэтаж, Уинстон увидел торжественно шествующего по лестнице камердинера, который заслонял своим мощным телом невысокого ростом худенького француза. Увидев капитана, тот стал в сторону, давая проход гостю, и, изобразив на лице маску сфинкса, объявил:

– Военный атташе Франции господин де Ля Гиш.

Завидя важно вышедшего из-за спины камердинера француза, Джилрой изобразил на лице радостную улыбку и протянул руку. Де Ля Гиш словно давнему другу обхватил его ладонь двумя своими холодными, словно с мороза, худенькими ручками, сквозь тонкую кожу которых проглядывались жилки, набухшие голубой аристократической кровью.

«И откуда такие берутся? – неожиданно для себя подивился капитан. – Ведь Наполеон, насколько мне известно, извел под корень почти все французские аристократические роды», – и тут же, с легкостью отбросив эту явно не запланированную мысль, он, все так же улыбаясь, произнес:

– Я искренне рад приветствовать вас, коллега, в нашей скромной, но истинно британской обители. – Капитан сразу же начал разговор на русском языке, потому что французский за время долгих скитаний по Индии достаточно подзабыл.

– О да! – также на русском восторженно отозвался де Ля Гиш, осматриваясь вокруг. – Это настоящий островок европейской цивилизации в этой варварской Московии, – сделал он довольно прозрачный комплимент с дальним намеком.

Неторопливо обмениваясь любезностями, европейские союзники медленно поднимались по снежно-белой мраморной лестнице на третий этаж, где располагались большие и малые гостиные, зал для торжественных приемов и кабинеты. Мажордом, он же и камердинер, шествовал впереди, раскрывая настежь двери, пока не уперся в запертую дверь углового кабинета.

– Вот мы и пришли, – провозгласил Уинстон и, распорядившись прислать официанта с угощениями, отослал мажордома. После этого он отпер дверь и дружеским жестом пригласил француза в свой небольшой, но уютный уголок.

У окна с видом на Неву стоял невысокий столик красного дерева в окружении двух кресел. Капитан предложил гостю место напротив окна, а сам по привычке занял кресло, стоящее в тени шторы. Оттуда он, словно паук, расставивший свои липкие сети, зорко следил за самыми малозаметными эмоциональными всплесками, отражающимися на лице жертвы, и, будучи достаточно опытным физиономистом, мог читать самые затаенные ее мысли.

Конечно, Джилрой не считал своего французского коллегу жертвой, все-таки они были людьми цивилизованными, мало того, союзниками в таком масштабном и важном деле, как большая политика, для которой даже начавшаяся война была лишь одним из ее эпизодов.

– Сигару, сэр! – Капитан достал из шкафа поднос с бренди, коробку сигар и поставил все это на столик. Твердой рукой разлил по рюмочкам бренди и только после этого, раскрыв коробку, достал оттуда сигару и, обрезав кончик, протянул ее своему гостю.

– Спасибо, сэр, – смущенно произнес де Ля Гиш, – я предпочитаю сигареты.

Он с нескрываемой гордостью вынул из кармана серебряный портсигар с вензелем российского императора Николая II, усыпанный бриллиантами. Достав тоненькую сигаретку и прикурив от серебряной же зажигалки с такой же, как и на портсигаре, монограммой, он с чувством огромного удовлетворения на лице затянулся.

«Э-э, да ты не так прост, как я думал, – подумал капитан, – но и я, как говорят русские, «не лыком шит», и меня такими безделушками не удивишь!»

– Какая прекрасная вещь, – решил подсластить пилюлю Уинстон, прежде чем начать более серьезный разговор.

– О да, сэр. Мне этот бесценный дар преподнес сам государь император во время визита президента Пуанкаре в Россию, – самозабвенно начал де Ля Гиш, – это были незабываемые дни. Мы с президентом побывали во многих царских дворцах. Самым прекрасным из них был Петергофский, чем-то напоминающий мне Версаль. После парадного завтрака все отправились царским поездом в Красное Село. Здесь состоялся объезд войск, выстроившихся на большом поле. Государь объезжал войска верхом. За ним в коляске ехала императрица с президентом и двумя дочерьми. По окончании церемонии объезда войск главнокомандующий войсками Гвардии и Санкт-Петербургского военного округа великий князь Николай Николаевич (младший) и его супруга пригласили царскую семью и нас с президентом на праздничный обед, который состоялся в огромном и довольно роскошном шатре. Там я с будущим верховным главнокомандующим русскими войсками и познакомился. И потом не раз бывал у него запросто…

– Ну и как вам главнокомандующий? – внезапно прервал явно затянувшийся светский разговор Джилрой.

– Вы знаете, как Николая Николаевича называют в армии? – сморщив недовольно носик, ответил вопросом на вопрос француз.

– Откуда же мне знать, ведь я здесь недавно.

– И майор Нокс вам ни о чем таком не говорил?

– Что вы имеете в виду? – несколько повысил голос капитан, который из-за глупых вопросов француза, несмотря на всю свою британскую выдержку, начал выходить из себя.

– Я просто не хотел вам сразу говорить о довольно прохладном отношении великого князя ко всему английскому…

– Вы хотите сказать, что главнокомандующий англофоб? – удивленно спросил Уинстон.

– Ну, во всяком случае, не англоман, – уклончиво ответил де Ля Гиш, многозначительно ухмыльнувшись.

Эта хитрая ухмылка не осталась незамеченной.

– Вы, наверное, видели, как после ухода царской четы из Николаевского зала офицеры гвардии и армии устроили великому князю дикую овацию. Даже качать его на руках начали. И это несмотря на его гигантский рост и вес. Это вам о чем-то говорит?

– В какой-то мере, да! Но вы же знаете, что русские непостоянны в своих симпатиях. Еще месяц назад российский император считал кайзера своим лучшим другом, всячески поощрял торговые и экономические связи с немцами, а недавно толпы народа разгромили германское посольство, сдирают с магазинов вывески с немецкими названиями. Да что говорить, даже Петербург переименовали в Петроград. Варвары, они и есть варвары!

– Но не только же из-за любви офицеров император назначил своего дядюшку на такую ключевую, особенно во время войны, должность? – спросил капитан. – Ведь мне достоверно известно, что императрица и некоторые сановники были против этого назначения.

– Вы правы, – согласился французский атташе, – но большинство в окружении монарха было против его непосредственного участия в войне. А чтобы в руках великого князя не была сосредоточена вся полнота военной власти, император решил поделить ее между Николаем Николаевичем и преданным ему военным министром Сухомлиновым…

– Но это же абсурд, – искренне возмутился капитан, как человек военный, – всему цивилизованному миру известно, что армия не терпит двойственности и подчиняется только диктатору, единственному начальнику…

– Но это в цивилизованной стране, а здесь господствуют свои, азиатские нравы, – снисходительно промолвил де Ля Гиш.

– Вы так и не ответили на вопрос, как главнокомандующего называют в армии, – напомнил французу капитан.

– В армии Николая Николаевича называют «лукавым», и не зря. Выпивоха, игрок и грубиян, он был настолько грубым и неудержимым, что в бытность его Главным инспектором кавалерии перед его инспекцией в полках загодя читались молитвы «…избави нас от лукавого…». С тех пор и прилипло к нему это прозвище. А вообще великий князь, несмотря на все свое фамильное величие и гигантский рост, натура мелкая и тщеславная. Обладает известной волей, переходящей, впрочем, часто в упрямство. В ходе учений он обычно отстаивал свое мнение не вескими аргументами, а громовым голосом, подкрепленным крепкими русскими выражениями…

– Так за что же тогда его любят офицеры? Я же своими глазами видел, как они качали его в Николаевском зале…

– Великому князю обязаны все сливки высшего общества Петербурга и их храбрые отпрыски – гвардейцы и высшие офицеры. Дело в том, что «своих» он всячески покрывает и в обиду не дает. Говорят, один из помощников князя, генерал Газенкампф, ехал к главнокомандующему на извозчике с совершенно секретными журналами главного крепостного комитета по вопросам обороны Финского залива. Сойдя с извозчика у дворца великого князя, генерал, забыл бумаги в пролетке. Когда вспомнил – ни извозчика, ни бумаг не было… И что же? Великий князь даже не пожурил преступника – не то что под суд отдать. Вот такой у русских главнокомандующий.

– И как же русские собираются оборонять Финский залив от германских дредноутов? – закинул удочку Уинстон.

– Да у них целая система крупнокалиберных островных батарей, – начал вдохновенно француз, – которые запирают все подступы к Петербургу. Вы знаете… – неожиданно де Ля Гиш осекся и, изучающее взглянув на хозяина, повернул разговор в другую плоскость: – Вы знаете, – повторил он, – что великий князь согласно франко-русской военной конвенции, по которой Россия обязывалась выступить на 15-й день после начала мобилизации, выполнил свое обещание, данное нашему послу Палеологу, и начал наступление на Австро-Венгерском фронте несколько раньше.

– Да, я осведомлен об этом. Но я бы хотел услышать от вас более подробно о фортификациях русских в Финском заливе. – Капитан настойчиво вводил разговор в прежнее русло.

– Я знаю об этом ровно столько, сколько знают все, – сделав недоуменное лицо, развел руками француз.

– Господин военный атташе, – перешел на официальный тон капитан, – моя страна со дня на день вступит в войну на стороне России и Франции. Для высадки в Нормандии готовится целый экспедиционный корпус, а вы не хотите поделиться со своим союзником добытой информацией. Это не по-дружески, – с сожалением произнес Джилрой.

– Простите, капитан, – вспыхнул да Ля Гиш, – в этой варварской стране я стал чертовски подозрительным и неблагодарным по отношению ко всем, даже к союзникам, что не делает мне чести.

– Я все прекрасно понимаю, дорогой коллега, но давайте наши эмоции оставим за порогом моего кабинета и будем разговаривать как два истинных цивилизованных союзника. Ибо цель, поставленная нашими правительствами перед нами, одна: заставить русских принять на себя главный удар Австро-Венгрии и Германии и не позволить России победить в этой войне. Ибо в противном случае произойдет непоправимое: в случае победы условия нового мира в Европе будут диктовать не наши страны, а Россия, новые границы будет определять Россия, и черноморскими проливами будет управлять Россия! Тем самым безграмотная Московия покроет европейскую цивилизацию, и еще не известно, что из этого выродится…

– Я полностью с вами согласен, сэр, – вскочил со своего кресла де Ля Гиш и, погрозив своим кулачком в сторону Петропавловской крепости, злобно добавил: – Если бы не генерал мороз, то русские еще сто лет назад были бы нашими послушными вассалами и нам не пришлось бы прозябать здесь, на задворках европейской цивилизации…

Капитан встал вслед за гостем, но лишь затем, чтобы налить в рюмки новую порцию бренди.

– Выпьем за нашу победу над врагами! И ни чешуи ни хвоста! – словно перед рыбной ловлей провозгласил он непонятный для француза тост и тут же, не глядя на него, выпил.

После третьей рюмки, провозглашенной за содружество Англии и Франции, язык де Ля Гиша развязался, и он со свойственной аристократам высокомерностью начал поучать капитана:

– Так вот, мой дорогой Уинстон, одна из наших главных задач сегодня – нащупать и опереться на те слои высшего света Петербурга, которые готовы заставить российского императора в полной мере выполнять требования франко-русской военной конвенции. Надо сделать все, чтобы изолировать людей, и сегодня толкающих его на путь сепаратного мира…

– Вы хотите сказать, что настало время найти недовольных нынешней политикой офицеров русской гвардии, готовых придушить царя и царицу, чтобы передать потом бразды правления его более воинственному родственнику, такому, как Николай Николаевич?

– Вы слишком прямолинейны, сэр, – сморщил свое личико де Ля Гиш, – сегодня необязательно повторять грубые средневековые методы, отравлять или протыкать кого-то шпагой. В наш передовой век достаточно ограничить монархию конституцией или парламентом, наконец, законами, благоприятными для самых деятельных сословий общества – промышленников и купцов. А они уж сами выберут, по какому пути из подсказанных нами идти…

В дверь постучали.

Капитан открыл дверь, пропустил в кабинет официанта с огромным подносом, уставленным самыми разнообразными закусками.

– Через час принесите нам кофе, – приказал Джилрой.

– Слушаю, сэр, – ответил слуга и исчез за плотно прикрытой дверью.

– Теперь можно выпить и за демократию, о которой вы только что с таким жаром говорили, – воскликнул Уинстон.

– За нашу демократию, – восторженно поддержал тост француз.

Осушив рюмки, коллеги закурили каждый свое. Капитан – новую сигару, де Ля Гиш – ароматную сигаретку. Спрятавшись за реденькой дымовой завесой, они почти однообразно размышляли о том, что же еще можно выпытать друг у друга.

Приглашая французского военного атташе к себе, Джилрой надеялся получить от этого простофили, как охарактеризовал его майор Нокс, не только необходимую ему информацию о расстановке сил в окружении российского монарха, но и необходимые для дальнейшей деятельности связи. Но прошло уже больше двух часов, а он так и не смог выудить из де Ля Гиша даже малой доли того, что планировал.

«Да-а, – с горечью подумал капитан, – не так уж и прост этот французский аристократ. Под маской овечки, оказывается, скрывается настоящий хищник! С ним надо быть предельно осторожным».

Закончив курить, союзники положили свои недокуренные табаки в пепельницу. Перемирие закончилось. Начинался новый раунд неторопливых разговоров, из которых каждый хотел хоть что-то урвать.

– В российской политике непомерно большую роль играет ее величество императрица Александра Федоровна, – сказал француз, словно продолжая свой оборванный с приходом официанта разговор, – она внучка королевы Виктории и по воспитанию более англичанка, чем немка, хотя ее русские недруги считают, что их государыня типичный немецкий продукт… Мадам крайне истерична, не переносит общества, кроме, разумеется, своего мужа и немногих близких друзей… К числу ее советчиц и поверенных в самых деликатных делах принадлежит фрейлина Вырубова и, конечно же, царский друг Григорий Новых…

– Что, в друзьях императрицы несколько Григориев? – удивленно спросил Уинстон.

– Это фамилия все того же Григория Распутина, – пояснил де Ля Гиш, – императрица посчитала, что фамилия Распутин – неблагозвучна, там более что она планирует строительство храма его имени, поэтому и порекомендовала старцу новую фамилию – Новых.

– С Новых все ясно, – сказал Джилрой, – а что вы хотели мне посоветовать, говоря об императрице? Она англоманка? – прямо спросил он.

– Наверняка была бы, если бы не чуралась высшего света.

– А кто в светском обществе Петербурга, по-вашему, относится к Англии более или менее благожелательно?

– Прежде всего, конечно же, бывший премьер Коковцев, который в свое время выступил против железной дороги через Персию в Индию, строительство которой лоббировал Столыпин…

– За что тот и поплатился, – неожиданно вырвалось у капитана.

– Вы хотите сказать, что это ваших рук дело? – удивленно спросил француз.

– Это я всего-навсего предполагаю, – пошел на попятную Уинстон, поняв, что сам того не ведая, чуть было не высказал то, что сказал ему об этом темном деле перед отъездом в Россию его великий тезка, Первый лорд Адмиралтейства.

– Для выхода в петербургский высший свет, который всегда все знает и ведает обо всем, – продолжал как ни в чем не бывало де Ля Гиш, – я бы рекомендовал вам заручиться поддержкой таких влиятельных при дворе императора людей, как министра двора Фредерикса, недавно возведенного в графское достоинство, и генерала свиты и дворцового коменданта Воейкова. Последний хитрый пролаза и скряга. Очень любит деньги и подарки.

– А чем можно завлечь министра двора?

– О-о, по-моему, это человек честный, и единственная возможность ему понравиться – добиться рекомендации фрейлины Вырубовой…

– Или друга царской семьи Григория Распутина, то есть Новых, – после небольшой паузы добавил француз.

Официант принес кофейник с горячим напитком. За кофе разговор продолжился, но уже не было той неожиданности и остроты, которыми он изобиловал ранее. Коллеги, попивая горький обжигающий кофе, лениво перебирали всем известные факты из жизни императорской семьи и их влиятельного друга Распутина.

Прощаясь, капитан договорился со своим коллегой о новой встрече, но уже во французском посольстве. Проследив, как за де Ля Гишем закрылась дверь, Джилрой резюмировал:

«Французский военный атташе, конечно, знает больше того, что дозировал мне, но он не сказал пока ничего такого, чего не знал бы я или майор Нокс».

ГЛАВА ХIV Берлин. Август – сентябрь 1914 г

1

Несмотря на то что подполковник Николаи с момента своего назначения на должность шефа германской разведки сделал многое для подготовки к предстоящей войне, известие о ее объявлении было для него неожиданным. Еще накануне ничто не предвещало такого решительного со стороны кайзера шага, ибо он вновь находился в состоянии нерешительности. До последнего момента не было известно, где будет нанесен сокрушительный удар, на западе или на востоке. Все это внушало Николаи маленькую надежду на отсрочку войны, к которой Германия в достаточной мере не была готова, так же как и ее главные враги, Франция и Россия.

Но колесо войны завертелось, набирая обороты, и остановить его уже не представлялось возможным. Мобилизация населения шла полным ходом, переполненные эшелоны с войсками и техникой двигались к западным и восточным границам Германской империи. То же наблюдалось и в России, и во Франции.

Что же послужило толчком к принятию окончательного решения императора Вильгельма, который везде и всюду прилюдно говорил, что не хочет никакой войны, что готов протянуть руку дружбы своим потенциальным врагам? Постоянное давление со стороны генералитета Большого Генерального штаба, настойчивые требования правительства, которому надо было во что бы то ни стало поднять экономику страны за счет захваченных территорий, или наращивание военной силы странами Антанты и иезуитская политика Англии, которая до последнего момента заверяла кайзера о невмешательстве в случае войны в дела России и Франции? Скорее всего, на кайзера повлияло все это вместе взятое, неожиданно подтолкнув его к решительному шагу.

Накануне войны Николаи казалось, что он благодаря своей достаточно широкой сети агентов, раскинутой по всей Европе, знает о противнике все, начиная с количества штыков и сабель, сосредоточенных Францией и Россией на западных и восточных границах империи, и заканчивая объемами огнестрельных боеприпасов, продовольствия и фуража, доставляемых эшелонами к будущему театру военных действий. Но он не мог и предполагать, то, что мобилизация как в России, так и во Франции пройдет быстрее, чем это было запланировано в мобилизационных планах генеральных штабов противника, что план Шлиффена уже с первых дней своей реализации начнет пробуксовывать, все больше и больше увязая в непредвиденной Шлиффеном стойкости голландцев и глубоко эшелонированной обороне французов, и, наконец, что в драку ввяжется британский экспедиционный корпус. В первые дни после объявления Германией войны России, а затем и Франции стали видны политические просчеты кайзера и его внешнеполитического ведомства. Вильгельм, пытаясь найти союзников среди своих родственников-монархов, направил им соответствующие телеграммы. На что греческий король Константин ответил, что предпочел объявить о своем нейтралитете. Румынский король – из католической ветви рода Гогенцоллернов – тоже не оправдал надежд кайзера. Вильгельм воспринял это как оскорбление, и отныне Греция и Румыния стали рассматриваться им как потенциальные противники. Когда были расставлены все точки над «i», выяснилось, что Антанта по отношению к Германии и Австро-Венгрии обладает значительным преимуществом в живой силе и военном потенциале. А самое страшное, произошло то, чего Николаи больше всего опасался: война на два фронта. Составляя свой план, Шлиффен и Генштаб исходили из того, что русская армия полностью отмобилизовывалась за 40 дней, а германская за 17 дней. Если от 40 отнять 17, то получится, что в запасе Германии 23 дня, – за эти 23 дня германские войска должны были успеть, пройдя через Бельгию, разгромить Францию, после чего, используя прекрасно налаженный железнодорожный транспорт, перебросить все свои силы против русской армии, которая к тому времени еще только начнет собираться возле границ после мобилизации. Никто из германского Большого Генерального штаба не мог и предполагать, что не бравшаяся никем в расчет Бельгия сможет на несколько недель задержать продвижение германских полчищ и что Россия, видя нависшую над Францией угрозу, направит свои еще не полностью отмобилизованные армейские корпуса в наступление по всей линии германской и австро-венгерской границы. Все это втягивало Германию в затяжную войну на два фронта, которую, как он знал, экономика страны долго не выдержит.

Поэтому видя, как толпы ликующих немцев с радостью и воодушевлением встретили известие о начале войны, шумно приветствуя своего земного бога кайзера, Николаи неожиданно для себя подумал: «На сколько же хватит им этого ура-патриотического запала, после того как правительством будет объявлено о введении режима строжайшей экономии и «затягивания поясов»? Будут ли они тогда каждодневно вывешивать на своих домах флаг монархии и выпивкой отмечать потопление британских кораблей, приветствуя подводную войну, начатую нетерпеливым гросс-адмиралом Тирпицем, и отпускать легкомысленные шуточки, когда все новые страны объявляют нам войну? Вряд ли, – уверенно заключил для себя Николаи, – патриотический угар вскоре пройдет, и вместо этого в их душах останется горький осадок, и тогда, голодные и изможденные, они в лучшем случае начнут на своих кухоньках упрекать и винить своего императора во всех смертных грехах, а в худшем вслед за социалистами выйдут на улицы Берлина с революционными лозунгами. И тогда поражение Германии неизбежно». С этими мрачными мыслями Николаи собирался на очередной утренний доклад императору.

Направляясь на своем новеньком, еще блестевшем лаком «Даймлере» по Унтер-ден-Линден к дворцовой площади, Николаи заметил, что в ту же сторону движется и празднично одетый и чем-то возбужденный народ. У ворот российского императорского посольства толпа то и дело подхватывала гимн «Дойчланд, Дойчланд юбер аллес!». Слышалась площадная ругань в адрес России и ее союзников. Главная улица Берлина, больше похожая на реку, вышедшую из берегов, шумно перелившись через Дворцовый мост на остров Шпрееинзель, затопила собой все пространство Дворцовой площади.

Перед резиденцией кайзера Николаи увидел огромную толпу, которая, несмотря на ранний час, собралась под балконом явно в ожидании выхода императора Вильгельма. Горожане не догадывались, что император уже давно покинул свой Берлинский замок и теперь лишь изредка наведывался туда, для того чтобы принять своих генералов и советников. Шумные патриотические манифестации и демонстрации надоели кайзеру, они попросту мешали ему сосредоточиться для великих дел.

Николаи вспомнил вдруг, как шумела и восторженно орала толпа, впервые собравшись на Дворцовой площади, сразу же после объявления о начале войны с Россией. Народу было столько, что яблоку негде было упасть. Сквозь неумолкаемый гул слышны были восторженные крики и здравицы в честь императора, сытые и радостные лица берлинцев то и дело озаряли магниевые вспышки фоторепортеров, все с надеждой смотрели на балкон, где по большим праздникам любил являться народу кайзер. Тогда Николаи с большим трудом протиснулся к самому балкону, на котором вскоре во всем своем величии и блеске появился император Вильгельм II в армейской полевой форме и, словно Наполеон, заложив руку за обшлаг мундира, орлиным взором окинул бурлящую площадь и только после этого обратился к своим подданным с прочувствованными словами:

«Для Германии настал грозный час испытаний. Окружающие нас враги заставляют нас защищаться. Да не притупится меч возмездия в наших руках… А теперь я призываю вас пойти в церковь, преклонить колени перед Богом, справедливым и всемогущим, и помолиться за победу нашей доблестной армии…»

Прошло время, а патриотический угар все еще витал над Берлином, затуманивая мозги не только простолюдинов, но и сильных мира сего. Несмотря на пробуксовывание плана Шлиффена, все еще верили в победу не только над Францией, но и над Россией, и потому кайзер радостно потирал руки после докладов о хоть и медленном, но продвижении германских войск на западе, и впадал в отчаяние, слыша о движении русских армий в Пруссии и Галиции.

В кабинете императора, окна которого выходили в парк, все стены были завешаны картами с западного и восточного театров военных действий, правда, в отличие от прежних, которые Николаи видел задолго до начала войны, они были испещрены жирным стрелами, пронзающими территории противников насквозь.

Когда Николаи по приглашению генерал-адъютанта вошел в кабинет кайзера, тот, не обращая на него никакого внимания, озабоченно изучал карту северо-западной части Европы, испещренную жирными, острыми, как лезвие ножа, стрелами, направленными на Россию. Потом, подойдя к окну, он резко распахнул его и подставил свое разгоряченное лицо прохладному ветерку, поднимающемуся со Шпрее.

Николаи молча стоял перед огромным столом, стоящим посредине кабинета, заваленным картами более крупного масштаба, которые тоже рассекали острые и безжалостные стрелы, наблюдая за маневрами императора и ожидая непременной выволочки за слабую работу разведки на первом этапе войны. Но вместо этого услышал неожиданный вопрос:

– Господин подполковник, вы слышали о том, что в ночь накануне объявления войны России в коридорах нашего замка являлось привидение Гогенцоллернов – «Белая женщина», обычно предвещающая нашему роду несчастье? Я, конечно, мало верю во всякие там предрассудки, но видение это заставляет задуматься. Что вы думаете на этот счет?

– Война, ваше величество, – после небольшой паузы ответил Николаи, – и с многочисленными потомками Гогенцоллернов всякое может случиться. Как говорят французы: «A la guerre comme a1 la guerre».

– Вы правы, – нехотя согласился кайзер, – на войне как на войне. А впрочем, не стоит на такие пустяки обращать внимания. Давайте лучше перейдем к самым насущным вопросам. Скажу прямо, первые дни войны для нас не очень утешительные. План Шлиффена трещит по швам. Прошло уже столько времени, а мои солдаты еще даже не овладели бельгийской столицей, которую должны были уже давно захватить. Не лучше картина и на восточном театре военных действий. Русские вступили в пределы Пруссии, а мои генералы, вместо того чтобы дать им достойный отпор, отступают. Плохи дела и у наших союзников, русские армии уже на подходе к Ламбергу (Львов)…

– По моим сведениям, в городе уже со вчерашнего дня хозяйничают русские, – сказал Николаи.

– А почему я об этом узнаю только сегодня? – недовольно промолвил кайзер.

– Ваше величество, я сам только сегодня из телефонного разговора с коллегой Ронге узнал о поспешном отходе австро-венгерской армии на запасные позиции…

– Запасные позиции, – возбужденно воскликнул кайзер, – мои генералы должны знать, что на германской территории у них единственная позиция – граница. И с теми, кто хоть раз попытается отступить, уйти на запасные позиции, я буду расставаться, несмотря ни на какие заслуги. Вы знаете подробности боев под Гумбиеном? – император торопливо прошествовал к карте Пруссии и задумчиво уставился на свежие пометки генштабистов.

– Да, ваше величество! У меня информация из самых первых рук, – сказал Николаи, вспомнив свой недавний разговор с тестем, генералом Кольгофом, дивизия которого, потеряв в боях с русскими почти половину своего состава, была отведена в глубокий тыл на переформирование. – С вашего позволения я вкратце расскажу о том, что там произошло…

– Нет! – воскликнул кайзер. – Соблаговолите представить мне не краткие, а исчерпывающие сведения, тем более что они исходят, как я понимаю, от участника тех событий. Не могли бы вы назвать имя этого человека?

– С удовольствием, ваше величество. Это командир дивизии генерал Кольгоф.

– Я знаю этого бравого пруссака и думаю, что он достойно сражался с русскими.

– Да, ваше величество, в боях под Гумбиеном он потерял почти половину своих солдат и с честью вышел из окружения. Сейчас его дивизия находится на переформировании…

– Не надо лишних слов, – прервал подполковника кайзер, – я знаю, что генерал Кольгоф ваш тесть и как настоящий прусский офицер не любит приукрашивать действительность. Я с нетерпением жду вашего доклада.

– Диспозиция 8-й армии генерала Притвица на момент вторжения русских армий проходила по линии Бартенштейн – Инстербург. Зная о предстоящем наступлении двух русских армий, 1-й генерала Ренненкампфа и 2-й генерала Самсонова, командование 8-й германской армии решило в приграничные бои не втягиваться, а дать армии Ренненкампфа возможность углубиться максимально на запад, полагая, что чем дальше она оторвется от своей базы снабжения, тем будет уязвимее. Поэтому командирам корпусов и дивизий был отдан приказ не вступать в боевое столкновение с русскими, чтобы они достигли Гумбинена.

12 августа передовой отряд 1-й русской армии генерала Ренненкампфа, состоявший из кавалерийской дивизии, при поддержке пехотной дивизии начал вторжение в Восточную Пруссию и занял город Маргграбов. 17 августа начала наступление 1-я армия, насчитывавшая около двухсот тысяч человек. Она пересекла границу на пятидесятипятикилометровом фронте, разделенном Роминтенским лесом, и двинулась по направлению к Кенигсбергу. Генерал Франсуа, корпус которого, как вы знаете, был сформирован из уроженцев Восточной Пруссии, вопреки приказу Притвица с самого начала был решительно настроен не допустить ни одного русского на прусскую землю и тем самым в нарушение стратегического замысла командования 8-й армии слишком далеко выдвинулся вперед. Тогда Притвиц приказал Франсуа остановиться.

Франсуа энергично возразил по телефону, доказывая, что чем ближе к России он встретит противника, тем меньше опасности для германской территории. В час дня 17 августа Притвиц получил от Франсуа донесение, что он уже вступил в соприкосновение с противником в Сталюпенене, в тридцати двух километрах от Гумбинена.

Обнаружив корпус Франсуа у Сталюпенена, русские начали атаку. Бой развернулся в нескольких километрах к востоку от города. После получения донесения от Франсуа ему еще раз по телефону и телеграфу было приказано приостановить боевые действия и отступить. По приказанию Притвица в штаб корпуса выехал генерал-майор Кольгоф, дивизия которого находилась в резерве армии. Поднявшись на колокольню, где находилось командование корпуса, он сквозь грохот боя крикнул генералу Франсуа: «Командующий приказывает немедленно прекратить бой и отступить к Гумбинену!» На что Франсуа ответил: «Сообщите генералу фон Притвицу, что генерал фон Франсуа прекратит бой, когда разобьет русских!»

Так ничего и не добившись, генерал Кольгоф возвратился обратно, предложив генералу Притвицу двинуть свою дивизию для поддержки корпуса, который русские начали обходить. Но помощи не потребовалось, и вскоре Франсуа доложил, что не только остановил русских, но и заставил их спешно отступать, захватив около трех тысяч пленных.

Только после этого Франсуа отступил ночью к Гумбинену. Видя, что русские остановились и не преследуют его корпус, генерал Франсуа телефонировал фон Притвицу, требуя разрешения контратаковать вместо того, чтобы отступать.

«Это блестящая возможность, – настаивал он, – поскольку русское наступление было неравномерным и не настойчивым».

Притвиц колебался. Намереваясь дать бой за Гумбиненом, 8-я армия хорошо подготовила позиции вдоль реки Ангерапп. Но слишком раннее выступление фон Франсуа изменило план, и теперь его корпус находился в пятнадцати километрах к востоку от Гумбинена.

На окончательное решение Притвица повлиял приказ командующего 1-й русской армией генерала Ренненкампфа остановиться и ждать подхода 2-й армии, чтобы потом совместными усилиями взять 8-ю армию в клещи. Приказ был отдан русским командирам корпусов по радио с применением простого кода, который наш армейский криптограф без труда расшифровал. Было решено разбить русские армии по очереди, не дожидаясь их сближения.

Притвиц приказал Франсуа атаковать на следующее утро, двадцатого августа.

Перед рассветом тяжелая артиллерия Франсуа открыла огонь, застав русских врасплох. Обстрел продолжался полчаса. В четыре часа утра его пехота двинулась вперед. Русские батареи открыли ответный огонь, но это продолжалось недолго. Кончились снаряды.

Две дивизии Франсуа отрезали от основных сил передовую дивизию русских, потери которой составили шестьдесят процентов, она была фактически уничтожена. Кавалерия Франсуа с тремя батареями на конной тяге, далеко обойдя русский край и не встречая сопротивления кавалерии противника, не имевшей артиллерии, атаковала русский обоз. Таковы были успехи корпуса, действовавшего против правого фланга Ренненкампфа, на левом фланге положение было совсем другим.

Дивизия генерала Кольгофа, направленная Притвицем для поддержки левого фланга корпусу Франсуа, совершила ночной рейд и, переправившись через реку, ранним утром начала бой. Неожиданно она была обстреляна из тяжелых орудий. Пехота, прижатая к земле, лежала, не смея поднять голову. Вокруг рвались патронные и снарядные ящики, носились обезумевшие лошади. Во второй половине дня соседняя дивизия из корпуса Франсуа под массированным огнем противника дрогнула. Одна рота бросила оружие и побежала, за ней вторая, паника охватила целый полк, потом его соседей. Вскоре по полям и дорогам в тыл бежали батальоны. Офицеры дивизии бросились к ним наперерез, пытаясь остановить бегущих. Тщетно. Они остановились только через двадцать километров. Дивизии генерала Кольгафа тоже пришлось нелегко, но его солдаты, несмотря на огромные потери, выдержали бой и не дали русским войскам преследовать отступавших. Кольгоф, как и многие его солдаты, был тоже ранен в этом бою…

– Я думаю, ничего серьезного? – озабоченно прервал рассказ кайзер.

– Скользящее ранение осколком в грудь, ваше величество.

– Иного я от генерала Кольгофа и не ожидал. Прусский офицер никогда не повернется к врагу спиной.

Император снова подошел к подробной карте Восточной Пруссии, лежащей на большом столе, и легкими штрихами остро отточенных карандашей быстро и умело нанес обстановку, озвученную Николаи.

– Мольтке мне уже докладывал о критическом положении 8-й армии, но не так подробно. Вот к чему может привести неповиновение. Вместо того чтобы заманить 1-ю русскую армию в западню, из-за нерешительности Притвица и преступной неисполнительности Франсуа, который, манкируя стратегический замысел командования, погнался за легкой победой, моя лучшая армия теперь сама может оказаться в клещах. Это по их вине Восточный фронт готов вот-вот развалиться. Нужен кто-то смелый, сильный и решительный, способный немедленно взять командование в свои руки…

– Я недавно возвратился из Бельгии и видел, с каким спокойствием и умением была организована осада Льежа.

– Да! Вы правы, – радостно воскликнул кайзер, – герой Льежа Людендорф, по-моему, будет хорошим начальником штаба 8-й армии. Он сейчас в Намюре, где руководит штурмом второй большой бельгийской крепости, но на Восточном фронте он нужнее. Конечно, Мольтке будет против того, чтобы я оголял наш Западный фронт, но обстоятельства выше нас. Надо поступиться малым, чтобы сохранить целое.

Не откладывая в долгий ящик, кайзер позвонил Мольтке.

– Что вы скажете на то, чтобы немедленно заменить командование 8-й армии? Начальником штаба я предлагаю назначить Людендорфа, – сказал император, нервно постукивая карандашом по столу. Выслушав ответ, он категорически заявил: – Только он может спасти положение на востоке. Я не знаю другого человека, которому бы я абсолютно доверял. Распорядитесь, чтобы Людендорф завтра же был в Кобленце. Я выезжаю сегодня вечерним поездом.

– Ваше величество, а как же мой доклад о деятельности германских спецслужб в условиях военного времени?

– Я готов выслушать ваш доклад в Кобленце. Могу вас захватить с собой. Или у вас есть еще дела в Берлине? – заметив нерешительный взгляд, брошенный Николаи на улицу, спросил кайзер.

– Нет-нет, – запротестовал подполковник, прекрасно зная, что кайзер, сам частенько снедаемый приступами нерешительности, ненавидел это у других, особенно у людей, его окружающих, – я уже закончил все свои дела в Берлине и готов выехать на Западный фронт, где мне в скором времени предстоит множество важных дел, – уверенно добавил он.

Так уж получилось, что за все время пребывания в Берлине Николаи так и не смог выбрать время, чтобы навестить свою семью. И был рад тому, что накануне успел поговорить с фрау Николаи и дочерьми по телефону.

2

В полдень следующего дня поезд прибыл на вокзал города Кобленц, где императора встретили начальник Генерального штаба Мольтке и руководитель военного ведомства Фалькенгайм. После непродолжительного разговора Вильгельм вместе со всей своей свитой и адъютантами расположился в роскошных и вместительных автомобилях, специально изготовленных фирмой «Даймлер-Бенц» для руководства полевого Генерального штаба, и в сопровождении мотоциклистов шумно покатил в старый замок бывшего курфюрста Трирского, где он остановился на жительство.

Дав Николаи время, чтобы тот после дальней дороги привел себя в порядок, кайзер назначил ему аудиенцию на пять часов пополудни.

Без четверти пять Николаи был уже на площади перед замком и в сопровождении адъютанта, который встретил его у ворот, проследовал по довольно ухоженному парку в мрачноватое здание, сложенное из огромных серых камней. Внутри здания на удивление было светло и сухо. В залах, которые они проходили, вовсю пылали камины. Вышколенные слуги в длинных парчовых ливреях предупредительно открывали перед офицерами двери.

Наконец адъютант остановился и торжественно произнес:

– Его величество король Пруссии и Германский император Вильгельм II! – И тут же два огромных гренадера распахнули обе створки высокой дубовой двери, ведущей в кабинет.

Обстановка в огромной комнате с высокими потолками была похожа на ту, что была в кабинете кайзера, находящемся в Берлинском замке, с небольшой лишь разницей: окна здесь выходили не в парк, а прямо на неторопливо несущий свои мутные воды Рейн. Стены были увешаны картами Европы и Российской империи, на огромном столе в беспорядке лежали карты более крупного масштаба, на одной из которых кайзер сосредоточенно делал какие-то измерения с помощью циркуля, занося результаты в толстый гроссбух.

– Вы можете начинать свой доклад, подполковник, – промолвил император, взглянув на Николаи долгим, пронизывающим взглядом.

– Ваше величество, – торжественным голосом начал офицер, – с началом боевых действий большая часть агентуры как на Западе, так и на Востоке оказалась не у дел. Этому есть объективные причины, и прежде всего то, что разведбюро армейских корпусов, которые занимались организацией сбора необходимой информации о противнике, находятся в постоянном движении вместе со своими штабами. Налаженные связи потеряны, а возобновление их не всегда рационально. Информация, добываемая военными агентами, из-за противодействия контрразведок вражеских стран очень сильно запаздывает и потому малоэффективна. В условиях современной войны, как показала практика Балканских войн, более оперативным и эффективным становится ведение тактической разведки не только с помощью аэропланов, «Цепеллинов» и других технических средств, но и путем массовой заброски агентуры в прифронтовые районы и на стратегически важные объекты противника…

– Но для организации массовой заброски агентов вы потребуете у меня дополнительных средств, – недовольным голосом перебил Николаи кайзер.

– Для этого я не попрошу у вас ни пфеннинга, ваше величество, – заверил подполковник, – большая часть людей будет обучаться на базе ранее созданных нами школ. Еще несколько я планирую создать в тылу наших действующих армий. Подготовка агентов будет осуществляться по разработанной мной программе в течение двух-трех недель…

– Но что можно изучить за две-три недели? – удивился кайзер. – Ведь насколько я знаю, раньше вы обучали своих людей не меньше полугода.

– Они должны знать лишь азы разведывательной деятельности, ведь суть массовой заброски агентов в прифронтовую зону противника и заключается в том, что для этого понадобится самый неприхотливый людской материал. Для этого дела подойдут не только дезертиры, но и пленные, переселенцы, бывшие контрабандисты, уголовники и тому подобная публика, которая должна будет собирать информацию в объеме подготовленного мной опросника и при необходимости совершать в тылу противника диверсии…

– Но пленные и дезертиры могут сразу же сдаться в руки полиции и контрразведки, как только окажутся за линией фронта, – резонно заметил император, оторвавшись от своей работы.

– Я этого не исключаю, ваше величество. Но даже если половина из них вернется назад с добытой информацией, которая будет хорошо оплачиваться, то, как говорят русские, «Овчинка выделки – стоит»! Кроме того, этих людей можно в полной мере использовать и для дезинформации противника…

– Но неужели вы так и не попросите у меня денег для своей службы? – удивленно произнес кайзер. – Даже гросс-адмирал Тирпиц, еще не потопив ни одного вражеского корабля, уже требовал дополнительные средства на свою «подводную войну».

– Не скрою, мне тоже понадобятся средства на создание станций радиоперехвата и дешифровки, которые могли бы принимать все шифротелеграммы противника и своевременно обрабатывать их. Для обнаружения радиопередатчиков противника, работающего в нашем тылу, необходимы сотни радиопеленгаторов. Средства понадобятся и для функционирования контрразведывательных групп за границей, для нейтрализации вражеской разведки, окопавшейся в нейтральных странах. Кроме того, еще перед началом войны мы начали разработку программы «национально-освободительного движения» в колониях враждебных нам стран. В настоящее время мои люди вышли на ряд влиятельных военных и политиков, которые с нашей помощью готовы вооруженным путем бороться с британскими войсками в Индии, Иране и Афганистане…

– И что для этого нужно?

– Сто тысяч винтовок, тысячу пулеметов и хотя бы пятьсот орудий…

– Это же месячная потребность одного лишь Западного фронта, – возмущенно промолвил кайзер, – сегодня мы просто не в состоянии помочь вашим друзьям, так что оставим этот вопрос до лучших времен. А что касается вопросов радиотелеграфной разведки и контрразведки за границей, то необходимые средства я изыщу. И еще, подумайте над вопросом ослабления России. Вы, насколько я знаю, бывали там и составили довольно впечатляющий отчет.

– Да, ваше величество, – удивленно произнес Николаи, сразу же вспомнив о своей поездке в Россию.

– Надо методически и планомерно расшатывать российскую верхушку, а социалисты непременно этим воспользуются для того, чтобы прийти к власти, так как они уже пытались это сделать десять лет назад. Начните со сбора компромата на императорскую семью, вокруг которой в ожидании поживы вьется столько темных личностей, что выбор будет огромный…

– Ваше величество, – неожиданно прервал кайзера генерал-адъютант, – вы приказали доложить, как только прибудут начальник полевого Генерального штаба генерал фон Мольтке и генерал Людендорф.

– Пригласите!

Обе створки дверей торжественно распахнулись, и в кабинет вошли генералы. Не доходя нескольких шагов до императора, офицеры остановились, одновременно склонив головы и лихо щелкнув каблуками.

Император, приветливо улыбаясь, шагнул им навстречу.

– Рад приветствовать у себя победителя Льежа, – торжественно произнес он, – я вынужден отозвать вас, Людендорф, с Западного фронта в момент решающих действий, которые, дай бог, будут такими же победоносными, как и раньше. Я наслышан о ваших выдающихся подвигах на Западном фронте и искренне признателен вам за это. В знак моей благодарности за вашу героическую службу Отечеству я вручаю вам орден «За заслуги».

Генерал-адъютант услужливо представил императору раскрытую муаровую коробочку с наградой. Прикрепив к генеральскому мундиру орден, кайзер по-отечески обнял героя и похлопал его по плечу.

– Только такой выдающийся полководец, как вы, способен остановить орды московитов. Надо спасать Восточную Пруссию – ведь именно там зародилось все могущество Германской империи, выросли самые верные рыцари! Вы должны в полной мере осознать, что сегодня там главная опасность для немцев и всей войны! Начальник Генерального штаба уже, наверное, обрисовал вам непростую обстановку, которая существует на Восточном фронте.

– Да, ваше величество! В общих чертах, – глухо отозвался Людендорф.

– Назначая вас на должность начальника штаба восьмой армии, я хочу заверить вас в том, что вы, конечно же, не будете нести ответственности за то, что уже произошло на востоке, и верю, что с вашей энергией вы можете предотвратить там самое худшее.

– Яволь, ваше величество, – щелкнул каблуками Людендорф, – а кто же будет командующим?

– Пауль фон Бенкендорф унд Гинденбург, – ответил кайзер.

– Но он же, по-моему, в отставке, – удивленно произнес новоиспеченный начальник штаба армии.

– Вы правы, Гинденбург в 1911 году с должности начальника штаба корпуса ушел в отставку, но когда началась война, он прислал мне письмо, в котором предложил свои услуги. Зная о его военных заслугах во время Франко-прусской войны и в период службы начальником штаба армейского корпуса, я решил назначить его командующим. Уверен, что он меня не подведет.

– Я тоже уверен в этом, ваше величество, – услужливо поддержал кайзера Мольтке, – фон Гинденбург отстоит Восточную Пруссию, чего бы это ему ни стоило! И в этом деле генерал Людендорф будет ему незаменимым помощником.

– Дай-то бог! – воодушевленно воскликнул кайзер и тут же предложил Людендорфу: – Просите у меня все, что хотите!

– Благодарю ваше величество за высокую оценку моей деятельности и награду. Думаю, что я вас не подведу. А прежде чем что-то у вас просить, я должен разобраться в обстановке. Хотя, пользуясь присутствием здесь подполковника Николаи, я бы хотел получить несколько специальных авто, предназначенных для перехвата шифротелеграмм и радиопереговоров противника. На Западном фронте это дело у подполковника поставлено прекрасно. Я лично в этом неоднократно убеждался.

Николаи, стоявший у окна и не принимавший в разговоре участия, услышав эти слова, повернулся к Людендорфу и, сделав несколько шагов ему навстречу, несколько смущенно сказал:

– Мне особенно приятно услышать высокую оценку деятельности военной разведки именно из ваших уст, генерал, – и, обратившись к кайзеру, добавил: – В Кобленце дожидаются отправки на Западный фронт шесть специально оборудованных автомобилей радиоразведки. Если позволите, ваше величество, я распоряжусь отправить их вместе с персоналом в распоряжение 8-й армии. И еще! Я бы хотел лично организовать работу этих станций и провести ряд мероприятий по дезинформации противника.

– Я не возражаю. Но прошу вас на Восточном фронте долго не задерживаться.

– Яволь, ваше величество, – обрадованно щелкнул каблуками Николаи.

3

К спецпоезду, состоящему из пяти темно-синих вагонов с окантовкой под слоновую кость, предоставленному кайзером для срочной поездки нового командования 8-й армии на Восточный фронт, по просьбе Николаи прицепили еще две грузовые платформы, на которые были загружены под завязку напичканные самой современной радиоаппаратурой огромные грузовики.

Прежде чем отправляться в путь, генерал Людендорф передал по телеграфу в штаб армии свой первый приказ, предписывавший прекратить отход 8-й армии и собрать в ударную группу все доступные воинские части гарнизонов городов Торн, Кульм, Грауденц, Мариенбург, Штрасбург и Лаутенбург. Только после этого он, тепло распрощавшись с Мольтке, дал команду начальнику поезда начать движение.

Людендорф впервые путешествовал на таком фешенебельном поезде, и Николаи, служба которого, кроме всего прочего занималась и охраной первых лиц государства, и потому он прекрасно знал каждый уголок этого спецсостава, с удовольствием рассказал, кто и когда из высокопоставленных лиц путешествовал в нем по Германии. Особенно генерала, больше привыкшего к походной жизни, поразила своей роскошью столовая, а также уставленная мебелью красного дерева спальная. Но больше всего ему понравился салон-вагон, в котором размещалась не только солидная библиотека, но уложенные на огромном дубовом столе стопки карт Европы самого различного масштаба.

– Всегда мечтал иметь такой кабинет для работы, – признался он Вальтеру Николаи, перелистывая толстую пачку огромных листов, лежащую на столе, – здесь все под рукой: и справочные материалы, и карты, и все необходимые инструменты. Этот вагон очень бы мне пригодился для планирования операций на Восточном фронте.

– Таскать за собой целый состав! – удивился Николаи. – Да он же при наших довольно перегруженных железных дорогах станет для вас обузой. Да и начальник железных дорог Восточного фронта генерал Керстен не позволит спецпоезду на пушечный выстрел приблизиться к линии фронта. Он просто возьмет и отправит его обратно в Кобленц.

– Ну и пусть отправляет, черт с ним! – нехотя отрекся от своего невольного желания генерал. – А пока есть время, я займусь здесь планированием упреждающего удара по русским, – бодро воскликнул Людендорф, – рано или поздно они еще пожалеют о том, что вероломно вторглись на территорию Восточной Пруссии. Наши новейшие фортификационные сооружения в приграничных с Россией районах при хорошей организации боя могут стать не только непобедимыми бастионами, но и прекрасными заготовками для «котлов», в которые можно загнать не только армейские корпуса, но и целые армии…

– Вы правы, генерал, – согласился Николаи, – я в свое время проделал в Восточной Пруссии большую работу по организации разведки и дезинформации противника. Перед началом войны мои люди подкинули русским несколько фальшивок, якобы «раскрывающих» нашу систему обороны. И судя по тому, что обе русские армии до сих пор не могут соединиться, фальшивки эти сработали. По имеющимся у меня данным, противник понятия не имеет, что нами были значительно укреплены проходы в промежутках между цепью Мазурских озер, которые соединяются между собой непроходимыми вброд каналами. Что на самом удобном для движения войск перешейке у города Летцен построен форт Бойен, штурмовать который можно лишь при наличии крупнокалиберной артиллерии, которой, как я знаю, у русских всегда было в недостатке…

– Вы разбираетесь в военной обстановке и знаете восточный театр военных действий не хуже хорошего армейского генерала, – удивленно воскликнул Людендорф, – а мне всегда казалось, что разведчики только и делают, что якшаются со всякими там шпионами и диверсантами, большинство из которых – отбросы общества.

– Вы ошибаетесь, генерал, – без обиды, ровным голосом промолвил Николаи, – среди шпионов, с которыми мне приходилось сталкиваться, были не только офицеры, но и генералы, и даже члены императорских фамилий.

– Неужели? – заинтересованно промолвил Людендорф, и когда Николаи в общих чертах коротко рассказал ему о предательстве полковника Редля, он удивленно промолвил: – Значит, перед войной у русских был в руках мобилизационный план австро-венгерского Генерального штаба?

– Да, генерал, – печальным тоном произнес Николаи.

– Теперь мне понятны причины победоносного шествия русских войск в Галиции, – заключил Людендорф. – Не пришлось бы нам высылать в Карпаты подкрепления, чтобы казацкие орды не разбили армии наших союзников в пух и прах.

– По-моему, все и идет к этому. Кайзер уже обсуждал с Мольтке просьбу императора Франца-Иосифа об оказании ему военной помощи. Речь шла как минимум о трех корпусах. Но узнав об обстановке на Восточном фронте, император воздержался от опрометчивого шага.

– Мне кажется, что эти корпуса сегодня нужнее мне, чем Францу-Иосифу, – задумчиво промолвил Людендорф, склонившись на картой, – судя по результатам последней аэрофотосъемки, корпуса Самсонова углубились на нашу территорию и угрожают отступлению 8-й армии, в то время как армия Ренненкампфа стоит на месте и не спешит развивать свой успех…

– Это нам на руку, – вслух размышлял Людендорф, – если 1-я русская армия так и будет стоять на месте, то мы можем оставить против нее на всякий случай заслон, а всеми остальными силами окружить армию Самсонова. Но для этого я должен быть твердо уверен в том, что Ранненкампф не двинется навстречу 2-й армии…

– Я могу помочь вам в этом, – отозвался Николаи.

– Был бы этому очень рад, – вопросительно взглянул на шефа разведки генерал.

– Я разверну свои станции радиоперехвата на двух направлениях, таким образом, мои люди смогут слышать все открытые переговоры русских штабов и принимать все их шифротелеграммы, над которыми будут работать мои самые лучшие криптографы, и среди них профессор математики, который по моей рекомендации был призван недавно на войну из Лейпцигского университета. Кроме того, в Мариенбурге ждут моего приказа семь диверсионно-разведывательных групп, специально подготовленных для действий в районе Мазурских озер. Основной задачей диверсантов будет уничтожение мостов и переправ на пути 1-й русской армии. И еще один немаловажный аспект. Накануне, пересматривая досье генерала от кавалерии Павла Карловича Ранненкампфа, я узнал удивительную вещь. По информации нашего военного советника, бывшего во время Русско-японской войны при японской армии, между Самсоновым и Ренненкампфом произошла крупная ссора. А такое не забывается. И кроме того, Ренненкампф, несмотря на свои полководческие таланты, человек осторожный, ни за что не направит свои войска навстречу Самсонову, да еще через Мазурские озера. Я привел довольно веские причины того, что 1-я армия будет какое-то время топтаться на месте. Остальные, более свежие, доказательства этого я надеюсь получить из радиоперехвата.

– В таком случае, – обрадованно воскликнул генерал, – я оставлю против Ренненкампфа кавалерийский заслон и все силы брошу на защиту находящегося в угрожающем положении фланга. После того как мы окружим армию Самсонова на Нареве и разделаемся с его корпусами, я направлю войска для нанесения уничтожающего удара по Ренненкампфу.

Стоящие в дальнем конце салона-вагона напольные часы пробили полночь, но занятый своими идеями и мыслями новый начальник штаба 8-й армии Людендорф не замечал времени, он, то и дело листая справочники и делая необходимые измерения, скрупулезно наносил свой оперативный замысел на карту.

Николаи, видя, с каким упоением, насвистывая бравурную мелодию, генерал переносил свой дерзкий, похожий на авантюру план, невольно сравнил его с работой неторопливого и осторожного Вальдерзее, только что отставленного кайзером от руководства штабом 8-й армии, и не находил ничего общего. Да и как можно сравнивать осторожного, постоянно действующего с оглядкой на начальство теоретика и азартного практика, воспитанного в лучших традициях германского Генерального штаба, только что оторванного от завершения своего очередного победоносного плана штурма крупнейшей вражеской крепости.

«Даст бог, он стабилизирует Восточный фронт, – подумал Николаи, продолжая наблюдать за работой генерала, – кайзер поступил довольно мудро, объединив пылкого, достаточно понюхавшего порох Людендорфа и овеянного былой славой, довольно сдержанного в своих действиях Гинденбурга. Из них выйдет неплохой дуэт». Довольно профессионально оценивая моральные и деловые качества этого тандема, Николаи и предположить не мог, что на его глазах вскоре родится теснейший союз, который не только добьется на Восточном фронте ряда блистательных побед, но и много позже будет править имперской Германией до самого прихода к власти Гитлера.

Незадолго до прибытия в Ганновер Людендорф наконец-то оторвался от карты и, взглянув на часы, показывающие без четверти четыре, озабоченно промолвил:

– Надо встретить старика Гинденбурга. Говорят, что он не любит, когда его подчиненные одеты не по форме, – и, проницательным взглядом окинув Николаи, добавил: – Откровенно говоря, я очень мало о нем знаю. А у вас наверняка уже есть какие-то сведения о Гинденбурге?

– Вы правы, генерал, – откликнулся Николаи, – перед отъездом из Кобленца я навел о нем справки. Предки генерала Гинденбурга, Бенкендорфы, были среди тевтонских рыцарей, осевших в Восточной Пруссии, а имя Гинденбург было добавлено в восемнадцатом веке в результате женитьбы какого-то их прадеда. Сам он родился в Позене, в Восточной Пруссии. Ветеран кампании 1866 года, во время Франко-прусской войны сражался под Седаном и заслужил Железный крест второй степени. В Генштабе имел прозвище «человек без нервов». В начале своей карьеры в качестве офицера штаба I корпуса, стоявшего под Кенигсбергом, изучал проблему влияния Мазурских озер на возможные военные действия…

– Я думаю, что найду с ним общий язык, – задумчиво промолвил генерал.

К огромному удивлению Людендорфа, новый командующий 8-й армией появился на перроне Ганновера одетым явно не по форме. Гинденбург шагал по перрону в своем старом синем мундире прусского генерала, тогда как с началом войны все солдаты и офицеры надели мундиры серого мышиного цвета, чтобы меньше выделяться на поле боя.

Доложив Гинденбургу об отданных уже штабу армии распоряжениях, Людендорф вместе с командующим проследовал в салон-вагон, и там начальник штаба подробно раскрыл перед ним свой довольно рискованный замысел. Гинденбург, ничего не сказав ни «за» ни «против», попросил дать ему время лично разобраться в обстановке.

По прибытии спецпоезда в Мариенбург командующий и начальник штаба были просто поражены огромным количеством людей и техники, скопившейся здесь в ожидании дальнейших распоряжений. После приподнятой атмосферы успешного наступления на западе здесь особенно ощущалась общая подавленность.

Николаи, лично доводя боевую задачу офицерам, возглавлявшим диверсионно-разведывательные группы, обратил особое внимание на постоянное и неослабное ведение наблюдения за всеми корпусами 1-й русской армии, а в случае их внезапного продвижения в сторону Мариенбурга поставил задачу взрывать мосты, шлюзы другие важные объекты, но во что бы то ни стало задержать продвижение противника на несколько дней, чтобы резерв успел поставить надежный эшелонированный заслон.

В этот же день было организовано развертывание станций радиоперехвата. На следующий день Николаи представил в штаб армии две расшифрованные радиограммы русских. В одной из них генерал Ренненкампф отдал распоряжение двум своим армейским корпусам приготовиться к выдвижению в сторону Кёнигсберга. В другой командующий Северо-Западным фронтом Жилинский торопил Самсонова двигаться в глубь вражеской территории, извещая, что немцы поспешно отступают, «перед вами противник, по-видимому, оставил лишь незначительные силы… Энергично наступайте… Движение ваше имеет целью наступления навстречу противнику, отступающему перед армией ген. Ренненкампфа с целью пресечь немцам отход к Висле».

Узнав об этом, Гинденбург поддержал план, разработанный Людендорфом. Но прежде необходимо было окончательно решить вопрос, от которого зависела судьба кампании. Должны ли целых два корпуса оставаться на пути дальнейшего наступления Ренненкампфа или им следует передислоцироваться на юг в соответствии с планом, чтобы сначала противостоять правому крылу Самсонова, а затем при благоприятных условиях окружить русскую армию? И Гинденбург, и Людендорф прекрасно понимали, что надежды на разгром армии Самсонова другим способом, кроме как всеми силами 8-й армии, у них не было. Разведка продолжала доносить о «пассивности» армии Ренненкампфа. В этих условиях, несмотря на настойчивость офицеров оперативного отдела штаба армии, участвовавших в частичной доработке плана, Людендорф колебался в принятии окончательного решения, которое могло стать фатальным, и за его исход в любом случае пришлось бы отвечать ему. Гинденбург, только что облачившийся в серый полевой мундир, решил во всем положиться на Людендорфа.

Николаи был на командном пункте армии, когда адъютант, обращаясь к командующему, взволнованно доложил:

– Корпус Шольца оставил позиции в пределах населенных пунктов Орлау и Франкенау и под напором русских поспешно отступает…

– Извольте докладывать вразумительно, – грозно взглянул на майора Гинденбург, – где, какими силами, в каком направлении, какие потери?

– Корпус генерала Шольца был атакован первым эшелоном русского корпуса генерала Мартоса. После двухчасового боя, потеряв артиллерийскую батарею, пулеметную роту, около тысячи убитыми и ранеными, а также около двух тысяч пленными, Шольц отступает к Танненбергу.

– Вот так-то лучше, майор, – удовлетворенно промолвил командующий и вопросительно взглянул на Людендорфа.

– Надо встретиться с Шольцем, – заявил начальник штаба, – на месте, в Танненберге, и там мы примем окончательное решение.

Пока три генерала совещались, Николаи получил еще две перехваченные русские радиограммы, обе посланные открытым текстом, одну от Ренненкампфа в 5.30 утра, а вторую от Самсонова в 6 часов утра. Приказ Ренненкампфа на марш, устанавливавший расстояние марша, показывал, что его рубеж на будущий день будет достаточно далеко, чтобы угрожать германской армии с тыла. Из приказа Самсонова, являвшегося результатом боя с Шольцем накануне, было ясно, что он неправильно истолковал отход последнего, приняв его за полное отступление, и давал точные направления и сроки преследования, как он думал, пораженного врага, собираясь его добить. О такой фантастической удаче трудно было и мечтать.

Когда Николаи выложил перед Гинденбургом обе эти телеграммы, тот недоверчиво их прочел и тут же предал Людендорфу.

– Насколько можно доверять этим документам? – недоверчиво спросил он Николаи.

– Лично я верю каждому слову, – уверенно промолвил шеф германской разведки, – и не вижу в них никаких противоречий. Противоречия скорее всего существуют между этими двумя русскими генералами.

– Но вы не можете исключить возможность того, что это фальшивки, – продолжал настаивать Гинденбург.

– Я уверен в главном, – поддержал разведчика Людендорф, – в том, что нам пора действовать. Ошибочные взгляды одного и личную неприязнь другого мы должны использовать в полной мере.

– О какой неприязни тут речь? – спросил неожиданно Гинденбург.

– Достоверно известно, что во время Русско-японской войны произошел личный конфликт между Ренненкампфом и Самсоновым, причем дело дошло до обмена ударами. Ренненкампф это до сих пор не может забыть. В этом я вижу одну из причин того, что он не спешит навстречу Самсонову, – со знанием дела объяснил Николаи.

– Ну что же, с нами бог! – воскликнул Гинденбург и, повернувшись к адъютанту, добавил: – Направьте шифротелеграммы командирам корпусов Макензену и фон Белову с приказом начать марш на юг с задачей окружить 2-ю русскую армию. Командиру корпуса Франсуа 25 августа атаковать передовые части Самсонова с намерением обхода его левого фланга.

– Мы должны победить, несмотря на превосходство русских в живой силе и техническом обеспечении, – уверенно добавил Людендорф, – я очень надеюсь не только на стойкость и профессионализм немецкого солдата, но и на неповоротливость русского военного командования.

Два германских корпуса, оторвавшись от соприкосновения с армией Ренненкампфа, повернули резко на юго-запад, зашли в тыл армии Самсонова, корпуса которого уверенно наступали от Найденбурга на Алленштейн. 27 августа началось сражение, продолжавшееся четыре дня, и все это время армия Ренненкампфа маячила на северо-востоке подобно грозовой туче. Стоило ему выступить, и 8-я армия была бы разбита. Но к радости Гинденбурга и Людендорфа Ренненкампф едва шевелился, и германские корпуса, глубоко вклинившись в оборонительные порядки 2-й русской армии, достигли населенного пункта Мушакен восточнее Найденбурга. Здесь неоднократно пытались вырваться из окружения отступавшие русские войска. Особенно ожесточенные схватки происходили 30 августа, однако они уже не могли что-либо изменить в окончательном итоге сражения.

Узнав от плененных русских генералов, которых доставили в Остероде, о том, что генерал Самсонов застрелился, фон Гинденбург с сожалением заметил:

– Это был человек чести, который не мог смириться со своим полным поражением. Распорядитесь найти тело генерала Самсонова и передать его представителям «Красного Креста», – приказал он адъютанту.

ГЛАВА ХV Петроград – Барановичи. Сентябрь 1914 г

1

Прибывший месяц с небольшим назад на Варшавский вокзал города Петербурга Генерального штаба полковник Баташов направлялся для получения назначения в Барановичи, где размещалась Ставка верховного главнокомандующего, уже будучи генерал-майором, с того же Варшавского вокзала, но уже города Петрограда. Сам вокзал за это время претерпел слишком незначительные изменения, чтобы на них обращали внимание отъезжающие и провожающие. Заменена была лишь только вывеска «Санкт-Петербург» на «Петроград». А в остальном все здесь было, как и прежде. Сквозь толпу провожающих с криками «поберегись» сновали носильщики, пронырливые мальчишки-газетчики, завлекая отъезжающих сногсшибательными заголовками, и казалось, что протягивали они свои свернутые в трубочку газеты даже из-под колес стоящего в ожидании отправки варшавского экспресса.

– Ты уж почаще пиши нам, – упрашивала мужа Варвара Петровна, – не забывай, – и, отвернувшись в сторону, украдкой смахнула платочком набежавшие слезы.

– Да, рара, не будь таким, как Аристарх, – приткнулась сбоку к еще отдающему фабричным хлопковым запахом кителю Лиза, – за все это время он так и не написал ни нам, ни своей невесте ни одного письма.

– Обязательно, мои дорогие. Буду писать каждый день, – пообещал генерал, обнимая безутешную супругу и дочь, – а на Аристарха не обижайтесь, он теперь человек служивый, не до сантиментов ему. Да и почта в военное время не так обязательна, как обычно… А кстати, где же Лара? – чтобы перевести разговор на другие рельсы, спросил Баташов.

– Ларочка обещала обязательно быть, – неуверенно сказала Лиза, устремив свой ищущий взгляд на переполненный перрон, – наверное, задерживается. Ты же знаешь, рара, что она проходит ускоренные курсы сестер милосердия на Васильевском острове. А оттуда не так-то просто в город добраться.

Да отхода поезда оставались считаные минуты, когда Лиза неожиданно воскликнула:

– Я же говорила, что Лара обязательно придет тебя проводить.

К вагону стремительно, чуть не бегом, приближалась раскрасневшаяся и от этого ставшая еще прекрасней Лара.

Подруги обнялись. Смущенная и разгоряченная бегом девушка, подняв глаза на Баташова, еле слышно промолвила:

– Как увидите Аристарха, передайте ему, пожалуйста, что я ждала и буду ждать только его одного. – На ее глазах выступили слезы, и она доверчиво прильнула к груди Варвары Петровны.

– Не плачь, душечка! Не плачь, родненькая, – начала та успокаивать Лару, но, не выдержав, сама залилась горючими слезами. Вскоре к ним присоединилась и Лиза. Ровно в час пополудни кондуктор уже дал сигнал приготовиться к отправлению, а генерал все никак не мог успокоить дорогих ему женщин.

– Вы что, хотите, чтобы я запомнил вас такими, плачущими, да еще с покрасневшими глазами? – как последнее средство прекратить слезный поток, объявил он. От этих слов женщины, словно кавалерийские лошадки, услышав знакомый гусарский клич, гордо вскинули свои прекрасные головки и, забыв обо всем на свете, начали прихорашиваться и даже попробовали через силу улыбнуться.

– Вот это другое дело. Такими я вас больше всех и люблю, – с деланым весельем в голосе промолвил он и, раздав дамам последние поцелуи, чуть ли не на ходу впрыгнул в предпоследний вагон экспресса.

Вместе с Баташовым ехали офицеры, многих из которых он знал по совместной службе или учебе в Академии Генерального штаба. Как только экспресс проскочил пригороды столицы и, быстро набирая скорость, вышел на оперативный простор, офицеры, чтобы скоротать время до обеда, принялись обсуждать последние новости, поступившие с театра военных действий. Прежде всего всех волновали боевые действия, происходящие в Галиции.

Незнакомый Баташову полковник из штаба армии генерала от кавалерии Брусилова с большим воодушевлением рассказывал о том, как войска почти беспрепятственно форсировали пограничную реку и за три недели, пройдя с боями больше двухсот верст, были ненадолго остановлены противником у реки Гнилая Липа.

– Вы знаете, господа, наша армия уже давно бы квартировала во Львове, если бы не просьба главнокомандующего помочь находящейся на правом фланге общего наступления 3-й армии…

– И в самом деле, господа, нам пришлось несладко, – поддержал полковника генерал-майор Юдин, начальник пехотной дивизии, входящей в состав 3-й армии, вместе с которым Баташов когда-то в академии познавал основы военной стратегии.

– Форсировав Буг, наши войска были остановлены превосходящими силами противника. Мало того, после массированного артиллерийского огня австрийцы попытались контратаковать нас, имея целью выбить обратно за Буг. В этих боях я потерял почти треть личного состава, – с горечью сказал он, – да и сам чуть было головы не лишился… Выполняя приказ главнокомандующего, – победоносно взглянув на офицеров, продолжал полковник, – генерал Брусилов, зная по докладам разведчиков, что на Гнилой Липе находятся значительные силы противника, решил оставить у Галича 24-й армейский корпус в виде заслона, который постоянно угрожал бы левому флангу немцев. А тремя оставшимися корпусами задумал совершить ночной фланговый марш, чтобы примкнуть к левому флангу 3-й армии и развернуться против главных сил противника, находящихся на Гнилой Липе…

– Но это же очень рискованное решение, – вновь вклинился в разговор Юдин, – разве можно совершать фланговый марш вблизи превосходящих сил противника? Ведь австрийцы, как я знаю, тоже не лаптем щи хлебают.

– Вы не единственный, кто предупреждал командующего армией о грозящей войскам опасности в случае проведения флангового марша. Но генерал Брусилов этого не находил, так как вполне резонно предполагал, что неприятель в результате победоносного шествия наших войск выпустил из своих рук инициативу и думает лишь о том, чтобы прикрыть Львов. Кроме того, река Гнилая Липа вследствие болот и зарослей по обоим своим берегам довольно труднопроходима. Лишь в двух-трех местах на направлении нашего удара она имела мосты и бесконечные гати, представляющие собой настоящие узкие дефиле. Посему, невзирая на всякие разговоры, командующий оставил свое решение без изменения…

Полковник, явно польщенный всеобщим вниманием, сделал классическую в таких случаях паузу. Достал портсигар и, предложив широким жестом сигареты окружившим его офицерам, неторопливо закурил. Сделав несколько глубоких затяжек, он, как истинный актер облокотившись на стенку вагона, принял позу мыслителя.

– Но, господин полковник, – нетерпеливо прервал явно затянувшееся молчание штабс-капитан, – извольте поведать нам о дальнейшем победоносном шествии 8-й армии.

– В общем, план сражения на Гнилой Липе, – оживился штабной, – состоял в том, чтобы наши 12-й и 8-й корпуса атаковали противника, связав его с фронта, но не форсировали реки, пока ясно не обнаружится охват левого фланга австрийцев 7-м корпусом, который должен был, перейдя Гнилую Липу, отбрасывать левый фланг австрийцев к югу, дабы отрезать эту неприятельскую группу от войск, противостоявших нашей 3-й армии, и отдалить ее от Львова, чтобы она не зашла в его форты…

– О-о, ваш генерал от кавалерии Брусилов гениальный полководец! – восторженно произнес неожиданно вышедший из среднего купе офицер в светло-коричневой полевой форме британской гвардии, – да он просто Кутузов нашего времени…

– Господа, разрешите представить вам нашего союзника, помощника английского военного агента, капитана Уинстона Джилроя, – выступил из-за спины британца среднего роста худенький, интеллигентного вида Генерального штаба полковник Орлов, – капитан приглашен главнокомандующим, великим князем Николаем Николаевичем в Ставку, – объяснил он присутствие помощника британского военного агента в вагоне, следующем в Барановичи. Полковник Орлов Лев Александрович был делопроизводителем отдела генерал-квартирмейстера Генерального штаба, в обязанности которого входили контакты с иностранными военными агентами. Баташов знал его по генерал-квартирмейстерской службе как добросовестного служаку, ничем себя особым в разведке не проявившим.

Офицеры поочередно представились иностранцу. Когда очередь дошла до Баташова, капитан протянул ему руку как старому знакомому, восторженно произнес:

– О-о, ваше превосходительство, я так хотел познакомиться с вами в Николаевском зале Зимнего дворца, но вы были в таком блестящем окружении, что я не решился. И потому сегодня искренне рад нашей встрече…

«Снова эта залетная птица, чем-то напоминающая своими повадками восточного купчика, встреченного мной когда-то в Памирах, в третий раз попадается мне на пути, – подумал Баташов, – а это значит, что нам надо расставить все точки над «i». Но не сейчас. Позже», – решил он отложить на время выяснение отношений.

– Прошу прощения, но я не имел чести знать вас, господин капитан, раньше, – сухо ответил генерал-майор, пожав плечами.

– О-о, это неудивительно, ведь я здесь совсем недавно. Но скажу откровенно, что о вашей блестящей работе против австро-венгерской армии я премного наслышан.

– Что вы имеете в виду? – насторожился Баташов.

– Если вы не против, пройдемте в тамбур, там нам никто не помешает.

Явно заинтригованный предложением британского разведчика, Баташов направился вслед за ним.

– Вы знаете, в светских гостиных Петербурга военные, близкие к императору, рассказывали мне по секрету, что многие стратегические планы австро-венгерской армии еще задолго до объявления войны уже находились в вашем Генеральном штабе…

– Я слухами не пользуюсь, – с деланым равнодушием прервал британца Баташов. Но тот, нисколько не обидевшись, продолжал:

– Узнав об этом, я непременно хотел с вами познакомиться, чтобы выразить свое искреннее восхищение. Скажу больше, когда я узнал, что вы направляетесь в Ставку, то упросил полковника Орлова, чтобы он предоставил мне место именно в этом вагоне.

«Ого! – подивился Баташов пронырливости британского разведчика. – В столице без году неделя, а уже добился аудиенции у самого главнокомандующего. Мало того, он даже разузнал что-то и обо мне. Не от Орлова? Хотя вряд ли. О моем отъезде знал только Монкевиц… И его адъютант. Вот теперь все стало на свои места», – удовлетворенно подумал он и, равнодушно взглянув на капитана, спросил:

– Чем могу служить?

– Мы как представители дружественных армий, воюющих с нашим общим врагом, должны больше доверять друг другу.

– Вы обижаете меня своим недоверием, господин капитан, – сделал удивленное лицо Баташов, – ведь я пока что ни в чем вас в заблуждение не вводил…

– Но и ничего мне по существу не сказали.

– Вы о добытом нами «Плане наступления австро-венгерской армии против основного противника», в котором были раскрыты основные принципы ее стратегического развертывания в случае войны против России?

– Да!

– Для того, чтобы этот сверхсекретный документ попал к нам в руки, рисковали жизнью слишком много людей, чтобы я мог присвоить себе их лавры, – сказал генерал.

– А скажите откровенно, это правда, что в этом деле замешан австрийский полковник Редль?

– Возможно, – неопределенно сказал Баташов, – о самоубийстве полковника Редля писали небылицы многие европейские газеты.

– Я не пользуюсь вымыслами газетчиков, которые, как у вас говорят, «для красного словца не пожалеют и отца», а не то что какого-то там самоубийцу. Вы же, возглавляя в это время разведывательное отделение Варшавского военного округа, должны знать об этом деле больше всех.

«Ого! Он и это знает, – поморщился, словно от зубной боли генерал. – Да, зубастый попался мне англичанин. От него просто так не отделаешься. Непременно пожалуется на меня начальству».

– Скажу по секрету только вам, – сделал загадочное лицо Баташов и, приблизившись к уху любопытного британца, громко прошептал: – Да, это он! За австро-венгерский «План наступления австро-венгерской армии против основного противника» русская разведка выплатила в 1911 году полковнику Редлю 59 тысяч крон. Вы удовлетворены?

Капитан напряженно улыбнулся.

– А как же он все-таки провалился? – вперился в лицо Баташова своим, словно у грифа, немигающим взглядом капитан.

Баташов, не желая попадать впросак, решил сделать паузу. Он вынул из бокового кармана кителя серебряный портсигар, который ему подарил на прошлое Рождество Аристарх, и, предложив сигарету англичанину, закурил.

– Благодарю, ваше превосходительство, но я привык к сигарам. Если вы не против, то я захвачу из купе свою «гавану», – виновато промолвил он.

Оставшись в одиночестве, Баташов задумался. Конечно, для него причины провала были ясны как дважды два – четыре. Он вспомнил характеристику Редля, которую тот заработал за время сотрудничества с русской разведкой: «Человек лукавый, замкнутый, сосредоточенный, работоспособный. Склад ума мелочный. Вся наружность слащавая. Речь сладкая, мягкая, угодливая. Движения рассчитанные, медленные. Более хитер и фальшив, нежели умен и талантлив. Циник. Женолюбив, любит повеселиться…» Занимая довольно высокий пост в Праге и во всей Чехии, а перед провалом уже будучи начальником штаба армейского корпуса и любимцем императора, полковник Редль зачастую манкировал даже самыми элементарными способами конспирации, мало того, любил шиковать. Не считая деньги, покупал себе роскошные машины, останавливался в самых фешенебельных гостиницах, обедал в самых дорогих ресторанах Вены и Праги. Вот на этом-то он и погорел. Во всяком случае, такова была официальная версия провала, представленная генерал-квартирмейстерской службой государю императору…

Баташов, зная принципы работы Эвиденцбюро – основной спецслужбы Австро-Венгрии, сразу понял, что разоблачение и «самоубийство» Редля были спровоцированы австрийской контрразведкой с тем, чтобы не только скрыть истинное лицо агента в высших военных верхах страны, но и свалить на Редля настоящие и будущие провалы в своей разведывательной деятельности.

– Не хотите ли сигару, ваше превосходительство? – оторвал генерала от воспоминаний Уинстон Джилрой, незаметно вошедший в тамбур. Открыв небольшую металлическую коробочку с сигарами, он протянул ее Баташову.

– Нет, благодарю, – сразу же отказался генерал, – я и сигарету-то редко одну в день выкуриваю. Вы все еще хотите услышать от меня о провале полковника Редля? – предваряя вопрос капитана, уточнил Баташов.

– Да, сэр! – обрадовался британский разведчик и тут же поправился: – Я хотел сказать, ваше превосходительство.

– Вы знаете, господин капитан, в условиях военного времени и особенно в действующей армии, куда мы сейчас направляемся, все придворные звания отменяются. Называйте меня просто господин генерал или по имени-отчеству. Не буду возражать, если вы назовете меня на английский манер сэр, – благожелательно произнес Баташов. – Основная причина провала полковника Редля такова… – Он решил озвучить официальную версию. – Занимая довольно высокий пост руководителя контрразведки австрийского Эвиденцбюро, а перед провалом уже будучи начальником штаба армейского корпуса, полковник Редль зачастую манкировал даже самыми элементарными способами конспирации, мало того, безмерно любил шиковать. Не считая деньги, покупал себе роскошные машины, останавливался в самых фешенебельных гостиницах, обедал в самых дорогих ресторанах Вены и Праги. Вот на этом-то он и погорел…

По кислому лицу капитана было видно, что он не услышал того, что хотел услышать, но переспрашивать вновь не решился.

А Баташов, утолив информационный голод британца и чувствуя себя довольно некомфортно в его присутствии, решил ретироваться в вагон.

– Если у вас больше нет ко мне вопросов, то позвольте оставить вас, – соблюдая все правила этикета, сказал Баташов и, зайдя в шумный и в то же время такой уютный вагон, облегченно вздохнул. Здесь не надо было держать себя в постоянном напряжении, потому что вокруг были свои, русские офицеры, перед которыми не надо было ничего скрывать.

2

– …На третий день боя вдруг выяснилось, что австрийцы сочли себя разбитыми. Их главные силы в большом расстройстве ночью стали отступать. Наши войска, тесня их и быстро наступая, захватили массу орудий, пулеметов, всякого оружия, значительные обозы и много пленных…

На информационной площадке, ограниченной коридором вагона, продолжал безраздельно царствовать полковник из штаба 8-й армии Брусилова. В пылу рассказа он то размахивал руками, то резким движением ладони смахивал падающую на глаза челку.

– Я слышал, что в первый день сражения на Гнилой Липе серьезную поддержку армии оказал генерал Каледин со своей 12-й кавалерийской дивизией, – вступил в разговор выше среднего роста, широкоплечий подполковник-кавалерист Конев, – он по собственной инициативе занял внезапно возникшие в ходе контратаки австрийцев разрывы фронта между 12-м и 7-м корпусами и до подхода бригады 12-й пехотной дивизии стойко отражала атаки превосходящих сил противника.

Баташов хорошо знал подполковника Конева, который в бытность его начальником разведывательного отделения Варшавского военного округа командовал отдельным эскадроном улан и теперь, насколько он знал, направлялся в Ставку за назначением.

– Все это так и было, – подтвердил полковник и, словно никто его только что не прерывал, упоенно продолжал: – Одновременно с выигранным 8-й армией сражением на Гнилой Липе провела успешное наступление и соседняя 3-я армия, отбросив австрийцев к Львову. Согласно директиве главнокомандующего, нашей армии было предписано осаждать Львов с юга, тогда как 3-я армия должна была осаждать Львов с востока и севера. 20 августа воздушная разведка донесла, что видна масса войск, стягивающихся к Львовскому железнодорожному вокзалу и что поезда, нагруженные войсками, уходят на запад. О том же донесли кавалерийские разъезды, сообщившие, что неприятельские колонны быстро отходят, минуя Львов. Вскоре в штаб 8-й армии поступило донесение от начальника 12-й кавалерийской дивизии генерала Каледина, что один из его разъездов вошел во Львов, в котором противника не наблюдает, и что жители встретили офицера с 12 драгунами очень приветливо. Вот так, господа офицеры, благодаря прозорливости и твердости командующего армией генерала от кавалерии Брусилова в довольно короткие сроки и с минимальными потерями была завершена операция по захвату Галиции, – восторженно закончил рассказ полковник.

– Вы забыли сказать о том, что галицийские победы случились благодаря наступательной операции Северо-Западного фронта, – воскликнул Баташов, – армии которого, неся значительные потери, отвлекли на себя 8-ю немецкую армию от нанесения встречного удара по северному фасу Варшавского выступа в момент, когда на южном фасе шла Галицийская битва. Именно это во многом способствовало войскам Юго-Западного фронта нанести существенное поражение австро-венграм. Об огромных потерях в Восточной Пруссии ни в коем случае забывать нельзя!

– Нельзя забывать и то, что в результате первой победы наших войск под Гумбиненом, кровопролитных сражений под Сольдау, Танненбергом и на Мазурских болотах немцам пришлось перебросить свои самые боеспособные корпуса с Западного фронта в Восточную Пруссию, – поддержал Баташова генерал Юдин, – а это значительно ослабило германскую армию перед битвой на Марне.

– Я слышал от достаточно осведомленных офицеров Генерального штаба о том, что основными причинами поражения в Восточной Пруссии является измена в штабах, – неожиданно довольно резко высказался подполковник-артиллерист, – говорят, что будто германцы имеют шпионов среди окружающих Ренненкампфа лиц…

– А я слышал, что у генерала Ренненкампфа была любовница-немка, которую уже арестовали, – поспешил показать свою осведомленность штабс-капитан…

– А вы не всегда верьте всему тому, что вам говорят люди, далекие от фронта, – прервал неожиданно начавшийся шпиономанский психоз Баташов, – и не все, что вы где-то слышали, распространяйте среди своих товарищей.

– Нет, позвольте с вами не согласиться, – глядя вызывающе на Баташова, глухо промолвил артиллерист.

– Успокойтесь, господа офицеры, – попытался утихомирить спорщиков генерал Юдин.

– Господин подполковник, – обратился он к артиллеристу, – у вас есть достоверные сведения о предательстве в штабах?

– Есть, – вызывающе ответил подполковник, – только после этого мной обязательно заинтересуется контрразведка. А впрочем, я этого и добиваюсь, потому что подозрения, высказанные моему старшему начальнику, не возымели никакого действия.

– Сказали «аз», говорите «буки», – сказал, насторожившись, Баташов.

– В вышестоящих штабах окопались предатели! – отчаянным голосом заявил подполковник.

– Чем вы можете это доказать? – воскликнул явно пораженный таким заявлением генерал-квартирмейстер Баташов.

– Своей штопаной шкурой, – ответил артиллерист и, расстегнув китель, рванул ворот белой рубашки. Перед глазами изумленной публики предстал только-только зарубцевавшийся шрам, рассекающий грудь офицера наискосок, слева направо.

– А конкретно? – продолжал настаивать Баташов.

– Будет вам, господа офицеры, и конкретика, – с нескрываемой горечью в голосе произнес подполковник-артиллерист. – После форсирования 8-й армией реки Збруч я получил из рук бригадира Самойлова приказ, полученный им по радиотелеграфу из штаба корпуса развернуть артиллерийский дивизион на западной окраине города Гусятина. За несколько часов артиллеристами были подготовлены основные и запасные позиции всех трех батарей. Когда командиры доложили мне о своей готовности к ведению огня, прибыл вестовой с новым приказом, в котором начальник артиллерийской бригады приказал мне в связи с ускоренным продвижением войск вперед развернуть дивизион на господствующих высотах, находящихся в десяти верстах западнее Гусятина. Я, как это предписано в уставе, направил на указанные высоты разведчиков и лишь потом первую батарею. Остальным я поставил задачу передислоцироваться на новое место, лишь после того как на высоте закрепится первая батарея… – подполковник прервал свой рассказ и, внезапно побледнев, отчего-то резко повернулся к окну, за которым на большой скорости проносились светлые березовые рощи и глухие, туманные болота и перелески.

Молчание затянулось, но никто из офицеров не стремился его прервать. Все прекрасно понимали, почему подполковник так резко отвернул ото всех свои набухшие горючей влагой отчаяния глаза.

– Не знаю, господа офицеры, – справившись со своей минутной слабостью, глухо продолжал артиллерист, – правильно я поступил или нет, не сняв с позиций сразу весь дивизион. Знаю я лишь одно, что теперь до конца своих дней буду винить в этом себя и тех вражин, которые окопались в штабе корпуса. Буквально за несколько минут две оставшиеся на месте батареи были напрочь сметены с лица земли массированным огнем австрийской артиллерии самого крупного калибра. В живых не осталось никого. Вот так-то, господа…

Подполковник вытащил из бокового карман кителя портсигар, достал дрожащей рукой сигарету. Сразу несколько зажигалок стоящих рядом офицеров мгновенно подожгли его табак. Он глубоко затянулся, вперив свой задумчивый взгляд поверх голов окружающих его людей, куда-то высоко-высоко, в бесконечность, где, наверное, должны были находиться души артиллеристов, которых он не смог спасти от смерти.

Баташову было предельно ясно, что хотел сказать подполковник-артиллерист. Во-первых, то, что шифровка, направленная из штаба корпуса, была расшифрована и доведена до него в штабе артиллерийской бригады. Во-вторых, то, что приказ из штаба артиллерийской бригады о передислокации дивизиона был передан ему нарочным. Отсюда подполковник сделал вывод о том, что предатель не мог быть в артиллерийской бригаде, потому что австрийцы били по позициям, оборудованным согласно первому приказу, потому что ничего не знали о втором, на передислокацию батарей в другое место. А это значит, что враг завелся именно в штабе корпуса.

«Конечно, – продолжал анализировать про себя обстоятельства гибели батарей Баташов, – могло быть и так, что австрийцы попросту успели расшифровать шифротелеграмму. Уж больно простенькие коды применяются у нас при отправке секретных радиосообщений и приказов в войска. Я же неоднократно говорил об этом своим старшим начальникам и даже писал в докладной записке на имя начальника Генерального штаба. Но воз и ныне там. И все-таки офицер-артиллерист оказался прав, – подвел свои аналитические итоги генерал Баташов, – за те несколько часов, которые прошли между получением приказа и началом обстрела противником наших позиций, даже суперопытный дешифровальщик просто не в состоянии расшифровать приказ».

Баташов прекрасно понимал, что подполковник сейчас на его глазах совершил явно неординарный для русского офицера поступок, потому что в армии было не принято хоть в чем-то подводить не только друг друга, но и старших начальников. Все это кадровый офицер познавал в кадетском корпусе, где ябедники подвергались самым суровым наказаниям со стороны своих товарищей. В училище за то же самое могли изувечить и что самое страшное – не подавать руки, всегда и везде выражать свое юнкерское, а затем и офицерское презрение. Баташов все это знал в полном объеме и даже однажды самолично столкнулся с этим, когда был зачислен в генерал-квартирмейстерскую службу и работал напрямую с агентурой, правдами и неправдами добывающей секреты вероятного противника, что считалось в армии недопустимым для чести русского офицера. Первое время недальновидные и чересчур щепетильные штабные офицеры хотели объявить ему бойкот, но, видя, что к его докладам и рекомендациям стали частенько прислушиваться не только начальник штаба, но и начальник Варшавского военного округа, быстро изменили свое отношение. И потом, до самого начала войны, он пользовался среди сослуживцев самым искренним уважением и авторитетом. И это отрадно, что в сознании офицерской касты что-то наконец-то сдвинулось с мертвой точки. Это было особенно заметно сейчас, когда каждый из находящихся в вагоне офицеров, несмотря на еще существующую кастовость, всем сердцем, всей душой воспринял беду артиллериста как собственную. Наверно, каждый из них стал понемногу понимать и то, что современная война требует от кадровых военных не благодушия и всепрощения, а смелых поступков и конкретных дел. О том, что подполковник-артиллерист человек дела, никто сомневаться права не имел. Еще не до конца заживший на его груди шрам говорил, кричал о том, что недолечивший свою рану офицер рвался на фронт для того, чтобы не только отомстить врагу за понесенную утрату, но и своим умным, умелым и солдатолюбивым командованием дать своим подчиненным хотя бы самый маленький шанс выжить в этой страшной, бесчеловечной войне.

– Вы, наверное, так и не выгуляли положенный отпуск? – спросил Баташов с единственной целью, чтобы те из офицеров, кто еще не до конца понял всю трагичность ситуации, воочию увидели новый тип переродившегося в бою офицера, который после всего случившегося с ним не запил с горя, не опустил руки, а стремится на фронт к своим, оставшимся в живых, солдатам.

– Вы правы, – рассеянно ответил герой, постепенно возвращаясь от мрачных грез к реальной действительности, – пока есть время, я просто хочу научить артиллеристов вновь формирующегося сейчас в тылу дивизиона бить врага с наименьшими потерями. А вас, господин генерал-квартирмейстер, я прошу разобраться с врагами, засевшими в наших штабах, ибо это не первый случай предательства. Выполняя приказ, я хочу быть уверенным в том, что враг о нем даже не догадывается. Только когда войска будут уверены в том, что за спиной нет вражеских соглядатаев, а есть постоянная помощь и поддержка, что их командиры, несмотря на существующую еще сословность, будут верны своему воинскому долгу, вот тогда мы сможем сломить хребет сильному, хитрому и коварному врагу…

– Вы хорошо сказали, господин подполковник, – поддержал Баташов артиллериста, к которому у него возникла невольная симпатия, – все российские офицеры, несмотря на существующие между ними различия, должно сплотиться ради единой цели – бить врага по-суворовски, не числом, а умением!

Подполковник удивленно взглянул на генерала. От кого-кого, а от генерал-квартирмейстера он поддержки своим достаточно крамольным в среде кадровых военных речам не ожидал. С незапамятных времен повелось среди офицеров российской армии, что в силу сословных традиций между отдельными родами войск царил неприкрытый антагонизм. Это и понятно, ведь гвардейские и кавалерийские командиры в большинстве своем происходили из знатных и богатых дворянских семей. В пехотных же частях офицеры зачастую были из мелкопоместного, обедневшего дворянства, военных и чиновничьих семей. Между этими слоями военного общества пролегала глубокая и широкая пропасть отчуждения. Артиллеристы в этих отношениях находились где-то посередине – они и от гвардии были далеки, и к пехоте относились несколько свысока.

В этой веками сложившейся военной иерархии офицеры Генерального штаба были особой военной кастой, общавшейся с остальным офицерством зачастую лишь по долгу службы. Поэтому поддержка генерала, его доброжелательный взгляд вызвали у артиллериста невольное к нему доверие.

– Разрешите представиться, господин генерал, – приняв строевую стойку, громким командирским голосом проговорил он, – подполковник Гришин, командир дивизиона трехдюймовых орудий.

– В какой дивизии изволите служить? – поинтересовался Баташов.

– До ранения служил в 21-й отдельной артиллерийской бригаде, – доверительно ответил артиллерист, видя в вопросе генерала не праздный, а настоящий интерес.

– В армии генерала Брусилова? – полувопросительно-полуутверждающе промолвил Баташов.

– Точно так, господин генерал! В 8-й армии. Но в настоящее время батарею, что осталась от моего дивизиона, направили для переформирования с последующим переводом в состав Северо-Западного фронта. Вот еду в Ставку за новым назначением…

– В армии генерала Брусилова служит мой сын, – признался Баташов, – в кавалерийской дивизии генерала Каледина.

– Гусар или драгун? – поинтересовался Гришин.

– Гусар, – с гордостью за сына произнес генерал.

– Я о лихости и дерзости соседнего с нами гусарского полка в первые дни боев премного наслышан, – восторженно отозвался подполковник, – слышал даже, что корнет, командир охотников, карту австрийского штаба раздобыл. Благодаря этому мой дивизион за час до форсирования нашими войсками пограничной реки уничтожил почти всю береговую артиллерию противника. И, как правдиво сказал штабной полковник, «войска форсировали пограничную реку с ходу, с минимальными потерями». Может быть, тот героический корнет и есть ваш сын?

– Откровенно говоря, я с ним после производства в офицеры еще не разговаривал. Только слышал отрывочные сведения о его службе от однополчан, которые находились на лечении в Петербурге. Но с ранеными разве о многом поговоришь?

– Ваше превосходительство, – обрадовавшись чему-то, воскликнул Гришин, – я перед отъездом из госпиталя свежий номер «Русского инвалида» просматривал. Там мне попалась на глаза большая колонка фамилий солдат и офицеров, награжденных за первые победы в Галицийской битве. Может быть, там и о своем сыне что-нибудь узнаете. Мне кажется, я захватил эту газету с собой. – И подполковник торопливо направился в купе.

Баташов сначала обрадовался этому, но в голове неожиданно мелькнула шальная мысль, что в газете могут быть не только хорошие, но и плохие вести. На второй полосе газеты, подальше от людских глаз, печатали обычно скорбные списки убитых и раненых. Он вспомнил, с каким страхом и отчаянием в глазах брала в руки «Русский инвалид» его незабвенная Варвара Петровна. И только когда Лиза, быстро пробежав скорбный список, радостно восклицала: «Аристарха там нет!», супруга немного успокаивалась, но вместо того, чтобы радоваться, горько стенала, ругала войну и бездарных генералов, которые ее развязали. Ему потом долго приходилось ее успокаивать.

«Кто теперь успокоит моего милого друга?» – с нежностью подумал Баташов о Варваре Петровне.

– Нашел! Господин генерал, – радостно воскликнул артиллерист, держа в вытянутой руке свернутую в рулон газету.

Баташов, почти не дыша, раскрыл вторую полосу и быстро пробежал глазами скорбный список.

«Слава богу, сына там нет», – радостно подумал он и только после этого нашел список награжденных.

Гришин оказался прав, генерал сразу же увидел знакомую фамилию и возбужденно воскликнул:

– Господа! Мой сын стал Георгиевским кавалером!

Со всех стороны послышались радостные слова поздравлений.

Генерал Юдин, расцеловав счастливого отца, провозгласил:

– Все мы прекрасно понимаем, что на фронте – сухой закон, но там мы будем только завтра. А сегодня, как старший по должности, я приказываю как следует, по-офицерски поздравить счастливого отца, воспитавшего такого героического сына.

– Штабс-капитан, – распорядился он, немного подумав, – сделайте милость, организуйте с десяток рюмок или в крайнем случае стаканов.

– Будет исполнено, – засуетился офицер и опрометью кинулся к двери. Вскоре вслед за сияющим штабс-капитаном в вагон вошел официант с подносом, на котором разместилось нужное количество пустых рюмок.

– Простите, господа, но в вагоне-ресторане спиртного нет-с, – с явным сожалением произнес он, – сухой закон-с!

– Ничего, господа офицеры, – успокоил всех Юдин, – моя дражайшая супруга, собирая походный чемодан, положила туда бутылочку «Шустовского». «Ты обязательно встретишь по дороге кого-то из своих сослуживцев, – сказала она мне, – и тогда обязательно вспомнишь меня добрым словом!» Поэтому второй тост будет обязательно за женщин! – воскликнул он и, заскочив на минуту в купе, вскоре вышел оттуда, держа в руках заветную емкость с янтарным напитком.

Официант умело и ловко разлил коньяк. По всему вагону сразу же распространился чуть уловимый аромат веселья и неги, напоминающий о таком прекрасном и таком далеком мирном времени.

– Господа офицеры! – провозгласил генерал Юдин, держа в одной руку рюмку, в другой газету. – Указом государя императора корнет Аристарх Евгеньевич Баташов за проявленные в Галицийских боях находчивость, личное мужество и героизм награждается орденом Святого Георгия 4-й степени, – торжественно произнес он.

– Первый тост, – повысил голос Юдин, – за Георгиевского кавалера Аристарха, сына моего давнего товарища и генерала, Евгения Евграфовича Баташова!

Офицеры дружно осушили рюмки. Только британский капитан, больше привыкший к бренди, закашлялся, так и не допив свой коньяк.

– Господин капитан, первый тост вы обязаны выпить до дна, – негромко поучал своего подопечного Генерального штаба полковник Орлов, – указывая глазами на остальных.

Джилрой с кислой миной на лице маленькими глоточками допил коньяк и хотел ретироваться в купе, но Орлов тут же его остановил:

– Сейчас будет второй тост, за женщин, – громко прошептал он, – и будет неприлично, если вы уйдете сейчас по-английски.

Услышав все эти препирания, Баташов мысленно улыбнулся.

«Да, – удовлетворенно подумал он, – Орлов знает свое дело туго!»

– Господа, второй тост за женщин и за мою супругу в частности, – провозгласил Юдин, – если бы не ее предусмотрительность, нам бы нечем было наполнить свои бокалы даже для первого тоста. Итак, за женщин!

В вагоне стало шумно. Некоторые офицеры, явно завидуя боевым успехам Баташова-младшего, пытались доказать друг другу, что и они не лыком шиты и что, как только представится случай, сумеют показать, на что они способны.

«Разве в этом дело, – думал Баташов, слушая их болтовню, – неужели они не понимают, что ни я, ни мой сын никогда не стремились и не стремимся к наградам ради наград. Мы просто честно, умело и достойно выполняем свой воинский долг. Награда для меня, я уверен, так же как и для Аристарха, это уже дело второе. Ведь он, я знаю, наверное, рисковал своей жизнью и жизнью подчиненных, добывая неприятельскую карту, не для того чтобы получить награду, а для того чтобы его полк выполнил боевую задачу с наименьшими потерями…»

– Господа, начальник поезда приглашает нас на обед, – оторвал генерала от грустных мыслей раскрасневшийся штабс-капитан.

3

В вагоне-ресторане, несмотря на сухой закон, было довольно шумно. Чувствовалось, что офицерские жены не поскупились, снаряжая мужей на войну. Верные традиции чинопочитания, офицеры из других вагонов то и дело подходили к столу, где обедали генералы Баташов и Юдин, желая непременно им представиться.

– Поручик ее высочества гусарского полка Фрейман, направляюсь в штаб ремонтной комиссии для отбора лошадей…

– Ваш полк, случайно, не из дивизии генерала Каледина? – спросил Баташов.

– Точно так, ваше превосходительство, – звонким голосом, радостно ответил офицер.

– С корнетом Баташовым вы, случайно, не знакомы?

– О-о, господин генерал, – радостно блеснул глазами Фрейман, – мы с Аристрахом давние друзья.

– Разрешите представить вам генерала Баташова, – встал с места генерал Юдин и, увидев вытянувшееся от удивления лицо офицера, радушно предложил: – Присаживайтесь, господин поручик, – и указал на свободное место.

Видя, что офицер не осмеливается присесть за генеральский стол, Баташов, благожелательно глядя на него, произнес:

– Присаживайтесь, господин поручик! Я вас очень прошу.

– Официант, за наш стол еще один прибор! – приказал Юдин.

Фрейман присел на краешек стула и смущенно взглянул на Баташова. Они были очень похожи, отец и сын. При внимательном рассмотрении можно было найти единственное отличие. Вместо густых русых волос, вьющихся на челе Аристарха, голову генерала покрывала порядком поредевшая седина.

– Рассказывайте, – с нетерпением произнес Баташов, придвинувшись поближе к поручику.

– Наш полк расквартирован на южной окраине Львова. После окончания боев полковой командир Нелидов поручил мне отобрать и доставить к месту дислокации полторы сотни свежих лошадей…

– Небось большие потери были? – спросил Юдин.

– Да, ваше превосходительство, за время боев из строя выбыло больше сотни лошадей, – с несказанной печалью в голосе произнес Фрейман, – в последнем бою и я своего Аракса потерял. Хороший был конь, выносливый!

– Ну что вы все про коней да про коней, – нетерпеливо произнес Баташов, – как там сын мой поживает?

– Жив-здоров, – радостно произнес гусар, – только под ним в бою под Гнилой Липой конь пал. А такой славный был…

– Вот это настоящий кавалерист, – улыбнулся Юдин, – я составил себе мнение, что меж собой они разговаривают только о женщинах, а с другими только о лошадях.

– Ну что вы, – смущенно улыбнулся Фрейман, – мы и на другую тему можем поговорить, о возвышенном, например…

– Хорошо, поговорим о возвышенном. Скажите мне, поручик, вы хоть иногда газеты читаете? – Юдин достал из внутреннего кармана кителя сложенный в несколько раз «Русский инвалид».

– Нет, господин генерал, – задорно ответил тот, – мы газет не читаем. Мы используем их по другому назначению.

– А зря! – разочарованно произнес Юдин. – Мои офицеры прочтением газет и журналов очень даже довольны.

– Ну что с них возьмешь? Пехота, она и есть пехота, – снисходительно произнес гусар.

– И все-таки прочитайте, – приказал Юдин, пометив ногтем, что читать.

Фрейман равнодушно взял в руки «Русский инвалид» и нехотя стал искать знакомые буквы.

Вскоре лицо его из равнодушно-спокойного постепенно становилось все более и более напряженно-внимательным, и, наконец, он радостно воскликнул:

– Господа! Я поражен! Я просто убит своим невежеством! Простите меня за это, господа генералы, – искренне, без шутовства произнес офицер, – ведь именно из этой газеты я узнал, что двенадцать офицеров и унтеров нашего гусарского полка награждены за Галицийскую битву орденами. Скажу больше, я нашел там свое и Аристарха имя, а также имя нашего славного эскадронного командира ротмистра Лермонтова.

– Это какого Лермонтова? – спросил удивленно Баташов.

– Владимира Михайловича, потомка славного гусара и стихотворца, – гордо произнес Фрейман и оглянулся вокруг, словно намереваясь вызвать на дуэль любого, кто скажет хоть одно бранное слово в адрес его командира и тем более великого поэта.

– Как все-таки удивительно переплетаются человеческие судьбы, – задумчиво произнес Баташов, – ведь еще будучи юнкером, Аристарх был завзятым поклонником Михаила Юрьевича Лермонтова, знал наизусть десятки его стихотворений. Однажды он чуть было не вызвал на дуэль человека, который дурно отозвался о нем. И вот он после окончания Славной школы попадает служить к потомку своего любимца. Что это, случайность или судьба? – незнамо кому задал он этот извечный философский вопрос.

– Аристарх рассказывал мне об этом юнкере. Насколько я помню, Шварцман его имя. Кажется, и его имя фигурирует в указе, – неожиданно произнес поручик.

Баташов взял газету и в самом деле увидел в указе, кроме имен, перечисленных поручиком ранее, и имя корнета Шварцмана.

«Вот так война все расставляет по своим местам, – подумал Баташов, – вчера они чуть ли не подрались, а сегодня, возможно, в одной армии или дивизии мужественно и смело бьют врага. Да, какие только коллизии не выдает жизнь».

А вслух сказал другое:

– Все это еще раз доказывает, что все лучшие, а возможно, что и худшие качества человека во всей своей полноте раскрываются не на словах, а на деле.

– Здесь я полностью с вами согласен, Евгений Евграфович, – согласился Юдин, – вы знаете, в ходе боев я даже составил для себя мнение, что в мирное время мы слишком много внимания уделяли словоблудию, и потому вокруг нас собралось больше болтунов и шаркунов, чем настоящих, грамотных и честных офицеров. Кто есть кто стало видно уже в первом же деле. Именно неприхотливые к дарам и наградам молчуны шли на врага впереди своих рот, батальонов и полков, вдохновляя своих подчиненных на подвиг…

– О-о! – неожиданно воскликнул Юдин, бросая газету на стол. – Да здесь в указе и ваш начальник, генерал-квартирмейстер Ставки Юрий Никифорович Данилов. Его, как и вашего сына, государь император наградил орденом Святого Георгия 4-й степени…

– А награды, насколько я знаю, чаще всего достаются опять же хвастунам и восхваляющим своих высоких начальников офицерам, – не обращая внимания на последнюю ремарку Юдина, с сожалением произнес Баташов, – наш сосед по вагону, ну, тот полковник из штаба армии, который восхищался полководческим талантом Брусилова, второго дня вместе со мной возвращался из Царского Села. Так вот он всю дорогу без зазрения совести похвалялся перед пассажирами своим золотым Георгиевским оружием, полученным за то, что оперативно и в лучших традициях эпистолярного жанра составил реляцию по завершению Галицийской операции.

– Ну, реляции – это еще куда ни шло, – заметил Юдин, – я бы отлучал от армии и предавал суду военного трибунала тех командиров, которые не брезгуют приписывать себе чужую славу…

– Неужели среди офицеров бывают и такие сволочи, – не сдержавшись, с искренним возмущением произнес поручик, – у нас такого быстро бы на живодерню отправили, как самую паршивую лошадь!

– Бывают, – тяжело вздохнул Юдин, – и далеко за примерами ходить не надо. Наши войска с ходу захватили город Злочув. Спасаясь от окружения, часть австро-венгерских войск предпочла сдаться без боя, часть бежала, оставив на позициях несколько артиллерийских батарей. Видя это, командир пехотного полка полковник барон фон Циммерман, батальоны которого находились в резерве и в боях участия не принимали, поспешил составить победную реляцию на имя вышестоящего командования. По его докладу выходило, что, натолкнувшись на упорное сопротивление противника, левый фланг наступающих войск приостановил свой натиск, и тогда он принял решение своим внезапным ударом с тыла обратить противника в бегство. В результате чего оказалось, что достижением победы армейский корпус наполовину обязан ему. Что это его батальоны в упорном бою захватили несколько артиллерийских батарей и больше тысячи пленных. Пока в штабах анализировали итоги операции, он и несколько офицеров полка получили ордена…

– Неужели и его офицеры пошли на сделку с совестью? – воскликнул Баташов.

– Трое из четырех награжденных вернули награды обратно, – с гордостью за достойное поведение офицеров ответил генерал Юдин, – только поэтому о преступном поведении барона стало известно командованию корпуса. Нечистого на руку барона тихонько перевели начальником штаба дивизии в 8-ю армию. На этом дело и закончилось.

– Когда об этом будет знать не узкий круг лиц, а все, таким пройдохам, как фон Циммерман, не будет места среди русского офицерства! – воскликнул возмущенно Баташов. – Вот об этом должен писать «Русский инвалид», а не только о героях и наших победах.

– Если он попадется мне на глаза, – сверкнул глазами Фрейман, – я найду причину вызвать его на дуэль.

– Не петушитесь, поручик, – осадил бойкого офицера Юдин, – я уверен, что барон долго в армии не задержится. И к этому хочу вам напомнить, – строго продолжал он, – дуэли во фронтовой полосе запрещены и жестоко караются по законам военного времени!

Попрощавшись с поручиком и другими офицерами, Баташов, довольный тем, что у его сына есть такой смелый и совестливый друг, а более того, что такие люди среди русского офицерства пока в большинстве, вместе с Юдиным отправился на покой. Уж больно необычным и достаточно напряженным был для всех их этот прифронтовой день, проведенный на колесах.

Уединившись в купе, Баташов еще долго не мог заснуть, возбужденный произошедшими в поезде событиями и особенно встречами с прекрасными и достойными уважения людьми. Но даже в таком, взведенном, словно курок пистолета, состоянии он смог переключить сознание на свои профессиональные дела и заботы. Баташов полагал, что, зная о его плодотворной работе в должности начальника разведывательного отделения Варшавского военного округа против австро-венгерской и германской армий, генерал-квартирмейстер Ставки Данилин непременно рекомендует его на должность генерал-квартирмейстера в одну из армий Северо-Западного фронта. Он прекрасно понимал, что накануне войны деятельность русской разведки, и особенно контрразведки, была неоправданно сужена. Преимущественное внимание уделялось в основном изучению будущей прифронтовой полосы, в то время как тыл потенциального противника изучался недостаточно. Это объяснялось тем, что никто не мог предвидеть характера будущей войны. Высшее командование в лице императора Николая II, военного министра Сухомлинова и начальника Генерального штаба Янушкевича считало, что предстоящая война ничем не будет отличаться от предыдущих, характерным признаком которых был их локальный характер, когда армии враждующих сторон воевали между собой, а население оставалось в качестве сочувствующего зрителя. Но уже первые итоги боев в Австро-Венгрии показали, что это не так. Отступающие войска противника оставляли после себя не только диверсантов, но и глубоко законспирированную сеть агентов. Все это Баташов предполагал и ранее, даже пытался достучаться до своих твердолобых начальников, предлагая заранее увеличить штаты и ассигнование на ведение разведки и контрразведки. Мало того, не дожидаясь указаний сверху, он при поддержке начальника Варшавского военного округа расширил штат своего отделения, своевременно подобрав для работы толковых офицеров, а также опытных судебных работников из учреждений, ликвидируемых в царстве Польском в связи с предстоящей войной. Это были энергичные люди, которые не за страх, а за совесть исполняли свои тайные обязанности. Некоторых из них Баташов планировал взять с собой. «Прежде всего, – думал он, – необходимо разыскать прекрасно зарекомендовавшего себя в контрразведке жандармского ротмистра Высоковского. Обязательно надо перевести из Генерального штаба штабс-ротмистра Воеводина». Под перестук колес варшавского экспресса мысли текли умиротворенно и слаженно. Верный конспиративным привычкам, генерал не доверял бумаге свои планы. Он мысленно формулировал для себя цели и задачи предстоящей деятельности уже на театре военных действий. Планировал, кого из офицеров, которых он хорошо знал, еще можно привлечь к трудоемкой подготовительной работе, намечал для себя первоочередные направления своей деятельности, но так, чтобы ни слова, ни листа бумаги не уплыло к врагу. Баташов, прекрасно зная о немецком засилье не только при дворе государя императора, но и в Ставке, непременно учитывал в своих планах и это.

«Да-а! Придется немало потрудиться, для того чтобы оградить войска от дурных глаз и ушей хитрого и коварного противника, – думал Баташов, засыпая, и чудилось ему, что слышит он не усыпляющий сознание перестук колес варшавского экспресса, а сухой, недовольный, многократно повторяемый голос российского императора: «Слышать не хочу! Слышать не хочу!»

4

Поздним сереньким осенним днем поезд прибыл в Барановичи. Пассажиров встретил редкий моросящий дождик, с резкими порывами ветра, скидывающими под ноги прохожих, спешащих куда-то или беззаботно прогуливающихся по перрону, огненно-красные листья клена и оранжево-желтые листья ясеня. Пытаясь сбросить прилипший к сапогу кленовый лист, охвативший хромовый, начищенный до блеска носок своими кроваво-красными пальцами, Баташов невольно подумал: «Если здесь, на перроне, мне чудится кровь, что же ждет меня в самой Ставке?» Но он быстро отбросил эту слишком сентиментальную мысль и, не разбирая дороги, прямо по лужам направился к невзрачному зданию станции, за которым во всей своей провинциальной красе открылся довольно унылый городишко, лишь недавно ставший таковым из обычного белорусского местечка.

На небольшой и пустынной площади вокзала офицеров, направляющихся в Ставку, которых набралось человек пятнадцать, ожидали казенные моторы.

– Ваше превосходительство, штаб-ротмистр Кокоткин, – представился Баташову услужливо подскочивший к нему офицер. – Его высокопревосходительство генерал Данилов ждет вас к себе!

«Да, судя по тому, что в Ставке еще остались порядки мирного времени, отсюда до фронта неблизко».

– Вахмистр, возьмите у его превосходительства, чемодан, – приказал штаб-ротмистр унтер-офицеру.

– Спасибо, голубчик, – поблагодарил генерал услужливого офицера, – и, отдав свой походный багаж вахмистру, направился вслед за ним к изрыгающей газолиновый дым машине.

– Ярослав Дмитриевич, пожалуйте ко мне в авто, – предложил Баташов своему старому товарищу генералу Юдину.

– С удовольствием, – согласился тот, усаживаясь на просторное заднее сиденье.

Убедившись, что остальные офицеры разместились в авто, Баташов скомандовал водителю:

– Ну, братец, с богом! Поехали!

Ставка была расположена не в самом городе, а в версте от него, в большом сосновом лесу. Меж высоченных и стройных мачтовых лесин желтела свежим песком насыпь для рельсов, на которых стоял поезд великого князя и еще несколько составов из классных вагонов. Между составами кое-где вросли в землю бараки и палатки. Над вагонами и бараками курился дымок. Вокруг поезда главнокомандующего выстроилось кольцо часовых из числа казаков охранной сотни.

Офицеров, прибывших в Ставку, встретил комендант и сразу же указал им место для временного проживания. Баташов с комфортом разместился в одной из комнат просторного барака, где, кроме стола и солдатской кровати, заправленной шерстяным одеялом, находился и туалетный столик с наполненным водой кувшином и большим медным тазом. В комнате рядом поселился генерал Юдин. Совершив свой туалет, Баташов, сразу же направился в вагон, стоящий рядом с личным поездом великого князя Николая Николаевича, чтобы представиться своему непосредственному начальнику, генерал-квартирмейстеру Данилову.

Увидев Баташова, генерал-квартирмейстер Ставки вышел из-за стола и, сияя лучезарнее, чем его новенький орден Святого Георгия 4-й степени, приколотый на отвороте его генеральского мундира, провозгласил:

– Как я рад, Евгений Евграфович, вашему приезду, – и, крепко пожав руку генералу, с ходу объявил: – Есть мнение назначить вас начальником отделения управления генерал-квартирмейстера штаба Северо-Западного фронта. Вы согласны?

– Каковы задачи отделения? – не говоря ни «да» ни «нет», спросил Баташов.

– Главная ваша задача – вплотную заняться формированием контрразведывательных отделений в армиях Северо-Западного фронта. Неудачные бои в Восточной Пруссии показали, что прифронтовая полоса просто кишит германскими шпионами. Отступая, немцы оставили в нашем тылу массу солдат, переодетых в пасторские сутаны и даже в женские платья. Многих нам удалось разоблачить, но еще больше не поймано. Не будешь же каждой женщине задирать юбки, чтобы проверить пол. И чем дальше мы продвигаемся в глубь вражеской территории, тем чаще случаются диверсии, нападения на штабы и курьеров, явно организованные германской разведкой…

– Но почему только сейчас вы об этом вспомнили, ведь я еще до объявления войны неоднократно докладывал в Генеральный штаб о планах разведки противника повсеместно насаждать своих агентов в Восточной Пруссии при отступлении. Что могло такое произойти, чтобы вы поняли всю серьезность моих довоенных докладов? Неужели провал операции в Восточной Пруссии? В Генеральном штабе я слышал не только об успехах под Гумбиненом, но и о произошедшей под Сольдау и в районе Мазурских озер трагедии. Правда, все в общих чертах.

– В настоящее время расследование продолжается. Могу сказать, что только 20 тысячам солдат и офицеров удалось прорваться на юг и выйти из окружения. В целом наши потери в этой операции составили почти 160 тысяч человек убитыми, ранеными, попавшими в плен и пропавшими без вести. Противник захватил почти всю технику и снаряжение 2-й армии. 10 генералов убиты, 13 взяты в плен…

Сообщив все это глухим, срывающимся голосом, Данилов молча подошел к столу, достав из папки трагическую реляцию, подписанную главнокомандующим, и гробовым голосом ее зачитал:

– «Вследствие накопившихся подкреплений, стянутых со всего фронта благодаря широко развитой сети железных дорог, превосходные силы германцев обрушили на наши силы около двух корпусов, подвергнувшихся самому сильному обстрелу тяжелой артиллерии, от которой мы понесли большие потери… Генералы Самсонов, Мартос и Пестич и некоторые чины штабов погибли…» Господи, – перекрестил лоб Данилов, – дай царствие небесное безвременно погибшим героическим ратникам твоим!

Баташов перекрестился вслед за генерал-квартирмейстером Ставки.

– Жаль генерала Самсонова, – с искренним сочувствием сказал Баташов, – славный был человек, грамотный генерал-губернатор и талантливый военачальник. Я хорошо его знал по Туркестанскому и Варшавскому военным округам…

Данилов, о чем-то глубоко задумавшись, стоял у оперативной карты двух фронтов, испещренной красными и синими стрелами.

– Но как же все это могло случиться? – недоуменно спросил Баташов. – Ведь все так хорошо начиналось…

– Союзнический долг просто не дал нам возможности отмобилизоваться в полной мере. Под нажимом союзников и МИДа, которые требовали как можно быстрее оттянуть на себя максимальное количество германских войск с Западного фронта, нам пришлось отступить от заранее выработанного Генеральным штабом плана стратегического развертывания, и вот результат. – Генерал-квартирмейстер Ставки вновь погрузился в горькую думу.

– А впрочем, здесь и наша вина, Евгений Евграфович, присутствует, – неожиданно признался он, – как показал анализ трофейных документов, которые в изобилии доставлялись в генерал-квартирмейстерскую службу, в ходе первых дней наступления немцы были прекрасно информированы не только о количестве и качестве войск, но и о наших стратегических планах. Они расшифровывали большую часть секретных приказов и распоряжений, которые Ставка отправляла в войска. Слишком мало сил и внимания было уделено контрразведке. По сути дела, все имеющиеся в наличии офицеры нашей службы не успевали даже регистрировать и анализировать поступающую из самых разных источников информацию, и поэтому нам просто не удавалось своевременно использовать ее в своих целях…

– Но, Юрий Никифорович, – с искренним сожалением произнес Баташов, – ведь еще задолго до объявления мобилизации и я, и другие офицеры нашей службы предлагали увеличить штат существовавших контрразведывательных отделений либо прикомандировывать к ним необходимое число сотрудников для заблаговременного изучения ими обстановки на территории предстоящих военных действий. Эта мера позволила бы быстро создать костяк новых контрразведывательных аппаратов – армейского и окружного звена. Однако указанные предложения остались на бумаге и никакого влияния на процесс организационного строительства контрразведки не оказали. Теперь нам все придется начинать на пустом месте, а в боевых условиях формировать КРО, вы должны прекрасно понимать, намного сложнее.

– Время разбрасывать камни, и время собирать камни, – философски изрек вселенскую истину Данилов и с нескрываемым чувством вины добавил: – Вы же знаете, как у нас, у русских, пока жареный петух в темечко не клюнет, никто и не пошевелится! Именно поэтому я хочу, чтобы вы со свойственной вам энергией и опытом взялись за большое и важное дело. Даю вам карт-бланш. Вы можете отбирать необходимых вам офицеров и специалистов во всех частях и соединениях действующей армии. Соответствующую директиву я завтра же подготовлю и отправлю в войска…

– Прошу, вас, господин генерал, не надо никаких директив, касающихся нашей службы, передавать в войска. Не хватало еще, чтобы о наших делах узнали немцы. Вот смеху-то будет. Я планирую, во всяком случае в армиях Северо-Западного фронта, документы, касающиеся разведки и контрразведки передавать надежным дедовским способом – курьерами. Думаю, до тех пор пока у нас не появится надежная и устойчивая радиотелеграфная связь, так будет вернее.

– Поступайте так, как считаете нужным, – неожиданно легко согласился Данилов, – я думаю, что у вас уже намечены кандидатуры для фронтового отделения контрразведки, – добавил он, возвращаясь к основному вопросу.

– Частично, Юрий Никифорович, – ответил Баташов и, просительно взглянув на Динилина, добавил: – Не могли бы вы походатайствовать о переводе в штат КРО Северо-Западного фронта Генерального штаба штабс-капитана Воеводина?

– Вам что, армейских офицеров мало? – поморщился Данилов, явно не желавший лишний раз быть обязанным даже по такой мелочи новому обер-квартирмейстеру Генерального штаба.

– Мне крайне необходим человек, прекрасно владеющий немецким, австрийским и чешским языками. Таких офицеров, поверьте моему слову, в армии днем с огнем не сыщешь. Я могу надеяться на ваше содействие? – настаивал на своем Баташов, прекрасно понимая, что если не сможет помочь штабс-капитану перевестись в действующую армию сейчас, то уже не в состоянии будет выполнить данное ему обещание никогда.

– Хорошо! – сдался Данилов. – Считайте, что штабс-капитан уже у вас в штате.

– Вы генерала Рузкого хорошо знаете? – задал неожиданный вопрос генерал-квартирмейстер после непродолжительной паузы.

– Да! – уверенно сказал Баташов и, доверительно взглянув на Данилова, добавил: – Откровенно говоря, это единственный командующий Варшавским военным округом, который оказывал разведке свое постоянное содействие, видя в ней не помеху, а реальную силу, способную обеспечить безопасность не только армии, но и гражданского населения…

– Это очень хорошо, что вы уже сработались. Генерал Рузский назначен главнокомандующим армиями Северо-Западного фронта.

– А как же генерал Жилинский? – спросил удивленно Баташов.

– Он снят с поста главнокомандующего армиями и генерал-губернатора и переведен в распоряжение военного министра.

– Я всегда думал, что именно там его истинное место, – удовлетворенно произнес Баташов.

– Ну, об этом не нам с вами судить, – сухо произнес Данилов.

– Вы знаете, Юрий Никофорович, я не могу равнодушно взирать на то, что творится сегодня в действующей армии. Как вы знаете, я по своему складу ума аналитик. И когда перед отъездом в Ставку мне удалось ознакомиться в Генеральном штабе со списком прежнего командования Северо-Западного фронта, у меня волосы встали дыбом. Как можно было назначать командующим фронтом Жилинского, человека, который ни ротой, ни батальоном никогда не командовал? Все его прохождение «служебной лестницы» – штабное и «скачкообразное»: начальник учебной команды, слушатель Николаевской академии, адъютант штаба дивизии, делопроизводитель канцелярии Главного штаба, военный агент при испанской армии и даже делегат от военного министерства России на Гаагской конференции. Все это, конечно, важные и нужные должности, но не на них растут настоящие полководцы…

– Но он же был командующим Варшавским военным округом, – попытался вступиться за генерала Данилов.

– Я прекрасно знаю, каким он был командующим и варшавским генерал-губернатором, – возмущенно произнес Баташов, – вся его деятельность была направлена на поддержание польского имения его императорского величества «Спала» и прилежащих к нему охотничьих угодий в надлежащем состоянии. Всем остальным занимались вице-губернатор и начальник штаба военного округа…

– Вы забываетесь, господин генерал, – повысил голос Данилов, – никто не давал вам права обсуждать лиц, назначенных на должность самим государем императором. Вы, я вижу, слишком многого набрались от бывших подопечных, социал-революционеров, среди которых вербовали своих агентов в Австрии и Германии.

– Да! – не стал отрицать своих связей с заграничными революционерами Баташов. – Я у них многому научился. В том числе конспирации, хранению важных документов, расчетливой смелости и дерзости, чего сегодня так не хватает нашим разведчикам и контрразведчикам. Чего только стоит утеря секретной брошюры «Современная Галиция», подготовленной генерал-квартирмейстерской службой Киевского военного округа, которая, как вы знаете, представляла собой сборник сведений о политических партиях Галиции и об отношении ее населения к России. Вскоре после начала войны я узнал, что сведения, содержащиеся в этой брошюре, стали обвинительным материалом против русофилов, проживающих в Галиции, многих из которых австрийцы посадили в тюрьмы, а некоторых расстреляли…

– Но, быть может, разведка противника получила эту брошюру не в прифронтовой полосе, а, например, в Петрограде, – попытался оправдаться Данилов.

– Нет! – категорически заявил Баташов. – У меня есть подозрение, что этот секретный документ выкрали в штабе 24-го армейского корпуса Юго-Западного фронта. Это можно очень просто проверить.

– Хорошо, я лично займусь этим вопросом, – нехотя пообещал генерал-квартирмейстер Ставки, – с виновных будет строго взыскано! – грозно добавил он, сказав все это скорее для истории, чем для дела… – Вы хорошо устроились? – спросил Данилов, стремясь закончить явно некомфортный для него разговор, то и дело заставляющий его оправдываться перед подчиненным.

– Да! – без всяких приличествующих этому вопросу экивоков ответил Баташов. – Когда мне выехать в Белосток, чтобы приступить к выполнению своих обязанностей?

– Задержитесь на день-два. С вами хочет поговорить главнокомандующий. Завтра в полдень будьте готовы к аудиенции.

– Честь имею откланяться, – сухо произнес Баташов, намереваясь выйти.

– Не спешите, Евгений Евграфович, – остановил его Данилов, – я должен проинформировать вас о быте Ставки. Завтракать и обедать вы будете в вагоне-столовой главнокомандующего. – Он взял со стола разукрашенную вензелями великого князя схему стола и указал место Баташова.

– Хорошо, – ответил тот и тут же откланялся.

После встречи с генерал-квартирмейстером Ставки Евгений Евграфович сразу же направился к генералу Юдину. Зная о дотошности своего однокашника по академии в вопросах тактики и стратегии, он всеми фибрами души желал окончательно прояснить у него причины страшной трагедии, разыгравшейся в Восточной Пруссии. На его счастье, Юдин оказался в своей комнате один. Когда Баташов, предварительно постучавшись, зашел, его давний товарищ сидел, сгорбившись за столом, о чем-то глубоко задумавшись. Увидев Евгения Евграфовича, он обрадованно вскочил со стула и, достав из чемодана бутылку «Шустовской», дрожащей рукой разлил в две серебряные стопочки, стоящие на столе, коньяк.

– Давайте выпьем молча, – глухо, с болью в голосе предложил он, – а то я не привык пить в одиночку. А сейчас мне, как никогда, хочется напиться и забыться!

– О-о, у вас, оказывается, и вторая бутылочка припрятана. Какая предусмотрительная у вас Татьяна Мифодьевна, – пытался отвлечь его от мрачных мыслей Баташов, но, заметив в глазах Юдина нестерпимую боль, удивленно спросил: – Ярослав, что случилось?

Генерал одним глотком осушил стакан и, напряженно глядя в глаза Баташову, промолвил:

– Я только что узнал подробности разразившейся недавно катастрофы…

– Если вы имеете в виду разгром армий Северо-Западного фронта, то мне об этом Данилов уже поведал. Только я из его рассказа толком так ничего и не понял.

– Садитесь и слушайте, – приказал Юдин и, разложив на столе карту со своими пометками, неторопливо, начал: – Согласно директив верховного главнокомандующего, Северо-Западный фронт получил задачу перейти в наступление и нанести поражение противнику. Соответствующую директиву командующим армиями направил и генерал Жилинский. 1-й армии предписывалось перейти границу 4 августа, обойти Мазурские озера с севера и отрезать немцев от Кенигсберга. 2-я армия должна была перейти границу 6 августа, обойти Мазурские озера с запада и не допустить отхода германских войск за Вислу. Видя, что 1-я армия уже вторглась в Пруссию, бьет немцев и победоносно гонит их за Кенигсберг, а 2-я еще даже не закончила своего сосредоточения, Жилинский приказал генералу Ренненкампфу остановиться у Кенигсберга. Нацеливаясь на город, 1-я армия сосредоточила сразу два корпуса на своем правом фланге. В то же время на левом фланге армии большой участок фронта закрывал всего лишь один корпус, удерживавший проходы между Мазурскими озерами напротив мощного Летценского укрепрайона немцев. Действия Ренненкампфа определялись очередной директивой Жилинского. Мне удалось переписать это чудо стратегической мысли почти дословно: «…немедленно приступить к обложению крепости Кенигсберга, причем это обложение не должно иметь характера ни осады, ни обложения в тесном смысле, а исключительно наблюдения, т. е. желательно занять лишь такое положение, при котором возможно было бы воспрепятствовать выходу противника из крепости. Для подобного обложения назначаю XX корпус и 2 резервные дивизии…» Директива № 5 оформила все предыдущие распоряжения по обложению Кенигсберга вплоть до содействия обложению «всеми силами армии».

Одновременно генералу Самсонову было приказано начать наступление, но Ренненкампфу не сообщили о распоряжении, отданном 2-й армии, и наоборот.

Вследствие этого генерал Самсонов, начав наступление, не знал, что генерал Ренненкампф прекратил свое движение, а Ренненкампф не знал о движении Самсонова и был уверен, что тот еще стоит. Немцы же, освободившись от преследования 1-й армии, обрушились на шестой корпус, двигавшийся на правом фланге армии Самсонова, и разбили его. В то же время сводный отряд, выделенный из гарнизонов крепостей Грауденц, Кульм и Мариенбург, вместе с 1-м армейским германским корпусом был двинут против нашего 1-го корпуса, составлявшего левый фланг армии генерала Самсонова, и заставил его отойти назад. Тогда остались только бывшие в центре армии 13-й и 15-й корпуса и дивизия 23-го корпуса, которые были окружены и после жестокого боя разбиты. Так необдуманные и неграмотные действия командования Северо-Западным фронтом стали, несомненно, главными причинами поражения наших армий в Восточной Пруссии. По сути дела, получается, что Ренненкампф не захотел или не смог прийти на помощь окруженной армии Самсонова. Обе армии потеряли в общей сложности около четверти миллиона солдат и офицеров убитыми, ранеными, попавшими в плен, без вести пропавшими и большое количество вооружения. Не желая пережить свалившегося на него несчастья, генерал Самсонов застрелился на поле битвы. Так погиб человек, считавшийся после японской войны одним из лучших наших генералов, подававший большие надежды. Вот и все в общих чертах…

– А мне Данилов сказал, потери составили около 160 тысяч человек…

– Вы же знаете наших штабных начальников, – оборвал Баташова с искренним негодованием Юдин, – победы они стремятся преувеличить, а поражения преуменьшить.

– Я так понимаю, что и сообщение Данилова о гибели генерала Самсонова тоже ложь во спасение, – произнес с нескрываемой болью в голосе Баташов и, зло встряхнув, словно штабного очковтирателя, бутылку «Шустовского», наполнил стопки.

– Давайте выпьем за славного генерала Александра Васильевича Самсонова и его погибшую, но не побежденную армию, – предложил Баташов.

Генералы молча, не чокаясь, выпили.

– А может быть, все дело в Ренненкампфе? – после долгого раздумья неожиданно высказал свою версию случившегося Юдин.

– Но при чем здесь Ренненкампф? – удивился Баташов. – Если говорить откровенно, то командующие армиями были всего лишь пешками в руках высшего командования…

– Не скажите, Евгений Евграфович, не скажите, – перебил гостя Юдин, – я слышал от своих сослуживцев, что в японскую кампанию у Ренненкампфа с Самсоновым были большие контры. Неприязнь между ними возникла еще в битве под Ляояном; тогда Самсонов со своими казаками оборонял Янтайские угольные копи, но, несмотря на выдающуюся доблесть Сибирской казачьей дивизии, должен был их оставить, так как Ренненкампф со своим отрядом оставался на левом фланге русских в бездействии. Самсонов не стал жаловаться командующему, а дождался, когда Ренненкампф прибудет со своей свитой на Мукденский вокзал, чтобы сбежать подальше от фронта, и на глазах у всех отхлестал его нагайкой…

– Хороша сказка, да верится с трудом, – неожиданно прервал рассказ Юдина Баташов. – У меня несколько другая информация, согласно которой генерал Ренненкампф не принимал участия в Ляоянском сражении по причине нахождения в Харбинском госпитале с тяжелым ранением. В ходе рекогносцировки японских позиций под Ляоляном он был тяжело ранен пулей в ногу. С раздроблением голени левой ноги он пролежал в госпитале больше двух месяцев и никак на Мукденском вокзале с генералом Самсоновым столкнуться не мог. Скажу больше, не мог он и предать генерала Самсонова, потому что в отличие от многих нынешних военачальников это боевой генерал, который выслужил все офицерские должности. Да и известность в войсках ему пришла не на гвардейских парадах, а в ходе победоносного кавалерийского рейда, совершенного во время Китайского похода…

– Ну что же! Я не могу поручиться за достоверность сказанного мной, потому что услышал об этом из уст какого-то штабного. Но думаю, что история рано или поздно все расставит на свои места, – задумчиво произнес Юдин. – Когда я общался с офицерами Ставки, – после продолжительной паузы продолжал он, – мне показалось, что неудачи, понесенные в Восточной Пруссии, сильно понизили дух наших войск, и, что самое опасное, в штабах наблюдается еще более подавленное настроение, чем даже в войсках.

– Радоваться, конечно, нечему, но и отчаиваться не стоит. Ведь, несмотря на то что наступление наших армий в Восточной Пруссии завершилось тактическим поражением, стратегически оно стало победой России, сорвавшей план молниеносной войны. Теперь Германии и ее союзникам придется воевать на два фронта. А для этого у нее никаких стратегических запасов не хватит. Не пройдет и года, как немцы первыми запросят мира…

– С точки зрения стратегии все это правильно. Но я не могу радоваться даже этому, зная, что из-за бездарности гвардейских полководцев уничтожен цвет российской армии…

Неожиданно в дверь кто-то осторожно постучал.

– Войдите, – разрешил хозяин.

В комнату вошел подпоручик и, вытянувшись в струнку, громко доложил:

– Ваши превосходительства, его высочество приглашает вас к себе в вагон-столовую, на обед.

– Спасибо, господин подпоручик, вы прибыли очень вовремя.

– Ну что, еще по одной и на обед, – уже более бодрым голосом предложил Юдин. – Сейчас хоть сколько пей, а случившейся трагедии все равно не зальешь. Пепел Клааса стучит в мое сердце, так же как и в сердце каждого истинного русского патриота, – многозначительно добавил он.

5

Столик, за которым разместились генералы Баташов и Юдин, стоял у арочной стеклянной перегородки, отделявшей великокняжеский ареал от остальной столовой. Там в ожидании главнокомандующего негромко переговаривались начальник штаба Янушкевич, генерал-квартирмейстер Данилов, протопресвитер армии отец Шавельский и семь адъютантов. За специальным столиком, расположенным напротив, разместились военные представители союзных стран: французский военный агент де Ля Гиш и прибывший в одном вагоне с Баташовым британский капитан Джилрой.

Великий князь вошел с некоторым опозданием. Крупное лицо его выражало одновременно огорчение и озабоченность.

Офицеры при виде его встали.

– Господа офицеры, прошу садиться! – скомандовал отрывисто Николай Николаевич и, взяв серебряную чарочку, молча, ни на кого не глядя, вылил содержимое в свой большой красный рот.

Офицеры, только что шумно обсуждавшие причины провала наступления Северо-Западного фронта, видя мрачное настроение его высочества, замолчали. Официанты, ловко расставив на столах блюда, сразу же удалились. В столовой вновь воцарилась тишина, прерываемая лишь перестуком ножей и вилок.

Великий князь, опрокинув еще одну чарку, смачно закусывал специально приготовленной для него селедкой, когда к нему подошел один из адъютантов и что-то на ухо сказал. Главнокомандующий встрепенулся словно ото сна и, подняв голову, торжественно произнес:

– Господа офицеры! Представитель союзной нам Франции, присутствующий здесь, хочет выразить нам свою искреннюю благодарность за то, что в результате нашего хоть и не удавшегося в полной мере наступления в Восточной Пруссии Германия отозвала с Западного фронта три армейских корпуса, позволив тем самым французской армии выдержать напор превосходящих сил противника. Прошу, господин генерал!

Подождав, пока официанты наполнят водкой серебряные чарочки всем офицерам, де Ля Гиш встал и, заложив руку за отворот своего генеральского мундира, словно новый Наполеон, произнес короткую и напыщенную речь:

– Ваше высочество, господа офицеры, от имени французского правительства благодарю вас и выражаю вам искреннюю признательность за своевременное и точное выполнение требований франко-русской военной конвенции, в результате чего французская армия сумела остановить германские войска на Марне, откуда до Парижа оставалось всего несколько дневных переходов. За русскую армию, спасшую Париж от врага! – провозгласил француз.

– За русскую армию! – подхватили офицеры и молча, без криков «ура» выпили.

Прекрасно понимая настроение русских, французский генерал добавил:

– Я вместе с вами скорблю по солдатам и офицерам, погибшим при выполнении своего святого долга перед союзной вам Францией, которая из последних сил отбивает натиск немецких полчищ. Франция никогда не забудет этого…

В вагоне вновь воцарилось молчание. Только француз с англичанином, то и дело с опаской поглядывая в сторону великого князя, негромко переговаривались.

Баташов, сидя спиной к союзникам, инстинктивно, не подавая вида, прислушался к разговору военных агентов, благо, что их столики разделяла всего-навсего стеклянная перегородка.

– Как вовремя русские бросили в наступление свое пушечное мясо, – забыв о своей только что произнесенной скорбной речи, восторгался де Ля Гиш, – бошам пришлось сразу же снять с Западного фронта два армейских корпуса и кавалерийскую дивизию.

– Вы, наверное, ошиблись, генерал, – вкрадчивым голосом произнес капитан Джилрой, – ведь великий князь сказал, что боши сняли с Западного фронта три армейских корпуса…

– Я знаю наверняка, – уверенно произнес де Ля-Гиш, – просто русские, как всегда, завышают свою помощь.

– И все-таки вам здорово повезло! – воскликнул англичанин. – Если бы не русские, боши уже вовсю забавлялись бы с французскими красотками на Монмартре…

– Но и вашему экспедиционному корпусу пришлось бы несладко, – отпарировал, обиженно поджав губы, французский генерал.

– Что правда, то правда, – согласился капитан, – теперь перед нами стоит единая задача – делать все от нас зависящее, чтобы Россия, несмотря ни на что, продолжала войну. Как только русский солдат воткнет штык в землю, Германия сразу же всей своей мощью обрушится на вас…

– Перед отъездом в Ставку я был у посла, – многозначительно промолвил де Ля Гиш, – так вот он со всей откровенностью потребовал от меня использовать все средства для того, чтобы наш блистательный Париж, чуть было не попавший под каток германской военной машины, впредь не мог допустить и мысли о повторении недавнего кошмара…

– Сэр Бьюкенен тоже не допускает повторения августовского наступления немцев, – вставил свое слово Джилрой, – Ла-Манш слишком узок для современной кайзеровской армии. Если сто лет назад этот пролив еще смог остановить амбиции вашего Наполеона, то сегодня уже никто не сможет гарантировать, что немецкие стратеги не плюнут на эту природную преграду…

– А это значит, что безопасность наших стран во многом зависит от русского пушечного мяса, – откликнулся французский генерал. – Откровенно говоря, я ждал от русского солдата большего. Разгром русских под Сольдау показал, что им просто не по плечу воевать с цивилизованными армиями. Боши подавили славян не только превосходством тактической подготовки, искусством командования, но и обилием боевых запасов…

– Сегодня русских можно сравнить разве что с вырождающимися австрийцами, – вставил свое веское слово британский военный агент. – До войны я лично более высоко оценивал русское пушечное мясо…

– Но вы, наверное, не знаете, что оно на военном рынке сегодня довольно дешево, – прервал размышления капитана де Ля Гиш, – так пусть они за неимением стратегических талантов по-прежнему вводят в наступление новые и новые дивизии, прибывающие из Сибири. Недостатка в пушечном мясе не предвидится. Русские бабы нарожают еще. Чем дольше и больше русские будут воевать германца, тем меньшие силы будут противостоять на германском фронте нам…

– Все это верно, господин генерал, – вновь согласился капитан, – но в окружении императора слишком много миротворцев, которые уже сегодня поговаривают о необходимости заключения сепаратного мира с Германией…

– С ними надо поступать как с самыми заклятыми врагами, – понизив голос, промолвил французский генерал, – и хотя время дворцовых переворотов кануло в Лету, мы с вами должны, не вмешиваясь во внутренние дела царского двора, всячески поддерживать великого князя Николая Николаевича. Он еще не раз сослужит нам хорошую службу. Кроме всего прочего, этот русский богатырь-боярин недолюбливает своего племянничка-императора и ненавидит его жену Алису с ее довольно темным окружением. Вот на этом-то и надо разыграть нашу российскую карту.

– Предложение заманчивое, – задумчиво промолвил Джилрой, – но я готов разыграть русскую карту лишь при условии, что у нас на руках козыри будут разделены поровну, – многозначительно добавил он.

– Я понимаю вас, – ответил де Ля Гиш, – но дальше развивать эту тему опасно. Встретимся после обеда вон там. – Он показал на виднеющуюся в окно золотящуюся на ветру березовую рощу.

От всего услышанного у Баташова кровь ударила в голову. Сначала он порывался встать и раздать поочередно пощечины и вызвать на дуэль обоих союзников, с таким высокомерием и презрением относящихся к России и ее христолюбивому воинству, ценой огромных потерь заслонивших далекий Париж, да что Париж, всю Францию от позора и порабощения жестокими тевтонами. Лишь огромным усилием воли, закаленной в борьбе с тайными и явными врагами, он заставил себя сдержаться. Только желваки заиграли на его покрасневшем от гнева лице, вызвав у сидящего напротив Юдина явное удивление и сочувствие.

– Вам плохо, Евгений Евграфович? – оторвавшись от трапезы, озабоченно спросил он.

– Да, Ярослав Дмитриевич! – понизив голос, взволнованно ответил он. – Мне так плохо, что хочется побыстрее отсюда выйти, чтобы больше никогда не видеть этих свиных рыл, – указал он взглядом на мирно доедающих пожарские котлеты союзников.

– Простите, господа, – извинился перед офицерами, Юдин, – Евгению Евграфовичу отчего-то нехорошо, – и, взяв под руку Баташова, он вместе с ним поспешил к выходу.

Только вдохнув полной грудью по-осеннему влажный и прохладный воздух, пахнущий преющими листьями, Баташов начал понемногу отходить от праведного гнева.

– Ярослав Дмитриевич, пойдемте, что ли, ко мне, – предложил уже спокойным, умиротворенным голосом Баташов, – кажется, Варвара Петровна мне упаковала кое-что на дорожку.

Прикрыв наглухо дверь, Баташов подробно пересказал Юдину подслушанный им разговор союзников.

Поморщившись, словно от зубной боли, Юдин, глубоко вздохнув, убежденно сказал:

– Этим христопродавцам вновь неймется. Это и понятно, ведь Европа никак не может забыть побед русского воинства под предводительством Суворова и Кутузова, поставив себе целью ослаблять ее мощь любыми средствами. Вся новейшая история говорит об этом. Как только Россия начинает подниматься после очередной своей кровопролитной победы на ноги, бывшие и настоящие союзники, не дожидаясь, пока она станет сильнее их, вновь вовлекают ее в войну. Так было! Так будет всегда! Такова доля сильных духом! – глухо произнес пророческие слова пехотный генерал.

Баташов хотел ему возразить, но не стал. Уж больно похожи были его слова на правду.

Достав из походного чемодана бутылку коньяка, он разлил золотистую влагу в две серебряные чарочки, которые всегда возил с собой и, взглянув в глаза своему давнему и любимому товарищу, грустно произнес:

– Давайте выпьем просто так, не чокаясь и не произнося тосты. Мне за сегодняшний день так опостылела праздная говорильня, что охота податься куда подальше, в самый глухой монастырь братьев-молчунов.

Юдин понятливо кивнул головой и, не произнося ни слова, опрокинул стопку в рот. За ним опорожнил свою посуду и Баташов. Так они сидели за столом, попивая коньяк словно водичку, до самого вечера. И только когда в стоящем напротив поезде великого князя зажглись огни, они распрощались. Генерал Юдин, назначенный командиром армейского корпуса, убывал вечерним поездом в расположение своих войск.

Решив прогуляться перед сном, Баташов направился вдоль железнодорожной насыпи с замершим там поездом великого князя в сторону березовой рощи. Вокруг было тихо, только слышна была перекличка лейб-казаков из охраны его высочества. Проходя мимо походного храма, Баташов, заглянув в открытую настежь дверь, увидел у иконостаса страстно отбивающего поклоны протопресвитера армии отца Шавельского. От вида этого у него выступили на глазах слезы умиления.

«Вот, наверное, единственный в Ставке человек, страждущий за всю армию, за всех ее больших и малых начальников, причастных и совсем не причастных к трагическому исходу сражения…» Ему неожиданно захотелось припасть к руке этого обреченного саном страдать и молиться за всех человека. Перекрестившись, генерал шагнул внутрь православного святилища. Услышав за спиной шаги, отец Шавельский встал с колен и обернулся.

– А-а, это вы, Евгений Евграфович! – обрадованно воскликнул он. – Я искренне рад видеть вас в храме. Исповедоваться пришли?

– Нет, ваше преосвещенство. Сейчас я к исповеди просто не готов, – виновато промолвил Баташов, – может быть позже, – добавил он, целуя руку, осенившую его крестным знамением.

– Это вы, батенька, зря, – мягким, доверительным голосом промолвил священник, – вижу, и вы сегодня не в духе. А знаете, перед отъездом в армию у меня побывал Ярослав Дмитриевич. Пришел он ко мне какой-то смурной, словно в воду опущенный, а после исповеди ушел просветленный и, как всегда, неунывающий.

Баташов после этих проникновенных слов невольно улыбнулся.

– Вот и вы, зайдя в божий храм, под сенью лучезарных ликов святых земли Русской словно и в самом деле в раю побывали. На ваше чело, я вижу, снизошла благодать Божья, – благодушно промолвил отец Шавельский.

– В этом нет ничего удивительного, – задорно промолвил Баташов, чем поставил священника в тупик.

– Я же родился в трех верстах от Рая! – углубил он искреннее удивление святого отца.

– Не богохульствуйте, сын мой! – строго сказал отец Шавельский.

– Я говорю вам чистую правду, – глядя в построжевшее лицо протопресвитера, промолвил Баташов, – просто имение, где я появился на свет, находится в трех верстах от железнодорожной станции Рай.

Услышав это, священник облегченно вздохнул.

– Неисповедимы пути Господни, – обрадованно воскликнул он, – только вы, Евгений Евграфович, больше никому об этом не говорите.

– Почему?

– Могут не так понять. Ведь не всем дано познать вечную человеческую душу…

– Благословите, святой отец!

– Благословляю во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа! Аминь! – Отец Шавельский трижды перекрестил генерала.

Одухотворенный благословением протопресвитера, Баташов направился дальше. Поравнявшись с вагоном главнокомандующего, он услышал доносящиеся из салона крики «ура» и довольно неожиданное для Ставки верховного главнокомандования российской императорской армии звучание республиканской «Марсельезы».

«Его высочество вместе с союзниками, очевидно, отмечает первые успехи французских войск, остановивших немцев на Марне, – с искренним негодованием подумал генерал, – и это вместо того, чтобы замаливать в походной церкви свои тяжкие грехи, как это делает за него и остальных военачальников отец Шавельский».

Этот «пир во время чумы» вновь нагнал на Баташова щемящую душевную тоску.

«Надо поскорее отсюда бежать, – подумал он, – бежать от снобизма и бездарности генералов, собранных великим князем под свое крыло в Ставке по одному ему ведомому принципу, от ненавидящих русских и все русское союзников и, наконец, от всезнающего и всеведающего начальника, вольно или невольно тормозящего в деле осуществления большой и важной для войск работе».

С этими мыслями Баташов, так и не дойдя до рощи, возвратился в свою комнату. Отягощенный мрачными мыслями, он долго не мог заснуть. А когда усталость взяла свое, ему приснилась Варвара Петровна, которая, держа в руках газету «Русский инвалид» и глядя в пустоту, повторяла глухим скорбным голосом: «Кто виноват? Кто виноват?»

«Не к добру это», – подумал Баташов, проснувшись. Совершив свой туалет, он, сославшись на неважное самочувствие, на завтрак не пошел. Генерал и в самом деле нехорошо себя чувствовал только от одной мысли, что там он может вновь лицезреть ненавистные ему надменные и довольные лица союзничков.

Выпив предложенное заботливым официантом кофе, генерал начал складывать разбросанные по комнате вещи в чемодан, чтобы по окончании аудиенции у главнокомандующего тотчас отбыть на поезде, который отправлялся в полдень на Белосток, где располагался штаб Северо-Западного фронта. Он чувствовал, что только там, с головой уйдя в работу, сможет наконец-то избавиться от всех этих мрачных мыслей, навеянных ему довольно неприятными событиями, происходящими в Ставке.

6

В назначенное время генерал Баташов подошел к салон-вагону великого князя, где его встретил адъютант, моложавый полковник-драгун.

– Ваше превосходительство, его высочество верховный главнокомандующий действующей армии ждет вас в своем рабочем кабинете, – доверительно, словно большую тайну, сообщил он и, легко перепрыгивая через две ступеньки, заскочил в тамбур. Баташов последовал за ним.

Пройдя через просторный салон, пропахший духами и спиртным, адъютант остановился у двери, ведущей в кабинет великого князя. Постучавшись, он широко распахнул дверь, пропуская генерала вперед.

Увидев Баташова, главнокомандующий в форме лейб-гвардии гусарского его величества полка с явно бросающимся в глаза Большим крестом французского ордена Почетного легиона на лацкане мундира вальяжно встал из-за стола и, мрачно взглянув на гостя покрасневшими глазами, громогласно произнес:

– Вот мы и свиделись, генерал. Вы оказались правы, когда предлагали создать в западных военных округах резерв для формирования в случае войны армейских разведывательных и контрразведывательных отделений. Признаюсь откровенно, а вы, наверное, знаете, что я очень не люблю это делать, что не только Генеральный штаб, но и я про-счи-та-лись. – Слово «просчитались» он произнес по слогам, чтобы особо выделить его. – Да что греха таить, просчитались, надеясь на скоротечные боевые действия. По всем расчетам Генерального штаба, война должна была продлиться несколько месяцев и завершиться нашей блестящей победой. Предполагалось, что она будет характерна быстрым перемещением войск, громкими сражениями, высокой маневренностью. При этом, как уверял нас Генштаб, решающее значение приобретут первые же битвы. Никто не предполагал затяжного конфликта. Поэтому у нас уже сегодня не хватает не только орудий и ружей, но и снарядов, и патронов к ним. Единственно, что в этой ситуации подает надежду лишь то, что просчитались не только мы, но и германские стратеги, планировавшие блицкриг. Молниеносной войны у них тоже не получилось! Но за это мы заплатили слишком высокую цену! – Великий князь молча направился к закрепленной на стенке вагона карте. – Да! Слишком дорогой ценой, досталась нам эта стратегическая победа в Галиции. И пусть командующий Юго-Западным фронтом генерал Иванов не обижается, но я скажу вам прямо, как офицер офицеру, что победоносное шествие его армий стало возможным во многом благодаря тому, что 8-я немецкая армия завязла в боях с армиями Северо-Западного фронта…

«Удивительный человек этот великий князь, – подумал Баташов, – вчера до полуночи пил, гулял, а наутро как огурчик, словно ничего и не было, только глаза и выдают. И после всего этого он так глубоко и здраво рассуждает…»

– Евгений Евграфович, вы меня не слушаете, – обиженно промолвил великий князь.

– Нет, что вы, Николай Николаевич, я слушаю! – мгновенно среагировал на вопрос застигнутый врасплох генерал. – Я внимательно вас слушаю.

– Я недавно пытался проанализировать причины нашего поражения, и знаете, к какому выводу пришел? Оказывается, немцы превосходят нас не в силах и средствах, а в довольно разветвленной разведывательной сети, как глубинной, так и тактической…

– Вы правы, ваше высочество, я тоже думал об этом. И тоже пришел к такому же выводу. Больше того, я уверен в том, что, если бы в окружении командующих этих армий был бы хоть один толковый контрразведчик, разве мог бы он позволить общаться между собой с помощью давно устаревших кодов, а зачастую и открытой радиосвязью? Генерал-квартирмейстер Данилов рассказывал мне о десятках перехваченных и расшифрованных наших радиограмм, которые были найдены среди штабных документов внезапно отступивших немецких корпусов. А это говорит о том, что враги знали о каждом нашем шаге. Именно поэтому сегодня необходимо расширить диапазон секретных сведений, которые следует беречь как зеницу ока. Новейшие технические средства, радиоперехватчики, усовершенствованные воздушные шары, самолеты сделали привычную работу шпионов, лазутчиков как с нашей, так и с другой стороны малоэффективной. Пока в нашем Генеральном штабе пылились под сукном мои предложения по реорганизации и укреплению контрразведки, немцы под руководством своего нового шефа, подполковника Вальтера Николаи, многократно расширили эти службы, оснастили их самыми современными средствами ведения разведки и контрразведки. И вот теперь мы вынуждены пожинать плоды нашей, мягко говоря, недальновидности. Что и говорить, если даже в нынешнем Положении по контрразведке есть рекомендации о том, как противодействовать шпионажу противника с помощью голубей, воздушных шаров, но нет и намека на контрразведывательное обслуживание всего комплекса новейших средств ведения войны – радио, телеграфа, шифров, секретного делопроизводства, а также целого круга специалистов, причастных к этому делу…

– Да, мне что-то говорил об этом Юрий Никифорович, – поморщился великий князь, – и тогда я вспомнил про вас, про ваши предложения, представленные государю императору. Думаю, что теперь генерал-квартирмейстер Ставки больше не будет класть под сукно ваши проекты, а станет активно вам помогать!

– Генерал Данилов дал мне карт-бланш, – удовлетворенно произнес Баташов, – но сегодня этого мало. Деятельность военной контрразведки до того сложна, особенно в вопросах предоставления доказательной базы, что многие дела на вражеских агентов, которых я еще до войны подверг аресту, попав в суды, в силу несовершенства некоторых российских законов попросту оказались несостоятельными…

– Как все же это могло произойти? – искренне удивился верховный главнокомандующий.

– Вследствие того, что, согласно инструкции, которая должна неукоснительно соблюдаться и сегодня, начальникам контрразведывательных отделений «…необходимо принимать все меры, чтобы секретные агенты ни в каком случае не обнаруживали бы своего участия в работе контрразведки и никоим образом не выяснили своей роли на предварительном следствии и суде…» – наизусть зачитал требуемый параграф Баташов, – в то время как возбуждение уголовных дел за шпионаж и ведение судебного разбирательства по этим делам без участия контрразведчиков и их агентов практически бессмысленно. Отчасти именно из-за этого большинство «шпионских» дел не доходило до суда, а запятнавших себя иностранных подданных просто высылали за пределы страны. Так, из 150 шпионов, выявленных контрразведкой Варшавского военного округа, осуждены были только 29…

– Не продолжайте больше, – грубо оборвал Баташова великий князь, – у меня от этой правовой казуистики просто голова идет кругом. Вы лучше представьте ваши предложения для внесения необходимых поправок в закон военного времени и передайте их генералу Данилову. Пусть он лично разбирается в этом сложном деле… А мы поговорим о делах насущных, – после небольшой паузы добродушно пророкотал своим довольно громким голосом великий князь. – Сегодня утром я еще раз проанализировал победную реляцию генерала Иванова, и знаете, что в ней удивило меня больше всего?

Баташов недоуменно взглянул на великого князя.

– Меня очень удивило огромное количество пленных, взятых нами в Галиции, большинство из которых сдались добровольно, бросая оружие еще во время сражения. Я знаю, что вы вплотную работали против австро-венгерской армии, так извольте мне объяснить этот феномен.

– Здесь нет ничего удивительного, – со знанием дела ответил Баташов, – причина зиждется в основе комплектования австро-венгерской армии, где большую часть составляют славяне, австрийцев же там меньше трети, и в большинстве своем это офицеры, солдаты-славяне, которых в армии больше половины, подчиняются из-под палки. И как только появляется хоть малейшая возможность сложить оружие, они этим непременно пользуются, сотнями, тысячами сдаваясь в плен…

– Да, это ближе к истине, – согласился великий князь, – генерал Иванов в своей реляции тоже обратил внимание на то, что в полосе наступления его армий сдавались в плен в основном нижние чины, офицеров среди них почти не было.

Подойдя к карте, великий князь указал рукой вглубь германской территории и, победоносно взглянув на Баташова, высокопарно заявил:

– Следующий год будет для нас периодом победоносного шествия действующей армии вглубь территории противника. Вот здесь и здесь мы расчленим группировки врага и выйдем к Вене и Берлину. Тем самым заставим Германию и Австро-Венгрию капитулировать…

– Но по данным разведки, немцы накапливают свои силы в Восточной Пруссии, чтобы выбить наши войска со своей территории…

– Им это не удастся, – оборвал размышления генерала великий князь и, высокомерно взглянув на него, сухо добавил: – Я не потерплю пораженческих настроений в войсках.

Выразив на своем холеном лице искреннее недовольство, Николай Николаевич повернулся к генералу спиной, сосредоточив все внимание на карте.

Баташов промолчал. Он прекрасно понимал, что стратегический план военной кампании 1915 года, только что в общих чертах озвученный главнокомандующим, далек от совершенства и не учитывает всех тех сюрпризов, которые германские и австро-венгерские армии готовят, соблюдая высочайшую секретность. Конечно, Баташову было больше по душе предложение, подготовленное Генеральным штабом и одобренное государем императором. Этот стратегический план предполагал нанести в 1915 году решающий удар по Австро-Венгрии и Турции, проведя одновременно десантную морскую операцию с целью захвата черноморских проливов. Захватив проливы Босфор и Дарданеллы, Россия тем самым приобретала неограниченную власть не только над Востоком, но и над Европой. Неужели великий князь не знал об этом, отклонив предложение Генерального штаба?

Баташову хотелось спросить об этом верховного главнокомандующего, но, помня о его вздорном характере, решил не «будить спящую собаку», тем более что изменить что-то в планах действующей армии уже было невозможно. Полным ходом шла передислокация войск, которые готовились к очередному наступлению в Восточной Пруссии.

Великий князь, закончив изучать карту, с озабоченным видом повернулся к Баташову:

– А что вы можете предложить из опыта вашей довольно плодотворной деятельности в Варшавском военном округе здесь, в Восточной Пруссии? – спросил неожиданно верховный главнокомандующий, явно намереваясь застать генерала врасплох.

– Прежде чем представить свои соображения, я бы хотел проинформировать вас о настоящем и будущем агентурной деятельности противника, – убежденно ответил Баташов, чем вызвал у великого князя искреннее удивление. – В настоящее время разведшколы противника, расположенные в Вене, Кракове и Кошице, форсированно готовят для засылки на нашу территорию профессиональных шпионов, по имеющимся у меня данным, общей численностью до ста человек. Кроме этого, к засылке в прифронтовую полосу немцы и австрийцы готовят агентов и из числа наших солдат и офицеров, попавших в плен и ими завербованных. Но как показывает практика, попадая на нашу территорию, они тотчас идут с повинной в контрразведку. Таких может набраться по всему фронту до тысячи человек.

– Вы считаете, что все из плененных противником солдат и офицеров явятся в контрразведку?

– Думаю, не все, но большинство, – твердо сказал Баташов.

– А как же выявить из их числа тайных вражеских агентов? – с нескрываемым любопытством спросил великий князь. – Ведь насколько мне известно, из плена самостоятельно возвращаются самыми различными способами тысячи офицеров и нижних чинов.

– Существует уже давно отработанная система фильтрации, – уверенно начал объяснять Баташов, – но я не хочу отвлекать ваше время на подробности, скажу лишь главное. Для того чтобы фильтрационные пункты могли постоянно и плодотворно работать, нужны специально подготовленные люди из числа офицеров армии, жандармского корпуса, а также Отдельного корпуса пограничной стражи. Самый сложный вопрос – привлечь к работе в контрразведке армейских офицеров. Вы же знаете, что менталитет кадрового офицерства изначально негативен по отношению к любому виду оперативного розыска, и особенно в своей среде. Все это и сейчас затрудняет выявление завербованных иностранными спецслужбами офицеров в нашей армии.

Слушая генерала, великий князь присел за стол и, обхватив свою огромную голову руками, задумался.

– Чем я еще могу вам помочь? – высокомерным голосом промолвил он, окинув генерала вызывающим, полупрезрительным взглядом и в то же время прикрывая рот от зевка.

– Для плодотворной деятельности военной контрразведки, – продолжал генерал ровным голосом, с трудом сдержав себя от выпада в сторону высокомерного и довольно равнодушного взгляда великого князя, – насущно необходима разработка и утверждение ряда наиважнейших документов. Прежде всего таких, как «Наставление по контрразведке в военное время» и «Инструкция наблюдательному агенту по контрразведке». При наличии таковых КРО будут повсеместно узаконены и уже начнут работать в правовом поле.

– Это не ко мне, а опять же к Юрию Никифоровичу, – властно промолвил великий князь и, изобразив на лице болезненную улыбку, добавил: – Уж очень много, Евгений Евграфович, вы мне сегодня наговорили. У меня от ваших предложений и просьб голова вспухла. Нельзя быть таким назойливым. Лучше рассказали бы мне какую-нибудь новую байку или анекдот про евреев пархатых, тогда бы и посмеялись вместе, развеялись…

– Я больше не имею чести вас утруждать, – обиженно промолвил Баташов, явно задетый за живое небрежно брошенными обидными словами верховного главнокомандующего. – Честь имею! – звонким голосом произнес он, намереваясь тотчас удалиться.

– Ну что вы, генерал, – великодушно промолвил великий князь, – вы что, обиделись на меня? Зря. Не верьте тем, кто говорит, что я человек несдержанный, грубиян и матерщинник. Просто я не люблю тех, кто старается переложить свои заботы на меня, и говорю об этом прямо, как офицер офицеру. Тех, кто становится особенно назойлив, бывает и пошлю по-русски куда подальше. С ними я иногда бываю жесток. Что поделаешь, иначе нельзя. А вас я уважаю, потому что не о себе и своих близких хлопочите, а за дело, от которого, может быть, во многом будет зависеть успех всей предстоящей военной кампании. Если у вас возникнут вопросы, не решаемые генерал-квартирмейстером Ставки Даниловым, я разрешаю обращаться лично ко мне.

Великий князь вышел из-за стола и протянул на прощание руку.

– Прощайте, Евгений Евграфович! И дай вам бог военного счастья и удачи, чего так не хватает мне, – с грустью в голосе промолвил верховный главнокомандующий, провожая Баташова до двери.

Выйдя из салона-вагона великого князя, Баташов сразу же направился вдоль железнодорожной насыпи в лес. После тяжелого кабинетного воздуха, насыщенного винными парами и запахом кожи, исходящей от новеньких огромных сапог великого князя, ему так захотелось глотнуть свежего воздуха, побыть наедине с собой. В сосновом бору было тихо, только звонко пищали спрятавшиеся в высоких кронах сосен птицы да шумел запутавшийся в густом частоколе деревьев ветер. Прислонившись спиной к самой огромной сосне, Баташов глубоко вздохнул. Стойкий аромат хвои, настоянный на осеннем ветру, лечебным бальзамом прошелся по душе, возвращая спокойствие и ясность мысли.

Он невольно сравнил двух Романовых, достигших в России высшей светской власти, административной и военной. Какими разными были эти люди. В чем-то они дополняли друг друга, а в чем-то сильно разнились. Он вдруг вспомнил слова незабвенной Агафьи Тихоновны из гоголевской «Женитьбы»: «Если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича, да взять сколько-нибудь развязности, какая у Балтазара Балтазарыча, да, пожалуй, прибавить к этому еще дородности Ивана Павловича – я бы тогда тотчас же решилась».

«Воистину это и про Романовых писано, – подумал вдруг он, – бедная Россия, и выбора-то у нее больше никакого нет. Вокруг одни Никаноры Ивановичи, Иваны Кузьмичи, Балтазары Балтазарычи, Иваны Павловичи, люди-то в общем-то неплохие, но отнюдь и не выдающиеся, не орлы, одним словом! Не великие администраторы и военачальники, как их предки, а просто администраторы и военачальники, каких тысячи вокруг! Вот если бы высокомерность и презрительность к людям сочетались в характере великого князя с его огромным военным дарованием и были схожи с презрительностью Наполеона, а его жестокость и грубость были бы жестокостью Мольтке-старшего, то обо всех этих недостатках можно было забыть, сославшись на оригинальность гения. Но в том-то и дело, что за образом «отличного служаки» скрывается весьма посредственный, хоть и подающий надежды стратег, которому, как и его величественному племяннику, Петр Великий не доверил бы и управления своим ботиком, а не только некогда победоносной российской армией».

ГЛАВА ХVI Петроград. Сентябрь – октябрь 1914 г

1

Общение с инженером Борисовым повернули по-новому восприятие Денисом духовной жизни. Старательный и сметливый работник, отдававший Путиловским мастерским большую часть своего времени и труда, он вдруг увидел, что его родина богата такими гигантами мысли, как Достоевский и Лермонтов, Горький и Маяковский. С помощью Станислава Викентьевича он узнал, что в Петрограде существуют не только различные увеселительные заведения, которые он хоть и изредка, но посещал, но и театры с консерваториями, популярные выставки и картинные галереи, где кипят споры художников группы «Мир искусства» и футуристов и кроме всего этого происходит острая политическая борьба.

Однажды, в один из выходных дней, Денис, решив расширить свой культурный кругозор, принял участие в футуристическом диспуте «Культура и война», афиши с анонсом которого были развешаны по всему Васильевскому острову. Он очень внимательно слушал доклад главного футуриста Каменского, стараясь вникнуть в суть его довольно необычной концепции, но ничего, кроме таких ключевых для докладчика слов, как «Идиотическое понимание Вильгельма», «Дьявол в образе Вильгельма», «колбасники в касках», так ничего и не запомнил. Еще большее смущение у него вызвали заключительные слова идеолога футуризма: «…настоящая война – есть борьба между электрическими и христианскими душами…», а также, что «…гегемония кайзера не пойдет дальше пивных лавок…».

Более последовательным в своем выступлении был другой «вождь» футуристов, Бурлюк, который уверял всех, что только футуристы смогут в полной мере изобразить происходящую войну, и откровенно ругал газеты, которые до сих пор не могут оценить значение футуристов в современном искусстве. Несколько скучающих от безделья молодых людей и девиц неистово поаплодировали своим «вождям» и вскоре начали расходиться. Остались только репортеры, которые ждали очередного скандала, которые футуристы все чаще и чаще устраивали, для того чтобы еще и еще раз привлечь к себе внимание публики. Но скандала не получилось. Напротив, оставшиеся слушатели были сторицей вознаграждены за свое томительное ожидание чего-то не приевшегося, оригинального. Они просто были поражены, восхищены и подавлены выступлением молодого, высокого и статного поэта-трибуна, который не читал свои стихи, а рубил ими направо и налево, словно шашкой, вызывая этой своей необычностью искренний интерес к своим поэтическим строкам, в которых живо представлялось отвращение поэта к войне, к ее кровавой бессмыслице. Звали молодого поэта Владимир Маяковский.

«Вечернюю! Вечернюю! Вечернюю!

Италия! Германия! Австрия!»

И на площадь, мрачно очерченную чернью, багровой крови пролилась струя!

Морду в кровь разбила кофейня,

зверьим криком багрима:

«Отравим кровью игры Рейна!

Громами ядер на мрамор Рима!»

С неба, изодранного о штыков жала,

слёзы звезд просеивались, как мука в сите,

и подошвами сжатая жалость визжала:

«Ах, пустите, пустите, пустите!»

Бронзовые генералы на граненом цоколе молили:

«Раскуйте, и мы поедем!»

Прощающейся конницы поцелуи цокали,

и пехоте хотелось к убийце – победе.

Громоздящемуся городу уродился во сне

хохочущий голос пушечного баса,

а с запада падает красный снег

сочными клочьями человечьего мяса.

Вздувается у площади за ротой рота,

у злящейся на лбу вздуваются вены.

«Постойте, шашки о шелк кокоток вытрем,

вытрем в бульварах Вены!»

Газетчики надрывались: «Купите вечернюю!

Италия! Германия! Австрия!»

А из ночи, мрачно очерченной чернью,

багровой крови лилась и лилась струя[20].

Поделившись на другой день своими впечатлениями от увиденного и услышанного на диспуте со Станиславом Викентьевичем, Денис был искренне удивлен его равнодушию к футуристам и их непрекращающимся исканиям.

– Вы зря транжирите время на этих словоблудов, – сухо сказал он, – в городе есть белее интересные и нужные для души и сердца места. Такие, например, как классический театр, библиотека, места, где собираются истинные интеллектуалы, наконец.

– Но вы же сами говорили мне, что для того чтобы человек мог всесторонне развиваться, он должен хотя бы ознакомиться с теми соблазнами, которые его окружают…

– Вам уже давно пора выбрать кардинальное направление в жизни, – перебил Дениса инженер, – и не размениваться на мелочи в виде всяких там футуристов, имажинистов и других «истов». Тем более я рекомендовал вам изучать, познавать и восхищаться классикой, а не всякими там неореалистами, которые сами не знают, чего они хотят.

– Но позвольте, Станислав Викентьевич, с вами не согласиться, – впервые возразил инженеру Денис. – Мне кажется, поэт Маяковский был искренним в своем порыве вызвать у слушателей отвращение к войне…

– И что, вы теперь прикажете русскому солдату воткнуть в землю штык и без боя сдаваться в плен?

– Я не призываю к этому. Я просто говорю о своих чувствах, вызванных стихами поэта.

– А это значит, что мы вновь возвращаемся к главному вопросу. Каково ваше главное жизненное кредо?

– Не знаю, – после недолгого замешательства откровенно признался Денис и снизу вверх выжидающе посмотрел в глаза Борисова.

– Ну, раз вы рабочий человек, значит, должны выступать за народ! – подкинул он парню мысль.

– О да! – сразу же откликнулся Денис. – Конечно же, я за народ. За то, чтобы все мы жили свободно, независимо…

– Независимо от чего? – задал неожиданный вопрос Станислав Викентьевич.

– Независимы от деспотии государства, – включил в свой ответ Денис не совсем понятное ему слово, услышанное от кого-то из партийных агитаторов.

– Вы что, склоняетесь к анархизму? – удивился Борисов. – Ведь от деспотии государства избавляет только анархия…

– Нет! Совсем нет! – запротестовал Денис, вопросительно уставившись на Станислава Викентьевича. – Я за сильное и справедливое народное государство!

– Вы много читаете, да мало чего разумеете, – с сожалением сказал инженер. – Если вы ратуете за сильное и справедливое народное государство, значит, вы согласны с деспотизмом такового. Ведь любое государство и любой социальный строй – это аппарат насилия над личностью. Видов придумано много: демократия, республика, коммунизм, монархия, но все они есть только отражения одного: диктатуры.

– Вот как, – искренне удивился Денис, – оказывается, я и в самом деле в политике ничего не смыслю, раз так опростоволосился перед вами.

– Да вы не особенно-то вникайте в политику. Уж слишком много в России самых различных партий. Главное, чтоб вы стояли за рабочее дело.

– Я и стою за рабочее дело! – понятливо воскликнул парень и, пытливо взглянув на Станислава Викентьевича, доверительно спросил: – А вы большевик или меньшевик?

– Я сочувствующий рабочему движению, – неопределенно произнес Станислав Викентьевич и после небольшой паузы добавил: – И большевики, и меньшевики стоят за рабочее дело.

– А чем же они разнятся?

– На съезде Российской социал-демократической партии произошел раскол на две линии. Большевики держали курс на развертывание революции, на свержение царизма путем вооруженного восстания, на гегемонию рабочего класса, на изоляцию кадетской буржуазии, на союз с крестьянством, на создание временного революционного правительства из представителей рабочих и крестьян, на доведение революции до победного конца. Меньшевики, наоборот, держали курс на свертывание революции. Вместо свержения царизма путем восстания они предлагали его реформирование и «улучшение», вместо гегемонии пролетариата – гегемонию либеральной буржуазии, вместо союза с крестьянством – союз с кадетской буржуазией, вместо временного революционного правительства – Государственную думу как центр «революционных сил» страны. Перед началом войны партия большевиков была запрещена, а большевистская фракция Госдумы 4-го созыва была арестована…

– А что же меньшевики?

– Сначала меньшевистские депутаты Государственной думы осудили начавшуюся войну как империалистическую и захватническую с обеих сторон. Однако вскоре среди них появилось течение «оборонцев», сторонники которого признавали войну со стороны России оборонительной и проигрыш войны полагали не только национальной трагедией, но и ударом по всему русскому рабочему движению…

– Мне ближе всего именно этот взгляд, – задумчиво сказал Денис, – и мы с вами, господин инженер, уже кое-что делаем для нашей общей победы.

– Да, – согласился Борисов, – доводка зенитного орудия уже почти закончена, и скоро начнется его массовое производство. Пусть тогда немцы полетают над нашим фронтом, – погрозил он кому-то кулаком. – Но вы должны понимать, что большевики сегодня всячески пытаются ослабить деятельность меньшевистской линии, которая все более открыто отказывается от революционных задач и лозунгов, пытается организовать свою реформистскую партию…

– Как все это сложно, – искренне удивился Денис.

– Да-с. Вам, молодой человек, пора перейти от общего самообразования к политическому просвещению. Я порекомендую вас в клуб «Источник света и знаний», который находился в доме № 31 по 14-й линии…

– О-о, – обрадованно воскликнул Денис, – это совсем недалеко от моей квартирки. А как часто там проходят занятия?

– Все в конечном счете будет зависеть от ваших познаний и пожеланий, – ответил Борисов, – а пока я приглашаю вас на балет. Вы бывали когда-нибудь в Мариинском театре?

– Нет! – с сожалением ответил парень. – Был лишь один раз в театре оперетты. Мне там очень понравилось. Артисты поют и танцуют. Правда, не все понятно было, не по-русски.

– Ну, балет – это тоже танцы, только без слов, – пояснил Станислав Викентьевич, – думаю, вам там тоже понравится.

– Но в чем же я пойду? – оглядел он скептически свой наряд. – Там небось фрачная пара надобна?

– Ничего, и рабочий костюм сойдет. Ведь мы не в великосветском партере будем, а на балконе. А там сегодня кого только нет. Даже солдаты и нижние чины по благотворительным билетам пристраиваются. И удивляться тут нечему. Всем посмотреть охота.

Заранее договорившись о встрече, они встретились у подъезда театра. Показав билет, Денис вслед за Станиславом Викентьевичем, то и дело поправляя свой мятый пиджак, со страхом и волнением вошел в храм высокого искусства, осторожно ступая своими поношенными, вычищенными до блеска башмаками по мягкому ковру. От пышных нарядов светских дам и золотых и серебряных позументов на фраках гражданских сановников и военных, от слепящих хрусталем и позолотой люстр и позолоченных колонн у парня зарябило в глазах. Он даже пошатнулся, но вовремя был подхвачен под руку предупредительным спутником, который, ободряюще взглянув на Дениса, уверенно сказал:

– Не тушуйтесь, господин Кульнев, держите себя увереннее, на вас смотрит весь Петроград. – И широко, по-дружески улыбнулся.

Когда они заняли свои места, занавес уже поднялся и на сцену выпорхнули гирлянды воздушных фей, которые словно невесомые бабочки кружили от кулисы к кулисе, исполняя свой незамысловатый танец. Изящная музыка, легкокрылое кружение танцорок, обнаженные и потому еще более прекрасные изгибы их рук и талий – все это так мало походило на танцы девушек в ночь на Ивана Купала, которые частенько снились Денису в его одиночестве, и вместе с тем все это навевало на него радужные картины будущего. С упоением слушая прекрасную музыку Чайковского, он представлял себе, как явится в дом своей горячо любимой Дуняши в таком же шикарном фраке, что и у господина хорошего, сидящего рядом с ним, с таким же, как у него, лорнетом и тросточкой.

«Мамзель, – скажет он, – при виде вас в моей груди, словно пойманная птичка, бьется сердце. На пороге своей юной жизни я сражен вашей несравненной красотой, моя белокрылая голубка». Он представил, как после этих слов бросится перед ней на колени и произнесет еще более значительные слова: «Прошу вашей руки и сердца!» Он представлял, как зардеет, словно маков цвет, лицо его любимой, как кинется она к нему…

– Господин Кульнев, вам плохо? – неожиданно оторвал Дениса от радужного видения Станислав Викентьевич. – Стонете уж больно жалостливо…

– Нет! Что вы! Мне здесь очень даже хорошо! – громким шепотом произнес Денис и, стряхнув остатки чудесного видения, с повышенным интересом начал наблюдать за происходящем на сцене.

Зажигательные танцы, сладкое звучание сказочной музыки, возбуждающе женские улыбки и, конечно же, впервые увиденный рабочим пареньком великолепный, ни с чем не сравнимый балет – все это отодвигало на задний план всю суетность довольно прозаического мира с его военными страхами, политическими воззваниями, забастовками и демонстрациями. Казалось, что он на счастливое мгновение смог погрузиться в неведомый ранее радужный мир фантазий и неизмеримого счастья. Денису так и хотелось воскликнуть: «Остановись, мгновение, ты прекрасно!» – но вместо этого он услышал прозаическое:

– Спектакль окончен! – воскликнул Борисов и, заметив на лице Дениса восхищенное недовольство, добавил: – Вы можете остаться в этом храме искусства еще, а я должен торопиться. Прощайте, мой юный балетоман!

Денис, все еще находясь под впечатлением увиденного, кивнул ему на прощание головой и, облокотившись на перила балкона, заглянул вниз, в партер. Великосветское общество, занятое обсуждением увиденного, не спешило расходиться. Под огромной хрустальной люстрой, золотом и серебром ослепительно сверкали погоны офицеров, аксельбанты адъютантов, эполеты генералов и позументы гражданских мундиров. Но все это мужское великолепие затмевали дамы, блиставшие мраморной белизной нежных плеч, вызывающе выглядывающих из просторных вырезов вечерних открытых платьев, ослепительным сиянием драгоценностей. Своими загадочными, многозначительными улыбками, привлекательностью своих пышных форм они скрашивали, смягчали кажущуюся резкость особенно выделяющихся на этом фоне мундиров и фраков.

«Вот бы и мне в офицерском мундире да с золотыми погонами предстать перед Дуняшей, – со сладостной истомой в сердце подумал Денис, направляясь к выходу, – уж тогда она ни за что на свете не смогла бы мне отказать!»

2

Через несколько дней, после непродолжительной командировки на испытательный полигон, инженер Борисов, встретив Дениса в мастерских, неожиданно поинтересовался:

– Что вам больше всего понравилось в театре?

– Все, – восхищенно ответил парень, – но больше всего публика. Я был просто ослеплен нарядами дам и кавалеров.

– Наверное, и вам хотелось бы быть похожим на них?

– Ну что вы, это же для меня недосягаемо, – смущенно ответил Денис.

– Если когда-нибудь в России воцарится демократия, то с вашим упорством и способностями можно многого достичь.

– А я не хочу ждать. Я хочу что-то делать, чтобы приблизить эту самую демократию, – с вызовом произнес Денис.

– Я слышу слова не мальчика, но мужа, – с легкой иронией произнес Станислав Викентьевич, внимательно присматриваясь к Денису, – что же, если у вас есть искреннее желание помочь мне, то я готов дать вам первое задание. Но прежде чем говорить об этом, я хотел бы спросить вас. Вы ничего от меня не скрываете? И не говорите «нет». В последнее время я заметил ваши кратковременные отлучки с рабочего места. А недавно приметил, что вы чем-то очень озабочены…

– Зильберман и его товарищи хотят, чтобы я организовал и возглавил здесь, в мастерских, ячейку…

– Это который Зильберман, инженер-путеец или недоучившийся студент? – насторожился Борисов.

– Студент, – ответил Денис и вопрошающе взглянул на инженера. – Вы его знаете?

– Да! Сталкивался несколько раз, – сморщился словно от зубной боли Станислав Викнетьевич, – однажды из-за него я чуть было в полицию не угодил.

– А мне он показался простым и отзывчивым малым, – признался Денис, – после того как я вступил в их организацию, Зильберман даже взял надо мной опеку. А второго дня он сказал мне, что организация планирует провести какую-то акцию. Что будет конкретно, он скажет лишь накануне…

– Не доверяют, – резюмировал инженер и, похлопав парня по плечу, предупредил: – Смотри, как бы не пришлось тебе сухари сушить.

– А как вы думаете, что они затевают? – не обратив внимания на предупреждение, полюбопытствовал Денис.

– Не знаю. Я в их дела не вмешиваюсь. А вам не рекомендую. Нехорошая молва об этой организации на заводе. Вроде и за рабочих они, но те, кто попадает под их влияние, долго на заводе не задерживаются, попадают или в участок, или на фронт. Подозрительно и то, что заводское начальство, несмотря ни на что, относится к им довольно благосклонно.

– Вы что-то говорили про прежнее знакомство с Зильберманом, – напомнил Денис.

– Да! Год с лишним назад я, поддавшись пламенным речам этого недоучившегося студентика, решил поучаствовать в маевке, которая проходила на одной из дач в пригороде Петербурга. Там, послушав выступления ораторов самых разных партий и движений, призывающих к свержению самодержавия и к бунту, я незаметно, ни с кем не попрощавшись, ушел. А наутро узнал, что все участники сборища были схвачены жандармами и ждут суда. И что самое интересное, через неделю Зильберман был освобожден из суда за недостаточностью улик, а двенадцать честных и активных рабочих получили по году каторги.

– А как же он опять попал на завод, ведь я знаю, что и за меньшие провинности рабочих увольняли без выходного пособия!

– Я же говорил, что администрация относится к этой «рабочей организации» довольно лояльно и за такие «грешки» не увольняет.

– Так этот Зильберман настоящий Иуда, предавший двенадцать праведников, – неожиданно прозрел Денис.

– Но его предательство не доказано, – пожал плечами инженер, – вот почему я прошу вас, пока не поздно, покончить счеты с этой организацией.

– Вот так сразу я не могу поступить! – с сожалением сказал Денис. – Я дал слово, что обязательно приму участие в акции. А своих обещаний я нарушать не привык.

– Что же, – задумчиво произнес Борисов, – я уважаю людей, которые держат свое слово. Но и не могу остаться в стороне от вашей судьбы, потому что вы мне симпатичны. А как насчет посещения рабочего клуба? Сегодня первое занятие.

– Зильберман сказал, что у каждого революционера имеется свой источник света и знаний, который без всяких лекций и наставлений укажет истинному борцу за рабочее дело единственный и верный путь!

– Да-а! – скептически промолвил инженер. – Со времени нашего последнего разговора вы с помощью Зильбермана продвинулись далеко. Да только в противоположную сторону.

– Я решил попробовать свои силы, – обиженно промолвил Денис, – и от своего решения не отступлюсь, хоть режь меня!

– Хорошо! – сдался Борисов. – Но тогда я прошу вас информировать меня о заданиях и поручениях, в которые вас посвятит Зильберман. Может быть, мне удастся вовремя предостеречь вас от необдуманного поступка. Вы мне верите?

– Если бы я вам не доверял, то уже давно бы закончил этот разговор, – резонно ответил Денис.

Прошла неделя, другая. Газеты пестрели неутешительными сведениями о гибели армии генерала Самсонова, об отступлении армии генерала Ренненкампфа. Все эти военные сводки постоянно обрастали слухами и домыслами о предательстве в среде генералитета, о шпионах, окопавшихся не только в штабах, но и при императорском дворе. В этих условиях считалось, что наиболее достоверную информацию о делах на фронтах Великой войны могли дать только ее непосредственные участники, раненые, которые тысячами начали прибывать в Петроград.

Посоветовавшись с мастером Афанасием Петровичем, Денис, прихватив своих верных друзей Петьку и Степку, ранним воскресным утром направился на трамвае к особняку Юсуповых, расположенному на Литейном проспекте, где с началом войны разместился военный госпиталь. На углу Невского и Литейного в вагон вошел раненый солдат и, начав пробираться вперед, нечаянно задел костылем дородного господина в пикейным жилете с округлым котелком на голове.

– Ты что, скотина, по сторонам не смотришь, меня своим костылем чуть не зашиб! – взвизгнул тот и что было сил толкнул раненого в спину. Солдат, не удержавшись на костылях, упал, громко застонав от боли. Все пассажиры искренне возмутились такому отношению к израненному воину. А два крепких мужика в рабочих блузах легонько подняли раненого и усадили его на свободное место. После этого, схватив за шкирку упирающегося пикейного господина, они вытряхнули его из трамвая прямо на улицу.

– Туда ему и дорога, – воскликнул вагоновожатый, закрыв двери перед самым носом незадачливого пассажира.

Ребята тоже кинулись было заступиться за ветерана, но Денис вовремя их остановил, посоветовав лучше угостить солдата пирожками и шанежками, которыми в достатке снабдила путешественников Петькина мать. Вскоре к месту, где расположился раненый воин, вслед за мальчишками, угощавшими ветерана «чем бог послал», набежали сердобольные бабы и начали пичкать его сладостями.

– Спаси Христос, бабоньки, – взмолился он, отбиваясь от назойливых женщин и барышень, – мне бы махорочки маненько.

Услышав просьбу солдата, Степка так и подскочил.

– У меня же есть пачка папирос, которые мы с Петькой хотели раненым в госпитале подарить, – воскликнул он и, вытащив из пачки пригоршню набитых табаком бумажных гильз, поднес их раненому.

– Вот спасибо, сынок, выручил, – довольным голосом промолвил солдат и, завернув папиросы в платочек, как самую большую ценность, положил их в карман гимнастерки…

Возле огромного особняка, где располагался госпиталь, собралась толпа, намереваясь во что бы то ни стало прорваться в этот военный лазарет. Кого здесь только не было. И солидные господа в котелках со штучными подарками, и всевозможные купчишки со своими прогорклыми и залежалыми гостинцами, и сердобольные старушки, от которых за версту пахло пирожками и нафталином. И, конечно же, вездесущие гимназисты и гимназисточки, которые хотели хоть одним глазком взглянуть на страдания раненых, чтобы тем самым прочувствовать весь щекочущий молодые, патриотически настроенные души ужас войны. Но на лестнице, ведущей в великокняжеские залы, стоял грозный «цербер» в образе неподкупного и грозного фельдфебеля с перевязанной рукой, который пропускал в лазарет только сестер милосердия и служивых.

– Отходите, господа хорошие, – увещевал он напирающую толпу.

Денису голос унтер-офицера показался знакомым, и он, отделившись от толпы, смело двинулся по лестнице вверх.

– Куда прешь? Гражданских пропущать не дозволено, – строго гаркнул фельдфебель, мельком взглянув на парня. Денис сразу же узнал в нем того самого унтер-офицера, который дозволил ему ехать в воинском эшелоне до Орла.

– Господин фельдфебель, неужели вы меня не узнали? – спросил он обрадованно.

– А-а, это ты, студент, – удивленно воскликнул он, – а то думаю, где я этого малого видел? Ну, здравствуй, браток. Вот видишь, зацепило меня. Хорошо, что кость цела, а то сразу бы из армии вышибли. А мне без христолюбивого воинства не жисть! Вот поправлюсь, и снова на фронт. А ты-то что здесь?

– Да вот, гостинцы для раненых принес. А скажите, господин фельдфебель, как поживает солдат Анохин?

Услышав этот вопрос, унтер-офицер помрачнел.

– Смертью героя пал солдат Анохин, – с надрывом в голосе ответил он, – царствие ему небесное. – И истово перекрестился.

Сквозь толпу к парадной лестнице особняка протиснулись несколько сестер милосердия, которых сопровождали офицеры.

– Как здоровье, браток? – проходя мимо унтер-офицера, спросил штабс-капитан.

– На поправку иду, – выпятил грудь колесом фельдфебель.

– Молодец! – оценил выправку раненого офицер.

– Рад стараться, ваше благородие!

Проводив офицеров благодарным взглядом, унтер-офицер, обернувшись к Денису, с гордостью сказал:

– Эфти сестры милосердия женки господ офицеров, а главная начальница здеся, великая княгиня Ирина Александровна, племянница самого государя императора. Лучшие доктора пользуют здесь нас.

– А кормят-то как? – поинтересовался Денис.

– Кормят по первому классу. Утром кофий и белый хлеб с маслом. На обед… Эй, – придержал он за плечо проходящего мимо высокорослого человека в светлых одеждах с белом колпаком на голове, – что страждущим на обед готовить изволишь?

– Суп из куриных потрохов, котлеты пожарские и кисель из клюквы! – словоохотливо доложил красномордый повар. – Сама великая княгиня не гнушается у нас обедать, – самодовольно добавил он и, степенно ступая, исчез за дверью.

– Вишь, какие у нас повара, – удовлетворенно промолвил фельдфебель, – говорят, что вся кухонная челядь лазарета из ресторанов набрана. Вот так-то!

– А что ж нам-то со своими домашними пирожками да шанежками делать? Небось раненые после барских яств наши гостинцы и в руки не возьмут, – раздосадованно произнес Денис.

– Пошто не возьмут? Еще как возьмут, – похлопал Дениса по плечу унтер-офицер, – домашняя еда – она для солдата слаще сладкого, потому что дом родительский напоминает. А здесь даже княжеские разносолы приедаются. Охота поснедать чего-то более привычного, домашнего. Так что возьму грех на душу, пропущу тебя!

– Со мной два товарища с гостинцами, – просительно произнес Денис, – можно и их взять с собой?

– Давай! Только быстро!

– Петька, Степка, бегом сюда!

Мальчишки, подхватив свои котомки, с трудом протиснулись сквозь возбужденную толпу к лестнице.

– Ну, с богом! – напутствовал Дениса и его товарищей добродушный фельдфебель.

За дверью перед удивленным взором мальчишек открылась сверкающая позолотой канделябров и сиянием хрустальных ламп просторная прихожая, украшенная гобеленами и статуями греческих красавиц. Мягкий бархатистый ковер скрадывал шаги, и Денису показалось, что он бесшумно вознесся в сказочные кущи какого-то индийского раджи. Казалось, еще мгновение, и со всех сторон набегут смуглокожие слуги в тюрбанах и начнут скликать стражников…

– Господа, господа, – остановила Петьку и Степку неизвестно откуда появившаяся худенькая, невысокого роста сестра милосердия, – наденьте, пожалуйста, халаты.

Денис взял протянутый девушкой халат и неожиданно подумал: «Вот девчонка, небось и гимназии-то еще не закончила, а уже Отечеству служит. А ты, здоровый, крепкий мужик до сих пор в тылу околачиваешься. Но мне же до призыва еще далеко, – пытался оправдать он себя. – Ну и что, этой девчонке, наверное, не больше пятнадцати, а она уже раненым помогает».

– Спасибо, сестра, – поблагодарил он услужливую девушку и, дождавшись, пока друзья напялят на себя явно великие для них халаты, Денис направился к двойной беломраморной лестнице, ведущей на второй этаж. Взглянув вверх, Петька, увидел над собой огромную сверкающую люстру и удивленно воскликнул:

– А что, если эта громадина упадет?

– Тогда от нас и мокрого места не останется, – откликнулся Степан.

– Ну что вы, братцы, этой люстрой восхищаться нужно, а не людей пугать, – наставительно произнес Денис, явно любуясь нависшей над лестницей хрустальной люстрой, заливавшей ярким светом все вокруг. Даже лица спускающихся по лестнице с помощью сестер милосердия раненых в этом свете казались светящимися изнутри, какими-то умиротворенными, а не обезображенными болью.

У высоченных дверей с вывеской «Палата № 1» посетителей встретила миловидная, в годах сестра милосердия. Узнав о цели прибытия, она великодушно пригласила их следовать за собой. В огромном зале было шумно от приглушенных разговоров и стонов раненых.

– Здесь у нас выздоравливающие, – сказала сестра, сопроводив Дениса и его друзей в другой конец зала, – они всегда рады новым людям.

Посетителей сразу же окружили хромающие, с перевязанными руками и ногами солдаты. Со всех сторон посыпались вопросы:

– Откель будите?

– Табачку нету, ли?

– Письмишко не настрочите?

– А кличут вас как? – выступил вперед высокорослый, крепкого телосложения раненый с повязкой на лице, закрывающей левый глаз.

– Я Дениска!

– А я Петька!

– А это мой дружок Степка, – представил неожиданно смутившегося от всеобщего внимания друга Петр.

– Меня тоже Степаном кличут, – обрадовался знакомству «Кутузов», так одноглазого сразу же окрестил Денис.

– Садитесь, ребята, ко мне на койку, – предложил он, подвинувшись.

Прежде чем сесть, Денис достал из платка, куда мать Петьки завернула нехитрые гостинцы, пирожки и раздал их раненым. Это же проделали и Петька со Степаном.

– Прямо отчим домом запахло, – удовлетворенно промолвил Степан, – спасибо, ребятки, вам за домашние шанежки. Вот если бы еще табачку припасли, то тогда большей радости нам и не надо.

– Есть! Есть табачок, – вскочил Степка и, вытащив из кармана ополовиненную пачку, раздал каждому табачнику по папиросе. Раненые, шумно переговариваясь, направились на балкон и с удовольствием задымили.

Пока продолжался перекур, Денис, глянув на молчаливого раненого, сидящего напротив, который неожиданно для ребят отказался от табака, спросил:

– А что, дядя, страшно воевать-то?

– Впервой солдату все страшно, – глухо ответил тот, – особенно когда снаряды вокруг рвутся. Так и думаешь, что следующий обязательно тебя на голову опустится.

– А как же в таком случае уберечься? – заволновались Петька со Степкой.

– А никак! Потому что немецкие пушкари тепереча могут самый глубокий схрон сковырнуть. Видел я, как кругом человеческие ошметки разлетались. Сам вот под снаряд угодил. День целый под землей пролежал, пока не очухался. Вроде руки-ноги целы, а делать ничего не могу. Как зачну что делать, руки дрожат, и все тут. Доктора говорят, что это у меня внутри что-то не в порядке. – Солдат протянул к лицу Дениса руку, и она неожиданно ожила, затрепетала, словно раненая птица, пока он не прихлопнул ее другой рукой.

– Даже подымить как следует не могу, – угрюмо промолвил раненый и замолчал.

В это время возвратились солдаты, выходившие на террасу покурить.

– Спаси Христос, братцы, за табачок, – еще раз от имени раненых поблагодарил Дениса и его друзей «Кутузов».

– Расскажите о войне, – попросил Денис, видя благодушное расположение солдат.

– А что рассказывать? Ведь у каждого солдата своя правда про войну. Давай-ка ты, Кузьма, расскажи, – обратился «Кутузов» к черноусому, среднего роста крепышу с перевязанной рукой.

– А что ж не сказать, скажу, – словоохотливо отозвался черноусый красавец. – Я был вестовым при штабе. Все у нас шло хорошо – немцев оттеснили, с ходу город взяли. Неожиданно в 6 часов утра чтой-то задвигалось все в неприятельском лагере, начался такой сильный артиллерийский обстрел наших позиций, какого до этого ни разу не было. Оттуда, из немецкого лагеря, в нас сыпали огромными снарядами. Они падали очень для нас неудачно и производили ужасное опустошение. Мы стали отвечать, но наше положение становилось все хуже и хуже. Люди стали убывать невероятно. Скоро разнеслась весть о приказе отступать. Отступая, мы бились отчаянно. Но немцы, видимо, шли на нас большими силами, да еще с двух сторон. Как сейчас помню случай с нашим штабом. Я был на расстоянии 200 шагов от него. Генерал наш и другие штабные стояли у каменного строения вблизи открытого поля и, сгорбившись, смотрели на столик, где лежала карта сражения. В этот момент один из снарядов ударился в самый стол, и офицеров взорвало. Я поскакал назад, в сторону штаба, но кусок шрапнели ударил меня в голову, и я упал без чувств. Больше ничего не помню. Очнулся лишь на операционном столе. Столько страху там натерпелся, что и вспоминать не хочется…

– А я другой случай знаю, – вступил в разговор черноволосый, чернобровый казак с перевязанной ногой. – Служил в нашей сотне Лакин. Лихой казак. Однажды рано утром он отделился от нашей сотни и зачем-то задержался около деревни Высокой, у Люблина. Только что он хотел вернуться назад, как видит, навстречу ему несется разъезд австрийцев: 19 солдат и 3 офицера. Что тута делать? Однако Лакин не растерялся и громким голосом стал кричать, точно сзывая: «Нашел, ребята, здесь они, бери их, держи!» Австрийцы поверили, что где-нибудь поблизости есть казачья засада, а нас, казаков, они боятся пуще огня. Побросали винтовки, слезли с лошадей и стали молить Лакина забрать их в плен, но только не отдавать на расстрел товарищам. Лакин сам их всех перевязал и отвел в Высокую, куда уже подоспели его товарищи. Медаль Святого Георгия ему за этот подвиг дали. Вот так-то!

– Недаром говорят: смелость города берет! – воскликнул «Кутузов». – Ну что сынки, узнали, почем на войне фунт лиха? – добавил он.

– Да, дядя, – взволнованно ответил за всех Денис и, увидев, что от двери ему подает какие-то знаки сестра милосердия, которая сопроводила их к раненым, добавил: – Зовут! Прощевайте, господа хорошие. Выздоравливайте поскорей!

Распрощавшись со всеми за руку, Денис направился со своими друзьями к выходу.

По задумчивым, опечаленным лицам Петра и Степана Денис понял, что они ожидали услышать от раненых что-то более героическое, о чем можно бы было потом с восторгом рассказывать одноклассникам по гимназии и знакомым девицам. А на деле все оказалось довольно прозаическим, страшным и кровавым, о чем в приличном обществе было не принято говорить.

Знакомого фельдфебеля у подъезда княжеского особняка уже не было. Вместо него стоял невысоко роста худенький унтер-офицер с перевязанной шеей, который, знобливо кутаясь в просторную шинель, выданную ему явно не по росту, то и дело кашляя, с деланой строгостью повторял:

– Расходитесь, господа. Расходитесь. Сегодня приема не будет.

– Нам очень повезло, что я знакомого фельдфебеля встретил, – горделиво промолвил Денис, чтобы прервать явно затянувшееся молчание друзей, – иль вы не рады встрече с воинами, пролившими кровь за Отечество?

– Мы рады, – встрепенулся Петька, – только мы и не предполагали, что на войне все так страшно и погано. Что там в любой момент могут убить не только солдата, но и генерала…

– На то и война, – сделал глубокомысленное лицо Денис и, глянув на Степана, спросил: – А ты что молчишь?

– Я думаю.

– О чем?

– Да мы с Петькой собирались сбежать на фронт. Хотели там героически сражаться с немцами.

– А теперь что, раздумали?

– Я думаю, – задумчиво произнес Петька, – нам надо немного подрасти…

– И ума немного поднабраться, – добавил назидательно Денис, а сам подумал: «Вот и мальчишки уже на фронт собрались, а ты все еще раздумываешь». Он уже который раз отгонял от себя эту мысль, но она назойливо появлялась вновь и вновь. И вот сегодня после душещипательной встречи с опаленными огнем войны солдатами он понял главное: пока он не примет решения податься на фронт, и душа, и сердце все чаще и чаще будут напоминать ему о его ратном долге перед Отечеством.

«Надо порешить все дела с организацией и потом уже с легким сердцем идти на фронт, – тут же принял решение Денис, – а пока суд да дело, надо с помощью инженера Борисова попытаться получить военную специальность». Помогая Станиславу Викентьевичу в доводке нового броневика, Денис уже основательно изучил пулемет «максим». Недавно инженер, видя его стремление основательно освоить это сложное, но незаменимое на фронте оружие, порекомендовал начальнику мастерских использовать его на полигоне в качестве наладчика автоматического оружия. Этого-то ему и надо было. Он не раз слышал от офицеров, управляющих стрельбами на полигоне, о том, что на фронте пулеметчиков ценили достаточно высоко.

3

На территории пулеметной школы, которая располагалась по соседству с полигоном, где шли испытания нового броневика, каждый божий день слышалась незатихающая стрельба. Это обстоятельство с некоторого времени начинало Дениса все более и более интересовать. А однажды после завершения испытания ходовой части броневика он, набравшись смелости, обратился к инженеру Борисову:

– Станислав Викентьевич, я знаю, офицеры на полигоне вас очень уважают, – начал издалека он.

– Специалистов в любом деле уважают, – пожал плечами Борисов.

– Именно поэтому я хотел вас попросить, – заискивающе глядя в глаза инженера, продолжал Денис, – чтобы вы порекомендовали меня для обучения наводчиком в пулеметной команде. Не все же время мне башенные пулеметы пристреливать, надо и особенности ручного пулемета изучить, а вдруг пригодится. Ведь в жизни всякое может быть…

– А что, вы правы, – хитро прищурился инженер, – сегодня же и переговорю с начальником пулеметной школы. Только не старайтесь меня перехитрить, – добавил он, – наверняка на фронт сбежать собираетесь? Только не говорите мне нет! Все равно не поверю.

– Да вы понимаете, – уклончиво промямлил Денис, – друзья помладше меня, и те в гимназии военной науке обучаются. А я чем хуже их?

– Отрадно слышать от вас хотя бы полуправду, – улыбнулся Станислав Викентьевич и, ободряюще похлопав его по плечу, направился к зданию пулеметной школы. Не прошло и получаса, как инженер появился на пороге и поманил Дениса к себе. Когда тот подбежал, он радостно ему сообщил:

– Ввиду производственной необходимости начальник учебной команды капитан Воронин согласился обучить вас на наводчика пулемета «максим». Я договорился с ним, что занятия с вами будут проводить во время каждого нашего приезда на полигон.

– Спасибо! Большое спасибо вам, Станислав Викентьевич, – чуть ли не со слезами на глазах поблагодарил Борисова Денис.

– Да не за что меня благодарить, – сделал строгое лицо инженер, – начальника команды благодарите. Кстати, пока вы здесь передо мной расшаркиваетесь, он может отъехать…

Денис что было силы рванул дверь на себя и, очутившись в просторном и длинном полутемном коридоре, не сразу заметил среднего роста, светловолосого офицера, который при виде его спросил громким и резким голосом:

– Это вас Станислав Викентьевич мне порекомендовал?

– Точно так, – вытянулся по-военному Денис.

– Хорошим солдатом будешь, – удовлетворенно промолвил капитан, – только этого для владения пулеметом мало. Во-первых, надо хорошенько изучить материальную часть…

– Я знаю пулемет «максим» как свои пять пальцев, – выпалил, не удержавшись, Денис.

– Во-вторых, надо много и систематически тренироваться. А в-третьих, – грозно зыркнул на парня офицер, – имейте терпение и никогда не перебивайте старших. Усвоили?

– Точно так, господин капитан.

– Фельдфебель Малинин! – крикнул в глубину коридора офицер. Ближайшая боковая дверь, выходящая в коридор, распахнулась, и на пороге появился высокий, статный унтер-офицер с хмурым, явно недовольным лицом.

– Я здеся, ваше благородие, – глухо произнес он.

– Вот, Малинин, тебе новый ученик. Научишь его как следует стрелять из «максима».

– Уж больно юн он, как я погляжу, для такого дела, – недовольно буркнул фельдфебель, оценивающе оглядев невысокого (когда поступал в училище, был рослым), но крепкого на вид парня.

– А ты испытай его, – предложил капитан, – начни с материальной части.

– Слушаю, ваше благородие, – нехотя произнес Малинин и, почесав затылок, добавил: – Заходь сюда, студент. Счас испытывать тебя будем.

В комнате, стены которой были увешаны плакатами с изображениями всех имеющихся в российской армии пулеметов, было светло и просторно. На столах, стоящих по периметру стены, блестели вороненой сталью пулеметы «гочкис», «льюис», «максим» и еще двух неизвестных Денису систем.

Подойдя к укрепленному на колесном станке «максиму», унтер-офицер ухмыльнулся в свои пышные черные усы и широким жестом предложил:

– А ну-ка, разбери, если сможешь.

Денис, имея дело лишь с башенной модификацией пулемета «максим», не знал, каким образом и подступиться к станку. Но, как обычно, его выручила природная смекалка. Поводив ствол пулемета из стороны в сторону, он сразу же сообразил, что коробка крепится к вертлюгу за передние проушины. Без особых усилий отделив коробку от станка, он со знанием дела сказал:

– Перед разборкой надо вылить из кожуха охлаждающую жидкость. Но, судя по весу ствола, воды в кожухе нет.

– Правильно, – удивленно произнес фельдфебель, пристально наблюдая за действиями своего нового ученика.

Денис уверенно открыл крышку ствольной коробки, извлек замок, плавно спустил ударник, отделил коробку с возвратной пружиной, после нескольких заученных наизусть манипуляций извлек раму со стволом и, тут же отделив ствол от рамы, вынул спусковую тягу, потом, быстро сняв колпачок, с помощью двух ключей вывинтил надульник.

– Вот и все! – облегченно вздохнул Денис и смахнул рукавом обильно выступивший на лбу пот.

– Доложи по всем правилам: «Разборку пулемета «максим» закончил», – строго сказал унтер-офицер.

– Господин фельдфебель, рядовой Кульнев разборку пулемета «максим» закончил! – по всей форме доложил Денис.

– Ну ты, паря, даешь, – раскрыл от удивления рот фельдфебель, – ты, оказывается, не только знаток оружия, но и настоящий солдат. Признаюсь откровенно, что так скоро, как ты, и я, пожалуй, не управлюсь, – искренне признался он. – Скажу без обиняков, что матчасть ты знаешь на ять! Где же ты этому выучился?

– Да нет здесь ничего сложного, – скромно признался Денис, – пока в мастерских Путиловского завода, где я работаю, шла доводка башенных пулеметов «максим», предназначенных для установки на опытный образец броневика «Остин», мне приходилось разбирать и собирать их порой по нескольку раз за смену… А, когда, господин фельдфебель, мы стрелять начнем? – нетерпеливо спросил он.

– Вот если и соберешь пулемет так же быстро, как разобрал, то я с удовольствием займусь с тобой огневой подготовкой, – пообещал унтер-офицер.

Успешно справившись с новым заданием, Денис вопросительно взглянул на фельдфебеля.

– Молодец! – похвалил его Малинин. – В следующий раз я буду проводить с тобой занятие на стрельбище. А на сегодня достаточно. Мне надо принимать зачеты в учебной пулеметной команде.

За рабочую неделю Денис еще трижды побывал на полигоне. За время обучения в пулеметной школе фельдфебель Малинин провел его через все должности, предшествующие главной – должности наводчика пулемета. Начал он с коновода, которому вменялось в обязанность чистить, кормить и ухаживать за лошадьми, которые впрягались в пулеметные двуколки. Затем он был уборщиком, собирал за отстрелявшей командой стрелянные, еще горячие гильзы и разбросанные вокруг позиций ленты, которые затем набивал патронами и складывал в коробки. Только на третий день фельдфебель Малинин доверил Денису честь поработать вторым номером. Денис быстро подал в приемник «максима» конец ленты, унтер-офицер зарядил пулемет, оценивающим взглядом окинул маячащие вдали серые мишени и, перекрестившись, нажал на гашетку. Пулемет, вздрогнув всем своим массивным телом, застрочил и задрожал, изрыгая смерть. Надульник обволокло легким букетом пламени. Мишени торопливо, словно стараясь побыстрее укрыться от смертоносного свинца, попадали на землю.

«Вот это да! – удивленно и восторженно подумал Денис, явно поражаясь мастерству фельдфебеля. – Вот бы и мне научиться так стрелять!» Неожиданно справа появились новые мишени. Малинин перезарядил пулемет, сменил прицел и, тщательно прицелившись, дал длинную очередь. Мышиного цвета фигурки как корова языком слизала.

– Учись, студент! – оторвался от пулемета фельдфебель. – Врага строчить – не баклуши бить!

Несколько раз менялась обстановка на стрельбище, и всякий раз Малинин мастерски, с одной-двух очередей «уничтожал» наступающего противника на самых предельных расстояниях. После очередной длинной очереди из пароотводной трубки кожуха сильной струей ударил в землю пар.

– Воды! – возбужденно крикнул Малинин, и сейчас же ефрейтор из учебной пулеметной команды подполз к огневой позиции с банкой.

Денис умело приладил банку с водой, охладил раскалившийся от продолжительной стрельбы ствол. Вскоре вместо пара из трубки полилась тонкая струйка воды. Закрутив несколькими поворотами ключа гайку, Денис удовлетворенно произнес:

– Все готово!

И пулемет снова застрочил, кося, как траву, то и дело появляющиеся мишени. Подносчики боеприпасов сбились с ног, поднося заряженные ленты.

Наблюдая за действиями своего наставника и учителя, Денис по привычке все схватывал на лету. Как пользоваться ручками горизонтальной и вертикальной наводки пулемета, как незаметно для врага сменить позицию и, наконец, как вести огонь по воздушным целям.

В самом конце занятия Малинин, смахнув со лба обильно струящийся пот, неожиданно предложил:

– А ну-ка, ты попробуй, – и уступил Денису место у порядком разгоряченного «максима».

Мишени появились сначала на близкой дистанции, и Денис одной очередью повалил их. На средней дистанции ему понадобилось уже несколько очередей, прежде чем на поле стало пусто.

– Ну что же, для первого раза неплохо, – подвел итоги занятия фельдфебель. – Ты все схватываешь прямо на лету. Обычно даже для такой стрельбы наводчику необходим не один день тренировки, – удивленно добавил он.

– Это я во время пристрелки башенных пулеметов нового броневика наловчился, – не без гордости признался Денис, – мне это ответственное дело инженер Борисов доверил.

– Да-а, господин Борисов у вас голова. Не только в броневиках разбирается, но и в пулеметах. Однажды у нас непонятная задержка вышла с новым пулеметом «гочкис», так он разобрал неисправное оружие до винтика, долго что-то мараковал, но поломку в конце концов нашел. Все дело было в довольно громоздкой системе, обеспечивающей прочное запирание ствола. В механизм попала всего-навсего мелкая песчинка, и пулемет сразу же заглох. То ли дело проверенный и надежный пулемет «максим», – ласково похлопал по стволу Малинин.

– Вы правы, господин фельдфебель, – со знанием дела подтвердил его слова Денис, – в полевых условиях «гочкис» уж больно капризен, поэтому после серии испытаний его в самых разных условиях инженер Борисов рекомендовал артиллерийскому начальству использовать это оружие лишь на броневиках и самолетах.

Еще раз любовно проведя рукой по уже начинающему остывать стволу своего верного «максима», фельдфебель, испытывающее взглянув на Дениса, сказал:

– Сегодня ты хорошо работал и первым и вторым номером, и потому на тебе – чистка и смазка оружия.

– Женщина любит ласку, а оружие – чистоту и смазку, – произнес любимую отцовскую поговорку Денис.

– Про женщин не знаю, а вот про оружие ты правильно говоришь, – согласился Малинин, – оружие на войне – это для солдата из всего самое дорогое. Не подведет вовремя, и жив будешь, а задержка будет, так тебе и конец придет, – философски заметил он.

Денис, польщенный доверием фельдфебеля, ухаживал за оружием как за малым ребенком. Нежно и заботливо он смахнул чистой ветошью со ствола и щитка пыль и только после этого, расстелив на специальном столе газету, начал разбирать это надежное и грозное для врага оружие. Почистил, протер и затем смазал все детали и механизмы. Проверил на весах натяжение пружины, движение ствола и только после этого, надев на пулемет чехол, крепко завязал сыромятные завязки и установил его на двуколку. Затем он распряг лошадь и, по-хозяйски, похлопав ее по загривку, повел на водопой. Дождавшись, пока животина, брезгливо фыркнув, не отвернется от чана, наполненного дежурным конюхом ключевой водой, Денис нацепил ей на голову брезентовую торбу и отсыпал туда целую мерку отборного овса. Лошадь удовлетворенно схрумкала свой любимый корм и только после этого самостоятельно, без понуканий направилась к своей двуколке. Не прошло и минуты, как запряженная в двуколку лошадь уже яростно била копытом в землю, готовая по первой команде этого хоть и новоявленного, но сметливого и хозяйственного возницы идти в бой.

– Молодец, – в который уже раз удовлетворенно промолвил унтер-офицер Малинин, что для него было большой редкостью, – из тебя выйдет настоящий пулеметчик. Да что говорить, тебя хоть сейчас ставь в строй пулеметной команды, и ты, я в этом уверен, меня не подведешь. Если ты не против, то я познакомлю тебя с лучшим наводчиком учебной пулеметной команды, которая через неделю направляется на фронт. У вас будет о чем потолковать… Младший унтер-офицер Самойлов, ко мне!

Через минуту перед фельдфебелем уже стоял, вытянувшись в струнку и поедая взглядом начальство, среднего роста крепыш с двумя желтыми лычками на погонах.

– Господин фельдфебель, учебной пулеметной команды унтер-офицер Самойлов явился по вашему приказанию.

– Вот, Самойлов, познакомься с моим лучшим учеником, господином Кульневым, – благодушно промолвил Малинин, – хочу устроить между вами соревнование.

Самойлов, скептически оглядев парня, высокомерно произнес:

– Аль не знаете, господин фельдфебель, что я за отличную стрельбу удостоен награждения часами от самого начальника пулеметной школы, подполковника Дворжецкого?

– Не хвались, идучи на рать… – многозначительно взглянув на излишне самоуверенного наводчика, ухмыльнулся Малинин, – ты не смотри, что он мал. Он мал, да удал. Ну что, готов поспорить?

– Как прикажете, господин фельдфебель, я человек маленький. – Младший унтер-офицер еще раз окинул Дениса уже не самоуверенным, а любопытным взглядом.

– Подвести двуколки с пулеметами к огневому рубежу, – приказал Малинин и, вытащив из кармана серебряную луковицу карманных часов, начал наблюдать за неумолимо движущейся по кругу секундной стрелкой.

Денис с места сразу рванул к своей двуколке, находящейся в сотне метров от позиции. Вскочив на тележку, он лихо щелкнул бичом, и застоявшаяся лошадь сразу же рванула вперед. Добежав до огневого рубежа, она остановилась как вкопанная.

– Занять огневую позицию, – подал следующую команду Малинин.

За неимением второго номера фельдфебель помог Денису снять с двуколки пулемет и установить на огневой позиции. После этого он вставил в приемник ленту.

– Рядовой Кульнев к стрельбе готов, – восторженно прокричал он, изучающее глядя сквозь прорезь щитка на пустующее поле.

С разницей в несколько секунд прозвучал и доклад Самойлова:

– Господин фельдфебель, боевой расчет младшего унтер-офицера Самойлова к стрельбе готов.

– По появляющимся мишеням огонь! – скомандовал Малинин.

Ближние мишени были поражены обоими расчетами с первой же очереди.

На средней дистанции Денису, чтобы уничтожить групповую цель, понадобилось на одну очередь больше, чем его сопернику.

Во время стрельбы на предельной дистанции, видя, что очереди ложатся перед мишенями, фельдфебель подсказал:

– Целься не в грудь, а в голову мишени!

Денис тут же воспользовался этим своевременным советом и с третьей длинной очереди поразил мишени.

– Закончить огонь, – подал заключительную команду фельдфебель, – приготовить оружие к осмотру.

Денис вынул из приемника не до конца израсходованную ленту, отвел затворную раму назад и, надавив на гашетку, сделал контрольный спуск.

– Оружие разряжено, – доложил он.

– Победил младший унтер-офицер Самойлов, – удовлетворенно произнес Малинин и крепко пожал руку радостно улыбающемуся наводчику.

– Простите меня, господин Кульнев, за мою излишнюю самонадеянность, я, глядя на вас, не мог и предполагать, что вы так метко стреляете, – искренне произнес Самойлов и крепко пожал руку недавнего своего соперника. – Я думаю, что начальник нашей пулеметной команды капитан Воронин, если бы узнал о ваших успехах, точно бы не отказался бы от такого наводчика…

– Не агитируй! – строго глянул на пулеметчика фельдфебель. – Парню еще рано в армию идти.

– А жаль, из него бы вышел отличный наводчик, – с сожалением промолвил младший унтер-офицер Самойлов.

4

Однажды в конце смены в мастерские, часто оглядываясь по сторонам, заявился Зильберман.

– Настало время действовать, – сделав загадочное лицо, громким шепотом промолвил он, наклонившись к Денису, – организация ждет от тебя революционного поступка.

– Что я должен сделать? – сухо спросил тот.

Зильберман, подозрительно оглянувшись по сторонам, вытащил из-за пазухи плотный, довольно тяжелый сверток и, сунув его в руки опешившего от неожиданности Дениса, глухо промолвил:

– Это надо срочно отнести на конспиративную квартиру. Запоминай адрес: Васильевский остров, Пятая линия, дом семь, квартира 12. Дверь откроют на три коротких стука, повторенных трижды. На вопрос: «Что надо?», скажешь: «Принес для Алексея Ивановича типографские гранки». Запомнил? Повтори.

Денис машинально повторил все, что ему сказал Зильберман.

– Молодец, – похвалил тот, – пакет надо доставить до полуночи. От этого могут зависеть жизни многих людей! – сказав это, Зильберман торопливо направился к выходу.

«Что же делать? – билась в мозгу единственная мысль. – Что же делать? Рассказать об этом неожиданном задании Борисову? Но он уже ушел домой. Где же его теперь искать? Да и время терять нельзя. Пока доберусь до Васильевского острова, найду нужную квартиру, пройдет немало времени. А вдруг я опоздаю и по моей вине произойдет что-то непоправимое?» – Денис схватился за голову.

«А может быть, все это простая проверка? – озарила его новая мысль. – Ведь говорил же Саша Зильберман о том, что новеньких всегда проверяют. Конечно, это проверка. Тогда незачем задерживаться. В путь», – приказал он себе и вскоре, проскользнув через опустевшую проходную, сел на трамвай и покатил в сторону Васильевского острова, прижимая к груди пакет.

Не прошло и часа, как он, взлетев по узкой, темной лестнице на второй этаж, стоял уже у нужной двери. Постучав условным стуком, он приготовился лицезреть на пороге грозного боевика, но, к своему удивлению, увидел невысокого роста смазливую девицу с папиросой в руках, которая сразу же вперила в него пронзительный взгляд своих зеленоватых, раскосых глаз.

– Вам кого? – равнодушно спросила она.

– Я принес для Алексея Ивановича типографские гранки, – сказал слова пароля Денис.

– Какие гранки? – удивленно произнесла девица, пуская ему прямо в лицо клуб ароматного дыма.

– Это к нам, – произнес писклявый мужской голос из-за спины хозяйки.

– Ну, раз так, проходите, – разрешила девица, проходя вовнутрь комнаты. Плотно прикрыв за собой дверь, Денис прошествовал по темному коридору вслед за девушкой в залитую светом просторную комнату, в которой за большим круглым столом сидели человек десять и что-то возбужденно обсуждали. Судя по одежде, среди собравшихся были и рабочие, и чиновники, но большинство составляли студенты. Они же больше всех и горланили, заставляя меньшинство слушать их и только их.

– Тише, господа, – произнес писклявым голосом полный, выше среднего роста мужчина в пенсне, похожий на доктора, – связной принес нам обещанную литературу!

Все разом замолчали и кто удивленно, а кто и скептически уставились на Дениса.

– Вот, – достал он из-за пазухи пакет, – а кто здесь Алексей Иванович?

– Я, – фальцетом промолвил «доктор» и, взяв посылку, сразу же направился в другую комнату.

В это время в дверь громко постучали.

– Откройте, полиция, – раздался громогласный голос. Участники сходки вскочили на ноги и в испуге заметались по квартире.

– Спокойствие, только спокойствие! – пропищал Алексей Иванович, выбегая из комнаты с револьвером в руках. – Вот оружие! Будем защищаться.

Он высыпал на стол содержимое своего докторского чемоданчика: несколько дамских браунингов. Девушка, отбросив недокуренную папироску, схватила небольшой пистолет с перламутровой инкрустацией и, выйдя в коридор, несколько раз выстрелила в дверь. Послышались крики и стоны. В следующее мгновение дверь была вышиблена, и по квартире засвистели пули. Денис, явно ошарашенный происшедшим, машинально выскочил в столовую и раскрыл окно, под которым, он это заметил, проходя мимо, находилась пристроенная к дому суконная лавка с плоской крышей. Стараясь перекрыть грохот, он крикнул что было мочи:

– Здесь можно уйти! – И смело спрыгнул на крышу магазинчика. Видя это, его примеру последовали еще несколько человек и девица. Денис, добежав до конца крыши, осторожно заглянул за угол. Полицейских там видно не было.

– Сюда, за мной! – крикнул он, соскакивая с высоты первого этажа на землю. Дождавшись, пока по крыше подбегут еще пятеро беглецов, он помог девушке спуститься на землю, перевязал одного из студентов, раненного в руку, и, не прощаясь, задворками и узкими улочками кинулся подальше от этого неожиданно разразившегося кошмара с оглушительной стрельбой и воплями раненых.

Только добравшись до квартиры, он увидел, что рукав рубашки у него весь в крови.

«Неужели и меня ранили?» – пронеслось в мозгу. Денис спокойно и не торопясь ощупал себя. «Наверное, это кровь того студента, которого я перевязал своим платком», – догадался он и, скинув сорочку, начал тут же ее стирать и полоскать в умывальном тазу. Только повесив рубашку сушиться, он облегченно вздохнул и, бросившись прямо в одежде на кровать, устало закрыл глаза.

Приснилась ему война. Как он под грохот канонады во главе таких же, как и он, хлопцев бежит с винтовкой наперевес и, работая то штыком, то прикладом, молотит ненавистных немцев, которые замертво ложатся в рядки вокруг него, как подкошенная пшеница. После решительной победы его чествуют как героя, награждают медалями и производят в офицеры. И вот он, в военной форме с офицерскими золотыми погонами, предстает перед отцом. Тот, видя успехи сына, со слезами на глазах умоляет его простить. Он великодушно его прощает и посылает сватать Дуняшу. Он просто неотразим и потому немного самоуверен. Вместе с отцом он приближается к заветной избе, но неожиданно некогда гостеприимные двери захлопываются прямо перед его носом. И он с отчаянием стучит, пытаясь достучаться до неприступного сердца своей ненаглядной красавицы.

«Тук-тук», – стучит он в дверь и в следующее мгновение просыпается от реального стука.

«Неужели уже пришли и за мной?» – со страхом и отчаянием подумал Денис, постепенно отходя от своего героического сновидения.

– Открой, Денис! Да открой же! – услышал он настойчивый голос Зильбермана.

«Слава богу! Это не полиция», – обрадовался Денис и, стряхнув с себя последние остатки сна, кинулся к двери.

– Слава богу, ты дома, – облегченно вздохнул Зильберман, увидев Дениса целым и невредимым, – я думал, и тебя вместе со всеми повязали, – возбужденно промолвил он.

– Нет! Я, как видишь, успел вовремя скрыться, – глухо ответил Денис, – а что про остальных слышно?

– Я знаю только, что одного околоточного там подстрелили насмерть, одного жандарма ранили тяжело, да двух-трех дворников подранили слегка. Один из наших убит, трое ранены. Их-то жандармы и схватили. В организации решили вызволять их во что бы то ни стало! – категорически заявил Зильберман.

– Как же это возможно? – искренне удивился Денис. – Ведь против власти не попрешь, это же сила…

– Не стоит переоценивать возможностей полиции, – скептически взглянув на Дениса, промолвил ранний гость, – пока они содержатся в «предвариловке», их можно вызволить. Это я по себе знаю, там и режим послабже, и возможностей для побега поболе, чем в тюрьме…

– Чем я могу помочь? – прервал Денис излишне словоохотливого гостя.

– Есть две возможности освободить наших друзей. Первая – подкупить полицейских чиновников и организовать побег. Вторая – напасть на конвой во время перевозки арестованных в «Кресты»…

– Но для того, чтобы подкупить кого-то, нужны, наверное, огромные деньги?

– Да, для этого дела нужны немалые деньги. Хотя бы тысяч пятьдесят.

– И где же столько можно насобирать?

– Насобирать? – ухмыльнулся Зильбьерман. – Ну и наивный же ты человек. Такие деньги можно только в банке взять.

– Неужели в кредит? – удивился Денис.

– Экспроприировать!

– Экспроприировать? А что это такое?

– Какой же ты революционер, если не знаешь, что такое «экс», – недоуменно произнес Зильберман, – «экс» – это отъем денег у буржуев…

– Но это же грабеж! – воскликнул удивленно Денис.

– Грабеж – это для уголовников, а для людей, борющихся за народ, – это всего-навсего «экс»! – вновь вставил явно понравившееся слово Зильберман.

– И когда надо идти добывать деньги? – спросил Денис.

– У нас есть на примете два-три банка, которые можно опустошить уже сегодня.

– Почему именно сегодня?

– В выходные на улицах меньше народу. Вот, – вытащил Зильберман из широких штанин пакет, внешне похожий на тот, что он же передал ему накануне для Алексея Ивановича.

– А что там?

– Разверни и узнаешь.

Денис сорвал синюю ленточку, крест-накрест перепоясавшую пакет, развернул бумагу, в глубине которой холодно блеснул вороненый ствол револьвера.

– А зачем оружие?

– А ты думаешь, буржуи отдадут свои деньги просто так? – ухмыльнулся Зильберман. – Да их пока не прикончишь, и гроша не получишь.

– Но я не хочу никого убивать, – искренне заявил Денис.

– Так-то ты оправдываешь доверие организации. Да заешь, кто ты после этого…

Взглянув на набычившуюся фигуру парня, глаза которого метали молнии, гость не стал продолжать, а засунув руку в оттопыренный карман, выжидающе взглянул на хозяина.

– Если мы не вызволим арестованных, то через день-два жди жандармов и в свою квартиру, – выложил Зильберман свой последний и самый веский аргумент, – так что решай. Я зайду к тебе после обеда. – И он, не прощаясь, исчез за дверью.

Денис, с отвращением отбросив револьвер на пол, заметался по комнате в поисках чемоданчика. Еще ничего для себя не решив, он начал поспешно запихивать в него самые необходимые вещи и, когда защелкнул замок, устало прилег на кровать. Уставившись в потолок, он горько задумался над перипетиями своей такой несуразной жизни.

Мысли архаично то возникали, то гасли в разгоряченном мозгу, не принося никакого облегчения.

«Из такой ситуации есть только один выход – исчезнуть из Петербурга навсегда», – наконец-то навестила Дениса хоть и шальная, но достаточно дельная мысль. Он тут же вспомнил, что, прощаясь с бравым пулеметчиком Самойловым, обещал ему прийти на Варшавский вокзал, чтобы проводить пулеметную команду, убывающую на фронт. Он глянул на календарь и удовлетворенно воскликнул:

– Эшелон убывает сегодня вечером! Так что думать больше нечего, я попрошу капитана Воронина взять меня с собой.

Еще раз оглядев свою, такую уютную, маленькую комнатушку, Денис, словно прощаясь с ней навсегда, подошел к кровати, поправил смятое покрывало. Потом, раскрыв шкаф, прошелся рукой по корешкам любимых книг, дойдя до томика со стихотворениями Лермонтова, он бережно вынул книгу из шкафа и, открыв чемоданчик, положил ее в самый низ. После этого он, закрыв дверь на ключ, направился к хозяину дома и с ходу объявил ему, что срочно уезжает на родину.

– Заплаченные на месяц вперед деньги я вам возвращать не буду, – огорошил Дениса прижимистый хозяин, – так что квартирка до конца месяца остается в полном вашем распоряжении.

– Хорошо, – нехотя согласился Денис, – все приобретенные мной вещи и мебель на неделе заберет Афанасий Петрович, – предупредил он, прощаясь с хозяином.

Афанасия Петровича, к радости Дениса, дома не было. Его встретил Петька. Удивленно взглянув на раннего гостя, он настороженно спросил:

– Ты что такой взъерошенный сегодня?

– Не взъерошенный я, а сосредоточенный, – сдержанно промолвил Денис, крепко пожимая другу руку. – А где родители-то? – спросил он.

– Да с утра пораньше подались на Сенной рынок за покупками. Небось к обеду только вернутся.

– Я Афанасию Петровичу записку оставлю, – сказал Денис и, усевшись за ученический стол, стоящий в Петькиной комнатушке, попросил: – Не найдется ли у тебя листа два бумаги и два конверта?

– Какие вопросы? – услужливо воскликнул Петька и, недолго порывшись в ранце, достал оттуда все необходимое. Ручка и чернильница стояли на столе.

Разорвав лист ровно на две части, Денис быстро, не вдаваясь в подробности, изложил для мастера сочиненную на ходу легенду о том, что заболел отец и ему надо срочно возвращаться домой. Просил его позаботиться о вещах, оставшихся в съемной комнате. Тут же он настрочил заявление на увольнение. Уложив все это в один конверт, он надписал на нем: «Афанасию Петровичу, в собственные руки».

Над вторым листом Денис сидел долго, задумавшись. Он понимал, что легенда о больном отце может не удовлетворить инженера Борисова, слишком близко принимавшего в нем участия. Поэтому он решил открыть всю правду. Единственно, о чем он не стал писать, это о том, что хочет отбыть со знакомой ему пулеметной командой. Написал лишь, что, будучи в военном лазарете, встретил давних знакомых, с которыми и хочет отбыть на фронт. Запечатав конверт и надписав на нем: «Инженеру Борисову, Станиславу Викентьевичу, лично в руки», Денис облегченно вздохнул.

– Ну вот и все! – удовлетворенно промолвил он и, поймав на себе удивленный взгляд Петьки, сделав скорбное лицо, добавил: – Батяня мой заболел. Надо срочно ехать! Прошу тебя проследить за тем, чтобы оба письма попали точно по назначению!

– Хорошо! А можно, я провожу тебя? – спросил поверивший его бесхитростной легенде друг.

– Нет! – категорически заявил Денис. – Ни в коем случае! – Заметив умоляющий взгляд Петьки, добавил: – Мне еще надо на завод забежать, а оттуда я сразу на вокзал. Так что не упрашивай, не возьму тебя с собой, – сухо промолвил он, – лучше давай попрощаемся здесь.

Парни крепко обнялись.

– Прощай, Дениска, не поминай меня лихом, – чуть ли не со слезами на глазах промолвил Петька.

– Прощай, друг мой Петька, – с болью в сердце промолвил Денис и, резко отвернув в сторону набухшие влагой глаза, торопливо выскочил за дверь.

Заскочив в квартиру за чемоданчиком, Денис, сдав ключи от комнаты хозяину, сразу же направился на Варшавский вокзал.

5

В полдень на Варшавском вокзале было необычно пусто. Все привокзальные пути были забиты товарными вагонами. Очередной пассажирский поезд отправлялся по расписанию лишь через несколько часов. С трудом узнав у подозрительно косящихся на него железнодорожников, где формируется эшелон, направляющийся на фронт, Денис прямо по путям, спотыкаясь и падая, только через час добрел до указанного места, где ему сразу же преградил путь часовой, внезапно появившийся из-за полосатой будки.

– Стой, кто идет? – грозно крикнул он, направив на Дениса винтовку с примкнутым штыком, ослепительно блеснувшим на солнце.

– Мне бы, дяденька, до капитана Воронина, – заискивающе промямлил явно напуганный грозным видом солдата Денис.

Увидев, что перед ним юноша, часовой смягчился:

– Зачем тебе капитан Воронин? – удивленно спросил он.

– Я пришел проводить команду на фронт, – ответил, не задумываясь, Денис.

– Не до проводов теперь, дружок, шел бы ты лучше домой…

– Что за разговорчики на посту? – вдруг послышался чей-то начальственный голос, от которого боец вздрогнул и, вытянувшись в струнку, доложил приближающемуся унтеру:

– Да вот, господин младший унтер-офицер, мальчонка забрел куда не след. Говорит, что капитана Воронина ищет.

Караульный начальник, нахмурив брови, глянул на нарушителя и удивленно воскликнул:

– Ба! Да это же лучший наводчик «максима», правда, только после меня!

– Господин Самойлов, – обрадованно промолвил Денис, узнав в грозном унтере своего недавнего огневого соперника.

– Пришел проводить нас?

– Да, как обещал.

– А чемоданчик-то зачем прихватил?

– Да вот, хотел к вам в команду попроситься. Хоть подносчиком боеприпасов, хоть конюхом, да хоть уборщиком готов быть, лишь бы вы взяли меня на фронт, – одним духом выпалил Денис и умоляюще глянул на Самойлова.

– Ну, это дело, паря, с кондачка не решишь, – задумчиво промолвил явно озадаченный унтер, – ну, зачем ты рвешься на фронт? Там же калечат, убивают людей и покрепче твово. Мы-то люди подневольные – забрали, научили, теперича везут ерманцев бить. Тебе-то это зачем? Вот придет тебе свой срок, так по закону возьмут, – попытался он отговорить от опрометчивого поступка слишком настойчивого парня.

– Не возьмете с собой, с другим эшелоном уйду. Мир не без добрых людей, – настойчиво пробубнил Денис.

– А я что, тебе зла желаю? – возмутился Самойлов. – От войны отговариваю, а не от красивой жизни, – назидательным тоном промолвил он. – Не хочешь вертаться?

– Не хочу! – категорично заявил парень, набычившись.

– Ну хорошо, паря, – сдался Самойлов, – видно, неслучайно нас с тобой судьбинушка военная свела. Постой здесь, я начальнику команды доложу, – после небольшой паузы добавил он и, наказав часовому нести службу исправно, направился к вагонам, у которых полным ходом шла погрузка военного имущество и оружия.

Вскоре Денис был представлен начальству. Капитан Воронин с удивлением воззрился на парня.

– Мне тут младший унтер-офицер Самойлов тебя порекомендовал, – изучающе поглядывая на Дениса, произнес офицер, – сказал, что ты готов поступить на любую воинскую должность.

– Так точно, ваше благородие, – вытянувшись во фрунт, что было мочи прокричал Денис.

– Да тише ты! Прямо оглушил всех. Ну что, господа офицеры, возьмем этого геройского парня? – обратился он к с интересом прислушивающимся к разговору взводным.

– Я бы его взял, – сказал нерешительно подпоручик.

– Господин капитан, разрешите обратиться, – подскочил к командиру Самойлов и просительно произнес: – Зачислите его во взвод поручика Мышлаевского, ко мне в расчет. У меня как раз одного подносчика боеприпасов не хватает.

– А поручик Мышлаевский не будет против?

– Никак нет, ваше благородие, они согласны.

– А ты не против? – обратился капитан к Денису.

– Я согласный! Я очень даже согласный, – обрадованно прокричал Денис, благодарно глядя на таких добрых и предупредительных господ офицеров.

– По прибытию к месту дислокации полка я доложу по начальству. А там как командир решит, – сухо сказал капитан и, отвернувшись от новобранца, продолжил прерванный из-за него разговор со своими офицерами.

– Пошли, солдат, – сказал удовлетворенно Самойлов, – вовремя я подоспел. А то загремел бы ты под фанфары.

Заметив удивленный взгляд Дениса, он пояснил:

– Подпоручик Синявский в команде уж больно строг, за любую, даже мелкую провинность норовит нижнего чина по морде съездить. – Когда они отошли подальше от начальства, он добавил: – Молод подпоручик, только-только училище закончил, вот и зверствует. А поручик наш уже достаточно фронтовой каши хлебнул, вот и жалеет солдата, своих нижних чинов в обиду никому не дает. Ты голоден, наверное? – спросил он, видя, что его новый товарищ, почуяв запах кухни, сглотнул голодную слюну.

– Ну, если только самую малость, – неуверенно произнес Денис.

– Да ты не стесняйся. Запомни простую солдатскую истину: держись подальше от начальства и поближе к кухне!

Денис впервые за весь этот суматошный день улыбнулся. С первого знакомства на полигоне ему чем-то понравился этот знающий себе цену и в то же время доброжелательный солдат с двумя желтыми полосками на погонах. Подобное чувство к нему испытывал и младший унтер-офицер Самойлов, это было видно по его дружеской помощи с устройством и, конечно же, по той отеческой заботе, которой он окружил парня с самого момента их нынешней встречи на железнодорожных путях.

Подойдя к дымящей кухне, Самойлов строго посмотрел на кашевара и требовательно произнес:

– Наклади-ка моему подносчику боеприпасов каши. Да погуще!

– Слушаюсь, господин младший унтер-офицер, – заискивающе глядя на караульного начальника, скороговоркой проговорил толстомордый повар, тут же, откинув крышку котла, залез туда объемистой поварешкой, насаженной на длинную ручку, и вывалил в вовремя подставленный Самойловым котелок густой ком ароматной, пышущей жаром каши.

– Кушай, не торопись, – сказал младший унтер-офицер, протянув ему котелок и вытащенную из-за голенища деревянную ложку. Незаметно для себя умяв за несколько минут целый котелок каши, Денис облизнул ложку и, виновато взглянув на товарища, обреченно произнес:

– А вам-то так ничего и не досталось.

– Обо мне не беспокойся, – улыбнулся Самойлов, – я голодным не останусь. А теперь пошли, я представлю тебя своему командиру пулеметного взвода, – добавил он, увлекая Дениса за собой.

В конце довольно длинного эшелона, который полностью занимала пулеметная команда, полным ходом шла погрузка лошадей, которой руководил высокий, статный черноволосый офицер.

– Господин поручик, вот привел новобранца, о котором я уже не раз вам рассказывал.

– Господин поручик, подносчик боеприпасов Кульнев, собственной персоной, – по привычке прибавил он пару модных словечек, за что и был встречен холодным взглядом офицера.

– Солдат должен говорить коротко и ясно, без всяких там добавлений и отсебятины, – сухо сказал тот, внимательно присматриваясь к Денису. – Что-то мне не очень верится, что этот мальчишка мог со второй очереди положить все мишени на средней дистанции, – с сомнением произнес поручик, глядя на Самойлова.

– Если бы не видел, ваше благородие, то ни за что бы и сам не поверил, – убежденно сказал младший унтер.

Поручик повернулся к Денису:

– Ну что же, солдат, бой покажет, на что каждый из нас способен, – уже более теплым голосом произнес он. – Надеюсь, что ты оправдаешь доверие своего первого номера. А пока, Самойлов, покажи ему место в теплушке да передай мое распоряжение каптенармусу, чтобы нашел приличествующую солдату моего взвода одежку.

Переодевшись, Денис положил под полати свой чемоданчик и по совету бывалого военного Самойлова занялся уборкой вагона. Время до вечера, когда эшелон должен был отправиться со станции, прошло быстро и незаметно. Вскоре, перезнакомившись со всеми нижними чинами взвода, Денис уже свойским парнем рассказывал солдатам о своем житье-бытье.

Только вечером следующего дня, добравшись до какого-то затемненного полустанка, расположенного в глухом лесу, эшелон начал разгрузку. Огней и фонарей не зажигали, покуривали в рукав. Моросил мелкий осенний дождик, низко над лесом висели густые тучи, плотно закрывая все небо.

После разгрузки пулеметная команда вышла на шоссе и, то растягиваясь, как гармошка, то сжимаясь, двинулся в сторону города.

Денис, шагая всю ночь за двуколкой, промок до нитки и основательно продрог. Только на рассвете Самойлов, заметив, что тот порядком замерз, отдал ему свою плащ-палатку. Накрывшись полотнищем, Денис зашагал бодрее. Теперь ни ветер, ни назойливый дождь был ему не страшен. Рядом с ним, с трудом переставляя ноги, шагали остальные. В обострившихся, угрюмых лицах солдат чувствовалась непередаваемая усталость, угадывалось единственное желание упасть здесь же на дороге и полежать хотя бы минутку, а лучше целый часок. Но командиры, возглавляющие колонну, торопили, не давая ни минуты покоя. За ночь и следующие полдня пулеметчики прошли, по словам Самойлова, не меньше тридцати верст, а кто-то, явно преувеличивая, говорил, что и все сорок.

Вскоре вдали, в хмурой сетке дождя, показалась колокольня костела. Колонна сошла с дороги в лес и остановилась там на ночлег. Люди садились прямо на раскисшую землю и засыпали. Только Денис, чувствуя у себя еще немного сил, прилег под деревом отдохнуть лишь после того, как распряг двуколку, напоил в ручье коня и задал ему корма. Под громкое хрумканье лошади, жующей овес, он и уснул. Как ни пытались повара растолкать людей, чтобы те подкрепились явно запоздавшей кашей, никто к котлу так и не подошел. Кашеварам пришлось вытряхивать застывшую еду прямо в ручей, чтобы на утро заложить в котел новую порцию продуктов.

Ранним утром прозвучала команда «Подъем». Пулеметчики, ворча и матерясь, с трудом поднялись с земли, словно они и не отдыхали. Ночь прошла так быстро, что ее никто и не заметил. Единственным утешением для всех было то, что ночью дождь закончился и теперь над лесом всплывало теплое осеннее светило. От тепла сразу же задымилась промокшая насквозь одежда. Обрадовавшись этому, солдаты, пока было время, сушили обмундирование и белье.

Наскоро позавтракав, пулеметная команда двинулась дальше. В полдень после тяжелого, почти двухдневного перехода пулеметчики наконец-то добрались до места расположения своего родного полка и расположились на постой в небольшой немецкой деревеньке. Пулеметная команда, к вящей радости людей и особенно лошадей, разместилась в большом сарае с сеновалом. На довольно просторном дворе разместились все шестнадцать двуколок. Лошадей поставили на коновязи за сараем.

За то, что, несмотря на всеобщую усталость, конь был вовремя напоен и накормлен, Самойлов искренне поблагодарил расторопного солдата. И Денис, гордый тем, что, пожалев голодную животину, сумел пересилить себя, попросил младшего унтера дать ему новое, более ответственное задание. Но Самойлов, дружески похлопав парня по плечу, назидательно произнес:

– Запомни следующую солдатскую истину: «На службу не напрашивайся, но от службы не отказывайся!»

Обдумывая мудрые слова бывалого воина, Денис был искренне поражен простоте и в то же время глубине этой выстраданной многими поколениями ратных людей поговорки. Он задумался о своей новой, кочевой жизни, в которой приходилось топать без отдыха многие версты, спать на сырой земле, есть не всегда сытно. Но это не самое страшное. Вот завтра, может быть, ему придется идти под пули, и еще неизвестно, какая судьбинушка ждет его впереди. Но все эти мрачные мысли исчезли, испарились, как утренний туман, лишь только сквозь облака вновь блеснуло солнце, а от походного котла потянуло ароматом наваристых мясных щей. Разве много солдату нужно? Отдохнуть как следует после дальнего похода, поесть от пуза да закурить самокрутку. И оттаивает тогда солдатская душа, и радуется он этой выпавшей на его долю минуте душевного покоя. Можно жить на белом свете, а что будет дальше, поглядим…

Когда после сытного обеда Денис, предварительно напоив и накормив своего четвероного друга, отдыхал, его неожиданно вызвали в канцелярию команды. Каптенармус оглядел его с ног до головы и повел к большому фургону, покрытому брезентом. Это был вещевой склад. Там каптенармус выдал ему новое обмундирование, а обноски, выданные ему в поезде, свалил в кучу, предназначенную для ветоши. Гимнастерка, шаровары и даже сапоги были почти впору, а вот шинель оказалась длинновата. Увидев это, Самойлов, вооружившись ножницами, немного урезал шинель снизу, и она оказалась новобранцу как раз. В сапоги пришлось положить стельку, вырезанную из толстого войлока, брошенного, по всей видимости, на сеновале спешно отступившими немецкими кавалеристами. На вооружение он получил тесак-бебут и драгунскую винтовку без штыка. Радости Дениса не было границ. Огорчало только одно – все пулеметчики были вооружены короткими карабинами, которые были легче и не выдавались выше плеча своими дулами, а у него – длинная и тяжелая драгунка.

– Что ж делать, пока поносишь драгунку, – сказал поручик, видя, что винтовка чуть ли не выше самого солдата, – как только заведется заручный карабин, так сразу получишь.

Отдохнув и отъевшись за неделю, пулеметчики были готовы ко всему. Но командиры, вместо того чтобы наступать вслед за отступившим противником, чего-то ждали. От солдат пехотного полка, к которому была приписана пулеметная команда, успевших поучаствовать в боях на территории Восточной Пруссии, Денис услышал подробности гибели русской армии, главным виновником которой все без исключения ветераны этих злополучных боев считали генерала Ренненкампфа, который не помог окруженным немцами войскам, не пришел вовремя на поле сражения. И все потому, что он не русский, а немец… Толкуя об этом, пехотинцы озирались по сторонам, боясь офицеров.

Однажды вечером весь полк был поднят по боевой тревоге. В сумерках роты и батальоны вытянулись в походную колонну по шоссе, ведущему на запад. Вскоре стало совсем темно, и по колонне пронеслась команда «не курить». Пулеметная команда двигалась в середине полковой колонны. Двигались тихо, только слышен был ровный стук колес двуколок да цокот копыт.

Несмотря на запреты командиров, солдаты, бредя в полной темноте, переговаривались вполголоса. Кто-то вспоминал свой дом, жену, детей. Кто-то сетовал, что из-за этой проклятущей войны не успел управиться по хозяйству.

– Сейчас самое время хлебушко молотить, – с нескрываемой горечью в голосе промолвил уже немолодой ефрейтор Осипов, второй номер пулеметного расчета, у которого в далекой псковской деревне остались хозяйство, жена, два сына-подростка и дочь на выданье.

– А мне беспокоиться не о ком и не о чем, – бахвалился младший унтер Самойлов, шагая за двуколкой, – женой еще не обзавелся, а все хозяйство старшему брату перешло.

– Это плохо, когда нет ни кола ни двора, – сказал мудрые слова ефрейтор, – солдата должен обязательно ждать кто-то дома, только тогда он, чтобы непременно вернуться к родным, будет предельно бдителен и осторожен, сможет в полной мере познать нелегкую науку выживания в этой страшной войне.

– Может быть, ты и прав, – задумчиво промолвил Самойлов и замолчал, по-видимому, обдумывая слова своего старшего товарища по оружию.

– Слышь, братцы! – подбежал к двуколке ординарец начальника пулеметной команды ефрейтор Пузанов. – Я слышал, что накануне вечером на одном из столбов, что вдоль дороги стоят, шпиёна поймали. Передавал, гад, по телефону про выдвижение нашего полка. Конный разъезд соседнего кавалерийского полка его тут же саблями посек и фамилии не спросил…

Где-то вдали послышались глухие раскаты орудийной стрельбы. При первых же залпах пулеметчики притихли, каждому почему-то показалось, что враг метит именно в него, и потому при первом же близком разрыве готовы были кинуться на обочину, чтобы вжаться в неглубокую щель водоотводного канала, прорытого вдоль дороги предприимчивыми и заботливыми немцами.

Далеко впереди стало видно зарево пожара, ветер донес запах гари. На солдат дохнуло близостью войны. От этого они стали еще тревожнее и настороженнее.

Вскоре лес по сторонам шоссе начал редеть, и дорога вышла на плоскую, без единого кустика равнину. Стало светать, и все увидели впереди догорающую деревеньку, над которой возвышался лишь островерхий костел с такой же островерхой колокольней.

В стороне от шоссе послышалась яростная артиллерийская стрельба. Пока снаряды рвались далеко в поле, напоминая о себе лишь черными фонтанчиками вырванной земли, все продолжали спокойно двигаться, предполагая, что это ведут огонь русские артиллеристы. Но когда шрапнельный снаряд разорвался над головным батальоном полка, поступила команда развернуться к бою.

В один миг все пришло в движение. Двуколка с расчетом Самойлова по приказанию начальника пулеметной команды помчалась к разворачивающемуся впереди батальону, и вскоре пулемет застрекотал на неприкрытом никем правом фланге. Только услышав пронзительный крик Самойлова: «Патроны давай!» – Денис, спрятавшийся с испуга в воронку, заставил себя выскочить из укрытия и опрометью броситься к двуколке, стоявшей в овраге. Достав две коробки, он, пригибаясь, кинулся к огневой позиции, где мгновение назад замолчал «максим», сдерживающий внезапную атаку немцев. Видя, что пулемет заглох, противник возобновил атаку, но не успели враги сделать и десяти шагов, как новый шквал свинца остановил наступление, и теперь уже надолго.

Неожиданно где-то на левом фланге батальона загремели частые-частые винтовочные выстрелы, а затем оттуда донесся душераздирающий крик:

– Уби-ли-и! Умира-а-ю!

Так для Дениса начался его первый и далеко не последний бой.

ГЛАВА ХVII Петроград. Сентябрь – октябрь 1914 г

1

– Вы ко мне? – оторвала Лару от раздумья высокая статная дама в темно-коричневом форменном платье и белом переднике с красным крестом на груди. На ее русых, гладко зачесанных волосах сверкала белизной скромная косынка. Тонкое, благородное лицо женщины, с тонкими, плотно сжатыми губами излучало любопытство и настороженность.

– Я к Раисе Захаровне Зиминой, начальнице курсов медицинских сестер! – воскликнула девушка, вскакивая. Лицо ее то ли от волнения, то ли от страха перед неулыбчивой начальницей мгновенно покрылось ярким румянцем, длинные ресницы смущенно опустились долу, но тут же испуганно прыснули вверх.

– Вас неправильно информировали, барышня. Я Зимина Раиса Захаровна, но я, будет вам известно, начальница лазарета для больных и раненых при Марфо-Мариинской обители сестер милосердия, – сухо сказала она, пристально разглядывая посетительницу. – Что вы хотели? – после небольшой паузы спросила она.

– Я хочу стать сестрой милосердия, – кусая губы, глухо произнесла Лара.

– Вы можете говорить громче, – строго произнесла женщина, нетерпеливо посматривая на серебряные часики, украшавшие ее запястье, – у меня слишком много дел, чтобы целые минуты тратить на посторонних.

– Я хотела бы быть сестрой милосердия, – чуть громче, дрожащим от страха перед строгой начальницей голосом ответила Лара.

Зимина оценивающе взглянула на девушку и, сжав свои тонкие губы, скептически произнесла:

– Но это же невозможно, mademoiselle, никак невозможно…

– Но почему? – испуганно воскликнула Лара, и ее расширенные от удивления глаза сразу же наполнились слезами обиды. Только усилием воли она заставила себя сдержаться, не расплакаться.

Начальница нахмурила брови и, исподлобья, оценивающе взглянув на девушку, пожала плечами. Эта худенькая девчушка в нарядной шляпке, сшитой по последней парижской моде, и в дорогом ярком платье в ее глазах никаким образом не соответствовала образу сестер милосердия, а лишь только задерживала ее пустыми, ненужными просьбами.

– Зачем вам это? Ведь, прежде чем сюда идти, вы должны были поинтересоваться, чем мы тут занимаемся. Сестринская помощь больным и раненым – это большое и трудное дело, которому необходимо отдаваться всем телом, всей душой, без остатка. Оно требует большой затраты здоровья и сил, самоотречения и жертв… Скажу вам откровенно, я немного понаблюдала за вами, прежде чем подойти, и успела хорошенько вас рассмотреть. Ну какая из вас может быть сестра милосердия, ведь вы такая худенькая, слабая, бессильная. Да разве вам будет по силам поднять больного или раненого? Ко всему прочему, я, имея достаточно большой медицинский опыт, скажу откровенно, что вы слишком нервны и эмоциональны, а это в нашем деле не приветствуется.

– Вы испытайте меня! Это на вид я такая невзрачная. Такая уж уродилась, – стараясь говорить спокойно, без эмоций промолвила, едва сдерживая слезы, Лара.

– Но, mademoiselle! – возмутилась настойчивости девушки начальница. – Вы, наверное, не знаете, что жизнь сестры милосердия – сплошная мука… Бессонные ночи, уход за умирающими, гнойные раны, операции – это же почти ежедневные удары по психике, которые зачатую не выдерживают и более крепкие женщины. Я уверяю вас, этот черный и неблагодарный труд не для барышни из общества. Если вы непременно хотите в эти нелегкие военные годы приносить пользу Отечеству, изберите более приличествующую деятельность, давайте обеды, танцевальные вечера, спектакли в пользу раненых или занимайтесь благотворительностью. Вот единственное, что я могу вам порекомендовать. А теперь, извините, меня ждут больные. – Зимина, окинув прощальным взглядом необычную просительницу, направилась было к двери, но, вдруг услышав наполненное горем и безнадежностью девичье рыдание, остановилась.

– Что с вами, голубушка вы моя? – уже более теплым и ласковым голосом обратилась она к Ларе, которая, скорчив свое маленькое тельце в неудобном больничном кресле, в отчаянии заломила руки и чуть не до крови прикусила губу.

– Да не убивайтесь вы так. Я что-нибудь придумаю, – дала поспешное обещание начальница, пытаясь тем самым предотвратить явно назревающую истерику.

– Это правда? Вы не откажете мне? – сразу же высохли слезы на глазах Лары, и она тут же бросилась на колени перед Раисой Захаровной, наконец-то смилостивившейся перед ее искренними чувствами.

Да, по-другому и быть не могло, ведь все существо этой нарядной светской по виду барышни выражало теперь столько искреннего, безотрадного горя, столько безнадежной муки чудилось в этом надорванном рыдании, что никакое, даже самое суровое, закаленное всякими душевными бурями сердце не могло не дрогнуть.

– Немедленно встаньте, – повелительно и в то же время благожелательно произнесла Зимина и, взяв девушку за узкие, хрупкие плечи, легко подняла с колен. Потом она ласково, по-сестрински коснулась тыльной стороной ладони ее разгоряченного лба и, словно ставя окончательный диагноз, задумчиво произнесла: – Уж больно вы, голубушка моя, впечатлительны. Ну нельзя же так губить себя! Признайтесь, наверное, у вас есть какая-то тайная цель, которая так яростно и отчаянно движет вами? Говорите, не стесняйтесь.

Эти задушевные слова, произнесенные по-матерински, теплым тоном, тронули Лару до глубины души. И она, ничего не тая, поведала этой сердобольной женщине о своей несбыточной, еще детской мечте научиться лечить людей. Только о второй своей заветной идее в качестве сестры милосердия во что бы то ни стало попасть на фронт, чтобы быть рядом со своим любимым, она решила пока умолчать.

– Сколько я себя помню, в детстве частенько лечила свои игрушки от инфлюэнции и скарлатины, наверное, потому, что когда-то сама тяжело переболела этими болезнями. С тех пор и зародилась у меня в душе мечта-призвание к вашему делу… Скоропостижная смерть матери еще больше подвигла меня в желании стать врачом или сестрой милосердия. Только настойчивость отца, который хотел видеть меня светской барышней, привела меня в Смольный институт благородных девиц…

– Вы окончили Смольный институт! – удивленно воскликнула мадам начальница.

– Да, всего лишь несколько месяцев назад, – испуганно промолвила Лара, полагая, что этот факт может послужить причиной окончательного отказа в ее отчаянной просьбе.

– Что же вы мне, голубушка, об этом сразу не сказали? Ведь я тоже смолянка. Правда, в отличие от вас, после выпуска из института я и не помышляла о врачевании. Для меня открывались блестящие перспективы при дворе. Я стала фрейлиной Марии Александровны. Но не долго продолжалось мое праздное придворное времяпровождение и суета в исполнении капризов стареющей императрицы. На одном из балов в Зимнем дворце, которые я обязана была посещать по долгу службы, мне приглянулся красавец гусар. Да и он после нашего знакомства потом ни на минуту не отходил от меня. Галантно ухаживал и расточал комплименты. А что еще надо молодой не избалованной вниманием мужчин девушке? – При этих довольно откровенных словах Раиса Захаровна засветилась, зарделась до самых кончиков ушей. – Что же это я так разоткровенничалась перед вами, – смущенно промолвила она, пристально взглянув на девушку. Видя, что та слушает ее внимательно, не пропуская ни слова, ни интонации, всеми фибрами своей страдающей души, она неожиданно замолчала.

– Продолжайте, Раиса Захаровна, пожалуйста. Не откажите мне в своей искренности, ведь ваши слова – это бальзам для моего израненного сердца, – сложила умоляюще руки Лара, готовая с этой отчаянной просьбой вновь бухнуться на колени перед своим новым кумиром.

– Вы, никак, влюблены, – догадалась начальница, – и, наверное, в душку военного!

– Да, мадам! И что самое печальное, влюблена безответно!

– Расскажите все мне как своей матери, – ласково погладила Лару по головке Зимина, – и вам обязательно станет легче.

Девушка, то и дело смахивая навязчивые слезы, сморкаясь в бязевый платочек, поведала сердобольной женщине о своем знакомстве с юнкером, об их гуляниях под солнцем и луной, о рождественском обручении и внезапном исчезновении любимого после производства в офицеры.

– Может быть, он погиб? Ведь война идет.

– Нет, мадам. Его сестра, моя подруга по институту, уверена, что у него все хорошо. У него все хорошо, а мне даже ни одного письма не прислал. – И из глаз Лары брызнул новый поток слез.

– Ну зачем же слезы лить, радоваться надо тому, что ваш суженый жив и здоров, – горько улыбнувшись, промолвила начальница, поглаживая Лару по головке, – только вот любовь всей моей жизни уже никто не воскресит…

Почувствовав горестные нотки в словах Раисы Захаровны, Лара, пытаясь улыбнуться сквозь слезы, осторожно спросила:

– У вас тоже трагедия?

– Мой муж ушел со своим полком освобождать Болгарию и больше не вернулся, – глухо, с болью в голосе промолвила Зимина, – с тех пор перевернулась вся моя жизнь. Память о любимом человеке не давала жить. Однажды я даже решила свести счеты с жизнью, и тогда Бог послал мне своего вестника в виде сестры милосердия, которая и порекомендовала мне забыться в работе. Посоветовала идти по ее стопам. И вот так же, как и вы, я в модной шляпке и придворном наряде заявилась к матери-настоятельнице Марфо-Мариинской обители сестер милосердия и с огромным трудом умолила ее взять меня в общину. С тех пор на мне вместо светских нарядов это серое форменное платье, в которое упаковано не только мое тело, но и душа. Много воды утекло с тех пор. С самого начала службы в общине сестер милосердия мне пришлось выполнять все, даже самые неблагодарные и презираемые работы, прежде чем с годами я в полной мере познала науку врачевания не только тела, но и души раненых и больных…

– Я тоже готова к любой, даже самой грязной и тяжелой работе, – умоляюще глядя на начальницу, самозабвенно вскричала Лара. – Готова трудиться больничной прислугой, сиделкой наконец, только для того, чтобы стать сестрой милосердия! Вы же знаете, что в институте нас учили оказывать первую помощь и ухаживать за больными… Испытайте, пожалуйста, меня.

В словах девушки было столько экспрессии и истинного желания быть полезной людям, исковерканных морально и физически на фронтах этой страшной войны, что мадам начальница не нашла в себе морального права ей отказать.

– Хорошо! Я возьму вас, но только с испытательным сроком. Если через месяц вы будете так же настойчивы в своем желании, то я обещаю вам, как смолянка смолянке, что сделаю из вас настоящую сестру милосердия.

– Спасибо, мадам! – радостно воскликнула Лара и припала к руке начальницы, покрывая ее поцелуями и слезами радости.

Невольно отдернув руку, больше привычную к грубой работе в лазарете, чем к поцелуям, мадам строго спросила:

– Ваше имя?

– Лыкова Лариса Владиславовна, единственная дочь действительного статского советника Лыкова Владислава Геннадиевича, предводителя дворянства Пензенской губернии, – гордо произнесла Лара.

– Паспорт, пожалуйста, – деловито промолвила Зимина, записывая имя своей новой воспитанницы в книгу.

Лара достала из сумочки, из которой еще торчал краешек мокрого от слез платочка, документ, и подала его мадам.

Закрыв гроссбух и спрятав его в стол, мадам, с сожалением еще раз окинув взглядом девушку, неожиданно спросила:

– А отец ваш не будет против?

– Нет, что вы! – замахала руками Лара. – Папа, узнав из письма о моем намерении, в ответном благословил меня. Вот. – Лара, порывшись в сумочке, достала конверт как самое последнее и неопровержимое доказательство своей правоты.

– Спрячьте. Я вам верю, – сконфузилась начальница. – У вас есть где жить? – благожелательно спросила она после небольшой паузы.

– С разрешения madame я временно остановилась в институте…

– Это слишком далеко, и добираться до нашего лазарета по нынешним временам небезопасно, – задумчиво сказала Зимина, – ведь вам предстоят и ночные дежурства. Вы уж меня простите, но отдельную комнату предоставить вам я не могу, а вот койку в комнате, где живут еще три сестрицы, предложу хоть сейчас.

– Спасибо, мадам. Бог наградит вас за доброту, – искренне поблагодарила Лара начальницу, намереваясь еще раз поцеловать ее руку, но та торопливо спрятала свою руку под передник.

– Не спешите меня благодарить, – строго глянув на Лару, сказала она, словно еще раз предупреждая девушку, что не потерпит больше здесь телячьих нежностей. – Я буду рада услышать это через месяц, когда увижу, что вы с честью прошли испытание. А пока повторяю, для тяжелой и грязной работы в лазарете мне нужны сильные, здоровые девушки и женщины… И если эта нелегкая работа окажется вам не под силу, пеняйте на себя, я буду вынуждена вернуть вас со словами искренней благодарности вашему папеньке.

– Я на все согласная! – радостно пролепетала Лара. – И готова следовать за вами хоть на край света.

– Ну, тогда с Богом, – трижды перекрестилась Раиса Захаровна на небольшой, освещенный чуть теплящимся огоньком лампады закопченный образок Спаса Нерукотворного, виднеющийся в дальнем углу приемной, и направилась прочь из комнаты, сделав Ларе знак следовать за ней.

В длинном, полутемном коридоре Лару сразу же обдал со всех сторон стойкий запах карболки. Чем дальше шла она вслед за начальницей в глубь лазарета, тем чаще попадались навстречу мужские и женские фигуры в длинных, от шеи до самых пят, белых передниках-балахонах. На головах женщин белые же косынки. Все они низко кланялись Зиминой и удивленно рассматривали Лару. Всю дорогу их сопровождал какой-то непонятный гул, похожий на то нарастающий, то затухающий рокот горной речки, который доносился из-за стеклянных дверей, выходящих в коридор.

Над дверьми на черных досках были выгравированы белыми буквами названия покоев: «Амбулаторный прием», «Глазной прием», «Операционная», «Водолечебница», «Сыпной».

В конце коридора, за поворотом, на Лару вдруг обрушилась слепящая лавина солнечного света, бьющего из огромного окна, выходящего на широкую улицу. После темного коридора девушке понадобилось время, чтобы глаза привыкли к яркому свету, и потому она не сразу смогла обозреть весь огромный холл, в котором безраздельно господствовал седовласый видный швейцар. Из швейцарской на второй этаж вела серая каменная лестница с отполированными до блеска дубовыми перилами. С любопытством озираясь по сторонам, Лара, осторожно ступая по ковровой дорожке, скрадывающей шаги, поднялась вслед за начальницей на второй этаж и, свернув в коридор, остановилась у открытой двери в комнату, куда зашла Раиса Захаровна.

– Заходите, не стесняйтесь, – прозвучал оттуда начальственный голос Зиминой, – здесь вы и будете жить.

Лара со смешанным чувством страха и любопытства переступила порог и сразу же наткнулась на такую же, как и она, худенькую, верткую девчушку, которая при виде ее растерянно произнесла:

– А я-то думала, что меньше меня никого в лазарете не будет…

У Лары сразу же отлегло от сердца. «Если такие сестры-девочки здесь трудятся, так мне сам Бог велел выдержать испытания и стать настоящей сестрой милосердия», – удовлетворенно подумала она и вопросительно взглянула на Раису Захаровну, которая только что всячески пугала ее трудностями больничной работы.

Зимина не заметила этого взгляда, потому что в это время отчитывала крупную светловолосую девицу с рябым лицом за то, что та, вместо того чтобы заниматься в свободное от дежурства время, дремала на своей кровати.

– Как вы можете, голубушка, отдыхать в то время, когда доктор Савельев постоянно жалуется на вас, что вы не знаете теории. Путаетесь в самых простейших медицинских вопросах…

– Но, госпожа начальница, вы же знаете, что я очень хорошо разбираюсь в практике, не как некоторые, – кивнула она в сторону сестры-девочки.

– Верно, – согласилась Раиса Захаровна, – но если вы не сдадите теорию, то вам не видать диплома как своих ушей.

– А что мне диплом, – поморщила девушка свой усыпанный веснушками носик, – на фронте-то всего нужнее как раз практики, те, кто сможет раненому солдату или офицеру под пулями первую перевязку сделать, страдания облегчить, а потом на себе с передовой до медотряда дотащить. Да еще и не одного, а с десяток, а то и больше, – сказав это, бойкая на язык девушка обвела победоносным взглядом своих товарок.

– И все-таки, сестра Марфа, я вам настоятельно рекомендую заняться теорией, – сухим, официальным тоном произнесла Зимина.

– Матушка Раиса Захаровна, – вдруг со слезами на глазах кинулась к начальнице Марфуша, – я никаким образом не хотела вас обидеть, за что вы так строго говорите со мной? Вы же знаете, что я вас всем сердцем люблю и уважаю. А доктору Савельеву скажите, что я на нынешней же неделе пересдам всю его теорию. Только не сердитесь на меня сестрица-начальница, вы же знаете, что я этого не перенесу.

Раиса Захаровна обняла склоненную к ней повинную голову и поцеловала девушку в лоб.

– Спасибо, душа моя, я знала, что вы прислушаетесь к моим советам. Ведь я желаю вам только хорошего, – назидательно промолвила Зимина.

– А вас, сестра Полина, я прошу присмотреть за Марфушей, – обратилась Раиса Захаровна к высокой, стройной женщине с пышными льняными волосами, которая, сидя за столом, что-то вышивала, – если надо будет, помогите ей в изучении теории.

– Хорошо, матушка Раиса Захаровна, – послушно промолвила сестра, отложив рукоделие, взяла с полки, нависшей над столом, толстую книгу и, вопросительно взглянув на Марфу, тихим, грудным голосом промолвила: – Присаживайтесь, сестрица, начнем с первого параграфа. – Марфа, смешливо сморщив свой маленький носик, нехотя направилась к столу.

Начальница, еще раз окинув заботливым взглядом комнату, направилась было к двери но, заметив Лару, замершую посреди комнаты с открытым от удивления ртом, торжественно объявила:

– Сестрицы, с сегодняшнего дня с вами будет жить и трудиться в лазарете Лариса Владиславовна Лыкова. Она, как и вы, мечтает посвятить свою жизнь врачеванию. Прошу любить и жаловать.

С этого дня у Лары началась новая, ни с чем не сравнимая, очень трудная, но осененная давней мечтой жизнь.

2

Лара после близкого знакомства с соседками по комнате, которые никак не могли взять в толк, почему эта нарядная барышня решила отказаться от своей легкой и праздной жизни лишь для того, чтобы сменить ее на полуаскетический, нелегкий быт сестры милосердия, долго не могла заснуть. В отличие от нее сестра-девочка, которую звали Светланой, сестра Марфа и сестра Полина пришли в общину хоть и разными путями, но, как говорится, не от хорошей жизни. Наверное, поэтому они смотрели на ее поступок как на блажь, которая со временем непременно пройдет. И Лара не спешила их разубеждать. Не могла же она перед малознакомыми женщинами открыть свои чувства, рассказать об истинных причинах, побудивших ее к этому нелегкому, вымученному в душе шагу. Сестрицы же были менее закомплексованы и без утайки поведали ей о себе. Светлане только-только исполнилось шестнадцать лет и, сколько она себя помнит, все время путешествовала из приюта в приют, пока несколько лет назад не обрела постоянный дом и покой в общине сестер милосердия. Много сложнее были жизненные перипетии Марфуши, которая осталась сиротой год назад, когда внезапно возникший пожар уничтожил и дом, и родителей. Девушке пришлось зарабатывать на жизнь собственным трудом. Поработав год горничной в одной из петербургских гостиниц, она чуть было не попала в историю, описанную в романе Льва Толстого «Воскресение», и при первой же возможности бросила эту работу. По совету священника, у которого исповедывалась, она поступила в Марфо-Мариинскую обитель сестер милосердия и вот уже больше полугода трудилась там. Сестра Полина молча слушала истории своих товарок и, казалось, была не особенно расположена к откровению, пока Лара, увидев над ее кроватью небольшой рисунок мальчика и девочки с поистине ангельскими личиками, не сказала, умилившись:

– Какая чудесная рождественская картинка. Ну прямо два ангелочка…

– Это мои детки, – глухо промолвила женщина, – они в один день умерли от скарлатины. – И, видя, что эти ее горькие слова до глубины души поразили барышню, у которой на глазах выступили слезы, добавила обреченно: – Бог дал, Бог и взял их безгрешные души.

– Простите, сестрица, что я случайно разбередила ваши душевные раны, – сквозь слезы промолвила Лара…

Все эти откровенные признания сестер будоражили возбужденное воображение засыпающей девушки, рисуя самые трагические картины. Заснув, она вдруг увидела себя в окружении снежно-белых облаков, на которых восседали два ангелочка с улыбающимися лицами, так похожими на детей с картины, висящей над кроватью сестры Полины. Внезапно ангелочки испуганно задрожали и, указывая на приближающуюся черную-черную тучу, начали махать своими ручками, словно предупреждая ее об опасности. Лара, увидев страшное грозовое облако, в испуге взмахнула руками и сразу же провалилась в нескончаемую, бездонную пропасть. «Помогите!!!» – закричала в ужасе она, но ее никто почему-то не слышал. Она вновь закричала что было мочи:

– Помогите! – И сразу же почувствовала, что ее кто-то трясет за плечо.

– Что случилось?

– Что с ней? – послышались сквозь сон знакомые голоса, и Лара, открыв глаза, с радостью обнаружила, что весь этот ужас ей всего-навсего приснился, что ее окружают заботливые и жалостливые сестры.

– Простите меня, девочки, за то, что я вас разбудила, – виновато промолвила она.

– Да что уж тут, – сказала, зевая, сестра Полина, – небось страшный сон приснился?

– Я видела во сне ваших малюток, – откровенно призналась она, – они предупредили меня о надвигающейся на меня опасности. К чему бы это?

– Знамо к чему, – хрустко потянулась на своей кровати Марфа, – это, даю руку на отсечение, к слезам. Я по себе знаю. Ангелочки всегда к горю снятся, – уверенно добавила она и, натянув на голову одеяло, затихла.

– Ну зачем вы, Марфуша, барышню пугаете, ведь видите, она и так не в себе, – возмутилась сестра Полина и, присев на кровать Лары, ласково, словно ребенка, погладила ее по головке. – Не верьте вы ей, она сама не знает, что городит, – ласковым голосом промолвила женщина и, поправив на Ларе сбившееся набок одеяло, уверенно добавила: – Мои ангелочки снятся только к хорошим вестям.

В делах и заботах прошла неделя. Однажды, сразу же после завтрака, когда сестры переодевались в рабочие одежды перед выходом на утренние задания, в комнату забежала запыхавшаяся Светлана и радостно провозгласила:

– Сестре Лыковой письмо!

Лара, не успев даже застегнуть серый халат, балахоном окутывающий ее с ног до головы, обрадованно рванулась к двери и, немого не рассчитав, запуталась в полах не по росту длинной одежды, грохнулась на полпути.

– Сестрица Лариса от радости ног не чует, – съязвила Марфутка и, выхватив у письмоносицы заветный конверт, зачем-то его понюхала. – Фу! – разочарованно промолвила она. – А я то думала, что барышни только надушенные письма получают, а от этого гарью несет. Явно с войны от иённого ухажера! А раз так, то танцуйте, сестра!

Сестра Полина, не обращая внимания на болтовню Марфы, помогла Ларе встать и показала, как нужно подвязать халат, чтобы его полы больше не болтались, а затем подошла к Марфе и, отобрав у нее письмо, протянула его адресату.

– У нас еще есть четверть часа в запасе, можете прочитать, – сказала она, видя, что мельком прочитанный ею адрес на конверте вогнал девушку в краску.

Лара торопливо распечатала конверт и с замиранием сердца начала читать:

«Дорогая моя Ларочка, – писал Аристарх, – прости, что не смог сразу, по прибытии в полк, тебе написать. Столько самых разных событий свалилось на мою молодую головушку, что и сказать невозможно. Да и что говорить – война. И этим все сказано! Пишу тебе между боями, и потому не располагаю временем, чтобы написать подробно о своей службе. Скажу только одно, что командир меня любит, да и солдаты, кажется, тоже. С первых дней служба как-то сразу захватила меня всего, можно сказать, поработила. Я весь в мыслях о предстоящем, вот и сейчас пишу тебе, а сам думаю, что перед завтрашним боем не проверил готовность своих солдат, поэтому не обессудь, больше писать не могу. При первой же встрече расскажу тебе о переменах, которые ожидают нас. Прости, что так коротко и невнятно пишу, но труба зовет… Прощай, дорогая моя Лариса! Не поминай лихом!

Корнет Баташов».

Наскоро прочитав письмо, Лариса радостно подумала: «Как прекрасно, что у Аристарха все хорошо, что он любим солдатами и командирами, а это значит, что выбор мой не был ошибочным». Она и раньше догадывалась, что ее любимый – человек смелый и находчивый. А вот то, что его любят солдаты, тоже говорит о многом. Это значит, что ее Аристаша, ко всему прочему, человек добрый и отзывчивый, что тоже немаловажно для будущего супруга…

– Сестра Лариса, вы идете с нами или нет? – прервала сладкие думы нетерпеливая Марфа.

– Иду, иду! – заторопилась Лариса, пряча письмо на груди с тайным желанием еще и еще раз его перечитать.

Спустившись на первый этаж, сестры вошли в дверь, над которой висела табличка «Приемный покой», и Лару сразу же оглушил разноголосый говор нетерпеливой толпы, жаждущей приема. Казалось, вся петроградская беднота сбежалась сюда, в эту светлую, чисто выбеленную комнату, с серым каменным полом, обильно политым дезинфицирующим средством, которое терпким, неприятным запахом ударяло в нос и с непривычки чуть кружило голову. Кого здесь только не было: старики и старухи, молодые и пожилые люди, девушки и женщины, дети. Отставные солдаты, мелкие уличные торговцы, прислуга, фабричные рабочие, извозчики, нищие, торговки-мещанки и просто бродяги. И всех их, не обращая внимания на личности, необходимо было осмотреть, при необходимости оказать первую помощь, а серьезно заболевших проводить в палаты.

– Тиш-ш-а, – прикрикнула Марфа, и говор сразу же затих, – сейчас подойдет доктор, и мы всех вас примем, – успокаивающе-убедительным тоном сказала она.

Столько страждущих людей, собранных в одном месте, Лара еще никогда не видела, и потому, невольно поддавшись вдруг нахлынувшему на нее чувству сострадания, она наобум кинулась к молодой женщине, на руках которой жалобно пищал малыш, чтобы хоть как-то ей помочь, но тут же была остановлена сестрой Марфой.

– Вы что, утешать сюда пришли или работать?

Лариса остановилась и, развернувшись, вопрошающе посмотрела на сестру-командиршу.

– У каждой из нас здесь есть свои обязанности, – строго сказала она, – вон наш хирург доктор Вакулин лубки накладывает. Сейчас ему помощь нужна, а заодно отнесите ему бинты и вату.

Взяв из пристенного шкафа, набитого медицинскими средствами, два пакета ваты и несколько рулончиков бинтов, Лара направилась к столу, стоящему у окна, где работал худощавый доктор с черными усами и бородкой клинышком. Перед ним, распластавшись на столе, лежал бледный как смерть человек с обнаженной вспухшей и посиневшей ниже колена ногой.

Заметив неожиданную помощницу, хирург нетерпеливо произнес:

– Ну, слава богу, догадались прислать кого-то в помощь. Кладите на тумбочку бинты и подержите ногу.

Лара осторожно коснулась распухшей ноги, но, услышав крики и стоны больного:

– Силушки моей нет, как больно, сестрица, – торопливо отдернула руки.

– Вы что, пришли сюда в бирюльки играть или помощь страждущим оказывать? – повернул к девушке недовольное лицо доктор, но, увидев, что перед ним новенькая, благодушно добавил: – Своей жалостью вы никому не поможете, а только навредите. Держите ногу как можно покрепче, больной потерпит.

– Я потерплю, сестрица, – глухо промолвил больной.

В этот момент Лариса вдруг почувствовала, что по всему ее телу прошел какой-то неведомый ранее магический ток, который, пройдя через ее разгоряченное страданиями других сердце, сделал руки сильнее, душу тверже, а голову холоднее. В одно мгновение она будто переродилась из пылкой и безрассудной великосветской барышни в холодную и рассудительную сестру милосердия, для которой высшим мерилом является человеческая жизнь любого, даже самого падшего человеческого создания.

Именно поэтому, не обращая внимания на крики и вопли больного, Лара, закусив губы, крепко держала ногу, над которой колдовал хирург. А потом она умело, ни разу не дрогнувшими руками затягивала концы марли, сдерживающей лубок у щиколотки. Давала больному обезболивающие капли.

За первым больным последовал другой, третий. К концу дня Лара уже не помнила, сколько больных прошло через ее руки. Помнила только первого, с распухшей больной ногой. А дальше все перемешалось в ее маленькой головке. К вечеру ей казалось, что искалеченные, распухшие, кровоточащие конечности заслонили от нее весь мир. И ей хотелось только одного – скорее упасть на кровать и забыться хоть на единственный миг. Но оказалось, что это еще не все. Когда Лара, вымыв руки, собралась уходить, ее остановил ехидный говорок Марфуши:

– А убирать приемный покой кто будет? Это обязанность всех сестер, принятых на испытательный срок.

Пошатываясь от усталости, Лара вопросительно взглянула на сестру Полину.

– Так приказала сестра-начальница, – виновато глядя на растерявшуюся девушку, промолвила сестра Полина. – Постойте здесь, я принесу вам необходимый инвентарь. – Она вышла в коридор. Вслед за ней вышли Марфа, Светлана и другие сестры, работавшие в приемном покое. Шумно переговариваясь, они разошлись по своим комнатам.

Оставшись одна в огромной приемной, пол которой был основательно замусорен, Лара достала письмо и еще раз перечитала его. На душе ее стало немного светлее, усталость, казалось, куда-то ушла, испарилась, она ощутила вдруг бодрость, прилив сил. И теперь задание начальницы уже не казалось ей чрезмерным.

– Вот, – поставила сестра Полина перед Ларой ведро, наполненное резко пахнущей чем-то жидкостью.

– Что это? – спросила, принюхавшись, Лара.

– Дезинфицирующий раствор, – ответила женщина, – все полы в лазарете моют только этим. Постарайтесь, чтобы эта жидкость не попала вам на руки, а то будет так, как у меня. – И сестра Полина протянула к ней свои шершавые, словно обработанные кислотой руки.

– А как же здесь можно руки защитить? – растерянно произнесла Лара, разглядывая нехитрый инвентарь, состоящий из метелки, ведра и плотной с бахромой по периметру тряпки.

– Возьмите, – протянула женщина Ларе резиновые перчатки, – только постарайтесь не порвать их, других у меня нет.

– Спасибо, сестра Полина! Огромное, вам спасибо, – чуть не со слезами на глазах промолвила Лара, – я никогда этого не забуду!

Пока она осторожно надевала на руки перчатки, сестра Полина подмела пол и, высыпав мусор в мешок, облегченно вздохнула.

– Ну, теперь мы до ужина обязательно управимся, – бодро сказала она, наблюдая, как Лара довольно неумело пытается мыть пол.

– А вы вот так сделайте, – сестра Полина на себе показала, как надо заправить полы халата за пояс, чтобы они не елозили по полу, – а тряпкой надо водить из стороны в сторону, так, чтобы охватить участок пола, на сколько хватает рук.

Сестра Полина перехватила у Лары тряпку и, смочив ее в ведре, начала уверенно и быстро оттирать до блеска каменные плиты пола.

– Отдайте, пожалуйста, мою тряпку, я поняла, как надо мыть, – растерянно промолвила Лара, – я умоляю вас.

Закончив уборку, Лара с сестрой Полиной отнесли инвентарь на место и, быстро переодевшись, направились в трапезную.

Но лишь только Лара присела на скамейку, ее голова безвольно опустилась на стол, и очнулась она только в комнате от острого запаха нашатыря, ватку с которым перепуганная сестра Марфа совала ей под нос.

– Слава богу, очнулась, – радостно провозгласила она.

– Очнулась! – чуть ли не захлопала в ладошки Светлана.

– Что со мной? – произнесла испуганно Лара.

– Обморок, – уверенно сказала сестра Полина и положила ей на лоб свою холодную, влажную руку. – А так лучше? – спросила она.

– У вас такие прохладные и ласковые руки. Такие же были и у моей мамы, – ответила Лара, – своими мягкими и нежными пальцами она снимала любую боль.

Сестра Полина с материнской любовью погладила девушку по головке.

– Какой сегодня длинный, нескончаемый день, – уже засыпая, произнесла Лара и, отвернувшись к стене, мгновенно, без всяких сновидений провалилась в небытие.

Наутро Лара с трудом разомкнула глаза и хотела по привычке сладко потянуться, но от внезапно пронзившей ее боли каждого члена истерзанного тяжелым трудом тела, каждой натруженной мышцы она отказалась от этой мысли. С трудом шевеля руками и ногами, она села на кровати и, видя, что в отличие от нее сестры как ни в чем не бывало делают свой туалет, расплакалась.

– Какая я все-таки невезучая, – сквозь слезы промолвила Лара, – неужели я так и не смогу привыкнуть к тяжелому труду в лазарете?

– А вы как думали, сестрица? – подала свой язвительный голос сестра Марфа. – Не барское это дело полы мыть да горшки таскать.

– Не слушайте вы ее, – воскликнула сестра Полина, – нам тоже нелегко было первое время. Ничего, привыкнете, как и все мы.

Прошла неделя, другая, и Лара, наполненная повседневными заботами и трудами, забыв обо всем на свете, самозабвенно осваивала нелегкие обязанности санитарки. Больше всего досаждали девушку дурно пахнущие, едкие дезинфицирующие составы, которыми изо дня в день приходилось мыть полы не только в приемном покое, но и в палатах, в кабинетах докторов и даже у самой начальницы. Крепкий раствор сулемы и карболки вскоре разъел ее нежные ручки. Белая, бархатистая кожа потрескалась и сморщилась, ладони покрылись мозолями и загрубели.

Да вся она за время испытательного срока изменилась до неузнаваемости. Новый скромный полотняный халатик, платье и широкий докторский передник скрадывали теперь ее тонкую и изящную фигурку. В дополнение к этому черная косынка, повязанная на голове, придавала ей вид монастырской послушницы.

Однажды после обеда, когда сестры, выбрав свободную минутку, занялись рукоделием, в комнату вбежала запыхавшаяся Светланка.

– Радость-то какая, сестрицы, – с ходу объявила она, – сестра Лариса выдержала испытательный срок и с сегодняшнего дня стала полноправным членом общины.

– Откуда такая неожиданная весть? – с сомнением глядя на раскрасневшуюся от быстрого бега и нескрываемой радости вестницу, спросила Марфа.

– В приемном покое вывешено распоряжение мадам начальницы Зиминой о занесении сестры Лыковой в список общины, – высоким, светлым голоском провозгласила светловолосая Светланка и, подскочив в Ларе, неожиданно бросилась ей на шею.

– Да отчепитесь вы от сестры Лары, – недовольно пробурчала Марфа, – дайте и нам поздравить. – И она, сотворив на своем обычно недовольном личике подобие улыбки, степенно подошла к Ларе и, поцеловав ее, как маленькую, в лобик, назидательно произнесла: – Теперь, вам вместе со мной придется учиться медицинской науке. Так что не подведите, сестрица.

От всего услышанного у Лары в горле словно образовался комок, мешавший ей говорить, и она лишь со слезами радости на глазах, принимая поздравления, искренне всем улыбалась.

– Вот и вы, несмотря ни на какие трудности и лишения, добились своего. Но это лишь первый шаг на пути к вашей мечте, – сказала сестра Полина, обнимая и целуя свою любимицу, – теперь многое будет зависеть от вашего усердия и усидчивости в изучении нелегкой науки врачевания. Я думаю, что вы с этой задачей справитесь быстрее, чем некоторые наши сестры…

– Сестра Полина, ну сколько вам говорить, что не даются мне науки, – вспыхнула как маков цвет Марфушка, – такая уж у меня судьбинушка.

На следующий день, когда по коридору разнесся голос дежурной, призывающей сестер в аудиторию, вместе с Марфой направилась и Лара.

Со страхом и любопытством зашла она в просторный светлый покой со столами и скамейками, с аспидно-черной доской, мольбертом в углу и с кафедрой для лектора посредине. Все это Ларе сразу же напомнило класс в Смольном институте благородных девиц. Казалось, что сейчас раскроется дверь и в комнату войдет madame и своим тихим, но твердым голосом объявит:

– Mesdemoiselles, сегодня мы будем изучать основы гигиены…

– Сестрицы! Сегодня мы будем изучать анатомию, – неожиданно прервал мысли Лары грубый мужской голос, раздавшийся от самой двери. И в аудиторию не вошел, а словно влетел худенький пожилой доктор с широкими залысинами на голове, с тонкими усами и обязательной для лекарей бородкой клинышком.

– Нуте-с, – многозначительно промолвил он, окинув проницательным взглядом аудиторию, в которой находились все претендующие на диплом сестры милосердия, девушки и женщины, празднично одетые в новенькие ситцевые платья и полосатые синие передники, черные косынки, – нашего полку прибыло! – обрадовался он, заметив новое лицо. – Назовите свое имя, голубушка, – по-отечески ласково взглянув на Лару, спросил он.

– Сестра Лариса, – испуганно промолвила девушка, вставая.

– Меня можете величать Петром Модестовичем, – сказал благожелательно доктор, – я искренне рад с вами познакомиться.

Лара по привычке присела в книксене.

– Вот с вас, сестра, и начнем, – промолвил явно удивленный не свойственным для лазарета приветствием барышни доктор, – судя по всему, вы должны быть знакомы не только со светским этикетом, но и с основами анатомии.

– Да, – твердо сказала Лара, – в институте для всех желающих существовал кабинет, в котором дополнительно изучался курс анатомии, гигиены и первой помощи…

– О-о, – воскликнул Петр Модестович, – да вы совсем у нас ученая барышня. Вас, пожалуй, и проэкзаменовать можно. Только не обессудьте, если я буду задавать самые каверзные вопросы.

Марфуша, услышав слова доктора и беспокойно глядя на Лару, прошептала:

– Не соглашайтесь. Ни в коем случае не соглашайтесь. Он такой у нас злюка!

– Я согласна. Экзаменуйте! – решительно заявила Лара.

– Ну, держитесь, сестрица, – усмехнулся доктор, – подойдите-ка сюда.

Лара, не чуя под собой ног, приблизилась к кафедре.

– Вот вам анатомический атлас. Расскажите, что вы знаете о суставах, сухожилиях и мышцах?

Лара, краснея от волнения, тихим, но внятным голосом рассказала обо всем, что знала.

– Хорошо! – удовлетворенно сказал Петр Модестович. – А как предотвратить инфекционные заболевания, знаете?

Лара уже более спокойно, подробно рассказала о мерах по обеспечению мер гигиены в местах заражения оспой и холерой.

– Все, достаточно, сестрица, и этот вопрос вы знаете прилично, – почему-то недовольным голосом произнес доктор, – а повязку раненному в голову построить сможете?

– Смогу, – уверенно произнесла Лара, – только как мне это осуществить?

– Можно я помогу? – неожиданно предложила свои услуги Марфа.

– Прошу, сестрица, – удивленно произнес врач,

Лара, взяв со стоящего рядом с кафедрой стола бинт, приблизилась к сестре Марфе.

– Вы сначала оторвите кусок бинта для крепления повязки, – шепнула Марфуша, заметив, что Лара, подойдя к ней, нерешительно остановилась, – смелее, – подбодрила ее, сестра.

Лара, не обращая внимания на подсказки, уверенно занялась знакомым ей по практическим занятиям в институте делом. Только время от времени посматривала на доктора и, замечая лишь его благожелательную улыбку, быстро закончила работу.

– Вот, – облегченно вздохнула она.

– Прелестно! Прелестно, – чуть ли не захлопал в ладоши Петр Модестович, – вот так, сестрицы, надо готовиться к сложной и очень необходимой профессии сестры милосердия, – назидательно промолвил он. – Так какого лешего вы здесь делаете? – Неожиданно голос доктора стал строже. – Ваше место в перевязочной, операционной, в санитарном поезде, наконец. Ведь в военных лазаретах так не хватает квалифицированных сестер милосердия. А вы, мне говорили, еще недавно полы драили да горшки выносили. Это же никуда не годится, – понемногу затихая, промолвил он, – такую подготовленную сестру в черном теле держать. Обязательно выскажу свое возмущение сестре-начальнице…

– Прошу вас, не надо, – воскликнула Лара, – это я во всем виновата. Раиса Захаровна должна была проверить меня, прежде чем допускать в общину, – высказалась она в защиту Зиминой.

– Ну что же, я со своей стороны могу сказать только одно, вы достойны диплома сестры милосердия, а дальше распоряжайтесь собой, как душа пожелает, – с явным неудовольствием в голосе сказал Петр Модестович, – да скажите Раисе Захаровне, чтобы она вас на лекции по глазным болезням, зубным и массажу, если надо, посылала, а меня от себя избавьте. Прошу на выход-с.

После этих обидных для нее слов доктора Лара в смятении выбежала из аудитории и бросилась в свою комнату, чтобы поделиться с сестрицами своей неожиданной радостью, омраченной лишь непонятным недовольством доктора. Когда она рассказала о его странном поведении в классе, сестра Полина, осенив девушку по-матерински доброй улыбкой, промолвила:

– Не обращайте на это внимания, глупенькая. Все в лазарете знают, что Петр Модестович добрейшей души человек. А раздосадован он бывает лишь тогда, когда такие, как вы, прилежные и стремящиеся к знаниям сестры проходят его курс быстрее, чем остальные. Это и понятно, ведь большую часть времени ему приходится тратить на нерадивых слушательниц, а таких у нас еще немало. Так что не обижайтесь на него.

3

Прошло еще полмесяца. Слякотные осенние дни сменялись морозными утренниками. Дорожки небольшого парка, разбитого во дворе лазарета, были сплошь покрыты оранжевыми и желтыми листьями, опадавшими с застывших в преддверии ранней зимы с распростертыми во все стороны голыми ветвями вековых дубов и вязов. Дворник не успевал сгребать богатый урожай листвы, и выздоравливающие больные с удовольствием гуляли по скрадывающему шаги природному ковру. После дежурства в палатах или в приемном покое Лара любила побродить перед сном под поздним осенним листопадом. В тишине, лишь изредка прерываемой шуршанием падающей листвы, она душой отходила от водоворота больничной суеты, от шума и криков больных, которые сопровождали ее почти весь день, а иногда и по ночам. Лара никак не могла привыкнуть к каждодневно окружающему ее страданию и боли, и потому каждая перевязка, каждая операция с ее участием отражалась на ней, причиняя ей, наверное, не меньшее страдание, чем больному. Именно поэтому она при перевязках старалась работать своими пальцами так осторожно и ласково, что пациенты почти не ощущали боли. Многие стремились попасть на прием именно к ней, прилюдно нахваливая целительные прикосновения ее нежных и искусных рук.

Однажды у парадной лазарета остановился роскошный автомобиль с великокняжескими вензелями на дверцах. Шофер, упакованный в кожу, ловко открыл заднюю дверцу, из которой вышла высокая, статная молодая дама в просторной парчовой накидке и с вычурной шляпкой на высоко вздернутой головке. Начальница лично вышла встречать неожиданную гостью, что делала довольно редко.

Лара в это время вместе с доктором Вакулиным осуществляла прием больных и, случайно взглянув в окно, выходящее на улицу, увидела довольно необычную картину, где Раиса Захаровна присела перед дамой в глубоком реверансе.

«Кто же это может быть? – удивилась про себя она, зная о явном пренебрежении начальницы у себя в лазарете всех светских правил и привычек. Но еще больше удивилась она, когда дама, в свою очередь, присела перед Зиминой в книксене, а затем они обнялись, как давние подруги, которые не виделись многие годы.

– Голубушка, – строгим голосом прервал созерцание Лары доктор, – вы будете мне помогать или в окно пялиться?

– Простите, доктор, – виновато промолвила Лара, – я, конечно же, буду вам помогать. – И она вновь занялась привычным для нее делом.

Через полчаса, когда Лара закончила перевязку очередного больного, в приемный покой вбежала сестра Светланка и, отдышавшись, громко, стараясь быть услышанной в самом конце просторной комнаты, провозгласила:

– Сестру Ларису срочно вызывает к себе сестра-начальница.

Лара растерянно огляделась вокруг всем своим существом, как бы говоря: «У меня слишком много дел. Так зачем же отрывать меня от работы?»

– Идите, сестра Лариса, я вас заменю, – подошла сестра Полина и ласково подтолкнула нерешительно стоящую девушку к выходу.

В кабинете Раисы Захаровны Лара увидела даму, за которой полчаса назад наблюдала в окно.

– Вы вызывали меня, Раиса Захаровна? – деловито спросила она, не отрывая взгляда от красавицы-гостьи.

– Да, моя дорогая. Я хочу представить вас великой княгине Ольге Александровне.

Лара учтиво склонила голову и присела в глубоком реверансе.

– Встаньте, не утруждайте себя, голубушка, – сказала нежным задушевным голосом великая княгиня, вставая и подходя к Ларе. – Я буду рада, если мы оставим все великосветские условности, – деловито промолвила она, протягивая девушке руку для пожатия. Лара машинально хотела уже поцеловать ее, но княгиня, строго взглянув на нее, предупредила:

– Я же сказала, никаких церемоний!

Лара испуганно протянула свою руку вперед. Деловито пожав холодные пальцы сестры милосердия, Ольга Александровна улыбнулась и, словно стремясь подбодрить растерявшуюся девушку, промолвила:

– Какие у вас тонкие и прохладные пальчики. Одного прикосновения их, наверное, достаточно, чтобы усмирить любую боль…

– Вы правы, Ольга Александровна, – гордо подтвердила Зимина, – больные, которых она пользует, так и говорят: «Как приложит сестрица Лариса свою ручку на голову, так и боли все снимает».

Впервые услышав из уст начальницы столь лестный о себе отзыв, Лара покраснела до корней волос.

– Не смущайтесь, голубушка, – ласково, по-матерински промолвила Раиса Захаровна, – за время нахождения в нашей общине вы с честью выдержали все самые трудные испытания и показали все, на что способна русская женщина, задавшаяся целью помочь Отечеству в самую лихую годину. Не в моих правилах кого-то нахваливать, поскольку все мы здесь добровольно несем на себе нелегкий крест милосердия, но скажу откровенно, сестра Лариса, вы за довольно короткий срок из барышни-смолянки прямо на глазах, словно Золушка из сказки, превратились в искусную сестру милосердия и стали моей любимицей…

На строгое, неулыбчивое лицо начальницы выкатила чуть заметная слеза. Раиса Захаровна, чтобы скрыть внезапно возникшую слабость, часто-часто заморгала ресницами и зачем-то отвернулась к окну.

– Я хочу предложить вам, сестра Лариса, – прервала явно затянувшееся молчание гостья, – поступить старшей медицинской сестрой в санитарный поезд, который я оборудую на Киевском вокзале…

– Что вы, что вы! Я же не справлюсь с такими ответственными обязанностями, – воскликнула Лара и вопрошающе взглянула на Зимину.

– Справитесь, моя дорогая! Я уверена, что справитесь, – твердо промолвила начальница, окинув девушку ободряюще-ласковым взглядом, – для этого у вас есть все, и знания, и опыт, а самое главное, огромное желание быть полезной людям, Отечеству нашему.

Провожать Лару, за которой великая княгиня прислала свой мотор, с вензелями на дверцах, вышла вся не занятая на службе община. Сестра Марфа несла кожаный чемодан, подаренный Ларе начальницей, в котором с трудом уместились все ее вещи и подарки, преподнесенные сестрами. Сестра Полина грациозно, на вытянутых руках вынесла роскошный серый дождевик, расшитый по бокам огромными белыми лилиями, которые она тайно от Лары вышивала по ночам. Только вездесущая Светланка неугомонно носилась по лазарету, оповещая всех об отъезде сестры Ларисы на фронт. Многие больные, услышав эту новость, с сожалением качали головами, и все желали сестре-любимице счастья и удачи в ее нелегком и опасном деле.

– Прощайте, голубушка, – крепко-крепко обняла Лару Раиса Захаровна со слезами на глазах и, поцеловав ее в лоб, торопливо ушла к себе, предоставив сестрам полную свободу действий.

– Прощайте, сестрица, – сквозь слезы произнесла сестра Полина и, осенив ее крестным знамением, добавила: – Пусть Бог даст вам счастья. Вы этого заслужили!

Трижды поцеловав мокрое от слез лицо своей любимицы, сестра Полина сняла со своей груди образок Божьей Матери и повесила Ларе на грудь.

– Пусть Царица Небесная хранит вас!

– Прощайте, сестра Лариса, не поминайте лихом, – виноватым голосом промолвила сестра Марфа и, передав тяжелый саквояж шоферу, громко чмокнула Лару в щеку.

Светланка молча уткнулась в грудь Лары и громко-громко зарыдала.

– Успокойтесь, голубушка! – увещевала ее Лара, но сестра-девочка заливалась еще горше. Только вмешательство сестры Полины, которая чуть ли не силой оторвала Светлану от Лары, позволило девушке попрощаться с остальными сестрами.

Военно-санитарный поезд № 163, оборудованный на средства общедворянской организации помощи больным и раненым воинам, носящий имя великой княгини Ольги Александровны, отправлялся с Киевского вокзала. Провожающих было немного, в основном это были представители великокняжеской семьи, а также родители и друзья петроградских сестер милосердия, изъявивших желание потрудиться на благо Отечества.

Великую княгиню, одетую в просторное серое платье с синим передником, с повязанной на голове снежно-белой косынкой с красным крестом, провожал муж, принц Петр Ольденбургский, его адъютант, а также сестра, великая княгиня Ксения Александровна, и, к удивлению Лары, Анна Вырубова собственной персоной.

Подойдя к великим княгиням, Лара присела перед царственными дамами в глубоком реверансе.

– Знакомьтесь, господа, с моей помощницей, Ларисой Владиславовной Лыковой, – просто, по-деловому произнесла великая княгиня, пожимая руку Лары, так же просто и без излишних экивоков поздоровались с ней за руку Ксения Александровна и Анна Вырубова. Принц Ольденбургский нежно поцеловал девушке ручку. Так же поприветствовал Лару и адъютант принца, высокий чернявый красавец-кавалерист.

– Ротмистр Куликовский, – представился он, по-гусарски лихо щелкнув каблуками, так что шпоры тут же отозвались сладкозвучным малиновым звоном. Нежно коснувшись губами пропахшей лазаретом перчатки Лары, он почему-то виновато взглянул на Ольгу Александровну, словно прося у нее извинения за столь галантное приветствие этой малознакомой ему молодой особы.

Великая княгиня шутливо нахмурила свои тонкие брови и, улыбнувшись, промолвила:

– Господа офицеры, так вы испортите всех моих помощниц, которые надолго оставляют все эти великосветские привычки за порогом санитарного вагона.

– Господа, да это же лучшая воспитанница Смольного института благородных девиц, пожалованная императрицей Александрой Федоровной фрейлинским шифром, – вдруг всплеснула руками Вырубова, – правда, в этой несколько повзрослевшей девушке сегодня трудно узнать ту нежно-белую барышню, которая в свое время дала смелую отповедь зазнавшимся столбовым дворянкам за столом государыни императрицы в Александровском дворце.

Услышав это, великие княгини с удивлением воззрились на Лару, а принц неожиданно произнес:

– Неужели в нашем великосветском обществе еще встречаются «Руанские девы», открыто выражающие свое личное мнение? Я бы лично не посмел высказать свое мнение в присутствии императрицы. А вдруг оно ей не понравится.

– Вот поэтому мы с Ларисой Владиславовной отправляемся в прифронтовую полосу, а вы остаетесь здесь! – съязвила Ольга Александровна.

– Но вы же согласились тогда быть помощницей самой государыни, – удивленно произнесла Вырубова, обращаясь к Ларе.

– Вы правы, мадам, но я объяснила императрице, что во что бы то ни стало хочу попасть на фронт, и, она выслушав все мои доводы, порекомендовала поступить в Марфо-Мариинскую общину сестер милосердия и даже предлагала написать сестре-начальнице. Но я решила все осуществить самостоятельно. Поэтому мое обучение сестринскому делу несколько затянулось. Но я благодарна Богу за то, что встретила на своем пути Ольгу Александровну, которая доверила мне милость быть там, где я всего нужнее.

– Что же такое могло побудить вас отказаться от высочайшей милости нашей горячо любимой Алекс? Небось кто-то из офицеров уже успел вскружить вам, голубушка, голову, – уверенно промолвила Ксения Александровна, загадочно посмотрев сначала на зардевшуюся Лару, а затем на явно смутившуюся сестру.

– Все, господа! – сказала как отрезала великая княгиня Ольга Александровна. – Через пять минут поезд отходит. Пора прощаться.

Лара, торопливо попрощавшись с Анной Вырубовой и своими новыми знакомыми, быстро вскочила в вагон и, забившись в первое же пустое купе, нервно расплакалась. Уж очень впечатлительным, длинным и непредсказуемым оказался для нее сегодняшний прощальный день.

Вскоре санитарный поезд имени великой княгини Ольги Александровны уже мчался сквозь октябрьскую ночь и ливень вперед на юг, на Киев. В жарко натопленном пассажирском вагоне второго класса, предназначенном для младшего персонала санитарного поезда, было тесно и шумно. Сестры милосердия, санитарки и другие специалисты, набранные в Петрограде и его пригородах, знакомились и тут же возбужденно делились своими первыми впечатлениями о новом, прекрасно оборудованном военно-санитарном поезде.

Лара, выполняя свои новые обязанности, ходила из купе в купе и проверяла наличие своих подопечных по списку.

В вагоне оказались все, кроме одной девушки, записанной в штатной книге санитаркой.

– Кто знает, где находится Марфа Волобуева? – задавала она один и тот же вопрос во всех купе, но ясного ответа так и не получила. Кто-то видел незнакомую девушку при посадке, кто-то в вагоне. Так ничего и не выяснив, Лара направилась в вагон первого класса, где квартировали врачи, хирурги и великая княгиня Ольга Александровна.

– Ваше высочество, я никак не могу найти одну санитарку, – растерянно обратилась Лара к великой княгине, – ее нет почему-то в вагоне.

– Лариса Владиславовна, – недовольно сморщила носик Ольга Александровна, – прошу впредь называть меня сестрой Ольгой и никак иначе. Договорились?

– Хорошо, сестра Ольга! Но что мне делать с пропащей санитаркой, я просто ума не приложу.

– А вы спросите у начальника поезда. Может быть, он в курсе, – посоветовала великая княгиня, – а когда разберетесь, заходите ко мне, поболтаем, а то одной здесь довольно скучновато.

– Я скоренько, – обрадованно воскликнула Лара и, сделав уважительный книксен, проследовала к следующему купе, которое занимал начальник поезда, капитан медицинской службы Юрий Мефодьевич Лозовский.

Среднего роста, уже немолодой толстячок-доктор с первых минут знакомства понравился младшему медицинскому персоналу и Ларе в том числе прежде всего своим благодушным и неунывающим нравом.

При знакомстве с ней он удивленно заметил:

– Я так много наслышан о вас от Ольги Александровны, что был готов увидеть этакую чудодейственную и строгую матрону лет под сорок. Но, к вящей своей радости, лицезрею юную красавицу, способную лечить все болезни лишь одним своим взглядом. – Заметив смущение на лице девушки, он добавил: – Это очень хорошо, когда сестра милосердия и сметлива, и скромна, и красотой не обделена…

Лишь только Лара приготовилась постучать, как дверь купе открылась, и на пороге она увидела, к своему искреннему удивлению, сестру Марфу, которая еще накануне как ни в чем не бывало провожала ее в дальний путь.

– Вы что здесь делаете? – удивленно спросила Лара.

– О-о, – воскликнул капитан, – да я вижу, вы знакомы?

– Знакомы! – улыбнулась Лара, заметив, как нахмурила свои белесые брови Марфуша. – Так вы и есть Волобуева? – спросила она.

– Я и есть санитарка Марфа Волобуева, – подтвердила девушка, умоляюще глядя на Лару.

– Удивительно, но именно вашей фамилии я и не знала, – смущенно призналась Лара.

– Юрий Мефодьевич, Марфуша вам больше не нужна? – спросила после небольшой паузы она, вопросительно взглянув на военного доктора.

– Вы можете быть свободны, голубушка, – сказал капитан Марфе, – а вас, Лариса Владиславовна, я попрошу остаться.

Еще раз бросив на Лару умоляющий взгляд, Марфа удалилась.

«Что здесь произошло?» – терялась в догадках Лара, явно пораженная поведением сестрицы.

– Присаживайтесь, уважаемая Лариса Владиславовна, – указал доктор на противоположную полку.

– А что случилось? – решила сразу расставить все точки над «i» Лара.

– Понимаете, перед самым отходом поезда подходит ко мне эта девица и просит, нет, умоляет взять ее санитаркой на фронт. Видите ли, у нее есть свои счеты с немцами, которые сожгли ее дом, зверски убили родителей. И так горячо и убежденно она доказывала свое право быть полезной Отечеству, что мне ничего не осталось сделать, как взять ее в поезд. Тем паче что одна санитарка по каким-то причинам к отправлению поезда так и не явилась. Вы не против того, чтобы взять эту милую девушку? – спросил военный доктор.

– Я не против, – поспешно сказала Лара, удовлетворенно глядя на своего начальника.

– Я посмотрел документы Волобуевой, – доверительно произнес доктор, – и немножко проэкзаменовал ее. Вы не поверите, но она ответила на все мои практические вопросы. Скажу больше, эта девушка может работать в перевязочной. А санитарку мы сможем взять и в Киеве. Вы согласны?

– Согласна, – просто и ясно ответила она, думая про себя: «Открыть перед доктором истинное лицо Марфы или нет? Пока ничего говорить не буду. Посмотрю, какова она в деле», – решила Лара и, взглянув на капитана, попросила: – Разрешите мне заняться своими делами.

– А я хотел предложить вам почаевничать со мной, – промолвил обиженно доктор. – Ну раз вам куда-то нужно, извольте.

Выйдя от начальника санитарного поезда, Лара сразу же хотела направиться к великой княгине, но усилием воли заставила себя повернуть в противоположную сторону, поспешить в вагон второго класса. Она решила поговорить сначала с Марфой, а затем уже выполнить обещание, данное Ольге Александровне.

В предпоследнем купе Лара сразу же увидела Марфу, которая как ни в чем не бывало уже собиралась вскарабкаться на верхнюю полку. Увидев сосредоточенное лицо старшей сестры милосердия, она сняла ногу со ступеньки и, повернувшись к своей новой начальнице, напряженно на нее взглянула.

– Сестра Марфа, как вы здесь оказались? – сделав строгое лицо, спросила Лара.

– Вас не спросила, – огрызнулась было девушка, но, заметив, как Лара нахмурила брови, быстро сменила тон: – Простите меня, сиротинушку! Некому за меня заступиться, некому приголубить, – жалостливо запричитала она.

– Вы, сестра Марфа, как всегда, в своем репертуаре, – неожиданно улыбнулась Лара.

Увидев, что старшая сестра сменила гнев на милость, девушка тут же бросилась ей на шею, обнимая и целуя ее.

– Сестра Марфуша, я искренне рада вам, – стараясь быть построже, сказала Лара, – но объясните мне все-таки, что вы затеяли?

– Вы же знаете, что с моими теоретическими познаниями медицины мне ни в жисть не видеть сестринского диплома. И тогда, глядя на вас, я решила во что бы то ни стало попасть в ваш санитарный поезд хоть санитаркой, хоть нянькой, да хоть кем. Собрала вещи и после дежурства сбежала, как последняя гимназистка…

– Но вы же могли поговорить с сестрой-начальницей…

– Госпожа Зимина и слышать не хочет о том, чтобы со мной расстаться. Говорила, что пока я не сдам теорию и не получу диплом сестры милосердия, она никуда меня не отпустит…

– И правильно говорила, – назидательным тоном промолвила Лара, – из вас бы вышла прекрасная сестра милосердия, если бы вы не ленились при изучении основ медицины.

– Из меня и так выйдет хорошая сестра милосердия, – неожиданно заявила Марфа, – мне об этом военный доктор сказал.

– Давайте договоримся о том, что я не скажу начальнику поезда о том, что вы сбежали из общины, возьму грех на душу, а вы обещайте мне выучить теорию и сдать все экзамены на диплом. Хорошо?

– Я постараюсь, – без особого энтузиазма промолвила Марфа.

– Уж постарайтесь, – благожелательно промолвила Лара, – а я постараюсь вам помочь.

На этом удовлетворенные друг другом девушки разошлись. Марфа, как и намеревалась ранее, полезла на вторую полку отдыхать, а Лара направилась в вагон первого класса.

4

– Где вы так долго пропадали? – нетерпеливо произнесла великая княгиня, как только Лара переступила порог купе.

– Простите, сестра Ольга, – виноватым голосом произнесла девушка, – я непременно должна была посмотреть, как устроились сестры…

– Ваше усердие похвально, – одобряюще взглянув на Лару, произнесла Ольга Александровна, – не зря мне нахваливала вас моя давняя подруга, а ваша начальница Раиса Захаровна.

– Ну что вы, – засмущалась Лара, – я еще ничего значительного в своей жизни не совершила, чтобы обо мне так говорили…

– Не тушуйтесь, голубушка, то, что вы, молодая, красивая и многообещающая барышня, вместо того чтобы кружить головы молодым людям, пожелали служить Отечеству своему и направляетесь на фронт, уже подвиг!

Великая княгиня встала, по-матерински ласково обняла почтительно стоящую у порога девушку и, поцеловав в лоб, сказала:

– Присаживайтесь, голубушка. В ногах правды нет.

Лара присела напротив гостеприимной хозяйки на самый краешек дивана.

На столике, стоящем между диванами, были разложены самые разнообразные яства. Особенно ее взгляд привлекла вазочка с ее любимыми птифурами, стоящая посередине столика.

– Угощайтесь, чем бог послал, – улыбнулась великая княгиня и, видя нескрываемый интерес гостьи к птифурам, пододвинула вазочку к ней поближе.

В дверь постучали, и на пороге появился одетый во все белое официант, который поставил на столик серебряный поднос с небольшим фарфоровым чайником и двумя изящными чашками с великокняжескими вензелями.

Лара смущенно откусывала маленькие кусочки от ароматного птифура, запивая их крепким, ароматным чаем.

Великая княгиня, к удивлению Лары, даже не прикоснулась к сладостям, а пила лишь пустой чаек. Заметив удивленный взгляд гостьи, она назидательно промолвила:

– Для того, чтобы быть всегда привлекательной для любимого человека, приходится поститься. А вы не обращайте на меня внимания, угощайтесь!

Но Лара, помня уроки великосветского этикета, вежливо промолвила:

– Благодарю вас, сестра Ольга, я сыта.

– Значит, это о вас рассказывала мне племянница Татьяна, – после небольшой паузы уверенно промолвила великая княгиня, с интересом разглядывая явно смутившуюся девушку. – Я говорю об обеде в Александровском дворце с императрицей, – пояснила Ольга Александровна, заметив искреннее недоумение на лице гостьи.

– Я, наверное, сказала тогда что-то невпопад? – покраснев, промолвила Лара.

– Нет, отчего же! Императрица была довольна вашим искренним выпадом в адрес явно зазнавшихся девиц. Татьяна рассказывала мне, что вы очень понравились матери. Скажите мне откровенно, что послужило причиной вашего категорического отказа от милости императрицы, пожелавшей видеть вас в своем Царскосельском госпитале?

При этих словах Лара сконфузилась еще больше.

– Можете не отвечать, – улыбнулась великая княгиня, – мне и так все понятно. Тут без мужчины не обошлось!

– Да! Я хотела быть рядом со своим суженым, – чуть слышно пролепетала Лара.

– Кто он? В каком полку служит? – требовательно, тоном, не терпящим возражения, спросила Ольга Александровна.

– Аристарх Баташов, корнет гусарского генерала Дениса Давыдова полка…

– Не может быть! – неожиданно всплеснула руками великая княгиня. – Ведь и мой суженый тоже направляется в этот полк.

– Но это же просто невозможно! Ведь принц Ольденбургский остался в Петрограде. Да он к тому же – генерал, – недоуменно промолвила Лары.

– О, это давняя история. Если хотите, я расскажу ее вам, – доверительно улыбнулась сестра Ольга.

– Жила-была порфирородная царевна, – иносказательно начала она, заметив в погрустневших глазах гостьи искренний интерес, – у нее было все, что пожелает. В детстве все в семье любили и баловали ее, позволяли любые шалости. Но однажды этому ее счастливому беззаботному детству пришел конец. Хмурым октябрьским днем поезд, на котором путешествовала царская семья, вздыбился от неожиданного взрыва, только счастливый случай уберег царственное семейство от гибели. Словно могучий атлант, подставил царь-отец свои широкие плечи под проваливающуюся крышу вагона-столовой и держал ее до тех пор, пока оттуда не смогли выбраться все собравшиеся за обеденным столом. После крушения в Борках в память царевны врезался снежный ландшафт, усеянный обломками поезда, черными и алыми пятнами. С тех пор постоянное чувство опасности не покидало ее уже никогда. Но никто не мог и предположить, насколько скоро это предчувствие сбудется. Следующим жестоким ударом судьбы для царевны была потеря отца, которого она искренне обожала. Для царевны еще тогда сложилось ощущение безысходности уже намеченных судьбой цепи трагических событий, которые ожидают не только царскую семью, но и ее лично. Болью в сердце и искренними переживаниями отозвались в ее неокрепшей душе последовавшая после смерти отца Ходынская трагедия. Но время постепенно залечивало раны, покрывшие рубцами юное сердце царевны. Занятия с придворными учителями, игры с другими царственными детьми, общение с людьми из народа раскрыли ее душу навстречу любви и добру, которых ей так не хватало в просторных и пустынно-холодных дворцовых залах. Царедворцы восхищались ее акварелями и тем, как она музицировала. Великосветские подруги завидовали природной красоте и грации, которые особенно ярко проявлялись на дворцовых балах по мере ее взросления. Казалось, больше ничто не могло омрачить ее беззаботной и красивой жизни. Но вот ей минуло девятнадцать. Царевна видела в своих грезах прекрасного принца, скачущего к ней на белоснежном коне. Но этой ее мечте не суждено было сбыться. На семейном совете, где главенствовала maman, Мария Федоровна, было решено найти царевне достойного с династической точки зрения супруга. Конечно же, ее мнения никто и не спрашивал. Ведь интересы императорского дома были превыше всего. Однажды царевна была приглашена на вечер к графине Воронцовой. Она хотела отказаться, но maman настояла на этом визите, хитро заметив: «Ты хотела принца, так получай его». Едва царевна приехала в особняк Воронцовых, как хозяйка, встретив ее с загадочным видом, повела в гостиную. Отступив в сторону, она впустила царевну внутрь, а затем закрыла дверь. Представьте себе изумление царевны, когда она увидела в гостиной своего кузена, принца Ольденбургского, который стоял словно опущенный в воду. Принц, запинаясь, сразу же сделал ей предложение. Царевна опешила так, что смогла лишь его поблагодарить. Еще тогда она всем сердцем почувствовала неприязнь к этому великовозрастному, холодному и эгоистичному жениху, для которого брак с ней стал еще одной ступенькой к возвышению на Олимпе российской власти. Свадьба была не слишком веселой. Первую ночь во дворце царевна провела в слезах и в одиночестве. Принц Ольденбургский отправился к своим старым приятелям в клуб, откуда вернулся лишь под утро. И так повторялось почти каждодневно. От этакой семейной жизни царевне не раз приходила в голову мысль о том, что всем Романовым лучше бы родиться бессердечными, чтобы не страдать от подобных монархических союзов. Несмотря на то что она была связана узами брака с человеком, для которого была всего лишь носительницей императорской фамилии, сердце ее все еще оставалось свободным. Год спустя царевна с легким сердцем покинула холодный и неприветливый дворец Ольденбургских и переехала в большой особняк на Сергиевской улице, который, зная о неприязненных отношениях супругов, купил для своей сестры брат Николай.

Бывая в особняке на Сергиевской улице, принц Ольденбургский, никогда не вмешиваясь в дела супруги, жил своей жизнью. Вместе они почти никогда не появлялись, если не считать бесконечных, нудных, но неизбежных визитов к членам императорской фамилии и своим друзьям. В Петербурге царевна, несмотря на то что была в постоянном великосветском окружении, чувствовала себя несчастной и одинокой, хотя бывала во многих домах, встречалась со многими самыми разными людьми. Такой же одинокой была и супруга брата, Александра Федоровна, которая не выносила скуку официальных встреч и славословия придворных. Наверное, это обстоятельство и послужило залогом их по-женски искренней и продолжительной дружбы. Других настоящих привязанностей к кому-то, кроме брата и его супруги, у царевны не было.

Не многие знали, что внешне покладистая царевна в душе была бунтаркой. Мнимый брак не ожесточил ее, а лишь усилил жажду по настоящему чувству. Здоровая, нормальная женщина, она мечтала стать супругой и матерью. Раскрывая по вечерам свой любимый стихотворный роман Пушкина «Евгений Онегин», царевна с особым щемящим сердце чувством еще и еще раз перечитывала строки: «…Давно ее воображенье, Сгорая негой и тоской, Алкало пищи роковой; Давно сердечное томленье Теснило ей младую грудь; Душа ждала… кого-нибудь…» И дождалась. Однажды в скучной и однообразной жизни царевны все неожиданно переменилось. Теплым весенним днем она с братом Михаилом отправилась в Павловск, чтобы присутствовать на военном смотре. Беседуя с офицерами, царевна вдруг заметила высокого статного мужчину в мундире офицера Лейб-гвардии Кирасирского полка. Она никогда еще не встречала его прежде. И ничего о нем не знала. Но когда их взгляды встретились, царевна почувствовала, как учащенно забилось ее истосковавшееся по большой любви сердечко, как закружилась, словно от бокала шампанского, голова. И она, в упоении отстранившись от всего суетного, шептала про себя пророческие пушкинские строки: «…Давно ее воображенье, Сгорая негой и тоской, Алкало пищи роковой; Давно сердечное томленье Теснило ей младую грудь; Душа ждала… кого-нибудь, И дождалась… Открылись очи; Она сказала: это он…» С трудом дождалась царевна окончания смотра, горя желанием узнать, кто этот офицер, так поразивший ее воображение и заставивший так учащенно биться сердце. К своей радости, она увидела, что брат Михаил, страстно жестикулируя руками, разговаривает с поразившем ее в самое сердце гвардейцем. Оказалось, что великий князь и офицер-кавалерист давние товарищи. От брата она узнала, что товарища его зовут Hиколай Куликовский. Что он из известной дворянской семьи. Царевна сразу же попросила Михаила познакомить ее с этим человеком. На следующий же день брат устроил обед. Как все это знакомство происходило, царевна помнит как в тумане. Но она всей своей истосковавшейся по настоящему чувству душой почувствовала, что впервые в жизни полюбила, и поняла главное, что любовь ее искренне приняли и ответили взаимностью.

И тогда, хорошенько все обдумав, царевна, не спрашивая ни у кого совета, решительно отправилась в Петербург и, найдя мужа в библиотеке, откровенно сообщила ему, что встретила человека, который ей искренне дорог, и попросила немедленно дать ей развод. Принц Ольденбургский нисколько не удивился. Равнодушно выслушав супругу, он ответил, что он лишь крайне озабочен собственной репутацией и честью семьи. На отчаянные слова царевны о том, что она может соединиться с любимым человеком и без развода, принц клятвенно заверил, что готов вернуться к этому вопросу лет через семь. Он так же великодушно обещал, что назначит офицера своим адъютантом и разрешит ему поселиться в особняке на Сергиевской. Так царевна в ожидании развода, соблюдая все великосветские условности, блюдя честь семей Романовых и Ольденбургских, прожила все это время рядом с любимым человеком, не смея даже подумать о том, чтобы сделать ему счастье…

– Но как это может быть? – отчаянно воскликнула Лара, вновь наливаясь краской. – Я бы, наверное, такого чудовищного испытания не выдержала.

– Не клевещите на себя, голубушка, – многозначительно покачала головой великая княгиня, – мы, женщины, ради большой и чистой любви и не на такое способны.

– И что же теперь? – заинтересованно спросила Лара.

– Узнав, что я намереваюсь служить сестрой милосердия в госпитале, он тут же подал рапорт о переводе в гусарский генерала Давыдова полк…

– Но почему именно в этот полк?

– Да потому, что я являюсь шефом гусарского генерала Давыдова полка и по долгу службы могу навещать своих гусар когда захочу, не вызывая никакого подозрения ни у царедворцев, ни у дяди Николая Николаевича.

– Но неужели об этом вашем… – Лара замялась, подыскивая нужное слово.

– Вы хотите сказать, «menage a1 trois»[21]…

– Нет! – решительно возразила Лара. – Я хотела лишь спросить, неужели о вашем романе до сих пор никто не догадывается?

– Никто! – уверенно заявила великая княгиня. – В противном случае всезнающая графиня Клейнмихель всех бы уже об этом оповестила. Кроме моих близких, об этом не знает никто, – доверительно промолвила Ольга Александровна и, окинув Лару внимательным, изучающим взглядом, добавила: – Не знаю почему, но в вашем молчании я была почему-то уверена сразу.

– И вы не ошиблись, сестра Ольга. Ваша тайна уйдет со мной в могилу! – клятвенно обещала девушка.

В купе воцарилась торжественная тишина.

– Как я вам все-таки завидую, – прервав явно затянувшееся молчание, вдруг откровенно призналась Лара.

– Пока что завидовать мне нечему, – грустно покачала головой великая княгиня, – это я вам должна завидовать. Ведь вы скоро сможете не только увидеться со своим любимым, но и сделать ему счастье. Я же не могу себе этого позволить до тех пор, пока по рукам и ногам связана узами постылого брака. Сколько еще терпеть? Год? Или два? Я не знаю. Вся надежда на брата.

– Я тоже не знаю, – помрачнела вдруг Лара, – смогу я сделать счастье своему милому другу или нет?

– Что так? – удивленно воззрилась на девушку сестра Ольга.

– Сердцем чувствую, что не любит он меня так, как я его…

– Но с чего вы все это взяли? Ведь еще недавно вы твердили мне, что обручены с корнетом по любви.

– Не знаю, – глухо произнесла Лара, – сердце что-то щемит, нехорошее предчувствует.

– Расскажи мне, голубушка, обо всем. Не томите свое сердечко, – видя, что глаза девушки набухли слезами, Ольга Александровна по-матерински ласково привлекла ее к груди.

– Перво-наперво, – явно сдерживая слезы, начала перечислять свои подозрения Лара, – Аристарх не попрощался со мной перед отъездом в полк…

– Он не смог этого сделать по той простой причине, что сразу же после смотра, на котором я присутствовала как шеф полка, гусары погрузились в вагоны и отбыли к новому месту дислокации. Я сама успела попрощаться с офицерами и подарить икону Божьей Матери лишь в самый последний момент. Благо, что священная реликвия, которую я хотела вручить полку на торжественном ужине, была при мне. Так что не корнета вините в этом, а непредвиденные обстоятельства.

– А еще он письма мне долго не писал, – пожаловалась, словно маленькая девочка, Лара.

– И здесь, моя дорогая, ищите не вину, а новые, еще более непредвиденные обстоятельства, связанные с войной, – назидательно ответила сестра Ольга, ласково поглаживая девушку по головке.

– А в первом присланном мне с войны письме он даже не назвал меня, как раньше, – своей любимой и единственной, – сквозь слезы промолвила Лара и зашмыгала носом. Великая княгиня достала носовой платок и протянула девушке.

– И этому есть множество причин. Вы знаете, голубушка, война делает мужчину не только еще более смелым и мужественным, но и скупым на слова. После боя, я думаю, любому человеку не до изящной словесности и не до высоких чувств. Вот и выходят фронтовые письма такими грубоватыми и неотесанными, неприятно пахнущими кровью и порохом. Вы знаете, мне иногда самой кажется, что такие слова, как любовь, дружба, честь и совесть, из-за постоянного их употребления просто теряют свой истинный, великий смысл. Поэтому советую вам не омрачать вашу встречу своими подозрениями, а просто взглянуть ему в самые очи. Глаза не письма и не слова, в них ничего не утаишь от любящего сердца! Уж поверьте мне, голубушка.

Слушая эти правильные и поучительные советы, Лара постепенно приходила в себя. А с последними, обнадеживающими словами на румяном нежном личике сразу же высохли слезы, и вдохновленная мыслью о предстоящей встрече Лара доверчиво прильнула к сестре Ольге.

– Вы словно Божья Матерь возродили в моей метущейся душе прежнее доверие и любовь к дорогому мне человеку, – искренне проворковала Лара, пряча свое смущенное личико у нее на груди.

«Дай бог, чтобы у этой девочки все было хорошо», – подумала великая княгиня, перенося свою нерастраченную женскую и материнскую любовь на ставшую ей близкой беззащитную и чистую в своих помыслах девушку.

ГЛАВА ХVIII Северо-Западный фронт. Сентябрь 1914 г

1

Прибыв в Белосток, в штаб Северо-Западного фронта, Баташов, представившись командующему генералу Рузскому и генерал-квартирмейстеру Бонч-Бруевичу, вплотную занялся формированием и организацией работы КРО. Приходилось все начинать с нуля. Единственно, что без всякой волокиты предоставил для контрразведывательной службы Бонч-Бруевич, был небольшой двухэтажный особняк, принадлежавший перед войной городскому чиновнику, сбежавшему в Восточную Пруссию. Пройдясь по немногочисленным пустующим комнатам, Баташов нашел на втором этаже небольшую, но уютную комнату, выходящую окнами в небольшой скверик.

«Вот здесь и устрою себе кабинет, – удовлетворенно подумал он, – надо лишь переставить в угол стол да выписать у интендантов сейф».

Засучив рукава, генерал с трудом приподнял массивный дубовый стол и, крякнув, поставил его в углу. Перебрав несколько кресел, он выбрал себе одно, поудобнее, а остальные вместе со стульями придвинул к стенке…

– Ваше превосходительство! – раздался от двери чей-то удивленный и очень знакомый голос. – Зачем же вы утруждаете себя? Если надо здесь кое-что переставить, я тотчас солдат для этого пришлю.

Баташов поправил китель и только после этого обернулся.

В дверях стоял не кто иной, как Алексей Свиньин.

– Ваше превосходительство, поручик Свиньин представлен к вам генералом Бонч-Бруевичем в качестве адъютанта.

– Алеша, как я рад тебя видеть, – обрадованно воскликнул Баташов, направляясь к офицеру.

Трижды облобызав явно смутившегося поручика, генерал отстранил его от себя на длину вытянутой руки.

– Дай-ка я погляжу на тебя. Года еще не минуло с того знаменательного дня, как ты обручился с Лизонькой, а кажется, что прошла целая вечность. Да-а. Возмужал ты, братец, заматерел на войне. Вижу, поручика досрочно получил и Георгия успел заслужить. Молодец. Жаль только, что дочери об этом не написал, она бы за тебя порадовалась. Небось в Галиции отличился?

– В боях под Гнилой Липой, – коротко доложил Алексей, все еще стоя по стойке смирно.

– Что же мы стоим, – благодушно воскликнул Баташов, – присаживайся, – указал он все еще смущенному встречей офицеру на кресло, стоящее у стены, рядом со столом, – как говорится, садись рядком, да потолкуем ладком.

– А как же ты попал к генерал-квартирмейстеру? – дождавшись, пока поручик устроится в кресле, спросил он.

– После ранения под Гнилой Липой. Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич был в свите командующего, когда тот в госпитале под Львовом вручал награды. Вот он и предложил мне профессионально заняться разведкой. Я согласился. – Алексей, как всегда, был немногословен.

– По себе знаю, что в генерал-квартирмейстерскую службу так просто не берут, – пожал плечами Баташов, – что же ты такое успел за это время совершить?

– Да обычное дело, – нехотя промолвил Свиньин, – команда охотников под моим руководством взяла в плен штаб австро-венгерской дивизии в полном составе, со всеми штабными документами и картами. А до этого мы добыли в глубоком тылу врага схему обороны Львова…

– А ранило-то тебя как? – словно клещами вытягивал из поручика сведения Баташов.

– По глупости, – откровенно признался Алексей, – понадеялся на порядочность австрийского полковника, захваченного нами в плен, не стал его как положено обыскивать, а он возьми да и выстрели в меня из своего крошечного браунинга, спрятанного в сапоге.

– Куда? – спросил, озабоченно осматривая Свиньина, генерал.

– Да так, пустяки, – нехотя промолвил Алексей, – целился в голову, да, видно, рука дрогнула, попал в левое плечо.

– Не беспокоит? – перевел взгляд на левую руку поручика Баташов.

– Терпимо, – равнодушно ответил офицер и тут же, желая показать, что здоров, резко взмахнув раненой рукой, скривился от боли, – побаливает, – сконфуженно добавил он, – но на выполнение моих служебных обязанностей это не влияет. Разрешите распорядиться насчет совещания? – деловито предложил Алексей, вставая. – Господа офицеры, состоящие в распоряжении начальника Генерального штаба, прибывшие к нам накануне, с нетерпением ждут встречи с вами.

– Распорядитесь подготовить каминный зал, – сказал, вставая Баташов, – совещание начнем в полдень.

– Будет исполнено, ваше превосходительство, – стал по стойке «смирно» поручик и, повернувшись кругом, привычным кавалерийским шагом в раскачку вышел из кабинета.

«Прекрасным будет супругом для моей Лизоньки, – удовлетворенно подумал генерал, глядя вслед удаляющемуся офицеру, – достойная карьера разведчика ему обеспечена. Для этого у него есть все: и наблюдательность, и смелость, и отвага. Иначе, как бы сумел за столь короткое время совершить во имя Отечества столько важных дел. Что и говорить, Аристарх выбрал не только достойного друга, но и прекрасного жениха для своей сестры…»

С этими мыслями Баташов подошел к окну и с удовольствием взглянул на радующий глаз по осеннему пестроцветный сквер. Яркие, пурпурные и ярко-оранжевые листья кленов прекрасно гармонировали с нежно-изумрудной кроной развесистых дубов и усыпанных живым червонным золотом листьев берез, создавая неповторимую картину увядающей жизни, которая вот-вот должна коснуться и неувядающей зелени вековечных дубов.

«Так и человеческая жизнь, – с грустью подумал Баташов, – вот так осчастливит она зеленью детства, полыхнет ярким пламенем отрочества, кратковременно осыплет золотом зрелости, чтобы потом накрыть все снежно-белой сединой старости. А там и до полного забвения недалеко…»

«Что это меня на минорные тона потянуло, – вдруг прервал свои грустные размышления он, – ведь у меня еще столько дел впереди. Формирование аппарата, создание агентурной сети в тылу противника и поиск шпионов в своем тылу, да мало ли что еще подкинет бог войны кровавый Марс. Кого из прежних агентов я могу использовать в своей работе здесь и сейчас?» – задался Баташов самым насущным на этот момент вопросом.

Неожиданно он вспомнил германского офицера, с которым с самого начала войны не имел никакой связи, представил его острое, бледное лицо, источавшее страх и покорность.

«Перед войной он неплохо поработал, представив мне важнейшие секретнейшие документы германской армии и 1-го прусского армейского корпуса, в котором он был тогда адъютантом, – обрадованно подумал Баташов, – сейчас, по данным разведки, 1-й прусский армейский корпус входит в состав 8-й армии, воюющей против нас».

За два года до начала войны Баташов сумел завербовать немецкого офицера, однажды проигравшегося в пух и прах в казино «Баден-Баден». В это самое время в Баден-Бадене по чистой случайности Генерального штаба полковник Баташов отдыхал на водах со всей своей семьей. Неожиданную весть о том, что один проигравшийся офицер пытался покончить жизнь самоубийством, принес Аристарх, который втайне от родителей с нескрываемым любопытством знакомился со злачными местами курорта. Он успел побывать в нескольких кафешантанах, прежде чем перед его взором возникло казино «Баден-Баден». Аристарх видел, как полисмен вовремя отвел руку с пистолетом от виска отчаявшегося игрока, по всей видимости, адъютанта (он приметил на груди офицера серебряные адъютантские аксельбанты), и отвел его в гостиницу, находящуюся в двух шагах от их пансионата.

Баташов сделал вид, что это сообщение его мало интересует, и перевел разговор на более приличествующую обеду тему о том, чем порадует их хозяйка на этот раз. Но в глубине его памяти уже осталась важная зарубка. Необходимо было додумать, как новость, неожиданно преподнесенную сыном, использовать в своих целях. Так уж повелось с самого начала его секретной службы, что где бы он ни находился, чем бы ни занимался, память фиксировала все, что могло принести хоть какую-то пользу его Отечеству. Вот и тогда у него возникла мысль помочь офицеру, выручить его из беды. Авось и тот будет чем-то ему полезен. Любезно отсчитав офицеру необходимую для оплаты долга тысячу швейцарских франков, Баташов даже не потребовал от незнакомца расписки. Для него достаточно было узнать, что офицер был адъютантом командующего прусским армейским корпусом, расквартированным в Кенигсберге. Не прошло и полгода, как этот офицер, которого Баташов про себя назвал Везунчиком, появился в Варшаве в свите германского кайзера, которого император Николай II пригласил на охоту в свое имение в Скерневицы. В то время в ближайших к Варшаве лесах еще водились зубры, олени, кабаны и другая более мелкая дичь. Государь и его гости разместились в мрачном и скучном деревянном дворце «Спале». Император с семьей на втором этаже, а гости со своей свитой на первом.

Баташов сопровождал генерал-губернатора, который присоединился к царской свите перед самой охотой, в цивильном костюме и потому не вызвал у немцев к себе никакого интереса. Только Везунчик, заметив Баташова, сразу помрачнел и всячески старался не попасться ему на глаза. Но это было нелегко сделать, так как на следующий день была назначена царская охота на оленей, в которой должны были принять участие не только высокопоставленные охотники, но и вся их свита. Здесь, как никогда, пригодилась Баташову кавалерийская выучка. Он, заметив германского капитана, поскакал вслед за ним, и, как тот, используя буреломы и густые заросли, ни пытался оторваться, вскоре его настиг. Конь немца при преодолении очередного препятствия повредил об острый сучок ногу и захромал. Остановив своего скакуна на пути немца, Баташов, решительно взглянув в его побледневшее лицо, сказал:

– Долг платежом красен, господин капитан. Извольте сойти с лошади, – тоном, не терпящим возражения, приказал он.

Холеная, подтянутая фигура прусского офицера в одно мгновение обмякла, всем своим видом выражая покорность.

– Я ждал этой встречи, – глухо промолвил он медленно, явно не по-кавалерийски сползая с лошади на землю.

– Зачем же тогда вы пытались скрыться от меня? Неужели думали, что русские офицеры такие плохие кавалеристы? Ошибаетесь. В ваши годы на скачках я среди первых был!

– Я ждал и боялся этой встречи, – заикаясь от волнения, промолвил офицер, прислоняясь к крупу своего разгоряченного бегом коня.

– Да перестаньте вы причитать, как баба, – прикрикнул на капитана Баташов, – давайте поговорим, пока нас не хватились, как офицер с офицером.

– Что вам от меня надо? – удрученно спросил немец.

– Долг чести обязывает вас оказать мне услугу за то, что я спас вас от скандала или, чего хуже, самоубийства.

– Я искренне благодарен вам за оказанную мне услугу и готов вернуть вам ваши деньги золотом, с процентами…

– Я не ростовщик, а вы не мой клиент, чтобы говорить здесь о презренном металле, – прервал капитана Баташов, – если вы не были достаточно щепетильны, принимая деньги от незнакомого вам человека, то будьте добры и в дальнейшем принимать мою помощь в обмен на мелкие услуги.

– А если я откажусь?

– Не откажетесь! – уверенно сказал Баташов. – За прошедшее с первой нашей встречи время я узнал о вас достаточно, для того чтобы сделать вам предложение, от которого вы не сможете отказаться. Как видите, я говорю вам прямо и открыто, не требуя от вас никаких обещаний и ненужных клятв. Насколько я знаю, ваша очередная любовница стоит больших денег, и я готов вам их предоставить в обмен на нужную мне информацию.

– Что вас интересует? – встрепенулся, словно петух, капитан, наливаясь краской и в то же время постепенно принимая свой обычный холено-угодливый адъютантский вид.

– Вот это по-нашему! – удовлетворенно произнес Баташов. – Меня интересуют прежде всего мобилизационный план развертывания вашего приграничного округа, планы крепостей и оборонительных сооружений, а также все, что связано с германской и австрийской разведкой в царстве Польском. Я заметил, что вы в довольно дружеских отношениях с австрийским военным агентом…

– Мне все понятно, – сухо сказал немец, – сколько я буду получать за информацию? – деловым тоном добавил он.

– Не меньше того, что я вам субсидировал в Баден-Бадене, – ответил Баташов, – связь с вами я буду осуществлять лично. В случае оперативной необходимости вы можете позвонить на мой варшавский телефон. Он запоминается просто – «1234», скажете: «Срочно требуется ветеринар», услышав в ответ: «Ветеринар делает операцию», положите трубку и ждите меня в парке у Лазенкловского дворца. Прогуливайтесь по боковой аллее. Рекомендую завести знакомство с офицерами кайзеровской свиты, которые там проживают. До скорой встречи, господин капитан! – сказал Баташов.

Ловко взлетев в седло, он вскоре скрылся в тени густого леса.

Когда Баташов выехал на поляну, где еще дрыгали ногами несколько добытых царственными охотниками оленей и кабанов, навстречу ему вышел генерал-губернатор.

– Как охота, Евгений Евграфович? – задал он приличествующий времени и месту вопрос.

– Охота была успешной. Да уж больно матерый попался зверь. Пришлось немного повозиться, – словоохотливо отозвался Баташов, намекая на то, что после этой удачной охоты обязательно явится в канцелярию генерал-губернаторства за деньгами, так необходимыми в его секретной работе.

Губернатор понятливо кивнул головой и тут же заторопился на зов императора, который созывал высокопоставленных охотников сфотографироваться у богатых охотничьих трофеев.

После обильного и сытного обеда при свете факелов государь с кайзером вышли на площадку перед дворцом, где егерями были разложены убитые олени, кабаны и косули. Под звуки охотничьих рожков и труб все с удовольствием осматривали загубленную дичь, восхищаясь искусством и удачей охотников. На следующий день в просторных коридорах, в каминном зале дворца, на лестнице, красовались ветвистые оленьи рога с надписями, кто именно завалил того или иного лесного красавца.

Прошло несколько месяцев. Однажды по телефону Баташов услышал долгожданные слова пароля и сразу же поспешил к месту встречи.

Лазенкловский дворец встретил Баташова привычной суетой своих временных жителей и постояльцев. Направляясь к своему давнему и хорошему знакомому, свитскому офицеру двора его императорского величества Семену Калязину, который квартировал здесь вот уже второй месяц, Баташов проходил целую анфиладу комнат, обставленных тяжелой мебелью, сохранившейся, наверное, еще с прошлого века. От этакой мебели, старинных каминов и печей, от каких-то коридорчиков и переходов, которыми был так богат дворец, отдавало уютом старинных помещичьих усадеб. Апартаменты Калязина выходили окнами в парк, и потому после обмена приветствиями Баташов сразу же, придвинув кресло к открытой двери, выходящей на балкон, стал любоваться окрестностями, сосредоточив все внимание на центральной аллее. Вскоре заметив там напряженно вышагивающего капитана-пруссака, он извинился перед хозяином за столь короткий визит, быстро выскользнул из дворца, одному ему известными темными коридорчиками и лесенками. Догнав Везунчика в самом конце тенистой, безлюдной аллеи, Баташов негромко промолвил:

– День добрый, господин капитан!

Офицер вздрогнул, как от электрического разряда, и тут же резко обернулся. Увидев Баташова, австриец несколько успокоился. Ни слова не говоря, он протянул пакет.

Баташов молча протянул ему плотный конверт с ассигнациями. И их пути тут же разошлись.

Запершись в своем кабинете, Баташов с истинным азартом охотника, поймавшего диковинную дичь, раскрыл пакет. Расправил на столе хрустящий лист кальки и с нескрываемой радостью обнаружил, что перед ним подробный план Перемышльской крепости.

Потом были и другие, менее запоминающиеся встречи с его германским агентом, в другое время и в других местах, но ту молчаливую встречу в дворцовом парке он запомнил на всю жизнь.

«Как же теперь наладить с ним связь? – напряженно думал Баташов, шагая по комнате из угла в угол. – Но прежде всего необходимо узнать, жив ли он. Ведь на войне как на войне, все может случиться». – С этой мыслью он вынул из кармана серебряный брегет. Часы показывали без четверти полдень.

«На нашей первой встрече с офицерами надо сказать им что-то очень важное и запоминающееся», – подумал Баташов, хотя уже заранее продумал свою краткую, но емкую речь перед подчиненными, доминантой в которой должна была пройти линия на формирование не просто очередной военной структуры, а дружного воинского коллектива, в котором каждый сотрудник мог трудиться в атмосфере доброжелательности и взаимозаменяемости. Только в таких условиях контрразведчики могли работать достаточно активно и результативно.

2

Направляясь в каминный зал, Баташов уже заранее был настроен на то, что все его задумки обязательно найдут отклик в душах сотрудников, независимо от их прежней принадлежности к Генеральному штабу, корпусу жандармов или действующей армии.

– Господа офицеры! – прозвучала команда, как только Баташов вошел в зал. – Ваше превосходительство, офицеры, прибывшие в ваше распоряжение, для совещания собраны! Докладывает Генерального штаба полковник Шмелев.

– Здравствуйте, господа офицеры, – приветствовал собравшихся Баташов, а затем поздоровался с каждым за руку.

Офицеров было не много, всего семь человек, но это был костяк будущего разведочного отдела, и потому каждый из них должен был с первого дня знать основные принципы, которые он хотел заложить в основу взаимоотношений своих сотрудников в их дальнейшей деятельности.

– Господа, – начал генерал, как только офицеры расселись вокруг пылающего жаром камина, – я прекрасно знаю, что большинство из вас ранее вплотную не занимались контршпионской деятельностью, и потому прошу внимательно меня выслушать. – Видя, что кто-то из офицеров, достав записные книжки, приготовился записывать, Баташов решил преподать им первый урок. – Запомните раз и навсегда, – строго сказал он, – контрразведчик не должен вести записи в неучтенных блокнотах и тетрадях. Впредь на совещание являться со специально подготовленными в секретном делопроизводстве тетрадями. Хотя я считаю, что лучше всяких секретных тетрадей и несгораемых сейфов секреты сохраняет память.

Сконфуженные замечанием генерала офицеры спрятали свои записные книжки и приготовились внимательно слушать.

– Я не буду сегодня учить вас контразведывательной работе, ибо после того как мы ближе познакомимся, каждый из вас будет заниматься своим конкретным делом, в котором больше всего преуспел. Я хочу, чтобы вы на практике познали теорию контрразведки и внесли свой вклад в ее дальнейшее развитие, потому что сегодня основные принципы и методы нашей деятельности только формируются. По сути дела, все мы стоим в самом начале большого и сложного пути, конечной задачей которого является оперативное и повсеместное выявление вражеских шпионов и диверсантов в тылу наших войск. На наших глазах происходит зарождение не только идеологии контрразведки, но и нравственной культуры нашей секретной деятельности. Это тоже немаловажный фактор в формировании КРО. На смену кастовости, процветающей среди офицеров императорской армии, непременно должно прийти боевое товарищество, независящее от сословной принадлежности и вида войск. Пора взглянуть на нынешнею действительность незашоренным глазом, потому что современная война в отличие от предыдущих – это война не только моторов и тяжелой артиллерии, но и война нервов. От стойкости и мужества каждого солдата и офицера подчас зависит успех даже самой незначительной операции. Когда это всей душой поймет каждый командир, мы будем непобедимы. Чтобы успешно действовать на фронте борьбы с вражескими шпионами и диверсантами, нам всем вместе необходимо создать сплоченный коллектив единомышленников, на который я в полной мере мог бы положиться. Я должен быть уверен в каждом из вас, так же как и в себе…

После совещания Баташов пригласил в кабинет своего помощника полковника Шмелева, которого знал по работе в Генеральном штабе, и ротмистра Телегина, который до войны возглавлял в жандармском управлении Варшавы отдел наружного наблюдения и у которого он не раз занимал опытных филёров для слежки за австрийскими и немецкими агентами.

– Господа, я знаю вас как настоящих профессионалов и мужественных воинов и потому надеюсь на вашу помощь в обучении и воспитании офицеров отдела. Вы видите, что прибывшие в наш штат офицеры в основном еще молоды, но, несмотря на это, каждый из них уже имеет боевой и служебный опыт. Наша задача не только научить их нашему делу, но и, несмотря на различия, сплотить их в один дружный и работоспособный коллектив. Скажу откровенно, начинать надо с себя. Пусть молодежь знает, что старая гвардия не только умеет достойно держать себя в обществе, но и самозабвенно трудиться на благо Отечества.

– Все понятно, Евгений Евграфович, – согласно кивнул головой полковник.

– Будет исполнено, ваше превосходительство, – вскочил с места ротмистр, подобострастно щелкнув каблуками.

При виде услужливой бравады, с шиком исполненной жандармским ротмистром, Баташов невольно поморщился, словно от зубной боли, но замечания делать не стал, потому что знал Телегина не только как опытного сыскаря, но и как довольно обидчивого человека.

– Прежде чем начать свою работу, я хотел бы узнать, сохранились ли у вас старые связи, которые мы могли бы использовать в своих целях здесь, в прифронтовой полосе?

Офицеры задумались.

– Я думаю, что у меня остались еще по прежней службе в жандармском управлении контакты среди русинов в Галиции и лояльных к нам поляков здесь, – радостно воскликнул, вскакивая с места, ротмистр, – только надо время, чтобы восстановить с ними связи.

– Хорошо! – поощрительно взглянул генерал на довольного собой жандарма и тут же перевел взгляд на полковника.

– Думаю, что мне нечем вас порадовать, Евгений Евграфович, последнее время я занимался нашей турецкой резидентурой…

– Кстати, о Турции, – прервал Баташов Шмелева, – верно, что там перед войной хорошо поработала германская разведка?

– Да! – уверенно промолвил полковник. – Чтобы сделать Турцию своей верной союзницей, Германия не жалела ни денег, ни советников. Там перед самой войной кого только не было. Совершил кратковременный визит даже шеф германской разведки подполковник Вальтер Николаи…

– Наслышан я о работе этого подполковника. Коллеги в Ставке рассказывали мне о том, что он вместе с Гинденбургом и Людендорфом принимал непосредственное участие в разведывательном и контрразведывательном обеспечении Таннебергской операции по охвату 2-й армии. Да-а, тогда Николаи переиграл нас по всем параметрам. Интересно, где он сейчас может быть?

– Наш военный агент в Париже недавно прислал сообщение, – отозвался Шмелев, – в котором, кроме всего прочего, говорилось и о том, что в настоящее время подполковник Николаи развернул активную деятельность на Западном фронте против французов и англичан, используя для приема их шифротелеграмм и радиосообщений новейшее оборудование и мобильную технику, а для расшифровки сообщений он широко привлекает университетских профессоров и опытных криптографов.

– Это и неудивительно, – удрученно промолвил Баташов, – ведь шеф германской разведки, будучи здесь, читал все телеграммы Самсонова и Ренненкампфа буквально через несколько часов после радиоперехвата. К сожалению, наши «полководцы» до сих пор не понимают всей важности и перспективности радиоперехвата, а также насущной необходимости своевременной и надежной защиты наших шифротелеграмм и радиосообщений от противника. Как всегда, надеются на авось.

– Что говорить, если этого не понимают даже в Генштабе, – поддержал Баташова полковник, – и, чтобы вновь не попасть впросак, нам надо вплотную заняться не только радиоперехватом, но и радиопеленгацией, а здесь без новейшей радиотехники и опытных специалистов просто не обойтись.

– Вот и хорошо, – удовлетворенно потер руки генерал, – вы и будете впредь заниматься всеми вопросами, связанными с радиоперехватом и пеленгацией. При этом я не снимаю с вас вашей основной задачи – формирования КРО согласно штатного расписания. Генерал-квартирмейстер Ставки Данилов дал мне полный кадровый карт-бланш.

– Я уже решаю эти вопросы. А что касается радиоразведки, то я никогда этим не занимался, – смущенно промолвил Шмелев, – да и с радиотехникой я знаком лишь на бытовом уровне…

– Лиха беда начало, – воскликнул Баташов, – нам всем надо с чего-то начинать, поэтому будем учиться на практике. А на первое время подыщите себе хорошего специалиста.

– Ну, если так, то я, помолившись Богу, возьмусь за это большое и важное дело, – с некоторым пафосом в голосе согласился Шмелев.

Поставив задачи штаб-офицерам, Баташов перешел к следующему вопросу.

– Петр Ильич, – обратился он к своему помощнику, – вы здесь уже не первый день и, наверное, знаете, как обстоят дела в фильтрационном лагере и лагере для военнопленных?

– По распоряжению Михаила Дмитриевича я как раз и занимался этими лагерями, – ответил Шмелев. – Евгений Евграфович, скажите, кто вас там конкретно интересует?

– Меня интересует любая информация, будь то от сбежавших от немцев солдат и офицеров или от самих пленных пруссаков, о прусском армейском корпусе, который перед войной дислоцировался в Кенигсберге.

– Среди военнопленных есть прусский штаб-офицер, захваченный нашими охотниками, – уверенно сказал полковник, – уж он-то наверняка должен хоть что-то знать об этом армейском корпусе. Но хочу заранее предупредить, пруссачок этот непростой. Я вытягивал из него нужные сведения в час по чайной ложке…

– Ничего, мне он скажет все, как на духу, – вмешался в разговор ротмистр Телегин, – на свете нет еще таких людей, которых я не заставил бы заговорить!

– Благодарю покорно, – отказался от услуг жандармского офицера Баташов, – я достаточно наслышан о ваших методах работы. Тем паче что у меня свои виды на этого прусского офицера. – Заметив, как сник при его словах ротмистр, он благодушно добавил: – Оставьте это дело мне, Вениамин Петрович, у вас ведь своих забот хватает.

Услышав из уст генерала свое уважительно произнесенное имя, ротмистр примирительно крякнул и радостно, во весь рот улыбнулся, выражая этим свое полное согласие мудрым словам начальника.

3

– Генерал-майор Баташов, – представился контрразведчик, как только остался наедине с германским майором.

Немец, верный прусским традициям чинопочитания, вытянулся во фрунт и громким командирским голосом четко доложил:

– Майор Клюге, офицер оперативного отдела Восьмой армии.

– Как вы попали к нам?

Майор замялся, словно соображая, стоит ли излагать легенду, которую он озвучил на первом допросе и которой старался придерживаться, или выложить все без утайки, прекрасно понимая, что от этого генерала, возможно, зависит его жизнь.

– Захвачен русскими казаками на пути к станции радиоперехвата.

– С какой целью вы направлялись на объект?

– Начальник разведывательного бюро армии майор Айсман хотел ознакомить меня с последними перехваченными и расшифрованными русскими телеграммами, прежде чем передавать их в руки генерала Людендорфа…

При упоминании имени шефа армейской разведки у Баташова екнуло сердце.

«Вот повезло так повезло, – не показывая виду, внутренне обрадовался он, – значит, мой Везунчик уже майор и к тому же возглавляет армейскую разведку. Такое счастье выпадает только раз в жизни. Верно в Писании говорится: «Ищущий да обрящет». Да и в самом деле, должно же настоящему разведчику хоть раз в жизни крупно повезти. Так же, как когда-то случилось у Константина Павловича Пустошина, завербовавшего Редля».

Все еще боясь поверить в неожиданно выпавшую на его долю удачу, Баташов, стараясь сдержать нахлынувшую на него радость, равнодушно сказал:

– У нас руководитель армейской разведки напрямую докладывает полученную информацию начальнику штаба. Неужели у вас другие порядки?

– Майор Айсман только недавно утвержден в этой должности по личной рекомендации подполковника Николаи, который знал его еще по совместной службе в Кенигсберге, – словоохотливо доложил пленный, – после того как он положил на стол начальника штаба несколько второстепенных перехваченных и расшифрованных телеграмм русских, генерал Людендорф распорядился впредь пропускать всю развединформацию через оперативный отдел, чтобы его не отрывали от важных дел пустяковыми вопросами.

– Вы можете показать мне на карте, где находятся станции радиоперехвата? – Баташов достал из портфеля карту, одну из тех, что были захвачены в штабе немецкой дивизии во время очередного наступления русских войск.

– В тылу нашей армии находится семь станций, – склонившись над картой, угодливо продолжал майор Клюге, – вот здесь, здесь и здесь, – обвел он кружочками места расположения трех основных базовых станций радиоперехвата, – остальные находятся в движении в зависимости от передислокации ваших войск.

– И как часто вам приходилось разъезжать между этими станциями?

– Обычно я забирал расшифрованные телеграммы на базовой станции, которую указал на карте.

– А куда вы направлялись в тот день, когда вас задержали наши казаки?

– На дальнюю, вот сюда, – указал он на точку, находящуюся в глубоком тылу, на стыке между двумя германскими армейскими корпусами, – там у майора Айсмана штаб-квартира. Здесь же у него находятся и самые опытные криптографы и радиоспециалисты. Насколько я знаю, вся информация с остальных станций стекается именно сюда…

– Я признателен вам, господин майор, за полученную от вас информацию и думаю, что в ваших интересах держать все, о чем мы здесь говорили, в секрете. Если после проверки все, о чем вы мне поведали, будет соответствовать действительности, я обещаю отправить вас подальше от фронта, вглубь России…

– Только не в Сибирь, господин генерал, только не в Сибирь! – испуганно воскликнул майор. – Ведь все, о чем я вам говорил, чистая правда.

– Если вы оправдаете мои надежды, господин майор, то я отправлю вас в сытное и спокойное Поволжье, где квартируют уже несколько тысяч ваших соотечественников.

Отправив германского майора обратно в лагерь для военнопленных и наказав сопровождающему пленного фельдфебелю, чтобы для него были обеспечены лучшие условия существования, Баташов вызвал к себе поручика Свиньина.

– Ваше превосходительство, поручик Свиньин по вашему приказанию прибыл, – доложил Алексей, войдя в кабинет.

– Присаживайся, голубчик. Я вызвал тебя для того, чтобы совместно решить одну достаточно сложную задачу, которая по плечу только настоящему армейскому охотнику.

Баташов расстелил перед поручиком немецкую карту, на которой сделал свои пометки пленный штаб-офицер, и, указав карандашом на нужный ему объект, задумчиво промолвил:

– Мне необходимо восстановить связь с прусским офицером, который до войны довольно успешно работал на нашу разведку. Так получилось, что с началом войны я потерял с ним всякую связь. И вот неожиданно обнаружилось, что этот пруссак, проходящий у меня под именем Везунчик, находится в пятидесяти верстах от меня, да мало того, он еще, оказывается, возглавляет в настоящее время разведку 8-й германской армии.

– А вы уверены, что он, как и прежде, станет работать на нас? – задал Алексей резонный вопрос.

– Вот то-то и оно, что я в этом не уверен, – помрачнел Баташов, – боюсь, что отправленного мной связного он может попросту пристрелить. Ему ни к чему свидетель. Что же делать? Не пробираться же мне к нему для личной аудиенции?

– А зачем? Если гора не идет к Магомеду, то Магомед идет к горе, – загадочно промолвил поручик. – Прикажите, и я в два счета доставлю его к вам!

– Но это слишком рискованно, – пытался возразить Баташов.

– Никакого риска, Евгений Евграфович, я со своими охотниками совершал рейды в тылу врага много далее и всегда возвращался с трофеями. Мне же это не впервой. Разрешите совершить рейд? – загорелся довольно рискованной затеей Свиньин. – Я вас не подведу!

– Знаю, что не подведешь, – согласился генерал, – но это дело надо провернуть так, чтобы Везунчика свои не хватились, в противном случае вся наша операция и ломаного гроша не будет стоить.

– Я уже подумал об этом, – уверенно сказал поручик, – используя стык между германскими армейскими корпусами, который проходит по лесисто-болотистой местности, я с отрядом охотников выйду к объекту. Замаскируюсь и стану ждать вашего Везунчика. Не будет же он в своем глубоком тылу с охраной от станции к станции перебираться. В глухом местечке я его и спеленаю в казацкую бурку, да так, что он и пикнуть не успеет. Обратно будем возвращаться в версте левее, там лес погуще да болот поменьше. К тому же у меня привычка по пройденному пути обратно не возвращаться. Так мне удалось избежать не одну вражескую засаду. Но как я узнаю нужного вам пруссака?

Баташов вынул из нагрудного кармана кожаный блокнот, в котором лежала фотография Везунчика, и положил ее на стол.

– Вот он. Мне удалось сфотографировать его тайно, в дворцовом парке.

– Хоть фотография не очень четкая, черты лица у него довольно запоминающиеся, особенно усищи, как у таракана, – удовлетворенно промолвил Свиньин, возвращая фото.

– Запомни хорошенько, это майор Фриц Айсман. Об этом знаем только я и ты!

– Все понятно, Евгений Евграфович, – понятливо кивнул головой поручик, – я навсегда запомнил поучения нашего училищного комэска о том, что для военного человека «молчание – это оружие, которое иногда стоит выигранного сражения»!

– Мудрый человек ваш комэск, – удовлетворенно промолвил Баташов, – я бы с удовольствием взял его к себе. Но ближе к делу. Кого ты собираешься взять с собой в рейд?

– Казаков-пластунов, тех самых, которые под самым носом у охраны недавно немецкого штабного офицера в плен взяли.

– Хорошо, Бог тебе в помощь, – торжественно промолвил Баташов и, подойдя к Алексею, крепко его обнял. – Казацкой удачи тебе, сынок!

Несмотря на протесты поручика Свиньина, генерал лично проследил за подготовкой команды пластунов к рейду, сам проводил до передовых траншей конный отряд, который мгновенно растворился в тишине наступающей ночи.

Потом, находясь в доме, где размещался штаб казачьей бригады, он всю ночь не мог сомкнуть глаз, постоянно прислушиваясь к редким разрывам артиллерийских снарядов и пулеметной трескотне, периодически раздающейся то из немецких, то из казацких траншей.

Только под самое утро сморил генерала сон, но и он был непродолжительным. Разбудила артиллерийская канонада, от которой в окнах задребезжали стекла. Вскочив с дивана, Баташов быстро привел себя в порядок и торопливо направился в другой конец просторного, явно купеческого дома, где казачий полковник уже отдавал распоряжение командирам на отражение атаки противника.

– Что, ваше превосходительство, не дали вам немцы поспать? – заметив Баташова, воскликнул полковник. – Ну мы им сейчас покажем, где раки зимуют!

– Неужели в кавалерийскую атаку пойдете против пушек? – недоуменно воскликнул генерал. – Людей-то положите сколько.

– Ни в коем случае, ваше превосходительство, – словоохотливо ответил казак, – у нас против их батарей другая тактика. Сейчас два спешенных эскадрона, находящихся в окопах, откроют по противнику массированный огонь, в это время еще два эскадрона обойдут немцев со стороны леса и с ходу всей кавалерийской лавой ударят по артиллеристам с тыла.

Не прошло и четверти часа, как вражеская батарея захлебнулась, а затем и вовсе перестала стрелять.

«Молодцы, казаки, научились воевать по-суворовски, не числом, а умением, – удовлетворенно подумал Баташов, слушая бравые доклады возвратившихся с дела есаулов, – дай бог, чтобы и моих охотников не покинуло казацкое счастье».

В мелких стычках, внезапно возникающих то на одном, то на другом участке фронта, который обороняла казацкая бригада, прошел день. С наступлением темноты Баташов, несмотря на уговоры казачьего полковника подождать прибытия пластунов в штабе, направился на передовую, к месту, где поручик Свиньин планировал выйти со своими людьми.

Поверх шинели генерал накинул просторную казацкую бурку, предложенную штабным офицером, и теперь чувствовал себя в окопе довольно комфортно, словно у бога за пазухой. Даже мелкий, противно моросящий дождь не досаждал ему, а, кроме того, от него уже не шарахались, как прежде, в разные стороны служивые, завидев генеральские погоны. Казаки, для которых окоп стал домом родным, не обращали на него особого внимания, балагурили, не стесняясь, и несколько раз предлагали закурить.

Баташов с большим интересом слушал казацкие байки, то и дело прерываемые гортанным смехом и криками «любо». Видя, что он с интересом прислушивается к болтовне очередного балагура, к нему подошел рыжебородый, заляпанный грязью кривоногий вахмистр и радушно предложил:

– Сидайте, ваше благородие, ближче до нас, вижу, вам интересны наши козацьки сказания, – и указал на своевременно освобожденное кем-то сухое еще место, – сидайте, ваше благородие, – настойчиво повторил вахмистр, заметив нерешительность офицера.

Баташов подсел в казачий круг и нисколько не пожалел об этом. Когда вахмистр, поглаживая свою пышную бороду, уселся напротив, к нему, как к самому старшему и уважаемому в кругу человеку, обратился казак, у которого только-только начали пробиваться жиденькие усики, который неожиданно спросил:

– Ви, дяденько, багато прожили на цьому свити, багато чого побачили. Скажить мени, а чому люди таки ризни?

– Ты правильно заметил, сынку, что люди бывают разные. Одни добрые, другие почему-то всегда злые. А все это происходит от того, что в каждом казаке, в душе его, Богом данной, два волка живут, – ненадолго задумавшись, ответил вахмистр, – сызмальства живут. Один волк – смелый и бесстрашный, за добро бьется, зло побеждая. Стережет он душу казака от напастей, кои людей губят: от жадности, от кривды, от злобы на людей. То – добрый волк. Он Богом для защиты души казацкой дан. А другой волк – злобен и дик. Нет ничего, что остановило бы его от злых дел. Рвет он душу казацкую, на дела злые толкая. На пьянство, на разбой, на воровство, на прелюбодейство. Ну, про то тебе еще рано знать. Вот так и живут они, друг на дружку зубами щелкая, не давая покоя душе казацкой…

– Та що ж, пане вахмистре, який вовк переможе? Який з них верх над душею козацькой визьме – злий чи добрий?

– А тот, сынку, волк победит, коего ты кормить лучше будешь…

– Тоди нехай злий вовк в мойой души з голоду помре! – воскликнул казак и топнул ногой так, что расплескал грязь по всему кругу. Но казаки, привычные в походной жизни ко всему, даже не обратили на это внимания. Каждый из них, было видно, задумался, чего в его душе больше – злого или доброго.

«Удивительно, подумал про себя Баташов, кругом война, кровь, грязь, а эти, наполовину дикие, безграмотные люди говорят и думают о душе. Как же велика у них любовь к Богу, если и перед смертью они заботятся о чистоте своей бессмертной души. С такими воинами да при опытных и решительных полководцах мы бы никаких поражений не ведали. Только где эти нынешние Суворовы и Кутузовы, днем с огнем не сыщешь. Вот и получается то, что получается, – с сожалением подумал он, – топчемся на месте, сидим в грязи вместо того, чтобы победно маршировать по улицам и площадям Берлина».

На смену философской притче вахмистра пришли злободневные байки, то и дело обрывающиеся смехом и криками «любо», а им на смену пришли заунывные и тягучие казацкие песни, под которые генерал неожиданно вспомнил свою докадетскую юность, проведенную в родной Белгородщине, на берегу плавно несущего свои чистые воды Оскола. Вспомнил незабываемые «ночные» посиделки у костра с деревенскими парубками, которые так же протяжно и душещипательно выводили русские и малорусские песни.

Неожиданно со стороны немецких окопов в небо взлетели осветительные ракеты, вслед за которыми ночную тишину огласили длинные пулеметные очереди и частые винтовочные выстрелы.

«Неужели немцы обнаружили возвращающихся охотников? – заволновался Баташов. – Господи, спаси и сохрани раба твоего Алексея и воинство его», – взмолился он про себя.

– Не спится немцу чегой-то, – сказал беззлобно вахмистр, приподымаясь в траншее ровно настолько, чтобы можно было заглянуть за бруствер, – да там кто-то прямо на нас скачет, – воскликнул он и тут же скомандовал: – К бою!

– Отставить, – крикнул, подбегая, есаул. Увидав генерала, он наклонился к нему и негромко, но внятно доложил: – Ваше превосходительство, дозорный с передовой линии только что сообщил о том, что пластуны прорвались через немецкую оборону и приближаются к нашему переднему краю.

Вскоре послышалось чавканье по грязи лошадиных копыт, и в ложбину за окопами на полном скаку выскочили из темноты казаки.

Баташов, сбросив бурку, кинулся в самую гущу спешивающихся с коней пластунов. Заметив прихрамывающего поручика Свиньина, он кинулся к нему и, крепко обняв, трижды расцеловал.

– Ну, спасибо, сынок, что жив-здоров вернулся, – обрадованно воскликнул он, – с ногой-то что?

– Да оступился, спрыгивая с коня, – успокоил он Баташова, – а пруссачка вашего я доставил, как и обещал, без единой царапины, – задорно добавил он, указывая на сверток из двух бурок, лежащий неподвижно на земле.

– Я влил в него целую бутылку шнапса, так что теперь он только к утру проспится, – объяснил поручик, заметив явное недоумение на лице генерала при виде неподвижно лежащего тела.

После того как спящего крепким сном немецкого майора загрузили в автомобиль, Баташов скомандовал:

– Вперед!

Утром, когда Айсман открыл глаза, перед ним собственной персоной предстал его давний спаситель и работодатель Баташов. Не веря своим глазам, он несколько раз помахал перед ними руками, думая, что этот кошмар просто ему приснился, но сухощавое лицо русского офицера, с маленькими, проницательными глазками, продолжало маячить перед ним. Только тогда он все понял. Схватившись за голову, Везунчик несколько минут раскачивался из стороны в сторону, шепча себе под нос ругательства, а затем резко вскочил с дивана, на который его уложили по приезде в Белосток, и, вытянувшись перед генералом в струнку, доложил:

– Господин генерал, майор Айсман по вашему приказанию прибыл.

Эти сказанные явно в запале слова немецкого офицера вызвали у Баташова искреннюю улыбку.

– Ну зачем же так официально, – доброжелательно промолвил он, – останемся, как и раньше, хорошими товарищами, готовыми оказывать друг другу самые разные услуги.

– Да, господин генерал. Я готов, господин генерал, – подобострастно повторял немец, понемногу успокаиваясь. – Что вы намерены со мной делать? – уже более спокойно спросил он.

– Сейчас мы позавтракаем, – промолвил Баташов, – кстати, что вы предпочитаете на завтрак, яичницу или сардельки?

– Мне все равно, – равнодушно сказал Айсман, думая о чем-то своем.

– Степан, организуй, пожалуйста, доставку из ресторана, яичницу и сардельки, – обратился генерал к своему ординарцу, вахмистру Калуцкому, стоявшему в ожидании приказания у двери.

Лихо щелкнув шпорами, вахмистр скрылся за дверью.

– А пока не хотите ли поправить здоровье коньячком? – доброжелательно предложил Баташов, доставая из буфета графин и пару хрустальных бокалов.

– Не откажусь, – с деланым равнодушием промолвил майор.

– За наше долгосрочное, тесное и плодотворное сотрудничество, – провозгласил тост Баташов, – прозит.

– Яволь, господин генерал! – откликнулся Айсман, после чего с удовольствием опустошил бокал. – Только я не понимаю, чем могу быть вам полезным, находясь здесь?

– А мы вас ночью возвратим обратно, туда, где взяли, – ответил Баташов, – я думаю, это непродолжительное ваше отсутствие не повлияет на вашу дальнейшую службу.

– Надеюсь, господин генерал. В штабе знают, что я собирался выехать на несколько дней в Кенигсберг для инспектирования школы. Я только-только заехал на своем мотоцикле в лес, когда ваши люди схватили меня и вылили в рот целую бутылку шнапса, которую я приготовил для своей городской подружки.

– Не тужите, майор, мы вам с лихвой все возвратим. Я даже тысячу марок выдам вам в придачу за причиненные неудобства. – Видя, как при этих словах загорелись глаза Айсмана, Баташов добавил: – За это вы должны будете снабжать меня самой свежей информацией из штаба армии. Я был бы вам очень признательным, если бы вы так же своевременно оповещали о заброске в наш тыл диверсионно-разведывательных групп и агентов, в том числе и тех, кто обучается в вашей Кенигсбергской разведшколе.

– Вы знаете о нашей секретной школе, – искренне удивился майор, – значит, вы знаете обо мне все…

– Ну, все не все, а кое-что знаем, – многозначительно промолвил генерал, разливая по бокалам коньяк, – прежде чем мы вновь поднимем бокалы, – деловым тоном добавил он, – я хочу обсудить с вами порядок связи и расчета за предоставленную мне информацию. У вас есть какие-то соображения на этот счет?

– Я думал, что у вас этот вопрос уже отработан до мелочей, – с сожалением промолвил Айсман.

– Но не буду же я отправлять с вами связиста, да еще с довольно громоздкой радиостанцией, – резонно заметил Баташов, – ведь у вас под боком есть своя, необходимая радиоаппаратура. Думаю, что обучать работе на ней вас не надо?

– Не надо, – подтвердил майор, – в Кенигсбергской школе я прошел полный курс работы на радиостанциях и радиопеленгаторах.

– Вот и прекрасно, – удовлетворенно воскликнул Баташов, – я передам вам шифроблокнот, с помощью которого вы будете шифровать телеграммы и передавать их с любого из семи ваших передатчиков, которые рассредоточены вдоль всего нашего фронта…

– О-о! – удивленно воскликнул Айсман. – Вы и об этом знаете?

– Не удивляйтесь, господин майор, русская разведка работает не по распорядку, как у вас, а круглосуточно. Но меня больше всего волнует вопрос расчета с вами.

– Может быть, через венский почтамт, до востребования? Я в Вене периодически бываю, обмениваюсь с австрийскими коллегами разведывательной информацией…

– Это опасно, – задумчиво промолвил Баташов, – насколько я знаю, «Черный кабинет» Ронге перлюстрирует всю заграничную корреспонденцию. Может быть, у вас есть надежный человек в Кенигсберге?

– Есть! – обрадованно воскликнул Айсман. – Моя несравненная Эльза.

– Женщина – это ненадежно, – покачал головой Баташов, – при первой же размолвке может все выболтать. Предлагаю: накануне поездки в Кенигсберг вы телеграфируете нам набором четных чисел (сколько чисел, столько дней вы собираетесь провести в городе). А я найду возможность рассчитаться с вами. В вашей городской квартире есть телефон?

– Да! Номер 756.

– Вам позвонят и спросят цирюльника Станкевича. Скажите, что абонент явно ошибся номером. После этого пройдитесь по парку, что возле вашего дома. Связной будет знать вас в лицо.

Раздался стук в дверь.

– Входи, Степан, нам как раз закуски не хватает, – радостно воскликнул Баташов.

Плотно притворив за собой дверь, вахмистр, словно опытный официант, быстро накрыл стол белоснежной скатертью, выставив на него заказанные яичницу и сардельки с капустой, а к ним банку паюсной икры, балыки, мелко нарезанную брауншвейгскую колбаску и свежий хлеб.

– Прошу, – радушно предложил генерал, присаживаясь к столу.

Явно проголодавшийся Айсман не заставил себя долго ждать.

– Даже на приеме у кайзера я не видал такого богатого стола, – удивленно воскликнул майор, налегая на балыки.

После третьего бокала у Айсмана прошла скованность, он стал разговорчивее и даже поведал Баташову о своей нелегкой службе, о притеснениях со стороны Людендорфа, который лишил его надежды на получение очередной заслуженной награды кайзера.

Вскоре от пережитого волнения, усталости и обильного насыщения Айсмана потянуло на сон, и он, извинившись, направился к дивану.

В полдень поручик Свиньин разбудил майора и передал ему шифроблокнот, устно объяснив, как им пользоваться и в какое время выходить на связь. Дав майору время, чтобы привести себя в порядок, он пригласил его в авто. К вечеру, прибыв к месту дислокации казачьей бригады, закутанного до глаз немецкого офицера переправили на передовую. С наступлением ночи пластуны, возглавляемые Свиньиным, незаметно проскочили в стыке двух германских корпусов и доставили Айсмана к тому месту, где накануне и взяли. Освободив от еловых лап мотоцикл, замаскированный в глубине леса, поручик пожелал майору удачи и этой же ночью возвратился восвояси.

Первую радиограмму от Айсмана поручик Свиньин, постоянно дежуривший на станции радиоперехвата, получил через две недели. Майор сообщал маршрут движения, состав и задачи диверсионно-разведывательной группы, засланной в тыл Северо-Западного фронта на дирижабле. Еще через день вся эта группа была окружена и после короткого боя, лишившись командира, сдалась в плен.

С этого дня Баташов начал периодически получать ценную информацию о передвижениях частей 8-й германской армии, засланных агентах и диверсантах из первых рук. Лишь излишняя осторожность, неоперативность и неповоротливость командования частей, приданных КРО для борьбы со шпионами и диверсантами, не позволяли в полной мере реализовать всю ценнейшую информацию, поступающую от Айсмана. Но в этом не было вины генерала Баташова, а была беда всей русской армии.

ГЛАВА ХIX Западный фронт. Сентябрь – октябрь 1914 г

1

По прибытии с Восточного фронта в Берлин подполковник Николаи первым делом ознакомился с последними сводками, подготовленными его заместителем майором Гемпом для начальника Генерального штаба. При формировании Ставки верховного главнокомандующего в ее состав влилась почти вся спецслужба, которой руководил Николаи. Лишь для координации деятельности германской разведки в Берлине остался заместитель начальника отдела с небольшим штатом сотрудников, в задачу которых входило поддержание связи с другими ведомствами, получение от них сведений, добытых их агентурой за рубежом, а также анализ и передача их в отдел IIIb Ставки главковерха. Кроме того, берлинский филиал занимался организацией и ведением агентурной разведки за границей, руководил контрразведкой в самой Германии, а также отчасти контролировал деятельность военного бюро прессы и военной цензуры и обрабатывал агентурными способами тыловые лагеря военнопленных…

Требуя от своих подчиненных не только скрупулезной обработки и регистрации полученной информации, но и тщательного ее анализа, Николаи с удовлетворением отметил про себя, что майор Гемп вполне освоился со своими довольно обширными обязанностями и представляет в Генштаб уже не просто свои пространные умозаключения, а конкретные предложения, тем самым разгружая своих начальников от непродуктивного копания в сводках.

– Вы полагаете, что до конца года англичане больше не смогут направить войска для пополнения своего экспедиционного корпуса во Франции? – спросил он Гемпа, ознакомившись со сводкой.

– Я уверен в этом, – твердо сказал майор, – по докладу нашего агента из Лондона, две пехотные и одна кавалерийская дивизии будут подготовлены для переправки во Францию не ранее февраля следующего года. При изучении выступлений британских лидеров в парламенте, а также лондонских газет я нашел этому косвенное подтверждение. Кроме того, основная часть средств на оказание союзнической помощи, согласно решению парламента, заложена в бюджет Великобритании лишь на 1915 год.

– Вы зря время не теряли, – удовлетворенно промолвил Николаи, – я думаю, что этот факт будет прекрасным подарком для Мольтке именно теперь, когда идет формирование плана военной кампании на следующий год. Я непременно доложу о вашей плодотворной деятельности кайзеру. А то в Генштабе до сих пор думают, что ваш берлинский филиал к успехам армии никакого отношения не имеет, и поэтому постоянно обходят вас наградами. Я постараюсь восстановить справедливость.

– Яволь, господин подполковник, – вытянулся в струнку майор, – мы оправдаем ваше доверие.

В Ставке главковерха и в самом деле обрадовались сообщению Николаи о задержке с пополнением британского экспедиционного корпуса. Новый начальник полевого Генерального штаба генерал Фолькенгайн, пришедший после поражения под Верденом на смену Мольтке, удовлетворенно сказал, потирая руки:

– Теперь вместо армейского корпуса против англичан я оставлю в резерве лишь одну дивизию, а остальными усилю Центральный фронт, который, как только просохнут дороги, всеми силами двинет на Париж. От такого массированного натиска французы уж точно разбегутся.

– Яволь, господин генерал, – согласился с начальником Генерального штаба Николаи, – я верю, что следующий год будет переломным в борьбе с нашими заклятыми врагами не только на западе, но и на востоке.

– Генерал-губернатор освобожденной Бельгии генерал-фельдмаршал фон дер Гольц спрашивал о вас, – объявил адъютант Фолькенгайна Николаи, как только тот вышел после окончания аудиенции из кабинета, – у подъезда вас ждет его личный автомобиль.

Направляясь в резиденцию генерал-губернатора Бельгии, Николаи напряженно думал, зачем это он понадобился фельдмаршалу. С генералом фон дер Гольцем он был знаком еще со времен службы в разведбюро первого прусского армейского корпуса, которым тот командовал. Это благодаря его покровительству и рекомендациям полковника Фолькенгайна начинающему разведчику удалось за несколько лет полностью реформировать корпусную разведку, расширить и углубить ее деятельность. Как раз в это время его ценному агенту удалось добыть приказ о пограничном охранении, полученный одной из частей русской 26-й дивизии в Ковно. Из приказа следовало, что русские из находящихся в их распоряжении войск в случае войны с Германией в первую очередь развертывали против Германии две армии: так называемую виленскую и варшавскую. За это дело командир корпуса представил его к Железному кресту. С тех пор Николаи почитал генерала фон дер Гольца и полковника Фолькенгайна как главных своих учителей и наставников и при встрече старался выразить им свое искреннее признание и любовь. С момента переезда из Берлина в Кобленц, в место расположения Ставки, он постоянно контактировал с фон дер Гольцем, помогая ему нести нелегкое бремя генерал-губернатора оккупированной страны. Иногда даже в нарушение своих принципов никогда не вмешиваться в политику Николаи агентурным путем выявлял и передавал на суд военного трибунала бельгийских бунтарей-социалистов, которые призывали народ бороться против захватчиков, устраивать на действующих заводах саботаж и разруху.

«Неужели бельгийские социалисты затевают какую-нибудь очередную каверзу? – думал Николаи, подъезжая к огромному особняку, в котором раньше размещалось ведомство бургомистра Кобленца. – Опять придется отрывать людей от основной работы, чтобы выявить новоявленную подпольную организацию социалистов», – с досадой подумал он.

– Господин подполковник, его высокопревосходительство фон дер Гольц просил вас немного подождать, – обратился адъютант генерал-губернатора к Николаи, как только он вошел в приемную, – генерал-фельдмаршал беседует с милой молодой фрейлейн.

Не прошло и четверти часа, как дверь кабинета распахнулась, и Николаи с удивлением увидел, как уже достаточно располневший седой фельдмаршал с грацией юного корнета выводит за ручку молодую и довольно симпатичную женщину. Николаи по профессиональной привычке оценил ее стройную, прекрасно сложенную фигуру. Мягкая, слоновой кости шляпка особенно шла к смугловатому лицу женщины. Черные, как угольки, глаза ее возбужденно блестели из-под тонких бровей, изгибающихся горделивой дугой. Виноватая улыбка, с которой она поглядывала на фельдмаршала, открывала ее ровные белые зубы, сверкающие словно жемчуг. На открытой тонкой шее пылало жаром гранатовое ожерелье, бусинки которого сверкали под стать ее белоснежным зубкам. Черные коротко остриженные волосы, выглядывающие из-под шляпки, придавали ей вид прелестного юноши, только что призванного со школьной скамьи в армию. Проводив гостью до самой двери, фельдмаршал, галантно поцеловал ей руку.

– Вальтер, мальчик мой, вы уже здесь, – воскликнул фон дер Гольц, заметив Вальтера Николаи, – прошу прощения, что заставил вас ждать. У меня, как вы видели, было небольшое свидание с милой фрейлейн, – загадочно улыбнулся он, закручивая по-гусарски усы.

– Ваше высокопревосходительство, подполковник Николаи по вашему приказанию прибыл, – вытянулся в струнку шеф германской разведки.

– Ну что вы так официально, – недовольно пробормотал фельдмаршал, – мы же с вами, Вальтер, старые друзья. Прошу в кабинет, – сделал он приглашающий жест. – Меня ни для кого нет, – добавил он, строго взглянув на адъютанта.

В просторном кабинете, украшенном портретами бельгийских бургомистров разных лет, сразу же бросалась в глаза чисто спартанская обстановка. Возле окна стоял огромный двухтумбовый дубовый стол со средневековым креслом, да у стены, словно строй солдат, выстроились стулья с высокими спинками, украшенными гербом города Кобленца. Единственным новшеством в комнате бургомистра была, наверное, лишь висевшая между окнами подробная карта Бельгии и северо-западной части Франции с цепочкой красных флажков, обозначавших прохождение линии Западного фронта.

Пригласив Николаи присесть, фон дер Гольц, неторопливо пристроив свое грузное тело в кресле, нетерпеливо промолвил:

– Узнав о том, что вы прибыли с Восточного фронта, я просто не смог удержаться от соблазна увидеть вас, чтобы из первых уст узнать, как обстоят там дела. Кроме того, меня особо интересует то, как управляются с восточной армией мой давний ученик Людендорф и старый боевой товарищ Гинденбург.

Николаи вкратце рассказал фельдмаршалу о боях на Восточном фронте, о том, как умело и победоносно действовал слаженный тандем Людендорф – Гинденбург в деле полного разгрома 2-й русской армии.

– Кайзер считает, что Гинденбург и Людендорф своей победой под историческим Танненбергом в 1914 году взяли реванш за поражение рыцарей Тевтонского ордена в 1410 году в Грюнвальдской битве, и готов чествовать их как национальных героев, – воскликнул фельдмаршал.

– О да, конечно, – поддержал его Николаи, – они, конечно, достойны и большего, однако нельзя забывать и об остальных участниках этого великого действа. Ведь во многом этой знаменательной победе способствовала незримая работа моих сотрудников, своевременно представлявших командованию данные о противнике и расшифрованные телеграммы русских.

– Вы скромничаете, мой мальчик, ведь это вы за столь короткий срок сумели создать самую результативную в Европе спецслужбу. Я знал, что из вас получится настоящий профессионал своего дела, – удовлетворенно промолвил фон дер Гольц, – впрочем, как и многие другие мои ученики, – добавил он, хитро прищурившись. – Думаю, что замена болезненного Мольтке на моего самого достойного ученика, Фолькенгайна, послужит более ускоренному движению наших армий вперед, вплоть до самого Парижа!

– Яволь, мой фельдмаршал, – бодро откликнулся Николаи, – ваши ученики и соратники, я уверен, рано или поздно, но добьются победы не только на востоке, но и на западе!

– Вы думаете, что война затянется? – спросил озабоченно фон дер Гольц.

– Все идет к этому, – неопределенно ответил Николаи.

– Я знаю, что вы всегда говорите правду, какой бы горькой она ни была, – многозначительно произнес фельдмаршал, – мне тоже так показалось после нашего поражения на Марне. Блицкриг, согласно плану Шлиффена, нам, к сожалению, не удался. Теперь немцам придется затянуть пояса. Но надолго ли хватит их патриотического запала? Каково, по-вашему, общественное мнение в отношении затянувшейся войны в тылу?

– Трудно сказать, – задумчиво промолвил Николаи, – определенно могу сказать только одно, «ура-патриотизм», с которым наши соотечественники встретили начало войны, схлынул на «нет». Особенно это заметно в Берлине. Не слышно бравурных речей, с домов сняты флаги и патриотические транспаранты. Да что и говорить, когда там уже вводятся карточки на продовольствие. Появились недовольные. Все это на руку социалистам, которые раскручивают свой новый предреволюционный лозунг «Чем хуже, тем лучше!».

– Но с этим же надо как-то бороться, – растерянно промолвил фельдмаршал, – пока не дошло до открытых выступлений рабочих, хотя бы посредством печати…

– Я вынужден констатировать, что правительство в этом важном деле ограничилось памяткой, в которой указано лишь, чего нельзя говорить во время войны. Для положительного же руководства общественным мнением не подготовлено ничего.

– Так берите все это в свои руки! – с жаром воскликнул фон дер Гольц. – Я уже неоднократно советовал кайзеру передать печать и все, что связано с формированием общественного мнения в тылу и за границей, в ваше ведомство.

– У правительства нет на это средств, а тот небольшой штат сотрудников, что я оставил в Берлине, по мере сил и возможностей, конечно, занимается печатью, цензурой и перлюстрацией, но они не могут объять необъятное. А на общественных началах этой работой в полном объеме никто заниматься не будет. Ведь вы прекрасно понимаете, что нам необходимы не только известные, пользующиеся доверием читателей журналисты, но и профессиональные цензоры и перлюстраторы. А они стоят денег, и немалых.

– Я еще раз поговорю об этом с кайзером, – пообещал фельдмаршал, – кстати, завтра у меня как раз запланирована с ним встреча…

Заметив удивленный взгляд шефа разведки, фельдмаршал добавил:

– Назрел вопрос открытия третьего фронта. Вот мы с верховным главнокомандующим и решили его обсудить. Ведь, насколько я знаю, запланированного Мольтке националистического восстания в Польше так и не произошло. Так же как в Индии и Египте не удалось возбудить «исламского фанатизма», и зеленое знамя «священной войны» против русских и англичан там так и не поднялось. В связи с этим у нас осталась единственная возможность оттянуть часть русских войск с нашего Восточного фронта – двинуть на Кавказ союзную нам турецкую армию. Вступление турок в войну непременно изменит облик всей войны. Часть русских сил с Австро-Германского фронта будут отвлечены на Черноморский и Кавказский фронты. Второе, немаловажное значение – это то, что кратчайшее сообщение России через Босфор, Дарданелльский пролив и Средиземное море с внешним миром, особенно с Францией, будет немедленно прервано. И в-третьих, последует неминуемый разгром Сербии, лежащей на пути прямого сообщения между центральными державами и Турцией, а с разгромом Сербии Германия приобретает прямой доступ к турецкому сырью.

– Но сумеет ли турецкая армия удержать Кавказский фронт? – поинтересовался Николаи. – Не придется ли нам оказывать им помощь?

– Я уверен, что турки выдержат, – уверенно заявил фельдмаршал, – в свое время я хорошо там поработал и могу, не хвалясь, сказать, что турки, вооруженные нашим оружием и под командой прекрасно подготовленных нами офицеров, сегодня составляют достаточно мощную силу. Им бы еще хорошего главнокомандующего, и тогда Кавказский фронт сумел бы перемолоть не одну русскую дивизию.

– Я слышал, что в Турции вас называли не иначе, как фон дер Гольц-паша! – сделал заслуженный комплимент Николаи.

– Вы правы, меня и сейчас там помнят, – улыбнулся фельдмаршал. – Как вы, наверное, знаете, в начале августа между Турцией и Германией была заключена тайная конвенция, согласно которой Османская империя присоединилась к противникам Антанты.

А 23 августа в Мраморное море вошли немецкие крейсеры «Гебен» и «Бреслау». Они были свободно пропущены англичанами, не желавшими перехода черноморских проливов под контроль России.

29 октября Оттоманский флот при поддержке крейсеров «Гебен» и «Бреслау» без объявления войны напал на русские суда в Черном море, обстрелял Севастополь, Феодосию, Новороссийск и Одессу.

Со дня на день Российская империя объявит Турции войну. Недавно кайзер сказал мне по секрету, что военный министр Энвер-паша, возглавляющий посольство султана Махмеда V, прибывшее в Ставку из Стамбула для обсуждения дальнейших шагов, направленных против России, просил назначить главным советником турецкой армии меня, – с гордостью добавил он.

– А когда они намереваются открыть третий фронт? – заинтересованно спросил Николаи.

– Думаю, что в начале ноября. Скажу только вам, мой мальчик, завтра кайзер сделает мне предложение, от которого невозможно будет отказаться. Он, конечно, посетует на мои седины, но потом скажет, что никто лучше меня не знает турецкой армии и турецкого владыки. Так что я уже собираю чемоданы. И в связи с этим у меня к вам есть маленькая просьба: направить вместе со мной в Стамбул толкового разведчика, который мог бы организовать на Кавказском фронте разведбюро не хуже того, что вы создали в свое время в Кенигсберге. У вас есть на примете такой человек?

– Для вас, мой фельдмаршал, я готов на все, – смущенно промолвил Николаи, – но, признаюсь откровенно, у меня здесь каждый человек на счету.

– Ничего, мой мальчик, – хитро взглянул на гостя фон дер Гольц-паша, – я, зная о ваших кадровых проблемах, подыскал прекрасную замену.

– И кто же это? – насторожился Николаи.

– Вы видели фрейлейн, которую я сопроводил до самого порога? – хитро улыбнулся он.

– Видел, – ответил подполковник, все еще не понимая, к чему клонит фельдмаршал.

– Это лейтенант Эльза Шрагмюллер, доктор юриспруденции, вот уже несколько месяцев служит у меня в комендатуре. В полевом Генеральном штабе ее знают как «Фрейлейн доктор». Перлюстрируя письма бельгийцев родственникам, многие из которых воевали и воюют против нас, она зарекомендовала себя с самой лучшей стороны. Ее аналитические отчеты удивительно точны и представляют не только для меня, но и для полевого Генштаба большую ценность, поскольку информируют о намерениях и действиях противника, в том числе и стратегического характера. Сегодня она огорошила меня своей просьбой дать ей более серьезное задание, потому что она может делать для своего Отечества много больше. Вы только послушайте, что пишет «Фрейлейн доктор» в своем письме:

«Каждый настоящий немец, независимо от рода, охвачен сегодня душевным порывом поставить себя на службу Отечеству, которому угрожает опасность. Меня, как и всех немцев, тоже охватывает это искреннее стремление. Только одна мысль не дает мне покоя ни днем ни ночью – как лучше отдать всю себя, все свои силы на алтарь победы! При выполнении своих служебных обязанностей меня постоянно охватывало чувство гордости, когда меня просили что-то высказать при обсуждении тех или иных военных вопросов. Я была горда тем, что имею собственное мнение, могу его выразить, могу составить необходимый документ и, главное, тем, что с моим суждением считаются. Это не было мелочным тщеславием, это была гордость, которая делала меня благодарной за то, что я, скромный исполнитель воли немецкого народа, вношу вклад в его свободу. Удовлетворение во всем этом было как бы двойным и даже тройным побуждением к еще большей эффективности в работе. Буквально всю свою энергию, все свои духовные и физические силы, все, что у меня было, я отдавала без остатка служению этому делу. Но сегодня я поняла главное, что, зная в совершенстве французский и английский языки, научившись анализировать полученную информацию и на основании этого предвидеть действия противника, прошу ваше высокопревосходительство направить меня на фронт, ибо только там я смогу в полной мере реализовать все свои таланты и устремления…»

– Что вы на это скажете? – после небольшой паузы спросил фон дер Гольц.

– Это может написать только истинная немецкая патриотка, – ровным голосом ответил Николаи, – хотя для разведчика это тоже немаловажный факт, но все же я хотел бы, чтобы мой сотрудник был еще и в полной мере знаком с военным делом.

– Все это преходяще, – философски заключил фельдмаршал, – а ее истинные таланты постоянны. Я думаю, что из нее выйдет со временем настоящий разведчик-профессионал. Ведь вспомните себя молодым офицером, когда вас прислали ко мне в Кенигсберг. Вы тоже многого не знали, не понимали тогда…

– Это вы помогли мне стать тем, кем я стал, – в порыве искренней признательности воскликнул Николаи, – и я никогда этого не забуду!

– Вот и вы станьте для этой фрейлейн наставником и учителем, – удовлетворенно промолвил фон дер Гольц, – и, как говорят русские, «цыплят по осени считают»!. А пока она не освоится, вы могли бы использовать фрейлейн при допросе военнопленных. Ну что, уговорил я вас, мой мальчик?

– Я не перестаю у вас учиться, – вновь удостоил Николаи своего учителя комплиментом, – и теперь непременно постараюсь удовлетворить ваше поистине провидческое пожелание.

2

– Господин подполковник, лейтенант Шрагмюллер по вашему приказанию прибыла, – доложила Элизабет, войдя в кабинет.

Даже в мышиного цвета аккуратно подогнанной по изящной фигуре форме, обутая в тяжелые армейские ботинки, «Фрейлейн доктор» выглядела довольно привлекательно.

– Прошу, – галантно предложил место напротив Николаи. Дождавшись, пока она присядет, он неожиданно спросил: – Наверное, в вашей семье больше некому было защищать Германию, если вы в своем патриотическом порыве надели военную форму?

– Отнюдь нет, господин подполковник, – звонким голосом ответила лейтенант, – отец и два моих брата воюют на Восточном фронте, а две сестры, окончив курсы, работают в военном лазарете. Мама была категорически против того, чтобы я служила в армии, но мне удалось настоять на своем. И отец поддержал меня в этом стремлении…

– А что вы думаете о работе в военной разведке?

– О разведке я мало что слышала и знала и потому имею о ней, наверное, наивное представление. Из книг я представляла агентов как в некотором роде авантюристов, морально и экономически полностью подчиненных разведслужбе субъектов, которые, фотографируя форты или добывая данные о расположении врага или о его намерениях, рискуют кто ради своего Отечества, а кто и ради денег своей жизнью. Я знаю французский и английский языки и думаю, что могу быть менее заметной и более полезной на территории, занятой врагом…

– Вы и в самом деле имеете довольно поверхностное представление о нашей службе, – перебил Николаи словоохотливую девицу, – так вот, я хочу, чтобы вы с первого дня уяснили, что случайных людей и тем более авантюристов среди моих офицеров нет и быть не может, несмотря на то что в разведке работают представители почти всех профессий: дипломаты, крупные торговцы и промышленники, правоведы, химики, банкиры, а наряду с ними помещики, ученые и писатели, и даже художники! И каждый из них вносил и вносит свою особую лепту в деятельность службы разведки, наполнял ее в соответствии со своим талантами и способностям каким-то особенным содержанием. Запомните главное – всем офицерам разведывательной службы запрещается личное участие в операциях на территории врага, кстати, такой же запрет распространяется и на других немецких офицеров. Этому же запрету должны следовать и вы, «Фрейлейн доктор», – строго взглянул на лейтенанта Шрагмюллер Николаи, – никаких фронтов, никаких перестрелок и погонь, а только спокойная организаторская деятельность, кропотливая работа с документами, поступающими от агентов, и их глубокий анализ. Ваша дальнейшая служба во многом будет зависеть от вас. В перспективе вы, как и другие офицеры разведки, станете заниматься организаторской деятельностью, а также обеспечением необходимых агентурных связей и налаживанием путей прохождения сообщений. Вы будете принимать участие в допросах пленных и в устных опросах агентов, проверке всех полученных данных, а также в составлении сообщений в Ставку Главного верховного командования. Конечно, все это будет не сразу, а по мере усвоения вами основ нашего дела, форм и методов выявления объектов вербовки и установления с ними доверительных отношений. Думаю, что навыки, полученные во время службы в комендатуре, вам очень пригодятся. Если же вас не устраивает эта наша незаметная для большинства тайная деятельность, которая, скажу откровенно, не пользуется уважением у господ армейских офицеров и, как результат этого, не очень-то поощряется наградами со стороны высшего командования и вы откажетесь от этой службы сейчас, я не буду на вас в обиде.

– Я не привыкла отступать перед трудностями, – твердо заявила Элизабет и обожгла Николаи обиженным взглядом, – и готова на все!

– Спасибо за ясный и уверенный ответ, фрейлейн, – удовлетворенно воскликнул подполковник, – другого от вас я и не ожидал. Пока вы поступаете в распоряжение капитана Кефера, а после специальной подготовки я намерен поручить вам один из самых ответственных секторов в нашей разведывательной службе, дислоцированной в Антверпене и работающей против нашего главного врага – Франции… И еще, я разрешаю вам снять этот явно демаскирующий вас военный наряд и впредь являться на службу в цивильной одежде, – заявил Николаи к искренней радости молодой женщины, перед тем как распрощаться с лейтенантом.

– Я оправдаю ваше доверие, господин подполковник, – искренне промолвила Элизабет, с трудом сдерживая слезы признательности.

После того как за лейтенантом Шрагмюллер захлопнулись двери, Николаи достал из сейфа дневник, начатый сразу же после приезда с Восточного фронта, и записал:

«8 октября 1914 года. Встретил рекомендованную мне генерал-фельдмаршалом фон дер Гольцем прекрасную молодую даму, которая, возможно, будет первой женщиной-офицером разведки в германской армии…»

Следующая запись в дневнике, сделанная на другой день, была довольно тревожной:

«20 октября 1914 года. Звонил Людендорф, который сообщил о действии в тылу армии неуловимой разведгруппы русских, которая с методической последовательностью выходит в эфир в основном на направлениях, где происходят передвижения войск, связанные с наступлением на Варшаву и Ивангород. В результате чего войска недавно созданной 9-й армии несут значительные потери. Радиопеленгаторы никаких результатов не дают. Шеф армейской разведки майор Айсман в растерянности. Генерал просит меня лично заняться этим делом».

«21 октября 1914 года. Начальник полевого Генерального штаба Фолькенгайн вызвал меня к себе и обрисовал обстановку, существующую на данный момент на Восточном фронте. Оказывается, Людендорф перехватил радиограмму, в которой говорится о готовящемся наступлении русских армий в пределы провинций Познани и Силезии, что угрожало бы не только потерей и разрушением промышленности в этих провинциях Германии, но и представляло бы угрозу Кракову и тылу австрийских войск, действовавших в Галиции. В связи с этим начальник штаба решил упредить наступление русских. С этой целью он осуществляет срочную перегруппировку войск всего Восточного фронта в составе 8-й и 9-й армий. Людендорф боится, что все его маневры окажутся раскрытыми русскими разведчиками. Генерал Фолькенгайн приказал мне немедленно выехать в штаб 8-й армии и там лично во всем разобраться. Кайзер утвердил это решение. Выезжаю вечерним поездом».

По прибытии в Мариенбург Николаи сразу же направился в штаб главнокомандующего на Восточном фронте Гинденбурга. В здании, где располагался штаб, чувствовалось какое-то нездоровое напряжение. Офицеры и генералы, почти не замечая друг друга, возбужденно переговариваясь, сновали с картами и тяжелыми портфелями из кабинета в кабинет. Все это напоминало ему прежний его приезд в штаб 8-й армии, когда после смены командования в городе, где сосредоточились все основные силы в ожидании наступления русских, особенно ощущались общая подавленность и неопределенность. Такая же неопределенность чувствовалась и сейчас. Во всяком случае, до тех пор пока Николаи не встретился с Людендорфом.

Генерал, как всегда, был бодр и деятелен. Из-за приоткрытой двери приемной начальника штаба Восточного фронта доносился его громкий, уверенный голос, доводящий решение на предстоящую операцию.

«Это непорядок, – подумал Николаи, – так любой может узнать о том, что замышляется в штабе».

В приемной его с распростертыми объятиями встретил полковник, адъютант Людендорфа, с которым он когда-то оканчивал Берлинскую военную академию.

– Вальтер, как я рад вас видеть, – воскликнул он, – шеф уже дважды спрашивал о вас. Как только закончится совещание, он сразу же вас примет. А пока расскажите, как дела на Западном фронте?

– После неудачи на Марне и отправки трех армейских корпусов на ваш фронт на Западном направлении полное затишье. Осваиваем позиционную войну. А как русские? Мне кажется, они не собираются отсиживаться в окопах?

– Они держат нас в постоянном напряжении, – откровенно признался полковник, – вот уже который день 4-я русская армия, преследуя отступающих австрийцев, продвинулась от Козенице и Ивангорода в направлении на Радом. Даже наши резервы не спасли 1-ю австрийскую армию от поражения и панического бегства, в результате чего открылась широкая брешь, куда устремились русские войска. Развивая наступление, русские намерены выйти во фланг и тыл 1-й австрийской и 9-й германской армиям. Если мы успеем перегруппироваться, то, возможно, избежим окружения 9-й армии и ее разгрома. Вот такие-то дела.

– Как же такое могло произойти? – удивленно воскликнул Николаи. – Ведь еще недавно при мне Людендорф докладывал Фолькенгайну о том, что он не нуждается в дополнительных силах, которые полевой Генеральный штаб предлагал снять с Западного фронта.

– Вы же прекрасно знаете, что Людендорф слишком самолюбив, чтобы просить кого-то о помощи, – откровенно признался адъютант, – да еще это неуловимая русская разведка, все наши карты спутала…

Полковник хотел еще что-то добавить в оправдание своего шефа, но в это время двери кабинета начальника штаба распахнулись настежь. Первым мимо Николаи проследовал своей торопливой походкой главнокомандующий Восточным фронтом генерал Гинденбург. Заметив Николаи, он небрежно кивнул ему и, не задерживаясь, гордо подняв голову, проследовал дальше. Вслед за ним в приемную вышел чем-то возбужденный Людендорф.

– Вы уже здесь, Вальтер, – обрадованно воскликнул он, – как вы вовремя. Мы как раз планируем операцию. Думаю, что с вашей помощью нам удастся удержать все в секрете…

Заметив, что шеф армейской разведки, затерявшись в толпе полковников и генералов, присутствовавших на совещании, пытается улизнуть, Людендорф окликнул его:

– Майор Айсман, вас я попрошу остаться.

– Яволь, господин генерал, – бесцветным голосом откликнулся майор, вытянувшись в струнку.

– Прошу вас в кабинет, – пригласил разведчиков Людендорф.

– Господа, – начал он, как только майор и подполковник разместились за «Т»-образным столом напротив его, – я пригласил вас, чтобы совместными усилиями обезвредить врага, могущего еще до начала операции нанести нам удар в спину…

– Господин генерал, – встал Николаи, – я хотел бы ознакомиться с данными, которые указывают на действие русских разведчиков в нашем тылу.

– Вот перехваченные нами радиограммы. – Людендорф достал из сейфа пачку листов с ровными столбиками цифр и веером разложил их перед Николаи. – И что самое интересное, каждая радиограмма имеет свой шифр. И шифр непростой. Майору Айсману удалось прочитать только две первые телеграммы, полученные еще месяц назад, накануне запланированного нами внезапного удара на Варшаву и Ивангород. Там прямо говорится, когда, где и какими силами начнется наступление. Поэтому неудивительно, что наш массированный удар был отбит русскими и мы понесли огромные потери. Очень надеюсь, что планируемая нами операция будет неожиданной и позволит нам наконец-то отбросить русские войска подальше от наших границ.

– Господин майор, – обратился Николаи к Айсману, – у вас есть какие-либо соображения на этот счет?

Айсман испуганно вскинул голову и, открыв свою кожаную папку, начал перебирать в ней листы, явно отыскивая свой доклад.

– Расскажите своими словами, – раздраженно воскликнул Николаи, все более и более убеждаясь в том, что из бывших адъютантов выходят слишком суетливые и нерешительные сотрудники.

– Я уже докладывал господину генералу о том, что в результате радиоперехвата выявлены семь радиограмм противника, каждая из которых зашифрована отдельным шифром. Кроме того, были зафиксированы три очень коротких радиопередачи в виде набора произвольных четных чисел. Моим криптографам с трудом, но удалось расшифровать лишь две из семи телеграмм. Все передачи велись из разных точек. – Айсман расстелил на столе карту. – Места выхода неизвестной радиостанции в эфир обозначены синими кружочками. Запеленговать двумя станциями удалось только последнюю радиотрансляцию, которая проводилась вчера в 11.00…

– Где это было? – нетерпеливо перебил майора Николаи.

– Здесь, господин подполковник. – Айсман указал на кружок, опоясывающий Кенигсберг.

– А точнее?

– В районе башни «Врангель», что на берегу Верхнего пруда, – без особого энтузиазма промолвил Айсман. – Сотрудники разведшколы прочесали этот район, но никого подозрительного там не нашли…

– Господин генерал, – обратился Николаи к Людендорфу, – если у вас есть какие-то подозрения, прошу сообщить о них. Если нет, то мы больше не станем отрывать вас от важных дел. Я думаю, майор ознакомлен с замыслом предстоящей операции и введет меня в курс дела.

– Кого я могу подозревать? – удивленно воскликнул генерал. – Штабных офицеров, которые планировали операцию, или генералов, которых я только что ознакомил с нашим замыслом? Нет, увольте. Подозрение – это по вашей части. До начала операции вы должны, да просто обязаны найти русских разведчиков. Майор в курсе всех наших дел, – добавил он, вставая и тем самым давая понять, что аудиенция окончена.

Знакомый адъютант сообщил Николаи, что шеф распорядился предоставить в его пользование автомобиль, который уже стоит у подъезда.

– Спасибо, Альфред, за хорошую весть, – сказал на прощание Николаи, – скажу откровенно, я не хотел бы, чтобы наши отношения стали прохладнее, но обязан вас предупредить, что во многом сохранение военной тайны зависит и от вас. В приоткрытую дверь я прекрасно слышал голос вашего шефа. К тому же заметил много секретных депеш на вашем столе. Прошу учесть это в вашей дальнейшей деятельности.

Полковник, внимательно выслушав Николаи, сначала недовольно нахмурился, но затем, поняв, от какой беды, возможно, предостерег его товарищ по академии, сконфуженно промолвил:

– Спасибо, Вальтер, я это обязательно учту, – и тут же начал собирать разбросанные по всему столу бумаги в разноцветные папки.

– А как у вас с хранением секретной документации? – мимоходом спросил Николаи у майора Айсмана и сразу же заметил, как тот напружинился и виновато отвел от него взгляд.

– Все, как вы учили, – глухо ответил он.

У подъезда, как и обещал адъютант, стоял выкрашенный в болотный цвет «Мерседес», из которого при появлении офицеров выскочил одетый с ног до головы в кожу водитель.

– Прошу, господин подполковник, – открыл он заднюю дверцу.

– Ваше имя? – спросил Николаи, осматривая своим проницательным взглядом плотную, хорошо сложенную фигуру шофера.

– Фриц Шуцман, – вытянулся в струнку тот.

– Хорошо, Фриц, – удовлетворенно сказал подполковник и, взглянув на майора, спросил: – Едем в гостиницу или сразу же к вам, на базу?

– Не знаю, господин подполковник. Как скажете, – равнодушно ответил Айсман.

– Едем на базу, – приказал водителю Николаи.

– Что-то я вас, Айсман, не узнаю, – признался подполковник, как только они устроились на заднем сиденье авто, – мне кажется, что вы перетрудились в поисках русских разведчиков. Вам надо непременно отдохнуть. Вот только ознакомите меня со всеми фактами и подозрениями и можете дня на два съездить в Кенигсберг.

– Благодарю вас, господин подполковник, – явно обрадовался Айсман, – вы не поверите, но мы ночей не спали в поисках проклятого врага.

– Почему же не поверю, – отозвался Николаи, – и на Западном фронте не легче. Только обезвредим одну разведгруппу французов, на ее место сразу же приходит другая. И так все время, несмотря на то что война там носит позиционный характер. А здесь у вас словно на вулкане, постоянно взрывоопасная обстановка.

Айсман, думая о чем-то своем, ничего на это не ответил. Молчал и Николаи, с интересом следя за мелькающими за окном редкими прохожими. Вскоре, выехав на окраину города, машина, быстро набирая скорость, помчалась по накатанному гравийному шоссе к лесу, где в доме лесника расположились основные силы разведбюро армии и были развернуты две мощные радиостанции.

Николаи с удовлетворением отметил, что вокруг базы натянута колючая проволока и ее охраняют усиленные патрули. На въезде машину остановил унтер-офицер, но, увидев майора Айсмана, крикнул солдатам, чтобы те побыстрее поднимали шлагбаум.

Направляясь к избе, сложенной из огромных сосновых бревен, Николаи неожиданно спросил майора:

– Скажите, сколько из засланных вами в тыл русских возвратилось агентов?

Вопрос этот застал Айсмана врасплох.

– Не больше трети, господин подполковник, – после небольшой паузы ответил он.

– Ну что же, результат обычный, – констатировал Николаи, – и много ценных сведений вы от них получили?

– Ценных сведений никто из них не представил. Были в основном малоценные и такие, что невозможно проверить. В основном были сведения о передвижении небольших частей, свежих оборонительных сооружениях и плохом тыловом снабжении русских…

– А как действовали диверсионные группы?

– Здесь результаты получше. Из пяти засланных в тыл противника групп три выполнили свое задание, взорвали два моста через Вислу и один мост через Пилицу. Две группы были уничтожены противником, так и не выполнив своих задач.

– Ну что же, и здесь результаты неплохие, – удовлетворенно промолвил Николаи.

На веранде офицеров встретил дежурный.

– Что нового было в эфире? – спросил майор.

– Эфир молчит со вчерашнего дня, господин майор.

– Продолжайте работать согласно графику, – распорядился Айсман. – Прошу, господин подполковник, – обратился он к Николаи, – милости прошу в мой деревенский кабинет.

В просторной комнате, одно окно которой выходило в лес, а другое во двор, майор оставил ту обстановку, которая была там и раньше. Единственно, что привлекло внимание гостя, – это огромные лосиные рога, висящие в углу.

– О-о, – восторженно воскликнул Николаи, – вы здесь зря время не теряли. Какого огромного рогача добыли.

– Какой с меня охотник, – откровенно признался Айсман, – я скорее жертва. Это вы, я слышал, прекрасный охотник. Ни одна дичь, говорят, еще от вас не уходила.

– Ну, это явное преувеличение, – смутился Николаи, – да и давно это было. К чему вспоминать. Давайте-ка лучше перейдем к главной нашей охоте, на русского медведя. У вас что-то для меня интересное есть?

– Есть. График выхода радиостанции в эфир. Вся информация изложена на карте. – Айсман достал из сейфа и развернул на столе более крупную карту, на которой, кроме обозначенных синим карандашом мест выхода в эфир неизвестной станции, были аккуратно выписаны график, время и продолжительность ее работы.

Николаи отметил про себя, как по-штабному педантично, красочно и умело была оформлена карта. «Да ее хоть сейчас на стол командующему как пример штабной культуры подавай, – удовлетворенно подумал он, – только вот результата от такой прекрасной работы почему-то нет. А нужен результат».

– Оставьте мне все, что вы наработали, а сами можете работать по своему плану, – сказал Николаи, заметив, что майор незаметно посматривает на часы.

– Яволь, господин подполковник, – обрадованно воскликнул Айсман, вытянувшись в струнку, – если я буду нужен, скажите дежурному унтер-офицеру, он меня разыщет.

– Хорошо, – ответил подполковник, внимательно изучая карту. Неожиданно обведенная синими кружочками местность показалась ему знакомой. Ну конечно же, его натренированная, цепкая память просто не могла пропустить мимо тот факт, что он сам выбирал эти места, удобные для установки всех семи радиостанций радиоперехвата и слежения.

«Но почему Айсман не обратил на это никакого внимания?» – удивился Николаи и хотел позвать майора, чтобы тот дал ему объяснение, но передумал. «Спрошу позже», – решил он.

Оставшись наедине с документами, Николаи по своей старой привычке анализировать самые несовместимые сведения и детали сначала выписал себе в блокнот даты продолжительных радиопередач, затем даты коротких и с удивлением отметил, что после двух длинных телеграмм следовала короткая, с набором ничего не значащих четных чисел. Отметив это про себя, Николаи задумался.

«В первом случае в короткой телеграмме было три четные цифры, – размышлял он, – во второй всего две. А в третьей аж пять. Что бы это могло означать?»

Никаких объясняющих эти головоломки идей в голову не приходило. Николаи решил отложить это дело на утро. Но прежде он решил выслушать объяснение Айсмана относительно подозрительного соседства неизвестного радиопередатчика и радиостанций радиоперехвата и слежения. Только он об этом подумал, как дверь отворилась и на пороге появился майор.

– Господин подполковник, – с ходу обратился он, – разрешите мне завтра утром убыть в Кенигсберг.

– Я, конечно, обещал вам несколько дней отдыха, – ответил Николаи, – но только после того, как вы ознакомите меня со всеми имеющимися у вас сведениями о русской радиостанции.

– Но я доложил вам обо всем, что знал, – удивленно воскликнул Айсман.

– А как вы объясните то, что радиостанция русских выходила в эфир в районах расположения ваших радиостанций радиоперехвата и слежения?

– Я над этим как-то не задумывался, – нерешительно промолвил Айсман и сделал несколько импульсивных глотательных движений, словно у него пересохло во рту.

– Это непозволительное упущение с вашей стороны, майор, – строго сказал Николаи, но, заметив, как от этих слов офицер виновато опустил голову, дружелюбно добавил: – Я ни в чем не обвиняю вас. Мы сейчас вместе тщательно проанализируем этот факт. Вы выполняли все мои инструкции относительно охраны объектов?

– Так точно, господин подполковник, – уверенно ответил Айсман, присаживаясь к столу, где была развернута карта, – согласно вашим указаниям охрана объектов осуществляется по трем периметрам – внешнему, среднему и внутреннему. По внешнему, на тропах, просеках и дорогах установлены круглосуточные засады. На среднем периметре – парные патрули и на внутреннем – круглосуточное дежурство унтер-офицеров.

– Если все это так, то каким образом русские могли спокойно выходить в эфир под носом у ваших засад и патрулей?

– Не знаю, господин подполковник, – глухо ответил майор.

– Вы беседовали с охраной по этому вопиющему факту?

– Нет, господин майор. Я не придал этому значения.

«Да-а, – мысленно заключил Николаи, – из бывших адъютантов, наверное, никогда не выйдет приличных организаторов, они слишком хорошие исполнители!»

– Господин подполковник, разрешите убыть в Кенигсберг, – просительно произнес Айсман, вскакивая с места, – у меня там срочные дела!

– Какие дела? – удивленно взглянул на майора Николаи.

– Согласно графику, утвержденному начальником штаба армии, я должен быть в разведшколе на выпускных экзаменах. Вот график. – Айсман вытащил из своей кожаной папки лист и положил его перед подполковником.

Быстро пробежав глазами график, Николаи вернул его офицеру и, окинув его проницательным взглядом, с сожалением промолвил:

– Я не имею права вас задерживать, майор. Карту с вашими пометками я оставлю у себя. Передайте своему заместителю, чтобы завтра к 9.00 обеспечил явку солдат, которые несли службу во время выхода в эфир русской радиостанции, на базу. Я буду лично с ними беседовать.

– Яволь, господин подполковник! Ваше приказание будет выполнено!

На следующее утро Николаи, побеседовав почти с половиной охранников, вызванных со всех объектов на базу, пришел к неутешительному выводу, что ему попался довольно изощренный противник, который не только не оставлял после себя следов, но и не вызывал у охранников никаких подозрений. Так ничего и не добившись, он отпустил солдат восвояси.

После этого, разложив перед собой карту и сделанные в блокноте записи, Николаи стал вновь все досконально анализировать. Еще и еще раз сопоставляя время короткого выхода в эфир русской радиостанции, он неожиданно поймал себя на мысли, что где-то уже видел эти даты.

«Ну конечно же», – подумал он, вспоминая график инспекции Кенигсбергской разведшколы офицерами армейского разведывательного бюро. Профессиональная память словно сфотографировала этот документ, в котором совпадали даты выхода в эфир неизвестной радиостанции и выезда Айсмана в Кенигсберг, а количество четных цифр совпадали с количеством дней, проведенных майором в городе.

У Николаи от этого, возможно, случайного совпадения заломило затылок. Он, уверенным движением ладоней по часовой стрелке начал медленно массировать затылок до тех пор, пока боль не утихла.

«Этого не может быть! – отгонял от себя назойливую мысль о предательстве Айсмана. – Этого не может быть!»

Но факты убеждали в обратном.

«Если предположить, что враг – Айсман, то все становится на свои места. То, что никто так и не мог обнаружить следов неизвестной радиостанции, можно объяснить тем, что майор передавал свои сообщения русским со своих же радиостанций, каждый раз с одной из семи. А свои тридцать сребреников он скорее всего получал в Кенигсберге, заранее предупреждая русских, что будет там столько-то дней. Как же здесь все четко отлажено, – с отвращением думал Николаи об Айсмане, – но как же он, прусский дворянин, смог попасть в шпионскую сеть русских?»

Все эти мысли не давали покоя шефу германской разведки, который мнил себя истинным и проницательным знатоком человеческих душ. И вот приходило медленное прозрение, что не все так хорошо в его ведомстве.

«Зря я в свое время насмехался над близорукостью австрийской контрразведки, которая до получения подозрительного письма ничего не знала о том, что под боком у нее орудует российский шпион, полковник Редль. Как бы и мне не пришлось выслушивать от кайзера нелицеприятные упреки о вопиющем предательстве в святая святых – германской спецслужбе. А может быть, все это простое совпадение, к которому майор Айсман не имеет никакого отношения, – мелькнула у Николаи спасительная мысль, – хотелось бы этому верить, но как проверить?»

Еще ничего определенно не решив, подполковник надумал съездить в Кенигсберг и там тайно понаблюдать за майором. Хоть и не по нутру ему была эта чисто филерская обязанность, но ничего другого он придумать не смог. Не ставить же в известность шефа Кенигсбергской полиции о возникших у него подозрениях. А если Айсман ни в чем преступном не замешан, как он будет выглядеть тогда в глазах обер-полицмейстера.

3

По приезде в Кенигсберг Николаи первым делом остановился в самом лучшем «Зильберштейн-отеле». Приняв душ, он спустился в ресторан «Империал», находящийся на первом этаже отеля, заказал себе обед и свое любимое еще со времен службы блюдо – фрукты с марципаном. Раньше здесь за чашечкой кофе с марципаном можно было почитать свежие газеты, обменяться мнениями и, конечно же, послушать политические речи либерально настроенных профессоров Альбертины и радикальных депутатов городского собрания. Теперь же за столиками не было слышно ни речей, ни смеха. Кенигсбергцы со страхом прислушивались к чуть слышной канонаде, доносящейся с фронта, проходящего всего в полусотне километров от города.

Николаи, расплатившись, уже собирался уходить, но, услышав доносящийся из дальнего конца зала звонкий и заразительный женский смех, решил незаметно взглянуть на нарушительницу спокойствия. Вскоре к выходу проследовала прекрасная дама в шляпке с меховой опушкой и в богатом манто из снежно-белых российских песцов. Он на глаз определил, что такая шубка стоит его полугодового жалованья. Чего-чего, а такого он своей супруге даже на тридцатилетний юбилей не мог позволить. Генерал Кольгоф выручил, ссудив необходимую сумму, а потом напрочь забыл об этой родственной ссуде. Но он-то помнил об этом и теперь понемногу откладывал деньги, чтобы расплатиться с тестем сполна.

Думая о своем, Николаи сначала не разглядел прошедшего под руку с дивой изящно одетого кавалера. Только когда тот у самого выхода повернулся, чтобы дать швейцару чаевые, он узнал в нем майора Айсмана.

Первым порывом Николаи было выйти из-за портьеры и у всех на виду надавать предателю пощечины, после чего вызвать полицейских и заключить его под стражу, но, поразмыслив, он заставил себя сдержаться.

«Сначала я поговорю с его любовницей, – уже спокойно рассудил подполковник, – а уж затем с ним самим. И без свидетелей», – принял окончательное решение он.

Подозвав такси, Айсман назвал адрес и, ласково простившись с женщиной до вечера, отправился на извозчике в противоположную сторону. Николаи поймал извозчика и приказал ему следовать за такси, пообещав заплатить целую марку. Желая заработать, бравый форейтор нахлестывал свою лошадь так, что коляска ни на минуту не отставала от авто. Остановилось такси напротив дома по Мюнцштрассе, 3. Женщина расплатилась и, напевая себе под нос модную песенку, неторопливо направилась к себе. Николаи следом. Поднявшись на второй этаж, она открыла дверь и вошла в квартиру под номером 13.

Появление подполковника Генерального штаба вызвал в полицейском участке переполох. Вышедший навстречу полицейский начальник просто не знал, что сказать, куда посадить высокого гостя.

– Мне необходимо срочно переговорить с обер-полицмейстером, – промолвил Николаи, строго взглянув на офицера.

– Прошу в кабинет, господин подполковник, – пригласил он и услужливо распахнул перед Николаи дверь.

– Барышня, соедините меня с обер-полицмейстером, – прокричал он в трубку служебного телефона.

– Обер-полицмейстер у телефона, – подал подполковнику трубку полицейский начальник.

– Господин Браверманн, говорит Вальтер Николаи. Узнал, старый товарищ? Мне необходима твоя помощь. Одного толкового шуцмана достаточно. А еще мне нужна машина. По телефону объяснить не могу. Расскажу при встрече.

Николаи передал трубку полицейскому начальнику. Выслушав приказ обер-полицмейстера, офицер положил трубку и выжидательно взглянул на подполковника.

– Мне нужен полицейский, который может держать рот на замке, – сказал Николаи.

– Вальтер Краузе, – объявил полицейский начальник, выйдя в коридор, – вы поступаете в полное распоряжение господина подполковника и обязаны выполнять все его приказы.

– Слушаюсь, господин начальник, – ответил он.

– Господин подполковник, Вальтер Краузе, – представился среднего роста крепыш с побитым оспой лицом, войдя в кабинет начальника.

– Вы хорошо знаете дом с адресом Мюнцштрассе, 3? – оценивающе взглянув на шуцмана, спросил подполковник.

– Конечно, господин подполковник! Это лучший доходный дом в городе, – уверенно ответил Краузе.

– Следуйте за мной, – приказал Николаи, направляясь к подъезду. Как и обещал обер-полицмейстер, автомобиль прибыл к полицейскому участку через четверть часа.

– Господин подполковник, авто в полном вашем распоряжении, – доложил личный шофер обер-полицмейстера, вручая Николаи ключи от машины.

50-сильный двигатель «Мерседеса» быстро разогнал автомобиль до предельной скорости, и вскоре Николаи, лихо промчавшись по пустынным улицам города, припарковал его у первого подъезда дома – Мюнцштрассе, 3.

– Скажите, Вальтер, вы хорошо знаете жильцов этого дома?

– Да как вам сказать, господин подполковник. Постоянных жильцов знаю хорошо, а вот тех, кто заселился совсем недавно, я еще хорошенько не изучил. Но в основном здесь селится публика довольно зажиточная…

– А кто проживает в первом подъезде?

Шуцман, морща лоб, начал перечислять номера квартир и имена живущих там людей. Дойдя до тринадцатого номера, он смущенно кашлянул и, загадочно взглянув на офицера, промолвил:

– Эльза Ерц, поселилась в квартире лишь неделю назад. Нигде не работает, а лишь разъезжает на такси по самым богатым магазинам. Я приметил, что почти еженедельно, в основном по вечерам, ее посещает шикарно одетый молодой господин. Его имени мне пока что узнать не удалось. Проведя день-два в городе, он потом куда-то на неделю исчезает…

– Вы наблюдательный человек, Вальтер, – поощрительно улыбнулся Николаи, – а скажите, ваше внезапное появление не вызовет у хозяйки тринадцатой квартиры подозрения?

– Я думаю, что нет. Ведь она знает, что я дружен с хозяином дома, а это в нашем деле главный факт при общении с народом, – удовлетворенно промолвил полицейский.

– Ну, тогда мы непременно должны навестить фрау Эльзу, – заявил Николаи и, заглушив двигатель, вышел из машины. – Идите вперед.

Полицейский понятливо кивнул головой и, услужливо отворив тяжелую входную дверь перед подполковником, пропустил его вперед. Догнав офицера на лестнице, он торопливо проскользнул вперед и вскоре остановился напротив двери тринадцатой квартиры.

Подождав, пока офицер поравняется с ним, полицейский дернул за шнурок звонка. За дверями послышался шорох и раздался мелодичный женский голосок:

– Это ты, Фриц?

– Нет, фрау Ерц, – отозвался шуцман, – это Вальтер Краузе, полицейский. У меня к вам важное дело.

Дверь открылась, и Николаи увидел на пороге пышнотелую красавицу, статные телеса которой особенно подчеркивал красный шелковый халат с китайскими драконами, перехваченный в талии шелковым пояском. В лучах заходящего солнца, пробивающихся сквозь огромные окна лестничной клетки, в ушах и на пальцах дивы всеми цветами радуги засверкали драгоценные камни.

Увидев подполковника, женщина смутилась, запоздало прикрывая полами халата оголенные ноги, обутые в мягкие парчовые тапочки.

– Так что у вас за дело? – подозрительно глядя на незнакомого офицера, спросила она шуцмана.

– Я бы не хотел говорить о делах на лестничной площадке, – дружелюбно промолвил Николаи.

– Заходите, господа, – пригласила нерешительно хозяйка, – только прошу прощения за то, что не прибрано в комнатах. Горничная приходит лишь через день.

Несмотря на предупреждение фрау Ерц, Николаи сразу же отметил про себя, что в этой шикарно обставленной квартире был идеальный порядок. Новая мебель, от которой еще исходил запах лака, заполняла собой не только просторную залу, но и узенькую прихожую. Все искрилось новизной, богатством и безвкусием. Только в приоткрытую дверь спальни была видна разворошенная постель и разбросанные на туалетном столике коробочки с украшениями.

«Видно, фрау Ерц примеряла новые дары своего любовника», – подумал Николаи, охватив своим оценивающе-пристальным взглядом все вокруг. «А ты не забыл, что ее любовник твой подчиненный и еще к тому же – русский шпион?» – обожгла его внезапная мысль.

Только что расплывшееся в улыбке при виде роскошной женщины лицо Николаи внезапно приобрело деловой, сосредоточенный вид, и он, строго взглянув на хозяйку, спросил:

– С каких пор Фриц Айсман начал дарить вам дорогие подарки?

– Месяц назад, – пролепетала застигнутая врасплох женщина.

– Что он вам подарил?

– Вот это украшение. – Она сняла с руки гранатовый браслет и передала его в руки офицера.

– И вас это не удивило?

– Удивило, господин офицер. Но Фриц объяснил мне, что это всего-навсего стразы…

– Это настоящие гранаты, фрау, – перебил ее лепетание Николаи, – а, как вы думаете, сколько он отдал за эту квартиру и мебель?

– Я не знаю, господин офицер, – сморщила Эльза носик, вот-вот готовая заплакать.

– Вальтер, узнайте у хозяина, сколько стоит эта квартира и мебель. Только быстро!

Оставшись наедине с фрау Ерц, Николаи продолжил допрос.

– А вас не удивляет, что я задаю вам эти вопросы? – спросил он.

– Нет, господин офицер. Фриц сказал мне, что за блестяще проведенную операцию получил солидную денежную награду…

– На войне у солдата одна награда – крест, – воскликнул возмущенно Николаи, – железный на его груди или деревянный на его могиле.

– Я не знала об этом, господин офицер, – уже сквозь слезы промолвила женщина.

Николаи налил из хрустального графина воды в стакан и подал его хозяйке.

– Благодарю, господин офицер, – признательно улыбнулась сквозь слезы фрау Ерц, – я и в самом деле думала, что он герой! Ведь как красочно расписывал он свой подвиг. Я просто не могла ему не поверить.

– Я вас не виню и потому считаю, что ваш долг как истинной дочери окруженной со всех сторон многострадальной Германии помочь мне раскрыть истинное лицо вашего любовника, который вдали от вас ухлестывает еще и за своей секретаршей, – решил подлить масла в огонь Николаи.

– Да не любовник он мне, – возмущенно промолвила Эльза, – господин Айсман обещал сделать мне на Рождество предложение. Да, видно, не судьба, – печально добавила она, – спрашивайте, господин офицер, я расскажу вам все, что знаю об этом бабнике.

– Прежде всего я хотел бы узнать, не приводил ли Айсман к вам кого-то из своих друзей?

– Нет, господин офицер, – уверенно ответила хозяйка, – раза два в ресторане он знакомил меня с какими-то офицерами, но я не запомнила их имен.

– А как часто он делал вам дорогие подарки?

– Почти в каждый свой приезд в город.

– А когда он снял вам квартиру?

– Всего неделю назад.

– Я хочу, чтобы вы никому не рассказывали о нашей беседе, что бы ни случилось, – предупредил женщину Николаи, – иначе вас ждут большие неприятности.

– Я буду молчать, – заверила фрау Ерц, – скажите, а все это добро у меня отберут? – с явным интересом спросила она.

– Если будете молчать, то квартира и все, что в ней, останется у вас, – обещал подполковник.

– Никто, даже родная мать не узнает, – заверила хозяйка, – а если полицейские будут спрашивать?

– Отвечайте, что ничего не знаете!

В это время зазвенел колокольчик.

– Это, наверное, Вальтер пришел, – сказал Николаи, – откройте!

– Господин подполковник, хозяин сказал, что квартира номер тринадцать снята на имя девицы Эльзы Ерц на год. Вперед уплачено 50 000 марок. За мебель еще десять тысяч, – доложил проворный шуцман.

«Да-а, – подумал про себя Николаи, – солидная сумма. Мне таких денег и за год не заработать. А это значит, что мои подозрения имеют под собой солидную почву. Как майор с тремя тысячами марок жалованья смог снять и обставить квартиру за 60 000 марок да еще наделать подарков тысяч на десять-пятнадцать? Только одно песцовое манто стоит не меньше двух моих месячных окладов».

– Хорошо, Вальтер, вы мне больше не нужны. Можете возвращаться в отделение. Обо всем, что вы здесь слышали, молчок!

– Яволь, господин подполковник, – по-военному вытянулся полицейский.

– Передайте своему начальнику, что я просил поощрить вас за хорошую службу.

– Покорно благодарю, господин полковник, – воскликнул шуцман, на радостях перепутав звание, и, не задерживаясь, торопливо направился к выходу.

Когда за полицейским захлопнулась дверь, Николаи, взглянув на раскрасневшееся от волнения лицо хозяйки, дружелюбно промолвил:

– Успокойтесь. Для вас, красавица, все плохое уже позади. Приведите себя в порядок и давайте продолжим наш разговор.

Женщина кокетливо улыбнулась и сразу же упорхнула в свою спаленку. Через несколько минут она предстала перед Николаи в полном боевом параде. С подведенными лучами бровей, густыми, насурмленными ресницами и алым окрасом пухлых губ. Только глаза ее остались прежними, недоуменно-настороженными.

– Во сколько должен прийти Фриц? – спросил Николаи.

– Обещал, что будет пораньше, в шесть часов пополудни.

– Сейчас, – озабоченно промолвил Николаи, вынув из кармана серебряную луковицу часов, – без четверти пять. Вот что, фрау Ерц, слушайте меня внимательно, – промолвил он после небольшой паузы, – от того, как точно вы выполните все мои указания, будет во многом зависеть ваша дальнейшая судьба. Сейчас вы одеваетесь и выходите на улицу. Ловите такси или извозчика и направляетесь домой, к маме. Вам все понятно?

– Понятно, господин офицер, – неуверенно промолвила женщина, – а когда мне можно будет возвратиться в мои апартаменты?

«В этом наивном вопросе кроется вся суть женщины, – беззлобно подумал Николаи, – вместо того, чтобы спросить о судьбе своего любовника, она интересуется лишь тем, когда ей можно будет возвратиться в эти фешенебельные хоромы».

– Вы можете возвратиться сюда не раньше, чем через сутки. После этого вы останетесь здесь полной хозяйкой.

Красавица понятливо кивнула своей милой головкой и, накинув на плечи песцовое манто, поспешила к выходу.

– Фрау Ерц, – крикнул ей вслед Николаи, – у Франца есть ключ от вашей квартиры?

– А как же! – ответила из холла хозяйка и резко хлопнула дверью.

В ожидании Айсмана Николаи, расположившись в большой комнате на мягком кожаном диване, листал парижские журналы мод, которые, как он знал, доставлялись в Германию лишь контрабандным путем и стоили недешево.

«Война войной, а спрос на модные вещи не убывает. И как это французы успевают и воевать, и за последней модой следить, – раздраженно подумал он, – видно, такая уж у них порода».

Часы показывали половину шестого, когда щелкнул входной замок и в квартиру кто-то вошел.

– Эльза, где ты, любовь моя? – раздался игривый голос Айсмана. – Встречай своего милого Барсика. Я тебе такой подарок принес, что ты ахнешь от удивления!

Послышались торопливые шаги, и вскоре на пороге комнаты появился майор.

Увидев сидящего на диване, как у себя дома, подполковника Николаи, он замер на месте. Лицо его исказила гримаса словно от резкой зубной боли. Он глухо застонал и тут же, непроизвольно поднеся к лицу словно для защиты руки, плюхнулся в стоящее у стены кресло. Мертвенная бледность покрыла все его лицо.

Несколько минут в комнате стояла мертвая тишина.

– Ну что, сами поведаете о глубине вашего падения, – прервал явно затянувшееся молчание Николаи, – или мне вам рассказать, как все было?

– Не надо, господин подполковник, – глухо промолвил Айсман, – глубину своего падения знаю только я сам. И никто на свете не может наказать меня за мое предательство страшнее, чем я сам. Дайте мне пистолет, и я поступлю так, как подобает офицеру, – гордо добавил он.

– Нет, майор, – возразил Николаи, – вы как настоящий разведчик, прежде чем уйти, должны испить всю чашу горечи со своим начальником, человеком, который рекомендовал вас на высокую должность и теперь несет ответственность за ваши действия вместе с вами. Что же вас толкнуло на путь предательства?

– Человеческие страсти, – мрачно ответил майор, – вы же сами говорили мне, что главными помощниками разведчика являются человеческие страсти, которые рано или поздно приводят его к вербовщику…

– Все это верно. Но у человека всегда есть выбор. Для меня лучше смерть, чем такой позор, – возбужденно промолвил Николаи.

– Вы сильный, а я слабый, – печально констатировал Айсман, – сначала меня подвела страсть к игре, а потом страсть к красивой женщине. Два года назад меня спас от самоубийства русский офицер, который заплатил все мои долги и в благодарность за это попросил меня проинформировать его обо всех оборонительных сооружениях, возведенных за последнее время в Восточной Пруссии. Он был щедр, этот русский, и я ни о чем не жалел. В начале войны, когда связь с ним внезапно оборвалась, я искренне обрадовался этому. Но мое спокойное существование продолжалось недолго. Полтора месяца назад, когда я выезжал для инспектирования разведшколы в Кенигсберг, меня выкрали казаки и, переправив через линию фронта, доставили к моему старому знакомому. Правда, тот к этому времени уже стал генералом. А что было потом, вы знаете не хуже меня…

– О каком русском генерале вы говорите? – воскликнул Николаи.

– Вы его, господин подполковник, прекрасно знаете. Это Евгений Евграфович Баташов! В настоящее время он руководит военной контрразведкой Северо-Западного фронта.

– Снова Баташов, – с ненавистью произнес это имя, Николаи, – сколько он мне крови попортил, работая в штабе Варшавского военного округа. Троих самых ценных агентов раскрыл и отправил на каторгу. И кажется мне, что он был причастен к делу полковника Редля. Это и неудивительно, ведь у Генерального штаба полковника Баташова перед войной в руках была вся русская агентура не только в Восточной Пруссии, но и в Австро-Венгрии. Но ему этого было мало, он еще и контрразведкой занимался. Значит, теперь ему доверили борьбу с моими агентами. Ну что же, господин генерал, скрестим шпаги. Тайная война между нами предстоит долгая и упорная. Только он не знает, что у меня для него всегда припасена убийственная мизерикордия[22].

После этой продолжительной тирады Николаи, поймав на себе равнодушно-болезненный взгляд майора, вдруг осознал, что «мечет бисер перед свиньями», и, окинув его своим презрительно-ненавидящим взглядом, заявил:

– В этой квартире для развлечений у нас с вами серьезного разговора не получится, поэтому я предлагаю проехать в ваш дом.

– Я не против, – вяло отозвался майор, вставая.

– Идите вперед, – скомандовал Николаи, – мой автомобиль стоит у подъезда.

Закрыв входную дверь ключом Айсмана, Николаи сунул его себе в карман.

– Ключ вам больше не понадобится, – сказал подполковник, заметив отчаянный взгляд майора, брошенный на запертую дверь.

Усадив Айсмана на заднее сиденье, Николаи, расположившись на месте водителя, предупредил:

– Только не вздумайте выпрыгнуть на ходу из машины.

Тот удрученно кивнул головой и, подняв воротник плаща, забился в задний угол машины.

К явному удивлению Николаи, квартира майора Айсмана была обставлена по-спартански. В большой комнате стоял старый стол, продавленный диван и несколько стульев, в спальной – деревянная кровать, обшарпанный платяной шкаф и небольшой туалетный столик.

Жилище представляло собой обычную конуру холостяка, который большую часть времени проводит в командировках.

– Что же вы так и не обновили мебель в своей квартире? – удивленно спросил он у хозяина.

– Новая мебель могла вызвать не нужное мне подозрение, – после небольшой паузы вызывающе ответил майор, – не мог же я предположить, что вы начнете с тринадцатой квартиры.

– Щенок! – взорвался Николаи и, сосчитав в уме до десяти, уже более спокойным тоном добавил: – К сожалению, вы не стали настоящим разведчиком. Так и не научились как следует заметать следы. На что вы надеялись?

– Я надеялся на то, что война все спишет…

– А как же долг перед Отечеством?

– Для меня это пустой звук, господин подполковник, – вызывающе промолвил Айсман.

– Как я в вас ошибся! Как ошибся! – воскликнул Николаи. – И теперь умываюсь кровавыми слезами, зная об огромных потерях, понесенных армией по вашей вине. Кстати, где ваше оружие, господин майор?

– В прихожей. Во внутреннем кармане кителя.

Обнаружив «парабеллум», Николаи спросил:

– Еще оружие есть?

– Нет, господин подполковник.

– Ну, тогда приступим к главному вопросу, – деловито промолвил Николаи. – В нынешний приезд у вас назначена встреча с русским агентом?

– Нет! Накануне вашего приезда я подал короткую радиограмму, означающую «Опасность».

– Но почему я ничего об этом не знаю?

– Я просто приказал на несколько минут отключить все радиопеленгаторы одновременно, а сам в это время вышел в эфир. Никто мою кратковременную радиопередачу не зафиксировал.

– А как у вас обусловлено возобновление работы на русских?

– Генерал Баташов лично проинструктировал меня, что прежде чем возобновить связь после подачи сигнала «Опасность» я должен перейти линию фронта и лично доложить ему о моих подозрениях. Попав в руки русских, я должен назвать пароль, по которому меня должны передать контрразведчикам.

Николаи задумался над словами Айсмана, размышляя, как, зная об этом, всучить противнику свою дезинформацию.

– Вы, наверное, хотели спланировать радиоигру, – прервал затянувшееся молчание майор, – но русские не такие простачки, как вы о них думаете…

– Изложите на бумаге все, что вы знаете о русских, – оборвал Айсмана подполковник, – и не забудьте записать пароли, явки, указать место хранения шифроблокнотов, а также дать полную расшифровку всех телеграмм, переданных противнику.

– Шифроблокноты, с помощью которых я зашифровывал свои телеграммы, сожжены, – признался Айсман, – а содержание сообщений я могу изложить лишь приблизительно.

– Пишите все, что помните, – махнул рукой Николаи и, не ослабляя внимания за майором, аккуратным каллиграфическим почерком, выводящим историю своего предательства на бумаге, краем глаза присматривался к интерьеру, размышляя, где могут быть в этой полупустой квартире тайники.

«Возможно, что в шкафу и в диване, – подумал подполковник, – можно кое-что спрятать. Надо обязательно заглянуть в спальню и ванную комнату», – намечал он для себя объекты досмотра.

– Все, господин подполковник, – глухо промолвил Айсман, – здесь запечатлено все, что я знал.

Николаи взял со стола три исписанных мелким почерком листа и начал читать, поглядывая на откинувшегося на спинку стула майора, который, окинув его равнодушным взглядом, устало смежил глаза.

– Но тут ничего не сказано о ваших «тридцати сребрениках», – возмутился Николаи, – я должен знать, за сколько тысяч рублей вы продали свою Родину!

– Это не важно, – решительно ответил Айсман, – скажу откровенно – ищите не ищите, а никакого клада у меня вы не найдете. Обещайте только, что не станете вмешивать в это дело Эльзу. И тогда я напишу записку о том, что из-за неразделенной любви решил покончить жизнь самоубийством. Ведь вы этого от меня хотите, господин подполковник. Я прекрасно понял, почему вы вспомнили о полковнике Редле, который, по официальной версии, запутавшись в карточных долгах, покончил жизнь самоубийством. Ну что, ваше слово против моего? – Выпалив все это одним духом, Айсман в ожидании ответа в упор глянул своими лихорадочно сверкающими глазами в лицо своего начальника.

– Об Эльзе Ерц не узнает никто, – пообещал Николаи.

Выслушав заверение своего начальника, Айсман тут же придвинул к себе чистый лист бумаги и решительно начал писать свою последнюю записку.

– Окончен бал, потухли свечи, – возбужденно промолвил майор и, подав лист Николаи, встал. В последний раз окинув блуждающим взглядом комнату, он, повернувшись к подполковнику, обреченно промолвил:

– Верните мой «парабеллум», и я отдам долг офицерской чести.

Николаи протянул Айсману пистолет и, держа правую руку в кармане, где у него лежал небольшой «браунинг», напряженно наблюдал за тем, как тот, понурив голову, медленно поплелся в ванную комнату. Только услышав щелчок закрывшейся за майором двери, он облегченно вздохнул.

Встав на всякий случай за стенкой холла, Николаи замер в ожидании окончательного действа заранее, до мелочей продуманного им трагического спектакля.

Вскоре прозвучал глухой выстрел.

От неожиданности и внутреннего напряжения Николаи вздрогнул. Как не привык он смотреть в лицо смерти, которая настигала людей везде и всегда, особенно на войне, гибель своих сотрудников он всегда воспринимал как свою личную, ничем не восполнимую потерю.

«Так будет лучше, – оправдывал он свой страшный поступок, – истинные причины и грех самоубийства останутся на мне, а все остальные пусть думают, что, как всегда бывает в таких случаях, «шерше ля фам».

С этими мыслями Николаи заглянул в ванную комнату и, обнаружив там бездыханное тело майора, перекрестился.

Оглядев внимательно полочку для туалетных принадлежностей, не поленившись заглянуть под ванну, с которой на пол капала кровь, и не обнаружив даже признаков тайника, он прикрыл дверь и тщательно вытер платном ручку.

После этого подполковник прощупал диван, простукал шкаф, но так ничего и не нашел.

«Видно, Айсман правду говорил», – подумал он и, протерев все предметы, на которых могли остаться отпечатки его пальцев, облегченно вздохнул.

Сложив аккуратно исписанные листы во внутренний карман, Николаи оставил на самом видном месте предсмертную записку майора Айсмана и после этого, плотно прикрыв за собой входную дверь, незамеченным выскользнул из подъезда.

Уже вечерело, когда подполковник остановил авто возле двухэтажного дома обер-полицмейстера.

Поведав своему старому товарищу красочную легенду о своих любовных похождениях, Николаи вскоре с ним распрощался.

Через день Николаи позвонил обер-полицмейстер и с ходу объявил, что в своей квартире на почве неразделенной любви покончил жизнь самоубийством майор Айсман и что на этом расследование было закончено.

Когда Николаи доложил об этом происшествии Людендорфу, тот откровенно удивился.

– Никогда не думал, что майор был тайным донжуаном, – снисходительно промолвил генерал, – я думаю, что надо отписать его родителям, что майор Айсман погиб на поле сражения. Зачем старикам знать правду. Уж больно она неприглядная для разведчика. На этом, если вы не против, и закроем эту тему.

– Яволь, господин генерал, – согласился Николаи.

– А как ваши дела с русской радиостанцией? Есть подвижки?

– Я не хочу задерживать ваше внимание, господин генерал, излишними подробностями. Скажу только, что неизвестная радиостанция в эфир больше не выйдет.

– Вы в этом уверены?

– Как в самом себе.

– Кого вы назначите на место майора Айсмана? – деловито спросил Людендорф. – Ведь уже пора планировать операцию прикрытия предстоящего наступления.

– Свято место пусто не бывает, – ответил неопределенно Николаи, – а пока я лично займусь дезинформацией русских.

– Тогда я спокоен, – удовлетворенно промолвил генерал.

– Мне уже давно хотелось скрестить шпаги с моим давним знакомым, русским контрразведчиком Баташовым. Скажу не хвалясь, мой первый выпад был довольно успешным. Посмотрим, что теперь предпримет этот неповоротливый русский медведь? – загадочно промолвил он.

Послесловие

Когда-то давным-давно, в пору своей офицерской молодости, у костра на берегу Амура я услышал из уст мудрого старика-таежника поучительную притчу.

Однажды на перепутье встретились два странника. Один шел в поисках счастливой жизни с востока на запад, а другой с запада на восток.

– Вы не поверите, но я жил в трех верстах от рая! Но в рай попасть так и не сподобился, – признался странник с запада.

– Здесь нет ничего удивительного, – вступил в разговор странник с востока. – Всю свою жизнь индивидуум, как впрочем, и все человечество, наверное, с самого начала своей истории стремится к этой недосягаемой благодати, но никто еще ее так и не достиг. Святые отцы всегда уверяли и уверяют нас, что достойнейшие из человеков попадут в рай. Но это для тех, кто верит в бессмертие души. А большинство людей желают сегодня, сейчас, хоть одним глазком взглянуть на райские кущи. И потому у Томмазо Кампанеллы и его сподвижников, предлагавших рай на земле, всегда хватало сторонников, тех, кто безоглядно и безропотно следовал за ними до конца, иногда и до самой плахи. Но никто из них, как и мы все, так и не смог приблизиться к раю ближе, чем на «три версты», ибо райские кущи – это недосягаемая путеводная звезда, зажженная Всевышним, указывающая греховодному человечеству путь к спасению души. Мы же, несмотря ни на что, вновь и вновь желаем земного рая и стараемся создать его вокруг себя. А история показывает, что еще никому и никогда не удалось создать рай на земле, зато в аду может побывать каждый…

– Значит, мы зря в поисках счастливой жизни топчем землю?

– Нет, не зря! В путешествиях, в общении со многими людьми я понял главное: каждый человек, устремляясь к путеводной звезде, зажженной Всевышним, может и должен сам создавать благодать в своей душе и вокруг себя. И только тогда рай спустится с небес на землю!

Примечания

1

Тогда лишь двое тайну сохранят, когда один из них ее не знает… (Уильям Шекспир. «Ромео и Джульетта»).

2

Ламберг – официальное название города Львов, в австрийский и австро-венгерский периоды его истории (1772–1918).

3

Орган, занимающийся перлюстрацией и дешифрованием корреспонденции, и помещение, служащее для этих целей, обычно тайная комната в почтовом отделении.

4

Управление военной разведки Австро-Венгерской императорской армии.

5

Лермонтов М. Ю. «Гусар», дата написания 1832 год.

6

Мы имеем честь вас приветствовать! (фр.).

7

Мадемуазель, разрешите пригласить вас на кадриль (фр.).

8

Спасибо! Я приглашена другим кавалером! (фр.).

9

– Горе с этими носильщиками, ходят важно, словно лорды, не то что в России. Правда, в последнее время у нас, как и в Европе, простолюдины в силу входят, некоторые даже с царем запанибрата, как Гришка Распутин… (англ.)

10

Так называется в английском флоте имперский флаг.

11

Выстрел – рангоутное дерево или металлическая балка, прикрепленные к борту судна шарнирным соединением. В отведенном от борта положении служит для постановки и крепления шлюпок и катеров во время якорной стоянки судна, а также для посадки людей в шлюпку.

12

Денис Давыдов. Стихотворение «Товарищу 1812 года, на пути в армию».

13

…Жизнь наша коротка,

Скоро она кончится.

Смерть приходит быстро,

Уносит нас безжалостно,

Никому пощады не будет.

Никому пощады не будет… (лат.)

(Куплет из студенческого гимна)

14

Ф. М. Достоевский, роман «Бесы».

15

Евангелие от Матфея.

16

Да здравствует Академия!

Да здравствуют профессора!

Да здравствуют все члены ее!

Да здравствует каждый член!

Пусть вечно они процветают! (лат.)

(Студенческий гимн)

17

Песня 12-го гусарского Ахтырского полка. Автор Борис Ерофеев.

18

М. Ю. Лермонтов, стихотворение «Бородино».

19

«На возрождение гусар». Автор Лев Панаев, ротмистр Ахтырского гусарского полка. Погиб за Отечество 19 января 1915 года.

20

Стихотворение «Война объявлена». В. В. Маяковский. 20 июля 1914.

21

Любовный треугольник.

22

Мизерикорд, мизерикордия, кинжал милосердия (фр. misericorde – «милосердие, пощада») – кинжал с узким трехгранным либо ромбовидным сечением клинка для проникновения между сочленениями рыцарских доспехов.

Content

Виктор Носатов
Мгновение истины. В августе четырнадцатого

Предисловие

ГЛАВА I Варшава – Петербург. Апрель 1913 г

ГЛАВА II Берлин – Вена. Май 1913 г

ГЛАВА III Санкт-Петербург. Май 1914 г

ГЛАВА IV Лондон. Июль 1914 г

ГЛАВА V Берлин. Май 1914 г

ГЛАВА VI Белгородский уезд. Имение Баташовых. Июнь – июль 1914 г

ГЛАВА VII Киль – Берлин. Июль 1914 г

ГЛАВА VIII Петербург – Красное Село. Июль 1914 г

ГЛАВА IX Варшава – С.-Петербург. Июль – август 1914 г

ГЛАВА X Белгород – Петроград. Август – сентябрь 1914 г

ГЛАВА ХI Петроград. Август – сентябрь 1914 г

ГЛАВА XII Галиция. Август 1914 г

ГЛАВА XIII Петроград. Август – сентябрь 1914 г

ГЛАВА ХIV Берлин. Август – сентябрь 1914 г

ГЛАВА ХV Петроград – Барановичи. Сентябрь 1914 г

ГЛАВА ХVI Петроград. Сентябрь – октябрь 1914 г

ГЛАВА ХVII Петроград. Сентябрь – октябрь 1914 г

ГЛАВА ХVIII Северо-Западный фронт. Сентябрь 1914 г

ГЛАВА ХIX Западный фронт. Сентябрь – октябрь 1914 г

Послесловие

Примечания