Вячеслав Сизов

Мы из Бреста. Путь на запад

© Сизов В.Н., 2018

© ООО «Издательство «Яуза», 2018

© ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Хочу вернуться в те года,

Где была смерть и шла война.

Хочу увидеть всех друзей,

Обнять как можно их сильней.

Хочу пройти весь путь опять,

Я так устал не воевать.

Тоска съедает, боль в груди,

Прошу судьбу: меня верни.

Любую цену заплачу,

Пусть даже сразу я умру,

Но только дай мне автомат,

Патронов больше и гранат.

Я каждый день хочу туда,

Где грозовые облака,

Где вольно дышит океан,

Где ветер дует из-за скал.

Хочу ребят своих найти

И в первый рейд опять уйти.

В засаду мы не попадем,

Всех пятерых домой вернем.

Хочу обратно на войну.

Серега, друг, к тебе иду.

Хочу увидеть я тебя,

Хочу взглянуть в твои глаза.

* * *

В одном из послевоенных интервью И. В. Тюленев так определил особенности кавказского театра военных действий: большая (около 1 тыс. км) протяженность фронта; сильно пересеченная горами и ущельями местность; наличие трех оперативных направлений – Грозненско-Бакинского, Туапсинского и участка Главного Кавказского хребта; наличие морей по флангам; резкие смены климатических поясов в зависимости от высоты; изолированность фронта от центра страны. В конце июля 1942 г. кавказская группировка врага (группа армий «Б») насчитывала 167 тыс. солдат и офицеров, 1130 танков, 4540 орудий и минометов, до 1 тыс. самолетов. Между тем Закавказский фронт в 1941–1942 гг. уже отправил из Закавказья в Действующую армию десятки готовых частей и соединений, сотни маршевых подразделений и к лету 1942 г. располагал лишь незначительным количеством готовых соединений (20 стрелковых дивизий и бригад, 3 кавалерийские дивизии, 3 танковые бригады), прикрывавших по периметру все Закавказье. Бронетанковые силы насчитывали 202 танка, в большинстве своем – архаичные модели типа «Т-26», «Т-60». Фронт располагал 164 исправными самолетами, а также около 250 самолетов разных типов в запасных авиаполках и авиашколах. Артиллерия насчитывала 922 орудия и 746 минометов (калибром свыше 50 мм). Тем не менее огромным напряжением сил уже ко второй половине августа 1942 г. удалось создать устойчивый фронт обороны в предгорьях Кавказа и на Грозненско-Бакинском направлении.

Глава 1

Из книги воспоминаний Героя Советского Союза генерала-майора авиации в отставке Паршина Григория Ивановича «Огненное небо» (альт. ист.)[1]

На встречах меня часто спрашивают – какой год на войне был самым тяжелым? Могу с уверенностью сказать, что 1942 год. В этом, безусловно, меня поддержат большинство фронтовиков. Каким бы тяжелым ни был первый год войны, 1942 год был в несколько раз хуже. После победы под Москвой, освобождения значительной части Белоруссии, в 1942 году были наши поражения под Брянском и Курском, тяжелейшие бои под Харьковом, Ростовом, Воронежем, в Крыму и на Кавказе. Наша авиадивизия принимала самое активное участие в этих сражениях. Снабжали наши соединения, сражающиеся в полном окружении врага в Белоруссии и под Брянском. Доставляли подкрепления и вывозили раненых, высаживали десанты и диверсионные группы в тылу врага. Очень многих боевых товарищей мы потеряли в том грозном 1942 году.

К марту 1942 года в строю обоих транспортных авиаполков оставалось лишь 20 исправных самолетов «Ю-52». Еще 12 были повреждены зенитным огнем противника и требовали средней категории ремонта корпуса и двигательной группы, а 7 самолетам, совершившим вынужденную посадку под Минском, требовался капитальный ремонт. В истребительном авиаполку положение было еще хуже. Его потери в технике составили более 70 %, а в личном составе 50 %. Серьезные потери в людях и технике понесли бомбардировочный и разведывательные полки.

Ставка ВГК оперативно отреагировала на сложившиеся в авиадивизии положение с авиапарком. В ущерб другим авиасоединениям нам были увеличены поставки самолетов «Ли-2», которые стали заменять донельзя изношенные трофейные борта транспортников и бомбардировщиков. По мере насыщения авиаполков новыми типами отечественных самолетов, а также закупленными в США и поставленными по «Алсибу»[2] захваченные у врага самолеты передавались в учебные части, где использовались для обучения летчиков-истребителей: к примеру, с немецкими машинами вели учебные бои слушатели знаменитой «вошебойки» – Высшей офицерской школы воздушного боя (ВОШВБ) в подмосковных Люберцах. Естественно, испытывались трофеи и для получения объективных тактико-технических характеристик, необходимых для совершенствования отечественных самолетов. Часть самолетов была передана в ГВФ[3].

Наиболее остро стоял вопрос с летным и техническим персоналом авиаполков. Кроме боевых потерь были другие. Так, значительная часть пилотов и членов экипажей авиаполков состояла из числа штрафников. У большинства из них в конце марта истек срок нахождения в штрафной эскадрилье, и они убыли для дальнейшего прохождения службы в части ВВС КА. При этом с авиадивизии никто не снимал ответственности за снабжение Минской группы войск. Эта проблема была решена за счет большего привлечения женского персонала. На нашем базовом аэродроме в Подмосковье к тому времени переучивалось более сорока пилотов-женщин. Именно они и заменили убывших в свои части штрафников. Уже к лету 1942 года половина экипажей транспортных авиаполков, действовавших на Минском и Брянском направлениях, состояла из женщин, а осенью практически все они были полностью укомплектованы женскими или смешанными экипажами.

Обеспокоенное все увеличивающимися нашими поставками на Белорусский фронт, немецкое командование ранней весной 1942 года значительно усилило свои силы ПВО на основных маршрутах, которыми мы пользовались. В районах Полоцка, Витебска, Орши, Смоленска и Могилева были размещены переброшенные с запада ночные истребители и станции радиолокационного обнаружения. Это стало возможным благодаря бездействию на фронте наших «союзников» по антигитлеровской коалиции. Практически сразу же возросли наши потери транспортных самолетов и бомбардировщиков. Только за одну ночь марта 1942 года на свою базу под Калининем не вернулось пять транспортных бортов, на следующую ночь еще шесть, и это несмотря на то, что их на всем протяжении маршрута прикрывали истребители сопровождения.

В связи с этим был поставлен вопрос об изменении тактики полетов в Белоруссию – с наступлением темноты наши самолеты стали прорываться поодиночке и на малой высоте.

Кроме того, перед партизанскими отрядами и диверсионными группам НКВД, действовавшими в тылу врага, была поставлена задача обнаружения позиций РЛС и аэродромов базирования ночных истребителей противника. Скоро эта задача была выполнена. Было установлено, что люфтваффе использует специально разработанную сеть, которая состояла из ряда квадратов под кодовым названием «Himmelbett»[4], аналогичная тому, что была создана немцами в Германии и Западной Европе. Каждый такой квадрат имел размеры около 45 км в ширину и 30 км в глубину. В центре квадрата размещались радар, несколько прожекторов и дежурный ночной истребитель.

Партизанам в районе Полоцка и Смоленска удалось уничтожить несколько таких квадратов вместе с радарами и самолетами, а главное – с летчиками и операторами РЛС, что на некоторое время снизило потери нашей транспортной авиации, но не решило проблему полностью.

Наши конструкторы были заинтересованы в изучении новейшей вражеской техники. С этой целью в тыл противника была заброшена специальная группа диверсантов и специалистов НКВД, которая во взаимодействии с партизанами смогла под Витебском захватить немецкий аэродром, на котором располагалась так заинтересовавшая нас техника врага. Захват был произведен так профессионально и тихо, что немецкая комендатура в Витебске узнала об этом только после завершения операции, уничтожения аэродрома, эвакуации захваченных трофеев за линию фронта и удара партизан по городу.

Среди захваченных трофеев оказались планшетный стол «Зеебург», радары «Würzburg» и «Freya», техническая документация на них, обслуживающий персонал радаров и самолетов, ночные истребители «Ju 88С-6» и «Мессершмитт Bf.110E-1/U1».

При этом «Ju 88С-6» был оборудован новейшим на тот момент радаром FuG 202 «Lichtenstein» BC, который работал на частоте 490 МГц и имел радиус действия до 2 км. В связи с высоким уровнем секретности этот радар оснащался управляемыми из кабины пилота взрывателями для самоуничтожения в случае аварии самолета. Тем не менее специалистам НКВД удалось обезвредить заряд и перегнать самолет за линию фронта.

«Мессершмитт Bf.110E-1/U1» был оборудован инфракрасным детектором (т. н. Sраnnеr-Аnlagе). Такой прибор, установленный в верхней носовой части самолета, позволял обнаружить вражеский бомбардировщик по тепловому излучению, наиболее интенсивному в области выхлопных патрубков двигателей. Индикатор – т. н. Q-Rоhr – находился перед кабиной экипажа и представлял собой небольшой круглый экран, на котором обнаружение вражеского самолета отмечалось светящейся полосой. Естественно, до полноценного прибора ночного видения такому устройству было еще далеко, но до внедрения в авиацию радиолокационных станций Sраnnеr-Аnlagе оставался единственным в люфтваффе средством, помогающим обнаружить вражеские самолеты в темное время суток.

Наша авиадивизия принимала самое активное участие в этой операции: мы предоставляли транспортные самолеты, экипажи и техперсонал для эвакуации захваченной авиатехники, документации, вооружения и пленных. Все принимавшие активное участие в данной операции были награждены орденами боевого Красного Знамени, остальные – медалями «За боевые заслуги».

Изучение захваченных трофеев помогло советским конструкторам в совершенствовании стоящих с 1937 года на вооружении РККА станций радиообнаружения самолетов. Таких, как РУС-2 «Редут», РУС-2 с «Пегматит»[5].

Летом 1942 года конструкторы возобновили работы по станциям РЛС обнаружения «Река» и наведения «Рассвет», разработка которых началась еще в 1939 году, но из-за начала войны так и не была закончена. Кроме этих станций, были разработаны станции «Редут-Д» с дальностью обнаружения до 300 км.

В Мурманске усилиями местных инженеров была создана РЛС «Роза», которая была построена с использованием блоков от станции орудийного наведения СОН-2, РЛС «РУС-2 с» и элементов радиоаппаратуры, снятых с трофейных «Ju-88», «Роза» обнаруживала самолеты противника на удалении до 160 км.

В 1943 году установки РУС-2М стали комплектоваться системой опознавания «свой – чужой». После модернизации РЛС получили обозначения «П-1», «П-2» и «П-2М» соответственно. В 1943 году была инициирована разработка станции раннего предупреждения и наведения перехватчиков «П-3». При мощности 100 к В на волне 4,15 м новая станция должна была обеспечивать дальность обнаружения не менее 130 км, а дальность определения координат для наведения перехватчиков – не менее 70 км.

Говоря о наземных радиолокационных станциях, нельзя не рассказать и о РЛС авиационного базирования. В начале 1941 г. в НИИ радиопромышленности по заказу ВВС начинается разработка авиационной РЛС сантиметрового диапазона «Гнейс-1». Станция планировалась к размещению на «Пе-2» и должна была обеспечивать дальность обнаружения не менее 5 км. Из-за эвакуации возникли проблемы с генераторными лампами и было принято решение разрабатывать РЛС метрового диапазона, получившую индекс «Гнейс-2». РЛС работала на волнах длиной 1,5 м при мощности передатчика 10 к Вт. Летом 1942 года РЛС «Гнейс-2» была установлена на 15 самолетов «Пе-2» и «Пе-3», которые были переданы в войсковые части. К 1944 году было выпущено более 200 станций «Гнейс-2». Значительная часть их была установлена на самолеты нашей авиадивизии и АДД. Только слабость нашей радиоэлектронной промышленности не позволила обеспечить установку таких радаров на все боевые самолеты. Эта задача была решена уже после войны с введением в строй нескольких радиозаводов.

Для противолокационной борьбы в годы войны конструкторами были разработаны специальные установки, которые имитировали отраженные сигналы, что снижало эффективность радаров. Использовались и системы постановки помех, которые шумовым излучением «забивали» частоты работы РЛС противника.

Мой рассказ был бы неполным, если бы я не упомянул и разработки в области авиастроения, получившие толчок после изучения трофейной техники.

Специалисты НИИ ВВС, других научных центров смогли изучить основные типы самолетов гитлеровских люфтваффе. Военные инженеры отметили основную тенденцию развития самолетостроения Германии в то время – увеличение мощности двигателей. Истребители оборудовались бомбодержателями, а на бомбардировщиках и разведчиках заметно возросло количество огневых точек и была усилена бронезащита экипажа по сравнению с закупленными перед войной моделями. Наряду с этим отмечались некоторые технические особенности, например приспособление для быстрого слива горючего на случай вынужденной посадки на «Ju 88»-разведчике, неподвижный дистанционно управляемый пулемет в хвостовом коке и полуподвижная пушка в шкворневой установке на «Не-111», устройство для выпуска отравляющих веществ с корректировщика «Hs-126» и другие «изюминки».

Значительный вклад в изучение трофейного имущества противника внесли инженеры ВВА им. Н. Е. Жуковского, которые выполняли специальное задание штаба ВВС Красной Армии. Команда специалистов, возглавляемая бригинженером В. А. Семеновым, отбирала наиболее интересные технические новинки немцев и определяла возможность использования их в наших условиях. Особое внимание уделили тем мероприятиям, которые германское командование предпринимало для эксплуатации материальной части в зимних условиях. Выяснилось, что электрообогреватели, устройства местного обогрева частей моторов, нагревательные лампы схожи с используемыми в наших ВВС. Инженеры отметили новые варианты авиационной пушки «Эрликон», турельные пулеметы «MG81», мелкие бомбы мгновенного разрыва и с замедлением, которые противник начал использовать в зимнее время.

Среди захваченных нашей частью самолетов врага был двухмоторный разведчик «Мессершмитт Bf 11 °C-5». Его сразу передали на изучение в БНТ ЦАГИ. Самолет отличался от испытанной у нас перед войной модели «С-2» дополнительным бронированием рабочих мест экипажа, демонтажом обеих пушек MG-FF и установкой для съемки «вниз – вперед» длиннофокусной автоматической фотокамеры «Rb50/30». Данные идеи переделки машины использовались при создании разведывательной модификации «Пе-2».

Благодаря принятым мерам нам к ноябрю 1942 года удалось в значительной мере сократить потери в личном составе и технике, эффективно бороться с ночными истребителями противника…

Глава 2

Камышников

Выглянувший из кабины пилот прокричал:

– Товарищи командиры, приготовьтесь, скоро посадка. Садиться будем в Сталинграде.

Вот за что я любил летать на современной мне по прошлой жизни реактивной авиации – так это за скорость. Всего пару часов лета из Москвы – и ты в Сочи или Тбилиси, а тут за полдня только до Сталинграда доплелись. Завтра на пути в Тбилиси весь день тоже придется провести в самолете, так как полетим кружным путем через Астрахань и Баку.

Еще люблю я реактивную авиацию за комфорт – все же тепло в салоне всегда есть, а тут хоть и не морозильник, но все же явно конструкторы к этому стремились, раз об отоплении салона не позаботились. Я когда две недели назад в Москву летел, вроде как и не замерз даже, а тут совсем задрыг от холода.

В принципе все не так уж и плохо. Пока летели, я успел ознакомиться с отчетом о работе артели, разобрать кучу бумаг, взятых из наркомата, и прочитать письма, поступившие на мое имя.

Дела в артели шли хорошо. Продукция расходилась на раз. Заказов было больше, чем надо, но все они исполнялись вовремя. Плохо было с текстильным сырьем и кожей, но пока выкручивались.

В июле запустили кирпичный завод, и теперь мы могли похвастать выпуском собственного кирпича, керамической плитки и керамзита.

Все больше вопросов возникало по началу ремонта и сборки автотранспорта. Мы до этого занимались только разборкой не подлежащей восстановлению трофейной техники и восстановительным ремонтом, привлекая к этому в том числе и бойцов ремроты. Восстановительный ремонт сначала включал в себя ремонт двигателей, коробок, мостов, элементов кабины и кузова за счет снимаемых с других разбитых машин запчастей. Позже стали сами выпускать часть необходимых запчастей – тех же прокладок, например. Что-то сами лили, что-то заказывали по образцам на других предприятиях – таких же артелях и заводах. На заводах, кстати, дороже и дольше это обходилось. Артели были более оборотисты да и качественнее товар производили.

Весной больше половины бойцов и специалистов артели, работавших на восстановлении техники, забрали во вновь создаваемые фронтовые мобильные ремзаводы. На месте остались лишь бойцы, списанные с военной службы по ранению, и их ученики обоего пола в возрасте до 16 лет. Вот они-то и стали инициаторами нового дела – сборки автомобиля собственной конструкции. Им, видишь ли, переделывать часть машин в автобусы и спецмашины уже неинтересно стало. Общими усилиями создали свое конструкторское бюро и в итоге получили что-то похожее на «пазик» моего времени. Каюсь, я к этому тоже приложил свою руку – отправив Шмиту примерную схему и рисунок. Обещают к февралю опытный действующий экземпляр автобуса представить.

Еще весной мы отправляли представление на награждение лучших работников артели. В сентябре состоялось награждение. 19 человек получили медаль «За трудовое отличие», и что интересно, все награды были с мечами (в РИ такое дополнение к награде рассматривалось, но так и не было введено), указывающими на исключительные заслуги перед страной в деле вооружения РККА и НКВД, создания и освоения новых образцов вооружения.

Из других новостей было завершение строительства еще двух десятков домов для работников артели, поселковой школы, больницы и госпиталя. Наш поселок рос и развивался, еще немного – и в число крупных населенных пунктов попадем.

Обрадовали известия от ребят, с кем лежали в госпитале. Все письма были с фронта. Главное, что живы и здоровы, чего и мне желали.

Самую большую радость мне доставило письмо из госпиталя в Горьком. Оно было написано детским почерком с несколькими грамматическими ошибками, но то, что было в нем, не могло не обрадовать – Петрович, Горохов нашелся.

Он не погиб тогда при налете. Отброшенного взрывной волной и засыпанного обломками, в обгоревшем обмундировании, в бессознательном состоянии, с кучей ран и переломов его нашли бойцы, занимавшиеся разбором завалов склада, только на следующий день. Отправили в госпиталь, а оттуда эвакуировали за линию фронта. Сознание к нему вернулось на пятый день после прибытия в Горький, а вот память – только несколько дней назад. Именно поэтому так долго и не было сведений о нем. Лечение шло очень тяжело. Сказались тяжелая контузия, переохлаждение, многочисленные переломы и раны. Подлечив его раны, врачи оставили Петровича в качестве нестроевого при госпитале до восстановления памяти и полного выздоровления. Писать он сам не может, руки трясутся и не могут удержать ручку, именно поэтому за него это сделала девочка из пионерского отряда, шефствующего над ранеными. Он просил сообщить, как жена и остальные знакомые.

Тут же в самолете написал ответ Петровичу и в госпиталь представителю нашего наркомата с просьбой о переводе Горохова на лечение к нам на подмосковную базу. Мы его быстро на ноги поставим. Не зря же говорят, что дома и родные стены помогают. Вот Ленка-то обрадуется, узнав, что ее муж жив.

Среди кучи корреспонденции писем от Татьяны не было. Не знаю почему, но в последнее время, особенно после расставания с Юлей, для меня это было важным.

Посадка прошла более чем успешно. Поболтало немного, ну да ничего, главное, без приключений сели. В иллюминаторы были видны заснеженный аэродром, десятка два самолетов в капонирах и несколько батарей зениток. А еще заметил, что несколько зенитных пулеметных установок бдительно сопровождали борт, пока он катился по полосе. Как только самолет занял указанное ему место, его заблокировало несколько грузовиков, рядышком с которыми в полной боевой готовности разместились с десяток автоматчиков в стальных нагрудниках. Лишь после проверки документов у экипажа и пассажиров нам разрешили покинуть борт, а техникам приступить к обслуживанию самолета.

Выйдя из относительного комфорта самолета, мы оказались на все пронизывающем ветру. Хорошо, что хоть не пришлось тащиться по морозу. На ночь нас пообещали разместить в гостинице, находящейся неподалеку от аэродрома, и поэтому для экипажа, пассажиров и части их груза подогнали старенький автобус с промерзшими окнами. По дороге в гостиницу он горестно вздыхал, шумел коробкой и скрипел на ухабах, но тем не менее упорно преодолевал сугробы и заносы.

Гостиницей оказалось большое теплое одноэтажное деревянное здание с несколькими десятками номеров, баней, столовой и минимумом необходимых бытовых условий.

Экипаж разместили всех вместе в одной комнате. Остальных тоже постарались поселить вместе. Мне же досталась койка в двухместном номере. Соседа на месте не было. Сразу же после размещения дежурная пригласила на ужин.

В столовой практически никого не было. Несколько припозднившихся офицеров из таких же, как и мы, бедолаг, застрявших на аэродроме до утра. Подавальщицы тут же накрыли столы.

На одной из стен висела большая карта Европейской части СССР с обстановкой на фронте, около которой расположились несколько офицеров. Слушая вечернюю сводку Совинформбюро, доносившуюся из висевшего в углу репродуктора, они переставляли флажки на карте. Быстро закончив с ужином, мы присоединились к ним.

Линия фронта сейчас соответствовала примерно тому, что было в известной мне истории на начало 1943 года.

На северо-западном направлении бои шли под Ленинградом, на линии Тосно – Любань – Чудово – Новгород – Старая Русса – Холм – Великие Луки – Невель – Велиж. На центральном участке фронт проходил на линии Духовщина – Ярцево – Дорогобуж – Спас-Демянск – Киров – Людиново – Жиздра – Мценск – Новосиль – Ливны – Воронеж – Лиски – Павловск – Россошь – Валуйки – Волчанск – Чугуев – Змиев – Нов. Водолага – Красноград – Сахновщина – Лозовая – Барвенково – Славянск – Красный Лиман – Первомайск – Дебальцево – Красный Луч – Красный Сулин – Шахты – Мелиховская. Далее линия фронта шла на юг вдоль Дона до Манычевского канала и к озеру Маныч – Дивное – Буденновск – Моздок – Малгобек – Майский – Баксан – Микоян-Шахар (Кисловодск) – Каменномостовская – Нефтегорск – Горячий Ключ – Абинская – Крымская – Варениковская – Темрюк.

Меня больше всего интересовала обстановка на Кавказе. Там шли тяжелые бои на подступах к Малгобеку и Моздоку. В наркомате мне никаких указаний и приказов не дали. В разговоре с Берией прозвучало, что нам следует продолжать обеспечивать безопасность тыла Северной группы Закавказского фронта на территории Чечни, Ингушетии, Осетии и Грузии. Тем не менее фронт был совсем рядом с нами, и отсиживаться в стороне от участия в боях я не собирался.

Среди обступивших карту офицеров своими комментариями выделялся подполковник-танкист, на гимнастерке которого красовались два ордена Красного Знамени и три нашивки за ранения. Мне он показался знакомым, но где мы могли видеться, я сначала не мог вспомнить. Хоть я на память не жалуюсь. Тем более что Перстень частенько помогает вытаскивать из закромов совсем уж забытое. Подпол, кстати, меня тоже, похоже, узнал и старался вспомнить, где мы виделись. Несколько раз я ловил на себе его заинтересованные и внимательные взгляды, а затем, когда собравшиеся у карты стали расходиться по своим делам, он подошел ко мне и обратился с вопросом:

– Подполковник Камышников, Анатолий Павлович. 5-я танковая армия. Брянский фронт. Простите, товарищ подполковник, мы с вами раньше нигде не пересекались? Лицо мне ваше очень знакомым показалось.

– Седов Владимир Николаевич. Закавказский фронт. Мне ваше лицо тоже знакомым показалось. В Белоруссии не служили?

– С начала июня по июль прошлого года проходил службу комбатом в 53-м танковом полку 27-й танковой дивизии 17-го мехкорпуса. До войны стояли в Новогрудке. Там войну и начал. А вы?

– Служил в Бресте. 333-й стрелковый полк 6-й Орловской дивизии, тоже с июня прошлого года. Войну встретил в крепости, потом отходил через Слуцк и Бобруйск.

– Считай, земляки.

– Ну да. Кажется, я вас в начале июля в Слуцке видел.

– Похоже, да. Я там в лагере для военнопленных сидел, когда наши войска город и нас из плена освободили. Вы, по-моему, руководили одним из подразделений НКВД, бравших город. Потом еще выступали перед освобожденными из офицерского лагеря. Вы были в форме офицера войск НКВД.

– Да, это был я. Вы-то как в плен к немцам попали? Насколько я знаю, ваша дивизия отходила в направлении Столбцов.

– Наша дивизия почти не имела оружия и техники, ее штаб и тыловые структуры, а также тяжелое оружие, к которому не было боеприпасов, были сконцентрированы в лесу, в 18 километрах от Барановичей. Та часть дивизии, что имела оружие, заняла оборону на западной окраине Барановичей. Там и попали под удар танковых частей Гудериана. Раскатали они нас в хвост и гриву. Большая часть дивизии была рассеяна, те, кто остался в строю, начали отступать в направлении Столбцов, а оттуда уже пошла к Узде. Я на подходах к городу под обстрел попал, ранение получил, от своих отстал, неделю в лесу у местных жителей отлеживался. Потом к фронту пошел. По пути полицаи из местных жителей меня и взяли. Доставили на сборный пункт пленных, а оттуда уже отправили в Слуцкий лагерь.

– Понятно. После освобождения что делали?

– В лагере у меня рана снова открылась, поэтому после освобождения сразу в строй не поставили, отправили как легкораненого в штаб Константинова. Занимался формированием из пленных бронетанковых частей. Подлечившись, командовал сводной танковой ротой. Участвовал в боях на укрепрайоне, потом с боями отходили к Бобруйску и Гомелю. За месяц боев из танковых ротных переквалифицировался сначала в комбата, а затем и командира стрелкового полка. В этом качестве и вышел к своим. Потом были бои под Гомелем, снова ранение. Госпиталь. За бои под Слуцком наградили орденом Красного Знамени и очередным воинским званием – капитан. Вылечился и снова воевал, теперь уже под Рославлем. Командовал стрелковым полком в 4-й армии. Там получил второй «боевик» (орден боевого Красного Знамени) и «майора». Снова госпиталь. Выписался лишь весной этого года. Со мной лечился однополчанин из нашего 17-го корпуса. Он только в 36-й танковой дивизии служил. После выписки он попал служить во 2-й гвардейский корпус под начало к своему бывшему замкомдива Лизюкову, которого до войны часто встречал. С его подачи меня после выписки тоже под начало генерала Лизюкова направили. В оперативный отдел штаба корпуса, а потом и армии.

– Ясно. Анатолий Павлович, может, за встречу и знакомство по пятьдесят грамм? А то я смотрю, мы тут совсем одни остались, а людям убирать надо.

– Я – за. Тем более что я вам за свое освобождение из лагеря военнопленных до конца жизни теперь должен. Мне порой снится совсем другая судьба и жизнь… Вы где разместились? Может, ко мне в комнату? Я в ней один. Соседа пока не дали, – идя по коридору, предложил Камышников.

– Да какая, в принципе, разница. Давайте у вас – раз вы один.

Смех нас разорвал, когда мы остановились у дверей нашей с ним общей комнаты. Камышников оказался как раз моим соседом. Быстро накрыв из своих запасов стол и пропустив по маленькой, мы продолжили прерванный разговор.

– Я видел, что вас очень интересовала обстановка на Воронежском направлении? – спросил Камышников.

– Да. Я родом из Тамбова, а это, считай, по соседству. Всего-то чуть более двухсот километров.

– Ну да. Бывал я в Тамбове. Этой осенью. На танкоремонтном заводе. Хороший городишко. Да и в Воронеже побывать пришлось.

– Воевали там?

– Да. Сначала на дальних подступах к городу, а затем и в самом городе.

– Танки в городе? Надеюсь, хоть с пехотным прикрытием? Кстати, вы же говорили, что служите на Брянском фронте, а в городе, насколько я знаю, действует Воронежский фронт.

– Наша армия входит в состав Брянского фронта. После июльских боев нас выводили на переформирование, а потом в резерв Ставки. В середине сентября одну танковую бригаду нашего 2-го танкового корпуса использовали в городе, вот с ней я туда и попал.

– Понятно, простите, что перебил ваш рассказ. Тяжело, наверное, было сражаться в городских кварталах?

– Не тяжелей, чем в Слуцке, Гомеле или этим летом. В Воронеже мы почти полтора месяца поддерживали действия штурмовых групп одной из дивизий НКВД, оборонявшихся в районе сельхозинститута. Неплохо немцам ребра посчитали.

– Потери большие были?

– В ротах в строю по два-три танка осталось. Это при том, что подбитые машины старались сразу же эвакуировать и ремонтировать.

– Понятно. Анатолий Павлович, вы несколько раз упоминали про летние бои под Воронежем, не расскажите о них?

– Если вам интересно, расскажу. В середине апреля 1942 г. Лизюков получил приказ сформировать 2-й танковый корпус. С собой к новому месту службы он взял часть штабных командиров 2-го гвардейского корпуса, в том числе и меня.

По решению Ставки 2-й танковый корпус был включен в состав созданной в Московском военном округе 5-й танковой армии. Кроме него в состав армии вошли 11-й танковый корпус, 340-я стрелковая дивизия, 19-я отдельная танковая бригада, артиллерийские и другие части.

По своему составу танковые корпуса были однотипны – они включали в себя одну тяжелую танковую бригаду на «КВ-1»[6] и две бригады танков, укомплектованных «Т-34» и «Т-60»[7].

Мотострелковые бригады тоже были однотипные – 3 мотострелковых батальона, минометный дивизион, артиллерийский дивизион, зенитный дивизион. Плюс отдельные подразделения. Все части формирования весны этого года.

В июне Лизюкова назначили командующим армией, во вновь формируемый штаб армии перевели и меня. В середине июня нашу армию включили в состав Брянского фронта. Оставаясь в резерве Ставки Верховного главнокомандования, она была сосредоточена в районе города Ефремова в готовности к нанесению контрудара в случае прорыва противника на Мценском направлении.

28 июня началось германское наступление на Орловском и Курском направлениях. Наша армия частью сил 2-го танкового корпуса сражалась на Орловском направлении. Оборонительные бои там шли очень тяжелые. Бригады постоянно контратаковали врага, заставляя его останавливать свое продвижение и даже отступать. Тем не менее в конце первой декады июля Орел и Курск пали, а немцы стали продвигаться на Воронеж.

Если помните, 7 июля Брянский фронт был разделен на собственно Брянский[8] и Воронежский[9], во главе которого стал генерал-лейтенант Голиков. Мы остались в составе Брянского фронта.

К исходу 12 июля (в РИ 2 июля) противник, продвинувшись в полосе нашего фронта на глубину 60–80 км и в полосе Юго-Западного фронта до 80 км, окружил западнее Старого Оскола часть соединений 40-й и 21-й армий. На Воронежское направление из резерва Ставки ВГК были срочно направлены резервы[10]. Одновременно в районе Ельца с целью нанесения контрудара по флангу и тылу группировки немецких войск, наступавших на Воронеж, было принято решение о сосредоточении нашей 5-й танковой армии, усиленной 7-м танковым корпусом Ротмистрова, и 1-й истребительной авиационной армии резерва Ставки ВГК.

Для переброски своих войск в исходный район Лизюков предложил всем составом армии совершить своим ходом марш, двигаясь в ночное время, так, чтобы танковые бригады можно было ввести в бой одновременно; единым бронированным кулаком этим выигрывалось необходимое время для перегруппировки войск. Данное решение было одобрено Ставкой[11]. Знающие люди поговаривали, что за это решение командующего первым высказался сам товарищ Сталин.

16 июля (в РИ 3 июля) германская мотопехота прорвалась к пригороду Воронежа. Город охватили пожары, на его улицах развернулись ожесточенные бои за каждый квартал, дом, этаж; бойцы бились насмерть.

В этот же день наша армия получила приказ «ударом в общем направлении Землянск, Хохол (35 км юго-западнее Воронежа) перехватить коммуникации группировки противника, прорвавшейся к реке Дон на Воронеж; действиями по тылам этой группы сорвать ее переправу через Дон и оказать помощь выходящим из окружения частям 40-й армии».

Времени для подготовки и организации контрудара было мало, тем не менее командование армии смогло своевременно выполнить приказ Ставки и нанесло всеми своими соединениями мощный удар по врагу. Первым вступил в бой 7-й танковый корпус, которому для усиления были выделены 611-й легкий артиллерийский полк, две мотострелковые бригады[12], а также 19-я танковая бригада полковника Калиховича.

Весь контрудар нашей танковой армии строился на предположении о том, что наступающие немецкие танковые корпуса будут далее двигаться через Дон и Воронеж на восток. Однако это было не так. Уже в ходе боев от пленных было установлено, что армейской группе «Вейхс» ОКХ и ОКВ приказало высвобождать подвижные соединения 4-й танковой армии в районе Воронежа и двигать их на юг согласно плану «Блау».

В связи с контрударом 5-й танковой армии по левому флангу армейской группы «Вейхс» немецкое командование было вынуждено отозвать свой 24-й танковый корпус, моторизованную дивизию «Великая Германия», три пехотные дивизии и 4-ю танковую армию из группировки, наступавшей вдоль Дона. Именно с этими силами и пришлось вступить во встречные бои нашей танковой армии.

Первый такой бой произошел с частями 11-й танковой дивизии противника в районе Красная Поляна. Около 170 наших и примерно столько же вражеских танков вступили в бой. Немцы в основном использовали средние и тяжелые танки, с новыми длинными стволами танковых орудий, могущие поражать наши машины на расстоянии до 1000 метров. Тем не менее к исходу дня враг был отброшен за реку Кобылья Снова. Наши части форсировали ее на участке Каменка, Перекоповка, однако дальше развить успех не смогли. Немцы заняли там прочную оборону и отражали все попытки их атаковать.

17 июля штаб ввел в сражение 11-й танковый корпус. Однако ни он, ни 7-й танковый корпус не добились успеха. Противник, имея превосходство в воздухе, оказывал упорное сопротивление. Вражеские бомбардировщики группами по 12–20 машин бомбили объекты армии по 7–9 раз в день. Очень сильно страдала от бомбежек пехота[13], которая временами вообще вынуждена была прекращать боевые действия.

К исходу четвертых суток боевых действий соединения первого эшелона армии сломили сопротивление противника и, потеснив его, вышли к реке Сухая Верейка, где вновь были остановлены. По иронии судьбы речка Сухая Верейка оказалась довольно широкой водной преградой с заболоченной поймой. Броды не оборудовались, мосты были взорваны, подходы заминированы.

Пока велись разведка, поиск бродов, темп наступления был утрачен. Немцы смогли перебросить на этот участок фронта крупные резервы пехоты и артиллерии.

Позже мы узнали, что с целью улучшения руководства войсками группа армий «Юг» была разделена на группу армий «Б»[14] и группу армий «А»[15].

Вечером 20 июля[16] перешла в наступление 2-я мотострелковая бригада 2 тк, а на рассвете 21 июля вступили в сражение тяжелые танки 148-й танковой бригады. После пятичасового боя противник был выбит из села Большие Верейки. Однако он непрерывно контратаковал, препятствуя развитию успеха. Его авиация безнаказанно «обрабатывала» боевые порядки корпуса. Утром 21 июля[17] в сражение были введены остальные силы 2-го танкового корпуса, но добиться каких-либо существенных результатов не удалось.

Немцы поставили на пути наших танков мощную противотанковую артиллерию, смертельную преграду из САУ, 88-мм зенитных орудий, групп танков, действующих из засад, и других ПТС. Наши танки шли напролом, прогрызая оборону противника, и гибли десятками от вражеского огня, вспыхивая яркими факелами на полях Придонья. Хорошо, что ремонтно-эвакуационные подразделения поврежденные машины старались сразу же вывозить в тыл для ремонта.

Горели и немцы. Сильно горели. Две немецкие танковые дивизии, 9-я и 11-я, там больше половины своей техники потеряли. Много их танкистов навечно осталось в полях под Воронежем. Пленные утверждали, что в их ротах по 2–3 танка осталось. Так что сломили мы им там ударный хребет, заставили отступать, перегруппировываться и подтягивать резервы со Сталинградского направления.

Тем не менее основную задачу, поставленную Ставкой, мы выполнить не смогли. 24 июля 1942 года[18] противник, перегруппировав свои силы, нанес сильный контрудар в стык между 7-м и 11-м танковыми корпусами. Части нашей танковой армии были вынуждены перейти к обороне. Бои в том районе с переменным успехом шли до середины августа. Пусть медленно, но армия метр за метром продвигалась вперед.

5 августа[19] в бою у южного отрога рощи, в 2 км южнее села Лебяжье (высота 188,5) Семилукского района Воронежской области, с прорвавшимися подразделениями 542-го пехотного полка 387-й пехотной дивизии врага танк Лизюкова был подбит, а сам он погиб. Сейчас во главе армии стоит генерал Рыбалко, Павел Семенович.

Как бы там ни было, части армии смогли совершить главное – максимально задержать смену немецких танковых соединений на пехотные, в результате в этом сражении за Воронеж была втянута большая часть 4-й танковой и 6-й Полевой армий, что лишило немцев возможности развить наступление на юг вдоль Дона на Сталинград. Как я уже рассказывал, в конце августа в связи с большими потерями в танках и личном составе наша армия была отведена в тыл на пополнение и переформирование.

– Вы не анализировали, почему контрудар танковой армии не достиг желаемого результата?

– Анализировали, и не один раз. Для начала такой контрудар, превращавшийся для армии в самостоятельную наступательную операцию, следовало куда более тщательно планировать. Четко определить задачи, организовать взаимодействие с артиллерией и авиацией, наладить управление, решить массу других вопросов, как это делается при планировании любой подобной операции.

Кроме того, не было организовано оперативное ориентирование штаба армии, не был налажен на должном уровне обмен информацией между штабом фронта и армией.

Немаловажной из причин является то, что многие наши старшие и высшие командиры не готовы к претворению в жизнь теоретических положений, которыми руководствовались Ставка и Генеральный штаб, создавая танковые формирования такого масштаба, как танковый корпус и армия. Они просто не смогли руководить той массой танков, что была в их распоряжении. Генштаб допустил серьезную ошибку, не организовав дополнительную подготовку командного состава штабов фронтов, армий и танковых корпусов по вопросам использования крупных масс танков. Отсюда слабая слаженность танковых соединений. В результате возник разрыв между техническими возможностями войск и уровнем подготовки руководящего состава по применению таких мощных средств борьбы, как танковые корпуса и армии, что отрицательно сказалось на их боевых действиях.

К числу причин неудач следует отнести слабую подготовку личного состава подразделений к ведению боевых действий. Да и сами подразделения вступали в бой неукомплектованными: не имели положенных по штату сил и средств разведки, связи, материально-технического обеспечения. Ощущался недостаток в средствах управления. Что касается боевой техники, то на вооружении находилось достаточно много легких танков.

Еще можно отметить: использование танковых частей мелкими подразделениями, что приводило к распылению сил; невнимательное отношение общевойсковых начальников к техническому состоянию подчиненных им танковых частей; ввод танков в бой поспешно без предварительной разведки и рекогносцировки местности, тщательного изучения системы огня противника; атака танками противника в лоб, неумение маневрировать на поле боя; использование танков для борьбы с танками и артиллерией противника…

– Понятно. Надеюсь, вы учли все эти ошибки?

– Постарались. На основе нашего опыта издан приказ Ставки по применению бронетанковых сил и взаимодействию всех родов войск в ходе наступательной операции. При Генштабе сейчас идет переподготовка командного состава танковых войск.

– Прекрасно. Будем надеяться, что теперь при организации наступления все получится как надо. Вы-то как в Сталинграде оказались?

– Мы должны получить на СТЗ[20] для армии новые танки и остальную технику. Я прилетел самолетом, остальные должны прибыть поездом. Вы-то сами надолго сюда?

– Нет. Утром полечу дальше к себе на фронт в Закавказье. Бригада заждалась. Да и немцы тоже.

– Понятно, тогда давайте закругляться, а то вам тяжело будет в полете.

– Согласен…

Глава 3

Из беседы штабных офицеров вермахта 4.12.1942, г. Орша

– Ого, мой старый друг и начальник, ты наконец-то вернулся, и я могу теперь спокойно спать по ночам, а не мучиться начальственным недосыпанием! Надеюсь, ты приехал не с пустыми руками, а то мои запасы французского коньяка окончательно приказали долго жить.

– Все бы тебе потешаться надо мной, Вилли. Ты не слишком много стал пить? По моим сведениям, у тебя оставалось довольно много пойла – целых четыре бутылки!

– Узнаю старого разведчика! Знать, сколько у друга осталось в запасе коньяка, могут не многие. Придется менять денщика.

– Не трогай парня, он тут ни при чем. Так все-таки что случилось?

– Мои прогнозы на эту зиму стали сбываться, и ты мне теперь должен минимум 2 бутылки, а лучше ящик коньяка, чтобы я мог удовлетворить свое самолюбие. О взятии русскими Великих Лук и Невеля и окружении там части сил 59-го армейского корпуса, не успевшего вовремя отойти, уже знаешь?

– Да. Сказали утром на аэродроме.

– Тогда зачем спрашиваешь о причинах уничтожения моих запасов алкоголя? Кстати, как прошла твоя поездка? 16-я армия еще не сдала Старую Руссу, а то был бы повод лишний раз выпить за здоровье маршала Сталина?

– Нет, пока еще держатся. Хотя маршал Тимошенко усиливает давление в этом направлении. Насчет поездки могу сказать, что в основном все прошло неплохо. Твои друзья из ГА «Север» передают большой привет и пожелание скорее стать генералом и наконец возглавить наш Генштаб, чтобы победоносно или хотя бы вничью закончить эту войну. Твои прогнозы действительно сбываются. Но это не повод так сокращать свои запасы алкоголя. Еще не вечер, мой друг! Еще далеко не вечер!

– Согласен. Но согласись, что сумерки уже наступили. Русские нацелились на Полоцк и Даугавпилс. 3-я танковая армия и ОГ «Шевалери» чтобы остановить их, бросают туда все, что только можно. Снимают даже части с Минского направления. Но боюсь, что это все зря, больших резервов в нас сейчас нет, они все заняты либо под Минском, либо под Кировом и Мценском. Так что 2-й Белорусский фронт продолжит свое победоносное продвижение вперед. А что там у «северян» в районе Ленинграда? Какие новые фокусы выкинул командующий Ленинградским фронтом генерал-лейтенант артиллерии Леонид Александрович Говоров? Ты прости, что я так говорю об этом русском, но я уважаю этого выдающегося полководца. В октябре – принять от Жукова фронт, завязший в оборонительных боях, полностью перестроить его работу, создать Ленинградский артиллерийский корпус, предназначенный для контрбатарейной борьбы с нами, построить пять новых укрепрайонов на подступах к городу и перейти в наступление уже через месяц – согласись, не каждый такое может сделать.

– Согласен. Но ты забываешь, что он почти полгода был у Жукова в качестве начальника штаба. Так что все перечисленное сделано им было еще до назначения командующим фронта. Кстати, можешь добавить в его заслуги создание в период тяжелых оборонительных боев прошедшего лета и осени ударной группировки, полностью выпавшей из поля нашего зрения. Главное тут в том, что он это сделал, не нарушая крепости и устойчивости линии обороны. Все части были изъяты из передней линии и имели немалый боевой опыт. На прошлой неделе войска Ленинградского фронта, взаимодействуя с Балтийским флотом, с Ораниенбаумского плацдарма и Красного Села на Ропшу перешли в наступление. Вчера после упорных боев наступавшие войска соединились в районе Ропши, ликвидировав этим нашу петергофско-стрельнинскую группировку. Сейчас русские продолжают развивать наступление на юго-западном направлении.

– Очень интересно. Значит, на очереди Новгород, Красногвардейск, Кингисепп, Луга и Нарва, а там и до Пскова недалеко. Брать они их будут во взаимодействии с партизанами, Волховским и Северо-Западным фронтами.

– Да. Наши парни тоже так считают.

– Не зря Сталин Жукова оставил на северо-западном направлении. Полтора года не прошли для генерала Жукова даром. Он очень хорошо изучил своего противника генерал-фельдмаршала фон Кюхлера и подчиненные ему войска. Поэтому он так удачно выбрал время для нанесения удара, как раз тогда, когда у нас совершенно нет резервов. Я вообще думаю, что нашим парням лучше бы оттуда уйти самим и, прикрывшись Лугой и болотами, занять крепкую оборону.

– Боюсь, это не реально. Фюрер будет категорически против и потребует держаться на занятых позициях до конца.

– Как посмотреть. Все будет зависеть от ситуации под Воронежем, Ростовом и на Кавказе.

– А что такого чрезвычайного случилось на Кавказе?

– Пока ничего особенного. Если не считать переход в наступление наших войск под Орджоникидзе. Возможно, я и ошибаюсь, но думаю, в ближайшее время русские попытаются срезать «кавказский аппендикс». Они накопили достаточно сил и вымотали наши войска, чтобы там начать крупную наступательную операцию против Группы армий «А». Не зря же они сохранили Южный фронт и продолжают его усиливать войсками из Сталинграда.

– И где же, по-твоему, будет нанесен удар?

– Явно не на Ростовском или Краснодарском направлениях. Это слишком ожидаемо. Мне кажется, что ударов будет несколько. Отвлекающий будет наноситься из района Новороссийска общим направлением на Краснодар, а основной из района Элисты на Ворошиловск (Ставрополь) или Кропоткин с целью отрезать и окружить главные ударные силы 1-й танковой и 17-й полевой.

– Это нереально! У русских не хватит сил для этого! Кроме того, там степи и укрыть войска практически негде.

– Карл, ты стал старым и уже глупеешь! То, что нереально для нас, вполне выполнимо для русских. Насколько я помню, в Гражданскую войну эти степи для них не были большой преградой. Кроме того, не забывай, что южным направлением русских все еще командует маршал Буденный, для которого это знакомые по прошлой войне места.

– Возможно, и так. Что они там собрали?

– Согласно сводки от ребят из ГА «Юг» получается, что в состав Южного фронта вошли 51-я и 57-я армии, ранее стоявшие на Сталинградском направлении. Они полностью отмобилизованы, пополнены техникой и вооружением, личный состав обучен. Эти армии расположились на южном фланге фронта. Сюда же из Сталинграда выдвинуты 1-й танковая армия Москаленко, а также часть сил 28-й армии, прикрывающей Астрахань. Так что мы имеем создание ударного кулака на возможном направлении главного удара.

28-я и 37-я армии Южного фронта в течение июля – ноября получили пополнение из 62-й и 64-й армий того же Сталинградского направления и заточены на продолжение обороны вдоль Маныча и Дона.

Само же Сталинградское направление было значительно усилено пополнением из тыловых регионов России.

– Да это похоже на создание ударных сил наступательной операции, а что на других направлениях?

– В Новороссийск тоже поступают войска. 47-я и 56-я армии русских усилены несколькими бригадами морской пехоты, стрелковой дивизией из Баку. Есть неподтвержденные сведения о прибытии туда войск, ранее задействованных на обороне перевалов Большого Кавказского хребта.

– Тебе не кажется, что это что-то странное? Снимать войска с Туапсинского и Сухумского направлений, по крайней мере, выглядит, на мой взгляд, глупо. Мы же там можем ударить в любой момент.

– Нет, господин полковник, ты действительно становишься старым и глупым. Совсем забыл курс академии. Мой друг, я тебе хочу напомнить, что перевалы в тех районах уже в сентябре-октябре из-за большого снега труднопроходимы. Поэтому обороняющимся там не потребуется держать большие силы. Вполне хватит пары подготовленных батальонов, чтобы перекрыть дорогу нашим егерям, которые, кстати, в предыдущих боях понесли слишком большие потери и отведены на зимние квартиры. У русских готовых горных егерей хватает, что они доказали при защите перевалов в начале осени. Кроме того, насколько я понял из сводки, значительная часть наших егерей 49-го корпуса снята с этих направлений и участвует в наступлении на Орджоникидзе (Владикавказ).

– Ты прав, я уже слегка подзабыл академический курс. Видимо, русские действительно там готовят контрнаступление. Надеюсь, это видят и в штабе ГА «Юг», а раз так, то смогут оперативно отреагировать на него. Я так понимаю, что ты не берешь в расчет наступление русских в районе Моздока – Орджоникидзе?

– Не беру. Не вижу смысла. Оно обречено на неудачу. Как бы наши войска ни были ослаблены боями, они смогут остановить русских на этом направлении – наступающим придется преодолевать слишком много естественных преград. А это дополнительные потери в людях и технике, чего русские в последнее время стараются избегать. В принципе, это уже подтверждено боями конца ноября. По сообщениям разведки у русских там нет ударных частей, кроме нескольких крупных гвардейских соединений РККА и войск НКВД.

– Ну, вот тут ты не прав. Русские как раз их и могут двинуть в наступление. Там, насколько я помню, командует войсками Северной группы войск генерал-лейтенант НКВД Масленников, заместитель Берии по войскам НКВД, бывший командующий 39-й армией в известных Ржевских событиях этого года, а оборону Орджоникидзе строит генерал-майор НКВД Киселев, известный нам по событиям в Испании и на Дальнем Востоке. Они вполне могут держать «козырь в рукаве» – например, неизвестные нам резервы и при необходимости применить их. Кроме того, заметь, что 10-й стрелковый корпус, имеющийся в распоряжении Масленникова, сформирован из десантников, а раз так, то он вполне может решиться на проведение крупной десантной операции в нашем тылу.

– Память у тебя все-таки неплохая. Хоть ты и стараешься убедить всех в обратном. Я думаю так же, как и ты, но полагаюсь только на установленные факты, а они пока говорят о том, что с резервами у этих русских генералов слабо. Именно поэтому они и ввели в линейный бой десантников как обычное пехотное соединение. Кроме того, русским приходится бороться с инсургентами, скрывающимися в горах Кавказа. Потому они и держат там кучу боевых частей, опасаясь от удара в спину. Как, например, Брестскую штурмовую бригаду.

– Ты о ней что-то новое слышал?

– Нет. Кроме того, что в августе и ноябре она чистила от повстанцев, дезертиров и наших агентов тылы Северной группы войск Закавказского фронта. Ее батальоны стояли в Грозном, Орджоникидзе и Грузии с Дагестаном.

– Тогда я тебя могу немного просветить по этому вопросу. По сообщениям из Москвы, ее командир старший лейтенант ГБ Седов за совершенные летом и осенью этого года преступления на Кавказе находится в заключении. Нашему агенту удалось это выяснить через своего знакомого в аппарате ЦК большевиков. Бригадой командует друг Седова – майор войск НКВД Акимов.

– Интересно и довольно неожиданно. Мне казалось, что Седов пользуется благоволением со стороны высшего русского руководства. Звания, награды, должности об этом ярко говорили.

– Так и есть. Но не забывай, что существует подковерная борьба за власть, в том числе и у русских. Кому-то из «небожителей» не понравилось быстрое возвышение старшего лейтенанта ГБ, рост численности и возможности войск НКВД, усиление в связи с этим того же Берии. Вот Седов и мог стать пешкой в этой борьбе.

– Согласен. Тут, кстати, была информация об аресте и отстранении от дел целого ряда высших советских, партийных и военных чиновников на Кавказе. Вполне возможно, что арест комбрига является отголоском этой внутрипартийной борьбы.

– Возможно, и так. Но до подтверждения раскола среди русской верхушки, я думаю, говорить рано.

– Согласен.

– Давай вернемся к обсуждению возможных катастроф. Ты ничего не говорил про Воронеж?

– А что тут говорить? Там идет позиционное противоборство. Мы уже столько времени топчемся на одном месте, что даже становится скучно. Ни у нас, ни у русских пока нет сил переломить ситуацию в свою пользу. В какой-то мере взятие в августе Паулюсом на себя общего руководства войсками на том направлении потихоньку исправляет ситуацию в лучшую сторону. Мы медленно, но уверенно прогрызаем оборону русских в городе. Стоит особо отметить, что мы недооценили готовность русских обороняться. Барон Вейсх в августе явно поспешил сообщить, что город в наших руках.

– Ты не думаешь, что мы сможем прорваться дальше на восток и юг?

– Нет. Ни сейчас, ни позже. Успехи типа захвата Россоши и Богучар погоды не сделают. Нас не пустили ни на Москву, ни на юг к Сталинграду. Русские в оборонительных боях планомерно уничтожили наш ударный потенциал, а теперь готовятся к контрудару. Не зря же они держат свои 3-ю и 5-ю танковые армии на этом направлении. Летом русские доказали, что они вполне могут справляться с такой «игрушкой», как танковая армия. Хотя опыта у них пока мало, но это дело наживное. Я думаю, они с лета его поднакопили, раз смогли остановить продвижение наших уважаемых танкистов и выбить у них столько танков. Кроме того, на том же направлении у них с недавних пор появились еще две танковые армии…

– На совещании у «Старого лиса» говорили, что скоро на фронт придут новые тяжелые танки, могущие пробить броню любого русского.

– Мы уже с лета используем танки с длинными стволами, а толку пока мало. Русские тоже не сидят без дела. Про «Т-34М-85», «КВ-1 с-85», новые самоходки и истребители танков я, по-моему, уже рассказывал?

– Да.

– Ну, тогда слушай еще одну страшилку. По сведениям наших агентов, русские на Урале стали выпускать самоходные орудия с усиленным бронированием лобовой части и орудиями от 10 до 15 см. А вместо танков «Т-34М-85» и «КВ-1 с-85» готовят к выпуску новые танки с усиленным бронированием и мощными орудиями. Мне думается, стоит над этим основательно задуматься.

– Да очень интересная информация. Насколько я знаю, наши новые танки вооружают зенитными «Ахт-Ахт» и имеют значительно усиленную броню. Это по минимуму должно сравнять положение наших танкистов.

– Может быть, но я в этом не уверен. В техническом плане наши машины совершеннее, но русские проще и эффективнее. Не зря же во многих танковых частях сейчас используются трофейные русские танки. И еще ты упускаешь такой момент, как подготовка экипажей. По сведениям агентуры, русские наращивают выпуск курсантов для танковых войск. Экипажи проходят слаживание сначала на полигонах, а потом непосредственно в боевой обстановке. Сообщалось, что в том же Воронеже 5-я танковая армия русских использует свои бригады, постоянно меняя экипажи для получения ими большего опыта. А мы гоним юнцов, только что закончивших школы.

– Ты прекрасно знаешь проблему с комплектованием частей. Скажи, когда ты ждешь наступление русских под Воронежем?

– Через две недели, крайний срок через месяц после разгрома или поражения наших войск на Кавказе. Именно в эти сроки русским удастся перебросить свои резервы с юга к Воронежу. По моим расчетам, это будет январь-февраль следующего года. Тогда все три русских фронта – Брянский, Воронежский и Донской – перейдут в наступление с целью окружения наших войск в треугольнике между Орлом, Курском и Воронежем.

– Надеюсь, ты сообщил об этом адмиралу?

– Да, еще вчера отправил ему свой анализ…

Глава 4

Кобулов

Наш самолет приземлился в Тбилиси уже в полной темноте. По позднему времени решил остаться ночевать здесь. От дежурного по наркомату позвонил в бригаду и вызвал на утро машину. Уже на выходе из здания встретился с подъехавшим в сопровождении немногочисленной охраны Кобуловым.

– На ловца и зверь бежит. Давно приехал?

– Час назад.

– Это хорошо. Давно тебя жду. Поздравляю с повышением и благополучным возвращением. Все вопросы уладил?

– Спасибо, товарищ комиссар госбезопасности 3-го ранга. Да все нормально.

– Это хорошо. Ты сейчас куда?

– В гостиницу. Вызвал на утро машину к себе ехать.

– Ну и зачем звонил? Возьмешь автожир и быстро доберешься до места. В гостинице тебе нечего делать, ко мне поедешь. Места, где разместиться, хватит, кроме того, нам надо с тобой переговорить по ряду вопросов…

Кортеж из нескольких автомашин быстро пронесся по городским улицам и вырвался в горы. По дороге Богдан Захарович расспрашивал о Москве.

– Ты по поводу случившегося сильно не переживай. Бывает. Обид ни на кого не держи. Главное – что для тебя все закончилось благополучно. Мне сказали, что когда Иосифу Виссарионовичу докладывали материалы о тебе, он приказал прекратить расследование за отсутствием в твоих действиях состава преступления, а тебя немедленно освободить. И указал, что излишняя мягкотелость в борьбе с врагами страны не нужна: «Чем мягче мы относимся к нашим врагам, тем больше сопротивления эти враги оказывают…»[21]

После позднего ужина замнаркома пригласил в кабинет и у карты рассказал мне, что произошло на фронте за время моего отсутствия.

– Ты же сразу после ноябрьских уехал? Обстановку на тот период помнишь?

– Откуда. Я же тогда диверсантов и бандитов по горам гонял.

– Тогда слушай. Тебе полезно это будет знать.

В конце августа противник из района Тихорецка силами 3-й румынской армии[22] и 5-го армейского корпуса 17-й армии нанес удар в направлении Анапа – Краснодар. Войска противника продвигались довольно быстро. На некоторых участках суточный переход доходил до десяти километров. Воздушный корпус 4-го флота немцев старательно расчищал путь войскам Клейста, производил бомбардировки железнодорожных станций, беспрерывно штурмовал с воздуха советские части, ведущие тяжелые арьергардные бои. Главной угрозой нашему фронту было и до сих пор остается низкое морально-психологическое состояние войск, особенно молодого пополнения, которое без подготовки приходилось бросать в бой. Для сдерживания врага и обеспечения возможности планомерного отвода войск командованием Северо-Кавказским фронтом было принято решение о контрударах: частью сил 47-й и 56-й армий в районе Батайска, 17-м добровольческим казачьим кавалерийским корпусом в районе станиц Кущевской, Шкуринской, Канеловской.

В районе станицы Шкуринской активными действиями 12-й Кубанской дивизии удалось изрубить, перестрелять и артиллерийским огнем уничтожить более трех тысяч фашистов.

13-я Кубанская дивизия в своей конной атаке изрубила более 2000 фашистов.

Тем не менее попытки задержать врага, несмотря на весь героизм, проявленный нашими бойцами, потерпели неудачу.

Все четыре кавдивизии 17-го кавкорпуса[23] понесли значительные потери от артиллерии, танков и плотного минометного и пулеметного огня противника.

Стремительное продвижение частей 49-го немецкого корпуса побудило нас отвести 17-й кавкорпус в район Майкопа на новый оборонительный рубеж.

Неудачей обернулось и стремление сил 47 и 56-й армий овладеть Батайском. В ходе боев наши 339-я и 349-я стрелковые дивизии понесли значительные потери, потеряли свою боеспособность и были вынуждены отойти на краснодарский оборонительный обвод для формирования и отмобилизования. Они вместе с 30-й Иркутской стрелковой дивизией стали костяком обороны города.

Немцы стремились отрезать наши 12-ю и 18-ю армии, 1-й особый стрелковый корпус и 17-й кавкорпус от предгорий Кавказа, окружить и уничтожить их. Успешное завершение этой операции позволило бы им в районе Туапсе беспрепятственно выйти к Черному морю. Командование Северо-Кавказским фронтом заранее предвидело подобный сценарий развития ситуации. Основные силы фронта заблаговременно были выведены на левый берег Кубани. Кроме того, спустили воду с каналов на рисовые поля и уничтожили мосты. Все это помогло в обороне города и дала возможность противнику прорваться в город с запада. Бои за город шли 2 недели. Хоть и удержать город не удалось, тем не менее наши войска, закрепившись на левом берегу Кубани, смогли надолго остановить врага.

19 октября враг перешел в наступление, нанося удар в направлении станиц Абинская, Крымская. Вспомогательные удары были направлены на Темрюк. После ожесточенных сражений части 47-й армии и морской пехоты остановили противника, не дав ему прорваться к Новороссийску. Через месяц боев немцам на этом направлении пришлось перейти к стратегической обороне.

На Туапсинском направлении Черноморской группе войск удалось удержать под своим контролем все перевалы и не допустить прорыва 44-го армейского корпуса 17-й армии противника через горы к Туапсе. Главный удар здесь наносила армейская группа «Туапсе»[24]. Она наносила одновременные удары на Шаумян и село Садовое. В этих боях немцы потеряли более 10 тысяч человек.

Получив как следует «по зубам», с 31 октября немцы тут перешли к обороне. По сведениям разведки, они снова готовят наступление, теперь уже через село Георгиевское. Думаю, что позиции мы там удержим, тем более что погода в тех местах нам благоприятствует.

После взятия Ворошиловска (Ставрополя), Армавира, Майкопа немцам потребовалось время для приведения себя в порядок.

9-я, 12-я, 18-я и 56-я армии, опираясь на заранее подготовленные позиции, смогли в значительной степени ослабить ударный кулак 1-й танковой армии немцев. Тем не менее вермахт обладает достаточными силами для развития одновременного наступления как в направлении Баку – Грозный и Орджоникидзе – Тбилиси – частями своих 1-й танковой и 17-й полевой армий, так и для захвата перевалов Главного Кавказского хребта – частями 49-го горного корпуса.

23 сентября немецкие войска[25] перешли в наступление на Моздокском направлении, здесь оборону держала наши 1-я танковая, 4-я воздушная и 9-я армии.

25-го пал Невинномысск, 26-го – Пятигорск. В городе два дня шли бои между передовыми частями 3-й немецкой танковой дивизии и бойцами местного гарнизона и курсантами Полтавского тракторного училища.

На фоне отступления наших войск в тылах и частях усилились паника и хаос. Командир разбитого под Армавиром 1-го отдельного стрелкового корпуса генерал Шаповалов под станицей Ярославская добровольно перешел к представителям 16-й моторизованной пехотной дивизии вермахта и активно сотрудничает с ними. Уже через два дня после своего предательства Шаповалов написал листовку-обращение к нашим бойцам с призывом сдаваться в плен. Ну да ему за это воздастся…

28 сентября 23-я танковая дивизия 1-й танковой армии немцев заняла Прохладный, 1 октября – Моздок. Дальнейшие попытки противника прорваться по линии Прохладный – Орджоникидзе успеха не принесли. Наши войска, используя естественные преграды, создали здесь глубокоэшелонированную оборонительную линию. В начале октября немецкие войска начали форсировать Терек и заняли небольшой плацдарм на южном берегу реки.

14 октября немцы силами 2 танковых и 2 пехотных дивизий перешли в новое наступление. Противник имел здесь превосходство в артиллерии более чем в 6 раз и в танках более чем в 4 раза. Однако больших успехов не достиг, понес большие потери из-за ударов нашей авиации, в том числе и твоих автожиров.

24 октября началось очередное немецкое наступление на этом направлении. Их ударная группировка была усилена 5-й танковой дивизией СС «Викинг», которую сняли с Туапсинского направления.

Немцы наступали в направлении Орджоникидзе и вдоль железной дороги Прохладный – Грозный по долине реки Сунжа на Грозный. После четырех дней ожесточенных боев противник захватил Терек, Плановское, Эльхотово, Илларионовку, но дальше Малгобека пробиться не смог. Огромные потери, понесенные в боях в районе Моздока, Малгобека и Эльхотово, заставили Клейста временно перейти к обороне.

Одновременно с боями на Грозненском направлении развернулось сражение в центральной части Главного Кавказского хребта. Первоначально сражение складывалось явно не в нашу пользу. Вермахт силами 49-го горного корпуса, корпуса генерала Конрада и двух румынских горнострелковых дивизий сумел довольно быстро прорваться к перевалам западнее горы Эльбрус.

Немецкие части пытались прорваться на Клухорский, Марухский и Умпоргский, Санчарский перевалы. В результате чего появилась бы угроза выхода немецких войск к Сухуми и приморским коммуникациям. За перевалы развернулись тяжелые кровопролитные бои. Особо жаркими они были на Санчарском перевале. Внезапной атакой с трех сторон немецкие егеря захватили Марухский перевал, но дальше враг, упершись в стойкую оборону наших частей, продвинуться не смог.

Все это удалось сделать только благодаря предвидению Иосифа Виссарионовича и Лаврентия Павловича. Товарищ Сталин еще 2 октября прошлого года приказывал уделить особое внимание обороне перевалов и всего Северного Кавказа[26]. В мае этого года Берия как член ГКО дал команду войскам Закавказского фронта пересмотреть в сторону улучшения оборону перевалов, усилить ее сотрудниками нашего наркомата, в том числе снайперами и специально подготовленными группами альпинистов. В 46-ю армию, прикрывавшую перевалы в центральной и западной части Главного Кавказского хребта, от нас были направлены инструкторы альпинистской подготовки. Кроме того, сами перевалы были взяты под охрану пограничниками. Со всеми бойцами и командирами были проведены специальные занятия по особенностям ведения боевых действий в горах, передвижению и подъему на ледники и снежные перевалы. Часть, кстати, у тебя на базе готовилась. Для этих подразделений выделили специальное горное снаряжение и вооружение, теплое обмундирование, вьючный транспорт. Здесь, в Тбилиси, организовали производство разборных деревянных домиков для защитников перевалов.

Ты должен помнить, как в августе сюда приезжал Берия.

– Конечно, помню. После совещания с ним встречались, когда докладывал о разгроме банды Шерипова.

– Так вот он тогда специально ездил проверять подготовку частей к обороне перевалов и строительство оборонительных укреплений. Очень многим ответственным товарищам досталось «на орехи» за плохую работу. Кое-кого из фронтового и армейского руководства пришлось снять со своих должностей.

Была проведена большая работа на самых важных перевалах, а также на Военно-Осетинской и Военно-Грузинской дорогах по обустройству оборонительных сооружений – узлов обороны, опорных пунктов, дотов, окопов и противотанковых рвов, системы заграждений – работы по подготовке обрушения скал, разрушению дорог и их затоплению. На основных перевальных маршрутах и дорогах из наших сотрудников были созданы комендатуры, которые имеют в своем составе саперов, снайперов, радиостанции. Для противодействия обходным действиям противника были сформированы специальные отряды численностью до роты, усиленные саперами, которые могли быстро блокировать возможный прорыв врага. В целях устойчивого управления сначала при штабе Закавказского фронта, а затем Северо-Кавказского была сформирована оперативная группа НКВД по обороне Главного Кавказского хребта. Все это и дало положительный результат.

В качестве примера приведу тебе такой случай. Немецкие альпинисты капитана Гейнца Грота из состава 1-й и 4-й горнопехотных дивизий 49-го горнопехотного корпуса вермахта с перевала Хотю-тау через ледник Гарабаши попытались прорваться на Эльбрус. Эта попытка была сорвана специально подготовленной горнострелковой ротой лейтенанта Григорьянц, занявшей туристские базы «Старого кругозора», «Кругозора» и «Нового кругозора», расположенные на высоте 3200 метров над уровнем моря, «Ледовую базу», «Приют одиннадцати», а также группы курсантов Бакинского пехотного училища и бойцов 25-го и 8-го полков НКВД, стоявших в поселке Терскол и Горноспортивной базе ЦДКА, расположенной на поляне «Азау», и отрядом бойцов 214-го полка 63-й кавалерийской дивизии, державших оборону на метеорологической станции базы «Приют девяти»[27].

После захвата Микоян-Шахара (сов. Карачаевск) немецким командованием для поддержания оккупационного режима создан антисоветский «Карачаевский национальный комитет», который в значительной степени помог врагу пресечь партизанское движение против захватчиков.

9—11 октября антисоветский «Карачаевский национальный комитет» с разрешения германского командования провел в Кисловодске грандиозное торжество – отметил ранее нами запрещенный исламский праздник Ураза-байрам. На торжество приезжали и выступали с поздравлениями бывшие царские казачьи генералы и немецкое оккупационное начальство.

19 октября «Карачаевский национальный комитет» издал указ об упразднении колхозов и совхозов.

22 октября «Карачаевский национальный комитет» при участии и поддержке генерала белой гвардии Султан Клыч Гирея и карачайбалкарских белоэмигрантов Шакманова Паго и Келеметова подал прошение германскому командованию о преобразовании Карачаевской области в Свободную Карачаевскую Республику.

А уже 16 ноября в оккупированном немцами Кисловодске коллаборантским «Карачаевским национальным комитетом» и делегатами от балкарских сел было провозглашено объединение Карачая и Балкарии в единый Карачай. Был подписан договор об образовании Единой Карачаевской области (Карачай), который сопровождался курманлыком (торжественный молебен и обед). В договоре говорится: «…Народы Карачая и Балкарии, составляющие одну и ту же народность, имеющие одни и те же язык и религию, одни и те же обычаи, нравы, адаты и уклад жизни, насильственно разъединенные в прошлом, изъявили желание соединиться вновь в одну административную единицу…» Они это сделали «под протекторатом Великого Германского народа». Ну, с этими предателями мы скоро разберемся.

Ладно, все это дела, что называется, минувших дней.

22 ноября вместо генерал-фельдмаршала Листа командующим группы армий «А» назначен генерал-полковник Эвальд фон Клейст, что сразу сказалось на действиях врага. В течение прошедшего месяца немцы вели перегруппировку своих ударных сил. По сведениям партизан и разведки, противник на Нальчикском и Орджоникидзевском направлениях концентрирует две танковые и одну моторизованную дивизии. Есть пока не подтвержденные сведения о переброски сюда с перевалов Главного Кавказского хребта части сил 49-го горнострелкового корпуса, а также подразделений румынской и словацкой армий с Новороссийского и Туапсинского направлений.

Ставка и лично товарищ Сталин считают, что немцы планируют захватить Орджоникидзе, чтобы затем развить наступление в направлении Грозный – Баку и по Военно-Грузинской дороге на Тбилиси и для этого ударят в направлении Нальчика и Орджоникидзе.

Ожидается, что новое наступление врага начнется в ближайшие часы. К этому их вынуждают погода и приказы Гитлера. Так что ты прибыл очень вовремя.

Мы готовимся отразить этот удар. Несколько дней назад на угрожаемые направления скрытно переброшены усиленная противотанковой артиллерией танковая бригада, пять полков истребительно-противотанковой артиллерии, три полка реактивной артиллерии и стрелковая дивизия из состава 58-й армии. Оборона Орджоникидзе усилена в том числе и твоей бригадой. Точнее, всеми подразделениями, кроме батальонов, задействованных на заставах в Чечне. Участие твоей бригады в оборонительных боях за Орджоникидзе не предусматривается, она будет использована только в случае прорыва врага непосредственно к городу.

Ваша база в Тарском передана в ведение отдела боевой подготовки штаба Закавказского фронта. На ней будет размещен филиал создаваемой Школы военного альпинизма и горнолыжного дела (ШВАГЛД). Сама школа будет располагаться в Бакуриани. Ее начальником назначен капитан Андреев, его помощником воентехник 1-го ранга Черепов. Обучением альпинизму будет руководить капитан Абалаков, занятиями по горнолыжному делу – лейтенант Родионов, методический материал разрабатывает политрук Белецкий. Ты их должен помнить по ОМСБОНу и подготовке в Тарском. Твой Ларин останется комендантом базы и руководителем филиала школы.

Бригадой сейчас вполне успешно руководит твой зам Акимов. Есть мнение, чтобы он какое-то время продолжал это делать. А для тебя есть отдельное задание, связанное с имеющимся опытом захвата объектов в тылу врага.

Судоплатов вместе со Штеменко из Генштаба исходя из сложившейся на фронте обстановки предложили провести операцию, которая может в значительной мере помочь нашему скорому контрнаступлению. Судоплатову пришла в голову идея использовать тебя и часть твоей бригады в ходе этой операции. Завтра он тебе все сам подробно расскажет.

– Есть.

– И еще, Володя. Хочу тебя предостеречь. На тебя многие зуб точат не только здесь, но и Москве. Кто-то банально завидует, кто-то из-за разгрома здешней пятой колонны. Очень уж ты многим ноги и пальцы поотдавливал. Вот они тебе и гадят как могут. Лаврентий Павлович весной на тебя за Минск и последующие бои в Белоруссии представление к третьей звезде Героя готовил, но не пропустили в ЦК, сославшись на большое количество жалоб, поступивших на тебя с мест. Ты поэтому только орден Суворова 2-й степени получил. Хотя остальные свои «Звезды» получили, причем только за одну Минскую операцию. За остальные операции им ордена Суворова 1-й степени дали.

– Не за награды воюем.

– Правильно, не за них. Но тут важно другое – отношение к тебе и тому, что ты делаешь.

– Я ни на кого не в обиде. Мне и того, что дали, вполне хватает.

– Это правильно, но и давать себя отстранять в сторону не надо, затопчут. Поэтому будь осторожен. Твои враги пока только гневные письма по инстанциям рассылают, но скоро перейдут к более решительным действиям. Поберегись. Очень тебя прошу.

– Спасибо, Богдан Захарович, учту. Смерти я не боюсь. Рано или поздно все равно умрем. От немцев, мне кажется, куда больше угроза исходит.

– Согласен, исходит, и немалая. Недавно здесь, в Грузии, была взята группа немецких диверсантов. Так вот они на допросе показали, что среди задач, поставленных перед ними абвером, была и твоего физического устранения. О том, что твоя бригада находится здесь, командование вермахта прекрасно осведомлено. Учти это…

Глава 5

Новое задание

Замысел операции, предложенной Судоплатовым, был прост и незамысловат: силами моей бригады повторить то же, что было в прошлом году в Белоруссии и Минске, – совершить рейд по немецким тылам. В ходе которого захватить город или сильный узел немецкой обороны, чем связать немецкие резервы перед нашим контрнаступлением. В качестве целей были предложены Майкоп, Микоян-Шахар (Карачаевск), Пятигорск, населенный пункт Прасковея. Все объекты были заманчивы и перспективны тем, что там расположились крупные штабы против-ика.

В Майкопе размещался штаб 44-го егерского корпуса во главе с командиром, генералом артиллерии де Ангелисом и 49-го горнострелкового корпуса во главе с генералом горных войск Конрадом.

В Микоян-Шахаре (Карачаевск) стоял штаб 17-й полевой армии вермахта генерал-полковника Руоффа.

В Пятигорске располагался штаб 1-й танковой армии, а в Прасковее штаб корпуса Особого назначения «Ф» генерала Фельми.

После нашего прошлогоднего рейда командование вермахта пересмотрело вопросы охраны своих штабов крупных соединений. Так, по данным разведки, штаб корпуса (армии) теперь охранялся минимум несколькими усиленными тяжелым вооружением батальонами, ротой средних танков и несколькими зенитными батареями. Все они располагались в хорошо укрепленных населенных пунктах рядом с крупными гарнизонами своих войск. Так, например, в Майкопе к 10 ноября 1942 года численность оккупационных войск вместе с различными полицейскими формированиями составила 20 тыс. чел.

Так что «орешки», предлагаемые нам, были очень крепкими, расколоть их силами одной бригады, пусть и хорошо подготовленной, было трудно. Поэтому от удара по штабам армий пришлось отказаться. Слишком губительным для бригады показался он мне, да и результат от этого был бы небольшим. Ну, грохнем мы пару сотен старших офицеров вермахта. Ну, на очень непродолжительное время армии лишатся управления, а толку-то – нет ничего. Погибших генералов быстро сменят на более молодых и перспективных, а это привело бы к неизвестным результатам.

Более эффектным мне показался удар по Прасковее, штабу корпуса Особого назначения «Ф», с последующим захватом Невинномысска. Почему туда? Все объяснялось довольно просто. Стоило только посмотреть на карту.

Фронт проходил по линии Малгобек – Ищерская – Ачикулак – Андреев Курган – восточнее нп Урожайное – Левокумское. Далее на север линия фронта практически отсутствовала. Лишь основные населенные пункты были прикрыты заслонами. Разрыв фронта составлял порядка 100 км. Тяжелые условия местности[28] не позволяли сомкнуть фланги Северокавказского и Южного фронтов. Поэтому советское командование над этим пространством ограничивалось лишь наблюдениями авиации, действиями кавалерийских разъездов, прикрывавших железную дорогу Кизляр – Астрахань, и небольших партизанских отрядов.

С другой стороны, был открыт левый фланг 1-й немецкой танковой армии, действовавшей против сил Северной группы войск Северокавказского фронта. Между левым флангом 1-й немецкой танковой армии севернее станицы Ищерская в степи, где находились части ее 3-й танковой дивизии, также образовался большой разрыв. Левый фланг противника прикрывался незначительными моторизованными отрядами и кавалерийским полком фон Юнгшульца. Гарнизоны немцев имелись в населенных пунктах Левокумское, Владимировка, Ачикулак. Именно здесь держал оборону и ждал своего «звездного» часа корпус особого назначения «Ф» генерала Фельми.

Он был полностью механизирован и располагал возможностью при наступлении германских армий на Ирак вооружить целую дивизию из «добровольцев» и перебежчиков. В нем имелись подразделения и части всех родов войск, что позволяло ему действовать совершенно самостоятельно, без помощи и поддержки других соединений. В соединение входили три усиленных моторизованных батальона, каждый из которых насчитывал до 1000 солдат и офицеров; 1-й и 2-й батальоны были укомплектованы исключительно немцами, солдатами и офицерами вермахта – бывшими солдатами французского Иностранного легиона; 3-й батальон состоял полностью из арабов[29].

Каждый моторизованный батальон по составу и вооружению, по своим тактическим и огневым возможностям приравнивался к полку. Кроме того, в корпус входили: приданный отдельный танковый батальон[30], авиационный отряд[31], рота связи, саперная рота, минометная рота, разведывательный отряд на бронемашинах и мотоциклах, кавалерийский эскадрон, взвод метеорологической службы, колонна автомобилей[32].

Артиллерия состояла из дивизиона пушек четырехбатарейного состава, приданной батареи 105-миллиметровых штурмовых орудий, тяжелого зенитного дивизиона трехбатарейного состава и легкого зенитного дивизиона 20-миллиметровых пушек.

Опознавательным знаком личного состава корпуса «Ф» было изображение «овального венка, в венке – склоненная пальма, восходящее солнце над желтым песком пустыни, а внизу изображение черной свастики».

Численность корпуса[33] первоначально составляла около 6 тысяч солдат и офицеров. После переброски корпуса на Кавказ он был развернут в еще большее соединение; ему были дополнительно приданы танковый батальон, кавалерийский полк и другие подразделения.

Личный состав корпуса «Ф», помимо военной и политической подготовки, занимался изучением географии и истории стран Ближнего и Среднего Востока (особенно Ирана и арабских стран, а также Индии). За короткий срок солдаты изучили рельеф и природные условия этого региона, начиная от советско-иранской границы и кончая Индией. Солдаты и офицеры были обучены турецкому, персидскому, арабскому и другим восточным языкам; кроме того, они знали французский и английский, а солдаты – выходцы из ближневосточных стран (кроме студентов) были обучены немецкому языку.

Первоначально корпус особого назначения «Ф» должен был выступить как ударно-штурмовое соединение и политический центр похода германских войск на Кавказ и страны Ближнего и Среднего Востока. Личному составу корпуса вменялось в обязанность проводить разведывательно-диверсионную, пропагандистско-агитационную работу, заниматься подготовкой антисоветских восстаний на Кавказе.

По имеющимся данным, Верховное главное командование вермахта поставило перед командиром корпуса генералом Фельми двойную задачу:

1) двигаться под строжайшим секретом вслед за группой армий «А» на Иран двумя путями – через Баку и по Военно-Грузинской дороге, в зависимости от того, где быстрее обозначится успех;

2) оказать помощь 1-й танковой армии, встретившей упорное сопротивление советских войск Северной группы Закавказского фронта и двух гвардейских казачьих кавалерийских корпусов (Кубанского и Донского) генералов Кириченко и Селиванова.

15 октября 1942 года корпус особого назначения «Ф», спешно усиленный 1-м танковым батальоном 201-го танкового полка, впервые вступил в бой на северном фланге 1-й немецкой танковой армии и севернее Ачикулак с частями 4-го гвардейского Кубанского казачьего кавалерийского корпуса. Здесь против корпуса «Ф» сражался также сводный Ставропольский партизанский полк под командованием Однокозова.

Вплоть до 31 октября 1942 года части 4-го гвардейского Кубанского казачьего кавалерийского корпуса, не имевшие в своем распоряжении танков и достаточной артиллерии, храбро сражались с превосходящими танковыми и моторизованными соединениями корпуса «Ф». Эти бои показали, что корпус «Ф» не смог осуществить против 4-го гвардейского Кубанского казачьего кавалерийского корпуса сколько-нибудь эффективных боевых действий.

После тяжелых боев командование 4-го гвардейского Кубанского казачьего кавалерийского корпуса, учитывая неспособность конницы в силу ее специфики прорывать сильно укрепленные позиции и имея в виду труднейшие условиях степного – безводного и полупустынного – театра военных действий, решило отвести части корпуса в район населенных пунктов «Махмуд-Мектеб», «Тукуй-Мектеб» и «Березкин». Впоследствии части корпуса были отведены в район «Терекли-Мектеб» (Дагестанская АССР), откуда планировалось прикрытие им Кизлярско-Астраханской железной дороги.

Своими активными боевыми действиями 4-й гвардейский казачий кавкорпус сорвал наступление корпуса «Ф», который имел цель перерезать железную дорогу Кизляр – Астрахань, и германское командование уже не стремилось к осуществлению поставленной фюрером важной задачи стратегического значения. Корпус «Ф» понес столь большие потери, что продолжать свое наступление уже не мог и перешел к обороне. По данным разведки, корпус «Ф» в течение ноября получил подкрепления и восстановил свой боевой потенциал.

Главными пунктами сосредоточения «степной» группировки генерала Фельми и их опорными узлами были укрепленные населенные пункты Ага-Батырь, Нортон, Сунженский, Иргакли, Ачикулак.

30 ноября войска ударной группы нашей 44-й армии перешли в наступление в направлении на Моздок и южнее нп Ищерская. Целью этого удара было ослабить корпус особого назначения «Ф» и другие соединения и части 1-й танковой армии на направлении главного удара наших войск и создать благоприятные условия для дальнейших наступательных операций.

С первых дней наступления бои носили ожесточенный характер. Группе противника, которой командовал командир корпуса «Ф» генерал Фельми, из резерва Главного командования вермахта были дополнительно приданы еще три дивизиона артиллерии.

Для усиления правого фланга Северной группы войск Северокавказского фронта и наращивания сил при развитии наступления на северный берег реки Терек 1 декабря 1942 года были выдвинуты 320-я и 233-я азербайджанская стрелковые дивизии. С этой же целью из 44-й армии была переброшена в район станции Терек 409-я армянская стрелковая дивизия. Однако это не смогло переломить ситуацию. Прорвать оборону противника не удалось.

Утром 4 декабря после мощной авиационной и артиллерийской подготовки 2-я румынская горнострелковая дивизия, усиленная немецкими танковыми и пехотными подразделениями, под прикрытием дымовой завесы переправившись через реку Баксан, ударила по стыку наших 295-й и 392-й стрелковых дивизий и перешла в наступление общим направлением на Нальчик. Немецкий удар здесь ждали. (Ой, не зря я об этом Иосифу Виссарионовичу писал! Совсем не зря!) Оборона города и этого направления была усилена танковой бригадой, дивизией НКВД и противотанкистами. Второй день на подступах к городу шли упорные бои.

В связи с угрозой прорыва нашей обороны был усилен и внешний контур обороны Орджоникидзе (Владикавказа). Сюда были направлены силы 10-го стрелкового корпуса.

По сообщению разведки, части 3-го танкового корпуса вермахта в районе Майское, Котляревская готовились нанести свой удар в направлении Орджоникидзе (Владикавказ). Для этого немцы сосредоточили здесь свои наиболее боеготовые силы – 13-ю и 23-ю танковые дивизии, имевшие в своем составе до 200 танков.

Так вот мое предложение о нанесении удара было обусловлено послезнанием истории и фактическим положением дел на фронте. Я предложил нанести удар по Невинномысску – крупной железнодорожной станции снабжения всей группы войск, действующей на Кавказе, в том числе и на Нальчико-Орджоникидзевском (Владикавказском) направлении. Обосновывал свое предложение тем, что для обеспечения продвижения своих частей группы армий «А» противник для доставки грузов, в том числе и ГСМ, вынужден использовать автотранспорт и верблюжьи караваны. Коммуникации врага настолько удлинились, что автоколонны, подвозившие горючее, тратили в пути большую часть груза. Поэтому доставляемых с ж-д станций ГСМ войскам не хватало, из-за этого значительная часть авто – и бронетехники врага стояла на приколе. Перехватив линии снабжения даже на небольшое время, мы могли рассчитывать на остановку наступления противника и практически полную утрату подвижности ударных подразделений врага. Если действия моей бригады будут поддержаны ударами с фронта и флангов 1-й танковой армии вермахта, то врагу не останется ничего другого, как снимать подразделения с Майкопского направления или брать их из корпуса «Ф» и бросать против нас. В первом случае это даст возможность Черноморской группе войск ударить на Майкоп. Во втором ослабит фронт обороны корпуса генерала Фельми, что позволит нанести по нему удар нашими подвижными соединениями. Например, Донским и Кубанским казачьими корпусами или кем еще. Целью этого удара будет обход корпуса «Ф», освобождение Ворошиловска (Ставрополя), ну и помощь нам. В случае успеха можно будет рассматривать вопрос об окружении сил 1-й танковой армии врага. В случае неудачи таких ударов мы будем держаться как можно дольше, а затем уничтожим мосты через Кубань и отступим в горы.

– Что ж, стоит признать, Владимир Николаевич ваше предложение более интересно, чем мы задумывали, – после некоторого раздумья признал Судоплатов.

– Согласен с вами, Павел Анатольевич. Когда вы можете быть готовы к проведению операции? – спросил у меня представитель Генштаба.

– В течение суток можем выслать группу разведки и корректировки. К исходу вторых суток начать переброску подразделений бригады.

– Участие в операции примет вся ваша часть?

– Нет. Мы не сможем быстро сменить подразделения на заставах в горах и снять батальоны, задействованные в обороне Орджоникидзе, а также самоходно-артиллерийские и бронетанковые подразделения.

– То есть у вас будет всего один-два батальона?

– Если говорить точно, то я бы хотел задействовать следующие свои подразделения – два штурмовых батальона, те, что стоят сейчас в Орджоникидзе. Батальон автоматчиков из Грозного, отдельный минометный дивизион[34]. Плюс разведрота, рота противотанковых ружей, взвод ПВО[35], отдельный батальон связи, саперная рота, медико-санитарная рота, комендантский взвод, подразделения боевого и материального обеспечения. Было бы неплохо забросить к нам наши артиллерийские подразделения – истребительно-противотанковый[36] и артиллерийский[37] дивизионы, батальонные батареи 45-мм орудий[38] и минометные роты[39].

– Запросы у тебя, Седов. Как у Наполеона.

– Уж какие есть. Без тяжелого вооружения и значительного запаса боеприпасов мы не сможем долго удержать город в своих руках.

– Придется задействовать всю транспортную и бомбардировочную авиацию 4-й и 5-й воздушных армий для доставки личного состава и необходимых грузов. В Невинномысске есть аэродром, построенный для приема наших бомбардировщиков. По сообщению разведки, аэродром врагом не используется. Если это так, то значительную часть бригады можно будет высадить посадочным способом, – задумчиво склонив голову над листом бумаги и что-то там чиркая, сказал генерал-майор Штеменко. – Где вы собираетесь собрать личный состав бригады?

– В Грозном. Там уже стоит один из моих батальонов, есть группа авианаводчиков и егерей, способных провести необходимую разведку.

– Что ж, место действительно удобное. Тем более что на авиаузле «Грозный» сейчас находится 219-я бомбардировочная авиадивизия. У нее на вооружении «Пе-2» в 366-й бап и «Бостоны» в 244-м и 859-м бапах, – просматривая свои записи, сказал Штеменко.

– Насколько я знаю, использовать «Пе-2» и «А-20» «Бостоны» в качестве транспортных смысла нет. Нам бы лучше подошли «ТБ-3» или «ПС-84». Первый может взлетать с перепаханных полей, садиться в снег глубиной до метра. Возит на внешней подвеске тяжелые негабаритные грузы, в том числе грузовики «ГАЗ-АА», артиллерию, танкетки. Между стойками шасси в собранном виде могли уместиться зенитное орудие. Второй берет несколько большее количество бойцов и груза.

– Понятно. Я этого не учел. Самолетами «ПС-84» оснащен 325-й полк авиации дальнего действия.

– По опыту прошлого года, для того чтобы высадить все подразделения, потребуется около 40 «ПС-84» и 22 «ТБ-3». На переброску личного состава и вооружения им потребуется четверо суток при двух-трех вылетах в день. Для доставки остальных грузов можно использовать «Бостоны» и СБ. Парашюты потом можно будет возвращать с транспортниками.

– Вы сможете столько времени удерживать город?

– Постараемся. Все будет зависеть от того, кто на нас навалится – пехота или танки. И главное – будет ли для нас воздушное прикрытие. Кубань прикроет нас с юга, ну а атаки с севера постараемся отразить. В любом случае, уничтожив автомобильный и железнодорожные мосты через Кубань и Большой Зеленчук, мы минимум на месяц сорвем поставки войскам врага. Нам желательно иметь проводников, хорошо знающих город и окрестности, а также подробные карты местности.

– Проводников мы вам найдем. В том районе Ставрополья действует небольшой партизанский отряд. В городе есть наши люди. Кроме того, часть бойцов 66-го полка НКВД, державшего оборону города, сейчас находится в Орджоникидзе. Их тоже можно использовать в качестве проводников. Картами, я надеюсь, вас снабдит товарищ генерал-майор.

– Сделаем. Приготовьте список всего, что вам необходимо, и выезжайте к себе в часть. Начинайте сбор личного состава и готовьте разведгруппу к заброске. Я доложу ваши предложения Военному Совету фронта и Генштабу…

Глава 6

Из дневника ефрейтора Вилли Вольфзангера (реал. ист.)

…В начале декабря 1942 года рота прибыла на Кавказ. Так началось наше боевое крещение. Впервые мы услышали свист снарядов, треск пулеметов, рев минометных установок и разрывы гранат. И это уже была не игра. До этих пор, кроме сожженных деревень, подбитой техники, могил и пожаров на нашем пути, мы не видели настоящей войны. Правда, она уже тогда показала нам свое лицо. Однако теперь на наших глазах атакующие солдаты, сраженные пулями, падали на сырую землю. Лилась кровь, и брели по дорогам раненые. И если ранее мы не сделали из наших винтовок ни одного выстрела, то сейчас они уже пошли в дело.

В первый же день, выйдя на линию фронта, мы атаковали одну из деревень. Защищавшие ее русские быстро оставили свои позиции и бежали. Впрочем, и я потерял мою роту. Когда мы выходили из грузовиков, которые оставались в укрытии, я увидел плачущего солдата, который сидел в снегу. Он отморозил ноги и был не в силах идти дальше. Лошадь, которую он вел, упала. Я с трудом поднял ее, вывел на улицу и по следам добрался до деревни. Замерзший, постучался в первый же дом и попросил дать мне чего-нибудь поесть. Я не знал, что несколькими домами дальше ночевали русские солдаты, которых разбудили выстрелы нашей атакующей роты.

На следующее утро я присоединился к своим. Вскоре нас обстрелял показавшийся у станции бронепоезд, и мы зарылись по шеи в снег. Ничего другого не оставалось, как только молиться. Но мы не молились о спасении своей жизни, мы просили у Бога только того, чтобы он придал нам мужества, которое позволило бы нам сохранить гордость мужчины, а не труса. Трусость была хуже смерти, и даже я, мирный человек, презирал каждого, который дрожал за жизнь и хотел избежать своей судьбы. Я был готов к любым испытаниям. Таков был смысл нашего существования в то время. И в душе среди всего этого ужаса и хаоса продолжало оставаться чувство какой-то детской бравады.

Наши орудия ничего не могли сделать с этим стальным чудовищем, которое, однако, вечером ушло вслед за отступающими русскими войсками. В полночь мы уже шли по улицам занятой деревни мимо горящих домов и изб, нарушив мирный сон местных жителей. Голодные солдаты входили в уцелевшие дома, и крестьяне выносили им хлеб и молоко. Но этого военным было недостаточно. Солдаты хотели меда – и находили его, разоряя ульи, – муки и сала. Крестьяне умоляли оставить им хоть что-нибудь на пропитание, женщины плакали. В страхе перед голодной смертью один из крестьян попытался отнять у солдата награбленное, но тот размозжил ему череп прикладом винтовки, застрелил женщину и в ярости поджег дом. Шальной пулей он был убит в ту же ночь. Впрочем, мы не искали божьего суда на войне.

На второй день русские упорно оборонялись. Только шаг за шагом наши части продвигались вперед. Я оставался в обозе с пулеметом, защищая машины с боеприпасами. Бесконечные часы стояли мы в снегу и ледяной каше на сильном ветру и ели замерзший сотовый мед. Хлеба и воды нам не хватало. Я уже не чувствовал ног. Солдаты отморозили пальцы ног, уши и руки, когда носили ящики с боеприпасами. Они порой не замечали, как кровь застывала в конечностях. Часами должны были они лежать неподвижно в снегу, в то время как снаряды противника со свистом пролетали над ними. Сначала мы были злы и чрезмерно раздражительны, но потом становились безразличными ко всему и тупыми. Наконец нашим войскам удалось продвинуться. Был захвачен небольшой хутор, но русские сожгли его перед своим отступлением. Мы нашли солому, расстелили ее в овражке, положили плащ-палатки и заснули, прижавшись друг к другу. Ноги были ледяными, но сон оказался сильнее холода. Но те, кто приходил с передовых позиций, не решались ложиться. Они видели наши побелевшие лбы и справедливо опасались тотального обморожения. В конце концов они растолкали нас. Зажгли костры, сгрудились вокруг и время от времени бегали, не отходя от огня, ожидая наступления дня. Тьму ночи прорезывали кроваво-красные огни горящих вокруг деревень, лишь холмы оставались невидимыми. Над ними звучал беспрерывный гром разрывающихся снарядов. Эта обстановка приводила меня к какому-то странному безразличию.

Поступил приказ к дальнейшему продвижению. Мы вышли и вскоре заняли первые высоты без какого-либо сопротивления русских. Я, нагруженный пулеметом, отстал вместе с двумя приятелями, так как мы очень ослабли во время ночевки в деревне и не могли выдержать темпа марша. С холмов был виден маленький город в долине и ряды домов на высотах вокруг него.

Мы лежали в снегу среди группы пехотинцев из другой части. Русские вели беспорядочный стрелковый огонь, который в любой момент мог накрыть нас. Мы вынуждены были лежать неподвижно, не предпринимая никаких действий, и были совершенно беззащитны. Не что иное, как пушечное мясо.

Внезапно один из нас поднялся. Никто не давал такой команды, но мы вскочили вслед за ним, облегченно вздохнув. Этот поступок был совершенно неосознанным и вовсе не свидетельствовал о нашей храбрости. Просто мы уже не могли лежать в снегу, измотанными от холода и безделья, в каком-то напрасном ожидании. Нас охватило безумие, радость от возможности двигаться, какое-то воодушевление и скорее даже опьянение. Мы не боялись ни смерти, ни опасности, хотя действия наши были бессмысленными.

Некоторые из нас падали, сраженные пулями. Раздавались крики раненых. Но мы ни на что не обращали внимания и как одержимые бросились в атаку на врага. В конце концов, несмотря на пулеметный огонь и снаряды, ложившиеся вокруг нас, достигли окраины города и вломились в первые же дома. Безжалостно расстреливали жителей и спешно нагружали вещевые мешки легкой добычей: медом, салом, сахаром, свежим хлебом. В это же время в соседнем доме русские оказали решительное сопротивление нашим солдатам и не оставили никого в живых.

В конце концов русские оставили город. Наступила ночь. Наши части занимали горящие фабрики и элеваторы. Мосты взлетали на воздух, минометы еще продолжали обстреливать нас, но мы уже не заботились об этом.

Мы заходили в дома и погружались в сон, даже не выставляя часовых.

На следующий день мы увидели руины горевших домов. Улицы были покрыты мусором, битым кирпичом, осколками стекла и обугленными балками. Мы наслаждались днями отдыха.

В первую ночь простые люди отнеслись к нам радушно. Они угощали нас, стирали мундиры, одалживали свои подушки и одеяла, как в хорошем лагере. Мы относились к этому с пониманием и безгранично доверяли им. Эти дни проходили как во сне. Если мы и вспоминали о боях, то чувствовали какую-то смесь ужаса и разочарования. Борьба, опасности и близость смерти теперь уже не пугали нас, и мы не думали об ужасах войны. Она не потрясала и, пожалуй, даже увлекала, хотя ужас преследовал нас повсюду. Мы не знали, ожидали ли нас жестокие сражения, разочаровала ли быстрая победа. И все же какой-то внутренний голос утверждал, что для нас было бы лучше попасть в плен или получить ранение. Не бои заставляли нас страдать, а морозы и ожидание чего-то неизвестного. Лишь после того, как мы долго пробыли на войне, ужас стал охватывать нас при виде множества убитых и умирающих вокруг.

В то время я сумел быстро преодолеть себя. Старался по возможности оставаться в одиночестве, пребывал в бескрайней апатии и старался, чтобы меня ничего не задевало…

Мы остановились в доме, где жили две молодые женщины, которых мы называли дочерьми мировой революции. Их гордость вопреки простоте обращения производила на нас большое впечатление. Они как будто бы чувствовали союз, который связывал их ровесников, в то время как война разделяла их. У нас с ними было много сходного в их желаниях, настроениях и умении находить с чужими людьми общий язык. Некоторая таинственность не мешала нам жить с ними в мире. Мне даже хотелось бы встретить их в конце войны.

С нашим реквизированным медом, хлебом и картофелем мы готовили с ними совместный праздничный обед, весело болтая о чем попало.

Последний вечер в Стешигри мы провели в семье землевладельца, которая всю свою жизнь занималась жилищным строительством. Хозяин показывал нам альбом фотографий дореволюционного времени. Сильный здоровый старик дворянского происхождения и патриархальных взглядов представил своих дочерей, нежных, простых девушек, которых он держал в своих руках, как будто бы они все вместе нашли убежище в этом чуждом для них мире и старательно оберегали свое прошлое, свою ушедшую молодость. Он сначала насмешливо спел «Интернационал», а затем сквозь слезы Царский гимн, песню о Стеньке Разине и духовные песнопения.

С его женой я говорил на французском языке. Знала она его неважно и говорила с робостью. Ее лицо все еще было прекрасно, однако сильно увяло от пережитого горя. От нее я узнал об экспроприации в Советской России, нелюбимой работе и растущей нужде. Сына ее сослали в Сибирь, об участи своей дочери в Одессе, состоящей там в браке, она не знала. Фотографии, сохранившиеся от лучшего для этой семьи времени, вызвали наше любопытство. Мы выражали свое сочувствие этой семье. Мы еще не понимали, как с установлением нового порядка и новой жизни Россия могла отказаться от такого ценного прошлого.

Затем двинулись дальше на исходные рубежи…

Глава 7

Невинномысск

…День придет, решительным ударом

В бой пойдет народ в последний раз.

И тогда мы скажем, что недаром

Мы стояли насмерть за Кавказ…

(Из «Баксанской песни»)

Из газеты «Комсомольская правда» (реал. ист.)

…Братья-близнецы Иван и Дмитрий Остапенко были родом из Луганской области. В начале войны их призвали в РККА, но отправили не на фронт, а на курсы бронебойщиков, после чего определили служить в мирное еще тогда Закавказье, где, правда, в любой момент могла начаться война с турками. Лишь осенью 1942 г. настала очередь отправляться на фронт и 10-й гвардейской стрелковой бригаде, где служили братья.

Бригаду включили в состав 9-й армии генерала Коротеева и направили в Северную Осетию. В те дни немецкому командованию удалось скрытно произвести перегруппировку 1-й танковой армии группы армий «А» и сосредоточить ее основные силы (2 танковые и 1 моторизованную дивизии) на Нальчикском направлении для захвата Орджоникидзе, чтобы затем развить удар на Грозный и Баку и по Военно-Грузинской дороге на Тбилиси. На шестикилометровом участке прорыва враг создал трехкратное превосходство в людях, одиннадцатикратное превосходство в орудиях, десятикратное в минометах и абсолютное превосходство в танках. Последнее означает, что танков 37-я армия, противостоявшая немцам на этом участке, вообще не имела.

Прорвав фронт, немцы и румыны… вышли на подступы к городу Орджоникидзе (Владикавказу). Это была самая восточная точка, до которой дошло немецкое военное соединение. Однако… наступление противника было остановлено, а на следующий день начались контрудары советских войск.

Благодаря успешному продвижению 11-го гвардейского стрелкового корпуса основные силы 23-й танковой дивизии немцев оказались почти полностью окруженными. У них оставался лишь узкий коридор в районе Майрамадага шириной в три километра. Танки устремились в этот коридор, но на их пути встали бойцы 10-й гвардейской стрелковой бригады, в которой и служили братья-бронебойщики. Ни танков, ни противотанковых орудий в бригаде не было. Вся тяжесть борьбы с танками легла на наших бронебойщиков.

Как только немецкие танки подошли на стометровое расстояние, бронебойщики ударили из своих ружей. Дмитрий Остапенко первой же пулей угодил в башню ведущего танка. Танк клюнул носом и окутался облаком черного дыма. Открылся люк. Из него вырвалось пламя, и сноп искр взлетел к небу. Это рвались немецкие боеприпасы. Горящий танк преградил путь другим машинам. У немцев возникло замешательство. Этим умело воспользовался Дмитрий. Он стрелял то по одному, то по другому танку. Пуля Дмитрия перебила гусеницу одного из танков, и машина завертелась на месте. Еще один танк Дмитрий поджег, всадив пулю в моторную группу. На выскакивающих из люков солдат и офицеров Дмитрий не обращал внимания: беглецов, так же как и автоматчиков, сидевших на броне, уничтожал пулеметчик Портянкин. С другого конца окопа доносились выстрелы из бронебойки другого брата – Ивана. С каждой минутой подбитых танков становилось все больше и больше. Немецких танкистов объял животный страх. Они повернули назад.

В этом трудном бою Дмитрий истребил восемь танков противника, но прошло немного времени, и вдали снова загрохотали вражеские танки. Против наших войск двигалась новая большая группа немецких танков.

На этот раз Дмитрий действовал с еще большим искусством. Подпуская танки на пристрелянную дистанцию, он бил, как снайпер. Ни одна его пуля не прошла мимо цели. Однако в самый ответственный момент боя патроны закончились. На окоп Дмитрия наполз Pz.Kpfw.IV и начал его утюжить. Дмитрий успел перебраться в соседнюю ячейку и оттуда открыл огонь из ППШ[40] по немецкой пехоте. Тут его заметили немецкие танкисты, и в Дмитрия полетел 75-миллиметровый снаряд. Взрывом Дмитрий был контужен и после боя попал в плен.

Иван же вместе с поредевшим подразделением отошел на новые позиции, где немецкие танки были окончательно остановлены.

Отрезанные под Орджоникидзе немецкие части были полностью разгромлены. Нашими войсками было захвачено 140 танков, 70 орудий разных калибров и другие трофеи. Немецко-румынские части потеряли только убитыми свыше 5000 солдат и офицеров.

Когда подсчитали танки, подбитые в этом бою, то оказалось, что Дмитрий подбил 12 танков, а Иван – восемь. Ивану за этот бой дали орден Ленина. Эту же награду получил и пулеметчик Портянкин. Дмитрию же посмертно присвоили звание Героя Советского Союза.

Однако вскоре Дмитрий Остапенко бежал из плена и оказался в расположении наших войск. Свою звезду Героя Дмитрий Остапенко получил в Кремле из рук Михаила Ивановича Калинина. Пожимая руку герою, Михаил Иванович улыбнулся и сказал: «Дважды рожденный, поздравляю!»

* * *

Отправили нас в тыл к немцам в ночь на пятый день немецкого наступления. Когда уже было точно установлено направление главного удара врага – Ардон – Чикола – Алагир – Гизель – Орджоникидзе, а также введение им в бой 5-й СС-панцергренадерской дивизии «Викинг»[41]. К этому времени 23-я тд вермахта после тяжелого боя взяла штурмом Алагир и Салугардон. 13-я тд захватила Фиагдон. Противник, наступая силами до 100 танков и мотопехотой, прорвал внешний обвод Владикавказского укрепленного района на участке Фиагдон, Дзуарикау, а его передовые части переправились через р. Гизель-Дон (Архонка) и вышли в район Гизель.

Я уж думал, что мы так и останемся стоять в резерве фронта и что зря выдернул из Орджо 2-й штурмовой батальон, остальные подразделения, запланированные мной для участия в операции, провел смену егерей с горных застав на бойцов Грозненского полка НКВД. Провел с командирами подразделений игру на картах и заставил их отрабатывать с бойцами бой в городе. Вместе с начальником инженерной службы прикинули планы минирования и прикрытия, восстановления старых оборонительных укреплений… Ан нет!

Судоплатов приехал в Грозный вместе со Штеменко во второй половине дня 8 декабря, дал команду на сбор и сразу же повез меня на аэродром на встречу с командиром бомбардировочной авиадивизии и командиром транспортного авиаполка. Где взяли быка за рога – что меня, что летунов, сообщив всем собравшимся о начале операции.

Мое предложение по захвату Невинномысска было одобрено на всех уровнях. А раз так, то нам нечего сидеть в Грозном – сегодня же в дорогу. Бойцы, сидевшие в автобусе, прибывшем вместе с комиссаром ГБ, были нашими проводниками.

Оказывается, сразу же после обсуждения моего предложения в Тбилиси, не ожидая одобрения высшего командования, в район Невинномысска была заброшена разведгруппа. Несколько партизанских отрядов было выдвинуто к Минводам, Ворошиловску (Ставрополю), Майкопу и Горячему Ключу с задачей контроля за перемещением войск противника и организации диверсий на дорогах. А на аэродромы Грозненского авиаузла были собраны все транспортные борта, имевшиеся в распоряжении фронта и Черноморского флота. Для нас сняли даже те самолеты, что работали на обеспечении Севастополя.

Летуны в наше распоряжение предоставили 3 трофейных «Ю-52», 24 транспортных «ПС-84» и 5 «ТБ-3», два бомбардировочных полка[42] на «Бостонах» и 926 иап на самолетах «ЛаГГ-3» для истребительного сопровождения.

Планировалось, что под прикрытием истребителей один из бомбардировочных полков нанесет удар по железнодорожной станции Минвод, второй по Ставрополю. Ну а мы под этот шумок должны были посадочным способом высадиться на аэродроме в Невинномысске и захватить городок. Разведка подтверждала возможность посадки самолетов на аэродром и должна была его подсветить. Именно для захвата аэродрома и высадки боевой группы выделялись трофейные «Юнкерсы». Летный и штурманский состав для операции подобрали из числа тех, кто хоть раз, но бывал на аэродроме в Невинномысске.

С наступлением сумерек все и началось.

Первыми на «Юнкерсах» ушла одетая под немецких десантников группа Дорохова и авианаводчики. Через полчаса следом за ними поднялись «ТБ-3», несущие противотанковые орудия и их расчеты; еще через 10 минут стартовали первая волна десанта и бомбардировщики. Следующая волна должна была вылететь через час. Остальные по графику и возвращению бортов.

Захват аэродрома и высадка десанта прошли более чем успешно.

«Юнкерсы», неся положенные бортовые огни, прошли над городком, развернулись и спокойно с включенными фарами сели на заснеженном аэродроме. Не выключая двигатели, разгрузились и тут же вылетели в обратном направлении.

Дорохов со своими парнями занял аэродром без боя. Воевать было не с кем! Немецко-румынский гарнизон аэродромом не интересовался, охраны тут не держал, пост был лишь на выезде из городка в нескольких кварталах от аэродрома. Разведчики, встретив моих парней, сразу же повели их к позициям зенитчиков, прикрывавших жд станцию «Невинномысская» и мосты через Кубань. Действуя «безшумками», «дороховцы» смогли уничтожить дежурные расчеты батареи у жд станции, охрану у бараков с военнопленными и два патруля вспомогательной полиции, прогуливавшиеся по станции. Без шума и крика удалось захватить капитана коменданта, командира зенитного дивизиона и майора – командира железнодорожного батальона, прибывших на аэродром выяснить причину происходящего. Поэтому посадка десятка транспортников прошла в спокойной обстановке.

Ну а дальше был бой с охраной мостов через Кубань и постов на выезде из городка, захват казарм гарнизона и железнодорожников, отделения гестапо и вспомогательной полиции, эшелонов, стоящих на путях, складов, господствующей над городом горы Невинской с расположенной там зенитной батареей и наблюдательным пунктом. В основном это удалось сделать быстро и тихо. Только и пошумели, когда брали охрану мостов и зенитчиков на западном берегу. Очень уж там были бдительные часовые и дежурные у орудий, даже стрелять собирались. Правда, это им не сильно помогло. Все там полегли.

Не помогло врагу правильное несение караульной службы и часовым у склада артиллерийских боеприпасов. Мои парни оказались лучше подготовленными, да и против крупнокалиберных пулеметов не все стены помогают. Саперам и остальным не занятым в истреблении врага бойцам сразу же нашлось дело – использовать хранящиеся на складе снаряды для минирования подходов к городку.

В качестве трофеев на жд станции «Невинномысская» нам досталось восемь паровозов, два десятка пустых вагонов, несколько эшелонов с топливом, продовольствием и бронетехникой. Все это тоже пошло в дело.

Еще два жд состава мы взяли на станции «Зеленчук». Один был с эвакуируемым имуществом 1-й танковой армии, второй с тяжелоранеными. Имущество-то, понятное дело, нам пригодилось, а вот эшелон с ранеными доставил хлопот. Куда их девать? Не было у меня возможности заниматься их отправкой к нам в тыл. Со своими ранеными бы разобраться!

Вроде и боя как такового не было, а шесть убитых и два десятка раненых набралось. Хорошо, что хоть половина раненых была с легкими осколочными ранениями, остались в строю и занялись фильтром бывших военнопленных. Остальных пришлось отправлять в госпиталь Грозного. Вместе с ранеными отправили и часть захваченных пленных.

Тем не менее решать вопрос с находящимися в поезде ранеными надо было по-любому, но и сообщать врагу о том, что мы заняли станцию, было еще рано. Поэтому приняли решение пока подержать эшелон под охраной на станции, а там посмотрим.

Перечень захваченных бронетрофеев очень обрадовал. У нас в распоряжении оказались: пять САУ «Marder II»[43], шесть «троечек», оснащенные длинноствольной пушкой 5 cm KwK39 L/60[44] и две «четверки» с длинноствольной пушкой 7,5 cm KwK 40 L/43 (48), бортовыми экранами и грушевидным дульным тормозом[45]. Эти машины шли на укомплектование моторизованной дивизии «Викинг» и 4-го танкового полка 13-й танковой дивизии. Классные трофеи. Тем более что среди моих бойцов хватало прошедших обучение на них (зря мы, что ли, их обучали пользоваться трофейным вооружением), пусть и более ранних моделей.

Пришлось срочно собирать экипажи и ставить им боевые задачи на Минводовском направлении.

Нашлась работа и для моего почти что штатного специалиста по бронепоездам – Сафонова. Вагоны и паровозы есть, орудия, пулеметы и пара свободных танков тоже. Освобожденные из плена бойцы и командиры, а также железнодорожники из местного депо тоже присутствуют. Так что вперед формироваться и в бой, а то у меня тут три неприкрытые жд ветки и столько же крупных железнодорожных мостов имеется.

Всего кроме вышеперечисленного в качестве трофеев нам досталось 16 зенитных орудий, 9 бронетранспортеров, 63 автомашины, 20 мотоциклов, 34 пулемета, около 800 автоматов и винтовок, 4 склада с продовольствием, боеприпасами и топливом.

Операция шла по графику. Транспортные самолеты все прибывали и, не задерживаясь, выгружались.

Прибывшие с первой волной противотанкисты с группой прикрытия сразу же после захвата города на трофейных немецких гусеничных бронетранспортерах ушли в сторону станицы Барсуковской, чтобы в районе Закубанского леса оседлать перекресток дорог на Ворошиловск (Ставрополь) и Армавир. Именно оттуда я ждал первые отряды противника, направленные для помощи гарнизону города.

Следующая батарея заняла позиции в Красной Деревне, прикрывая дорогу на Черкесск.

До утра мы приняли три волны десанта и волну «Бостонов», сбросивших нам на гору Невинскую, где теперь располагался мой штаб, боеприпасы и продовольствие.

Сообщение о первом бое пришло с рассветом. Как я и ожидал, со стороны Ставрополя противник выдвинул разведку – до роты пехоты на БТРах и грузовиках, усиленной двумя легкими танками. Встретили. Накостыляли. Сожгли оба танка и пять грузовиков с пехотой, остальные отступили. Преследовать врага я запретил, а вот трофеи собрали. Особенно боеприпасы и продовольствие. Нам неизвестно, сколько тут куковать и что будет с нашим снабжением, а раз так, то, что попало нам на глаза, должно быть оприходовано.

Следующая попытка пробы сил была со стороны Армавира. Ничего не скажу. Хорошая была попытка, умная, с использованием импровизированного бронепоезда из четырех площадок с танками и ротой десанта из числа румынских егерей. Ну, да и мы не лыком шиты. Ждали их. Сафонов успел один артпоезд (по уже установленной традиции названный «Брест») из пары площадок с «Ахт-Ахтами»[46] и двумя «троечками»[47] собрать. Так что смог своим огнем не только поддержать штурмовиков в отражении атаки, но и подбить две площадки с танками, заставив врага отцепить поврежденные вагоны и отступить.

Пока была возможность, личный состав врывался в землю, восстанавливая окопы, доты, дзоты на высотах Великокняжеской и Ивановской горе, готовя каменные здания станций к обороне. Все прекрасно понимали, что бой за городок будет жестоким.

Почему немцам он был так важен? Что такого в этом небольшом десятитысячном городе районного подчинения? Вот что о нем писал в своей книге «Марш на Кавказ. Битва за нефть» немецкий историк Вильгельм Тике: «…Невинномысск имел особое значение. Через него наряду с важной железной дорогой, ведущей с запада на восток, проходит нефтепровод Грозный – Ростов. Здесь начинается Военно-Сухумская дорога, это – отправной пункт коммуникаций с Закавказьем…»

Именно поэтому я и настаивал на том, чтобы провести операцию именно здесь, и теперь врагу придется напрячь все свои силы, чтобы нас отсюда выбить.

После небольшого раздумья эшелон с ранеными немцами пришлось отправить по назначению – на Армавир. Поступил я так далеко не из гуманных побуждений. Мало нас. Очень мало, и не дай бог враг узнает об этом! Пусть уж немецкий комендант Армавира голову поломает – почему и для чего мы после разгрома его десантной партии отправили по назначению эшелон с ранеными. По-моему, он обязательно этим вопросом озаботит свое начальство, а оно тоже будет «чесать репу» – в чем подвох? Будут пытать медперсонал поезда и раненых о событиях ночи. А как известно, у страха глаза велики – вот опрашиваемые и расскажут о массовой высадке русского десанта в Невинномысске, раз всю ночь над городом кружили самолеты и страшные русские в штурмовом снаряжении их охраняли и пугали… Рассказ «пассажиров» дополнят сведения «армавирского десанта» и «ставропольских разведчиков». Никто же не отменял «проявление героизма на поле боя» перед превосходящими силами противника. Одна противотанковая батарея в рапорте офицерского состава превратится минимум в артиллерийский полк, а штурмовая рота в батальон. Очень надеюсь, что совместными усилиями немецкое командование придет к выводу – что нас тут не горстка диверсантов, а минимум дивизия. И, отправив к ним раненых, мы поступили «по-рыцарски», стараясь не брать на себя ответственность за их гибель под бомбами в ходе сражения.

Что немцы сделают потом? Сначала дадут команду усилить оборону занимаемых населенных пунктов и вновь вышлют разведку – наземную и воздушную. Наземную мы постараемся встретить и на ноль помножить. А вот с воздушной поиграем. Если будет что-то типа «Шторьха»[48] – собьем, а вот «раме»[49] дадим полетать и посмотреть. Особенно на аэродром и оставленные там следы посадок множества бортов, а также поврежденный ТБ. Пусть снимет и наши работы на высотах по подготовке обороны, а также составы с топливом на всех захваченных нами железнодорожных мостах через Кубань и Зеленчук.

Этим мы выиграем минимум полдня. Нужно же будет полученную информацию обработать штабам. А вот потом наступят тяжелые для нас часы ожидания немецко-румынских войск. Почему именно их? Есть же и другие? Действительно в распоряжении командования 44-го и 49-го корпусов есть словацкие и итальянские горные стрелки. Я, честно говоря, не верю, что их бросят в бой против нас. И вот почему: немцам срочно нужен результат – отбить город и железнодорожную станцию, иначе из-за отсутствия топлива и других видов снабжения их мехчасти и соединения 1-й танковой армии Клейста посетит «песец», что равносильно полному разгрому. Особенно с учетом нашего скорого наступления на Моздокско-Орджоникидзевском направлении. Именно поэтому генерал-полковник Рихард Руофф из имеющихся в его распоряжении 15 дивизий, пехотной и кавалерийской бригад, а также 7 дивизий 3-й румынской армии генерал-полковника Думитреску бросит против нас наиболее подготовленные и проверенные в боях части, которые смогут переломить ситуацию в свою пользу. Самым простым способом для него будет использовать немецких горных егерей из 49-го горного корпуса, тех, что расположились здесь у нас под боком в Черкесске и Минводах. А несколько позже, если мы, конечно, выдержим первый удар, к ним присоединятся их «комрады» из Майкопа – подразделения 44-го корпуса и румынский кавалерийский корпус[50] плюс 3-я румынская горнопехотная дивизия генерала Фильчинеску. Остальные союзнические же части оккупантов будут в резерве или останутся охранять перевалы в сторону Черного моря.

Реально? Вполне. Что мы имеем в итоге?

В 49-й корпус входят 1-я генерал-лейтенанта Губерта Ланца и 4-я генерала Эгельзеера горнопехотные дивизии и эскадрилья дальней разведки B/F 121. По сведениям разведки, часть сил этого корпуса была замечена на Орджоникидзевском (Владикавказском) направлении. Вроде как это были части 4-й горнопехотной дивизии[51]. То есть против нас могут быть использованы части 1-й горнопехотной дивизии – 98-й, 99-й горнопехотные полки, 79-й горно-вьючный артиллерийский полк, саперный батальон, а также ряд вспомогательных частей: батальон снабжения, батальон связи, самокатный батальон, противотанковый дивизион, а также полевая жандармерия.

Насколько я помню, немецкий горнопехотный полк образца 1941 года состоит из трех батальонов, противотанковой и штабной рот. Батальон насчитывает около 900 человек и подразделяется на три роты по 150 человек каждая. Рота в свою очередь делится на взводы, секции и отделения (группы) наряду со стрелковым оружием, имеющим 12 ручных, 2 станковых пулемета, три 50-мм миномета, два 81-мм миномета, три ПТР Pz.B39[52]. Кроме линейных подразделений, в состав батальона входят рота тяжелых вооружений и пулеметная рота. В роте тяжелых вооружений есть артиллерийский взвод с двумя 75-мм горными пушками и минометный взвод[53], а в пулеметной роте – пулеметный взвод с 12 пулеметами и саперный взвод. В противотанковой роте полка должны быть 9 37-мм и 2 50-мм орудия.

Самокатный батальон горнопехотной дивизии состоит из трех самокатных рот[54] и роты тяжелого оружия[55].

В саперном батальоне – три саперные роты.

В артиллерийском полку – два легких (по две батареи с четырьмя 75-мм горными пушками в каждом) и тяжелый (две батареи по четыре 150-мм гаубицы) дивизионы.

В противотанковом дивизионе – три батальона.

В 44-й корпус входят 97-я и 101-я легкопехотные (егерские) дивизии. Каждое подобное соединение состоит из двух пехотных и одного артиллерийского полков, разведывательного и саперного батальонов, противотанкового дивизиона.

Пехотный полк такой дивизии состоит из двух пехотных батальонов и противотанковой роты с двенадцатью 37-мм орудиями ПТО. В июне в состав каждого егерского полка были введены четыре 150-мм пехотных орудия.

В каждом линейном батальоне егерского полка имеется три пехотных (двенадцать ручных пулеметов и три 50-мм миномета), пулеметная (восемь станковых пулеметов, саперный взвод) роты и рота огневой поддержки (шесть 81-мм минометов и два 75-мм горных пехотных орудия).

Разведывательный батальон дивизии состоит из двух самокатных эскадронов (четыре станковых и двенадцать ручных пулеметов, три 50-мм минометов) и противотанкового взвода (три 37-мм противотанковых орудия), а двухротный дивизион ПТО имеет двадцать 37-мм орудий и четыре 20/28-мм противотанковых ружья.

Саперный батальон дивизии трехротного состава.

Два легких трехбатарейных артдивизиона артполка егерской дивизии имеют на вооружении двенадцать 75-мм горных орудий, трехбатарейный легкий дивизион – двенадцать 105-мм гаубиц, двухбатарейный тяжелый дивизион – восемь 150-мм гаубиц.

Разумеется, не все перечисленные дивизионы и подразделения имеют одинаковый состав, участвуя в боях, они понесли потери в людях и технике. Но нам от этого не легче. Не дай бог все вместе на нас навалятся! А вот это вряд ли! Кто-то же должен горный фронт держать.

Хотя… Помнится, в известной мне истории гитлеровское командование даже в самые тяжелые моменты войны старалось в боях не использовать в условиях равнины специальные горнопехотные соединения. Оно учитывало то, что многие офицеры этих соединений имели солидную горную подготовку и обладали опытом ведения боев именно горной войны. И прекрасно понимало, что такие спецы на вес золота и использовать их в линейном бою глупо. А раз так, то вполне реально, что именно сейчас немцы не тронут егерей, а двинут на нас пару полицейских, резервных и маршевых частей, находящихся в тылу. А это, я вам скажу, совсем другой коленкор. Эти части еще с места сдернуть надо и сюда перебросить. Действовать они будут крайне осторожно, стараясь уменьшить свои потери. Так что вполне реально, что противник нам минимум еще сутки спокойной жизни подарит, но на это особо рассчитывать не приходится.

Одно можно сказать с большой долей вероятности: поддерживать наступление на Невинномысск будут части люфтваффе с аэродромов Кореновская, Красноармейская, Краснодар (Краснодар-Центральный), Лабинская, Майкоп, Мирская, Нововеличковская, Тимошевская и Тихорецк. А вот нас – увы, пока фронт к нам не приблизится – никто не прикроет от избиения с воздуха! Потому что далеко и у наших истребителей нет возможности до нас добраться. Хотя Штеменко клятвенно обещал, что наша авиация приложит максимум усилий по разгрому авиации врага на его аэродромах. Но в это несильно верится, так что придется нам как можно глубже зарываться в землю и надеяться только на свои силы и умения использовать трофейные зенитные орудия.

В принципе получилось так, как я и рассчитывал. Противник после получения «подарка» в виде эшелона с ранеными подарил нам лишние сутки относительно спокойной жизни. Не считать же ожидаемых налетов «Юнкерсов» с целью уничтожения аэродрома и ложных позиций противотанкистов в районе станции и на перекрестке дорог за сильное беспокойство. Мы как-никак на войне.

За эти сутки мы успели многое из задуманного: где смогли, восстановили старые и подготовили новые позиции, поставили в строй еще два артпоезда – «Пружаны» и «Барановичи» (бронепоездами их назвать язык не поворачивается), приняли с Большой земли пополнение и восполнили свои запасы.

По сведениям из штаба фронта авиация Черноморской группы войск нанесла удары по основным аэродромам и гарнизонам врага и вообще предупредила, чтобы готовились встречать наши наступающие войска. Что называется, поддержали как могли, и на том спасибо…

А наутро навалились на нас со всех сторон, только успевай отбивать атаки и крутиться, направляя резервные взводы и танкистов на тот или иной угрожаемые участки. Благо с моего НП поле боя было видно как на ладони и радиосвязь с подразделениями действовала безукоризненно…

* * *

– Господин унтерштурмфюрер[56], у меня что-то есть. Я отмечаю слабый сигнал, но он находится совсем в другой стороне.

– Покажи.

– Вот, пожалуйста. Сигнал идет слева по курсу.

– Да, это похоже на то, что мы искали. Продолжай наблюдение, Пауль. Я переговорю с пилотом, чтобы мы могли подойти к сигналу ближе.

– Оберефрейтор, – обратился унтерштрумфюрер СС к пилоту. – Мы обнаружили сигнал, но он находится вон там. Можем сменить курс и пройти в том направлении?

– Да конечно, как скажете. В принципе мы не сильно отклонимся от указанного курса.

– Ну как, Пауль?

– Сигнал стабильный. Похоже, идет вон с той возвышенности. Пусть пилот сделает пару кругов над ней, чтобы можно более точно определиться.

– Хорошо…

– Итак, унтерштурмфюрер, вы утверждаете, что обнаружили устойчивый сигнал в районе города Невинномысска.

– Да, господин гауптштурмфюрер[57]. Сигнал идет с горы Невинская. Мы несколько раз специально пролетали рядом и над целью, чтобы более точно определиться.

– Задали вы мне задачу, Питер. Город захвачен русским десантом. Для того чтобы выйти к цели, потребуется выбить русских с горы. Вы не могли ошибиться?

– Нет. Роттенфюрер[58] Гаух очень неплохой специалист.

– Я не сомневаюсь в компетенции ваших людей, Питер. Просто хочу получить четкий ответ на свой вопрос. От этого зависит очень многое. Мы не можем ошибаться. Слишком много наших парней в прошлый раз погибло на Эльбрусе. Повторно допустить подобное мы не можем.

– Я все понимаю и утверждаю, что нами обнаружен искомый сигнал.

– Хорошо. Я так и доложу в Берлин и Кенигсберг…

– Господин оберштурмбанфюрер[59], у нас наступила «Осень».

– Вы уверены?

– Да. Обнаружен устойчивый сигнал, фиксируемый уже несколько дней.

– Прекрасно. Поздравляю вас. Что предпринимаете?

– Пока ведем воздушное наблюдение. «Объект» находится на территории, занятой противником. До вашего указания активных мер предпринимать не будем.

– Где конкретно находится «объект»?

– На вершине горы Невинская, расположенной в городе Невинномысске. Русские там разместили баратею ПВО и строят оборонительные позиции.

– Вот как. Вы считаете, что они знают об «объекте»?

– Не думаю. Гора господствует над городом. Именно поэтому русские и заняли ее. Батарея расположена в стороне от «объекта». Оборонительные работы ведутся также в стороне. Наблюдателями не зафиксированы какие-либо работы или интерес русских в районе расположения «объекта».

– Хорошо. Я понял вас. Спасибо за новости. Теперь слушайте внимательно.

Немедленно в течение суток эвакуируйте весь – еще раз подчеркиваю – весь свой персонал из Майкопа на станцию Тихорецкая. Возможно, русские в ближайшее время попытаются напасть на Майкоп. Для вас в Тихорецкой уже зарезервированы помещения, а на аэродроме – место и охрана для ваших самолетов. В случае угрозы захвата русскими кого-то из членов экспедиции или тех, кто знает о цели экспедиции, примите соответствующие меры вплоть до ликвидации носителя информации. Подумайте, кого из членов экспедиции стоит вернуть в Германию.

Полеты в район Эльбруса не отменять и продолжать тестирование. Самолет хоть полдня, но должен вести там наблюдение. При необходимости используйте резервный комплект оборудования и запросите для себя еще один самолет.

В отношении «объекта». Продолжайте воздушное, а если будет возможность, то и наземное наблюдение. Договоритесь с командованием воздушного флота о подавлении средств ПВО противника в районе горы. С командованием 17-й армии, я думаю, мы в ближайшее время решим вопрос о блокировании и уничтожении сил русского десанта в районе города. Приготовьте группу захвата из числа подразделений охраны экспедиции, которая должна находиться в передовой линии блокады и быть готовой к немедленным действиям.

– Слушаюсь. Нам может не хватить людей. Потери личного состава после событий на Эльбрусе не восстановлены.

– О пополнении не беспокойтесь. К прибытию экспедиции в Тихорецкую там будут люди для вас. Кроме того, в Сталино (Донецк) находится спецгруппа парашютистов, которая в ближайшее время тоже поступит в ваше распоряжение. Ее перебросят к вам самолетами. Очень надеюсь, что вы на этот раз сделаете все как надо.

– Я сделаю все возможное.

– Держите меня в курсе операции.

– Есть!

Глава 8

Из воспоминаний старшины Кармазина Ю. М. (альт. ист.)

После трех дней боев от батальона в строю осталось не больше роты, тем не менее мы продолжали держаться в здании мельницы и шерстомойной фабрики. Все попытки врага выбить нас заканчивались безрезультатно и с большими потерями для него.

Я к тому времени как старший по званию за ротного был, всего десятком ходячих командовал. Зато каких – почти все из первого состава батальона – брестчане и рейдовцы, орденоносцы, красноберетчики. Одних только сержантов в моем подчинении было шестеро, из которых половина раненых, но отказавшихся уходить в подвал, где размещалась медсанчасть. Мы меж собой из-за красного кирпича, использовавшегося для строительства фабрики, корпус и позиции, где держались, называли «Кольцевой казармой», как в Бресте. Правда, тогда в крепости у нас только винтовки были, а тут 4 пулемета, в том числе два станковых и пара РПГ помогали отбиваться от врага. Да еще боеприпасов и продовольствия было в достатке.

К вечеру того дня немцы выбили наших из Красной деревни и, разместив в ней свои гаубичные и минометные батареи, стали с тыла засыпать фабрику и мельницу своими снарядами и минами, а затем совсем обнаглели и передвинули своих минометчиков и пулеметчиков ближе к берегу, а среди деревьев обосновались их корректировщики. Достать их из-за большой дистанции мы из своих пулеметов не могли, а батальонные минометы к тому времени уже были разбиты. Артпоезд «Брест», что нас поддерживал в эти дни, к тому времени тоже был подбит, его экипаж держал оборону около моста через Кубань и помочь нам уже ничем не мог. У нас сразу возникли проблемы с перемещением между корпусами и позициями, увеличилось количество раненых.

Около полуночи к нам прибыл парторг батальона младший политрук Федоров. Собрав бойцов, он сообщил, что принято решение направить на противоположный берег группу, которая должна уничтожить батареи врага. Пойдут только добровольцы. У нас согласились идти все, но, чтобы не оголять оборону участка, из роты отобрали только троих – меня, гранатометчика Колю Новикова (он один из расчета своего гранатомета остался) и пулеметчика Федора Иванцова.

Всего со всех подразделений батальона отобрали двадцать три человека – взвод. Все «старики», прошедшие огни и воды. Нас собрали в штабе, где и поставили задачу – через час двумя группами переправиться на тот берег.

С собой мы несли боезапас и трофейную взрывчатку, найденную на немецком артиллерийском складе еще в первый день высадки. Для переправы саперы из подручных средств нам плоты сделали и лодки на берегу насобирали. Однако до берега еще надо было добраться, все подходы к реке простреливались врагом.

Подобрав себе плавающее средство, мы бросились к воде. Это не осталось незамеченным. Начался жестокий артиллерийско-минометный огонь, снег почернел. Много наших ребят полегло еще на подходах к берегу реки.

Уже сидя в лодке, Коля Новиков попросил меня поменяться местами. Только пересели – ему осколком снесло череп. А другому – Федору Иванцову – раздробило колено. Я остался в лодке нераненым один, вокруг люди тонут, плоты переворачиваются. Кому смог помог забраться в лодку, и мы на осевшей по самые борта лодке погребли к другому берегу.

Рядом с нами метрах в пяти на плоту гребли пулеметчики Леня Тимофеев, Костя Артемьев, Бештоев Умар и еще парторг Федоров. Прямым попаданием мины их разнесло на моих глазах – доски и люди разлетелись в разные стороны…

Под огнем врага мы все же смогли добраться до берега. Выбирались на обледеневший берег, помогая друг другу. Вместе со мной из остатков двух групп, начавших форсирование, добрались 12 человек. Почти сразу же мне осколком раздробило ногу, но я дополз до своих, занимавших круговую оборону среди деревьев. Где-то правее вела бой еще одна группа, успешно переправившаяся через реку и, видимо, уже добравшаяся до немецких пулеметчиков.

Тянуть было нельзя. Все, кто был ходячий, во главе с лейтенантом, определившись с направлением и преодолев проволочное заграждение, рванули вперед. Остальные ползком двигались следом за ними. Обойдя с фланга немецких минометчиков, ударили по батарее. Двенадцать раненых и обмороженных бойцов в тяжелом бою захватили батарею. Развернув три уцелевших в бою батальонных миномета, они по световым зарницам от выстрелов гаубиц обстреляли позиции гаубичной батареи. Огонь вели, пока был боекомплект и не замолчали гаубицы, а затем отбивали атаки немцев и румын, наступавших со стороны Красной деревни.

Подмоги не ждали. Знали, что на этом берегу наши части тоже вели бой в окружении. Рацию еще на переправе осколком мины повредило. Связи с соседями не было. Все же в нас теплилась надежда, что они, услышав бой на берегу, поддержат нас минометным огнем или прорвутся к нам на соединение. Но ни огня, ни помощи не было, а только озверелые от потерь атаки врага.

Когда убили лейтенанта, командира группы, понял, что шансов на спасение у нас нет. Дрались до последнего, несколько раз сходились в рукопашную, но удержали свою позицию. Я из-за ранения участвовать в атаке не мог – лежал за трофейным пулеметом «МГ-42»[60]. Позицию себе в старой воронке от снаряда оборудовал. Патроны мне Мальцев Гена из 1-й роты набивал. Он тоже неходячий был – в обе ноги осколками раненный.

После последней атаки немцы нас со стороны деревни стали закидывать минами. Рядом с нами одна такая разорвалась. От страшной боли в ноге потерял сознание. Очнулся в утренних сумерках – вокруг одни убитые. Где-то в стороне шел бой – било несколько пулеметов и громыхали гранаты. Изредка в той стороне взлетали осветительные ракеты. Кто их пускал, наши или немцы, не знаю. Мы же тоже трофейными пользовались.

Пока был в сознании, собрал боеприпасы, что нашел на своих и чужих трупах. Наших парней я в одно место стащил, а немцев и румын выбросил в сторону. Жалко было ребят, с которыми столько прошли и в Белоруссии и Москве, да и здесь, на Кавказе. Слезы сами собой стали наворачиваться. Что толку от того, что я плакал, что я этим мог изменить или кого вернуть? Все мы смертны, знали, на что шли! Год назад после тяжелого боя в крепости тогда еще комбат и лейтенант товарищ Седов правильно сказал: «Слезы подождут. Сперва убей врага, потом оплакивай павших». Добраться до врага я самостоятельно не мог, боялся, что сил не хватит и снова потеряю сознание, но вот навредить я еще мог. Как учили, заминировал трупы врага гранатами – придут фрицы утром своих собирать – напорются. Глядишь, еще пара-троечка с моей помощью на небеса отправится.

Сдаваться в плен я не собирался. В Белоруссии насмотрелся, что это такое. Патроны и гранаты были, кое-что из еды тоже по ранцам нагреб. Подкрепившись едой и водкой, перевязавшись чистыми бинтами, почувствовал себя куда как лучше. Потому принял решение дождаться ночи и перебраться через реку обратно к своим. Что здесь смерти дожидаться, а там, глядишь, еще своим помогу. Пополз обратно к реке. Полузатопленная лодка, на которой мы переправлялись, так и осталась привязанной к дереву. При свете дня переправляться было глупо, как и оставаться у лодки. Немцы могли обнаружить. Стал искать укрытие.

Неподалеку от этого места увидел несколько поваленных разрывами деревьев. Пробрался туда, сделал себе лежку и приготовился к бою. На удивление, после боя немцы не стали прочесывать берег, и я в своем убежище дождался темноты.

Как удалось вернуться на свой берег – не помню. Стонал от боли в снарядной воронке, когда меня нашли санитары, наложили на бедро жгут и перенесли к медикам в подвал фабрики.

Уже там после операции, когда я пришел в себя, мне сказали, что на том берегу все еще остается группа из 8 наших ребят, вооруженных ручным и станковым пулеметами, удерживает плацдарм, а из нашей группы больше никто не вернулся.

Глава 9

Из воспоминаний красноармейца Калина И. Н. (альт. ист.)

Я был связным в саперной роте. Радио – и телефонная связь – это хорошо, но когда их нет, то выручают ноги. Первоначально бегал, связывался с командирами взводов своей роты, а потом с ротами и батальонами бригады.

Штаб и часть подразделений бригады располагались и держали оборону на Невинской горе. Она возвышается над городом и видна практически из любого района Невинномысска, да и за его пределами тоже. В начале XIX века, когда еще не существовал город Невинномысск, на вершине этой горы был построен казачий редут, позволявший стремительно реагировать на частые в те времена нападения местных кавказских народов. С вершины горы открывается изумительный вид на город Невинномысск и его окрестности. На севере даже можно увидеть гору Стрижамент[61], а на юго-востоке при хорошей ясной погоде виднеется Эльбрус – отец всех Кавказских гор. Чтобы добраться до вершины горы, где располагался КП бригады, надо почти два километра по дороге вверх подняться да еще километр по самой вершине пробежаться. Вот мне и приходилось в день по нескольку раз туда-сюда бегать.

«Немедленно в 1-й батальон», «Копать убежище второму взводу!», «Минировать дорогу к станции!» – такие команды чуть ли не круглые сутки мне поступали. А ночью таскал мины и снаряды с трофейного склада, крутил и ставил колючую проволоку, копал, восстанавливал вместе со своим взводом окопы и блиндажи, построенные еще летом.

Как пружина, сжимаясь и разжимаясь, дышала передовая, отступая и наступая попеременно. Вроде только в одном месте отобьешься, как с другой стороны наваливаются.

На третий день после взятия города узнали: 3-й батальон попал в окружение. Зажали их немецкие и румынские егеря, прибывшие из Майкопа, на участке обороны между Нагорным кладбищем – мельницей и станцией Чистая. Сердце сжалось до боли: выдержат ли, выстоят ли ребята? А дней через шесть новость: из окружения вышли 200 человек – одна рота. Остальные полегли на поле брани, отражая атаки оккупантов.

Вскоре и 1-й, и 2-й батальоны постигла участь окружения. С Ворошиловска (Ставрополя) и Буденновска подошли к немцам подкрепления и зажали наших ребят в тиски. Героически сражаясь, истекая кровью, батальоны, разорвав немецкие клещи, с большими потерями, вышли из окружения. Пробились к своим и закрепились на Крестовой горе.

Парни из противотанкового артдивизиона, державшие оборону в районе станции Невинномысская, тоже в окружение попали, но смогли вырваться оттуда и прорваться к нам. О тех боях Мишка-земляк рассказывал.

Группа до 35 танков и бронетранспортеров с пехотой противника развернулась перед фронтом 1-й батареи дивизиона и атаковала ее.

Артиллеристы выждали, пока танки приблизились примерно на 500 метров, и открыли меткий огонь. В короткой схватке батарея подбила 13 танков, из них 5 полностью сгорели. Противник не выдержал и отошел, но ненадолго. Через 40 минут, получив подкрепление и разделившись на две группы, вражеские танки пошли в обход батареи, чтобы атакой с флангов взять ее в клещи. Да только просчитались. Наши парни, зная тактику и привычки врага, за это время сменили позиции и встретили его, как подобает – подбили еще 10 танков, 4 бронемашины врага и уничтожили до двух взводов пехоты.

Следующая атака была уже через час. Немцы подтянули артиллерию и вызвали авиацию. Штурмовики несколько раз бомбили позиции противотанкистов, спрятанные среди складов и пакгаузов. Два орудия повредили и одно уничтожили. Потом «рама» над ними висела, корректировала огонь вражеской артиллерии. Затем снова пошли танки, в том числе и наши трофейные «тридцатьчетверки».

Бой был очень тяжелым. Немцы, преодолев минное поле, прорвались на позиции батареи и применили против батарейцев огнеметные танки. На батарее то и дело возникали пожары. Горели здания складов, воспламенялись деревянные ящики со снарядами, горела одежда на бойцах, но батарея стойко продолжала сражаться, ведя огонь до последнего снаряда, отбиваясь гранатами и пулеметным огнем. До тех пор пока огнем из танков не было разбито последнее орудие батареи, она уничтожила еще 4 танка. В этом бою на батарее было 17 человек ранено и 4 убито…

Еще одна группа вражеских танков нанесла удар по 2-й батарее, державшей оборону у Красной деревни…

Батарея героически сражалась до последнего снаряда, и когда боеприпасов не стало, а танки вплотную подошли к огневой позиции, в ход были пущены противотанковые ружья и бутылки с горючей жидкостью. В этой схватке 2-я батарея уничтожила и подбила 9 танков и 15 бронетранспортеров с пехотой. Но силы были слишком неравны, и многие бойцы батареи сложили голову у своих орудий…

Наши потери были велики, но и немцы несли изрядный урон. Да еще какой! Одних танков на подступах к Низкам[62] два десятка, да еще столько же на подступах к станции Зеленчук обугленные стоят.

Держались! К удивлению немцев и всех остальных держались, ни на шаг не отступили!

Питались всухомятку: ротная кухня была разбита прямым попаданием бомбы.

Порой забывалось, когда грыз «керзу»[63]. Чай в котелках грели, снег топили и пили. Единственный водный источник – река – взбаламучена взрывами бомб и снарядов, местами завалена трупами. Ни мы, ни немцы не успевали хоронить убитых. Когда выдавалась минута тишины, мы все-таки своих погибших старались выносить в тыл и хоронить недалеко от вершины горы в общей могиле рядом с остатками старого редута.

Бесконечные артиллерийские и минометные обстрелы, скрежет их «Ванюш»[64], трескотня пулеметов, автоматов, винтовок сливались в сплошной ошеломляющий грохот и гул. А здесь «Хейнкели», «Юнкерсы», «Мессершмитты», заразы, висели над нашими головами, пикируя, включали разноголосые сирены, наводя страх и ужас. Наши зенитчики старались как могли. Пять стервятников за эти дни навсегда приземлили. Да еще штук пять точно повредили – с дымами в сторону Ставрополя уходили.

Нервы напрягались до предела. И ночью не стихали бои. Мы старались улучшить свои позиции и сбросить егерей вниз. Контратаковали. Ползком приближались к вражеским окопам и забрасывали их гранатами и бутылками с зажигательной смесью, а потом сходились врукопашную. Немцы, я уж не говорю про румын, не выдерживали. Бежали, как наскипидаренные. Особенно те, кто из тыловых служб был. С егерями было сложнее. Обученные, верткие. Но и их гоняли. Комбриг, когда на станции вагоны с топливом захватили, дал команду собрать по городу все пустые бутылки и заполнить их «зажигалкой». Вот мы ими врага и жгли. Уж что там за жидкость была – не знаю, но горели вражеские позиции и блиндажи просто отлично.

Страшно хотелось спать, от усталости и бессонницы валился с ног. Но только команда «Связной!» – открывались глаза, и я стоял перед начальством, получая очередное задание.

Целыми днями и часами плевался: во рту, на зубах песок, земля. При бомбежках и обстрелах открывал рот, как нас учили, чтоб не лопнули ушные перепонки.

Вместе с нами сражались и жители, что к нам присоединились после освобождения города.

«Неужели нам не будет никакой помощи? Батальоны, роты тают на глазах», – такие мысли иногда приходили мне в голову. Спрашивали свое начальство и красноармейцы, и младшие командиры, те, что недавно к нам в бригаду попали: «Где же наши? Силы на исходе!» Ответа, естественно, не получали. Но каждую ночь с Большой земли к нам прорывались транспортные самолеты и бомбардировщики. Они сбрасывали к нам на вершину грузы с боеприпасами, медикаментами и продовольствием, а потом бомбили позиции врага. С наступлением темноты группы авианаводчиков и разведчиков специально спускались вниз и наводили нашу авиацию на врага. Насколько я знаю (от связистов слышал), в городе среди местных жителей были группы наших ребят, которые тоже помогали с наводкой авиации. Поэтому немцы и не могли воспользоваться мостами для переправы через реку.

После гибели нашего командира роты непосредственное командование над остатками взводов легло на начальника инженерной службы бригады майора Рябова – плотного, высокого сибиряка, умного, мужественного и олимпийски спокойного командира, он часто вышагивал на переднем крае, давая указания и команды, где и как минировать (запас трофейных снарядов был очень большим), какие ставить заграждения.

«Пулей в ущелье!» – это мне его команда. Вчера с ним был в глубоком узком овраге, где сегодня взвод копал, строил, оборудовал новое укрытие под штаб бригады, с бумажкой-приказом в руке бегу сломя голову, на ходу соображая, как побыстрее добраться до указанного места.

Прибежал – а ущелья нет! Несколько минут назад немецкая авиация бомбила это место. Две бомбы, угодившие в края оврага, сомкнули его, живьем похоронив двадцать человек. Только троих откопали. И все это под огнем врага. Справа шел бой: трещали автоматы, взрывались мины, снаряды, над головами выли сирены пикирующих «Юнкерсов». В двухстах метрах по краю склона двигались три немецких средних танка, обстреливая наши позиции. Два расчета бронебойщиков в окровавленных повязках и расстегнутых грязных ватниках, подпустив танки поближе, из своих «удочек» сбили с них спесь, а потом лейтенант из пистолета расстрелял танкистов, пытавшихся удрать из подбитых танков. Стрелял он, как в тире, – по пуле в мишень. Ни одной не промазал.

Помнится, за несколько дней изнурительных боев оставшиеся живыми в батальоне автоматчики не выдержали, отступили метров на двадцать, оставив свои позиции на южном склоне. Все мы были этим огорчены и даже подавлены, комбриг – особенно. Он написал записку комбату: «Продержитесь до утра!»

А что будет утром? Неужели нам будет подкрепление? Или какая другая помощь?

Свечерело быстро. Путь к своим ребятам я знал хорошо. Пошел. Где можно, бежал, где нужно, полз. Все же чувство страха охватило меня – окопы наши, но в них никого нет. А вдруг немцы еще дальше продвинулись?! Вдруг слева из-за завала тихо так и в то же время грозно: «Стой! Кто идет?!» – «Свои!» – Я несказанно обрадовался.

Что же случилось? Немцы, захватив наши окопы, праздновали победу. Как потом мне рассказали ребята, вместе с пулеметными очередями со стороны неприятеля доносились ошалелый смех, разливы губной гармошки и крики: «Рус, сдавайс!» Немецкие егеря явно переоценивали свои силы и возможности.

Оценив обстановку, помкомвзвода (не помню его фамилию) – других командиров в роте не было – организовал внезапную контратаку. С криками «Ура!» да с гранатами в руках бросились красноармейцы на очумевших немцев. Те не ожидали такого удара и нахальства, не выдержали боя – позорно бежали. Окопы снова стали наши. Здесь же парням остались хорошие трофеи: оружие, боеприпасы, вещи, продукты питания. Кое-что из съестного и мне досталось: хлеб, колбаса… шнапс…

Когда в очередной раз я приполз к нашим радистам, они сообщили радостную весть: нашими войсками взяты Ворошиловск (Ставрополь), Буденновск, Прохладный, Моздок и Майкоп. Идут бои за Белореченск и Лабинск. Еще немного – и «Армия Клейста» будет полностью окружена, а к нам придет помощь.

– Подождите, радоваться будем позже! – серьезнейшим образом предупредил нас сержант. – С сегодняшнего дня нам с вами нужно быть особенно бдительными и осторожными. Немцы с румынами сейчас все силы, чтобы нас смять и освободить дорогу на север, кинут. Мы же им тут дороги перекрыли и под своим огнем держим. Вот они и попрут на нас.

Так оно и оказалось.

Еще двое суток мы дрались в полном окружении врага, огнем своих минометов не давая ему возможности навести переправу через Кубань, а потом подошли войска Южного фронта…

* * *

– …Как проходит операция, гауптштурмфюрер?

– Сигнал продолжает устойчиво фиксироваться. При наличии хорошей погоды наш самолет постоянно ведет наблюдение. Для наземного наблюдения используется одна из подвижных станций. Наши войска в Невинномысске везде теснят русских. Силы противника, первоначально оцененные в десантную дивизию, не подтвердились. По показаниям пленных и осмотра документов погибших против нас действует отдельная бригада НКВД, переброшенная по воздуху из Орджоникидзе. Продвижению и ликвидации противника мешают сплошные минные поля и активность русской пехоты, большая насыщенность ее автоматическим оружием и средствами противотанковой обороны. Наши войска несут просто огромные потери от огня снайперов противника. Против наших снайперов и пулеметчиков действуют группы противника, вооруженные мощными снайперскими винтовками.

Группа захвата и технической разведки находится в непосредственной близости от линии соприкосновения. Как только линия фронта подойдет к горе, она начнет действовать.

– Не спешите вводить ее в бой. Пусть линейные войска закончат окружение и ликвидацию остатков русского десанта, а уже потом выдвигайте группу для захвата района «объекта». Постарайтесь не допустить туда солдат линейных частей. Нам не нужны лишние свидетели.

– Понятно.

– Что с уничтожением средств ПВО на горе?

– Зенитная артиллерийская батарея уничтожена. Сейчас там действуют только зенитные пулеметы, находящиеся недалеко от «объекта». Нам стоит больших трудов удерживать «птенцов Геринга» от нанесения удара по позиции зенитчиков.

– Не сдерживайте их. Дайте просто координаты, куда ни при каких условиях не надо наносить удар. Чем больше будет убито русских, тем лучше. Нашим ребятам будет проще работать. Вы продумали вопрос о применении парашютистов?

– Да.

– Меня беспокоит положение на фронте. Русские в любое время могут прийти на помощь своему десанту.

– В районе Ворошиловска (Ставрополя) русские несут большие потери в живой силе и технике. Наши новые тяжелые танки очень хорошо блокируют танковые удары русских, рвущихся в сторону Армавира. Дивизия «Викинг» держит удары на Невинномысском направлении.

– Все это хорошо. Но меня беспокоит то, что рано или поздно русские все равно прорвутся. Поэтому я думаю, вам стоит рассмотреть другие варианты захвата «объекта», чем лобовая атака.

– Парашютисты уже изучают возможность высадки на гору.

– Хорошо. Действуйте по обстановке. В случае высадки десанта не забудьте в его состав группы включить несколько наших парней с кинокамерами. Рейхсфюреру и остальным будет интересно увидеть все происходящее.

– Я понял. Сделаю.

Глава 10

Из беседы штабных офицеров вермахта 15.12. 1942, г. Орша

Вильгельм с удивлением смотрел на то, как Карл достал из портфеля и поставил на стол бутылку французского коньяка, банку сардин и коробку кубинских сигар.

– Что это ты так расщедрился? Или я что-то пропустил?

– Я выиграл спор, а это твоя доля.

– Интересно, о чем был спор, раз я в нем участвовал, а сам даже и не знал об этом?

– Не волнуйся. Все было в рамках приличия. Просто я поспорил с Фридрихом и его штабными умниками, что твой прошлый прогноз развития событий на фронте ГА «Север» верен.

– Судя по выигрышу, так оно и есть?

– Да. Русские на Новгородском и Красногвардейском направлениях перешли в наступление. В районе Новгорода они смогли вклиниться на ряде участков нашей обороны на 600—1000 метров. Но «Северный вал» в целом пока держится и продолжает борьбу.

– Ожидаемо. Там собраны наши не самые плохие силы. Впрочем, как и у русских. Кроме того, у них под Новгородом имеется неплохой плацдарм. Могут сработать на окружение там наших войск, если мы надолго задержимся в Новгороде. Ну а дальше пойдут в направлении Батецкий, Луга и Шимск. Так что если будешь еще спорить, то можешь повышать наши ставки.

– Договорились. Тебе не интересно, что происходит на других участках?

– О том, что творится у нас, я и так могу сказать – мы продолжаем пытаться пробиться к Великим Лукам и Невелю. Зря при этом кладя людей, истоньшая свои невеликие запасы. Русские нам не вернут захваченное.

– Тем не менее мы же фланговым ударом смогли вернуть контроль над целым рядом участков фронта и даже вырвались на несколько километров вперед.

– Смогли. Но какой ценой! Ты видел последнее пополнение? Среди него практически нет ветеранов даже прошлого года. Одна молодежь, не нюхавшая еще пороха и недавно прошедшая обучение. А у русских там отлично обученные ударные и штурмовые части.

– И что же? Нам не наступать?

– Наступать. Потому что другого нам не остается, а еще усиливать свою оборону на Минском, Оршанском и Смоленском направлениях. Пытаться выбить русских из Белого и Велижа.

– Ты думаешь, что русские скоро ударят туда?

– Да я тебе не далее чем дней десять назад об этом говорил. Как и о подготовке русскими удара под основание Воронежского выступа.

– Говорил. К твоим рекомендациям в штабе ГА уже прислушались и принимают соответствующие меры. Хорошо, а что ты скажешь о высадке русского десанта в Невинномысске?

– Умно. Даже слишком. Лишить войска Клейста единственной железнодорожной ветки снабжения равносильно поражению всей нашей группы войск, действующей на Кавказе. Но русские сами себя перехитрили, или у них далеко идущие планы.

– Почему ты так решил?

– С имеющимися в их распоряжении силами провести полное окружение 1-й танковой армии на линии Ставрополь – Невинномысск – Черкесск не получится. Войска Южного фронта русских не смогут удержать линию окружения. Могу поспорить с кем угодно, что Клейст уже давно все просчитал и выводит свои войска из-под удара.

– Вот как! Почему ты так решил? Сообщений об отводе его войск к нам не поступало.

– Все довольно просто. С его силами атаковать войска русских, обороняющихся на линии Моздок – Орджоникидзе, было просто глупым и бессмысленным. Максимум, на что можно было рассчитывать, это до весны удерживать захваченные позиции, но он вынужден был подчиниться приказам Ставки и, выполняя их, бросил в бой своих ребят. Наступление развивалось не очень хорошо. Нашим солдатам пришлось прогрызать хорошо подготовленную и продуманную оборону противника, что не очень-то у них и получалось. Я думаю, что опять-таки, видимо, подчиняясь приказам сверху, Клейст ввел в бой свой ударный танковый кулак – 3-й танковый корпус. Одновременно с этим из полосы своей армии он начинает эвакуацию раненых и тыловых частей. Я могу ошибаться, но разрешения на это он в Берлине не спрашивал.

– Откуда ты об этом знаешь?

– Посети госпитали и поспрашивай у персонала, кого и откуда привезли в последнее время. Тебе многое станет понятно.

– Я вообще-то думал, что раненые ГА «Юг» должны лечиться на подконтрольной ей территории.

– Увы, нет. Еще с весны все наши госпитали на Украине завалены ранеными. Свободных мест там практически нет, под лечебные заведения используются все более или менее пригодные помещения. Вот раненых, особенно танкистов, солдат восточных батальонов и румын рассылают на лечение по разным местам, в том числе и к нам.

– Не знал об этом.

– Ты еще о многом не знаешь, мой дорогой начальник, так как мало общаешься с тыловиками. Мне же приходится, заметь – по служебным вопросам, с ними часто встречаться, решая проблему экипировки и снабжения забрасываемых агентов.

– У меня своих дел хватает.

– Я тебя не упрекаю. Прекрасно знаю о твоих проблемах, а о раненых рассказал для сведения. Нам бы, кстати, тоже не мешало отправить их в Польшу или фатерлан.

– Спасибо. Я подскажу парням из штаба по поводу раненых. Прости, я тебя перебил, продолжай.

– Дальше начинается самое интересное: русские с началом нашего наступления на Орджоникидзе выбрасывают крупный десант и захватывают узловую станцию в нашем глубоком тылу. Используют при этом словно по шаблону тот же маневр и те же силы, что и в Минске прошлой зимой. И главное! Делают это примерно в те же сроки!

– Я это заметил. Действительно, ударной силой снова, как и тогда, выступает Брестская штурмовая бригада НКВД. Мне вот только непонятно – где для переброски своих соединений русские смогли набрать столько транспортных самолетов? Ведь мы практически знаем все об их авиации. Наш агент в штабе русской авиации давал точные сведения о наличии самолетов на каждом фронте.

– Кто его знает?! Он мог просто не успеть сообщить нам о концентрации транспортных самолетов на Кавказе. Или этот вопрос тайно, без привлечения ВВС, был решен представителями НКВД с «союзниками». Вот они и предоставили свои самолеты из Ирана.

– Да, такое вполне могло быть. Оставим этот вопрос пока в стороне до получения более точных сведений. Продолжай.

– Посмотри, как отреагировали на высадку десанта оба командующих армиями группы «А».

Клейст останавливает свое наступление и под ударами русских начинает медленно отходить. От рубежа к рубежу выматывая наступающих и заставляя их все время «придерживать шаг». Именно поэтому русским никак не удается применить свои подвижные соединения – казачьи корпуса и крупные силы танков.

Его коллега из 17-й армии в это время своими резервными частями блокирует район высадки десанта и начинает прощупывать его оборону. После первых же столкновений и неудач переходит к обороне и усиливает блокаду, в том числе с воздуха.

Русские, вместо того чтобы начать свое, долгое время готовившееся наступление на Краснодар, бьют через горы на Майкоп и после короткого ожесточенного боя с горными егерями захватывают его. Лишая нас последних иллюзий на получение оттуда нефти и крупного аэродрома нашей истребительной, бомбардировочной и транспортной авиации. Затем они через Лабинск, где находится еще один крупный аэродром, теперь уже истребительной авиации, пытаются прорваться к Невинномысску на соединение с десантом.

На это Руофф снова реагирует блокирующими и фланговыми ударами. Чем останавливает продвижение русских, отбрасывает их обратно к Майкопу.

Южный фронт русских своим левым флангом в составе 2 общевойсковых и 1 танковой армий переходит в наступление и прорывается к Ставрополю. Захватывает его. Только после этого продвижение русских вперед заметно уменьшается – они натыкаются на части корпуса «Ф», заранее усиленные Клейстом танковым полком и несколькими артиллерийскими дивизионами, а также части сил 3-й румынской армии, которые из района Буденновска и Армавира наносят фланговый удар по наступающим русским армиям. Бои сразу же становятся ожесточенными. Русские несут большие потери в своих танках. Против них выступают и большая удаленность от баз снабжения, и сама природа – снег, ветер и мороз.

С началом боев под Ставрополем из Кавказских Минеральных Вод начинают свое наступление снятые с фронта и опять-таки заранее там сосредоточенные в исходном районе части дивизии «Викинг». Взять с ходу Невинномысск они не смогли. Потеряли довольно много техники и времени. Поэтому частью сил «Викинг» присоединяется к блокированию гарнизона русских в Невинномысске, а остальными подразделениями наносит удар в направлении Ставрополя. Понимаешь, о чем я говорю?

– Ты хочешь сказать, что Клейст и Руофф, видя сосредоточение русских сил, не ставя в известность Берлин, заранее готовили отступление своих войск с Кавказа?

– Да. Этим они фактически спасли войска 1-й танковой армии от полного окружения и истребления. Клейст арьергардными боями сдерживает наступление русских войск с фронта и постепенно отступает, выводя свои войска из возможного «котла» через коридор Черкесск – Невинномысск.

– Но при этом он потерял огромное количество техники! Я где-то встречал данные о потерях 1-й танковой армии – 300 танков, брошенных только под Орджоникидзе. К этому надо добавить огромное количество артиллерии и транспорта на пути к Минеральным Водам.

– Это так, но зато он спасает своих людей из ловушки. Вывести технику и тяжелое вооружение из-за отсутствия топлива Клейст вряд ли бы смог. Объемов поставляемых ГСМ ГА «Юг» не хватало уже летом, во время боев под Харьковом. Как я понимаю, наш удар на Кавказ был направлен именно для получения запасов кавказской нефти.

– Это понятно нам, но как на это посмотрят в Берлине?

– Я думаю, что если Клейсту удастся вырваться из окружения и занять оборону по Кубани, то в скором времени у нас будет на одного генерал-фельдмаршала больше.

– Это, конечно, хорошо, но у меня есть еще один вопрос – почему, по-твоему, на Краснодарском направлении не наступает Черноморская группа войск Северо-Кавказского фронта?

– Они ждут, когда Руофф снимет с фронта еще пару частей, а это, поверь мне, скоро будет сделано.

– Для усиления обороны по Кубани?

– Да. Клейсту может не хватить времени для занятия устойчивых позиций и переформирования обескровленных боями частей. Поэтому и потребуются свежие части для сдерживания наступления русских. Так как взять их неоткуда, то Руофф снимет их из-под Краснодара. Тогда-то генерал Петров и нанесет свой удар, который будет поддержан ударом Южного фронта на Ростов.

– Получается, что русские готовят нам «новые Канны»?

– Да. Тысяч так на триста, а с учетом примкнувших к нашим войскам на Кавказе противников советской власти увеличь эту цифру вдвое. Но этот «котел» сварится только в том случае, если наши умники из ОКВ и ОКХ не найдут резервов для Клейста и Руоффа. А из таких я вижу лишь 4-ю танковую и часть сил 4-й румынской армии. Ну и переброску очередной порции «пушечного мяса» с Запада. Благо там нет войны, а наши части несут лишь гарнизонную службу.

– Если убрать 4-ю танковую из основания Воронежского выступа, то может обвалиться весь наш фронт под Воронежем.

– Так и будет. Русские ударят под его основание. Именно поэтому они и держат там свои танковые и ударные части. Сразу же, как только обнаружится убытие частей 4-й танковой армии и будет нанесен удар, направленный на окружение всей нашей действующей там группировки. Получится у русских или нет, сказать не могу. Мало данных о созданных ими ударных группировках в том районе. «Смерш» и войска НКВД по охране тыла фронтов слишком частым «гребнем» прошлись по нашей агентуре в том районе. Я уж не говорю о работе русской радиоразведки и подразделений радиоборьбы, активно вычисляющих наших радистов. Хорошо еще, что мы пока можем получать сведения из других мест.

– Страшную картину ты нарисовал, Вильгельм. Исходя из тобой изложенного, мы на грани очень большой катастрофы и полного проигрыша кампании. Какой выход ты видишь из этого?

– Выход один – немедленно начать отвод войск с Кавказа и усиление обороны под Ростовом и Воронежем. Иначе мы потеряем не только их, но и те части, что сейчас ведут бои в Воронежском выступе.

– Тебе придется завтра лететь в Берлин. Я хочу, чтобы ты срочно донес до Адмирала свои мысли и выкладки.

– Берлин – это хорошо… Но удастся ли «Старому лису» переломить ситуацию? Вот в чем вопрос.

– Будем на это надеяться. Я пойду, позвоню ему и попрошу срочно встретиться с тобой.

– Хорошо…

Глава 11

Все хорошо, что хорошо кончается

«Кавалерия прибыла вовремя!» – так, по-моему, говорят во всех американских фильмах, когда приходит помощь. Если бы наши задержались еще на пару дней, даже и не знаю, что бы осталось от бригады, и так кучу народа потеряли.

Много ли времени надо, чтобы преодолеть 50 километров? По мирной жизни да по хорошей дороге час – максимум. А на войне? У Южного фронта на это ушло трое суток. Хорошо еще, что вообще дотопали, а то я со своего КП насмотрелся, какие бои шли на дороге к нам.

Немцы как с ума посходили, контратакуя при первой же возможности. «Викинги» – мать их! Высшая раса! Вместе с румынами и иными союзниками пытались удержать лавину наших наступающих войск, тем не менее лезли напролом. Танков нажгли, что наших, что своих, не один десяток. Все поле заставлено горелыми машинами. На пистолетный выстрел сходились. Людей тоже немало пало с обеих сторон. Но все равно наши вышли победителями и отогнали их за Кубань.

Надо отдать должное и врагу. Свою задачу части врага все же выполнили – дали возможность Клейсту вывести свои войска из окружения. Шли они мимо Невинномысска через коридоры между Черкесском и Ставрополем. Поезда из Минвод доходили до разъезда Дворцовый, где разгружались и пустыми вновь уходили в сторону Минвод. Войска плотными и широкими колоннами катили мимо Невинномысска в сторону Армавира по заснеженной равнине. Достать мы их не могли. Не было в нашем распоряжении дальнобойной артиллерии. 120-мм минометы достать врага, увы, не могли. Сколько ушло войск из «котла», не знаю, но много. День и ночь шли. С хорошим «воздушным зонтиком» – их авиация все время прикрывала свои войска и помогала отбивать атаки наших войск.

На это время немцы даже про нас «забыли». Не то чтобы совсем – но, во всяком случае, стали куда меньше над нами висеть, и мы смогли хоть чуть-чуть перевести дух. С наземными войсками мы более или менее справлялись, а вот с авиацией у нас были серьезные проблемы. Отбивать ее атаки стало практически нечем – все зенитные орудия накрылись, только пулеметным огнем и отбивались. Стараясь одновременно с этим удержать и свою наземную оборону, а то было дело – прозевали атаку, когда под прикрытием атаки своих «воздушных хулиганов» немецкие егеря на мой КП прорвались. Спас нас тогда Перстень.

Укрывшись от бомбежки под толстым накатом землянки и доверившись наблюдателям, мы решили попить чая. Шестерка «Штук»[65] в очередной раз атаковала позиции зенитной батареи, ложные позиции минометчиков и окопы рядом с вершиной горы. Именно в той стороне рвались бомбы.

Наверху стучали пулеметы зенитного взвода, отбивавшего атаку с воздуха, ниже по склону рвались мины и снаряды очередного обстрела. Младший сержант Никулин был за наблюдателя и, сидя у входа в землянку, комментировал происходящее и считал количество разрывов на наших позициях. Все было так же, как всегда. Мы впятером сидели и пили чай, когда Перстень стал слегка жечь палец, на котором он был надет.

Вообще Перстень в последнее время вел себя своеобразно – периодически на его камне появлялась и перетекала ярко-красная точка.

Возникала она в любое время суток, светила час или два, а потом исчезала. Я сначала внимания на это не обращал – мало ли что в душе у камня творится. Но потом понял, что чаще всего это связано с очередным налетом немецкой авиации. Заинтересовавшись, даже вроде как выяснил, с чем это может быть связано – одиноким «Ю-88»[66], периодически появлявшимся в нашем районе и не принимавшим участия в бомбометании со всеми остальными, а висевшим несколько в стороне. Может быть, я и ошибаюсь насчет него, но точка на камне всегда была в той же стороне, что и «Юнкерс».

Вот и в тот день он был среди самолетов, что утюжили нас. Капля вновь шла по камню. Была она по размерам несколько больше, чем всегда, и я решил посмотреть, с чем это могло было связано. Только и успел выйти в ход сообщения, как небольшая бомба обрушилась на крышу землянки. Крыша выдержала, а вот нас с Никулиным ударная волна отправила на дно окопа и присыпала землей.

Сколько мы так пролежали – минуту-две, не знаю, но когда я поднялся и стал осматриваться вокруг, то заметил спускающихся с неба немецких «одуванчиков». Выбрасывала их тройка «Ю-52»[67] под прикрытием пары истребителей, а «штуки» уходили на север. И то хлеб! Вовремя я погулять вышел!

Трофейный «МГ-42», прикрытый плащ-палаткой, стоял на бруствере. Никулин, все еще приходя в себя, тряс головой, так, что пришлось мне самому взяться за пулемет и заодно звать из землянки на помощь остальных.

В это же время от подошвы горы нас при поддержке двух танков атаковала рота егерей. Не отвлекаясь на огонь с флангов, она упорно рвалась наверх. Помогали им в этом и минометы, расчищавшие своим огнем дорогу наверх. На всей линии соприкосновения тут же вспыхнул бой. Танки, преодолев с таким огромным трудом восстановленное нами проволочное заграждение, объезжая воронки, подорвались на остатках минного поля и выбыли из игры. Остановить пехотинцев удалось лишь в полста метрах от вершины и моего КП сосредоточенным пулеметным огнем, ударом гранатометов и установок РСов[68]. Оставив на дороге наверх больше половины личного состава и попав в огненную ловушку, пехота врага залегла в воронках, а потом стала откатываться вниз.

С десантниками пришлось повозиться. Оставшиеся из них в живых закрепились на позициях бывшей зенитной батареи и воронках вокруг нее, а затем, перегруппировавшись, атаковали в направлении КП. Им надо было проскочить почти 700 метров по изрытой воронками земле.

Атака была ожидаема, и поэтому немцы нарвались на огонь с двух сторон от нас и во фланг от радиовзвода. Несколько позже к нам присоединились еще два пулемета саперов и от санчасти.

Зажатые со всех сторон пулеметным огнем, потеряв еще с десяток человек, парашютисты, преодолев полпути, вынуждены были вновь залечь.

Наше противостояние затягивалось, а немцы снизу могли в любое время снова перейти в наступление, поэтому мы решили контратаковать. Разобрав гранаты и разделившись на пары, бросились на ближайших к нам. Четыре «лимонки» в четыре воронки, четыре взрыва и шесть трупов. Следующий рывок, и снова летят гранаты. Разрывы. Кто-то из «зеленых дьяволов»[69] бьет из автомата сбоку. Никулин, схватив пулю, заваливается на ходу. Прыгаем в ближайшую воронку, где пришлось добивать перевязывавшего себе руку «дьявола». Из соседней воронки в нашу сторону летит привет в виде пары «толкушек»[70]. Удается их выбросить из воронки, и они взрываются на лету. В ответ мы бросаем свои оставшиеся гранаты. Одна из гранат влетает в воронку, вторая разрывается около края. Трое парашютистов выскакивают из воронки, чтобы попасть под наши пули. Следом за разрывами мы рывком преодолеваем расстояние между нашими укрытиями, чтобы сойтись в воронке в рукопашной с еще двумя «дьяволами». Раненные осколками гранат и оглушенные их разрывами, они тем не менее пытаются на краю воронки установить пулемет и заправить в него ленту. Увидев нас, тут же бросаются в рукопашную. Мы удачливее и быстрее, тем более что пленные нам не нужны. Все быстро кончается. Захваченный пулемет и гранаты идут в дело.

Только тут удалось увидеть, что саперы поддержали нашу атаку и зачищают свой фланг, а также бывшие позиции зенитчиков.

Совместными усилиями немцы кончились. Восьмерых из них мы все же взяли в плен. Они пусть и покалеченные, но дождались того, что их скоро отправят к нам в тыл. Ничего толкового на допросе пленные не сказали. Вылетели они с аэродрома в Тихорецке, куда их перебросили из Сталино (Донецк). Задача у них была одна – совместно с атакующими снизу егерями захватить и удержать вершину, а затем зачистить гору. О заинтересовавшем меня «Юнкерсе» ничего сказать не могли. Осмотр вещей и трупов практически тоже ничего не дал. Все как обычно – оружие, боеприпасы, немного продовольствия, две рации и кинокамера с несколькими бобинами чистой кинопленки. Что самое интересное – так это то, что кинокамера была найдена на унтершарфюрере СС, из роты пропаганды которого, по словам пленных, включили в группу перед самым вылетом. Он должен был снять очередной подвиг «зеленых дьяволов» и лучших в мире горных егерей.

Вот так Перстень нас всех спас. Самое удивительное, что после этого провала достопамятный «Юнкерс» больше не появлялся, а немцы вроде как охладели к нам. В атаки больше не ходили и ограничивались лишь минометными обстрелами.

Серьезно заниматься нами мешали и оставленные мной в городке снайперские тройки, скрывавшиеся до особого распоряжения и после памятного боя вышедшие на охоту. По поступавшим докладам, они полностью контролировали железнодорожную станцию и часть городка, не допуская туда румынские и немецкие команды. Осознав ненужность лишних жертв, немецкое командование отозвало своих саперов с этого участка, бросив их на минирование и инженерную подготовку Ставропольского направления.

Несмотря на все ухищрения и попытки врага, наши все равно прорвались в городок. Первыми, расчищая дорогу огнем орудий и минными тралами, вошла рота танков на «Т-34М»[71]. Она перерезала немцам дорогу через ставропольскую сторону, вышла к аэродрому, а затем ударила в направлении жд станции. Поторопился ротный. Ой как поторопился! Кто же в городе, пусть и таком маленьком, как Невинномысск, действует без пехотного прикрытия?! Нет что бы, как все умные и грамотные люди, закрепиться на аэродроме, связаться с нами, договориться о совместных действиях. А они решили, что самые умные и пробивные. За что и поплатились. Тут, несмотря на все действия моих снайперов, еще оставалась в развалинах куча немецких и румынских егерей. Три «тридцатьчетвертки» они «фаустами»[72] сожгли.

Жалко танкистов, но, может, умнее будут и больше не полезут без разведки и пехоты куда не надо. Мои снайпера вышли на них уже после того, как те спрятали свои машины от огня противотанковой артиллерии и «фаустников» врага среди развалин станции и городка. Совместными усилиями наладили оборону станции.

Наша «царица полей» (пехота) пришла только через два часа после этих событий. Ну а потом подтянулась артиллерия, зенитчики и разнообразное начальство, которое после радости встречи двух фронтов оставило нас в городке гарнизонной и комендантской командой, а само нацелилось на Черкесск и Минводы. Правда, продвинуться дальше и перерезать «горловину котла» у них не получилось, Клейст не собирался просто так сдаваться и устроил нашим войскам «настоящую кровавую баню», в которой участвовала и пара даже издалека узнаваемых «Тигров»[73]. Они вместе с немецкой пехотой и противотанкистами, работая с заранее подготовленных позиций, сбили весь наш наступательный порыв.

Осложнила ситуацию для наших войск и слабая поддержка авиации. Слишком далеко она была от линии фронта, да и со снабжением ее топливом было очень сложно – его нужно было везти аж из Астрахани.

Так что тыловикам бы со снабжением механизированных соединений справиться, а то и так половина танков с сухими баками вдоль дорог стоит.

Сдав трофейный эшелон с топливом, до этого стоявший на жд мосту через Кубань и служивший препятствием для его использования врагом, мы смогли серьезно помочь танкистам. Они хотя бы свои танки собрали в кучу и смогли отбросить на десяток километров румын в сторону Армавира.

С КП меня подвинули. Считай, просто «культурно попросили» не мешаться под ногами у «серьезных ребят». Оно и понятно. Начальству для руководства войсками надо много хорошо защищенного места, откуда видно все поле боя. А на вершине кроме моего КП его нет, вот они и решили «поютиться» на уже подготовленном и проверенном месте. Для остальных служб штаба использовали имеющиеся землянки моих подразделений – санчасти, саперов и радиовзвод. Чтобы их освободить, всех раненых независимо от категории ранения на оставшемся после боев трофейном автотранспорте сразу же направили в Ставропольский эвакогоспиталь.

Моих ребят, державших оборону в разных местах городка в течение суток, сменили прибывшие части Южного фронта. Все вместе остатки подразделений собрались в развалинах станции, где теперь были комендатура и наш штаб. В строю осталось меньше трехсот уставших и измученных боями человек. Вместо заслуженного отдыха нам пришлось организовывать комендантскую службу, решать вопросы не только военные, но и гражданского населения.

В известной мне истории Невинномысск в ходе боев за город и станцию не сильно пострадал, а в этой представлял собой груду развалин, среди которых бродили тени гражданского населения и чудом уцелевших домашних животных. Вот и надо было их накормить, обеспечить теплом и водой. Решать вопрос с восстановлением производства и коммунального хозяйства. Так что забот был полон рот.

Самое обидное было в том, что никто из прибывшего командования не позаботился об обеспечении нас всем необходимым. Решился вопрос только с пополнением боеприпасами. Хорошо еще, что танкисты, помня о переданном им трофейном топливе, помогли, поставили к себе на котловое довольствие не только нас, но и кормили из своих кухонь местных жителей.

Забот действительно хватало. Одно захоронение и уборка трупов чего стоило. Для всех своих погибших мы на местном кладбище сделали общую могилу. Немцев и румын хоронили за городом. Много проблем доставил сбор трофейного оружия и боеприпасов, уничтожение неразорвавшихся мин и снарядов, снятие минных полей. Саперы «соседей» помогали чем могли, но у них и своих проблем хватало с ремонтом и восстановлением жд мостов. Так что основная работа по разминированию легла на остатки моей саперной роты. Они работали, что называется, на износ.

Доставалось и остальным подразделениям. Кто-то же должен был охранять и конвоировать пленных, нести комендантскую службу в городке, помогать санбату эвакуировать и охранять раненых. Так что на отдых оставалось не более четырех часов в сутки.

Полегчало нам только через неделю. После того как войска нашего Северо-Кавказского фронта вышли на линию Невинномысск – Черкесск и соединились с войсками Южного фронта державшими оборону по Кубани. Практически сразу же начались работы по восстановлению железнодорожного пути на участке Минводы – Невинномысск, а на городской аэродром села авиадивизия из Грозного. Сразу же улучшилось снабжение местного населения и нас, войска усилили свой нажим на врага, а линия фронта приблизилась к Армавиру.

Вскоре пришел приказ о нашей эвакуации в Орджоникидзе. Для нас снова появилось дело.

Глава 12

Из дневника ефрейтора Вилли Вольфзангера (реал. ист.)

Три немца, три дороги, Три жизненных пути. По виду очень строги, И по кресту на каждой из груди.

Они пришли с оружием в руках В страну, которую не знали. Их встретил мрак и страх, Земля горела под ногами.

Три немца, три дороги… В России много мест, Где можно было встретить Три каски, один крест.

* * *

…В нашей роте было много больных, утомительные марши на крепнувшем морозе становились день ото дня тяжелее. Мы шли в неизвестном для нас направлении. Пересекли маленькую, замерзшую реку, после чего нам разрешили слегка отдохнуть. А потом опять бесконечные марши по покрытым ледяной коркой дорогам, на сильном ветру днем и ночью по направлению на Орджоникидзе. Однако мы не достигли его.

Днем, перед атакой, я проспал с приятелями очередной поход. Никто не разбудил нас, каждый думал только о себе, о своих нуждах, об усталости и суровой команде, которая вынуждала их продолжать нелегкий путь. Мы двинулись по равнине, ориентируясь на следы, оставленные нашими частями. Русские солдаты встречали нас и бросали свое оружие в снег. Мы не беспокоили их, ужас нашего положения и странное чувство безвозвратности все время росли. В деревне мы наткнулись на русские части, которые остановились там на постой с лошадьми. Солдаты наблюдали за нами в бинокли, но не стреляли и не собирались брать нас в плен.

Так мы шли в надежде на благополучный исход нашего отчаянного предприятия, не обращая внимания на русских, которые готовились к контратаке.

И ночью вошли в деревню, где расположилась наша рота.

Солдаты толпились на улицах, заполненных грузовиками, повозками, орудиями и тележками. Шло отступление после провалившейся атаки.

После полуночи нас, совершенно не выспавшихся, атаковали казаки на лошадях. Они бросили ручные гранаты в окна домов и исчезли, как только нас подняли по тревоге.

Восемь солдат спали той ночью в отдельном доме на краю деревни, который окружили казаки. Проснувшись, двое из них, которые почуяли опасность, выпрыгнули через окно и тотчас попали под пули. Двое других очнулись ото сна только тогда, когда русские ворвались в дом, и были убиты. Двоих взяли в плен в сенях и заставили вытаскивать вместе с казаками захваченное орудие на позиции и открыть стрельбу по нашим войскам. Один солдат спрятался на сеновале и испытал всего лишь нервное потрясение. И наконец, последний спрятался за сундуком. Хотя русские и освещали комнату спичками, они так и не нашли его. Однако он сошел с ума, бежал на запад и был задержан, когда пытался сесть в товарный поезд. Никто не мог понять, каким образом ему удалось бежать, а он сам ничего не мог об этом рассказать.

На следующее утро один из солдат распаковывал ящики с ручными гранатами с помощью ста пленных русских, а затем расстрелял их всех из автомата. Мы вышли на передовые позиции, в то время как другая часть отражала атаку русских. С помощью всего имеющегося у нас легкого и тяжелого оружия пехоты мы уничтожали очаги сопротивления русских, но они не отступали ни на шаг. Мы стреляли с колен или лежа в снегу. Колени примерзали к земле, между ступнями ног и краем шинели образовывался лед. Мы что есть силы стучали бесчувственными ногами по земле. Руки примерзали к металлу оружия, и так как только у немногих из нас были перчатки, приходилось отдирать его вместе с кровавыми лоскутами кожи.

Обмороженных было много. Некоторые из них не выдерживали, вскакивали в отчаянии на ноги и сразу же попадали под огонь русских. Их либо убивали, либо ранили.

Напрасно мы ждали белую сигнальную ракету, которая должна была известить о прибытии подкрепления. Наступила ночь. Мы получили семь часов передышки и из последних сил с наступлением темноты стали подниматься с земли. Некоторые солдаты, будучи не в силах встать из-за отмороженных ног, снова падали в снег. Были случаи самоубийства. Мы прыгали по снегу до тех пор, пока кровь снова не начинала циркулировать. Наконец поступил приказ отступать, и мы вернулись под огнем сталинского оркестра обратно в деревню, надеясь там согреться и выспаться. Но вскоре после полуночи туда снова ворвались казаки, незаметно спешились и атаковали крайние дома, где находился дивизионный медицинский пункт. Медицинский персонал сбежал, а всех раненых убили сибиряки. Сигнал тревоги заставил нас выскочить из изб. Раздетые солдаты в одних рубашках и носках на босу ногу испуганно выбегали на улицу. Полная луна освещала это безрассудное бегство.

Врач кое-как собрал около двадцати солдат, в том числе и меня, которые сосредоточились вокруг него. У нас были винтовки, ружья PAК и пистолеты. Равнина, освещенная ярким светом луны, лежала прямо перед нами, и нас сразу же с дикими криками «ура» атаковали казаки. Наша группа огнем из винтовок, ружей и пистолетов отражала атаку более четырехсот русских. Часть их отступила, но потом они окружили нас, прежде чем мы это заметили.

Ручные гранаты взрывались вокруг. Один за другим падали убитые, раненые валялись с разорванными животами в снегу, пытаясь вложить обратно в живот свои внутренности. Мы шатались, как пьяные, надеясь убежать. Двоих сразу же подняли на штыки русские. Оставшиеся в живых, в том числе врач, спрятались за угол амбара. В десяти шагах от нас, словно фантомы смерти, из темноты показались русские. Мой приятель упал как подкошенный. Я лежал в снегу и не стрелял, хотя у меня была исправная винтовка. Тогда я предпочел бы умереть, чем стрелять в людей, хотя они и хотели убить меня. Это был час моего испытания на зимней войне. Врач стрелял в нападавших из пистолета.

На наше счастье, русские исчезли в ночи. Уже издалека слышалось их страшное «ура». При следующей атаке на равнине мимо нас пробежали отступающие солдаты, которых преследовали русские. Они так и не вернулись. А мы, семеро оставшихся в живых, еще долго скрывались у стены амбара. Провидение спасло нас.

Всю ночь беглецы, те, кто спрятался, и те, кому удалось убежать, отступали в деревню, не имея представления, взяли ли ее русские. Обмороженные и раненые с трудом тащились по улицам деревни. Мы стояли в карауле. Полная луна освещала трупы, лежавшие на снегу, их искаженные лица, их черты, успокоенные смертью, и застывшие ледяные глаза. Кости черепов, взрезанные животы, вытекшие мозги и лужи крови на рассвете стали хорошо видны. Перед нами возникли посмертные маски.

Нам не надо было ничего, кроме еды, тепла и сна. В деревне горели дома: русская артиллерия вела по ней огонь. В домах оставались еще красноармейцы, которых находили и расстреливали наши солдаты. Был дан приказ: в плен никого не брать. В той избе, где я поселился, мы нашли горячий суп с макаронами, который оставили русские. Мы сели на скамью, поставили замерзшие ноги прямо на трупы хозяев и набросились на еду, не думая об опасности и смерти. В вещмешках убитых мы нашли сахар, хлеб и впервые наелись досыта, тем более что не были особенно избалованы.

Вечером поступил тревожный приказ. Надо было выходить из окружения. Русские замкнули кольцо вокруг наших частей. Отступление началось, хотя мы еще не успели выспаться. Это было началом трагедии, отчаянный прорыв, которым закончился наш честолюбивый марш по русской земле.

Утопая в снегу, мы медленно, спотыкаясь и шатаясь, двигались на запад. Это был путь в неизвестность, а за нашими спинами постоянно слышалось дыхание преследующих нас русских. Мы смертельно устали в эту третью бессонную ночь. Если выдавался привал на несколько минут, то прислонялись к лафету орудия и дремали до тех пор, пока лошади не трогали с места и не будили нас. Через некоторое время толпа русских в камуфляже атаковала нас. В долю секунды они открыли огонь из пулемета. Первые жертвы упали в снег. Мы ускорили шаги. Перед нами качались немецкие стальные шлемы и спины немецких солдат. Убитых оставили лежать в снегу, а тяжелораненых погрузили на лафеты. В пути многие из них умерли, но никто уже не обращал внимания на трупы. Мы шли дальше. Сон одолевал даже на марше, глаза слипались, ноги двигались механически, колени подкашивались. Мы падали на ходу, просыпались от падения и боли, вскакивали, стояли на коленях в снегу. Товарищи поднимали нас, но многие не хотели вставать даже под страхом смерти, хотя и знали, что погибнут. Попытка отдохнуть на снегу, как объясняли нам, означает смерть. Русские шли по пятам! Эти слова действовали как удар кнутом: только вперед! Безмолвно, разочарованно, ожесточенно мы тупо спешили на запад. Радисты посылали сигнал SOS, но никто здесь не мог нам помочь. Снова падали и падали в снег самые слабые. Они оставались лежать, отказываясь подняться. Мы подходили к ним и ударяли прикладами в спину. Но ничего не действовало на них. А мы шли дальше. Тех же, кто падал или отставал, больше уже не спасали. Они замерзали или гибли под пулями противника.

Наконец нас остановили на отдых. Всего один час провели мы в маленькой деревне. Вместе со своими товарищами я заполз в дом и заснул, даже не вспомнив, как опускался на пол в углу. Когда проснулся, в избе уже никого не было. Стряхнул с себя сон, снял с предохранителя винтовку и поспешил наружу. Там никого не было – ни друзей, ни врагов. Я поднялся на холм и оттуда увидел моих товарищей. Это были какие-то крохотные точки на снежном ландшафте. Я пошел к ним, но прошло не менее пары часов, пока мне удалось их догнать. Ангел-хранитель не покинул меня.

Русские самолеты пронеслись над нашей колонной. Летчики поливали нас огнем из пулеметов и сбрасывали бомбы. В полдень мы опять остановились на отдых под жестоким зимним солнцем в деревне. И снова погрузились в сон.

Началась оттепель. Наши бомбардировщики сумели разорвать для нас кольцо окружения. Мы приветствовали их с ликованием, криками и слезами в глазах. Еще бы! Мы были помилованы, хотя и на короткое время…

Глава 13

Новые планы командования

– Рад тебя видеть живым и здоровым, Володя. С возвращением. Как себя чувствуешь? Не ранен? Мне докладывали, что вас там сильно прижали.

– Спасибо, Богдан Захарович. Все нормально.

– Много говорить не буду. Скажу только одно – вы молодцы. Эта оценка не только моя и штаба фронта, но и Ставки. Благодаря вам удалось накостылять Клейсту и его 1-й танковой. Ему пришлось практически все свои танки и тяжелое вооружение под Орджоникидзе и Прохладным побросать.

– Мы сделали все что смогли.

– Приказом Ставки все участники десанта награждены орденом Красной Звезды. На тех, кто достоин большего, подавай представления. Все будут рассмотрены в ускоренном порядке.

– Кадровики будут против. На многих буду готовить.

– Не будут. Им дана команда не привередничать и пропустить всех, на кого подадут документы. На любые награды. Без всякой разнарядки. Сколько у тебя в строю осталось?

– Чуть более 15 % от личного состава десанта. Примерно столько же находятся на излечении в Ворошиловске (Ставрополь). На их скорое возвращение в строй рассчитывать не приходится.

Богдан Захарович, их бы на лечение сюда или в Тбилисский госпиталь перевести. Линия фронта от Ворошиловска совсем недалеко проходит. Вражеская авиация спокойно дотягивается. Жалко, если людей, выживших в аду Невинномысска, задарма потеряем.

– Об этом не беспокойтесь. Сделаем. Сегодня же дам команду, чтобы твоих парней сюда или в Пятигорск перевезли. Там лечебная база сохранилась практически в целости. Что с вооружением?

– Минометы, гранатометы, противотанковые орудия и ружья все потеряны в боях. Остальное тяжелое вооружение по штату. Что в боях потеряли, за счет врага добрали.

– Тяжелое вооружение восстановим. Резерв есть, в том числе и трофейного оружия.

– Спасибо.

– Не спеши благодарить. Теперь о вас… Командование фронта планирует провести еще одну десантную операцию, в которой вновь хочет использовать твою бригаду.

– В ближайшее время мы не сможем повторить то, что сделали в Невинномысске. От бригады остались одни ошметки. Того, что осталось, хватит на один не самый сильный бой. Чтобы добиться реального результата, нам срочно нужно хорошо подготовленное пополнение и хотя бы небольшой отдых для тех, кто был в Невинномысске. Мы, конечно, выполним любой приказ, но о значительном результате и самой бригаде придется забыть.

– Я это понимаю. У тебя есть несколько дней, чтобы отдохнуть и привести бригаду в порядок. Примите пополнение из состава 12-й Орджоникидзевской дивизии НКВД. Вам передадут по полностью укомплектованному, обученному батальону из Особого полка, 169-го и 273-го стрелковых полков. Распоряжение в дивизию дано еще два дня назад.

– А как же дивизия?

– Как все. Она понесла большие потери под Гизелью, но вместе с частями 10-го стрелкового корпуса смогла замкнуть кольцо окружения и удержать пытавшиеся прорваться оттуда основные силы 3-го танкового корпуса[74] немцев.

Стремясь оказать помощь окруженным, Клейст бросил в бой свой резерв 2-ю румынскую горнострелковую дивизию и полк «Бранденбург», поддержав их атаку 60 танками. В Суарском ущелье за Майрамадаг[75], где оборонялась 34-я отдельная стрелковая бригада полковника Ворожищева, сформированная из курсантов военно-морских училищ, и подразделения Особого полка из дивизии Киселева, произошло ожесточенное сражение. Наши ребята не позволили противнику захватить Майрамадаг и проникнуть в Суарское ущелье, чтобы пробить коридор к окруженным. Стояли насмерть. Не отступили ни на метр и дали возможность войскам фронта уничтожить «котел». Благодаря мужеству курсантов одних только танков почти 200 штук захвачено. Часть трофеев в неисправном состоянии, но, надеюсь, быстро их восстановим и поставим в строй.

Из-за понесенных потерь участвовать в наступлении дивизия пока не может, выведена в резерв фронта и сейчас занимается охраной тыла и пленных. В ближайшее время сюда прибудет маршевое пополнение, и дивизия будет численно восстановлена.

Исходя из складывающейся обстановки и понимая, что твоя бригада нуждается в пополнении, штаб фронт принял решение об укомплектовании вас сохранившими боеготовность подразделениями дивизии.

– Ясно. Куда планируют нас закинуть?

– Пока точно не определено, но многие склоняются к Тихорецку.

– Красиво. Ничего не скажешь. Крупная жд станция, большой аэродром, и, по всей видимости, там же располагаются штабы 17-й полевой и 1-й танковой армий. Одним махом сразу столько значимых целей поразить можно. Красиво и очень заманчиво. Можно вопрос, Богдан Захарович?

– Давай?

– Как идет наше наступление?

– Неплохо. Линия фронта сейчас примерно проходит так: Майкоп – Лабинск – Армавир – Изобильный – Донское – Ипатово – Дивное – река Маныч. Нашим войскам приходится преодолевать упорное сопротивление противника. Командующий 17-й полевой армией Руофф не зря свой пост занимает. Настроил несколько линий обороны. Его войска постоянно контратакуют и сбивают темп нашего наступления. Тем не менее мы хоть и медленно, но продвигаемся вперед. Заставляем врага отступать по всему фронту.

– Понятно. Простите, товарищ комиссар ГБ 3-го ранга, но считаю, что с подготовкой нового десанта штаб фронта явно поторопился.

– Почему ты так решил?

– Потому что с каждым днем темп нашего наступления будет падать, а сопротивление врага нарастать. Клейст в самый короткий срок приведет в порядок свои части и усилит ими оборону 17-й полевой армии. Из-за этого наши потери значительно вырастут. Мне думается, что противник будет продолжать отходить от рубежа к рубежу до Кубани, где и встанет в жесткую оборону, которую мы с ходу взять не сможем. В связи с чем нам скоро придется приостановить свое наступление. Остановимся и потому, что уже сейчас тылы сильно отстают от наступающих частей. По дороге сюда в Орджоникидзе я видел длинные колонны гужевых повозок и грузовиков, двигающихся в сторону фронта, массу народа, трудящихся на восстановлении разрушенных немцами при отступлении мостов и жд путей. Но все равно грузы не успевают к войскам. На своем опыте коменданствования в Невинномысске убедился, когда пришлось на голодном пайке сидеть. Да и войска в ходе наступления устали и понесли потери. Как-никак за такой короткий срок столько территории освободить. Им требуется пополнение и отдых. Так что нам придется остановиться. Если, конечно, на фронте не произойдет каких-либо кардинальных перемен и враг не бросится ускоренно отступать. Например, будет перерезана «пуповина» у Ростова. Но, насколько я понял, удар на Ростов и форсирование Маныча войсками Южного фронта пока не получились?

– Да. На том направлении идут очень тяжелые бои. Немцы подтянули туда свою 4-ю танковую армию, а также усилили оборону румын артиллерией и подразделениями 11-й полевой армии.

– Исходя из вышесказанного, считаю заброску десанта в Тихорецк пока бессмысленным и неоправданным делом. Только зря людей положим. Я бы предложил высадить морской десант в Приморск-Ахтарске, Ейске или Мариуполе. Ейск предпочтительней, но десант в Приморск-Ахтарске легче снабжать по морю.

– Возможно, ты прав. Я доведу твои доводы командованию фронта и наркомата. Тем не менее готовь людей к новому десанту.

– Есть. Нам потребуется не менее двух недель на подготовку бойцов и притирку подразделений.

– Вряд ли столько времени у тебя будет, максимум неделя…

Глава 14

Снова в Москву

Снова под крылом плыла бескрайняя снежная степь. Тройка транспортных самолетов в сопровождении истребителей неслась на север. Приказ о переброске бригады в распоряжение командующего Донским фронтом пришел за сутки до начала операции по десанту в Тихорецк и встречи Нового года. Без объяснения причин мне выдали предписание о командировке в Москву, а бригаде указано грузиться в эшелоны и по железной дороге ускоренным темпом направиться в Сталинград. В принципе чего-то подобного я и ожидал. Правда, думал, что нас бросят на Брянский фронт. Но что наверху решили, то решили.

Сборы в дорогу были недолгими. Самолеты для переброски группы управления бригады выделили без промедления. Эшелоны под погрузку подали – и вперед.

Старшими в эшелонах едут начштаба с замполитом, а Серега с частью штаба и группой управления вместе со мной летит. Будет эшелоны на месте встречать, а пока, закутавшись в полушубок, своим храпом безуспешно пытается конкурировать с двигателями «Дугласа». Ну да ладно, пусть спит, ему еще вкалывать и вкалывать на новом месте. Еще неизвестно, когда и где ему теперь придется поспать. Ведь место нашего назначения так и не определено. Так что мотаться ему и мотаться по штабам, решая, где нам быть и чем заниматься. Ну а мне предстояло прибыть под ясные очи моего наркома и командующего оперативными войсками наркомата.

Вместе со мной в Москву полетит и остаток нашей вертолетной эскадрильи – четыре пилота и восемь техников – получать пополнение и новые «вертушки». Остальной личный состав эскадрильи, получив награды, очередные звания и должности, остался в Орджо. На их базе будет развернут вертолетный полк НКВД, приданный Управлению внутренних войск НКВД Северо-Кавказского округа. По оговоркам в штабе фронта выходит, что во главе Управления будет стоять командир 12-й Орджоникидзевской дивизии войск НКВД генерал-майор Василий Иванович Киселев. Именно он, изучив наш опыт применения автожиров, выходил через Кобулова на наркомат с инициативой сформировать специальный вертолетный полк, обученный действиям в горах для борьбы с бандитизмом. Кобулов и Берия его поддержали. Пока мы геройствовали в Невинномысске, этот вопрос в Ставке решился положительно. Из бригадной эскадрильи выделили 2 звена, которые теперь и послужат базой для формирования полка.

Кобулова в Москву отозвали неделю назад. Мы несколько раз с ним созванивались, и я докладывал о ходе подготовки новой десантной операции.

Как я и предполагал, в двадцатых числах декабря фронт встал, и не только из-за тех причин, что я называл Кобулову.

Клейст провел несколько удачных контратак на Ворошиловском (Ставропольском) направлениях против войск Южного фронта. Немцы в тех боях использовали значительное количество авиации, артиллерии и танков, в том числе «Тигров». Нашей техники, говорят, набили море… В результате чего наши войска понесли большие потери в людях и танках и перешли к обороне. Следом за частями Южного фронта остановить свое наступление пришлось и нашей Северной группе Северо-Кавказского фронта. Правда, Армавир наши все-таки взяли.

Тем не менее командование фронта рассчитывало взять реванш и продолжить наступление. Для этого разрабатывалось еще несколько десантов, в том числе и на морском побережье. В штабе проговорились, что силы и средства доставки десанта собирают в Новороссийске и Дивноморске. В операции там будут задействованы войска Черноморской группы нашего фронта, Черноморский флот и Азовская флотилия.

Ну а с нашей целью – Тихорецком – в штабе определились на второй день «отдыха». Меня она откровенно не радовала, но начальству, как говорится, виднее. Потому и гонял людей с утра и до позднего вечера, отрабатывая учебные задачи и сплачивая подразделения. Так что отдых у нас получился очень активный. Вместо того чтобы нежиться в кроватях, мои бойцы вместе с бойцами 308-го стрелкового полка[76] словно олени мотались по горам, вылавливая немецких егерей и одиночек, отставших от своих частей или специально оставленных в нашем тылу. Ни дня без боя… Из-за этого пришлось направлять для прочесывания тех, кто выжил в Невинномысске. Пополнение было слишком уж «зеленое».

Дивизия нам действительно передала три батальона. Но каких! Ладно, что они были совсем другого штата, чем у нас, так еще и бойцы все сплошь – молодежь, только что прибывшая из учебки и пороха не нюхавшая, имевшая много энтузиазма и задора, но слабо кормленная. На все мои стенания по этому поводу Киселев ответил коротко – нет других. Нет, и все тут! Не хочешь – не бери. Жди маршевого пополнения. Потери в полках дивизии слишком большие – мне и так лучших из тех, что в строю остались, отдали.

Пришлось поверить и начать «круговерть» сначала. Только уже не в горах, а на развалинах Гизели и пригородах Орджоникидзе, натаскивая своих бойцов как чистых штурмовиков для боев в городских кварталах.

Комсостава, как всегда, не хватало. Вновь пришлось пересматривать списки и согласовывать штаты батальонов, забирая лучших на командные должности и тасуя людей. Хорошо еще, что все мои раненые, лечившиеся в Пятигорске и Прохладном, старались не залеживаться там и стремились обратно к себе в часть и тут же попадали в мои цепкие руки. Я же находил им применение порой в других батальонах, а не тех, где они были раньше.

Комбаты потихонечку ругались в кулак, но понимали, что это делать надо. Деваться ведь некуда, с тем, что есть, в бой придется идти, и лучше, если на должностях командиров взводов стоят люди, которые знают, что надо делать. То, что в бой мы должны были идти уже в ближайшие дни, все комбаты знали, так как с картами и фотоснимками цели каждый день работали.

С обеспечением нас вооружением и остальными видами довольствия тыловики не жадничали. Выдали все, что мы только просили. Особенно из запасов трофейных складов. Потому что сами еще не знали, какие богатства они стерегут, а мы этим пользовались. Брали только самое лучшее и наиболее ценное. Например, обмундирование и снаряжение горных егерей, продовольствие и трофейное оружие с боеприпасами.

Оперативно решился вопрос и с заслуженными бойцами наградами. Через неделю после прибытия в Орджо к нам в расположение бригады прибыла солидная компания из штаба фронта и местного руководства для вручения наград. С ними прибыла и большая группа местных артистов. Церемония была смазана большим количеством награжденных посмертно и находящихся на излечении. На боевом знамени бригады появились новые знаки отличия: орден Красной Звезды и два наградных шильдика – «Кавказ 1942 г.» и «Невинномысск 1942 г.», а сама бригада получила почетное наименование «Невинномысская». Все подразделения, входящие в состав бригады, стали отдельными. Соответственно, в них выросли должностные оклады и звания, что не могло не радовать ребят. Мне награды не досталось.

Вечером для личного состава бригады был праздничный концерт и небольшой сабантуй. После концерта, проводов гостей и остальных командиров мы с Серегой посидели за разговором и бутылкой неплохого трофейного французского коньяка. Обсудили новости и дела в бригаде. К полуночи Серега рванул в город, у него там завелась симпатичная черноглазая пассия из местных жительниц, с которой у Сереги наметился бурный роман. Я ему даже позавидовал, так как моя личная жизнь желала лучшего.

Пока стояли на «отдыхе», с Юлей встречались всего несколько раз. Урывками на пару часов. Мне и ей все время было некогда – то одно, то другое. Успели помириться и снова поругаться. Короче, все, как у всех и как в свое время написал Юрий Левитанский:

…Виделись, не виделись. Ни за что обиделись. Помирились, встретились, шуму натворили. Год прошел, как не было, не поговорили. Так и жили наскоро. И дружили наскоро. Не жалея тратили. Не скупясь дарили. Жизнь прошла, как не было, не поговорили…

Она сильно похудела, хотя и сказала, что ест и спит нормально. Ей по указанию руководства много приходилось мотаться по региону, встречаться с местными жителями, налаживая мирную жизнь. Пару раз девушке приходилось туго – из «зеленки» обстреливали машину, а однажды в одном из сел она попала в засаду бандитов. Спасибо, ехавшие мимо села тыловики помогли отбиться. С тех пор Юля не расставалась с оружием и кроме пистолета возила с собой автомат. От моей помощи в обеспечении ее охраны она отказалась, а потом вообще попросила не искать больше встречи с ней. Вот и понимай после того, что между нами было, женщин!.. Ну что ж, как там сказано: «Война все спишет!» Пусть так и будет. А душевная боль и обида – пройдут. Не зря же кто-то сказал:

…Вы научитесь отпускать – Давать свободу своим чувствам. Не верить больше и не ждать, Ведь ждать – великое безумство. Ушло – да пусть горит огнем. Бежать вдогонку бесполезно. Сейчас живите, этим днем. Что будет завтра – неизвестно.

Других женщин, с которыми я был бы близок, не завел. Вот и оставалось мне только завидовать другу и его успехам у женщин.

Сведений от Татьяны я так больше не получил. Она запропастилась где-то в лесах Белоруссии. Так что будем жить и дальше ждать свою единственную столько, сколько надо.

…Пусть говорят: для тех, кто ждет, Всегда все вовремя приходит. Но мы-то знаем наперед – К тому моменту все проходит…

Хорошо все же, что нас сдернули с места. Бой лучше всего отвлекает от ненужных мыслей…

На аэродроме в Сталинграде нас встретил пожилой старший лейтенант. Он пригласил остающихся в городе офицеров в автобус, а нас с Акимовым к себе в «эмку». Отпустив водителя «прогуляться на свежем воздухе», старший лейтенант достал из своего планшета запечатанный сургучом пакет.

– Товарищ майор, это ваши дальнейшие инструкции, – передавая пакет Акимову, сказал он. – Распишитесь на конверте и поставьте время.

Вскрыв пакет, Сергей вчитался в несколько страниц текста, а потом передал их мне.

Ну что ж, все стало более-менее понятно.

С целью введения противника в заблуждение относительно нашей бригады 4-м управлением НКВД были разработаны мероприятия по дезинформации агентуры врага.

Акимов с сотоварищами должны были развить «бурную» деятельность по подготовке приема и размещения личного состава бригады на территории 10-й дивизии НКВД. Им предписывалось часто появляться в общественных местах – ресторанах, рынках, жд станции и т. п., где вести разговоры о прибытии в город подразделений бригады.

Эшелоны бригады по прибытии на жд станцию «Сталинград» перегонялись якобы под разгрузку на запасной путь, оттуда в ночное время, сменив литер, под видом маршевого пополнения 322-й стрелковой дивизии 40-й армии должны были убыть далее по маршруту, конечная станция которого называлась – Таловая ЮВЖД. Оттуда автотранспортом подразделения бригады перебрасывались на аэродром 208, нбад, расположенный у пос. Нов. Чигла.

Для имитации нахождения подразделений бригады в Сталинграде здесь для лечения в местных госпиталях должны были остаться все находящиеся в эшелонах больные и имеющие незажившие ранения. Вместо них из маршевого пополнения 10-й дивизии НКВД нам выделялись две стрелковые роты.

Группа Акимова после отправки из Сталинграда последнего эшелона бригады убывает самолетом на аэродром «Нов. Чигла», где организует прием и размещение подразделений и пополнения, подготовку личного состава к новой операции в тылу врага.

Устанавливались сроки. К 31 декабря – прибытие бригады к пункту сосредоточения, к 10 января готовность к участию в операции.

Короче, весело, особенно по срокам готовности бригады. На этой ноте мы расстались, и машины уехали в сторону города.

Пока шла дозаправка самолета, экипаж и нас прямо у самолета покормили горячим обедом. Минут за двадцать до вылета на автобусе привезли еще пассажиров – несколько летчиков и армейского полковника. Лицо полковника мне показалось очень знакомым. Покопавшись в памяти, вспомнил, кто это был – один из наиболее известных осетин Хаджи-Умар Джиорович Мамсуров, знаменитый «полковник Ксанти». Он стоял у истоков советского партизанского (в Гражданскую) и диверсионного (в Испании) движения. Перед войной руководил 5-м разведывательно-диверсионным отделом Разведупра, командовал разведывательно-диверсионными группами и лыжной диверсионной бригадой (в финскую и Великую Отечественную), 2-й гвардейской кавалерийской дивизией, впоследствии стал генерал-полковником и получил в мае 1945 года «Золотую Звезду» Героя Советского Союза.

Пока было время, познакомились. Оказалось, что он знает обо мне и действиях бригады. Я – о его действиях в Испании. Сближало нас и то, что мы оба любили Кавказ вообще и Осетию в частности. Так что у нас было о чем поговорить и на стоянке, и в полете.

В разговоре выяснилось, что Хаджи-Умар в начале войны тоже был в Белоруссии, в составе группы Ворошилова. Он рассказал, как они ездили на машине в западном, северо-западном, юго-западном направлениях от Могилева в поисках штаба Белорусского округа. Как беспокоились о судьбе находившихся в войсках двух заместителей наркома обороны – маршалов Бориса Шапошникова и Григория Кулика. К счастью, к западу от Могилева полковник отыскал больного Шапошникова. Вместе с ним был и командарм 1 ранга Павлов со своим штабом.

В последующем их группа занималась организацией партизанских отрядов и баз в районе Рогачева, Могилева и Орши. Останавливали отходящие части, потерявшие связь с вышестоящим командованием. Именно «майору Ксанти» по приказу Ворошилова пришлось арестовывать своих знакомых по Испании «генерала Пабло» и командующего артиллерией округа командарма Клыча. Кроме того, арестовали и начштаба округа командарма 2-го ранга Климовских.

Я и не знал, что арест Павлова был произведен армейцами, а не сотрудниками НКВД. Да и еще по приказу Ворошилова. Мне в свое время попадались данные, что Ворошилов предлагал Сталину отстранение Павлова от командования округом и назначение его командующим танковой группой, сформированной из отходящих частей в районе Гомель – Рогачев двух танковых дивизий. А тут такой поворот.

Мне тоже было о чем рассказать – о боях в Бресте, создании отряда и бригады, рейде по Белоруссии и боях на Кавказе. В общем, хорошо и познавательно провели время до Москвы.

Столица встретила нас крепким морозцем. Полковника ждала машина, и мы дружески с ним попрощались, договорившись при случае продолжить знакомство и выпить «рюмку чая».

По уже устоявшейся традиции вечер и ночь провел на базе. Мои вертолетчики разместились в недавно отстроенном общежитии на аэродроме, а я в своей ставшей уже родной землянке. Правда, попал я туда только после полуночи. Сначала занимался служебными делами, нужно же было войти в курс дела базы и батальонов тяжелого оружия, познакомиться с новым комсоставом, а потом меня перехватили Гороховы. Ну как с ними не посидеть?

Петрович выглядел вполне здоровым. Что и доказал сразу же после прибытия из госпиталя, практически взяв на себя все хозяйственные вопросы базы. Лена в своем материнстве была прекрасна. Их дочь Маша не отставала от родителей, была энергична, весела и, главное, здорова. Хорошо посидели, не хотелось от них уходить, но утром мне надо было попасть в наркомат, потому долго не засиживались.

Землянка меня встретила теплом и чистыми простынями. Уснул сразу же, приказав дневальному разбудить меня в шесть утра…

Сообщение НКВД СССР № 2134/Б в ГКО с изложением данных, полученных от резидента НКВД в Лондоне, о подготовке Германии к применению химических и бактериологических средств ведения войны

26 декабря 1942 г.

Резидент НКВД СССР в Лондоне сообщил следующие агентурные сведения:

«В начале ноября с. г. английская разведка направила в министерство иностранных дел сообщение о том, что польский агент, пользующийся доверием польской разведки и имеющий связи в кругах германского военного командования, сообщил как о достоверном факте, что на совещании между Гитлером и Гиммлером было принято решение, что в случае значительного ухудшения положения Германии германское командование применит отравляющие газы и бактерии. Здесь же было подчеркнуто, что Германия ни в коем случае не признает себя побежденной до тех пор, пока не будут использованы все имеющиеся в ее распоряжении средства. В результате этого совещания немецкой промышленности якобы было отдано распоряжение о выпуске большего количества отравляющих веществ и аппаратуры для химической и бактериологической войны.

В данном сообщении польского агента не указывается, на каком именно участке фронта немцы предполагают применить газы и бактерии в первую очередь. Тем не менее английское министерство иностранных дел признало это сообщение заслуживающим серьезного внимания, и Кадоган лично докладывал его Идену. Мнение руководства министерства иностранных дел сводится к тому, что Германия не находится еще в достаточно тяжелом положении, чтобы применять такие отчаянные средства».

Народный комиссар внутренних дел СССР Генеральный комиссар госбезопасности Л. Берия

Глава 15

Новая встреча с Кобуловым

– Здравствуй, Владимир Николаевич, давно с Кавказа? – отвечая на мое воинское приветствие, спросил шедший по коридору в окружении порученцев Кобулов.

– Сегодня ночью прилетел, товарищ комиссар госбезопасности 3-го ранга. Вызвали в штаб и к наркому.

– Наркома в ближайшие дни в Москве не будет. Я в курсе, что он хотел, так что как освободишься от штабных, зайди ко мне. Поговорим.

– Есть.

* * *

– Ну что, пообщался со штабным народом? Наслушался их умных речей?

– Как воды напился. Теперь понял, почему и зачем нас с места выдернули.

– Это дело хорошее – понять, что происходит. Справитесь? Люди-то у тебя все новые и, насколько я понял, необученные.

– Должны, Богдан Захарович. Там в принципе ничего сложного нет. Высадиться, захватить плацдарм и аэродром, обеспечить высадку прибывающего пополнения и удержать станцию и город до подхода главных сил. Делали уже такое. Стоит признать, что люди в бригаде тогда были более опытные и обученные. Ну да ничего страшного, все равно справимся. Я ребят за это время натаскал малость, совсем уж лохами не будут. В первой волне наиболее подготовленные пойдут, а затем уж остальные. Главное, чтобы летуны не подвели. Выбросили первую волну десанта в нужном месте.

– Кого вам дают?

– 2 полка на «ПС-84» и «Дугласах» от Паршина, 1-й[77] и 2-й[78] отдельные авиапланерные полки ВДВ. Эти полки состоят из двух эскадрилий самолетов-буксировщиков (по 10 самолетов «Ил-4») и 60 пилотов-планеристов. Обещали, что для выброски предоставят наиболее грузоподъемные планеры «Г-11»[79] и «КЦ-20»[80]. Прикрывать доставку десанта до места будет истребительный авиаполк дивизии Паршина на истребителях «ТИС (А)»[81].

– О летчиках не беспокойся. Доставят на место как надо. Дадим команду, чтобы наши товарищи в полках дополнительно поработали с пилотами по этому вопросу. Место высадки вам подсветят партизаны и авианаводчики. Насколько я знаю, команда на это уже дана, а авианаводчики, спецаппаратура и необходимые материалы доставлены к партизанам.

– Да. В штабе сказали, что группа авианаводчиков уже на месте. Там же действует несколько разведгрупп нашего наркомата.

– Это хорошо. Ты ведь что-то еще у меня спросить хочешь, Володя?

– Есть такое дело. Ничего от вас скрыть нельзя, товарищ комиссар госбезопасности 3-го ранга! Не знаете, почему именно нас выбрали для этой операции? Все-таки тащить бригаду для участия в операции через полстраны как-то не совсем рационально.

– Знаю. Когда впервые узнал о разработке операции по разгрому Воронежской группировки врага, то предложил Берии использовать твою бригаду, а не кого-нибудь другого. Для этого есть три причины.

Во-первых, главную роль в определении того, кто будет участвовать в операции, сыграл опыт проведения подобных операций. А ты и твои бойцы его, несомненно, имеют.

Во-вторых, на Кавказе вам пока делать нечего. Там на некоторое время, пока идет подготовка к новому наступлению, активных действий нами не предвидится. Имеющихся сил у Северо-Кавказского фронта и без вас для отражения возможных контратак Клейста и Руоффа достаточно.

Ну и в-третьих. На вот, почитай это сообщение из Орджоникидзе, – доставая из кожаной папки, лежащей на столе, документ и передавая его мне, сказал замнаркома.

Я вчитался в текст сообщения Управления войск НКВД по охране тыла Северной группы войск нашего фронта:

«17 декабря 1942 года заместителем начальника 11-й заставы по разведке 2-го полка войск НКВД младшим лейтенантом милиции Шишановым был задержан лейтенант Хаустов, не имеющий соответствующих документов.

Заместителем командира 3-го батальона по разведке младшим лейтенантом милиции Корнеевым в ходе проведенного следствия было установлено, что Хаустов Василий Александрович 1917 года рождения, уроженец села Листопадово Воронежской области, беспартийный, русский, перед самой войной окончил Ленинградское военное пехотное училище РККА и был направлен в часть. В ходе участия в боевых действий попал в плен. 10.11.42 г. был завербован немецкой разведкой и переброшен в тыл Красной Армии со шпионским заданием.

Вместе с ним были переброшены бывшие красноармейцы РККА Н. Н. Назаров и Кудрявцев (показал, что других их данных он не знает), которые также были завербованы немецкой разведкой и перебрасывались в тыл КА с другими заданиями. В процессе заброски он оказал им помощь в прохождении проверки на КПП.

В г. Орджоникидзе Хаустов, где он остановился у своей сожительницы гр. Скорниковой, произвел неудачную попытку устроиться в штаб 58-й армии.

Хаустов и Скорникова арестованы, дана ориентировка на Назарова и Кудрявцева»[82].

– Совсем обнаглели абверовцы, к нам в штабы рвутся, и ведь какая-то сука из местных штабных им в этом помогала. Не могли же агенты на самом деле рассчитывать просто так попасть на службу в штаб армии. Насколько я знаю, с улицы туда не берут.

– Вот то-то и оно, что не могли. С задержанными немного поработали, и вскрылись очень интересные вещи, в том числе их контакты с местными властными структурами и местными жителями.

В ходе следствия выяснились и другие задачи, стоящие перед агентами. Так вот, среди прочего они должны были выяснить, где находится и чем занимается твоя бригада и ты лично, а после этого вызвать из-за линии фронта специальную группу для твоей ликвидации.

– Интересно девки пляшут!

– Согласен. Ну и последнее добавление к сказанному.

По сведениям нашей агентуры, тебя для ликвидации ищут и местные бандиты. Не только за то, что твоя бригада разгромила главные силы чеченских бандитов и уничтожила более тысячи наиболее опасных боевиков, но и за какой-то неимоверно интересный и редкий кинжал. Есть такое дело?

– Есть. Взял я там, у боевика, один интересный клинок. Правда, не разобрался, что он собой представляет и где его сделали. То, что редкий, однозначно. Я таких раньше не встречал.

– Покажешь?

– Конечно. Я в прошлый раз не успел похвастаться. Он у меня здесь на квартире лежит. Если будет время – заезжайте, покажу.

– Сегодня же приеду. Ты мне заодно и всю свою коллекцию оружия покажешь. Если не возражаешь, сейчас дам команду, чтобы тебе продуктов домой привезли. У тебя же там наверняка шаром покати. Договорились?

– Конечно.

– Вот и хорошо. Ладно, мы отвлеклись. Оценив и взвесив все вышесказанное, я вышел с предложением к Лаврентию Павловичу использовать твою бригаду на одном из центральных участков фронта.

Он мое предложение в Генштабе и Ставке поддержал. Иосиф Виссарионович тоже за использование твоей бригады в операции высказался, так как вновь сформированные части ВДВ еще не готовы к столь масштабным операциям.

– Спасибо.

– Не за что. Заслужили своей кровью.

– Всегда готовы выполнить приказы командования.

– Я да и остальные об этом знают.

– Богдан Захарович, а что, сформированы новые десантные части?

– А ты не знал?

– Как-то мимо меня прошло. Я же все время в поле…

– Понятно. В начале августа все десантные корпуса, использовавшиеся на фронте, были переформированы в обычные стрелковые дивизии. В том числе и те, что действуют сейчас в Белоруссии и на Кавказе. Потери в этих частях большие, да и функции они больше пехотные, чем десантные, выполняют. Вот и было решено сделать их стрелковыми.

Тем не менее, понимая необходимость иметь десантные части, 16 августа вместо переформированных частей было принято решение о восстановлении восьми воздушно-десантных корпусов и пяти отдельных маневренных воздушно-десантных бригад[83]. Осенью они в том числе и за счет запасных воздушно-десантных полков были сформированы. Новые воздушно-десантные корпуса получили номера 1-й (1-я, 204-я, 211-я вдбр), 4-й (8-я, 9 я, 214-я вдбр), 5-й (7-я, 10-я, 201-я вдбр), 6-й (11-я, 12-я, 13-я вдбр), 7-й (14-я, 15-я, 16-я вдбр), 8-й (17-я, 18-я, 19-я вдбр), 9-й (20-я, 21-я, 22-я вдбр) и 10-й (23-я, 24-я, 25-я вдбр), а пять новых отдельных маневренных воздушно-десантных бригад: 1-я, 2-я, 3-я, 4-я и 5-я.

Эти части проходили боевое слаживание и подготовку, когда ближе к зиме обстановка на фронте изменилась – окончательно застопорилось наступление немцев на Воронежском, Сталинградском, да и у нас на Кавказе тоже.

Вот Ставка и решила использовать выгодную стратегическую обстановку и провести сразу две крупные операции: одну – против группы армий «Центр» и «Юг», другую – против группы армий «Север».

Операция против группы армий «Север» получила название «Полярная звезда». С целью усиления войск Северо-Западного фронта принято решение имеющиеся воздушно-десантные корпуса и бригады снова переформировать в дивизии и направить их на реализацию планов «Полярной звезды».

В декабре все перечисленные мной корпуса ВДВ переформированы в гвардейские воздушно-десантные дивизии[84] и в скором времени будут задействованы на Северо-Западного фронте, а также в Белоруссии. На базе 4-го воздушно-десантного корпуса продолжается подготовка личного состава для подразделений Белорусского фронта. Ну, а твою бригаду было решено использовать в предстоящей операции под Воронежем.

– Понятно, а кто же будет работать в тылу Клейста?

– В составе Северо-Кавказского фронта сформирован 31-й гвардейский отдельный воздушно-десантный полк[85]. Он и будет работать вместо вас.

– Ясно. Как говорится, Бог в помощь. Они на Тихорецк будут нацелены?

– Нет. Штеменко рассказывал, что планируется вместе с Черноморским флотом провести несколько крупных десантных операций. Всех тонкостей не знаю, но в качестве целей выбраны – Мариуполь и Перекоп. Про Мариуполь мы с тобой еще в Орджоникидзе говорили, а вот Перекоп всплыл недавно.

– Цели более чем симпатичные. Захватив и удержав Перекоп, мы практически полностью лишаем Манштейна возможности удрать из Крыма, а удар на Мариуполь заставит Клейста начать отступление с предгорий Кавказа и Ростова.

– Да, что-то такое говорил и Штеменко. У тебя еще дела здесь в наркомате есть?

– Практически нет. Общую задумку плана операции до меня довели, последние разведданные и необходимые комплекты карт выдадут уже в штабе Воронежского фронта.

– Понятно. Тогда не задерживаю. Ты же, наверное, еще дома не был?

– Не был. С аэродрома сразу же в наркомат привезли.

– Как всегда. Машина есть, чтобы до дома добраться? А то мою возьми, мне она пока не нужна.

– Машина есть, у себя на базе дежурную взял.

Глава 16

Гости званые и незваные

Кобулич приехал поздно вечером. Я уж, честно говоря, разуверился в том, что он вообще сегодня приедет, и собирался ложиться спать. Но он все-таки нашел время «заскочить на огонек». Приехал не один, а в сопровождении нескольких охранников и пары девушек, накрывших нам очень симпатичный стол из продуктов, привезенных порученцем Кобулова.

По обоюдному молчаливому согласию девушки в сопровождении одного из охранников нас покинули. И без них хорошо посидели. Душевно так. Без всякого пафоса и излишеств.

Моя квартира Кобулову понравилась.

– Неплохие хоромы у тебя, Володя. Все продумано и удобно, – сказал Кобулич, пройдя по квартире и осмотрев все комнаты. После чего отправил охранника с порученцем в машину.

Второй охранник затих, усевшись на стульчике в прихожей с большой кружкой чая и тарелкой с бутербродами в руках.

Часть коллекции «холодняка» (не самая лучшая!), выложенная из ниши на стол в библиотеке, произвела на Богдана Захаровича хорошее впечатление. Подержал в руках каждый из клинков, а затем за стаканом хорошего вина обсудили каждый из них. Сошлись во мнении, что каждый из них великолепен и дополняет друг друга.

Кавказский кинжал, из-за которого разгорелся сыр-бор, впечатления на Кобулова абсолютно не произвел. Он видел клинки и получше, где был качественнее обработанный металл и богаче украшенные ножны. История клинка его не заинтересовала, а вот испанский клинок и наваха пришлись ему очень даже по вкусу. Богдан Захарович предложил обмен – за заинтересовавший его клинок – пару картин старых мастеров для украшения моей библиотеки, ну, и еще чего-нибудь к ним в придачу. Я согласился.

Наваху подарил Кобулову просто так. Все равно бы он что-нибудь у меня еще выцыганил, а так я даже с прибылью остался: и гостю угодил, и пару старых картин приобрел. Хорошо.

Не сильно большой интерес у замнаркома вызвали собрание книг и картин. У самого не хуже.

За окном мела метель, а у нас за плотной шторой светомаскировки было тепло, светло и более чем уютно. Красное вино играло в хрустальном бокале. Кобулич почти не пил, так, слегка смочил губы вином. Мы разговаривали и вспоминали общих знакомых и прошедшие события. Мне удалось аккуратно напомнить замнаркому о комдиве Василии Ивановиче Киселеве и необходимости его поощрения за оборону Орджо.

– Не беспокойся о нем, Володя. Василий Иванович за оборонительные бои под Владикавказом награжден орденом боевого Красного Знамени. В наркомате за разгром немцев в ходе последующего наступления подготовлено представление о присвоении ему звания генерал-лейтенант и награждении орденом Суворова 1-й степени[86]. Кроме того, он назначен начальником вновь формируемого Управления внутренних войск НКВД Северо-Кавказского округа.

Ты о себе бы лучше подумал. Все головой своей рискуешь – из огня да в полымя скачешь! Вон опять в самый ад прешь! Хочешь, я тебя к себе одним из замов заберу или еще куда, в наркомат? Уверен, ты справишься и потянешь любой вопрос. С Лаврентием Павловичем о твоем переводе я договорюсь…

– Спасибо за предложение, Богдан Захарович, но лучше я со своими пока побуду. Не наглотался я еще войны. Да и спокойнее мне среди них будет. Здесь врагов наверняка больше, чем на фронте, обнаружится.

– Это ты прав. Здесь на тебя за кавказские события в ЦК до сих пор бочку катят. Бумаги не жалеют. Шлют и шлют во все инстанции. Требуют твоей головы и кары небесной.

– Вот и я о том же. На фронте все же спокойнее.

– Наверное. Хотя в этом и не уверен. Насчет моего предложения перебраться в наркомат все же подумай. Ты здесь бы очень пригодился.

– Подумаю…

Не знаю почему, но у меня на душе появилась какая-то смутная тревога, нарастающая с каждой минутой. К чему бы это? А тут еще Перстень начал теплеть и темнеть, реагируя на какую-то угрозу. Неужто за мной или Кобуловым кто пришел? Тогда это просто идиот. Дом-то как-никак наркоматовский. Да и охрана Кобулича на месте. Я на всякий случай проверил. Стоят машины, и человек около них присутствует, по сторонам посматривает. Об атаке с воздуха даже не думал. Год уже, как к Москве не прорываются немецкие бомбардировщики. По словам Кобулова, лишь иногда одинокая «рама» на большой высоте проходила над городом, и то за ней шла охота высотных истребителей ПВО. Так что если и ждать атаки, то только с земли.

Вокруг вроде как тихо и никого не видно, но чувство тревоги не исчезло, а наоборот, все продолжало нарастать. Не нравится мне все это. Ох как не нравится! Особенно то, что телефон не работает и дозвониться никуда не получится. Но гостя своими настроениями травмировать не стоит. Хотя о чем это я? Мужик он нормальный, понимающий и боевой. Потому лучше уж сразу в лоб сказать. Что я и сделал.

Не подвел мои ожидания Кобулич. Сразу в тему въехал и словно лет на двадцать помолодел. Виктора – своего охранника позвал и предупредил о моих предчувствиях возможного нападения. Охранник отнесся к ним с должным пониманием и внимательно посмотрел на меня. Пришлось ему разъяснять, что к чему, и насчет телефона тоже. Самое хреновое было в том, что у охраны «ходилок-бродилок» (носимая радиостанция) не было. Вообще! Полная ж…а, а не обеспечение безопасности подотчетного лица. Пришлось сделать себе зарубку на память – из наших запасов передать пару раций парням.

Наш военный совет был недолог. Люди грамотные и не в таких переделках бывали. Для начала решили провериться, а то вдруг это так глупость или еще чего. После чего спуститься к машинам.

Богдан Захарович рвался в бой. За лежавший в кармане брюк подаренный мной «Вальтер ППК» схватился. Пришлось его успокаивать и оставлять в квартире. Заодно и Виктора с ним. Они мне спину прикроют, если что не так пойдет. Да и мне спокойнее – мешаться под ногами не будут, а то вдруг на глупую пулю попадут. Отвечай потом!

У меня с собой был комплект черной формы, черные теплые носки и такая же вязаная шапочка. Переодеться было минутным делом. Из шинели Виктора и моих теплых вещей связали тюк, похожий на человеческий силуэт.

Выключив свет в коридоре и прихожей, мы приступили к действу. Щелкнул дверной замок, и дверь квартиры, выпуская меня с тюком на руках, широко открылась. Два быстрых и неслышных шага в сторону от дверного проема. Никто не стреляет и не нападает! Уже хорошо! Значит, они не увидели меня. Следом за мной на площадку шумно вышел охранник.

Как и договаривались, Виктор, привлекая внимание возможных «клиентов», шумно потоптавшись на площадке, несколько раз громко вздохнул, спустился на пару ступенек вниз, постоял там и вернулся в квартиру.

Я же, прижавшись к стене и аккуратно переставляя ноги, поднялся по лестничному пролету выше. Благодаря тому, что на окнах в подъезде не было светомаскировки, лунный свет проникал в подъезд и давал минимум необходимого освещения. Именно поэтому мне и удалось осмотреться вокруг.

На лестничной площадке этажом выше стояли два темных призрака, одетых в военную форму. Один из них, склонившись над перилами, всматривался вниз в темноту подъезда. Второй стоял сбоку у лифтовой клетки и старался не отсвечивать. Мог ли там быть кто-то еще? Вполне. Минимум еще один, что, возможно, стоял у стены за клеткой или на ступеньках лестницы. Вели они себя профессионально. Ни скрипа одежды, ни шумного дыхания от них не было слышно. Выдавал их лишь запах обувного крема.

Что ж, похоже, это мои клиенты. Только вот не ошибиться бы, а то вдруг не тех шлепну. Может, это кто из жителей домой пришел, а ключей от дверей или в квартире никого из родственников нет, вот и стоит в ожидании. Тем более что своих соседей я практически не знал. А я на них грешу! Так что рисковать я не стал.

Вернувшись на площадку, подхватил тюк с одеждой и бросил его вверх по лестнице. Это не осталось не замеченным, и сверху раздались почти неслышные щелчки. Ого, да у парней, похоже, тоже глушак имеется! Вот все и стало на свои места. Наверху был враг, которого следовало уничтожить. Тюк, пролетев около метра, ожидаемо упал на ступенях. Стукнула, ударившись о бетон, пряжка портупеи, и все стихло. Теперь мне следовало затихариться и подождать, когда «граждане профессионалы» пойдут посмотреть, кого это они уложили.

Ждать долго не пришлось. Уже через пару минут сверху, прикрывая друг друга, медленно и тихо стали спускаться неизвестные. Первый держал «на мушке» своего «Нагана» с глушителем «БраМит»[87] тюк, а второй явно с чем-то похожим на «МР-40»[88] в руках прикрывал его сзади.

Ну не я первым начал. Стрелял двойками – два патрона во второго, как наиболее опасного, потом два в первого и опять во второго. Вроде как попал. В первого точно. Он, не выпуская револьвер из рук, глухо упал на ступеньки лицом вниз. Второй тоже осел и не отсвечивал из-за перил. То, что не стреляет, уже хорошо, значит, я и в него попал и он пока выбыл из игры.

Оттянувшись назад, перезарядил пистолет. Ну что, вперед? Точнее, сначала слегка по лестнице вниз – перепроверяться, нет ли там еще кого. По идее, там должны находиться еще двое-трое, те, кто при необходимости должен был остановить поднимающихся снизу и не допустить нашего прорыва на улицу. Хотя этого можно было и не делать. Почему? Да потому что мы хоть и пользовались глушителями, все же нашумели, и если бы внизу кто ждал, то прибежал бы на помощь убивцам… А они до сих пор так и не появились, значит, там никого нет. Но перепроверить все равно стоило. Для успокоения себя любимого.

Распластавшись, не забывая поглядывать наверх, где остались неизвестные, сполз на пролет вниз. Тихо. Или их нет, или они так хорошо заныкались, что обнаружить их невозможно. А раз так, то займемся подранками сверху.

Пришлось ползти по ступенькам, теперь уже наверх. Особо не спешил, стараясь аккуратно и как можно тише двигаться. Почему? Хотя бы потому, что «убивцы» проявили неплохое мастерство, вот только есть несколько правил, которые обязательно соблюдают в такой ситуации. Например, «если вы вдвоем, то, в то время как один держит «верхнюю» площадку, второй занимается следующим нижним лестничным маршем и, возможно, углами поворотов лестницы. Далее он принимает контроль за следующей площадкой, а первый продолжает двигаться и зачищает опасную зону». А «ребятишки» этого не сделали. Шли укороченной «змейкой»[89] и совершенно не заботились о своем тыле. Значит что? А то, что, вполне вероятно, есть минимум еще один, который их как раз и прикрывал от угрозы сверху. Так что не спешим, не выходим на свет и смотрим во все стороны.

Первый был точно мертв. Моя пуля попала ему в голову. Вон лужа крови на ступеньках темнеет. Револьвер мужик замертво зажал в руке. Вроде как неопасен, но на всякий случай «контрольный» не помешает. Один-ноль в мою пользу.

Второй все так же сидел около перил. Он поприветствовал меня. Короткая очередь в три патрона поцарапала стену подъезда. Не попал. Слишком высоко она прошла. Мой ответ оказался точнее. Подтверждением тому стал короткий стон.

Третий себя ничем не выдавал. Ну что ж, поиграем с ним «в кошки-мышки». Только сначала со вторым окончательно разберемся. Короткий бросок к нему, и, прикрывшись телом «убивца», я осмотрелся по сторонам. Вроде тихо.

Второй лежал, прислонившись к ограждению лестницы. В отключке «товарищ». Видно, от ран потерял сознание. Он хоть и не выпустил автомат из пальцев, тем не менее пользоваться им уже не мог. Его правая рука и левое плечо были прострелены. Досталось ему от меня и в левую ногу. Пришлось его освобождать от тяжести оружия и того, что было в карманах. Неплохой набор. Даже граната нашлась. Ну да мне она не сильно нужна. Итак, будем считать два-ноль в мою пользу. Где же третий? Молчит супостат!

Ладно. Еще один бросок наверх – к лифтовой площадке, а там посмотрим. Почти проскочил. Три бесшумных выстрела в упор прозвучали из-за угла лифтовой кабины, когда я был почти у цели. Спас Перстень. По две моих пули ушло примерно туда, откуда стрелял враг и на шум, раздававшийся с лестничного пролета, ведущего вверх. Попал. Рывок, и вот я рядом с пытающимся ползти по ступенькам вверх третьим. Короткий и давно отработанный удар, и гражданин «ушел в нирвану».

Минут десять в таком состоянии точно пробудет. Одна из моих пуль попала ему в правый бок, а вторая в предплечье.

Мне повезло. Да еще как! Две «лимонки» у «гражданина», кроме револьвера, нашлись. Интересно, почему он их не применил? Ведь ничего проще, чем швырнуть гранату вниз, во врага, нет. Видно, очень хотел жить. Потому и, прикрывая своих парней, мирно стоял на площадке, пока я разбирался с его подельниками. Возможно, даже по-тихому ушел бы и не стрелял бы, если бы я не пошел наверх провериться. Что ж, знать, судьба у него такая – пленным будет. Стянуть руки его же ремнем не составило труда.

Дальше пришлось действовать бегом. Время поджимало. Вдруг еще кого зацеплю. Увы. Наверху никого. Только люк на крышу открытый нашелся. В одиночку проверять чердак я не решился, а то, не дай бог, Кобулич, не дождавшись от меня известий, решит действовать самостоятельно.

Виктор открыл дверь квартиры, как только я постучал условным стуком. Вдвоем мы занесли пленного в комнату и привязали к батарее. Все это время Кобулов с пистолетом в руках прикрывал нас. Хороший он все-таки мужик. Правильный. Пока Виктор бегал к машинам за подмогой (хотя я и был категорически против), пленный пришел в себя.

– Поговорим? – не стал тянуть я. – Сколько вас?

– Четверо, – на хорошем русском языке не замедлил ответить пленный. – Трое здесь. Четвертый на улице в машине. Ждет нас с грузом.

– Откуда?

– Штаб «Валли». Абвер.

– Задание?

– Захватить или уничтожить вас, подполковник. В случае успешного захвата вывести на явку и ждать самолет.

– Кто навел на квартиру?

– Я точно не знаю. Слышал, как старший группы разговаривал с агентом из местных, что тут в НКВД служит, тот ему и сообщил, что какая-то местная артистка с Украины была у вас здесь в гостях. Она и сообщила, как на вас выйти. О том, что вы в городе, нам сообщили по телефону. Ваша фотография у нас была. Опознали, как только вы у дома появились.

– А что ж тогда не пошли на захват?

– Вокруг вас люди были. Управдом, уборщицы. Лишние свидетели нам были не нужны, а потом к вам гости пожаловали. Решили не рисковать и дождаться, когда они уедут.

– В подъезд как попали?

– Через первый подъезд. Как группа ВНОС поднялись на крышу, а дальше все просто.

– И вас так просто пропустили?

– Мы тут уже как две недели на крыше по ночам дежурим. Вопросов нам никто уже давно не задает. Тем более что управдому был звонок из штаба МПВО.

– Ясно. Какая машина ваша?

– Зеленая «Эмка». Стоит напротив первого подъезда.

– Кто старший группы?

– Тот, что был с автоматом.

– Где остальное снаряжение и оружие?

– На крыше. Рядом с люком Рация на квартире…

В принципе мне этого пока хватит, тем более что в квартиру вломились охранники Кобулова. Им хватило ума не поднимать на улице шум. Тихо вошли в подъезд и бегом поднялись к нам. Пользоваться лифтом я запретил – «гости» могли его заминировать. План захвата машины диверсантов и того, кто в ней находится, составили на ходу. Кортеж Кобулова как раз должен был проехать мимо их автомашины. На этом и решили сработать…

Взяли. Труп. Мужик, поняв, что за ним пришли, успел застрелиться. Мне, наверное, самому надо было сработать…

Следственная группа, вызванная из наркомата, работала до полуночи. Пленного и трупы она забрала с собой.

– К утру из него все, что знает, вытянут. Вообще весело ты живешь, подполковник, – наливая коньяк в рюмки, сказал Кобулич.

– Бывает иногда. Пленный вроде не врет. Своими показаниями облегчил парням жизнь.

– Это да. Только вот у меня сложилось ощущение, что он что-то недоговаривает.

– Согласен. Есть у него какие-то тайны.

– Ага, особенно про девицу, что на тебя вывела. Не знаешь, кто такая?

– Знаю. Оксана. Порученец мой Никитин с ней кружил. Вроде как жениться собирались.

– Понятно. Как она? Хоть симпатичная?

– Да. Неплохая. Интересно, как немцы на нее вышли?

– Утром узнаем. Может, ко мне домой поедем? Что ты тут в одиночестве куковать будешь? Вдруг кто еще нагрянет?

– Да нет. Я здесь останусь. Не будет больше гостей. Особенно незваных. Не должно у них быть группы зачистки. Ну а если будет – встречу.

– Смотри. Хочешь, я тебе пару ребят пришлю?

– Спасибо, не надо. Сам справлюсь.

Глава 17

Таня

Проводив всех и убрав все на свои места, собрался лечь спать, но, увы, сон, как назло, рукой сняло. То ли так на меня покушение повлияло, то ли еще чего.

Согрев чайник и налив себе большую кружку чая, открыв шторы светомаскировки, я смотрел через оконное стекло на разыгравшуюся метель.

Кобулич все-таки оставил охрану у моего дома. Из «Эмки», стоящей на площадке среди деревьев, с завидной периодичностью к нам в подъезд погреться ходила пара вооруженных автоматами бойцов. Холодно, а они в одних ватных бушлатах, вот и мотаются туда-сюда, чтобы согреться. По времени их прогулки можно было точно сказать, что пост у них расположился на первом этаже. То, что это не профи из охраны, а опера, было ясно при первом же взгляде на их действия. Кто же так машину и пост ставит? Хотя кто его знает, может быть, это специально сделано – в качестве приманки, а где-то рядышком затаилась еще одна группа бригадмильцев, которую не видно и не слышно.

Хорошо вот так стоять, но и поспать надо. День обещает быть бурным – один поход в ГШ чего стоит…

О будущей операции особо не задумывался – смысла нет. Что будет, то и будет. В Невинке получилось, и тут получится. Правда, сколько я ни напрягал память, вспомнить об «Алексеевском десанте» как части Острогожско-Россошанской или Воронежско-Касторской операций из прошлой истории не получалось. Не было ее. Или у меня в памяти не отложилось? Тут даже Перстень не помог. Хотя как она могла быть, если история круто изменила свой ход. Ну да не боги горшки обжигают! Надо – значит, сделаем! Хотя знать об объекте атаки стоило бы больше. Вот только в штабе войск и так поделились всем, чем могли. А мне этого маловато будет! Может, в ГШ побольше знают? Ладно, утро покажет, что к чему.

Я уже лежал в постели, когда услышал, как щелкнул дверной замок, а затем тихо хлопнула дверь и кто-то включил свет в коридоре. Так, похоже, еще гости пожаловали! Не квартира, а проходной двор какой-то. Достать пистолет было секундным делом, а уж тихо подняться с постели тем более. Одеваться не стал – не до церемоний…

Неизвестный не торопился проявлять себя. Его присутствие в коридоре выдавали тихое сопение, скрип и глухой стук снятых сапог, шлеп ног по паркетному полу. А еще запах – устоявшийся запах лекарств, какой остается на вещах, долго лежавших на госпитальных складах. Был только один человек, у которого имелись ключи от квартиры и кто мог так мило пришаркивать, – Татьяна. Убирать пистолет я не стал, положив на тумбочке рядом с дверью кабинета. Тихо прошел в коридор и обнял склонившуюся над раскрытым вещмешком женщину…

– Прости, не хотела тебя будить, – когда губы стали свободными, сказала Таня.

– Все это мелочи, – еще сильнее прижимая Татьяну к себе, сказал я. – Ты чего не позвонила? Я бы тебя встретил.

– Я только час назад как в Москву приехала. Сидеть на вокзале до утра не захотела, вот и пришла сюда. Идти тут не так уж и далеко.

– Ты где же это время пропала? Ни слуху ни духу от тебя. Ты откуда? Из Белоруссии?

– Нет, из госпиталя.

– А чего же не написала, что находишься в госпитале?

– Не знала, дойдет ли до тебя письмо. Мне сказали, что бригада на фронте. Да и думала, что ты меня забыл за это время. Нашел себе другую. Мы же с тобой год не виделись…

– Скажешь тоже.

– Не стала тебя будить. О том, что ты в городе, мне дежурный по части сказал. Я смотрю, у нас в подъезде вооруженная до зубов охрана теперь стоит? Консьержа мало? У меня все документы проверили, пускать не хотели. Хорошо, что тетя Маша за меня вступилась. Сказала, что я твоя жена и живу здесь. Только тогда и решили пропустить, и все равно до квартиры меня боец сопровождал. Тебя охраняют? Опять что-то натворил?

– Наверное…

Татьяна сильно похудела. Застиранная и выцветшая форма, грубое солдатское нижнее белье были явно с чужого плеча. Ее роскошные волосы стали с заметной проседью. Под глазами у нее появились темные круги. Только глаза оставались такими же глубокими и все понимающими.

Объятия все же пришлось разжимать. Телефон, как всегда, затрещал не вовремя.

– Товарищ полковник, у вас все в порядке? А то к вам женщина прошла, сказав, что она ваша жена, – раздалось в трубке.

– Спасибо, все хорошо. Это действительно моя жена.

– Не боишься так говорить, а то ведь и вправду поверю?

– Нет.

Пока грелся чайник и наливалась ванна, я коротко ввел Таню в курс происходящего. Более подробно мы поговорили уже после того, как она привела себя в порядок и мы удовлетворили свой голод…

– Ты где и когда ранение получила?

– Месяц назад под Минском. Передислоцировались к новому месту расположения, попали под минометный и пулеметный удар ягдкоманды, действовавшей в нашем тылу. Вот меня осколками мины и приложило по ногам. Несколько крупных осколков вошло. Боли сначала не почувствовала. Отбиваться надо было. Диверсанты начали зачистку колонны. Да не на тех попали. Все, кто выжил, встретили врага своим огнем. Отбились. Встать хотела с земли, не получилось. Только тогда и поняла, что ранена. Крови много потеряла. Ребята помогли, перевязали, в ближайшую санчасть доставили. Оттуда эвакуировали на Большую землю, в Калинин, там и лечилась.

– Получается, что ты все это время в Белоруссии была?

– Да. При особом отделе фронта. Переводчиком и при необходимости занималась оперативной работой. Ты получил мое письмо, где я писала о Михаиле?

– Да. Как он там?

– Не знаю. После боев под Березино их бригаду перебросили под Барановичи на западный участок фронта. Вскоре немцы прорвали фронт и заняли Минск. Бригада, где служил Михаил, вроде бы смогла прорвать окружение и прорваться в Налибоки. Но связи с ней до моего ранения установить не смогли.

– Как же получилось, что Минск сдали?

– Молча. Не хватило у нас сил удержать город. Мы и так к тому времени сильно уступали врагу в численности. Потери были очень большие, а с пополнением и снабжением совсем плохо стало. Под Витебском люфтваффе несколько эскадр ночных истребителей разместили, и нашим соколам прорываться тяжело стало. За ночь всего пару-другую самолетов принимали. С продовольствием еще более или менее сносно было, а вот с пополнением и боеприпасами совсем плохо.

Немцы из Франции и Польши несколько своих свежих дивизий прислали. Создали ударный кулак, прорвали наш фронт и заняли город. Правда, много они от этого не выиграли. Город им достался сильно разрушенным. Население в большинстве своем нами было вывезено. Ж/д станцией, аэродромами, заводами, складами пользоваться долго не смогут.

Продвинуться дальше в Налибоки[90] и в глубь занимаемой нами территории противник не смог.

– А шрамы на спине у тебя откуда?

– Это я еще весной получила. В марте от нашего человека поступило сообщение, что часть бойцов в одном из полков собралась перейти на сторону врага. Полк был укомплектован из местных жителей, попавших под мобилизацию в феврале этого года. Командование полка было на хорошем счету, полк под его руководством неплохо сражался под Докшицами, стойко держал оборону. Поэтому рубить с плеча не стали. Было решено, что я под видом жительницы Минска, разыскивающей своего мужа, ранее содержавшегося в шталаге на Пушкинской и после освобождения направленного на службу в этот полк, поеду туда и на месте разберусь, что к чему. В качестве мужа должен был выступить один из наших парней.

Не успела приехать, как немцы перешли в наступление и загнали полк в болото. То, что мы оказались в окружении, стало понятно уже к исходу вторых суток. Часть бойцов в ходе боев добровольно сдалась и перешла к немцам, остальные держались как могли.

Немцы лупили по болоту минометами. В атаки старались не ходить, знали, что по зубам получат.

Холодрыга стояла ужасная. Лед подтаял. Ноги весь день в воде. Хорошо еще, что у меня с собой резиновые сапоги и шерстяные носки были, а то бы обморожение точно получила.

Товарищ, к которому я ехала, погиб еще в начале боев. Пришлось открыться командиру полка – кто я и зачем прибыла. Понятно, что ему было не до моих проблем. Связи с командованием не было. Временно меня определили в санроту. Вот я и отступала вместе с ранеными. На третий день закончилось продовольствие. Питались отзимовавшей клюквой и болотной водой. Ослабли все. Боеприпасов осталось по паре патронов на человека. Искали теплые вещи и патроны у убитых. Но держались. Когда стало понятно, что помощь не придет, командованием полка было принято решение – на рассвете пятого дня идти на прорыв. Все секретные документы и знамя полка сложили в сейф и закопали. Капитан, что полком командовал, меня специально пригласил. Место показал, куда они с начштаба и политруком сейф прятать собрались. Ориентиры, как потом найти закладку, мне оставил. Я свое удостоверение и партбилет в сейф положила. Себе лишь платок, зашитый в одежду, оставила.

Нам не повезло. Вечером немцы подтянули свою тяжелую артиллерию и начали методично обстреливать наши позиции. Один из снарядов разорвался рядом с нашим укрытием. Сосна, стоявшая рядом, обломилась и упала, накрыв собой раненых. Те, кто был рядом, побежали в разные стороны. Меня кто-то толкнул в болото и, наверное, оглушило миной – очнулась, лежу в воде. Только голова наружу. Еле вылезла. Рядом живых уже никого не было, одни трупы. Наших не слышно. Видно, далеко уже ушли. Обстрел к этому времени закончился. Пока лезла, очень устала и вымоталась. Потому, добравшись до сухого места, упала и тут же задремала.

Вдруг бабах – рядом выстрел. Осмотрелась, а это неподалеку немец пристрелил тяжелораненого. Потом меня за шиворот подняли. Хорошо еще, что я в гражданской одежде была, а оружие в болоте утопила. Немцы нашу сестру не жалуют. Тех, кто был в военной форме, в плен старались не брать. Издевались и расстреливали на месте. Мне повезло – на более или менее адекватных нарвалась. Они меня своему начальству представили.

На допросе сказала, что местная жительница и по мобилизации ухаживала за ранеными. Оставшиеся в живых раненые это подтвердили.

Вот меня вместе с ними и повели в плен. Помогло и то, что я немецким языком владею. С офицером, ведшим допрос, без переводчика общалась. Так я оказалась в Лепельском концлагере.

Поместили меня в барак, где наши девушки-пленные содержались. Человек сорок нас там собралось. В большинстве своем в плену при таких же обстоятельствах, как и я, оказались – ранеными и контуженными. В лагере они за больными и ранеными ухаживали, на кухне работали. Охрана над ними издевалась как могла. Особенно теми, кто помоложе. Били и насиловали их постоянно. На девчонках живого места не было. Меня не трогали. Видно, от своего начальства указание имели.

Охраняли нас украинцы, прошедшие обучение в «Травниках»[91]. Сволочи, живодеры и извращенцы… Командовали ими немцы из охранных частей СС. Частенько в лагерь наведывались и абверовцы. Их сразу отличить можно – чистенькие такие все, культурные. Если кого избить надо, охрану вызывают. Сами не пачкаются. С пленными спокойно разговаривают, сигаретами угощают. После их отъезда из лагеря потом обычно десятка полтора пленных в грузовике вывозилось.

Посещали нас и предатели, те, кто в РННА[92] немцам служат. Да и казаки несколько раз приезжали.

Из руководства полка я никого в плену не видела. От тех раненых, с кем мы вместе в плен попали, мало кто в живых остался. Многие еще по дороге в лагерь умерли.

Меня на допросы часто вызывали. Все пытались вызнать, кто я, как попала в полк. Держалась своей легенды. Пробовали из меня что-то вышибать, ничего не получилось. Причем допрашивали наши же – украинцы, русские и белорусы, что перешли на сторону врага. Бросят животом на лавку, лупанут пару раз плеткой или резиновым шлангом по спине: «Говори!» Хоть и больно, но я терпела. Стояла на своем. С нашими говорила только на немецком. Требовала к себе нормального отношения. Может, именно поэтому мне немцы и поверили. Перевели в лагерь, где содержались местные жители, собранные для отправки в Германию.

В том лагере пробыла двадцать дней – удалось сбежать. Там был сортир за колючей проволокой, и выводили туда по десять человек, а я увязалась одиннадцатой. Конвойные нас не считали. Потому и повезло. Конвоиры вовнутрь не заходили, на улице стояли, курили да разговоры вели. Когда все вышли, я затаилась, дождалась, когда остальных уведут в лагерь. Я выскочила и дала ходу. Сутки скрывалась в лесу, а потом краем дороги пошла на запад. Уже на следующие сутки услышала канонаду.

А потом в лесу нарвалась на наших разведчиков. Их группа по немецким тылам шарилась – диверсии на дорогах совершала. Старшим там был старший сержант Петр Гренишкин. Мы с ним переговорили, я ему свой платок предъявила и попросила помощи. Вернуться назад через линию фронта они не могли, выделить людей для моего сопровождения тоже. Поэтому взяли с собой.

Почти месяц «гуляли» по немецким тылам. Хорошо так погуляли. До Орши и Витебска дошли и назад к Лепелю вернулись. Почти каждый день немцам и их прихлебателям хвосты накручивали. Я подсчет вела, так вот во время рейда мы более тысячи солдат противника жизни лишили. Два десятка танков и почти сотню автомашин уничтожили. Более двух десятков мостов сожгли. Вместе с партизанами на аэродроме под Витебском радиостанцию вывели из строя и два десятка самолетов захватили. Часть из них за линию фронта отправили. Немцы за нами охоту организовали. Против нас даже части с фронта специально снимали.

Погоню посылали. Но мы благодаря Петру всегда вовремя уходили. Пару ягдкоманд на ноль помножили.

Сначала нас всего двенадцать человек было, а когда к своим вышли, уже почти три сотни набралось. И это с учетом потерь, что несли в боях. Пока шли, пленных из рук немцев и гитлеровцев освобождали, небольшие группы партизан к себе присоединяли. После Витебска часть бойцов с партизанами осталась. Старший сержант оказался из отряда Саши Могилевича. Помнишь такого?

– Ну как же не помнить, если я его и отправлял под Минск.

– Прости, забыла. Так вот. Петр многие тактические приемы использовал из тех, что ты сам применял, когда из Бреста свой отряд вел.

– Вот как. Я, честно говоря, у себя в отряде бойца с такой фамилией не помню.

– А он и не шел с тобой. К Могилевичу в августе прошлого 1941 года со своей группой присоединился. Командиром рейдовой группы был. До этого в 6-м кавкорпусе сражался. А до приемов, специального обмундирования и снаряжения сам дошел. Мне об этом рассказала Аня – радистка группы Гренишкина. Она с Петром практически с самого начала войны вместе воевала. Она вообще о Петре много чего интересного рассказала. Талантливый и смелый парень. Нас из кучи передряг вытащил.

– Интересно. Самородок, значит. Не знаешь, что с ним и его группой потом было?

– Как не знать! После возвращения по моему представлению Петра повысили в звании и назначили командиром разведроты в твоей бывшей бригаде. Там он и воевал до расформирования бригады. За свое мужество и героизм получил несколько орденов. Офицером стал. Осенью его вроде как на батальон поставили. По идее он должен быть все еще на Белорусском фронте.

– Понятно. Куда ты теперь?

– Как куда? В бригаду, на свою штатную должность. Возьмешь?

– Конечно.

Глава 18

Новый год в Москве

Оставшееся время до Нового года пролетело незаметно.

30-го я почти весь день провел у «операторов» ГШ – уточняли и согласовывали весь комплекс вопросов, связанных с подготовкой десанта.

На основе выкладок я доказывал необходимость выделения в наше распоряжение более крупных сил авиации. То, что было запланировано, в лучшем случаи хватило бы на одну волну.

Дали мне поработать и с разведсводками, и с картами. Пусть они в целом и повторяли те, что я смотрел в нашем наркомате, но были некоторые нюансы, на которые стоило обратить внимание, – например, охрана мостов, содержание дорог, размещение моторизованных сил и гарнизонов противника.

В итоге я предложил кроме сил бригады использовать в составе десанта еще несколько лыжных батальонов. Они нужны были для удара на Круглое, целью которого было – перерезать еще одну дорогу на Острогожск с тем, чтобы не допустить отхода врага на запад.

Кроме того в плане практически не рассматривался вопрос пополнения десанта личным составом на случай затяжных боев в окружении и неудачи наших войск при прорыве фронта противника.

Выслушав мои доводы в ГШ, согласились с ними и предложили остаться в Москве еще на два дня для окончательного решения всех возникших вопросов. В качестве компенсации предложили 2 билета на вечернее представление Московского цирка.

Кто бы отказался, а я нет. Тем более что представление должно было пройти в старом[93] здании цирка на Цветном, где всегда была своя неповторимая атмосфера и запахи, большой манеж и зрительный зал на почти 2 тыс. человек! Очень хотелось увидеть вживую, а не на киноэкране, выступление «клоуна номер один» – Карандаша[94] и его собаки Кляксы, воздушных канатоходцев Хибина.

Вечер удался. Пусть даже моя давняя мечта и не осуществилась. Карандаш вместе с бригадой цирка выступал где-то на фронте. Мы с огромным удовольствием посмотрели цирковой спектакль «Трое наших»[95].

О чем был спектакль? «Трое наших» – это наши разведчики[96], действовавшие в тылу врага. Благодаря их смекалке и ловкости фашисты терпели большие неудачи. На арене проходили бои мотоциклистов, борьба за лошадь, акробатическая клоунада двух пьяных немецких солдат. В финале на манеж выехал настоящий танк и раздавил вражеские доты.

Игравший партизана артист Смирнов при помощи трамплина делал вместе с мотоциклом прыжок на расстояние около шести метров, поднимался на мотоцикле по высокому и крутому скату, шедшему с арены на сцену, бросал гранату в немецкий штаб, и он взрывался и горел.

Было смешно и захватывающе интересно. Весь заполненный до отказа зал грохотал над репризами и выходками главных героев. Вместе со всеми хохотали и мы. Порой мне казалось, что купол от смеха упадет нам на голову. Но ничего, выдержал.

Домой решили идти пешком. В воздухе кружился легкий и невесомый снежок. Морозец пощипывал щеки. Мы, наслаждаясь вечером и погодой, не торопясь, шли темным улицам столицы. Несмотря на позднее время и скорый комендантский час, на улице, в трамваях, на входе в метро – везде было многолюдно и царило предпраздничное оживление. Работали магазины, коммерческие кафе и рестораны. Москвичи, как всегда, спешили по своим делам. Многие несли покупки и елки. Их продавали с машин и на специализированных елочных базарах. Мы тоже не удержались и купили елочку…

В квартире сразу же густо запахло смолой. В связи с поздним временем сначала решили ее поставить на следующий день, но не удержались и, сдвинув в сторону стол, до полуночи провозились с установкой и украшением ели. В качестве игрушек пошли конфеты и фрукты из полученного в наркомате новогоднего пайка. Очень даже неплохо вышло.

Утром в ГШ меня ждал сюрприз – все предложения и вопросы, поднятые мной, были уже согласованы и утверждены. Так что я мог заниматься своими делами. А их была куча. Для начала нужно было проконтролировать вопрос с получением новогодних подарков от трудящихся Москвы для бойцов части и найти подарок Тане.

С получением подарков все было в порядке. Когда приехал в наркомат, машины и политруки уже ждали меня. Мне оставалось только отдать им накладную и показать, куда и к кому надо обращаться. Так что до обеда тяжелогруженые машины убыли в расположение, и я был уверен, что подарки бойцам поступят вовремя.

Найти подарок Тане оказалось сложнее. Нет, в магазинах был довольно большой выбор, и я все никак не мог определиться, что же мне хочется ей подарить. В итоге остановился на золотом кольце с крупным синим сапфиром.

Довольный покупкой, пошел обедать в наркоматовскую столовую, тем более что мне надо было отметить свое командировочное удостоверение. Тут меня нашел Кобулов.

– Все вопросы согласовал? Моя помощь не нужна? Когда улетаешь?

– Все сделал. Вылететь собирался завтра.

– Понятно. У тебя какие планы на сегодняшний вечер? Где встречать Новый год будешь?

– Планов никаких, а Новый год буду дома встречать или к себе на базу поеду. Еще не решил.

– Тогда, может быть, вечером ко мне домой придешь? Посидим. Вместе встретим Новый год. Я Анне Ивановне[97] давно обещал пораньше домой приехать, а то все работа и разъезды. Семье времени уделить некогда, а тут вроде как свободный вечер образовался.

– Я не против. Только если разрешишь, то я буду с женщиной.

– Какая-нибудь очередная актриска?

– Нет. Боевой товарищ и друг. У меня в бригаде переводчиком служит. Мы с ней уже несколько лет знакомы. По всей видимости, до колец дойдем.

– Тогда понятно. Приезжайте вместе. Жена с дочкой будут рады. Компания у нас будет – ты да я да мы с тобой. Все в разгоне. Машину, как освобожусь, за тобой пришлю. О подарках даже не думай. Ты и так мне кучу всего подарил.

– Есть.

Вновь пришлось озабочиваться поисками подарков – не пойдешь же в гости с пустыми руками. Тем более в такой день. Нашел. Пол-Москвы пришлось объездить, но нашел. Денег ушло много, но жалеть их не стал. Не жил богато, и нечего привыкать. Хотя по сравнению с обычными гражданами я себе казался нуворишем[98]. И деньги, и хороший паек, и квартира в элитном доме.

Домой приехал, когда уже смеркалось. Здесь меня ждал дорогой гость – наш бессменный директор КБО Исаак Лаврентьевич Шмит собственной персоной. То-то мне показалось, что водитель стоявшего во дворе грузового «Опеля» знакомый. Они с Татьяной сидели на кухне и пили чай с вареньем. Между прочим, земляничным. У нас дома такого точно не было.

– Ну, наконец-то соизволил явиться. Мы уж тебя заждались, – приветствовал он меня. – Почти все варенье успели съесть.

– Так уж и все?!

– Нет, конечно, оставили чуток. На самом донышке. Что же ты был на базе, а ко мне не зашел? Я как узнал, тут же к тебе собрался. Гостинчика на Новый год привез. Татьяна меня вот приветила, чаем напоила. Ты-то, может, что покрепче нальешь?

– Конечно, налью.

– Ну а с меня тогда закуска.

За прошедшее с нашей последней встречи время он довольно сильно сдал. Похудел, почернел и осунулся, но все равно старался держаться бодро.

Мы обнялись. Пока Таня накрывала на стол, приговорили пару «рюмок чая», а потом за ужином поговорили.

Исаак Лаврентьевич рассказал о работе КБО и номенклатуре выпускаемой продукции, строительстве новых производственных зданий, людях и их проблемах. О том, как, выполняя Постановление от 7 апреля 1942 года «О выделении земель для подсобных хозяйств и под огороды рабочих и служащих», удалось расширить подсобное хозяйство – весной увеличили посевы картофеля и овощей, поголовья крупного рогатого скота и другой живности. Хоть и пришлось довольно много потом сдать в фонд государства, но остальное-то осталось и дало приплод. Еще поведал о том, как осенью запасались «подножным кормом» – организовали сбор не только грибов и ягод, но и хрена, рябины, желудей, щавеля, лебеды и крапивы. Все это сдали в московские магазины. Очень хорошо пошли консервированные грибы. Неплохую прибыль получили. С торгашами, кстати, договорились о подготовке для них наших инвалидов по специальности – мясник, гастроном, рыбник.

Поговорили мы и о работе остальных наших курсов. Хоть большинство из них были платными, но все они пользовались большим спросом. Особенно технические. Да и десятилетняя школа не пустовала. Так что тянулся народ к знаниям, строил планы на будущее.

Строили планы и мы. Пора было задуматься о расширении поселка и строительстве отдельных коттеджей для семейных пар, а то нехорошо, когда две-три семьи под одной крышей живут. Думали мы и над расширением номенклатуры выпускаемой продукции – говорили о корпусной мебели и фурнитуре к ней. И о том, как будет после войны.

Пока Таня выходила в комнату, Исаак Лаврентьевич сунул мне объемистый бумажный пакет с деньгами и ведомость:

– На-ко вот распишись. Тут твоя прибыль.

– Вот спасибо, а то я растратился.

– Понимаю. Дело молодое. Да с такой женщиной и не растратиться?! На свадьбу не забудь пригласить…

Долго задерживаться у нас Шмит не стал, комендантский час – он и в Африке комендантский час, а ему еще ехать и ехать.

Тянуть до полуночи с вручением подарка я не стал. Кольцо Татьяне очень понравилось, она вся расцвела от удовольствия и поцеловала крепко-крепко…

Чуть не опоздали со сборами к Кобуловым.

Из воспоминаний старшего сержанта Нечаева командира танка 2-й танковой роты Брестской отдельной штурмовой бригады

…После нового ранения, полученного в боях на Смоленском направлении, я с весны и по июль месяц пролежал в госпитале. Откуда меня выписали и направили к себе в часть. От положенного мне после ранения отпуска отказался. Ехать было некуда. Родные под оккупацию попали. Вот и поехал я сразу же к себе в бригаду.

На вокзале, покуда ждал поезд, в углу около печки в зале ожидания приметил грязного со свалявшейся шерстью вислоухого маленького щенка. Он, прижавшись к печке, грустно смотрел своими умными и всепонимающими глазами на окружающих его солдат. Кто-то из сердобольных парней положил перед ним кусочек сухаря. Щенок его попробовал, пару раз куснул и прижал к себе. Таким он мне показался жалким и одиноким, что я решил его взять с собой. Протянул руку – щенок ее понюхал и ткнулся мордочкой мне в ладонь. Вот так мы с ним и подружились. Всю дорогу щенок никуда не отходил от меня. Чтобы он не потерялся, я из ремешка от командирской сумки сделал ему поводок. На частых остановках поезда мы вместе гуляли и играли на перроне, и на нас завистливо смотрели остальные.

До Москвы наш поезд добирался двое суток. Приходилось долго простаивать на полустанках, пропуская эшелоны, шедшие на юг.

Приехал на базу, а бригады-то и нет, только отдельные подразделения на месте остались. Ну и такие же, как и я, прибывшие из госпиталей и восстанавливающиеся после ранений по расположению, болтаются. Приятно было видеть знакомые лица товарищей, с кем мы вместе сражались в Белоруссии и здесь, под Москвой. Всю ночь проговорили, вспоминая боевых товарищей и погибших друзей. Играли с Печкиным, так общими усилиями назвали щенка. Его помыли теплой водой, досыта накормили тушенкой, и он превратился в веселого, красивого и пушистого пса. Дежурный весь голос сорвал, чтобы мы улеглись спать и перестали мучить животное.

Наутро в кадрах после проверки всех документов меня определили в танковую роту командиром среднего танка «Т-44—76»[99].

Экипаж подобрался знающий и боевой. Все «старики» с опытом боев прошлого года. Мехвод и заряжающий воевали в Белоруссии, там же получили ранения и горели в танках. Радист пришел в бригаду под Москвой, здесь же под городом в декабре был тяжело ранен и долго лечился. Дело свое они знали туго, и проблем у нас не возникало.

По решению ротного Печкин был зачислен в наш экипаж, и на него теперь на кухне была положена отдельная пайка.

В августе рота была преобразована в батальон и получила новую боевую технику – танки «Т-44—85»[100], самоходки и улучшенные «ракушки». Хоть ротный и комбат сватали меня на должность взводного, я остался в той же должности. Почему отказался? Да образования-то нет, а там людьми командовать надо.

Лето и осень прошли в работе с техникой и вооружением, натаскиванием экипажа, за изучением и ремонтом трофейной техники. Мы считались как находящиеся в резерве. Тем не менее часть экипажей батальона принимали участие в боях в составе подразделений 2-й дивизии ОН НКВД на Западном фронте. И хоть фронт был неподалеку – под Смоленском, мы чувствовали себя на отдыхе, так как остальные подразделения бригады в это время дрались с бандитами и диверсантами на Кавказе.

За полгода Печкин вырос и стал всеобщим любимцем. Он вместе со мной мотался по полигону, парку и на стрельбище. Даже в строй вместе со всеми по команде становился, а в танке занимал свое законное место на фуфайке рядом с нижним люком. Все, кто его видел, моментально влюблялись в этого непоседливого и умного пса. Комбат был не против наличия в нашем экипаже пса. Печкин его уважал и позволял ему себя выгуливать на поводке, чего не терпел от остальных. Дважды «летуны» пытались у нас переманить Печкина к себе, закармливали тушенкой и свежим мясом, но как настоящий танкист он всегда возвращался домой. Так что пришлось соседям с этим смириться и завести себе рыжего кота Ваську.

На Новый год для каждого бойца бригады привезли посылки с подарками от трудящихся Москвы. Аккуратно упакованные посылки украшала надпись: «С Новым годом. Дорогому защитнику Родины». Наш и Макарова экипажи послали получать посылки на весь списочный состав роты. Кто же знал, что их будет так много и они такие большие. Пришлось договариваться с водителями из автороты и перевозить посылки на грузовике. В каждой из них лежали теплая вещь (перчатки, носки, фуфайка и т. д.), бутылка красного вина, сыр, колбаса, конфеты, печенье, табак или папиросы, мыло, одеколон, бритвенный прибор, красочные открытки, экземпляр новогоднего номера фотогазеты «Фронтовая иллюстрация». Кроме самих подарков, в посылках были вложены конверты «Новогодний привет фронту» с письмами от рабочих, служащих, домохозяек. Тем же вечером мы все дружно писали ответ тем, кто собирал для нас подарки.

На этом подарки не закончились. В столовой нас ждал праздничный ужин. В знак новогоднего праздника каждому была вручена большая плитка шоколада, по несколько яблок и по стакану молока. Молоко – мечта солдата, за все военные годы мы его почти не видели. Шоколадку и одно яблоко я потом Марине, знакомой из зенитного полка авиабазы, на танцах в нашем клубе презентовал. Она была в восторге от такого подарка. К ним в часть подарки тоже привезли, но не такие вкусные.

Глава 19

На квартире Кобуловых

Машина за нами пришла в начале одиннадцатого. Дороги в городе были расчищены от снега, убрали и ряд баррикад, установленных еще осенью 1941 г., так что до Дома на Набережной[101], где жили Кобуловы, добрались быстро.

Консьерж, проверив документы, объяснил, как найти 8-ю квартиру. Чего тут сложного, не знаю. Тем более что на каждом этаже располагалось всего по две квартиры.

Встречал нас сам хозяин как самых дорогих родственников и в то же время просто, по-семейному. Знакомство с семьей замнаркома прошло легко и непринужденно. И Анна Ивановна, и их дочь Света оказались доброжелательными и светлыми людьми. Они очень тепло и радушно приняли нас.

Таню как крупного специалиста женщины тут же припахали к сервировке стола, а мне Кобулич устроил экскурсию по квартире.

Что сказать о квартире? Хорошая такая. Большая. Может быть, чуть получше, чем у нас. Высокие, украшенные фресками потолки. Полы выстланы паркетом и коврами. Отдельная кухня, зал, кабинет, 3 спальни, 2 ванные комнаты, каждая с собственным окном, 2 балкона, широкие коридоры. Неплохо так.

Стол был накрыт в зале. Тут же стояла большая, пахучая ель, украшенная настоящими елочными игрушками. Но и тут без конфет и фруктов, завернутых в фольгу, не обошлось. Пока женщины накрывали на стол, мы в кабинете за просмотром коллекции «холодняка» и библиотеки пропустили по паре рюмочек коньяка.

Под настроение взял хозяйскую гитару. Как там было у Александра Благодатских:

Я гитару свою расчехлил,

Приобнял и по струнам прошелся.

Звон малиновый мягко поплыл,

Растворился и снова нашелся.

То заплачет гитара, то вновь

Разольется прохладою синей,

Где-то снова проснется Любовь,

И появится Витязь былинный!!

Семиструнная! Душу тревожь!

Сказка пусть продолжается вечно!

Увлекся. Спел пару романсов. Богдан Захарыч иногда подпевал. Вскоре к нашему импровизированному концерту присоединились женщины. Специально для них, подражая Петру Лещенко, спел «Ах, эти черные глаза…». В ответ Анна Ивановна с Таней и Светланой акапельно (когда только спелись!) исполнили романс «Не уходи, побудь со мною…», а потом пригласили нас к столу.

Хорошо посидели. По-доброму, почти по-родственному. Выпили, закусили, попели, потанцевали под патефон и радиолу, поиграли в фанты, почитали стихи. Я исполнил пару реприз из своего времени. На ура прошли рассказы Зощенко и о том, как мы сходили в цирк и что там видели. После чего решили, что обязательно сходим в цирк все вместе.

После полуночи достали подарки.

Захарыч подарил мне неплохую немецкую шпагу из своей коллекции. У Татьяны оказался крепдешиновый отрез на платье. Мы же подарили всем присутствующим по антикварной чайной паре саксонского фарфора и серебряной чайной ложечке.

Около трех ночи мы засобирались домой, но нас не отпустили, уговорив остаться до утра. Пока женщины занимались домашними делами и готовили ко сну, мы с Захаровичем засели в кабинете. Гитара снова оказалась в руках. Я наиграл несколько мелодий, потом исполнили на двоих пару песен. Снег в «темпе вальса» кружил за окном. Навеяло, и я спел «Вальс Диверсанта»:

Нам бывало несладко, Небо нам как палатка, Звезды – свечи, а чаща наш дом. Исходили немало Сотни верст без привала По тропинкам звериным Все пешком да пешком. По лесам без дороги В кровь истоптаны ноги, Перестали послушными быть. Есть объект, есть задача, Да и как же иначе, А дорогу обратно Нам придется забыть…

– Хорошая песня. Твоя?

– Угу, – только и мог сказать я. Не говорить же Захарычу правду. Я и так уже половину песен перетащил в эту реальность, так что одной больше, одной меньше – все равно.

– А ведь ты, Володя, неисправимый романтик и при этом неплохой командир!!! – сказал Кобулич.

– Согласись, Богдан Захарович, все мы такие, только жизнь нас заставляет быть жесткими и требовательными. Разве не так? – продолжая наигрывать на гитаре, спросил я.

– Так. Я вот всегда учиться хотел, не получилось. Только гимназию закончил. Больше не удалось. Грузчиком помогал отцу в мастерской. Вместе, чтобы прокормить семью, работали. Он у меня неплохим портным был. Да денег всегда не хватало. Ну а потом революция и Гражданская война, работа в органах. Какое уж тут повышение уровня образования.

– Прости, Богдан Захарович, должен усомниться в твоих словах. Никогда не поверю в это. Я же вижу, какой объем работы ты ведешь. Следствие и оперработа чего стоят. Да и на Кавказе очень многое на тебе висело, а это без специальных знаний и умений хорошо делать не получится.

– Увы, Володя. Против правды не пойдешь. Не хватает мне знаний. Тебе-то проще: и средняя школа, и полный курс военного училища, да и целый курс академии за спиной, а мне до всего приходилось доходить самому. Хорошо еще, что помощники помогают, а то со всеми делами и не управился бы. Тебе, Володя, надо продолжать учиться. Так что вернешься с операции – давай садись за книги и заканчивай академию.

– Сделаю.

– Я с Лаврентием о тебе говорил. Он сказал, что к твоему переводу в наркомат позже вернемся. Какие-то изменения в структуре наркомата намечаются, какие конкретно, он пока не говорит. Хозяин пока думает.

– Богдан Захарыч, ты же знаешь, что не хочу я в кабинетные начальники. Мне «в поле» вольготнее.

– Не говори чушь. Ты нужен будешь в наркомате, очень нужен, и твои люди тоже. Надеюсь, война скоро кончится, а у нас работы и так непочатый край. Так что поберегись и зря голову под пули свою не подставляй.

– Постараюсь…

Глава 20

Из разговора в кабинете Берии

– Андрей Николаевич, что у нас по нападению на Кобулова и Седова?

– Расследование ведется под личным контролем Кобулова. Следствие ведут толковые люди. Захваченный Седовым пленный – штандартеноберюнкер[102] СС Карл Закс активно «поет».

Согласно его показаниям их группа заслана для захвата и переправки Седова за линию фронта. Ликвидация комбрига предусматривалась лишь в самом крайнем случае. Именно поэтому они и не напали на квартиру. Ждали, когда Кобулов ее покинет. Он был им не интересен.

– До чего дожили – немцы у нас похищают комбригов, а замнаркома НКВД им неинтересен!

– Бригада Седова несколько раз решала задачи фронтового уровня, доставив при этом много проблем противнику. Противник вполне обоснованно считает, что значительных результатов бригада добилась во многом благодаря своему командиру. Как ни прискорбно мне это говорить, но враг знает, что в ближайшее время Брестская бригада снова будет брошена в бой. А раз так, то захват комбрига дает врагу шанс узнать о наших планах. Если исходить из логики врага, то захват или уничтожение комбрига в краткосрочной перспективе должно сказаться на деятельности бригады, что в условиях подготовки нашего нового наступления не лишено смысла.

Захват и или убийство Кобулова в принципе ничего в обстановке на фронте не изменит. Они прекрасно осведомлены, что он лишь ваш заместитель по следственной части, роли в управлении войсками не играет и о планируемых операциях не знает. Конечно, какие-то политические дивиденды захват вашего заместителя и мог бы дать, но небольшие. Поэтому диверсантам Богдан Захарович не столь интересен, как Седов.

– Доводы довольно убедительные. То есть вы считаете, что Абвер продолжает свои попытки уничтожения наиболее заметных наших командиров?

– Да. Нападения продолжаются, и последние события это подтверждают.

– Вы считаете показания Закса правдивыми?

– У нас нет оснований не доверять ему. Он профессионал с давней и довольно известной нам «биографией». Показания о его участии в ряде операций на территории СССР не вызывают сомнений. Косвенно подтверждаются показания и о действиях их группы на территории Польши и Балканах, а также сведения о немецких разведшколах и лагерях для военнопленных на территории Восточной Пруссии.

Их взвод подчиняется непосредственно Штабу «Валли». В оперативном отношении они подчиняются абверштелле «Кенигсберг». Состав подразделения – штаб и 2 мобильные группы по 4 человека. Всего 10 человек. Перечисленные пленным фамилии нам ничего не говорят, в картотеках не числятся. Первоначально взвод организационно входил в батальон «Эббингхаус», затем был выведен в отдельное подразделение.

По словам Закса, многие из солдат взвода члены НСДАП[103]. Практически все свободно владеют оружием, знают несколько европейских языков, в том числе русский. Имеют навыки работы на радиостанциях, управления автотранспортом.

Закс входил в 1-ю мобильную группу. Принцип отбора в подразделение он не знает. Во взводе были представители как вермахта, так и люфтваффе, и войск СС. Сам Закс попал туда в 1938 году как специалист по подрывному делу из 18-го штандарта[104] общих СС, расположенного в Кенигсберге.

Парашютную подготовку прошел в 1937 году в центр подготовки парашютистов люфтваффе в городе Стендаль, а до этого обучался на краткосрочных курсах в разведшколе, расположенной в районе Берлин – Тегель. Там он изучал теорию и практику применения взрывчатых веществ для совершения диверсионных актов.

Дальнейшее обучение проходил под руководством бывшего сотрудника реферата IX ACT «Кенигсберг» майора Моос (Марвиц) в абвершколе, расположенной в местечке Гросс-Мишен[105], где готовили разведчиков и радистов для заброски в наш тыл. В ходе обучения курсантами основное внимание обращалось на подрывное дело, на стрельбу, индивидуальную боевую подготовку, повышение уровня физической силы и сообразительности. Изучались также парашютное дело, минирование, искусство быстрого передвижения на разных типах местности, виды вооружений стран – противников Германии. Из спортивных дисциплин в почете были бег, в том числе и на лыжах, борьба, силовые единоборства, плавание со снаряжением и без. Обязательными были курсы по скалолазанию, иностранным языкам, психологии, маскировке. Солдаты должны были разбираться в униформе и традициях войск противника.

Во время войны с Польшей действовал в составе эйнзатцкоманды 16[106], во главе которой стоял оберштурмбанфюрер СС Рудольф Трегер. Группа Закса входила в подразделение «Гдыня». По указанию ее руководителя криминальдиректора Фридриха Класса участвовала в захвате значимых представителей польской интеллигенции и командного состава Польской армии и разведки.

В дальнейшем группа работала в Варшаве по захвату руководства и агентуры «Экспоситуры»[107] из секретных досье, обнаруженных в форте «Легионов» под Варшавой. За что награжден Железным крестом 2-го класса.

Затем их группа участвовала в операциях на Балканах. За что Закс награжден Железным крестом 1-го класса.

Весной 1941 года группа Закса возвращена в Восточную Пруссию, в разведшколу Гросс-Мишен. С началом войны их группа действовала в наших тылах на территории Литвы и Белоруссии.

Осенью 1941 года школа в Гросс-Мишен была закрыта, преподавательский состав перешел в Варшавскую школу Абвера, где Моос стал начальником.

Взвод оставили при абверштелле «Кенигсберг». Заброску на нашу территорию осуществляли через абвергруппу-111, действовавшую против войск Ленинградского фронта, а также через абвергруппу-1Б[108] в Смоленске.

Задание по захвату Седова группа Закса получила месяц назад. Инструктаж в Кенигсберге проводил неизвестный Заксу оберштурмбанфюрер СС[109].

Для заброски группа была перебазирована в Красный Бор, расположенный в 6 км от Смоленска, и разместилась в бывших дачах Смоленского облисполкома.

Заброска в ближнее Подмосковье была осуществлена посадочным способом самолетом абверкоманды 1Б с аэродрома в Смоленске. На месте высадки группу встречал проводник. Он обеспечил их транспортом и пропусками в Москву, доставил в Москву, где поселил на явочной квартире.

Закс выдал ее местонахождение. Обыск, проведенный в ней, подтвердил нахождение там группы из четырех человек. Отпечатки пальцев соответствуют тем, что взяты у пленного и убитых в доме Седова.

Дом, где проживали диверсанты, принадлежит семье одного из ответработников наркомата путей сообщений, с августа 1941 года находящегося в эвакуации в Ташкенте. По имеющимся сведениям он и его семья с августа 1941 года по настоящее время в Москве не появлялись. За домом присматривала дальняя родственница хозяев. В сентябре этого года она умерла. Соседям и участковому диверсанты предъявили ордер на заселение, выданный Московской комендатурой. Проверка подтвердила подлинность документа.

Со слов Закса составлен портрет проводника. На его поиск ориентированы агентура и территориальные органы.

Машина, на которой передвигались диверсанты, еще с осени числится в угоне.

– Что говорит задержанный по поводу вывоза Седова?

– За ними должен быть прислан самолет. Место, где он должен приземлиться, пленный не знает.

– Как вы думаете, используя радиостанцию Закса, мы сможем организовать радиоигру с противником?

– Я думаю, нет. И это не только мое мнение.

– Почему?

– Несмотря на то, что Закс вроде бы как с нами сотрудничает, у следователей, да и у меня тоже сложилось мнение, что он что-то недоговаривает или пытается скрыть. В первую очередь это то, что касается их здешнего проводника, а также агентов, обеспечивавших им прикрытие в Москве.

– Вполне возможно. Кстати, что там с женщиной, которая навела диверсантов на квартиру Седова? Ее допрос что-то дал?

– Да. Интересная личность оказалась. Онищенко Оксана Георгиевна – 1921 года рождения, украинка, из семьи совслужащих, жительница Киева. Отец работал преподавателем в Киевском университете. Мать – домохозяйка. Оба сейчас находятся на территории, занятой противником.

Онищенко в июне прошлого года, еще до начала войны, приехала в Москву, где через свою двоюродную сестру, сотрудника ЦК ВЛКСМ, устроилась на работу в один из московских театров. Использовалась в основном в массовках и на вторых ролях. Пользовалась большим успехом у мужчин. Любит бывать на вечеринках, в развлекательных учреждениях и злачных местах. Женщина действительно красивая, умная, умеющая себя подать, неплохо знает несколько европейских языков. Наш сотрудник, курирующий театр, воспользовался этим и привлек ее к работе с иностранцами из дипломатических миссий. Ее донесения есть в деле. Несколько из них представляют для нас оперативный интерес.

В окружение Седова и на его квартиру попала через его ординарца – сержанта Никитина, как невеста последнего. Они с Никитиным вроде бы как собирались пожениться, но не успели. В начале декабря батальон Седова был отправлен в Минск.

Знакомство Онищенко с Никитиным состоялось осенью прошлого года в Москве, в ресторане «Арагви», где сержант обедал со своим командиром. Инициатором знакомства был Никитин. Мы изъяли у Онищенко письма сержанта к ней. Ничего интересного – обычная любовная переписка и планы на будущее. Насколько я понял, у сержанта были действительно серьезные намерения.

Про Онищенко этого не скажешь. После отъезда сержанта она продолжила свою «веселую жизнь». С весны этого года сожительствует с офицером ВМС Британии.

Сам Никитин, командуя ротой, летом этого года геройски погиб под поселком Березовка в Белоруссии. Посмертно награжден орденом боевого Красного Знамени.

По словам Онищенко, около двух месяцев назад она в ресторане познакомилась со старшим лейтенантом войск НКВД Игорем Буданцевым, служащим в одной из частей Московского гарнизона. Инициатором знакомства был Буданцев. Они несколько раз встречались в городе, посещали рестораны. Не получая известий от Никитина, Онищенко спросила о нем у Буданцева. Выяснилось, что в 1941 году он служил вместе с Никитиным и Седовым, но после ранения и лечения в госпитале судьба их развела, и Буданцев служит теперь в другой части. В разговоре Буданцев выразил пожелание вновь встретиться с ними, а также посетовал на то, что не знает, где их найти. Онищенко и рассказала ему о квартире Седова.

– Думаете, это и был немецкий агент?

– Со слов Онищенко составлен портрет Буданцева. Он не совпадает с тем описанием, что дает Закс. Возможно, старший лейтенант тут и ни при чем. Случайное лицо, действительно ищущий своих однополчан, а может быть, и агент Абвера, о котором мы не знаем. Так что будем искать этого старшего лейтенанта и продолжать работать с задержанными, а также прорабатывать окружение Онищенко.

– Держите меня в курсе. Сталин вчера интересовался этим делом. Кобулов предложил перевести Седова на работу в наркомат. Он хотел бы видеть комбрига одним из своих заместителей. Как вы к этому относитесь?

– По-моему, еще рано об этом говорить. Понятно, что «Кобулич» после пережитого на квартире Седова и на Кавказе считает своим долгом продвинуть комбрига вверх. Он действительно этого достоин, но, тем не менее, я считаю, что еще рано выдвигать Седова на руководящие посты в наркомате. Тем более по линии следственной части.

Капитан ГБ вполне успешно выполняет свои обязанности комбрига.

Бригада под его руководством показывает очень неплохие результаты. Но сам Седов еще слишком молод и горяч, чтобы зарастать мхом в кабинете. Мне кажется, что он будет выглядеть белой вороной среди наших «убеленных сединами заслуженных бюрократов». Что не прибавит ему популярности среди «кабинетных жителей», забывших работу «в поле». Не стоит забывать и о банальной зависти. В двадцать с небольшим лет быть Героем Советского Союза и комбригом может не каждый.

Если и назначать Седова на должность в наркомате, то его место в отделе боевой подготовки войск.

Есть и еще одна причина, по которой, я считаю, еще рано двигать комбрига. Брестская бригада будет задействована в операции Воронежского фронта – смена командира бригады может негативно сказаться на действиях бригады и результатах всей операции.

– Что ж, вы правы. Тем не менее после операции под Воронежем нам придется вернуться к этому вопросу. Если, конечно, Седов выживет в мясорубке, что там намечается. Кто из ваших ребят сейчас рядом с комбригом и могут ли они обеспечить охрану и при необходимости ликвидацию Седова?

– Думаю, смогут. Рядом с ним всегда находится группа пограничников и несколько наших сотрудников, действующих под видом связистов. Кроме того, нами вновь задействована лейтенант Попова. Она два дня назад вернулась из госпиталя в Москву и уже встретилась с Седовым.

– Хорошо.

– И еще, Лаврентий Павлович. Вот, ознакомьтесь, пожалуйста. Только что поступило, – протягивая телеграмму, сказал старший майор.

Берия вчитался в текст.

Спецсообщение начальника Управления войск НКВД по охране тыла Действующей Красной Армии № 19/9—001577 в НКВД СССР о задержании немецких парашютистов, заброшенных в тыл Закавказского фронта

31 декабря 1942 г.

Разведотделением Управления войск НКВД по охране тыла Закавказского фронта 28 декабря 1942 г. в 8 км юго-восточнее г. Орджоникидзе (м. Ангушты) арестованы два немецких парашютиста: Берг Иоахим Иоганнович, фельдфебель 1-й роты 136-го полка 5-й горнострелковой альпийской дивизии; Маср Макс Максович, мл. унтер-офицер 136-го полка 5-й горнострелковой дивизии.

Парашютисты скрывались в пещере, которую охранял пособник из местных жителей Маргустов Берт Омманович. При подходе нашей оперативной группы к пещере Маргустов оказал сопротивление и был убит.

У задержанных изъято: две гранаты, два пистолета «Вальтер», две винтовки, три карты Кавказа на немецком языке, одна карта 1:200 ООО русского происхождения, боеприпасы, деньги, чистые бланки с русскими и немецкими печатями, разная переписка.

Управлению войск НКВД по охране тыла Закавказского фронта дано указание о передаче арестованных УНКВД.

Начальник Управления войск НКВД по ОТ ДКА ст. майор госбезопасности А. Леиитыгов Начальник разведывательного отдела майор госбезопасности Трофимов[110]

Прочитав, зам. Верховного главнокомандующего вопросительно посмотрел на Андрея Николаевича.

– Село Ангушты находится в непосредственной близости от бывшей горной базы бригады Седова, – поспешил объяснить старший майор. – Там сейчас размещен филиал школы военного альпинизма и горнолыжного дела (ШВАГЛД). Сама школа располагается в Бакуриани.

– Вы считаете, что нападение на квартиру Седова и высадка этих парашютистов – звенья одной цепи? Судя по этому сообщению, противник еще не знает, что бригада переброшена с Кавказа.

– Да. Это дает нам дополнительный шанс для дезинформации противника.

– Не думаю. Мне кажется, что благодаря своей агентуре и нашим предателям Абвер уже в курсе дела и знает о переброске. Тем не менее продолжайте напускать тумана вокруг планов использования бригады, в том числе и здесь, в Москве.

– Есть!

Глава 21

Из беседы штабных офицеров вермахта 2.01.1943 г., Бобруйск

– Ну и как тебе генеральная репетиция маршала Сталина?

– Ты о чем, Вилли?

– О наступлении на Кавказе.

– А, об этом… Ну что тебе сказать. Неплохо задумано и так же сделано. За двадцать дней наступления преодолеть больше 400 км по распутице и горам. Очень неплохо для тех, кто совсем недавно бежал прочь от наших солдат.

– Ну, до недавнего времени отступали наши солдаты, а русские КМГ[111] двигались вперед с очень приличным темпом. Хотя стоит признать, что темп их продвижения определил сам Клейст, отведя наиболее боеготовые части на тыловые рубежи и оставив перед русскими только небольшие арьергардные и засадные отряды.

– Тут главное в том, что ловушка, подготовленная русскими, не сработала. Точнее, сработала, но не до конца. Клейст вовремя начал отвод своих войск из намечающегося котла. Пусть потеряв всю тяжелую технику, но сохранив при этом своих людей, а также несколько сот тысяч русских, пожелавших уйти с нашими войсками из-под власти Советов. Долго сопротивляться в условиях окружения он бы все равно не смог. Как наши доблестные летчики справляются с обеспечением войск, находящихся в окружении, ты прекрасно видел по Демянску и Холму. Так что Клейст действовал правильно и высокопрофессионально. Что бы об этом ни говорили в Берлине.

Стоит отметить и деятельность Руоффа. Он смог устоять перед соблазном бросить в бой свои резервы и не ввязался в бои за Невинномысск. Кроме того, он успел подготовить промежуточные оборонительные рубежи, на которых и сдержал натиск русских.

– Согласен. Но меня тревожит то, что 4-я Танковая армия отведена с Воронежского и Харьковского направлений. Там идут тяжелые бои. Русские явно проводят разведку боем, часто переходят в контратаки, улучшают свои позиции и заставляют пусть и понемногу, но отходить наши войска. Мне думается, это пока проба сил перед общим наступлением русских здесь. Наши войска пока держатся и отбивают атаки, но если все четыре русских фронта[112] решат рвануть вперед, Паулюсу не хватит сил сдержать русских, если они перейдут в наступление там. Тогда его войска окажутся в котле.

– Ну, ты же предупредил Адмирала о такой возможности развития ситуации.

– Довел. Как довел и сообщения агентуры о концентрации русских войск и подготовке ими наступления на Центральном, Воронежском и Юго – Западном направлених. Только боюсь, что этого будет мало. Фюрер вряд ли прислушался к доводам Адмирала и логике назревающих событий.

Заметь, русские с началом своего наступления на Кавказе значительно активизировались на всех фронтах от Новгорода до Воронежа и от Харькова до Ростова, сковав этим наши войска и резервы. Кроме того, партизаны в нашем тылу вновь повсеместно сыграли «рельсовый концерт», чем не дали возможности перебросить прибывающие из Европы резервы на помощь Клейсту. Кстати, «концерт» все еще продолжается. С учетом этого можно говорить о том, что русские в скором времени вновь перейдут в наступление.

– Вопрос только – где? Они и так навалились на нас на Полоцком направлении, где уже продвинулись на два десятка километров. На севере в районе Луги? Или где еще?

– Потерпи, мой старый друг. Можешь не сомневаться, русские ударят по «Воронежскому выступу». Где конкретно будет нанесен удар, сказать не могу. Наиболее вероятными направлениями я считаю Мценск – Орел и Волчанск – Белгород. Не зря же русские с лета так упорно держатся за «Изюмско-Барвенковский выступ». Хотя могут атаковать и в любом другом месте. Наша оборона в том районе не настолько сильна, чтобы сдержать русских.

– Тогда 4-ю танковую нужно срочно возвращать назад под Харьков.

– Надо. Только успеют ли?! Русские могут перейти в наступление в любой момент и захлопнуть ловушку, распаковать которую будет трудно.

– Могут. Но я не думаю, что ОКВ и ОКХ будут молча смотреть на то, как рушится фронт. Они могут взять часть сил у Манштейна, тем более что согласно сводке у него сейчас в Крыму относительное затишье.

– Оставь на него надежды, мой старый друг. Хотя бы потому, что Севастополь и Керчь еще русские. Русские выжидают. Они ждут, когда войска Манштейна начнут покидать полуостров. Именно поэтому их партизаны и не атакуют железную дорогу в том районе. Как только станет известно о начале переброски войск, русские тотчас начнут там атаки, и Манштейну будет не до того, что творится у Ростова и Харькова. Ему бы свой фронт удержать. Кроме того, он уже дал все что мог.

– А как же формирования из крымских татар? Ведь к нам на службу записалось около 20 тысяч крымских татар.

– Я бы сильно не надеялся на все эти национальные части. Особенно в линейном бою. Они могут использоваться только как полицейские и охранные для борьбы с партизанами и местным населением. Наверное, примера использования дивизий УПА[113] – Тараса Бульбы – Боровца на фронте уже должно было хватить нашему командованию, чтобы сделать соответствующие выводы.

Там много пропагандистского шума и очень мало реального боевого толка. Они мало на что годны. Хотя как говорят русские: «На безрыбье и рак рыба», а раз так, то всю эту шваль можно спокойно и без угрызения совести гнать на русские танки. Ну и еще оставлять на территории врага для организации партизанского движения. Крым, Кавказ для этого изумительно приспособлены. Огромная, изрытая бухтами береговая линия – доставлять оружие и припасы, высаживать десанты можно в больших масштабах. Горы, леса, пещеры, дикие тропы, там можно легко спрятать тысяч десять партизан. Ну и главное: враждебное к советской власти крымско-татарское и кавказское население, готовое поддерживать своих партизан хоть сто лет – продуктами, одеждой, убежищами, разведданными, бойцами… Главное, чтобы они могли и хотели умирать за наши идеи и помогали нам в борьбе с русскими…

– Не любишь ты борцов за «национальную свободу»!

– А за что мне их любить? Предавший раз – предаст второй. Как только наше положение на фронте ухудшится, большинство из них перебежит на сторону противника. При этом будут стучать себя в грудь и доказывать, что они ни в чем не виноваты перед Советами и при возможности, заранее зная, что не будет ответа, начнут стрелять нам в спину.

– Вполне возможно. Инстинкт самосохранения никто не отменял.

– Не отменял. Но мне всегда нравились люди, имеющие твердые принципы. Такие, как честь, гордость за свою Родину и ответственность за свои дела и поступки. А наши временные попутчики их не имеют.

Откровенно говоря, только глупцы и откровенные дураки могут верить в то, что мы после нашей победы над русскими даруем им национальную свободу и создадим независимые от нас государства. Советы им дали и так слишком много, сохранив как национальность и допустив к своей системе государственной власти.

– Вильгельм! Постарайся не говорить это в присутствии наших «союзников» и тех, кто отвечает за работу с ними. Особенно из ведомства Розенберга.

– Конечно. Я не настолько глуп, как это может порой показаться. Тем более что почти треть наших частей укомплектована из числа «хиви». В армии Паулюса их только около 70 тысяч. Хотя мне думается, что эта цифра значительно занижена. Кто-то мне говорил, что в дивизиях 6-й армии русские составляют в среднем по 27 % от численности личного состава. Кстати, как там поживают наши друзья из «общеевропейского дома»?

– Ты имеешь в виду итальянцев, французов или кого еще?

– Французов. Их в наших частях больше всего.

– Совсем неплохо. Усиленно выполняют директиву № 46 от 18 августа этого года[114], гоняются за партизанами и решают проблему с местным населением.

– Ты имеешь в виду создание «мертвых зон»?[115]

– И их тоже. Партизан поставили вне закона, обозначая их как «бандитов»; соответственно, и борьба с ними приравнивается к борьбе с бандитизмом. В результате только двух операций, проведенных осенью, с их участием убито 1037 партизан, 58 взято в плен, выловлено 329 русских дезертиров, 18 596 человек эвакуировано, уничтожено 64 партизанских лагеря.

– Боюсь, что все это окончательно лишит нас популярности у местного населения. Кроме озлобления населения, определенная часть которого до этого старалась сохранять нейтралитет и хоть как-то выжить.

Уничтожение деревень приведет к тому, что жители уйдут в лес к партизанам или начнут сотрудничать с ними, что вновь запустит механизм репрессий. Одна жестокость накладывается на другую, вызывая взаимное озверение сторон.

– Согласен, но другого выхода у нас нет. Партизаны слишком обнаглели, практически лишив нас возможности снабжения по железной дороге.

– Что верно, то верно. Ладно, все это побочное явление. Мы говорили о французах…

– Да. Наиболее боеготовым из всех соединений, сформированных из французов, является Легион, точнее, усиленный 638-й французский гренадерский полк[116]. Мы его «очистили» от неудовлетворительных кадров. Прежде всего отчислили иностранцев – русских, грузинских эмигрантов, а также не белых солдат – арабов и негров. Убрали офицеров, которым больше 40 лет, унтер-офицеров и легионеров, которым больше 30; отправились домой и те, кто физически не соответствовал предъявляемым нормам. Постарались сократить и количество политических активистов от французских партий, а также бывших служащих французского Иностранного легиона из числа немцев. Чтобы не настраивать против себя вчерашних союзников, все было сделано под видом отказа из-за медицинских показаний. Всего из Легиона отправлено около 350 человек. Сейчас в распоряжении нашей ГА числится 3641 француз, в том числе 113 офицеров и 3528 иных чинов. Организационно они входят в состав 221-й охранной дивизии. Правда, после событий у Березино[117] их стараются использовать побатальонно и на разных участках фронта. С ними всегда вместе используются добровольцы из восточных батальонов. Особенно казаки Кононова.

14 декабря в отчете отдела 1 с (разведка) дивизии 3-й французский батальон характеризовался так: «Многие офицеры и младшие офицеры больше похожи на бродяг и искателей приключений, нежели на «идеологических бойцов». Французов особенно удручает, что они вынуждены заниматься антипартизанской деятельностью, а не воевать на фронте. Французы очень беспокоятся о своих соотечественниках, которые находятся в качестве военнопленных во Франции, а также много думают о невзгодах, которые переживают их семьи; нарастает постепенный страх, усилившийся после высадки англо-американских войск во французской Северной Африке в ноябре 1942 г.

– Что только подтверждает мои слова обо всех этих союзниках.

– В какой-то степени я с тобой согласен. Но пока они на нашей стороне и мы можем использовать их в наших целях, постарайся не афишировать свое мнение об этих людях.

– Договорились.

– Остальные подразделения, сформированные из французских добровольцев, после летних и осенних боев этого года с Белорусским фронтом выведены в тыл и проходят переподготовку и переформирование в учебных лагерях.

Мы отвлеклись от общей темы разговора. Что бы ты предложил сделать в той ситуации, что складывается на юге?

– Что сделать? По-моему, лучше всего подбросить Паулюсу свежие резервы, с запада, усилив ими фланги 6-й полевой армии. А саму армию начать отводить на линию Орел – Курск. Наших румынских, венгерских и итальянских союзников оставить прикрывать этот отход. По мере возможности войска 4-й танковой выводить из боя и возвращать к Харькову и Белгороду с тем, чтобы она могла в случае необходимости контратаковать русских на Воронежском и Орловском направлениях. Вместо нее в районе Ростова сосредотачивать и вводить в бой остатки армии Клейста, которые должны прикрыть выход 17-й полевой армии из «большого Кавказского котла». Другого выхода я не вижу.

– Ты ничего не сказал о румынских войсках, держащих оборону по Манычу, Кубани и Дону.

– А что тут говорить? Надо же кого-то оставлять на съедение русским. Вот они и послужат «куском мяса». Пусть на них русские потренируются, а мы бы пока подготовили им встречу на новых рубежах.

– Ты становишься циником!

– Увы. Все мы становимся ими рано или поздно. Если отход армий Клейста и Руоффа никем не прикрывать, то скоро русские будут в Ростове, а в феврале замкнут кольцо под Воронежем. Согласись, что, пожертвовав малым, мы можем спасти кучу немецких парней.

Клейст смог же пожертвовать горными егерями 49-го корпуса, которые прикрывали его отход и смогли сдержать русских, до того как все наши войска покинули «Невинномысский котел». Так почему бы румынам не сделать то же самое? Я не говорю о том, чтобы их вообще бросить на Кавказе. Войска можно постепенно отвести к побережью и эвакуировать морем в Мариуполь.

– Боюсь, на это Берлин не пойдет и будет требовать держаться до конца.

– Жаль. Тогда надо запасаться бумагой, чтобы писать похоронки семьям тех, кто попадет в эти котлы… Кстати, есть что нового о Брестской штурмовой?

– По информации из Грузии ее после выхода из Невинномысска отвели в тыл на отдых и пополнение. По непроверенным пока данным, поступившим от агентов в штабе Закавказского фронта и в Москве, несколько дней назад бригада железнодорожным транспортом направлена в Сталинград.

– Ты спрашивал: где будет удар? Так вот если информация о бригаде правдива, то скоро она объявится на фронте северо-восточнее Сталинграда и именно оттуда перейдет в наступление на направлении главного удара. Предложи усилить наблюдение наших агентов за передвижением бригады, а также десантных корпусов русских.

– Посмотрим. Прости, Вильгельм, но я бы не уделял столько внимания этой части русских. Да, она хорошо подготовленная, и ее командование довольно удачно действует, но, согласись, кроме этой бригады у русских полно других ударных частей и отличных полководцев.

– Согласен.

– Поэтому я бы не делал поспешных выводов о направлении Брестской штурмовой бригады на направление главного удара. Русские могли специально сделать утечку информации о бригаде, чтобы мы засветили свою агентуру в том районе. А удар будет наноситься совсем в другом месте.

– Хотелось бы в это верить, но предчувствия не дают этого сделать…

Глава 22

Готовимся!

Сколько надо времени, чтобы хорошо подготовиться к проведению столь масштабной операции, как высадка десанта в тылу врага? Много, и чем больше, тем лучше. Но увы, его-то у нас и не было. Вообще. Все делали с колес. По-другому никак не получалось.

Для начала пришлось заниматься подготовкой не только своей бригады, но и выделенных нам из резерва Ставки 3 отдельных лыжных батальонов и 2 стрелковых бригад. Как ни просил выделить в состав десанта вместо обеих стрелковых бригад одну 253-ю стрелковую бригаду[118], укомплектованную курсантами военных училищ, мне ее так и не дали. У командования фронта были свои планы на нее.

Подготовка личного состава что моей бригады, что остальных частей ни меня, ни штаб бригады не устраивала.

Если бойцы моей бригады хотя бы что-то умели и их можно было посылать в бой с большой долей уверенности, что они победят, то остальные не дотягивали даже до начального уровня батальонов, полученных на Кавказе. Пришлось из числа своих бойцов выделять инструкторов для подготовки прикомандированных подразделений и организовывать учебный процесс, гоняя народ до посинения. Заодно перетрясали все подразделения на предмет технически грамотных бойцов.

Они нужны были для укомплектования экипажей и расчетов возможных трофеев – исправных танков, бронемашин, артиллерийских и зенитных орудий. Естественно, командиры подразделений были категорически против такой перетасовки кадров. Пришлось с ними объясняться.

Я не стал скрывать от них то, что мне не верилось, что выделенными ВВС средствами удастся в короткий срок перебросить за линию фронта такую ораву народа. Нет у нас в стране еще такой возможности – транспортных самолетов нет. Поэтому мне хотелось, чтобы в первую очередь в составе десанта были люди, максимально подготовленные как на военном, так и на техническом уровнях. Так как от этого зависит победа над врагом и возможность удержать захваченные позиции, а также количество погибших в ходе операции. Меня вроде как поняли, и возмущений по поводу перевода бойцов больше не было. Да и само отношение к учебному процессу заметно изменилось в лучшую сторону.

Только наладили учебный процесс, как возникли трудности с авиацией.

Транспортные авиаполки затянули с прибытием, а когда прибыли, то оказалось, что места для всех самолетов и планеров не хватает. Пришлось ехать в штаб 2-й воздушной армии и согласовывать размещение авиаполков на других аэродромах. Соответственно пришлось менять временные графики, а также следом за самолетами передислоцировать подразделения обеих стрелковых бригад. А это очередные хлопоты и заботы, связанные с учебой, размещением и обеспечением подразделений, с организацией взаимодействия с авиаполками и штабом десанта.

Потом возникли сложности с обеспечением нас боеприпасами. Планировалось, что нам подадут 3–3,5 боекомплекта для стрелкового оружия и гранатометов АГ-ТБ[119], но дали только два. Выстрелов к РПГ[120] только один комплект. Гранат выдали по две штуки на человека. Противотанковых мин не дали вообще. Как тут строить оборону, я вас спрашиваю?! Нас же там танками и артиллерией утюжить будут! Как танки останавливать? Только человеческими жертвами, а у меня каждый боец на счету! Поразил ответ тыловиков – у нас нет, вы диверсанты, сами у врага заберете! Шкуры тыловые! Так и хотелось с ними на месте разобраться, рядом с воротами к стенке поставить. Правда, особисты подтвердили, что на складах действительно с боеприпасами очень туго и тыловики нам выдали все что могли. Пришлось довольствоваться тем, что дали.

Много забот было с разведданными. Они приходили практически ежедневно как от партизан партизанского отряда Сергея Фрыкова, так и от группы Дорохова. Его группу под видом немецких интендантов в начале января забросили в Алексеевку через Валуйский партизанский отряд.

На основе этих данных в созданный нами макет района будущих действий постоянно вносились изменения. Так, только после начала подготовки операции выяснилось, какую систему охраны и обороны имеют склады 2-й Венгерской армии. Это была система вышек и дзотов, разнесенных по всей линии обороны. Дзоты соединялись между собой траншеями со стрелковыми ячейками. От траншей в глубину обороны ответвлялись ходы сообщения. Интервалы между дзотами, как и расстояние от них до находившихся позади блиндажей пулеметных расчетов, не превышали 100 м. Все это дополнялось устроенными проволочными заграждениями в несколько рядов, а на отдельных участках – спиралями Бруно. Когда же темнело, к проволочным заграждениям выставлялись группы охранения из 3–5 человек с ручным или станковым пулеметом. Между ними передвигались патрули в составе 2–4 человек.

Примерно такая же система обороны была и в городе, и на аэродроме. Все объекты прикрывалось зенитными батареями. Так что нам предстояло изрядно попотеть, чтобы раскусить эти орешки.

Радовало только одно. Разведчики сообщали, что в рядах венгерской армии много солдат и офицеров, не желавших воевать за интересы Германии. В сентябре хортистские войска получили крупное пополнение. Но в ходе боев осени и части зимы они понести большие потери, а это усиливало деморализацию венгерских солдат, их гнетущее настроение. Служба ими несется без особого усердия. А раз так, то нам, вполне вероятно, удастся с минимальными потерями взять все объекты и взломать оборону врага.

План высадки вчерне был готов еще по дороге из Москвы, но он постоянно уточнялся. Хорошо еще, что вносимые изменения не требовалось согласовывать с вышестоящими штабами. Хватало моих полномочий.

Общая картинка была следующая.

Начиная с 4 января наша бомбардировочная авиация (в т. ч. транспортные авиаполки, самолеты которых были оборудованы бомбодержателями) ежедневно в ночное время, по данным авианаводчиков наносила массированные бомбовые удары по тылам 6-й полевой немецкой и 2-й венгерской армий, зенитным батареям[121] по маршруту движения десанта к району высадки. Этим решался комплекс задач. Начиная с нанесения урона тыловым и боевым частям противника до тренировки экипажей транспортных авиаполков, прибывших на незнакомый для себя театр боевых действий. Налеты осуществлялись массированно – сразу несколькими авиаполками. В районе Алексеевки бомбовому удару подвергались позиции зенитных батарей в районе с. Иловское, аэродрома, жд мостов, казармы гарнизонов города и складов.

Все подразделения должны были быть готовы к 20.00 10 января.

В ночь с 12 на 13 января в районе Алесеевки тремя волнами высаживались основные силы моей бригады – 4 батальона.

1-я волна – капитан НКВД Сафонов – 1-й Транспортный авиаполк дивизии Паршина, 1-й авиапланерный полк, двадцать планеров КЦ-20, двумя группами, 1-й эшелон: 2-й роты разведбата парашютным способом, 2-й эшелон посадочным способом – разведбат, танкисты – захват аэродрома, танкоремонтных мастерских;

2-я волна – майор НКВД Акимов – 2-й транспортный авиаполк Паршина, 2-й авиапланерный полк, двадцать планеров КЦ-20, посадочным способом – два штурмовых батальона и связисты – город (жд вокзал, концлагеря, штаб 2-й Венгерской армии, блокирование гарнизона) и склады;

3-я волна – капитан ГБ Седов – 3-й Транспортный авиаполк ОГ Паршина, Московская АГОН[122], посадочным способом – штаб бригады, подразделения тяжелого оружия, батальон егерей – город, Иловское.

Остальные задействованные в операции подразделения доставляются на аэродром в Алексеевку и площадку у с. Иловское в последующие сутки посадочным способом…

Из воспоминаний старшины Кармазина Ю. М. (альт. ист.)

После Невинномысска должность ротного за мной так и оставили. В госпитале я не задержался. Как только заштопали и на ногах раны стали подживать, сразу же к себе в бригаду сбежал. Как был на костылях, так и сбежал. Да и бежать-то из Пятигорска, где я лежал в госпитале, в Орджоникидзе было недалеко. Помогли мне до части добраться наши парни, что зачищали горы от немецких егерей, пробивавшихся к своим.

Комбриг в бригаде как родного встретил. Благодарил и орден Ленина за бои в Невинномысске перед всем личным составом бригады вручил. Ну а потом ротным в нашем батальоне оставил. Я-то по первости отказывался, боялся, что не справлюсь. Но комбриг мне все объяснил и мой отказ не принял. Не было больше никого, кого можно было на роту ставить, а я как-никак уже столько боев прошел и опыта набрался. На весь батальон нас, «стариков», всего десяток набрался. Вот и стали мы взводными да ротными. Бойцов с учебки прислали. Молодежь неопытная, и мы начали им свой опыт передавать. Сначала на Кавказе, а потом в пути и когда уже к новому десанту готовились.

Хорошие мне парни достались. Все быстро, на лету схватывали и впитывали. Нам бы времени на подготовку побольше, да не было его. Командование в бой бросило…

Из воспоминаний Галунова И. К.[123] (альт. ист.)

…Где-то в конце июля по завершении четырехмесячной подготовки нас подняли по тревоге и эшелоном отправили в район Воронежа. Прибыли на станцию Бобров уже ночью и стали быстро разгружаться. Станцию уже сильно разбомбила немецкая авиация. На путях стояли разбитые вагоны.

Командиры нас все время поторапливали, даже перекурить и осмотреться не дали. Сразу же дали команду грузиться в подъехавшие автомашины. Повезли нас к фронту. Немцы тогда сильно на наших давили, к Воронежу и Сталинграду рвались. Потери в частях дюже большие были, и пополнение требовалось срочно. Вот под нас и выделили автотранспорт.

До передовой я в тот раз так и не добрался. По дороге нашу колонну немецкая авиация накрыла. Увидели ее вовремя, машины под деревья спрятали. Мы из машин повыпрыгивали и постарались, как учили, укрыться. Надо же было такому случиться, что одна из бомб разорвалась почти рядом с воронкой, в которой мы прятались. Из восьми человек, что там находилось, ранение получил только я один. Большой осколок попал и разворотил мне плечо. Всего ранеными тогда оказалось человек сорок и десятка полтора были убиты. Нас, раненых, собрали и отправили на станцию обратно, а оттуда дальше в госпиталь. Считай, все лето там провел. Ранение слишком серьезным оказалось. Несколько раз операцию делали. Боялся, что руку совсем отнимут. Но Бог миловал. Врач руку спас.

Оттуда направили в зап. (запасной полк). Где таких же, как и я, бывших раненых собирали и снова учили воевать.

Потом был Донской фронт. Бои на Сталинградском направлении. Не пустили мы врага к Сталинграду. Страшные там бои были. Немцы и их союзники нас танками и артиллерией давили. От полка, где я служил, только двадцать человек в строю осталось. Но мы выстояли, остановили врага. Я в тех боях вновь ранение получил. Снова госпиталь. Лечился в Сталинграде. Откуда через зап. снова попал на фронт.

Вот ведь судьба как сложилась. Привезли нас снова на станцию Бобров. Города мы так и не увидели – метель началась, вот мы к друг другу и прижались, подняв воротники шинелей и опустив уши шапок, чтобы не замерзнуть. Везли долго, пока не приехали в поселок Степной. Здесь нас на ночь разместили в сарае, а утром после завтрака стали распределять по частям.

Я как умеющий ходить на лыжах попал служить в лыжный батальон. Таких, как я, набралось человек под сто, и вместо фронта повезли нас почему-то в тыл, на другой аэродром. Где и стали обучать, как правильно садиться в планеры и как надо воевать. Иногда нас ставили на лыжи, и мы отрабатывали свои действия в наступлении и обороне…

Глава 23

13 января – Алексеевка

Мы забыли все.

Мы бились беспощадно.

Мы на лезвиях штыков свой гнев несли,

Не жалея жизни, чтобы взять обратно

Развороченный кусок родной земли…

В. Занадворнов

Из воспоминаний военврача 116-го военного госпиталя 2-й венгерской армии Шоморяи Лайоша (реал. ист.)

13 января. Ночью температура воздуха опустилась до —41 градуса, днем было где-то -25. Живем тихо. Я потерял последнюю надежду…

Из воспоминаний старшего сержанта Нечаева, командира танка 2-й танковой роты Брестской отдельной штурмовой бригады (альт. ист.)

Нахождение на базе закончилось сразу же после встречи Нового, 1943 года. Сняли с места по тревоге. Погрузили в железнодорожный эшелон. От батальона на фронт отправили только две роты и только тех, кто уже имел опыт боевых действий и десантирования в тылу врага. Печкин поехал с нами. Оставаться на базе с комбатом он категорически отказался, принеся в зубах из танка свою фуфайку к нам в вагон. Ехали без техники, которую оставили на базе. Куда везли? На юг к Воронежу, до станции Таловая, а оттуда автотранспортом в поселок Нов. Чигла. Тут на аэродроме мы соединились с прибывшими с Кавказа подразделениями бригады и сразу же включились в процесс подготовки к десанту.

Нашу бронероту прикрепили ко 2-му штурмовому батальону, который должен был высаживаться первым. Их целью было захватить и удержать аэродром для посадки самолетов с остальными подразделениями бригады. Мы же, танкисты, при поддержке двух взводов штурмовиков сразу же после высадки должны были захватить танкоремонтную базу, располагавшуюся на окраине Алексеевки, и по возможности использовать находившиеся там танки и бронемашины.

Пока шла подготовка к десанту, жили в землянках прямо на аэродроме, вместе с летчиками и техниками 208-й нбад[124]. Сюда же на аэродром стали прибывать транспортные самолеты и планеры, задействованные в операции. Нас приписали к конкретному борту «ПС-84».

(«Ли-2») брал на борт 24 десантника с полным вооружением. Вот мы и осваивались в нем. Каждый знал свой экипаж и свое место в самолете.

Знал его и Печкин, так как бросать меня он не собирался. Для него специально сшили брезентовый мешок, в который он по команде забирался и при необходимости мог самостоятельно развязать зубами. Мы даже дважды вместе совершали прыжки из самолета. Не скажу, что Печкину это понравилось, но он мужественно терпел все невзгоды. За что получил от комбрига и остальных командиров лишние банки тушенки.

Мы ждали только приказа. Настроение у всех было боевое и задорное. Солдатский телеграф сообщил, что вылет будет в ближайшие дни и часы. Погода мешала – то оттепель, то мороз стояли на дворе. Все спали в полной боевой, с оружием и боекомплектом. Ранцы и вещмешки стояли собранными, парашюты были уложены.

Наши летуны каждую ночь ходили на боевое задание – бомбили тылы врага и изучали маршрут, а мы продолжали ждать.

Сигнал поступил, как всегда, неожиданно. Буднично так. День выдался очень морозным. Тем не менее мы на занятиях отрабатывали взаимодействия групп. После раннего ужина было общее построение бригады. Мы уже предвкушали заслуженный отдых, когда на плац из штабной землянки вышел комбриг – товарищ капитан ГБ Седов и объявил «Сбор». Трубач, стоявший за спиной комбрига, сыграл сигнал, и все пришло в движение. Началась погрузка первой волны десанта в самолеты. На краю летного поля было развернуто наше Боевое Знамя, играл марш оркестр летчиков.

Как только за последним десантником закрывался люк, самолеты выруливали на взлетную полосу и поднимались в небо.

Полет был не так уж и долог – до Минска в два раза больше добирались. Ну а дальше был прыжок и купол парашюта над головой. Нашу группу высадили в нескольких километрах от Алексеевки. Приземлились довольно кучно, потому и собрались все вместе быстро. Печкин, выскочив из мешка на волю, тут же обежал всю площадку и помог сориентироваться, где место сбора остальным. Свернув парашюты и выставив на месте высадки охрану, мы по снежной целине бросились вперед к городу, где уже шел бой.

Высадку нашего десанта гарнизон, состоящий из частей венгерской армии, прозевал. Никто из них даже не мог подумать о том, что мы высадимся им на голову в сорокаградусный мороз. Штурмовые роты, захватив аэродром и не дожидаясь прибытия второй волны десанта, бесшумно уничтожая расчеты зенитных орудий и пулеметов, редкие патрули и часовых, ворвались на улицы городка.

Бесшумно снять всех часовых не получилось. В нескольких местах венгры обнаружили наших парней и открыли огонь. Пришлось штурмовикам блокировать очаги сопротивления и выдавливать врага на целину. Разбуженные близкими выстрелами и разрывами гранат, солдаты противника полуодетыми выскакивали из занимаемых ими домов и не помышляли о сопротивлении, старались скрыться в ночной темноте, но везде встречали шквальный пулеметный огонь.

Ремонтную базу, расположенную рядом с железнодорожной станцией, удалось захватить почти без боя. Пяток часовых и десяток венгерских танкистов, попытавшихся завести свои боевые машины, пришлось ухлопать, чтоб не мешались под ногами. Так они и остались лежать около своих танков и бронемашин. Печкин вытащил на свет божий еще двоих венгров, спрятавшихся без оружия под танком.

Нам досталось около двух десятков венгерских и трофейных советских танков в разной степени исправности. В основном это были легкие машины. Настоящим великаном среди них смотрелся единственный «КВ-1».

Время не ждало. Нужно было срочно поддерживать своим огнем и броней остальные подразделения, да и скорой контратаки врага следовало ожидать. В первую очередь запустили танки, у которых копошились танкисты врага, резонно посчитав их наиболее боеготовыми. Так оно и оказалось. Проверив наличие боекомплекта и топлива, экипажи тут же выдвинулись к перекресткам дорог на прикрытие городка.

Мне приглянулся стоявший под навесом и прикрытый от мороза чехлом экранированный «БТ-7». Именно под ним Печкин и нашел венгров. Венгры слегка модифицировали танк – установили командирскую башенку от немецкой «троечки», заменили оптику и установили немецкую же радиостанцию, а в остальном это был давно знакомый и хорошо изученный танк, так что разобраться с ним не составило труда. Боекомплект нашелся на складе. Быстро загрузив его, мы выдвинулись в центр города, где кипел бой.

Около сотни венгерских солдат и офицеров закрепились в помещениях, как потом оказалось, занимаемых штабом 2-й Венгерской армии, и огнем зенитных пулеметов отбивали все атаки десантников. Так что прибытие моего танка сразу изменило ситуацию в лучшую сторону. Прикрываясь домами, нам удалось точными выстрелами подавить зенитку, а потом и пулеметные точки врага. Атака десантников при нашей поддержке была успешной, уже через десяток минут из зданий выводили пленных венгерских офицеров.

Пока шел бой в городке, на аэродром сели самолеты второй волны десанта, а на поля рядом с ним планеры.

Ротный, связавшись со мной по рации, дал задание поддержать атаку штурмовиков и освободить деревню Иловское, расположенную недалеко от Алексеевки. Гарнизон в деревушке был небольшой, но зубастый. По сообщению партизан, у венгров там были артиллерия и станковые пулеметы. Насколько я знаю, сначала туда удара не планировалось, должны были ограничиться только выставлением заслона. Но штурмовикам около штаба удалось захватить в исправном состоянии пару грузовиков и легковушку, и командованием было принято решение ударить на Иловское. Так что рванули мы туда на всех парах.

Ворваться в деревню удалось, что называется, под шумок. По дороге пристроились к колонне из трех грузовиков, набитых до отказа вырвавшимися из Алексеевки венграми. Именно они и позволили прорваться в деревню. Ну а дальше – бой, где пощады не было никому – ни нам, ни врагу. До того как нас подбили, нами было уничтожено 2 орудия, 2 станковых пулемета, три грузовика и один тягач противника.

Подбили нас по-глупому. Пехота да и я зеванули. Вот мы и поплатились за это. Всадили нам в танк болванку – гусеницу сбили и по корпусу крупнокалиберным пулеметом прошлись. Хорошо, еще успели за дом заехать и из танка выбраться. Мехвод и радист ранения получили, пришлось им помогать. Печкин выбрался самостоятельно и сразу бросился от нас в сторону. Ну, думаю – все, потеряли пса. А нет. Оттуда, куда он побежал, шум и лай раздались. Я туда. Печкин вцепился зубами в руку венгерскому пулеметчику, а тот отбивается, пса по голове бьет. Я эту свару прекратил – шлепнул гада, чтоб собаку не обижал. Пулемет нам потом очень пригодился, когда мы контратаку отбивали…

Из воспоминаний Ивана Федоровича Дынникова (реал. ист.)

…13 января 1943 года. Лежим в цепи, холод пронизывает до костей. Политрук роты Бикмул Бикбулатов говорит, что надо прорваться в расположение врага, провести разведку, отвлечь на себя его внимание. И спрашивает: «Кто со мной?» Я и еще несколько человек идем за командиром.

Огородами пробираемся к одному из домов. Там никого, но по всему видно, фашисты ушли недавно. Политрук приказывает проверить соседнюю улицу. Иду я, Владимир Тульский и еще один наш товарищ. Перебираемся через изгородь. Владимир, потом я, третьего убивают.

Первый раз смерть прошла мимо меня, но ее холодное дыхание я почувствовал спиной. Пробравшись на соседнюю улицу, мы спрятались за углом дома. Увидели двух автоматчиков, открыли по ним стрельбу, а другие немцы из укрытия накрыли огнем нас. Кое-как выбрались, доложили командиру, где располагаются огневые точки врага.

Идем обследовать другую улицу и вновь встречаемся с немцами, огонь открываем одновременно. Убит еще один товарищ Николай Брагинский, я к нему, трясу, вдруг жив, и тут, словно молотом, меня ударяет в левую сторону груди. Слышу голос политрука: «Дынников, вы ранены!» Кричу в ответ: «Нет!» А сам вижу – кровь льется слева из груди, подбородок болит.

Меня и еще одного раненого товарища оставили в одном из свободных домов, с нами остался и рядовой Павлов. В полусознательном состоянии вижу, как к дому подбирается группа немцев. Не успел опомниться, как один из них уже заходит в избу. Павлов его укладывает с первого выстрела, я хватаю оружие фашиста. Закрываю дверь в избу. Начинаем отстреливаться через окна, переговариваемся с Павловым, и вдруг он замолк, я смотрю, а у него затылок пробит. Не успеваю прийти в себя, как слышу шипение – в избе крутится граната.

Как хватило сил, не знаю, а только в один миг спрятался за убитого Павлова, граната и рванула. Павлов спас меня от неминуемой смерти.

Меня контузило, а потому взрыва второй гранаты я уже не слышал, увидел лишь, что и правую сторону задело. Вспоминаю, что за поясом у меня граната «Ф-1». Пока не обессилел окончательно, хватаю ее и к окну. Там целая группа немцев, да с пулеметом. Думали, что с нами покончено, поэтому полностью сконцентрировались на обстреле улицы. Я в них гранату и швырнул. А вторую приготовил для себя и Федорова. Говорю ему: «Если фашисты ворвутся, взорвем и себя, и их». Тот согласился.

Но, видимо, в этот день судьба решила нас хранить. Немцы в избе так и не появились. Мы с товарищем кое-как сумели добраться до расположения роты. Там узнал, что тяжело ранен политрук, командир роты Игнат Киселев, замком роты и многие другие. Через трое суток раненых отправили в полевой госпиталь.

Я слышал, как оперировавший меня врач сказал коллегам: «Первый раз с начала войны вижу счастливого человека. Смерть обошла его трижды». А обратившись ко мне, добавил: «Молодой человек, вы родились в рубашке и жить будете очень долго». Так и получилось…

Глава 24

Бои местного значения – день 1-й

Ну что ж, операция проходит вполне успешно. Все запланированные к захвату поселки – Иловское и Подсередное взяты. В Алексеевке пока еще идут бои с блокированными в своих казармах венграми, тем не менее можно считать город своим. Освобождены оба концлагеря для мирного населения[125].

Плюс под нашим контролем продовольственные склады 2-й королевской армии, расположенные в лесу северо-восточнее Алексеевки. Там нам достались значительные запасы продовольствия и боеприпасов. Пусть теперь мадьяры посидят на голодном пайке и в чистом поле.

Молодец Сафонов. Не стал дожидаться, пока сядут борта первой волны, сразу же после захвата аэродрома, где захватили свыше 40 самолетов и зенитную батарею, двинул своих ребят в Алексеевку. Потому и удалось взять венгров со «спущенными штанами». Связанные боем с ротами Сафонова, они не смогли организовать прочную оборону и ударились в панику. И это при том, что венгерский гарнизон, по данным разведки, насчитывал чуть ли не 10 тысяч человек. А у меня в первой волне лишь батальон Сафонова был. Не зря же говорят, что смелость города берет.

Да и Серега не подкачал. Оперативно развернул штаб и направил прибывшие посадочным способом подразделения для захвата рабочего поселка и станции.

Жаль, что командующего 2-й венгерской армии генерал-полковника Густава Яни и его начальника штаба генерал-майора Ковача захватить в плен не удалось. Кто же знал, что они на совещание в штаб 6-й полевой армии в Острогожск уедут и не вернутся назад. Ну да ничего страшного, нам сотрудников его штаба вполне хватило. Хоть и немного их в живых осталось. Политруки за две недели подготовки к высадке постарались – мотивировали бойцов не брать пленных. И было за что. Слишком кровавый след тянулся за мадьярами на оккупированной терри – тории.

В мое время советская политкорректность не любила вспоминать об этом, чтобы не очернять «братский» народ. Сколько помню, всегда акцент в советской исторической литературе делался на «гитлеровцах» и «немецко-фашистских захватчиках», под которыми понимались прежде всего немцы. А прочие венгры, румыны, болгары, финны, итальянцы шли за ними через запятую, мол, как подневольные. Хотя чинили зверства не хуже, а порой и хлеще фрицев. А про тех же французов, голландцев, добровольно воевавших на Восточном фронте, вообще предпочитали не говорить.

Венгрия была на подхвате у рейха еще до официального начала Второй мировой, и оттянулись венгры тогда вволю…

В марте 1939 года Венгрия оккупировала Карпатскую Рутению, уничтожив республику Карпатская Украина, а там уже полыхнула Словацко-Венгерская война, и Венгрия получила Восточную Словакию, ну а потом пришла пора полакомиться Румынской Трансильванией, где после аннексии начались погромы и этнические чистки.

Когда в 1941 году Гитлер напал на Югославию, Венгрия радостно присоединилась к немецким войскам и послала против Югославии свою Третью армию. Венгры оккупировали Воеводину. А за верность идеалам рейха Венгрия получила югославские Баранью, Бачку, Медимурье и Прекмурье.

Кстати, казусом белли для официального объявления войны СССР стала для венгров бомбардировка тремя румынскими самолетами «PZL Р-37В» «Los», венгерского города Кошице, но так как на самолетах не было опознавательных знаков, их официально признали советскими.

Уже в первый месяц войны Венгрия отправила на Восточный фронт подвижный корпус общей численностью более 40 000 человек. В ходе боев с советскими войсками корпус потерял 26 000 человек, 90 % своих танков и более 1000 единиц автотранспорта и 6 декабря 1941 года вернулся в Будапешт. Однако Германия требовала от союзников все новых усилий, и Венгрия отправила на Восточный фронт 2-ю венгерскую армию. К середине 1942 года в соединения и части венгерской армии набирались уже не только венгры, но и румыны из Трансильвании, словаки из Южной Словакии, украинцы из Прикарпатской Украины и сербы из Воеводины.

О том, что творили гонведы-захватчики, отдельная тема. Все перечислить сложно – не зря людская молва говорит, что венгры были хуже немцев. Вот только пара задокументированных их преступлений.

Показания крестьянина Антона Ивановича Крутухина, проживавшего в Севском районе Брянской области, написанные им от руки: «Фашистские сообщники мадьяры вступили в нашу деревню Светлово 9/V-42. Все жители нашей деревни спрятались от такой своры, и они в знак того, что жители стали прятаться от них, а те, которые не сумели спрятаться, они их порасстреляли и изнасильничали несколько наших женщин.

Я сам старик 1875 г. рождения был также вынужден спрятаться в погреб. По всей деревне в ней шла стрельба, горели постройки, а мадьярские солдаты грабили наши вещи, угоняя коров, телят»[126].

Из показаний колхозницы колхоза «4-й Большевистский сев» Варвары Федоровны Мазерковой:

«Когда увидели мужчин нашей деревни, то они сказали, что это партизаны. И этого же числа, т. е. 20/V-42 схватили моего мужа Мазеркова Сидора Борисовича рождения 1862 года и сына моего Мазеркова Алексея Сидоровича, год рождения 1927-й и делали пытки, и после этих мучений они связали руки и сбросили в яму, затем зажгли солому и сожгли людей заживо в картофельной яме. В этот же день они не только моего мужа и сына, они 67 мужчин также сожгли»[127].

В июне-июле 1942 года части 102-й и 108-й венгерских дивизий совместно с немецкими частями принимали участие в проведении карательной операции против брянских партизан под кодовым названием «Vogelsang»[128]. В ходе операции в лесах между Рославлем и Брянском карателями было убито 1193 партизана, 1400 ранено, 498 захвачено в плен, выселен 12 531 житель. Помимо этого, 2249 мужчин в возрасте от 16 до 50 лет были арестованы.

Для уничтожения партизан к северу от реки Навли с 16 по 30 сентября было проведено две операции «Dreieck» («Треугольник») и «Viereck» («Четырехугольник»). В немецком донесении сообщалось о 2244 убитых и взятых в плен партизанах. В этих операциях участвовала 108-я венгерская дивизия.

Венгерские подразделения 102-й[129] и 108-й дивизий принимали участие и в карательной операции против партизан «Zigeunerbaron» («Цыганский барон») в районах нынешних Брянской и Курской областей. В ходе этой операции карателями было уничтожено 207 партизанских лагерей, 1584 партизана было убито и 1558 взято в плен, выселено 15 812 человек, более 2400 человек были привлечены к суду, что повлекло за собой карательные меры.

Сволочи и садисты – вот им имя. Не зря у Гашека в книге «Похождения бравого солдата Швейка» сказано:

– Короче говоря, мадьяры – шваль, – закончил старый сапер Водичка свое повествование, на что Швейк заметил:

– Иной мадьяр не виноват в том, что он мадьяр.

– Как это не виноват? – загорячился Водичка. – Каждый из них виноват – сказанул тоже!

Обо всех известных злодеяниях гонведов мои политработники постарались донести до бойцов. Итог был очевиден – минимум пленных и только тех, кто представлял интерес для разведки или НКВД.

Свой КП я разместил в Крестовоздвиженском храме, в самом сердце городка. Запасные КП были тоже в храмах – Дмитрия, Ростовского чудотворца и Александра Невского. В храме Святой троицы разместили госпиталь. Каменные здания сразу же стали превращать в опорные пункты и огневые точки. Все танки и бронемашины, что удалось захватить на ремонтной базе венгров, пошли в дело. Из тех, что были на ходу, сформировали танковую роту, остальные растащили на перекрестки и к мостам через городок реку Тихая Сосна. Пусть в большинстве своем это были порядком устаревшие бронемашины «Csaba»[130], итальянские легкие танки «Toldi»[131] и танкетки «Fiat-Ansaldo» CV 3/35[132], а также несколько наших трофейных танков свою роль в обороне городка должны были сыграть.

Первыми на нашу высадку, как и ожидалось, отреагировал 88-й пехотный полк вермахта, стоявший по соседству в Верхней. Ольшевке – выслал моторазведку, и мадьяры, видно, замерзшие сидеть в снегах, атаковали село Иловка. Зря они это сделали. На высотах около села мы захватили орудия зенитного дивизиона венгров, которые прекрасно отработали по наступающим.

Через два часа подтянулись основные силы немецкого полка, точнее, его остатки. Не зря же все дни подготовки десанта на его расположение сыпались бомбы. Правда, пехоту усилили танками. Трижды в этот день немцы атаковали позиции моих штурмовиков.

Отбились…

Из воспоминаний старшины Кармазина Ю. М. (альт. ист.)

…После высадки нам участок обороны выделили в нескольких километрах от Алексеевки. Место удобное досталось – пара высоток, ложбинка, дорога на большом участке просматривается, окопы и противотанковый ров опять-таки от летних боев остались. Нам их только от снега очистить да местами подправить оставалось. А тут еще счастье в виде тяжелого танка подвалило.

Из захваченных на немецкой ремонтной базе танков удалось сформировать танковую роту. Она сразу же была пущена в дело – направлена прикрывать самое танкоопасное направление – западное.

Во время совершения марша от основной колонны отстал один из танков «КВ». Он вышел из строя – прекратилась подача горючего. Машина заглохла на дороге совсем рядом с позициями, на которых закреплялся наш батальон.

По просьбе комбата комбриг разрешил оставить неисправную машину при батальоне в качестве бота[133].

Танкисты – парни задорные, с поломкой своей машины не примирились и сразу же занялись ремонтом. На ремонтную базу смотались, запчасти нашли и своими силами устранили неисправность. Заняв удобную позицию в лощине, склоны которой укрывали боевую машину, экипаж «КВ» изготовился к бою. Рядом с ним расположились и бойцы нашего батальона.

Вскоре на дороге из-за березовой рощи показались две немецкие колесные тяжелые бронемашины – «Achtrad»[134]. Наши танкисты, опередив врага, открыли огонь, одна из бронемашин была подбита, другая поспешно ретировалась.

Практически сразу же за бронемашинами на дороге с юго-запада, со стороны леса показалась колонна танков – 15 легких «Праг»[135]. Следом за ними следовала еще одна колонна в количестве 20 единиц средних «четверок»[136].

Подпустив первую колонну танков противника на расстояние 500–600 метров, экипаж «КВ» открыл огонь. Прямой наводкой им было уничтожено 4 легких танка. Боевой порядок немецких танкистов мгновенно сломался. Они открыли ответный огонь из своих пушек и пулеметов. Экипажи подбитых немецких танков пытались атаковать позиции наших танкистов. Но куда там! Мы до этого момента старались свое присутствие не афишировать – ждали, когда они к нам приблизятся, чтобы ударить наверняка. Никому не дали живым уйти. На поле боя царил настоящий хаос: гремели танковые орудия и пулеметы, рвались снаряды в горящих танках, рычали моторы, скрежетали металлические траки, столбами взвивались снежная пыль и дым…

Оставшиеся танки противника, обстреливая наши позиции, откатились обратно к лесу.

Через полтора часа 30 немецких танков развернутым строем вновь атаковали нас. Героический экипаж поджег еще 6 средних танков врага. 3 машины из противотанковых ружей подбили мы. Чем заставили противника вторично возвращаться назад.

Еще через 2 часа враг, получив подкрепления, предпринял третью атаку. Она была куда как лучше организована. Танки сопровождал огонь нескольких артиллерийских орудий, 6 бронемашин и цепи пехоты.

Постоянно меняя позиции, укрываясь в лощине, наши танкисты дрались до последнего снаряда. Они смогли уничтожить еще 6 вражеских средних танка, 2 бронемашины и 8 автомашин с вражескими солдатами, двигавшимися по дороге.

Мы чем могли, тем и помогали танкистам отражать атаку врага. Огнем своих пулеметов, «АГС» и минометов заставили залечь пехоту. 9 танков и 4 бронемашины были подбиты нами из противотанковых ружей и «РПГ».

Два наших расчета «ПТРД»[137] располагались на небольшой высотке чуть в стороне от нас. Так вот они за этот бой сожгли 3 легких и 4 средних танка, положили у своей высотки до взвода пехоты. Жаль только, что парни погибли в том бою, но не отступили и сдержали врага.

Получив, что называется, «по морде», немцы отказались от атаки и вновь отступили. В течение дня только у наших позиций противник потерял 13 легких и 18 средних танков, 7 бронемашин. Все поле перед нашими позициями было заставлено подбитыми машинами противника. Тут и там валялись трупы врага. Досталось и нам. Батальон в тот день потерял только убитыми 50 человек.

К этому времени наш «КВ» полностью «обездвижел»: многочисленные попадания сделали-таки свое дело, да и снаряды в машине закончились. Сделав последний выстрел, танкисты стали «эвакуироваться» через нижний люк. Выбраться наружу удалось троим: сержанту – командиру танка, ефрейтору – наводчику орудия и технику-лейтенанту, который помогал ремонтировать танк. Остальные члены экипажа погибли.

Пользуясь наступившей темнотой, танкисты, сняв с машины пулеметы, присоединились к нашей роте. Мы по-братски разделили с ними свой ужин…

* * *

Отбили мы и атаку со стороны леса. Вообще это была полная дурь – наступать по глубокому снегу через лес на позиции моих егерей и снайперов. Понятно, что хотели отбить склады, но ведь и думать надо своей головой! Раз не вернулась разведка – зачем же посылать стрелковые роты без поддержки бронетехники и артиллерии в лес? Только на убой обороняющимся! Что мы и сделали – помножили на ноль.

Тем не менее мы понесли серьезные потери. С учетом тех, кто погиб от зенитного огня в воздухе и при аварийной посадке планеров, бригада потеряла почти треть личного состава. Так что о броске на Круглое пришлось забыть, удержать бы захваченное.

По рации удалось договориться с Большой землей о нанесении бомбового удара по позициям врага. Дважды «сталинские соколы» по данным авианаводчиков огненным валом прошлись над позициями противника. Заставили его отступить еще дальше. Главное, что от наших асов досталось подразделениям 26-й пехотной дивизии немцев, расположенных в поселках Татарино и Карпенково. Им до Алесеевки всего около 40 км ходу, а так, глядишь, на сутки задержатся.

Глава 25

бои местного значения – ночь

С наступлением темноты возобновился воздушный мост. Нам доставили еще два батальона и батарею противотанковых орудий. Батальоны сразу же ушли прикрывать направление на Татарино, а батарея осталась в моем резерве.

Обратными рейсами самолетов удалось отправить раненых и часть пленных. Захватили летуны и оставшиеся целыми планеры, не пропадать же добру. Угнали и часть трофейных самолетов.

«Соколы» сообщили радостную весть – еще утром наши войска под Воронежем перешли в наступление и прорвали первую линию обороны врага. Прорвались наши танки и в районе Россоши. Так что нам только день простоять и ночь продержаться, пока помощь придет.

Хорошо бы, да только не верится в это. Пока было время, я трофейные карты посмотрел, с пленными венгерскими офицерами поговорил. Не смогла наша разведка всю оборону врага вскрыть. Немцы на первую линию обороны своих союзников поставили, а сами во второй разместились. Да вдобавок ко всему свою оборону перестроили.

Если раньше они в основном строили ее очагово, опираясь на населенные пункты, то теперь это была сплошная линия обороны с полноценными инженерными сооружениями и широкими минными полями. Так что тяжеленько придется нашим. Многих оставят по дороге к нам. Да и нам далеко не сладко придется, и даже сорваться с места, чтобы уйти в рейд по немецким тылам, не удастся – станция и дорога слишком важны.

Всех своих погибших той же ночью похоронили в большой братской могиле на площади III Интернационала (далеко не последней, как показали дальнейшие события). Заодно тут же, на площади, повесили не успевших сбежать вместе с венграми назначенного немцами бургомистра Алексеевки Фисенко[138] и начальника полиции Ковалева с сотоварищами-полицаями.

Из воспоминаний Галунова И. К. (альт. ист.)

…В тыл к немцам отправили в ночь на вторые сутки операции. Высадились на аэродроме и сразу же в колонну бегом, подальше от планера, к краю летного поля. Проводник из числа штурмовиков нас там встретил, с комбатом переговорил и повел в город. Вскоре мы оказались рядом с жд вокзалом. А там все было разрушено! И наша, и немецкая авиация сильно поработали.

Из вагонов с сорванными дверями и прямо на рельсах валялось раскиданное барахло, какие-то ящики и мешки. Рядом с нами оказался разбитый вагон с сахаром. Целые и разорванные рогожные мешки с высыпавшимся кусковым сахаром валялись прямо под ногами. Ребята быстро запасались сахаром, рассовывая его кто в карманы, а кто в вещевой мешок. Я тоже развязал свой вещмешок, наложил в него немного кусков. Вдруг крики: «Воздух! Воздух!» – и все кинулись врассыпную, прячась кто куда. Недалеко от меня валялся здоровенный камень, я быстро упал за него. Самолетов оказалось всего два или три. Они построчили из пулеметов, в основном по лошадям и технике, а затем улетели. Смотрю – забегали санитары с брезентовыми носилками, кого-то они уже тащили с матерками и стонами…

Командиры построили нас и, костеря самолеты матом, пошли, брякая котелками и лопатами, к передовой.

Еще издалека доносились звуки стрельбы и разрывов с передовой. Навстречу несколько бойцов вели десятка полтора пленных немцев и венгров. Ближе к фронту шли легкораненые, некоторые из них держались за телеги с тяжелоранеными. С марша заняли высоты и сразу стали рыть и строить снежные окопы. И это в сорокаградусный мороз. Но все понимали, что делать это нужно. Жизнь дороже. К утру позиции были почти готовы: в снегу и земле отрыты окопы в полный рост, оборудованы ячейки для стрельбы, ребята еще два блиндажа построили из бревен, принесенных из Алексеевки. Я над своей ячейкой настелил веток и присыпал их снегом, а потом еще водой полил. Снег покрылся ледяной коркой, что дало мне дополнительную защиту от ветра и снега.

Из воспоминаний старшины Кармазина Ю. М. (альт. ист.)

Ночь выдалась довольно темная, снежная и морозная. Разведка, высланная нами к лесу, сообщила, что немцы расположились на отдых, готовят ужин и занимаются ремонтом поврежденных машин.

В тылу врага надеяться на бесперебойное обеспечение трудно, вот мы, пока была такая возможность, организовали сбор трофеев на поле боя. В поиск пошли и танкисты.

Немцы вели себя спокойно, изредка их часовые пускали осветительные ракеты. Наши поисковые группы довольно быстро вернулись с собранным у врага имуществом. Не было только танкистов. Вдруг среди стоящих перед нами разбитых танков раздался басовитый гул танкового двигателя.

Практически сразу же на немецких позициях взлетело несколько осветительных ракет. В их свете удалось рассмотреть, как, маневрируя среди подбитых машин, в сторону наших позиций медленно ползла «четверка», тащившая на буксире еще один танк. Впереди этой сцепки с парой пулеметов на плечах бежал танкист-ефрейтор.

Эту картину рассмотрели и немцы. Они постарались накрыть боевую машину своим минометным огнем. Но, рывком преодолев оставшееся до наших позиций расстояние, танк вкатился в лощину, а ефрейтор спрятался в воронке, где и пересидел обстрел. Позже он перебрался к нам. Из его рассказа стало известно, как экипаж смог увести у врага танки.

Двигаясь по полю боя, они осмотрели несколько подбитых танков, стоявших подальше от наших позиций. Сняли с них несколько пулеметов и коробок с патронами, тут услышали какой-то металлический стук и звон. Выглянув из-за корпуса разбитой «Праги», сержант разглядел, как неподалеку трое немцев, стараясь не шуметь, натягивали гусеницу на оснащенной «фартуками»[139] «четверке». Еще двое немцев закрепляли трос на соседнюю машину.

У техника-лейтенанта с собой был ПБС[140]. Дождавшись, когда немцы закончат ремонт, наши танкисты напали на врага и смогли победить. Машина, что ремонтировали немцы, оказалась в исправном состоянии, двигатель завелся на раз. Ну а дальнейшее мы видели сами.

На этих машинах наши отважные танкисты на следующий день смогли подбить еще 3 танка противника. За те бои всему танковому экипажу 31 марта 1943 года было присвоено звание Героя Советского Союза…

* * *

(РИ) 13 января 1943 г. Гитлер подписал указ «О всеобщем использовании мужчин и женщин для обороны империи».

В нем говорилось:

«Тотальная война ставит перед нами задачи, которые должны быть решены немедленно в интересах скорейшего достижения победоносного мира. Их разрешение имеет величайшее значение для войны. Требованием момента является провести все нужные для этого мероприятия.

Потребность в рабочей силе для нужд обороны империи делает необходимым поставить на учет всех мужчин и женщин, которые еще не использованы или использованы не полностью для этих целей, и включить их в работу в соответствии с их способностями. Цель – освободить для фронта боеспособных мужчин».

Тотальная мобилизация распространилась на всех мужчин от 16 до 65 лет и на всех женщин от 17 до 45 лет. Была снята броня с большого количества лиц, занятых в промышленности, и они направлялись в вооруженные силы. Осуществлялась усиленная чистка тыловых учреждений армии с целью пополнения боевых частей.

Глава 26

Бои местного значения – день 2-й

Утром следующего дня на нас навалились итальянцы со своими венгерскими соседями. Хорошо так навалились – с трех сторон. С танками и артиллерией. Немцы после вчерашнего разгрома в атаку не ходили. Только для поддержки пришедших в себя венгров танки выделили. Да ведь и мы не лыком шиты. За прошедшие сутки успели закопаться в землю и опоясаться минными полями, да и с боеприпасами проблем не было. Спасибо венгры нас обеспечили. Спасибо им и за оставленное тяжелое вооружение, в т. ч. артиллерию и танки. Ими мы и отбились.

Трижды в этот день нас пытались раскусить. Дважды все висело на волоске – противник врывался на южные окраины Алексеевки и в Иловское. Но мы устояли, чем порушили все планы немецкого командования.

Многие теперь из атаковавших нас итальянцев и венгров не увидят свою родину. Сами виноваты. Мы же их не приглашали – сами добровольно приперлись.

Глядя через стереотрубу на заваленное трупами поле, вспомнилось давно читанное:

Черный крест на груди итальянца,

Ни резьбы, ни узора, ни глянца, —

Небогатым семейством хранимый

И единственным сыном носимый…

Молодой уроженец Неаполя!

Что оставил в России ты на поле?

Почему ты не мог быть счастливым

Над родным знаменитым заливом?

Я, убивший тебя под Моздоком,

Так мечтал о вулкане далеком!

Как я грезил на волжском приволье

Хоть разок прокатиться в гондоле!

Но ведь я не пришел с пистолетом

Отнимать итальянское лето,

Но ведь пули мои не свистели

Над священной землей Рафаэля!

Здесь я выстрелил! Здесь, где родился,

Где собой и друзьями гордился,

Где былины о наших народах

Никогда не звучат в переводах.

Разве среднего Дона излучина

Иностранным ученым изучена?

Нашу землю – Россию, Расею —

Разве ты распахал и засеял?

Нет! Тебя привезли в эшелоне

Для захвата далеких колоний,

Чтобы крест из ларца из фамильного

Вырастал до размеров могильного…

Я не дам свою родину вывезти

За простор чужеземных морей!

Я стреляю – и нет справедливости

Справедливее пули моей!

Никогда ты здесь не жил и не был!..

Но разбросано в снежных полях

Итальянское синее небо,

Застекленное в мертвых глазах…

Получив свою порцию свинца и стали, итальянцы с венграми поуспокоились, закопались в снег и старались лишний раз не отсвечивать. Да и некогда им было нас атаковать – об отступлении нужно было думать, и чем быстрее, тем лучше.

Войска нашего Воронежского фронта на правом берегу Дона прорвали 1-ю линии обороны Южной группы войск противника и успешно продвигались общим направлением на Острогожск. Насколько я знаю из донесений разведки, линия обороны здесь представляет собой систему опорных пунктов, расположенных на высотах, в населенных пунктах и отдельных рощах. В каждом из них в зависимости от его размера и тактической значимости имелся гарнизон в составе взвода, роты или батальона. Местность в глубине обороны была пересечена оврагами, руслами малых рек, перелесками. Эти естественные препятствия были использованы немцами для укрепления обороны. Наиболее прочные опорные пункты ими оборудованы в селениях Сторожевое 1-е и Урыво-Покровское, а также в так называемой «Ореховой роще» на высоте 185. Расположенный на высоте 185 опорный пункт являлся ключевой позицией противника. Его захват облегчал прорыв всей обороны врага. Наши об этом прекрасно знают, а значит, предприняли все необходимые меры для того, чтобы его захватить. Во всяком случае, при обсуждении плана операции в штабе фронта говорилось о выделении инженерно-штурмовой бригады именно для этого.

От Воронежского фронта не отставали и войска Донского фронта. Они нанесли мощный удар из района Кантемировки по итальянскому Альпийскому корпусу и прорвали его оборону. Только вот на помощь союзникам явился 24-й танковый корпус вермахта[141]. Рванули туда и другие мобильные резервы 6-й полевой армии, в том числе 26-я пехотная немецкая и 1-я танковая венгерская дивизии (те самые удары, которых я так боялся). На полях от Каменки до Россоши развернулось кровопролитное сражение.

Летчики, доставившие очередное пополнение, сообщали о больших потерях там наших танкистов. Но, по их словам, мы ломили немцев. Прорыв наших войск пусть и медленно, но расширялся. А кавалеристы, прорвавшись через линию фронта, вообще уже до Валуек дошли.

Ну да будем надеяться на то, что все пройдет как надо и у нас есть шанс дня через два-три встретить своих…

Глава 27

Бои в окружении

Из воспоминаний Галунова И. К. (альт. ист.)

…На роту у нас был один расчет станкового пулемета «Максим» и по расчету РПД на взвод. Автоматов не было, зато винтовки разные – трехлинейки и СВТ – самозарядки Токарева. По две гранаты выдали. Батальон поддерживала огнем артиллерийская батарея, но стреляла она редко, видать, снарядов негусто было.

На третий день ночью через позиции врага к нам парни со сбитого еще четыре дня назад планера прорвались. Их планер сел в тылу врага. Из двадцати человек к нам только восемь вернулись. Остальные при приземлении ранения получили и дальше двигаться не могли. Остались у планера прикрывать отход этих восьмерых.

За почти неделю мы немцев не видели. Итальянцы и венгры против нас были. В атаки они не ходили, старались обойти наши позиции степью и убежать подальше на запад. Так иногда какой сдуру пальнет в нашу сторону, и дальше идут. Мы им не отвечали. Патроны берегли. В те дни бои в основном шли в районе железной и автомобильных дорог.

К концу недели напротив нас появились немцы. Сначала они себя тоже не сильно активно вели. Так, постреливали иногда, с самолетов раза два бомбы бросали. Но понятно было, что они подтягивают силы для атаки. Они изредка закидывали нас минами. Тоже, видно, с боеприпасами тяжело было. Били из ротного миномета, и мины, издавая свист, хлопая, разрывались, то не долетая, то перелетая наши окопы. Как-то под этот свист и хлопки я задремал в ячейке. Разбудил меня удар воздушной волны. Мина попала в навес, раскидала все ветки и засыпала меня снежной и ледяной пылью. В ушах звон стоит, но ни одной царапины…

По окопам ходили обозники с плетеными корзинами, раздавали сухари, тушенку, махру и по читку водки. Я свой пить не стал, поставил в ячейке в стенку. Там карман вырыл, гранаты туда положил, фляжку с водой, лопатку саперную. Сижу, курю. А в окопах уже начали менять водку на тушенку, махру, кто на что. Подошли Егор Чупахин и Кабанченко Серега, хорошие уже. Спрашивают: «Вань, ты свой читок пить будешь?»

– Не буду и вам не советую. Сейчас немцы пойдут в атаку или нас погонят вперед.

Егор говорит: «Че, испугался, што ли? Отобьемся, сват! Давай меняй свой читок на пачку махорки!» Я им говорю: «Если хотите, так берите!» И точно. Где-то через час немцы после довольно сильного минометного обстрела пошли в атаку. Егор вылез из окопа на бруствер и с колена начал стрелять. Его сразу же подстрелили, метрах в двух от окопа. Кабанченко полез за ним, но его тут же в плечо, он в окоп упал, рукой рану зажал, орет… Я ему: «Беги в санбат!»

Атаку отбили. Мы с Коротченко Лехой затащили Егора в окоп. У него вся грудь и живот в крови, аж кишки вылезли… Но еще в сознании, здоровый мужик был. Я его перевязываю, а он: «Ваня, дай воды! Б…ди, подстрелили… Помру я, сват… Как там Манька с ребятишками одна останется?..» Санитары унесли его в санбат, он там через сутки и умер… А Серега Кабанченко после ранения опять попал на фронт и то ли в 43-м, то ли в 44 году пропал без вести…

В последние дни до прихода наших немцы раз пять пытались сбить нас с высот. Артобстрел проведут, минами закидают, значит, жди атаку. Атаки мы их отбивали, ребята в батальоне крепкие подобрались, многие уже до этого пороха нанюхались, таких на пушку не возьмешь. Сами тоже не раз в контратаки поднимались, врукопашную пару раз сходились. Там тогда не зевай, кто кого. Только ослабли ребята, кормили плоховато, а немцы на нашем участке крупные были как на подбор. Так мы, кто поздоровее, немцев покрупнее на себя брали, разбирали на ходу до рукопашной. Штыки с СВТшек поснимали все. Он у них как кинжал, и в бою удобней, когда штык у тебя в руке. Ведь в рукопашном бою если штык на винтовке и промажешь при уколе, тебе хана почти на все сто. А когда он в руке, если не оробел, русский человек – зверь. В рукопашной самое главное – не оробеть, не думать, что убьют, не зевать, бить надо быстро, сильно и не стоять на месте, вертеться, чтоб сзади никто не ударил. Я в первой рукопашной немца лопаткой убил. Он на меня бежал с винтовкой без штыка, я на него. В правой руке лопатка саперная, в левой штык от СВТ. Быстро все произошло… Он стволом меня хотел в живот ткнуть, я левой удар отбил, он проскочил. Я: «С-сука!!! – и с разворота как саданул ребром лопаты снизу по шее, аж искры с каски вылетели. – Убивать меня пришел, мандавошка лубошная?!» У него голова, как шляпа от подсолнушка, обвисла набок, сразу осел…

Ножом бить тоже приходилось… После рукопашной возвращаешься весь в крови, своей, чужой… Да, крови пролилось там много…

Зато вода была только из речушки, почти ручей. За ней ходили по очереди, то мы, то немцы. Когда к вечеру стрельба затихает, одни убитых собирают, кто-то за водой идет. Тут уже ни мы, ни немцы не стреляли. И патронов маловато, и наши артиллеристы почти не вели огонь по их позициям. Кинут два-три снаряда и выдохлись. Зато немцы мин и снарядов не жалели, каждый день по окопам кидали.

Вот так мы эти три дня и простояли в обороне. Потом все попритихло. Немцы прекратили атаки, лишь иногда постреливали с минометов.

Вскоре пришла радостная весть, что мы соединились с войсками, наступавшими с фронта. Правда, с линии обороны нас не сняли, надо было удерживать внутреннее кольцо окружения вокруг врага. Конечно, это было не очень хорошо, могли бы и на отдых отвезти, зато снабжение улучшилось, пополнение прибыло. А то от нашей роты всего пять десятков парней и осталось. И это от почти двух сотен высадившихся…

Из воспоминаний старшины Кармазина Ю. М. (альт. ист.)

В окружении нам пришлось держаться пять дней, с 13 по 18 января, пока к нам не пробились танкисты 15-го танкового корпуса 3-й танковой армии Донского фронта и передовой отряд 309-й стрелковой дивизии 40-й армии Воронежского фронта. Они завершили окружение части соединений 6-й полевой армии немцев, 2-й венгерской армии, итальянского Альпийского корпуса.

В боях я вновь получил осколочное ранение в ногу, но оставался в строю, так как от батальона нас осталось всего около сотни человек, а фронт надо было держать. Вот мы и держались, пока не подошли наши части. Они нас сменили, и меня в третий раз отправили на излечение в госпиталь.

На фронт я больше не вернулся. Моя рана оказалась сильно запущенной, пошел воспалительный процесс. Так что часть ноги врачам пришлось ампутировать. Поэтому меня комиссовали и списали подчистую.

За бои в Алексеевке меня наградили 2-м орденом Боевого Красного Знамени…

Из воспоминаний военврача 116-го военного госпиталя 2-й венгерской королевской армии Шоморяи Лайоша (реал. ист.)

…17 января. Температура —40 постоянно днем и ночью. Редко днем понижается до —35. Теплая одежда и валенки жизненно необходимы. Вчера я получил плохую новость: южнее Воронежа началось крупное русское наступление. Они вклинились в венгерскую оборону. Думаю, что речь идет о нашем корпусе. Ужасно представить отступление по такому морозу.

19 января. Наконец-то мы все знаем. По рассказам отступавших, 80 тысяч русских при поддержке 300 танков атаковали венгров на 8-километровом участке фронта. 7-й корпус стал запланированной жертвой. Измученные годом войны, венгры не смогли удержать оборону, и линия фронта расплылась как масло, и все бежали куда глаза глядят. Паника была жуткой. Раненые погибли от холода. Несколько дней отступавшие шли без пищи и воды в 40-градусный мороз. Отставшие от колонн породнились со смертью. Русские танки и пехота преследовали венгров на расстоянии выстрела. 7-й корпус был уничтожен, 60 % личного состава погибло. Дисциплина утрачена полностью. Я был спасен от неминуемой смерти, так как находился не на передовой, а в тыловом госпитале.

Глава 28

Есть «котел»!

Неужели все кончилось и мы наконец-то соединились со своими? Даже не верится!

Все эти дни мы жили надеждой на соединение с наступающими войсками. Хотя знали, что оно будет не скорым. По планам командования коридор к нам должны были пробить на третьи сутки операции, а реально произошло только к концу пятых суток нашего «сидения» в Алексеевке. Оно и понятно. Германское командование с целью ликвидации прорывов линии фронта ввело в сражение все свои резервы, но остановить продвижение наших войск так и не смогло. Парни рвались к нам как могли. Так что мы без претензий. Пришли – уже хорошо. Жаль только, что много хороших ребят за эти дни полегло. Из руководства прикомандированных к нам бригад и батальонов практически никого не осталось. Да и сами эти части по численности теперь представляют собой не больше роты и имеют в своем строю от 50 до 130 человек. Практически весь их комсостав погиб в боях или при доставке в район высадки. Поэтому во главе подразделений стоят мои командиры, а сами подразделения введены в состав моей бригады.

Сообщения о продвижении наших войск мы получали ежедневно. С северо-востока к нам с тяжелыми боями двигались войска 40-й армии Воронежского фронта. С юга, от Кантемировки, 3-я танковая армия. Некоторые из моих командиров даже поспорили, какой из фронтов к нам первым коридор пробьет.

Так вот первыми к нам пробились танкисты.

Вечером 19 января[142], не ввязываясь в затяжные бои за отдельные опорные пункты и узлы сопротивления противника, около 20 боевых машин 88-й танковой бригады 15-го танкового корпуса 3-й танковой армии Донского фронта[143] прорвались к нашим позициям, разогнав по дороге большую группу отступающих венгров. Следом за танкистами подошла 52-я мотострелковая бригада того же фронта. Вовремя, надо сказать, пришли.

Немцы в очередной раз решили выбить нас из Иловского. Собрав ударный кулак из нескольких танков и десятка бронемашин, при поддержке гаубичных батарей и пехотного батальона они атаковали позиции стрелковой бригады, державшей оборону в селе. Немцы уже знали, что к этому времени мы на этом участке обороны практически лишись всей своей артиллерии и танков. А тут такой облом в виде контрудара десятка тридцать четверок в сопровождении пехоты. Хорошо немцам бока намяли, до позиций их батарей добрались, но дальше не пошли. Отбросили врага на два километра назад к Острогожску, и хватит. Итак, из участвовавших в бою десяти танков – 6 требовали среднего ремонта, 2 – капитального. Хорошо еще, что поле боя за нами осталось, и подбитые машины смогли для ремонта оттащить в Алексеевку.

Противник отступал в беспорядке, бросая вооружение и технику. Только в плен к нам попало около 500 солдат и офицеров врага. Кроме того, захватили 5 орудий разного калибра, 29 пулеметов, под тысячу винтовок и 7 минометов, 12 тракторов и 17 автомашин.

После боя за ужином и рюмкой трофейного французского «чая» у меня в штабе командиры танковой[144] и мотострелковой бригад рассказали о боях, что шли южнее нас.

Тяжко парням пришлось. Половину техники и личного состава бригад они потеряли в боях в районе Бондарево – Жилин. Где против наших частей сражались 385-я и 387-я немецкие пехотные дивизии, итальянская горнострелковая дивизия «Юлия», 27-я немецкая танковая дивизия и сформированная из полицейских и охранных частей дивизионная группа «Фогеляйн». Они на три дня задержали наше наступление. Лишь ввод в бой дополнительных сил Донского фронта переломил ситуацию в нашу пользу, и бригадам удалось вырваться на оперативный простор и, громя вражеские тылы, рваться к нам.

Ну, а я рассказал о том, как мы тут геройствовали. Да они сами все видели. Ожесточенные бои, прошедшие на территории Алексеевки и Иловского, лесов между ними, аэродроме и жд станции, оставили горы трупов. На подступах к нашим позициям стояли десятки единиц сожженной боевой техники врага, а сами позиции украшали свернутые стволы орудий, разбитые артогнем траншеи и блиндажи. Куда ж деваться? Такова наша доля – за Родину воевать и умирать там, где она прикажет.

За разговорами, трофейным «чаем» и танковым «шилом» беседа затянулась далеко за полночь. Прекратила ее Татьяна, твердо сказавшая, что «война еще не кончилась, а завтра бой, так что, товарищи командиры, ложитесь-ка спать». Пришлось подчиниться.

За ночь танкисты смогли восстановить три из восьми своих подбитых машин.

Утро началось, как обычно. Со стороны Острогожска рано утром появился большой отряд гитлеровцев и вновь попытался нас атаковать. Отбились. Заставили уходить врага по бездорожью на северо-запад.

Вскоре, обойдя Острогожск с севера, на соединение с нами вышли подразделения 309-й стрелковой дивизии нашего Воронежского фронта. С выходом дивизии в этот район и встречей с танкистами армии Рыбалко было завершено рассечение всей воронежской группировки врага и окружение его «южной группы», как это и предусматривалось планом операции.

К моменту образования внутреннего фронта кольца советскому командованию удалось создать и внешний фронт окружения силами стрелковых соединений и четырех кавалерийских корпусов[145]. Мне было понятно, почему для этого использовали именно кавалерию. В любой операции на окружение требуется не только отрезать путь к отступлению и линии снабжения окружаемым, но и обеспечить внешний фронт кольца. Если не создать прочный внешний фронт окружения, то ударами извне противник может деблокировать окруженных и все наши труды пойдут насмарку. Для этого обычно используют механизированные соединения. Они прорываются за спиной окружаемых максимально глубоко в тыл противника, захватывают ключевые позиции и занимают оборону. Поскольку у Красной Армии сейчас мало хорошо подготовленных механизированных соединений, эта роль и была поручена кавалерийским корпусам.

Я думал, что с приходом войск фронта нас сменят и отведут на отдых. Этого не произошло. По приказу командования Воронежским фронтом нас оставляли на месте держать оборону города до полной ликвидации «котла».

Внутренний фронт окружения не был сплошным. Наши войска занимали лишь узлы дорог и населенные пункты на наиболее вероятных путях прорыва. Это создавало предпосылки для разгрома войск противника в короткие сроки. Но надо было спешить, так как нарастала угроза, что окруженные немецкие войска попытаются прорвать кольцо.

Во избежание напрасного кровопролития Военный совет Воронежского фронта выпустил листовку с обращением к окруженным войскам противника от имени офицера, попавшего в плен:

«Я, Натале Антонио, полковник Королевских вооруженных сил Италии, награжденный за боевые заслуги во время мировой войны 1914–1918 гг., участник войны 1911–1914 гг. в Ливии и войны 1935–1936 гг. в Албании, командир 27-го пехотного полка 156-й дивизии «Винченца», нынче нахожусь в плену у русских и призываю вас прекратить сражаться…

Солдаты, спасайте вашу жизнь и честь Италии. Сдавайтесь в плен. Я заверяю вас, что русские будут обращаться с вами хорошо».

Командование окруженных войск не вняло этим благоразумным призывам. Были предприняты отчаянные попытки вырваться из окружения. Надо же такому случиться, что прорываться они решили, в том числе и через нас. Хорошо еще, что к этому времени командование фронтов, готовя наступление на Касторное и Старый Оскол, подтянуло к нам поближе вторые эшелоны войск и резервы.

Выдвижение врага своевременно обнаружили разведчики. Со стороны Татариново – Карпенково к Алексеевке шли четыре венгерских и три немецких пехотные дивизии. Они явно не собирались сдаваться, т. к. впереди колонны были танки и мотопехота. Остановить продвижение врага удалось после мощного авианалета, удара полка «Катюш» и артиллерии группы «дальнего действия»[146], контратакой танкистов. Противник оказался грамотным, тут же развернул боевые порядки и перешел к обороне. Контратаку танкистов остановил с разгромным для нас счетом. Правда, после этого на некоторое время полностью перешел к обороне и закопался в землю.

В этот же день начались бой за Острогожск и Россошь, куда стекались отступающие части противника.

24 января, несмотря на сильную метель, из района севернее Алексеевки началось наступление войск нашего фронта на север. Прорвав оборону врага, они стальной лавиной двинулись на Новый Оскол и Касторное навстречу Брянскому фронту, завершая окружение вражеских войск в «Воронежском выступе». Алексеевка стала тыловым районом. Все дома были приспособлены для размещения раненых и больных, которых с каждым днем становилось все больше.

26 января, осознав опасность окружения, противник начал отвод своих войск от Воронежа на запад, а в нашем направлении выдвинул корпусную группу «Зиберт». До этого она отметилась в попытках остановить продвижение наших войск в направлении Воронежа. Сейчас же она явно готовилась нанести удар по тылам наших войск в районе Острогожска и Алексеевки. Для нас это было очень опасно. Почему? Да просто перед нами уже стояли вражеские части, а если группа «Зиберт» прорвется, то мы вновь окажемся между молотом и наковальней. Поверьте, не очень это приятное дело!

Бои за Острогожск шли уже больше недели. Враг держался за каждый дом, перекресток, постоянно контратаковал. Противник постоянно подтягивал к городу отступающие с юга части. Но все равно наши их давили.

В боях за Острогожск и наступлении мы не участвовали. Своих проблем хватало. Алексеевка словно магнит привлекала к себе части противника, пытавшиеся вырваться из кольца и прорваться на соединение со своими частями северо-восточнее и западнее города. В первую очередь их интересовали захваченные нами склады и перекрестки автодорог. Вот мы их и встречали всем, чем могли. А могли мы не так уж и много – артсклады подиссякли, а наши не спешили нам боеприпасов подбросить. Трофейные орудия и бронетехника тоже на ладан дышали – что могли, ремонтировали, разбирая то, что уже не подлежало восстановлению. У меня в резерве только артдивизион в виде одной батареи (остальные так и не перебросили из-за линии фронта) остался и пара танков. Да и с личным составом проблема так и не была решена. Не было пополнения для нас – оно в первую очередь шло для ударных частей. Поэтому в обороне города пришлось обходиться тем, что было, – выздоравливающими и теми, кто мог держать в руках оружие.

27-го все и началось. Группа «Зиберт» перешла в наступление на Острогожск. Окруженные из района города ударили им навстречу. Командование фронта вовремя парировало удар, введя в бой стоявший в резерве танковый корпус. Бои в Острогожске и вокруг него завязались с новой силой.

Досталось и нам. Большой отряд немцев прорвал внешний фронт «котла», двинулся на Иловское. Активизировались и те, что сидели в Татариново. Они смогли прорвать позиции лыжных батальонов, и, обходя Алексеевку с юга, двинулись на Буденное и Казацкое. Часть «окруженцев» ударила на Алексеевку и ворвалась в город. Но мы устояли, не сдали город. Тех, кто прорвался мимо нас, успели перехватить подошедшие части второго эшелона 305-й стрелковой дивизии и 201-й танковой бригады.

Зажатые в лесном массиве северо-западнее Алексеевки венгерские, итальянские и немецкие войска предпринимали отчаянные, но безуспешные попытки прорваться на Новый Оскол. Уничтожение этой группировки закончилось лишь на следующий день. В тот же день над Острогожском подняли Красное знамя. В городе было захвачено много пленных и большие трофеи. Но главное, среди пленных оказался почти весь штаб 6-й полевой армии во главе со своим командующим генералом Паулюсом…

Глава 29

Прорыв

Снег минами изрыт вокруг и почернел от пыли минной.

Разрыв – и умирает друг. И, значит, смерть проходит мимо.

Сейчас настанет мой черед, за мной одним идет охота.

Ракеты просит небосвод и вмерзшая в снега пехота.

Мне кажется, что я магнит, что я притягиваю мины.

Разрыв – и лейтенант хрипит. И смерть опять проходит мимо.

Но мы уже не в силах ждать. И нас ведет через траншеи

окоченевшая вражда, штыком дырявящая шеи.

Бой был коротким. А потом глушили водку ледяную

и выковыривал ножом из-под ногтей я кровь чужую.

Семен Гудзенко, 1942 г.

Из воспоминаний Галунова И. К.

…Однажды утром по нашим позициям начался артобстрел. Причем такого сильного огня еще ни разу не было. Где-то около часа немцы обстреливали наши позиции, и за это время у нас было много убито и ранено. Потом атака… Пьяные эсэсовцы шли на прорыв в полный рост, напролом. Кое-как атаку отбили, пулеметчики хорошо поработали. К вечеру наш батальон отрезали от остальных, и мы оказались в окружении. Три дня в нем просидели. Вроде наши вот они, рядом, всего ничего, а пробиться к ним никак. Немцы кругом.

Спрашиваешь, что там творилось? Атаки шли одна за одной. В воздухе над высотами, хоть и зима, такой смрад стоял, что дышать нечем. Воняло тротилом, смешанным с пороховой гарью и трупным запахом, от этого всего в горле стояла горечь…

Патронов почти нет, атаки отбивали в рукопашной. Подпустим к окопам метров на десять, выскакиваем, и тогда держись… Сколько там миру побили, и наших и немцев… Раненые, кто полегче и ходить мог, ушли. Ночью какой-то парень из прикомандированных к нам «штурмовиков» с собой в тыл увел.

По ночам в окопах холодно, еды почти нет, так те, кто посмелее, лазили за окопы в немецких ранцах пошариться. Метрах в пятидесяти их там много валялось… Да у них там тоже негусто, редко что-то пожрать найдешь. Так, барахло разное и почему-то от их вещей воняло не так, как от наших. Пересыпали, что ли, чем-то? Повезет, если галеты найдешь. Хлеб у них такой, с виду небольшая плитка, как печеник, водой размочишь, набухает, как булка. Спасались пареной кониной, там коней убитых много валялось. Выбираешь из портянки место, где почище, оторвешь клочок, замотаешь в него кусок конины. Разгребем ямку в земле, наложим туда, зароем ямку землей, а сверху костер, и часа через полтора готово. Еще сильно страдал без курева. Я же с детства пристрастился, а тут махорка закончилась.

На третьи сутки с самолетов сбросили нам на парашютах патронов, гранат, еды немного. В одном тюке письмо комбату нашли: «Держитесь! Помощь будет! Наши будут прорывать окружение!» Тут мы ожили, надежда появилась. Патроны, гранаты поделили, сухарей по две штуки каждому досталось. Сухари большие, в ладонь. Булку ржаного хлеба вдоль порежут на куски и сушат так, что не угрызешь. Так нам с голодухи эти сухари сладьше конфет показались… Отломишь кусочек, в рот положишь и посасываешь, как конфету. Хорошо!!!

23-го под утро снежок пошел, легкий такой, как пушок. До того все морозы стояли и снег колючим был, а тут легкий такой, мягкий, пушистый. Все припорошил. И воронки и трупы. Красиво так все стало. Чисто. Как в раю!

С утра атака по всему фронту, сильный бой был, немцы нас раз пять бомбили и артобстрел вели. Атака за атакой, пустили в бой танки, правда, их было всего три. Подбили их «штурмовики» из своих «фаустов» почти сразу. Но немцы, прячась за ними, вплотную к нашим окопам подошли. С большими потерями тогда отбились… Вся позиция трупами была завалена… 5-я рота прикрывала нас с правого фланга. С фланга у них речушка была, там пулеметный расчет стоял и заслон на сопке до взвода. Но немцы ночью танки перетащили через ручей и ударили одновременно по флангу и с фронта 5-й роты. Танки ребята подбили, но немцы зашли им во фланг и к обеду ворвались в окопы роты. Бойцы стали отходить на нашу высотку. Человек сорок пять добрались до наших окопов, но если бы не пулеметчики, всех бы немцы положили. А так они успели уйти, зато пулеметчики оказались в окружении. Ребята еще долго секли немцев очередями, потом затихло…

К вечеру земля почернела от разрывов и гари – картина жуткая… Все подходы к высотам завалены убитыми немцами, чадили два подбитых танка у оставленных позиций 5-й роты. Еще один танк подбили метров за двести от нас ребята из нашей 1-й роты. Он до окопов не дошел метров тридцать, там его и укокошили гранатами.

На следующий день немцы отдыхали. Изредка били из минометов и артиллерии. А мы уже не в силах были убирать убитых. Они валяются и в окопах, и на бруствере, убитые везде; кажется, что все это место засеяно трупами…

От двух батальонов нас осталось человек сто двадцать…

В тот день, утром, меня ранило осколком снаряда в правую руку. Я лежал и стрелял из винтовки, снаряд разорвался где-то сбоку, и меня словно обожгло чем-то выше локтя. Боли сразу не было, потом уже сильно зажгло. Гляжу, из рукава фуфайки кровь потекла. Фуфайку снял, смотрю, осколок пробил руку и засел глубоко. Кровь хлещет, рука сразу обвисла. Снял гимнастерку и нижнюю теплую рубаху, ногой наступил на рукав, оторвал его, одной рукой кое-как вывернул, внутри почище была, и на рану намотал. Телогрейку надел в одну руку, с ремня подсумки выкинул, патронов там все равно не было. Ремень на шею надел, руку вставил наперевес. Сержант какой-то подошел, мы уже там все перемешались, кто с какого батальона, роты, никто не знал и не спрашивал, говорит: «Иди к раненым в блиндаж!»

Беру свою винтовку и пошел. Траншея уже почти вся обвалилась, жерди поперек валяются, много убитых, приваленных землей и снегом. Только нога или рука торчит снаружи… Добрался кое-как до блиндажа, он тоже почти весь разрушенный, лишь стоны из-под земли доносятся. Перед входом была площадка отрытая, так она вся доверху умершими завалена… Ни санитаров, никого не было. Заглянул в блиндаж, а там битком набито, и стоны, стоны, стоны…

Я с краю у стенки присел, пригляделся, кто-то со стоном спрашивает: «Браток, как там? Наших не видно, не прорываются на помощь?» – «Да бьет где-то артиллерия, бои кругом идут, может, это пробиваются к нам». – «Скорее бы уже, а то мочи нет совсем. Санитары куда-то делись, мертвых не убирают…» А у меня повязка вся кровью набухла, кровь по телогрейке на колени капает, в голове гудит. На входе сумка валялась брезентовая с красным крестом, я пошарился в ней, бинтов не оказалось, только кусачки какие-то, шприц и стекляшки от ампул раздавленные. А метрах в десяти от блиндажа отвилка траншеи шла к западному склону высотки, и когда я шел в блиндаж, прямо на этой развилке заметил убитого. Убитых там много валялось, но на этого я обратил внимание потому, что он был обут в ботинки. Неновые, каблук был стоптанный, видать, не новобранец. Срочник, наверное, потому что наши все в сапоги и валенки обуты. Дня два как убитый, землей засыпанный, но видно, что ему осколком ползатылка снесло… Я еще подумал: вот и дождалась мамка сына… Подошел, ботинок с него снял, шнурок сыромятный вынул, сунул в карман. Посмотрел, а он, оказывается, без портянки был, нога синяя… Я ему назад ботинок на ногу надел.

Присел, повязку размотал, выкинул, она вся как тряпка мокрая от крови. Рука распухла, кровь идет, видать, глубоко залез осколок. Второй рукав оторвал от нижней рубахи, с ватника ваты надергал, в середину напихал, с краю шнурок вставил в дырки от пуговиц, перевязал туго и сверху шнурком затянул, чтоб не разматывалась. Тут помню, к стенке прислонился, кровь вроде перестала бежать, но от потери крови и от усталости поклонило в сон, и я задремал.

К вечеру подошел комбат, от копоти весь черный, худой, телогрейка на нем вся в клочьях, и говорит: «Получен приказ прорываться из окружения! У кого еще есть силы, попытайтесь, как стемнеет, небольшими группами прорваться к позициям штурмовой бригады. Они вроде как устояли. Немцев там почти не осталось, всех перебили. Может, и проскочите». Тяжелораненые, неходячие спрашивают: «А как же мы?» Комбат отвечает: «Мы остаемся с вами и будем ждать помощи. Приказ касается только легкораненых».

Как стемнело, нас человек семь собралось и поползли в сторону ручья. За ним через полкилометра лесок начинался. Я с собой винтовку взял, хоть там и патронов три штуки, но бросать не стал. От наших позиций до ручья метров семьсот, не больше, днем десять минут ходьбы. Так мы этот участок всю ночь ползли. С нами раненный в ногу полз, боец с нашей роты со смешной фамилией, я ее запомнил – Якуночкин. Так он метр проползет и начинает потихоньку стонать от боли. Ему пуля навылет икру ниже колена пробила. Немцы то и дело ракеты пускают, мы затихнем. В воронку заползем, отдохнем, сил нет, все отощали от голода, и снова потихоньку в сторону ручья. Немцы ракету пустят, немного постреляют, как перестанут стрелять, мы прислушаемся, ползем дальше. А там вся земля разрывами исковерканная, воронка на воронке, убитые на каждом метре валяются, в иных местах целыми кучами… К середине ночи доползли к подбитому немецкому танку, он метров четыреста от ручья стоял, наши артиллеристы его на второй день окружения подбили.

Рассвело, а мы как раз у ручья. Вдруг слышим, говорит кто-то. Глянули, а это человек пять немцев вдоль ручья идут с баками за спиной. За водой ходили. Мы залегли, не шевелимся, это нас и спасло. Немцы подумали, убитые лежат. Там у воды их много валялось… Не доходя до нас метров триста, немцы повернули и пошли в сторону высот.

Мы через ручей перебрались. Он неглубокий, по пояс, не больше, но вода холодная, пришлось помогать друг другу. И по кустам уже пошли в полный рост. Никто нас не заметил, не обстреливал. Добрались до леска и только там сели передохнуть. Но мы же мокрые, и долго не посидишь. Замерзнешь насмерть – и так вся одежда промокла и заледенела. Двинулись потихоньку дальше.

К вечеру наткнулись на еще одну группу наших. Человек сорок пять с 1-го батальона, большинство раненых, и тоже второй день не могут выйти к нашим. Местность никто не знает, наобум не пройти, есть нечего, медикаментов нет. Силы на исходе, истощали все, двое раненых умерли… Мертвых там даже не закапывали, так, снегом присыпали, и все. На привал присядем, кто кору жует от голода, кто мох.

Был среди нас один парень из «штурмовиков». Вот он хоть и раненный в плечо был, но решил сходить в разведку. «Сидите здесь, никуда не уходите. Я проверю, что к чему, и вернусь за вами».

Часа через четыре он вернулся: «Все, есть проход к нашим! Двигаемся!» Кое-как поднялись, а один так и лежит. Умер… Мы его под снег схоронили и пошли.

К утру вышли к своим окопам. Оттуда кричат: «Стой! Кто такие?!» – «Окруженцы!» – «У кого оружие – бросайте на землю!» Я свою винтовку штыком в землю воткнул…

Меня вместе с ранеными в санбат отправили. Там рану обработали и перевязали. Пришел особист, проверил документы, и меня с группой раненых направили в госпиталь…

Уже в госпитале узнал, что за те бои меня к ордену Красной Звезды представили…

Из воспоминаний военврача 116-го военного госпиталя 2-й венгерской королевской армии Шоморяи Лайоша (реал. ист.)

26 января. Движение плохо организовано. Нет корма для лошадей. В этом холоде 1000 наших лошадей ночи напролет стоят под открытым небом. Рядовой состав уже 3 дня не получает пищу. Как они живут? Загадка. Я питаюсь консервами, которые берег про запас в течение полугода. Сейчас они пригодились. Я купил за 2 марки 10 картофелин. Цыганская жизнь надоела, но это жизнь.

27 января. Вчера мы получили приказ: «2-я венгерская армия потеряла свою гордость! Противник смял наши боевые порядки. Это не стыдно. Стыдно позорное бегство обезумевших солдат, превратившихся в сброд». Вот что мы получили, получили наши солдаты, находившиеся в течение 10 месяцев в полной боевой готовности против превосходящего по численности, лучше вооруженного и обученного противника, фанатично воюющих до последнего патрона русских солдат. Мы же вынуждены воевать без веры, с плохим снабжением и вооружением, на чужой территории и не защищая свою родину. Эта благодарность прошедшей через кромешный ад кучке оставшихся в живых солдат.

Это надгробная речь для погибших венгров, воевавших за чужие интересы далеко от родины и в большинстве своем лежащих непохороненными в бескрайних российских заснеженных степях…»

Глава 30

Главное – не пропустить

Взвод на первый-второй рассчитался сполна

И вкопался по грудь на высотах.

А наутро солдат рассчитала война

На «двухсотых» и только «двухсотых».

Из воспоминаний подполковника Михина (реал. ист.)

Все эти дни мой артдивизион был в резерве комбрига. Нас использовали для поддержки обороняющихся подразделений и затыкания дыр на линии фронта. Вот и в тот день комбригом мне было приказано взять батарею и во что бы то ни стало опередить, задержать и уничтожить прорвавшихся из окружения немцев. В десятке километров от нашего расположения большой отряд врага вырвался из кольца и по широкой балке уходил на запад.

В минувших боях вторая батарея потеряла сразу командира и всех трех взводных, поэтому из трех батарей я выбрал для дела именно ее. Машины еще с утра были загружены снарядами, так что на погрузку в них бойцов орудийных расчетов, санинструктора ушло всего несколько минут.

Мы чуть не опоздали, хотя и мчались на машинах с пушками к месту прорыва на самой высокой скорости.

– Батарее, по всей колонне – беглый огонь! – подаю команду.

Беглый огонь – это как можно более быстро. Беглый огонь – это сумасшедший темп ведения огня. Скорые выстрелы всех четырех наших орудий упруго затрещали по всему фронту батареи – десятки снарядов рвут, опустошают вражескую колонну.

Никогда еще за всю войну мне не приходилось вести огонь по такому скоплению врага. Снаряды рвались в самой гуще неприятеля. Бегущие плечом к плечу солдаты, конные фургоны, зажатые в людской теснине машины в мгновение ока разбрасывались разрывами во все стороны.

Сначала в людском муравейнике разрывами наших снарядов были выхвачены единичные пятна, потом эти пятна-пустоты из трупов и транспортных обломков стали сливаться в обширные черные разводы.

Сквозь космы сизого дыма я видел поверженные машины, разметанные тела людей, коней, перевернутые повозки. В считаные секунды голова колонны по всему фронту и в глубину метров на двести перестала существовать. Но настойчивость немецкого командования и отрешенность их войск были несгибаемы. Повернуть назад они ни в коем случае не хотели. Основная масса лавины длиной в полкилометра, обтекая разрывы снарядов, непреклонно рвалась вперед. Перепрыгивая обломки повозок, трупы людей и лошадей, падая и поднимаясь среди воронок и разрывов, немцы все ближе и ближе подходили к нам.

Только я хотел подать команду на перенос огня в глубину колонны, как где-то в вышине раздалось знакомое шуршание, переходящее в посвист. Впереди и сзади батареи разорвалось несколько пристрелочных мин. Сейчас немцы внесут поправки к прицелам и перейдут на поражение. Десятки мин обрушатся на наши головы. Предотвратить их падение и то страшное, что сотворят они с нами, взрываясь у орудий, разя осколками все живое, у нас нет никакой возможности. Мы обречены на погибель, так как окопаться не успели, и находимся на ровном, голом месте. Укрыться нам негде. Да и некогда. Мы должны продолжать интенсивную стрельбу, не считаясь с собственной погибелью, а вражеские минометы нам не видны, мы не можем ни уничтожить их, ни воспрепятствовать их смертоносному действу.

Остается одно: пока немецкие минометчики корректируют свой огонь, пока будут находиться в полете их мины, надо уничтожить как можно больше врагов из орудий.

Наши снаряды продолжают рваться среди вражеской колонны. Она все редеет и редеет. Уже не тысячи, а только сотни фашистов надвигаются на нас. Их надо успеть уничтожить, пока они не ворвутся на батарею и не довершат нашу гибель, если к тому времени кто-то из нас останется в живых после минометного обстрела. Надо успеть выпустить еще сотню оставшихся у нас снарядов, чтобы они не пропали даром.

Немецкие мины! Они рвутся все ближе к нам, все кучнее ложатся возле орудий. Зловещие черные пятна от их разрывов покрывают огневую позицию, не оставляя никого живого вокруг. Уж если осколки сбривают все вокруг до черноты, то человека они изрешечивают так, что от него тоже ничего не остается.

Пошло чудовищное соревнование: кто у кого успеет больше уничтожить людей! Клубы снежной пыли и дыма окутывают всю батарею. Мириады осколков пронизывают пространство.

А расчеты работают как звери. Один солдат падает на землю, второй. Но третий, превозмогая боль, лежа на спине, все же дотягивается до казенника и вкладывает снаряд. Убитые и раненые устилают землю между станинами. Оставшиеся – на коленях, на четвереньках, на спине, но все же передают снаряды заряжающему и продолжают стрельбу. Поредевшие расчеты из двух-трех раненых вместо шести здоровых мелькают у пушек.

Мина падает между мною и четвертым орудием. Она уничтожила почти весь орудийный расчет. У пушки остается только один заряжающий. Становлюсь к прицелу, и мы вдвоем ведем интенсивный огонь.

Рвутся новые мины. Одна из них отрывает ноги заряжающему, мне осколок пронизывает сустав правого колена. Боль неимоверная, кровь заполняет сапог. Стоя на одном колене, продолжаю целиться и стрелять. Смотрю: второе и первое орудия умолкли. Уже прекратились доклады:

– Сидорова убило!

– Николенко ранен!

Убитых и раненых становится все больше и больше. Расчеты первых двух пушек лежат на земле, около них хлопочет санинструктор Груздев. Но перевязывать приходится уже по третьему, а то и четвертому разу или констатировать смерть.

Весь в бинтах подползает к первой пушке ящичный Похомов. У него изранены ноги. Поднимается, держась за казенник руками, вкладывает снаряд и жмет на педаль спуска. Целиться уже некому, да и незачем. Цель слишком широка – километровая балка, снаряд кого-нибудь да найдет.

Единственный человек на батарее – командир третьего орудия сержант Хохлов – не получил еще ни одного ранения. Вместе с ящичным Кругловым он ведет интенсивный огонь из своей пушки. Но у него кончаются снаряды. Согнувшись, Хохлов в несколько прыжков достигает соседнего орудия, производит из него выстрел, прихватывает снаряд и возвращается к своей пушке. Так он имитирует живучесть батареи: стреляют-де все орудия.

А мины все плюхаются и плюхаются около пушек. Их разящие осколки умерщвляют тех, кто только что был после нескольких ранений еще жив. Застывает с бинтом в руке и санинструктор Груздев. Он только что доложил, что раненых больше нет. После многократных ранений они все погибли.

Противник понес большие потери. На батарею движется уже не лавина, а уцелевшие группы людей. Но и их мы с Хохловым удачно уничтожаем. По полю с диким ржанием носятся обезумевшие кони, здоровые и раненые.

Навожу прицел на ближайшую к нам группу бегущих немцев. Она как раз умещается в кругу прицела. Ставлю перекрестие прицела в центр группы, жму педаль спуска и вижу, как снаряд разметывает бежавших.

Между тем минометный обстрел нашей батареи постепенно стихает и совсем прекращается. Видно, у немцев кончились боеприпасы. Мины уже не взрываются, но и батарея, по существу, мертва.

Немцы от нас в двухстах метрах, они бегут уже не вдоль балки, а по диагонали, по направлению к нам, постепенно поднимаясь по пологому краю балки. Ну, все, думаю, снаряды у нас кончаются, стрелять некому, в живых только мы с Хохловым, сейчас прибегут, прикончат нас, и приказ до конца не выполним.

Целюсь в новую группу, их человек двадцать, все умещаются в поле зрения прицела. Только хотел нажать на спуск, как увидел в стане врага что-то белое. Смотрю – не то нательная рубашка, не то белые кальсоны.

– Хохлов, – кричу, – бегом изо всех сил к немцам, пока не передумали! Прикажи сложить оружие! Пусть сами строятся, а ты веди их на противоположный край балки, чтобы они не рассмотрели, что батарея пуста!

Длинноногий сержант, делая саженные шаги, помчался вниз наискосок к немцам. А я подумал: сейчас они схватят его и растерзают. Но Хохлов подбегает к немцам, останавливается метрах в десяти, держа автомат навскидку. Что-то говорит им, жестикулирует.

Наверное, перед Хохловым была группа немецких командиров. Они стали голосом и сигналами подавать своим разрозненным группкам команды. Вижу, к белому флагу со всех сторон начали стекаться остальные немцы. Сбрасывают в кучу оружие, строятся в колонну по восемь или десять человек. Старший немец встал во главе колонны, и все они двинулись на тот край балки.

Хохлов с автоматом на изготовку бодро шагает сбоку. Сколько же их там, думаю, пятьсот, тысяча? Спохватился и стал ползать от орудия к орудию, поворачивая стволы пушек направо, в сторону немецкой колонны. Пусть оглядываются и чувствуют себя под прицелом. А у нас и стрелять-то нечем и некому. Батарейцы, двадцать четыре человека, лежат мертвыми.

Многие изуродованы разрывами мин до неузнаваемости, погибли после многократных ранений. Да разве можно было уцелеть в таком аду?!

До сих пор считаю, что в ближнем бою, кроме пулемета, нет страшнее и эффективнее оружия, чем 82-мм миномет. Мина падает почти вертикально, и на месте падения остается лишь маленькая воронка размером с котелок. Но, взрываясь, мина разметывает свои осколки во все стороны низом, над самой землей в таком количестве и с такой силой, что буквально сбривает все, оставляя черное пятно до пяти метров в диаметре. Все живое, находившееся на этом зловещем черном пятне, перестает существовать – разрывается на кусочки и разбрасывается вокруг. А когда эти черные пятна перекрывают друг друга, когда они накрывают орудийные расчеты в ходе боя – ну кто же тут уцелеет!

Из двадцати шести уцелели только мы с Хохловым. Ползая от орудия к орудию, чтобы навести их стволы на пленных немцев, я одновременно тщательно осматривал лежащие тела – с надеждой, что кто-нибудь еще дышит. Но все мертвы.

Пока я разрезал перочинным ножом штанину, перевязывал рану, никто из наших на горизонте не появился. Страх стал одолевать меня больше, чем во время боя. Сейчас пленные задушат нас. Их же сотни. На том и конец будет.

Срезал куст, сделал посох – не такую уж толстую, но довольно прочную палку, можно опереться…

И вдруг слышу – шум моторов! Показались грузовые машины, что доставили нас сюда, а в кузовах – солдаты. Оказалось, это разведрота. Из первой машины вышел командир разведроты капитан Михайлов.

Он отправился к пленным немцам. Их оказалось восемьсот с лишним человек. Капитан в сопровождении своих бойцов повел их в село, что стояло в двухстах метрах от нашей батареи, построил в широком дворе в полукаре.

Когда я появился в этом дворе, Михайлов закончил говорить, а один из пленных вышел из строя. Я стоял, опираясь на палочку, рядом с Михайловым. Немец вытащил из кармана желтого цвета целлулоидную баночку, отвинтил крышку и показывает содержимое.

– Вот как мало немцы дают нам масла! Своим-то солдатам больше! – сказал пленный на чистом русском языке. – А ведь мы воюем даже лучше немцев! Вы это на себе сегодня почувствовали. Это мы в вас из минометов стреляли.

– Кто это? – спрашиваю Михайлова.

– Предатель, а всего восемьсот двадцать шесть человек.

– Ах, гад! Похваляется, как он нашу батарею истреблял!

Обращаюсь к пленному:

– Откуда же ты родом?

– Я воронежский.

– Ты смотри, земляк! – воскликнул я и поковылял к нему.

Тот в растерянности смотрит на меня. Изо всей силы, на какую я только был способен во зле, бью «земляка» палкой по голове. Он рухнул на землю. Не знаю, что с ним было потом. Не интересовался. Возвращаюсь на середину к Михайлову и громко спрашиваю строй:

– Еще воронежские есть?

Молчание.

– Ах вы сволочи! Своих убивали, да еще жалуетесь нам на немцев, что плохо вас кормили!

На этом закончился наш разговор с пленными…

Я оказался с раненой ногой в санбате. Звезду Героя Советского Союза я получил уже в госпитале[147].

Глава 31

«В русском аду»

Из неопубликованной рукописи Фридриха Вильгельма Клемма, адъютанта офицера Ia (оперативное управление) 94-й пехотной дивизии 6-й полевой армии вермахта (реал. ист.)

Во время одной из атак 17 января 1943 года я был тяжело ранен, закопался в землянке и провел неделю в таком состоянии, без еды при температуре —25.

Ледяной степной ветер задувал над окрестностями… Он бросал сухой снег в пустые лица уже не похожих на человеческие фигур. Было утро 23 января 1943 года. Великая немецкая армия билась в агонии. Для масс слонявшихся, осунувшихся и ослабевших солдат больше не было спасения.

Несколькими часами ранее я был одним из этой безнадежной толпы, приговоренный к поражению. Затем армейский квартирмейстер[148] нашел меня в заброшенном блиндаже, я был в бреду из-за ранения, растряс меня и донес до штаба 6-й армии. Там я получил разрешение на вылет и приказ добраться до последнего вспомогательного аэродрома в юго-западном углу…

4 часа я пробирался к своей цели на двух руках и одной здоровой ноге через снег по колено. Рана в верхней части правого бедра с каждым движением причиняла мне сильную боль. «Вперед, вперед», – говорили мне мои последние резервы воли, но мое изможденное тело больше не могло двигаться. Месяцы, проведенные на кусочке хлеба в день: в несколько последних дней снабжение вообще прекратилось. Добавить сюда и моральный гнет от этого первого ужасного поражения наших войск. Я лежал, полностью погребенный под маленьким сугробом, и вытирал снег с лица рукавом своей рваной шинели. Был ли смысл в этих усилиях? Русские разделались бы с раненым с помощью приклада. Для их заводов и шахт им нужны были только здоровые пленные.

Этим утром начальник штаба армии[149] отговорил меня от мрачных планов. «Просто попробуй добраться до аэродрома, – сказал он, пока подписывал мое разрешение на вылет. – Серьезно раненых все еще вывозят. У тебя всегда много времени, чтобы успеть умереть!» И вот я полз. Возможно, все еще был шанс на спасение из этого гигантского отрезка земли, превращенного человеком и природой в ведьминский котел. Но сколь бесконечен был этот путь для человека, который волочился по нему словно змея? Что это за черная толчея там на горизонте? Неужели это аэродром или лишь мираж, созданный перевозбужденным, лихорадочным сознанием? Я взял себя в руки, протянул еще три или четыре метра и затем остановился, чтобы передохнуть. Только не ложиться! Или со мной случится то же, что с теми, мимо кого я только что прополз. Они тоже хотели всего лишь немного передохнуть во время своего безнадежного марша… Но изнуренность была выше их сил, а жестокий холод сделал так, что они никогда не проснулись. Можно было им почти позавидовать. Они больше не испытывали ни боли, ни беспокойств.

Спустя примерно час я достиг аэродрома. Раненые сидели и стояли близко друг к другу. Задыхаясь, я пробрался к центру поля. Я забросил себя на кучу снега. Метель утихла. Я посмотрел вдоль дороги за взлеткой: она вела назад… Отдельные фигурки с огромным усилием тянули себя к окраинам. Там, в зияющих руинах этого так называемого города, они надеялись найти укрытие от мороза и ветра. Казалось, массы солдат пошли по этой дороге, но сотням это не удалось. Их окоченелые трупы были как столбы на этой навевающей ужас дороге отступления.

Русский мог бы занять эту территорию уже очень давно. Но он был строг и в день проходил лишь обозначенное расстояние. Зачем ему было торопиться? Никто больше не мог его победить. Словно гигантский пастух, он погонял этих побежденных людей со всех сторон в направлении города. Немногие, кто еще, быть может, летал вокруг в самолетах люфтваффе, не в счет. Казалось, русский подарил их нам. Он знал, что все здесь серьезно ранены. Около меня на плащ-палатке лежали двое. У одного была рана в животе, у второго не было обеих рук. Вчера вылетела одна машина, но с тех пор разыгралась снежная буря, и было невозможно приземлиться, рассказал мне человек без рук с отсутствующим взглядом. Приглушенные стоны слышались вокруг. Вновь и вновь санитар пересекал полосу, но в целом он тут ничем не мог помочь.

Вымотанный, я потерял сознание на своей куче снега и впал в беспокойный сон. Вскоре мороз разбудил меня. Стуча зубами, я оглянулся вокруг. Инспектор люфтваффе шел через взлетную полосу. Я крикнул ему и спросил, есть ли шансы улететь. Он ответил, что 3 часа назад им передали по радио: три самолета вылетели, они сбросят припасы, но приземлятся или нет – неясно. Я показал ему свое разрешение на вылет. Покачав головой, он сказал, что оно недействительно, нужна подпись начальника санитарной службы армии[150]. «Иди и поговори с ним, – закончил он, – тут всего 500 метров, вон там в овраге…»

Всего 500 метров! И вновь – великое усилие. Каждое движение отдавалось болью. Одна мысль об этом ослабила меня, и я скатился в полусонное состояние. Внезапно я увидел свой дом, свою жену и дочь, а за ними лица павших товарищей. Затем ко мне подбежал русский, поднял винтовку и ударил. Охваченный болью, я проснулся. «Русским» был санитар, который пнул меня в раненую ногу. Их было трое, с носилками. У них, видимо, было задание убрать трупы со взлетной полосы. Он хотел проверить, жив ли я. Это неудивительно, т. к. мое сжавшееся, бескровное лицо скорее выглядело как у трупа, чем у живого человека. Краткий сон придал мне немного сил. Я попросил санитаров описать мне путь к медицинскому блиндажу с намерением добраться до него. Я протащил себя вперед на последнем издыхании. Казалось, прошла вечность, прежде чем я сидел перед начальником санитарной службы. Я описал ему происшествие и получил его подпись. «Этот баран мог бы и не отправлять тебя сюда, – сказал он, пока подписывал, – подписи штаба армии достаточно». Затем он послал меня в соседний блиндаж.

Врач хотел сменить мою повязку, но я отказался. Чувство острого беспокойства звало меня покинуть теплый блиндаж. После энергичного выползания из оврага я вернулся на аэродром. Поискал глазами инспектора, увидел его недалеко от моего сугроба. Теперь мои бумаги были в порядке, сказал он. Я решил быть умнее и не стал называть его бараном: может, это мне и спасло жизнь.

Во время нашей беседы над полем раздался шум моторов нескольких самолетов, летевших по направлению к нам. Это были русские или наши спасители? Все взгляды устремились в небеса. Нам были видны лишь смутные движения в светлом покрове небес. Снизу зажгли сигнальные огни. И затем они спустились, словно гигантские хищные птицы. Это были немецкие «He-111-е», снижавшиеся большими кругами. Сбросят ли они лишь контейнеры с провизией, приземлятся ли, чтобы забрать нескольких из этих несчастных, подстреленных людей? Кровь бурно неслась по артериям, и, несмотря на холод, было жарко. Я расстегнул воротник моей шинели, чтобы удобнее было смотреть. Все усилия и страдания последних дней, недель и месяцев были забыты. Вон там было спасение, последний шанс попасть домой! Внутри себя каждый думал о том же самом. Значит, нас не списали и не забыли, они хотели нам помочь. Как огорчительно было чувство, что тебя забыли!

В секунду все изменилось. Вначале все вздохнули с облегчением. Затем на большом аэрополе начался внезапный переполох, как в разрушенном муравейнике. Кто мог бежать – бежал; куда – никто не знал. Им хотелось быть там, где приземлится самолет. Я тоже попытался встать, но после первой попытки упал, охваченный болью. Вот я и остался на своем снежном холме и наблюдал за этим бессмысленным неистовством.

Две машины коснулись земли и покатились, загруженные до предела и пружинистые, чтобы остановиться в 100 метрах от нас. Третья продолжала кружить. Словно разлившаяся река, все устремились к двум приземлившимся машинам и облепили их темной, волнующейся толпой. Коробки и ящики выгружали из фюзеляжа самолета. Все делалось с предельной скоростью: в любую минуту русские могли занять эту последнюю взлетную полосу немцев. Никто не мог им помешать.

Внезапно стало тихо. У ближайшего самолета появился медик в чине офицера и прокричал невероятно четким голосом: «Мы берем на борт только сидячих тяжелораненых и лишь по одному офицеру и семь солдат в каждый самолет!»

На секунду установилось мертвое молчание, а затем тысячи голосов с возмущением завыли, подобно урагану. Теперь – жизнь или смерть! Всем хотелось быть среди восьми везунчиков, попадавших в самолет. Один толкал другого. Ругань тех, кого отталкивали назад, усиливалась: крики тех, кого затаптывали, раздавались по всей полосе.

Офицер спокойно взирал на это безумие. Казалось, он привык к этому. Раздался выстрел, и я вновь услышал его голос. Он говорил, повернувшись спиной ко мне; я не понял, что он сказал. Но я видел, как сразу же часть толпы без слов отпрянула от машины, упав на колени там, где стояли. Другие офицеры-медики выбирали из толпы тех, кого погрузят.

Совсем забыв себя, я сидел на своей куче снега. После стольких недель полусна эта бьющаяся жизнь совсем меня покорила. Прежде чем мне стало ясно, что больше и речи не может идти о моем спасении, плотный поток воздуха почти сдул меня с места. В ужасе я обернулся и всего в нескольких шагах от меня увидел третий самолет. Он подкатился сзади. Огромный пропеллер почти разрубил меня. Окаменев от страха, я сидел не шелохнувшись.

Сотни человек бежали со всех сторон в моем направлении. Если и был шанс на спасение, то это был он! Массы сталкивались, падали, одни топтали других. Что меня не постигла та же участь, было лишь благодаря навевающим ужас, все еще вращающимся пропеллерам. Но теперь полевые жандармы сдерживали натиск. Все медленно успокаивалось. Упаковки и тару выкидывали из машины прямо на промерзшую землю. Никто из голодавших солдат и не думал об этом бесценном провианте. Все напряженно ждали погрузки. Офицер, командовавший ею, забрался на крыло. В наступившей тишине я услышал, почти над своей головой, судьбоносные слова: «Один офицер, семь солдат!» И все.

В момент, когда он развернулся, чтобы слезть с крыла, я узнал в нем своего инспектора, человека, который отправил меня в эту сумасбродную погоню за начальником санитарной службы, а он узнал меня. С приглашающим жестом он крикнул: «А, вот и ты! Иди сюда! – И, повернувшись еще раз, он добавил деловым тоном: – И семь солдат!»

Ошеломленный, я, наверное, секунду просидел на своем снежном стуле, но лишь секунду – ибо затем я встал, ухватился за крыло и проворно добрался до грузового отсека. Я заметил, как стоявшие вокруг меня безмолвно отодвигались, и толпа давала мне пройти. Мое тело разваливалось от боли. Меня внесли в самолет. Шум вокруг меня превратился в радостный крик: я потерял сознание. Должно быть, всего лишь на несколько коротких минут, потому что когда я очнулся, то услышал, как инспектор считает: «Пять». Значит пятерых уже погрузили. «Шесть… Семь». Пауза. Кто-то крикнул: «Сядьте плотнее!», и они вновь начали считать. Мы вдавили себя друг в друга. «Двенадцать, – слышал я, а потом, – тринадцать… четырнадцать… пятнадцать». Все. Стальные двери были закрыты рывком. Места было лишь для восьми, а они взяли на борт пятнадцать.

Пятнадцать человек были спасены из ада… Тысячи остались позади. Сквозь стальные стены мы чувствовали сосредоточенные на нас взгляды тех отчаявшихся товарищей. «Передавайте Родине привет от нас», – наверное, были их последние мысли. Они ничего не говорили, они не махали, лишь развернулись и знали, что их жуткая судьба предрешена. Мы летели к спасению, они шли к годам смертоносного плена.

Мощный рев двигателей выдернул нас из наших предвзлетных мыслей. Неужели мы действительно спаслись? Ближайшие минуты покажут.

Машина крутилась на негладкой земле. Пропеллеры выдавали все что можно. Каждой клеткой своего тела мы дрожали вместе с ними. Затем внезапно шум резко прекратился. Похоже, мы поворачивали. Пилот повторил маневр. Заднее стекло в кабине пилота открылось, и он крикнул в отсек: «Мы перегружены – кто-то должен выйти!» Наше счастливое горение как ветром сдуло. Теперь пред нами была лишь ледяная реальность.

Выйти? Это что значит? Молодой пилот с надеждой уставился на меня. Я был старшим офицером, я должен был решать, кто выйдет. Нет, этого я сделать не мог. Кого из тех, что на борту, только что спасенных, мог я выбросить на бессмысленную гибель? Покачав головой, я посмотрел на пилота. Сухие слова сорвались с моих губ: «Никто не покидает самолет». Я услышал облегченные вздохи тех, что сидели рядом.

Я почувствовал, что все сейчас ощущали себя одинаково, хоть и не было проронено ни слова одобрения или несогласия. Пилот потел. Он выглядел так, как если бы хотел протестовать, но когда увидел все эти решительные лица, он повернулся назад к приборной панели. Его товарищи в кабине, наверное, сказали ему: «Попробуй еще раз!» И он попробовал! Наверное, мало когда пятнадцать человек молились столь искренне своему богу, как это делали мы в те решающие моменты.

Моторы взревели еще раз, запев свою грозную песню. По снежным следам, оставленным двумя другими машинами, стройная махина тускло-серого цвета с силой покатилась по взлетной полосе. Внезапно я почувствовал неописуемое давление в животе – самолет покидал землю. Он медленно набирал высоту, дважды кружил вокруг поля и затем повернул на юго-запад.

Что было под нами? Не серые ряды товарищей, что мы оставили позади? Нет, эти солдаты были в коричневой униформе. Русские брали аэродром. Еще бы несколько минут, и мы бы не успели ускользнуть. Только в тот момент мы поняли всю суровость положения. Воистину это было спасение из когтей смерти в последнюю минуту! Еще лишь несколько секунд русских было видно, затем облако взяло нас под свой спасительный покров.

Из воспоминаний Хайнца Шретера, военного корреспондента 6-й полевой армии вермахта (реал. ист.)

В подвалах здания… лежали восемьсот солдат, прислонившись к стенам или прямо на полу в центре сырых помещений. Люди лежали на ступеньках и заполняли проходы, при этом уже никто не считался с тем, у кого какое звание и должность – знаки различия опали с них, как сухие листья с деревьев.

В подвале… закончился их жизненный путь, и если еще и существовали между ними различия, то они заключались в степени ранения и количестве часов, сколько кому оставалось прожить. Различия были и в том, как умирал тот или иной солдат.

На лестнице кто-то умирал от дифтерии, рядом лежали трое, которые давно уже были трупами, – просто никто этого не заметил, так как было темно. Сзади кричал унтер-офицер, которого мучили жажда и боль: его язык, раскаленный, как кусок железа, вывалился изо рта, а ступни уже начали гнить.

На стене центрального подвала в консервной банке горел фитиль, издававший зловоние. Пахло керосином, протухшей кровью, горелым человеческим мясом, застарелым гноем и разлагающимися телами. Ко всему этому примешивался запах йодоформа, пота, экскрементов и нечистот.

Спертый воздух давил на сердце и легкие, в горле першило, многие страдали тошнотворной икотой, на глазах выступали слезы. Кожа покрывалась волдырями и слезала с тел, как шелуха; пораженные столбняком, люди орали как звери – на теле образовывались гнойники и грибки.

Кто-то задохнулся, у кого-то парализовало дыхание, другой трясся в лихорадке, звал свою жену, проклинал войну и взывал к Господу Богу. Люди умирали от сыпного тифа, воспаления легких и инфекций.

В углу умирал ефрейтор со вздутым животом и опухшими ногами, умирал молча, не прося о помощи, не шевелясь, с открытыми глазами и скрещенными на груди руками. С другой стороны входа, за лестницей, бился об пол молодой солдат двадцати лет, на его губах выступила пена, а глаза дико вращались, но вскоре он затих – смерть избавила его от судорог и болей.

Есть было нечего, а если у кого и была еда, то тот боязливо прятал ее – в темноте этих подвалов человеческая жизнь не стоила и куска хлеба. Понять это сможет только тот, кто сам однажды голодал и кто знал и знает, что значит крошка хлеба.

Самым страшным были вши, которые вгрызались в кожу и проникали в раны, лишая людей сна. Тысячами они покрывали тела людей и остатки одежды, и только после того, как наступала смерть или начиналась лихорадка, они покидали тело, как бегущие крысы покидают тонущий корабль.

Омерзительная, кишащая масса этих тварей перебиралась к тому, кто лежал рядом и был еще жив, и прочно обосновывалась на новом месте. И не было никого, кто мог бы помочь этим несчастным.

Там, где было возможно, мертвых относили во двор или складывали их как бревна в воронке от взорвавшейся бомбы. Однажды в подвалах появился врач, но он просто искал убежища во время бомбовой атаки, начавшейся в тот момент, когда он направлялся к «своему» подвалу, где его так же ждали и звали, как и здесь. Правда, он и у себя мог оказать помощь далеко не всем – страданий и боли было слишком много.

Тот, чей мозг еще работал, мог предположить, когда наступит его конец, и при этом он знал, что бессмысленно кричать и шуметь, а также сопротивляться. Собственно, кому или чему сопротивляться?

Умирали многие, и, прежде чем кто-либо замечал, что его сосед уже мертв, проходили часы и дни. Поскольку тела никто не выносил, их передавали от одного к другому, перекатывая, как мешки, через людей, которые еще могли подняться, через все помещение, проходы, горы лохмотьев и зловоние.

Так трупы достигали стены, где их протискивали в отверстие, откуда они скатывались в воронку от двухсот пятидесятикилограммовой бомбы. В воронке уже лежали сотни трупов, среди которых попадались еще теплые тела, но они принадлежали тем, у кого уже не было сил издавать какие-либо звуки.

Перед входом в подвал ждали уже другие и по возможности пытались проникнуть в помещение, и никого из них не удивляло, что из подвала еще ни разу никто самостоятельно не вышел, – они все равно старались войти в него.

Мертвых не считали и не снимали с них личные знаки, лишь иногда заглядывали в их сумки в надежде найти там немного хлеба. Никого из новичков не интересовало, от чего умер тот или иной солдат, – главное, что люди умирали быстро, а для ожидавших снаружи на ледяном ветру это означало, что каждый раз освобождалось еще одно место.

Умирали не только в подвалах… умирали везде. По усталым, обессилевшим телам людей прокатилась волна агонии, они уже ничего не боялись.

В подвалах не было ни страха, ни паники, и здесь им не приходилось быть свидетелями того, как падает дисциплина среди офицеров штабов там, на поверхности. В подвалах они уже не держали палец на спусковом крючке и уже не сидели в своих ледяных норах, как те, у которых закончились последние патроны.

Те, кому удалось вырваться из… кольца и вернуться на родину, будут в своих мыслях и воспоминаниях часто возвращаться в то ужасное время и в минуты покоя, закрыв глаза, внутренне прислушиваться, чтобы услышать песню степей.

Эта песня звучит нежно и звучно, как легкое колебание крылышек стрекозы или как слабый, нежный звук, который раздастся, если пальцем легко провести по гладко отшлифованному стеклу. Мелодия степи звучит сладко и маняще и одновременно пе – чально.

Слушая звуки этой мелодии, можно представить себе голубое небо и яркое солнце, а также тень от облаков и зарницу – все это похоже на музыку Моцарта, в которой благословенное голубое небо смеется над серебристыми аккордами до тех пор, пока порыв холодного ветра не поднимет с земли опавшие листья и не бросит их на ваши радостные столы.

Многим известна эта песнь степей: ее часто слушали днем, когда воздух над степными просторами был наполнен жужжащим и мерцающим зноем, ее слушали в вечерние часы, когда в воздухе исполняли свою головокружительную пляску мириады комаров, в последние дни октября, когда над степью бушевали осенние ураганы, и когда в неподвижные и безмолвные зимние ночи до людей доносились тихие напевы смерти, и когда в бледном свете луны бродили черные тени волков, ее слушали и позже, когда уже ничего не двигалось, кроме легких снежинок, круживших над полями, окутанными смертельной тишиной.

В мыслях… воскресало прошлое, слышался суровый голос войны, чувствовалась внутренняя дрожь, от которой трясло все тело, вспоминались дикие боли и закоченевшие души, страх перед неизвестным, смерть товарищей, безумный шквал артиллерийского огня и горизонт, который они сами создали из огня и стали, и при этом все равно мерзли и промерзали насквозь…

Глава 32

Из беседы штабных офицеров вермахта 28.1.1943, г. Бобруйск

– Итак, Карл, несмотря на все предупреждения и попытки этого не допустить, окружение под Воронежем все-таки состоялось!

– Да, Вильгельм. Русские в этот раз были сильнее. Они смогли прорвать все нами подготовленные линии обороны.

– В который раз, кстати! Вспомни Минск, Кавказ, Ростов, Новгород… Сколько наших парней остается в распоряжении у командования 6-й армии?

– Точной цифры пока нет. Многие подразделения смешались, кто-то все еще пытается прорваться через линию окружения или не вышел на связь с командованием.

В штабе ГА считают, что в окружении может находиться более полумиллиона человек. Тринадцать и остатки еще двух дивизий в районе Россоши. Около 20 наших и 3–4 дивизии наших союзников в районе Воронеж – Старый Оскол – Касторное. Из состава 6-й полевой армии – порядка 300 тысяч, в том числе 232 тысячи немцев, от 50 до 52 тысяч русских перебежчиков, украинцев и казаков. Сюда же надо добавить примерно 100 тысяч человек из числа 2-й венгерской армии[151], около 10 тысяч румын из состава 4-й румынской армии.

До сих пор нет сведений о количестве попавших в окружение солдат из частей 8-й итальянской армии, точнее из ее Альпийского корпуса – а это 4 дивизии[152]. Нашего 24-го танкового корпуса, в состав которого входили 5 пехотных[153] и 27-я танковая дивизия, а также несколько отдельных пехотных полков.

Но опять-таки это примерные и неподтвержденные цифры. Можно с уверенностью утверждать, что в первые десять дней русского наступления 2-я венгерская армия потеряла 105 085 человек убитыми, ранеными или пропавшими без вести. То есть примерно половину от имевшегося на начало русского наступления личного состава этой армии. Примерно такие же потери у итальянцев и румын.

– Впечатляюще!

– Не то слово. Потери армии Паулюса уточняются, но по всему выходит, что в процентном отношении она понесла потери несколько меньше союзников. Это обусловлено тем, что основной удар русскими был нанесен по нашим союзникам. Паулюс, предполагая возможность русского наступления, сделал довольно умно – разместив наши части на второй линии обороны, в тылу союзников и подставив их под русский каток.

– Что думает командование по поводу организации выхода из окружения 6-й полевой армии?

– Берлин требует от Паулюса держаться. Обещает помощь. Да и Паулюс, надеюсь, не будет сидеть сложа руки. Он просто обязан нанести удар по окружившим его войскам и прорваться к нам. Кроме того, формируется ударный кулак из срочно возвращаемой под Харьков 4-й танковой армии, 4-й румынской и 8-й итальянской армий.

– Спохватились. Это надо было делать раньше, когда только вскрылась подготовка русских к наступлению, а теперь поздно. Сейчас надо думать, как остановить русских у Харькова и Курска с Орлом.

– Штабные проговорились, что Клюге уже думает, чем заткнуть 300-километровую дыру на нашем правом фланге. Он пригласил к себе Моделя и дал команду бросить все тыловые части и охранные части на Орловское направление. Кроме того, туда же направляются прибывающие с Запада резервы. Снимаются части и из-под Минска.

– Это может быть очень опасным! Русские там могут вновь перейти в наступление и в очередной раз перерезать нам коммуникации.

– Конечно, но это лучшее, что можно сделать в этой ситуации. Иначе, боюсь, русские, размолотив отступающие части 2-й полевой и остатков 6-й полевой армий, в ближайшие дни смогут прорваться к Курску и Белгороду. Этим они еще больше увеличат разрыв между окруженными и линией фронта.

– Тогда я думаю, нам стоит заказать панихиду по павшим.

– Не шути так, Вильгельм!

– Я и не шучу. Посмотри правде в глаза, Карл. Русские на Острогожско-Россошанском направлении ввели в бой всего несколько своих ударных армий и сразу же добились огромных результатов. Не только окружили наши войска, но и успешно добивают их. Прости, ты недавно говорил, сколько они там окружили дивизий?

– Тринадцать и остатки еще двух.

– Это из 21-й дивизии, в том числе 6 немецких, 10 венгерских и 5 итальянских, находившихся на южном фланге Паулюса. Все попытки Паулюса пробить к ним коридор от Воронежа закончились прахом. Его атаки были отражены резервами Воронежского фронта. Ты же сам читал мне данные, предоставленные нашими агентами по ту сторону фронта. Русские следом за 40-й армией ввели в прорыв еще две армии, которые и встретили наши контрудары. Донской фронт также вслед за 3-й танковой армией и кавалерией ввел в прорыв две общевойсковые армии. Они образовали внешнее и внутреннее кольцо окружения и занялись ликвидацией «котла». Разве не так?

– Так.

– То есть если не случится чудо, то мы уже сейчас можем списать эти дивизии со своих счетов. Русские не выпустят из своих лап такой лаковый кусочек. Разве не так?

– Так, – нехотя признался подполковник.

– Теперь в отношении Паулюса. Он был абсолютно прав, с началом русского наступления прося разрешение у Берлина начать отвод своих войск из возможного «котла». Но он всегда был слишком исполнительным офицером, чтобы, как Клейст, ослушаться приказов из Берлина и сделать все по-своему. Чем и обрек свою армию на полное поражение и уничтожение. А это как-никак около 24 дивизий.

– Пока этого не произошло. У него еще достаточно сил для организации прорыва. Русским просто не хватит сил удержать внутреннее и внешнее кольцо окружения. Да и мы надеюсь, поможем окруженным. Так что говорить о крахе его армии еще рано.

– Поверь мне, скоро это будет. Фронт окружения постоянно сужается, русские уплотняют свои порядки за счет свежих резервов и вводимых в прорыв армий. Как только русские окончательно добьют союзников под Россошью и Острогожском, они всеми своими силами примутся за части, что остались между Воронежем, Касторной и Старым Осколом. Произойдет это максимум через пару дней. Внешнее кольцо окружения вокруг армии Паулюса отодвигается все дальше на запад, и даже если ему удастся прорвать внутреннее кольцо, то нашим окруженным солдатам придется пройти слишком много километров по снежной целине под вой сталинских «органов» и «соколов», свист русских клинков. Русские просто так их не выпустят из своих когтей. Слишком много наших «unser kameraden» останется в степи.

Кроме того, есть такая проблема, как наличие в армии запасов продовольствия и ГСМ. Они у Паулюса очень быстро закончатся, а поставки новых ему никто не обеспечит. Тогда наступит крах. Германии после этого поражения уже не оправиться, а наши союзники поспешат заключить сепаратный мир если не с СССР, то с Великобританией и США[154].

– Ты думаешь, что люфтваффе не сможет организовать снабжение окруженных?

– Нет! И ты об этом прекрасно знаешь. Они не смогли справиться с этой задачей под Демянском, да и в других местах. Русские доказали, что могут обеспечить не только надежное прикрытие своих войск с воздуха, но и не допустить организацию воздушного моста для помощи нашим окруженным. А «птенцы Геринга» – единственная надежда для наших парней под Воронежем. Другой я не вижу. Потому и предлагаю заказать панихиду по павшим прямо сейчас.

– Я бы не спешил делать такие пессимистические выводы и главное – их озвучивать. Мне бы не хотелось тебя потерять из-за чьего-то доноса в гестапо. Сейчас все и на всех уровнях усиленно начнут искать козла отпущения… А ты более чем подходишь для этой роли. Хотя бы тем, что еще несколько месяцев назад говорил о том, что это случится.

– Согласен. Мне бы не хотелось им быть, но и молчать не в моих правилах.

– Я знаю, и все же поостерегись.

– Постараюсь. Но вся ситуация говорит о нашем полном разгроме. В качестве иллюстрации приведу лишь пример с Ростовом – скоро там будет очень жарко.

– Почему? Русские вновь атакуют его?

– Да. Во-первых, для того чтобы отвлечь силы Манштейна из-под Харькова. Во-вторых, чтобы окружить войска группы Руоффа. Боюсь, что и на этот раз они нас обыграют. Если Руофф не начнет немедленный вывод своих войск с «Кубанской линии», то эвакуацию его войск можно будет осуществить только по морю. Русские имеют на нем несомненное превосходство. Их Черноморский флот и Азовская флотилия не будут стоять в стороне и будут всячески мешать эвакуации. Даже если мы перебросим всю авиацию ГА «Юг» для спасения армий Руоффа, сделать это будет практически невозможно. У русских там хватает истребителей. Поэтому эвакуация по воздуху будет обусловлена большими потерями в личном составе и технике. Я думаю, что никто в здравом уме на это не пойдет. Исходя из этого, 17-я полевая армия останется на Кубани и, сколько сможет, будет отвлекать силы русских.

– Сколько, по-твоему, Руофф продержится без помощи извне?

– Пару месяцев. У него сейчас 4 корпуса[155] плюс остатки румынской армии. Всех их надо накормить и обеспечить всем необходимым. Я не думаю, что это возможно сделать имеющимися на месте ресурсами. Так что сроки я нарисовал еще оптимистические.

– Страшную картину нашего разгрома ты нарисовал, Вильгельм. Но ведь есть еще войска, отступающие из Крыма. Они вполне могут удержать коридор у Ростова.

– Могут, но русские не дадут этого сделать. Во-первых, они свяжут боями эти части и не дадут им рывком оторваться от себя. Заметь, как жестко и умело они привязали к себе наши войска на Перекопском направлении. Во-вторых, мне кажется, что скоро Советы начнут наступление на Сталино (Донецк) для выхода на Мариуполь. Этим русские создадут еще один «котел», избежать которого нам будет практически невозможно.

– Вполне реально, – рассматривая карту, сказал подполковник. – И что ты предлагаешь?

– Что? Для начала я бы вывел войска Руоффа из намечающегося «котла» к Ростову. 1-ю танковую армию Клейста отвел бы к Мариуполю и дал бы возможность хоть немного отдохнуть и переформироваться. Одновременно отводимыми из Крыма войсками усилил Сталинское (Донецкое) направление. Ну и главное, перебросил бы дополнительные силы с Запада. Благо «союзники» нам это позволяют.

– Там наши силы не бесконечны.

– Призвать в армию поляков, французов, бельгийцев, датчан и т. д., короче, всех способных носить оружие, и сразу же бросить их в бой под руководством наших унтер-офицеров.

– Потери в этих частях будут очень большие. Они же не обучены современным методам боя.

– Ну и что? Сейчас главное закрыть дыры в нашей обороне. А какой ценой, я думаю, все равно.

– Согласен.

– Ты заметил, что русские снова применили один и тот же хорошо отработанный тактический прием?

– Ты имеешь в виду – высадку сильного десанта в нашем тылу, нацеленного на захват и удержание ключевой станции снабжения фронта, перерезания коммуникаций и ликвидацию штабов уровня корпус – армия?

– Да. Для русских это становится шаблоном.

– Как и использование конно-механизированных групп, вводимых в прорыв!

– Да. Не зря они это отрабатывали еще до войны. Но меня больше интересует то, что в качестве ударной силы десанта выступают войска НКВД.

– Точнее – одна небезызвестная тебе бригада.

– Да. Заметь, что она словно феникс возрождается из пепла. Всего полтора месяца назад ее в связи с большими потерями под Невинномысском выводили на переформирование, а две недели назад она уже активно действует в нашем тылу.

– Раз она так быстро восстановилась, значит, для нее где-то готовят резервы? Знать бы, где именно! Тогда мы, отслеживая подготовку резервов, могли бы определить место высадки следующего десанта.

– Этого так и не смогли установить. Наша агентура, кроме базы бригады под Москвой, не нашла другого учебного центра. Мы не смогли и отследить, как она была переброшена из-под Сталинграда в Алексеевку. Понятно, что по воздуху – самолетами и планерами, но почему наши агенты, до этого времени бесперебойно сообщавшие чуть ли не о каждом самолете, прибывшем в город, не смогли отследить концентрацию специальных транспортников и планеров на аэродромах в Сталинграде? Вот в чем вопрос!

– Согласен. Тогда еще один вопрос на эту же тему – а была ли Брестская бригада в Сталинграде и не было ли это дезинформацией, специально запущенной НКВД, знающем о нашем интересе к ней?

– Тут ответ один – была. Это доказано сообщениями сразу нескольких наших старых агентов, специально ориентированных на отслеживание бригады. А также агентурных групп, находящихся в Сталинграде.

Она прибыла сразу после Нового года. Сначала в город приехала группа офицеров штаба во главе с Акимовым, а затем несколькими жд составами и остальной личный состав бригады. Офицеры бригады засветились в штабе Сталинградского фронта, областном управлении НКВД, ресторанах и гостинице. Остальной личный состав размещался вместе с подразделениями 10-й дивизии НКВД. Солдат этой бригады видели в городе – на рынке, кино и кабаках. Они всегда передвигались по городу в составе небольших групп во главе с унтер-офицерами. Тем не менее в неформальной обстановке с ними общались местные жители и наши агенты. По их сообщению, даже после того как нам стало известно об участии бригады в новом десанте, в городе еще находятся солдаты этой части, в том числе и те, что прибывают из госпиталей. Так что говорить о целенаправленной дезинформации нас противником, я думаю, не стоит.

– Но факт участия бригады в десанте остается фактом.

– Я думаю, что в захвате штаба 2-й венгерской армии участвовала не вся бригада, а только какие-то отдельные штурмовые или егерские подразделения, которых специально перебросили из Сталинграда под Воронеж. Возможно, именно поэтому наши агенты и не смогли отследить передвижение бригады.

– Может быть.

– Тем не менее войти в плотный контакт или завязать хорошие знакомства в бригаде нашим агентам не получилось. Как и захватить или уничтожить ее комбрига в Москве.

– Я не знал об этой операции!

– Я сам был не в курсе. Операцию разрабатывали в Кенигсберге твои друзья в штабе «Валли». Группа захвата была тоже оттуда, а вот агент наш – завербованный тобой еще летом 1941 года. Сведения из Москвы поступили только сегодня. Наш агент выступал в качестве проводника спецгруппы и не участвовал в нападении на Седова. Он и его группа должны были не вмешиваться в происходящее, вести наблюдение со стороны и при необходимости обеспечить отход остальных. Потому они и выжили. Так вот по сообщению агента весь личный состав спецгруппы, а это 4 хорошо натасканных и проведших несколько успешных операций в тылу русских человек, уничтожен. Подробностей пока нет.

– Одни неудачи преследуют нас с этой бригадой.

– И не говори…

Глава 33

В штабе фронта

Дневник-отчет оперуполномоченного контрразведывательного отдела особого отдела НКВД Донского фронта старшего лейтенанта госбезопасности Е. А. Тарабрина о нахождении и общении с генералами немецкой армии, которые были взяты в плен войсками 64-й армии (реал. ист.)

1 февраля 1943 г.

Утро. Начали бриться. Шмидт долго смотрел в зеркало и категорически заявил: «Холодно, я оставлю бороду».

«Это ваше дело, Шмидт», – заметил Паулюс.

Находившийся в соседней комнате полковник Адам процедил сквозь зубы: «Очередная оригинальность».

После завтрака вспомнили вчерашний обед у командующего 64-й армией.

«Вы обратили внимание, какая была изумительная водка?» – сказал Паулюс.

Долгое время молчали. Бойцы принесли ст. лейтенанту газету «Красная Армия» с выпуском «В последний час». Оживление. Интересуются, указаны ли их фамилии. Услышав приведенный список, долго изучали газету, на листке бумаги писали свои фамилии русскими буквами. Особенно заинтересовались цифрами трофеев. Обратили внимание на количество танков. «Цифра неверная, у нас было не больше 150», – заметил Паулюс. «Возможно, они считают и русские», – ответил Адам.

«Все равно столько не было». Некоторое время молчали.

«А он, кажется, застрелился», – сказал Шмидт (речь шла о каком-то из генералов).

Адам, (нахмурив брови и уставившись глазами в потолок): «Неизвестно, что лучше, не ошибка ли плен?»

Паулюс: «Это мы еще посмотрим».

Шмидт: «Всю историю этих четырех месяцев можно охарактеризовать одной фразой – выше головы не прыгнешь».

Адам: «Дома сочтут, что мы пропали».

Паулюс: «На войне – как на войне (по-французски)».

Опять стали смотреть цифры. Обратили внимание на общее количество находившихся в окружении. Паулюс сказал: «Возможно, ведь мы ничего не знали». Шмидт пытается мне объяснить – рисует линию фронта, прорыв, окружение, говорит: «Много обозов, других частей, сами не знали, точно сколько».

В течение получаса молчат, курят сигары.

Шмидт: «А в Германии возможен кризис военного руководства».

Никто не отвечает.

Шмидт: «До середины марта они, вероятно, будут наступать».

Паулюс: «Пожалуй, и дольше».

Шмидт: «Остановятся ли на прежних границах?»

Паулюс: «Да, все это войдет в военную историю как блестящий пример оперативного искусства противника».

За обедом беспрерывно хвалили каждое подаваемое блюдо. Особенно усердствовал Адам, который ел больше всех. Паулюс оставил половину и отдал ординарцу.

После обеда ординарец пытается объяснить Нестерову, чтобы ему вернули перочинный нож, оставшийся у их штабного врача. Паулюс обращается ко мне, дополняя немецкие слова жестами: «Нож – память от фельдмаршала Рейхенау, у которого Хайн был ординарцем до того, как перейти ко мне. Он был с фельдмаршалом до его последних минут».

Разговор опять прервался. Пленные легли спать.

Ужин. Среди блюд, поданных на стол, – кофейное печенье.

Шмидт: «Хорошее печенье, наверное, французское?»

Адам: «Очень хорошее, по-моему, голландское».

Одевают очки, внимательно рассматривают печенье.

Адам удивленно: «Смотрите, русское».

Паулюс: «Прекратите хотя бы рассматривать. Некрасиво».

Шмидт: «Обратите внимание, каждый раз новые официантки».

Адам: «И хорошенькие девушки».

Весь остаток вечера, молча, курили. Ординарец приготовил постель, и легли спать. Шмидт ночью не кричал.

Оперуполномоченный КРО ОО НКВД Донфронта старший лейтенант госбезопасности Тарабрин Верно: подполковник П. Гапочко[156]

* * *

Вот ведь поменял историю на свою голову. Третий раз личный состав бригады придется менять и пополнять. От тех, с кем шли по Белоруссии и брали Минск, только пятая часть осталась. А от тех, с кем дрались в Бресте, вообще единицы. Ну а куда деваться? Война! Она, проклятая, забирает и калечит лучших. Сам чуть не угодил в сети «старухи», когда немцы, стараясь вырваться из окружения, прорвались в Алексеевку к моему штабу.

Панцергренадеры, проломив оборону «лыжников» Малина и остатков первого батальона при поддержке трех танков, тогда на мой КП ворвались. Танки и бронемашины мы из «РПГ» сожгли, а вот с пехотой на полу церкви в рукопашной пришлось сойтись. Они нас своей массой чуть не задавили. Слишком много их на нас десятерых пришлось. Дрались не на шутку. Главное – что пленные ни им, ни нам были не нужны.

Мои «архангелы» в самом начале погибли – граната рядом взорвалась. Радист и мой порученец свои пули из окна от пулеметчика получили. Тот долго не радовался – я его с помощником из автомата приложил.

Сереге Акимову фриц в драке чуть нос не откусил, да Серега проворнее оказался – первым успел ножом достать.

Меня парочка ворвавшихся внутрь «арийцев» все своими штыками пытались достать. Пришлось крутиться. Верный «ППД» не подвел – когда патроны кончились, в качестве дубины хорошо пошел. Только так башки сносил. Правда, приклад теперь придется на нем менять.

Татьяна, укрывшись за перевернутым столом, держала наш тыл. Из пистолета хладнокровно отстреливала тех, кто появлялся в проеме двери и окнах. И это несмотря на то, что она получила ранение в ногу.

Пара ребят из разведроты, укрепившись с пулеметом на хорах, отбивали атаки на дальних подступах к нам. Высокий, худой, белобрысый, в нашей трофейной шапке, с грязными и длинными руками, гранатометчик перед своей смертью успел накрыть их двумя гранатами.

Хоть и осталось нас в живых только трое – я с Татьяной и Серега, но главное – мы отбились. Трупами весь пол покрыли. Хорошо, что подмога в лице танкистов, ремонтировавших свои машины на рембазе, и бригадных связистов вовремя подоспела, а то бы нам совсем крышка была.

В начале февраля, практически сразу же после полного освобождения Воронежа, руководство бригады вызвали на совещание в штаб фронта. К этому времени он из Боброва перебрался в Острогожск. Так что наша поездка на автомашине много времени не заняла. Всего два часа на преодоление 50 километров по разбитой дороге ушло.

Вообще-то в штаб фронта нас могли бы и не дергать. Приказ о выводе в тыл на переформирование могли и по телефону передать. Ну да с начальством не поспоришь. Хотя сделать это все равно пришлось. Тем более когда судьба оставшихся в живых бойцов и командиров бригады решается. Очень уж кому-то из «штабных небожителей» было желательно, чтобы мы на переформирование убыли без личного состава[157], передав его в армейские части. Понятно, что идет наступление и войскам фронта не хватает пополнения, но и бригаду оголять нельзя. От нее и так только «кости» остались. На этом и настаивал в разговоре с начштаба и ЧВС[158]. Распалился не по-детски, но отстоял свою позицию, сославшись на подчиненность лично наркому и Ставке. Думал, что меня после этого скандала на выходе из кабинета арестуют, но ничего, обошлось. Даже горячим чаем у операторов напоили и последними новостями подели – лись.

Операция по окружению и ликвидации войск врага в «Воронежском выступе» шла успешно.

Войска левого крыла нашего Воронежского фронта вышли к р. Оскол на участке Уразово, Валуйки, Волоконовка, Городище, Новый Оскол.

Утром 24 января 1943 года началось наступление 60-й армии генерал-майора Черняховского. И хотя боевые действия продолжались до 2 февраля, уже утром 25 января на балконе гостиницы «Воронеж»[159] бойцы 60-й армии водрузили символическое Красное знамя освобождения. На Воронежском направлении было уничтожено 25 немецких дивизий, более 75 тысяч солдат и офицеров сдались в плен.

На сегодняшний день в результате наступления Воронежского, Сталинградского и Донского фронтов в районе Острогожска и Россоши было окружено и ликвидировано более тринадцати дивизий противника. Количество только пленных венгров из состава 2-й венгерской армии на нашем участке фронта составило более 105 тысяч солдат и офицеров.

В плен вместе со своими штабами попали командиры итальянских дивизий Альпийского корпуса – «Кунеэнзе», «Юлия» и «Винченца». Из 55-тысячного корпуса итальянского Альпийского корпуса из окружения смогли вырваться не более 6000 человек.

К сожалению, значительная часть соединений 6-й полевой армии, державшихся на второй линии обороны, смогла отойти и соединиться с немецкими войсками, держащими оборону в районе Воронеж – Касторское – Старый Оскол.

По данным разведки, сейчас в «Воронежском выступе» оборонялось до 12 дивизий группы армий «Б». Из них на северном участке действовали 8 дивизий 6-й полевой армии, а на южном – отошедшие дивизии группы «Зиберт». Все эти дивизии развернуты в первом эшелоне. Общая численность войск противника на этом участке фронта составляет примерно 125 тыс. солдат и офицеров, 2100 орудий и минометов, 65 танков. Авиационная группировка насчитывает около 300 самолетов. Тем не менее их теснили и планомерно уничтожали.

Брянский фронт в результате ожесточенных боев наконец-то освободил жд станцию Кантемировка и город Курск[160]. Его войска продолжали бои за Старый Оскол и Мценск. Рвались на Дмитров – Орловский и Обоянь.

На Харьковском направлении войска Донского фронта, усиленные армиями Сталинградского фронта, 9 февраля освободили Белгород и продвигались к Харькову, отражая при этом ожесточенные атаки Манштейна, стремящегося прорвать внешнее кольцо окружения 6-й полевой армии. Но по словам «операторов», опасаться прорыва фронта не стоило. Наши механизированные, танковые и противотанковые части успешно выбивали у Манштейна ударные силы. Не помогли ему проломить нашу оборону новые модификации танков и самоходных орудий, массово поступившие в части 4-й танковой армии, а также свежие резервы, прибывшие из Западной Европы. По данным разведки, только за один месяц с конца декабря 1942 года до конца января этого года немцы перебросили на советско-германский фронт из Франции, Голландии и самой Германии 27 дивизий, в том числе 5 танковых.

На остальных фронтах тоже шли упорные и ожесточенные бои.

Северо-Кавказский фронт безуспешно пытался прорвать «Голубую линию» 17-й полевой армии на Кубани. Клейст, выведя свою 1-ю танковую армию под Ростов, усилил обороняющиеся там части 4-й румынской армии, остановил наступление нашего Юго-Западного фронта на этом направлении. Примерно то же самое было и с Крымом.

Крымский и Керченский фронты медленно с тяжелыми боями продвигались к Перекопу, где, отражая атаки немецкой ОГ «Крым», истекал кровью наш десант.

В Белоруссии шли тяжелые позиционные бои примерно там же, что и раньше. Немцы особо не лезли в глушь лесов и «партизанского края», старались обеспечить в первую очередь безопасность стратегических магистралей снабжения и оборону крупных гарнизонов.

2-й Белорусский фронт[161] дрался за «Суражские ворота», Городок, Полоцк и Великие Луки. ГА «Центр», получив подкрепления с Запада, вновь пыталась срезать «Суражский выступ». Пока безуспешно.

1-й Прибалтийский[162] и Северо-западный фронты[163] наступали на Остров и Псков.

2-й Прибалтийский[164] рвал оборону ГА «Север» в районе Луги. Ленинградский и Карельский фронты прорвали оборону врага и наступали на Петрозаводск.

Ознакомившись с обстановкой на фронтах, мне стало понятно, почему нас отводят на переформирование до полного уничтожения «котла» и отражения удара Манштейна: началась подготовка нашего весенне-летнего наступления. Так что нечего тут сидеть и ждать милостей от начальства, пора собираться в путь. Тем более что вагоны под остатки бригады заказаны, а собраться не так уж и сложно.

Хуже всего то, что всех своих раненых мы с собой забрать не сможем. Пути не выдержат. Поэтому тяжелых придется оставить в Алексеевке и передать в армейский госпиталь. Надеюсь, что они нас по «дороге на запад» еще нагонят.

Глава 34

В Воронеже

Камни, груды щебня,

развалин мрачные хребты,

разбитых стен косые гребни.

…Глядит хозяйкою луна

из окон выжженного дома.

Бьет ветер в жесть. И ночь полна

железного глухого грома.

Здесь света нет и нет тепла —

твой город темен и печален.

И полночь на плечи легла

безмерной тяжестью развалин.

Константин Гусев

Железнодорожные пути за время боев были разбиты. Тут и немцы, и наши партизаны постарались. После того как враг был загнан в кольцо, наши первым делом взялись за восстановление жд сообщения.

Ремонтные работы еще продолжались, но поезда пусть и медленно, но, главное, ходили. На каждой станции долго выстаивали, пропуская встречные. В Воронеже целый день простояли.

Чтобы мы «не скучали», политуправление фронта организовало ознакомительную поездку по городу, чтобы мы своими глазами увидели масштаб сражения и нашей победы. Даже транспорт предоставили. В качестве проводника выступал старший политрук из политотдела 60-й армии. В поездку направился весь старший комсостав бригады. Собрались быстро. Перспектива провести целый день в теплушке никого не прельщала, а тут хоть какая-то смена обстановки.

Наш автобус медленно продвигался по расчищенным от битой боевой техники и кирпича, трупов улицам Воронежа. Что сказать – не было города как такового – одни развалины. Жилой фонд был разрушен на 96 %, трамвайные пути и линии электропередач уничтожены, коммуникации не функционировали. Исторический центр города с его деревянными постройками сгорел во время бомбежек, каменные и кирпичные здания, заводские цеха превратились в руины, укрепленные для обороны. Взрывами были уничтожены музеи, церкви, дворец пионеров, здания административного назначения. Все ценности, оставленные в городе, были вывезены на запад, в том числе бронзовый памятник Петру 1 и Ленину. На улицах города, в парках, в домах, в подвалах фашисты оставили тысячи мин. Передвигаться можно было лишь по тропинкам, проложенным по снегу саперами. Только за первые 10 дней после освобождения города было обезврежено 580 противотанковых и 816 противопехотных мин[165].

Счет сгоревших танков, бронетранспортеров и орудий, что наших, что немецких, был на многие сотни. Они перекрывали улицы, высились среди баррикад, развалин и груд кирпича. Особенно много их было в районах северного городка Сельскохозяйственного института, больницы и на Чижовке[166]. Часть машин ремонтники пытались реанимировать, снимая запчасти с окончательно разбитых машин. Остальные тракторами вытаскивали на площадки для отправки в металлолом.

Тем не менее город жил. В него возвращались жители и рабочие. В разборе завалов и эвакуации подбитой техники участвовали все, кто могли, в том числе и дети. Работа шла днем и ночью. Спали у костров прямо на улице или в очищенных от мертвецов подвалах. Тут же питались из полевых кухонь.

А еще кругом витал трупный запах. Бои-то в городе только закончились вот трупы убрать и не успели. Они тут кругом валялись. Группы пленных под конвоем пары бойцов искали их по развалинам и подвалам, а затем грузили трупы в сани, разделяя по форме одежды массу заледеневших трупов в серо-зеленых мундирах немцев, хаки румын, серых шинелях красноармейцев и черных фуфайках ополченцев, складывая их в штабеля рядом с проезжей частью. Тут же бросали найденное оружие и боеприпасы. Старший политрук сообщил, что за найденное вооружение пленным полагается дополнительный паек и сигареты.

Убирали трупы и местные жители. Видел, как совсем еще девчушки, лет по четырнадцать, таскали из подвалов и развалин заледенелые трупы в наших серых шинелях и грузили их на детские саночки, чтобы потом перегрузить на автомашины. Те, у кого не было сил, вытаскивали мертвецов по частям и складывали у обочины дороги, чтобы потом отвезти и похоронить в братских могилах, вырванных толом в мерзлой земле.

На одном из перекрестков образовался затор. Регулировщица никак не хотела пропускать стоявшую перед нами колонну из нескольких грузовиков, пока не пройдет большая группа пленных.

Пленные двигались колонной по четыре. Зябко кутаясь в какие-то хламины, медленно переставляя ноги, они шли в окружении конвойцев и занимали всю свободную от завалов проезжую часть дороги.

Развернуться тут было негде. Поэтому хочешь не хочешь, приходилось ждать, пока их прогонят мимо нас.

– Может, пока стоим, перекурим? – спросил Сафонов.

– Давайте, – согласился я.

Такая же дельная мысль посетила и тех, кто ехал в грузовиках. Водители и старшие стоявших перед нами автомашин дружно скучковались и затянулись табачным дымом.

Один из офицеров в сильно поношенной, в паре мест прожженной шинели с новенькими, недавно введенными для частей НКО[167] погонами старлея[168] показался мне смутно знакомым. Пришлось покопаться в памяти. Она не подвела, услужливо подсказав, кто это и как его зовут – «земляк» – Рома Крупин. Почти одногодок, 20-го года рождения. Летом сорок первого он был младшим лейтенантом и командовал ротой[169] в 1-м батальоне нашего 333-го стрелкового полка. Мы несколько раз виделись на построениях и столько же сидели за столиком в столовой комсостава. Он тоже меня узнал – во всяком случае, внимательно разглядывал. Что мучить человека сомнениями? Тем более что я был рад увидеть знакомого.

Подошел, обнялись. У меня во фляжке с собой было, и мы с ним, укрывшись от ветра за кузовом ближайшей автомашины, пропустили по маленькой за встречу. Разговорились.

Оказалось, что он все еще служил в нашем полку. Замкомбата.

Колонна машин, стоявшая перед нами, полковая.

– Войну встретил вне крепости, на берегу Буга в укрепрайоне, – рассказал Рома. – Нам повезло. Во-первых, тем, что обороной полка руководил полковник Матвеев. Во-вторых, у нас-то боеприпасы и оружие были[170], а у других всего по паре патронов на брата нашлось. Да и с оружием у них проблем хватало – оно на складах и оружейках в крепости осталось. Всего по одному взводу на роту вооружены были. Комполка дал команду, чтобы мы с соседями боеприпасами поделились. В-третьих, конский состав сохранился[171] – мы раненых до последнего эвакуировать могли да и свои уцелевшие орудия вывезли[172].

Немцы против нас бросали артиллерию и авиацию. Дважды танками атаковали, но наши противотанкисты пять их танков сожгли. Остальные отступили. Наш батальон почти полностью там, на берегу Буга, навсегда остался. Да и остальные подразделения тоже большие потери понесли. К обеду немцы через соседей прошли, нас обошли и выбили с занимаемых позиций. Тем не менее мы отступали от рубежа к рубежу. До вечера врага задержали. К ночи от полка остались лишь отдельные отряды, которые и отступали к Жабинке. Особиста нашего помнишь?

– Конечно. Как его забыть. Старший лейтенант Горячих Дмитрий Ильич. Он мне рекомендацию в партию давал.

– Мы его в Жабинке встретили. Он собрал все знамена гарнизона и с небольшим отрядом бойцов, с боем, прорвался из крепости, до того как немцы ее полностью блокировали[173].

На следующий день остатки полка в контрударе по врагу участвовали. Хотели к Бресту на помощь прорваться. Да где там! Немцы к тому времени уже свои основные сила через Буг переправили. Авиацию свою на нас натравили. Этим и остановили нас. Вынудили вновь отступать в направлении Кобрина. Комполка Дмитрий Иванович собрал вокруг себя остатки полков нашей дивизии, совпартработников и железнодорожников, что из Бреста прорвались, отход корпуса прикрывал. Вот немцы на нас в районе Андронова и навалились. Мы с немецкой 3-й танковой дивизией дрались. Почти сутки позиции удерживали, потом за канал Мухавца отошли. Чекисты мост через р. Мухавец в Кобрине взорвать успели[174], как и склад ГСМ. В тех боях я ранение получил.

Меня сначала в Бобруйск эвакуировали, а оттуда в Могилев.

В начале июля вернулся в полк. Назначили командиром пулеметной роты. Полк тогда под Пропойском стоял, на переформировании. К тому времени от него всего десятка полтора человек осталось, а от дивизии человек 300.

Пополнение пришло необученное, невооруженное как следует, а нас вновь в бой бросили. Без артиллерии и связи. Немцы фронт прорвали.

Сражались на р. Сож. Немцы сразу же за нашими отступающими шли. Хорошо, что вовремя заметили. Успели мосты взорвать. Только этим и остановили врага. У меня от роты всего два человека осталось – я и боец. Потом наша артиллерия подошла, помогла нам хорошо. Немцы все прорваться пытались, но потери большие понесли и остановились.

В августе меня снова ранило. Тяжело. В госпитале пролежал почти два месяца – кости все сращиваться не хотели. Потом снова на фронт попал. Участвовал в наступлении. Попали в окружение, вырвались. Дрался на Брянском направлении. Вырос до комбата.

Потом снова в госпиталь попал. Снаряд рядом взорвался. Осколки всего порезали. Лечился в Горьком. Оттуда уже снова в наш полк вернулся.

В мае сорок второго опять ранило – в ногу осколком. Думал – на месте вылечусь. Не повезло. Гангрена началась. Хорошо, врачи спасли. Правда, считай, все лето по госпиталям пришлось промотаться. Я сначала здесь в городе лежал, а как немцы фронт прорвали, нас из Воронежа в Тамбов перевели. Вылечился и снова в полк. Сюда в Воронеж. Так тут в городе и дрались. От полка снова одни ошметки остались. Сейчас вот пополнение ждем. Говорят, скоро на запад пойдем, только тут все закончим и пойдем.

– А что, тут разве еще не закончилось?

– В основном да. Но есть тут еще и немцы, и венгры, и предатели, что по норам в завалах скрываются. На наши караулы и народ периодически нападают. Вот мы с «чекистами» и зачищаем город от них.

– Наших, довоенных, в полку много?

– Нет, человек пять наберется. Из командиров всего двое – я да Дима Беломоин. Он из 2-го батальона, командовал 6-й ротой. Может, помнишь его?

– Не знаю. Я с ребятами из 2-го батальона почти не общался.

– Понятно. Остальные наши парни на пути от Бреста к Воронежу полегли или без вести пропали.

– А что с Матвеевым?

– Комполка? – переспросил Роман. – Говорили, погиб, отражая танковую атаку. Жаль.

– И не говори. Толковый мужик был. А остальные из руководства полка?

– Комиссар Аношкин Николай Иванович, ответственный секретарь парткомиссии Почерников Иван Михайлович, начхим капитан Семенов погибли еще у Бреста…

– Вечная им память! Хорошие были люди!

– Начштаба капитан Руссак – летом 1941 года пропал без вести, – сделав глоток из стакана, продолжил старлей. – Говорили, что он с группой бойцов пытался вырваться из окружения, больше его никто не видел. Мой комбат Гелашвили – тоже пропал без вести[175]. Начальник полковой школы капитан Джиджишвили Александр Иванович погиб летом 1941 года в окружении.

– А из моего батальона сейчас есть кто в полку?

– Нет. Правда, кое о ком из командиров могу рассказать. Комбат – капитан Гончар, Нестор Бокерия[176] и Иосиф Лисецкий[177] летом сорок первого пропали без вести. Об остальных не знаю. Ну, а ты-то как сам?

– Я – как все. Воевать начал в крепости. Потом с группой бойцов удалось вырваться из окружения и уйти в пущу. Сколотил отряд. Дрался в Белоруссии. В июле сорок первого севернее Могилева с отрядом перешел линию фронта. Сражался под Москвой, в Белоруссии и на Кавказе. С января этого года был неподалеку отсюда. Участвовал в наступлении, давил врага. Теперь вот на переформирование едем.

– Наших кого встречал?

– Из командиров никого. Часть ребят из моей роты и батальона, что в казарме в ночь на 22-е оставались, под моим началом до сих пор и ходит. В Слуцке еще пару наших бойцов подобрал.

– А с нашего батальона кто есть?

– Увы, нет. В крепости были, а в отряде нет. Остались там в крепости.

– Понятно. Кем ты сейчас? Комбат или штабной? Куртка у тебя знатная. У нас в такой только комполка ходит. Остальные шинелями или бушлатами обходятся.

– Типа того, – уклонился я от ответа.

– Помнится, Александр Ерастович[178] еще до войны, после совещания у комполка говорил, что ты далеко пойдешь. Знать, прав был.

– Наверное.

– Кстати, а что ты без погон? Да и остальные парни, что с тобой едут, тоже. Я так понял, вы все из одной части? Не завезли? А у нас уже всем выдали.

– Нам не положено. Я в штурмовых частях НКВД служу.

– Тогда понятно. Интересно, чего это вас погонами обделили?

– Кто его знает. Да нам без погон удобнее. Они под бронником ломаться будут, цепляться за ткань, да и звания не будет видно.

– Это верно. Я погоны тоже только когда в штаб дивизии или куда еду ношу, а так стараюсь петличными знаками обходиться. Наши, полковые, к этому с пониманием относятся. Сами так на передовой ходят…

Пока разговаривали, показался конец колонны пленных – несколько телег с ранеными. Мои «архангелы», до этого стоявшие в сторонке, заволновались. Один из них о чем-то переговорил с Сафоновым, и тот подошел к нам.

– Владимир Николаевич, нам пора.

– Да, пора. Ром, давай адрес своей полевой почты. Гора с горой сходится, а уж мы-то просто обязаны это сделать, – доставая из планшета блокнот и ручку, сказал я.

Пока старлей диктовал адрес, к нам подошел политрук.

– Товарищ подполковник, – обратился он ко мне. – Мы готовы.

То, что Крупин сильно удивился услышанному, описывать не буду.

– Хорошо. Сейчас иду, – ответил я. – Вот, Виктор Григорьевич, своего однополчанина встретил. Полтора года не виделись. Мы с ним войну в Брестской крепости встретили. Он в составе вашей армии здесь в городе воевал…

Глухой винтовочный выстрел прозвучал из расположенных рядом развалин. Следом раздался еще один. Сафонов, стоявший рядом со мной, покачнулся, а затем медленно стал заваливаться на бок. Одна из пуль попала Николаю в голову, вторая в правый бок. Николай, падая, увлек меня за собой. Что-то теплое ударило в лицо…

Охрана заполошенно открыла ответный огонь, а Роман, присев, достал пистолет. Старший политрук упал на землю и перекатился под автомашину. Мой комсостав рассредоточился и, заняв позиции, вел наблюдение по сторонам. Дав пару коротких автоматных очередей, «архангелы», прикрывая друг друга, рванули в ту сторону, откуда были выстрелы.

Помочь Сафонову я уже ничем не мог. Пуля разворотила ему голову и обезобразила лицо.

В стороне, куда убежали мои бойцы, раздалось несколько автоматных выстрелов, а потом разорвалась граната. Поднявшись с земли, я укрыл шапкой то, что осталось от лица Николая.

Вот так глупо и жестко война напомнила о себе. Такой человек ушел… В стольких боях выжил, а тут…

Слезы упрямо наворачивались на глаза… Прав был Юрий Сопелкин, написав:

Зачем от нас уходят Люди… не пойму,

Наверно, Небом так задумано… судьбой.

От этих мыслей УМИРАЮ… не могу,

Не принимает разум тост… за – упокой.

А как еще… ведь по-другому не назвать,

Все то… что эти нам события творят.

О чем-то ВАЖНОМ Небеса хотят сказать,

И ГОВОРЯТ… И ГОВОРЯТ… И ГОВОРЯТ…

Как нам на это все бесслезно посмотреть,

В такие миги УМИРАЮ… жизнь в труху.

Как это страшное из памяти стереть,

Зачем от нас уходят Люди… не пойму…

Минут через десять вернулись мои бойцы, в руках они принесли «мосинку» в снайперском варианте.

– Ушел. Оружие бросил, а сам ушел, – ответили они на мой молчаливый вопрос.

– Скрываются тут в завалах всякие. Недавно патруль расстреляли у сельхозинститута, – сказал старший политрук.

Сафонова мы довезли до Подмосковья и похоронили на кладбище рядом со своей базой.

Глава 35

Планы на будущее

(РИ) Шифровка, принятая Центром из Женевы в 4 часа 25 минут утра 18 марта 1943 года. Дора (Шандор Радо)

№ 13078

от Анны. Берлин, 13 марта

«Только что в охотничьем замке Губертусшток[179] состоялась конференция под председательством Геринга, при участии руководящих представителей ОКВ и важнейших руководителей немецкого хозяйства во главе с Рехлингом[180] и Феглером[181]. Геринг сделал доклад о стратегических, политических и организационных планах немецкого главного командования.

Согласно этому докладу, немецкое главное командование после завоевания Харькова и Курска[182] ожидает нового наступления Красной Армии, но только через определенный промежуток времени, в течение которого немецкое командование надеется суметь обеспечить необходимым образом оборону между фронтом и линией «ОСТВАЛ».

Геринг выразил уверенность в том, что немецкому командованию удастся благодаря отсутствию согласия между англосаксами и СССР благополучно преодолеть критический период, переживаемый немецкой армией, до середины апреля. После 15 апреля сокращение Восточного фронта и результаты «тотальной мобилизации» позволят снова укрепить Западный и Южно-Европейский фронт сильными соединениями армии и воздушного флота и постепенно восстановить там прежнее положение.

Достижение этой цели будет означать, что советские надежды на плодотворное военное сотрудничество с англосаксами будут окончательно похоронены.

Эти планы ОКБ были полностью одобрены руководителями немецкого хозяйства…»

(Имеется надпись: В дело. Послано т. Сталину, т. Молотову)

* * *

Выйдя из машины, адмирал пригласил Вильгельма вместе с ним размять ноги, пройдясь по лесу.

– Ты хорошо запомнил дорогу, Вилли?

– Да, господин адмирал. Откровенно говоря, я немного в расстроенных чувствах по поводу того, что вы показали мне эту шахту.

– Мы планируем сделать в ней хранилище для части наших архивов. В официальных документах она готовится в качестве запасного командного пункта нашей местной разведшколы. Однако таковым использоваться не будет. В нескольких километрах от нее строится настоящий пункт управления.

– Может быть, мы зря привлекли русских пленных для его создания?

– Через месяц оно будет полностью готово. Заботу о пленных и соблюдение режима секретности возьмет на себя охрана объекта. В данном конкретном случае не до церемоний.

В отношении хранилища… Сразу же после того как оно будет введено в строй, сюда начнут перемещать наши архивы. Все то, что связано с агентурой на востоке. Соответствующие указания уже пошли. Сколько, по-твоему, продолжится война на Восточном фронте?

– Если ничего не изменится, то еще что-то около года. После поражения под Воронежем, Ростовом и в Крыму положение наших войск на востоке стремительно ухудшается. Прибывающие с запада части, боюсь, остановить русских уже не смогут. Удар Манштейна под Харьковом и в районе Запорожья показал, что русские вполне могут справляться с любым нашим контрнаступлением. Мы на время остановили их продвижение, но это ненадолго.

Мне думается, что Сталин специально остановил свои части, чтобы в условиях весенней распутицы дать отдохнуть своим наступавшим более трех месяцев войскам, подтянуть отставшие резервы, восстановить поврежденную технику и очистить свои тылы от наших находящихся в окружении солдат.

Задуманное нашим командованием наступление на Курском направлении уже ничего не исправит. Русские довольно быстро захватят оставшуюся часть Украины и Белоруссии, выйдут на свою старую государственную границу, а затем войдут на территорию рейха.

– Примерно так же считаю и я. Война на Восточном фронте фактически проиграна. Именно поэтому мне думается, что в скором времени фюрер начнет искать «козла отпущения». Первым кандидатом на эту роль, видимо, буду я.

– Вы? Но это же, по меньшей мере, глупо! Мы сделали все возможное для Германии!

– Да, Вилли, я. Фюрер уже давно высказывает недовольство нашей работой на востоке. А после «Кавказского отступления», «Воронежского разгрома», «Ростовского погрома» и «Харьковской неудачи» эти претензии только усилились.

Мне сообщили, что в окружении фюрера идут разговоры о подчинении Абвера ведомству Гиммлера. Насколько это будет полезно, сказать трудно. Боюсь, что нашим парням после этого станет только хуже работать. Кроме того, мне кажется, вместе со мной уберут целый ряд профессионалов, говорящих правду, как бы горькой она ни была. Среди них с большой долей вероятности будешь и ты. Какая судьба будет у этих людей, я даже не могу предположить. Хорошо, если только отстранят от службы и отправят в отставку, но мне кажется, что в отношении них будут приняты более решительные меры. Поэтому я решил подстраховаться.

Фюреры уходят, а Германия останется. Ты должен выжить в этой войне и продолжить службу новой Германии. Той, что возродится на обломках рейха. Разведчики твоего уровня не должны остаться в стороне от возрождения нашей родины. Это и будет твоим новым заданием.

Я не знаю, как после своей победы «союзники» разделят наш Фатерланд[183]. Если русские не остановятся, то они первыми войдут в Берлин и оккупируют значительную часть восточной и центральной Германии. Для нас это был бы не самый худший вариант. Мы с русскими во многом похожи и заинтересованы друг в друге.

Несмотря на всю пропаганду, русские не будут спешить приносить к нам свою идеологию. Насколько я понимаю, они на первых порах не будут вмешиваться в экономические, а также административные процессы. Иначе им придется слишком много вкладывать в восстановление не только своей страны, но и Германии. Советы научились считать деньги и трезво оценивать свои возможности. Конечно, они что-то поменяют. Например, отстранят от власти национал-социалистов, наложат контрибуцию, вывезут часть нашей промышленности и культурного наследия. Подчистят вермахт и полицию от наиболее замаранных в военных преступлениях лиц, но полностью уничтожать армию и полицию вряд ли будут. Им в противостоянии со странами «западной демократии» нужны будут союзники – мы для этого очень подходим. Не зря уже столько лет то дружим, то воюем друг с другом.

Кроме того, в прошлом оккупируя Германию, русские тем не менее всегда оставляли нашу территорию, что служило только объединению нашей страны и народа.

Показав тебе это хранилище, я надеюсь на то, что ты после войны сможешь правильно распорядиться материалами, что там будут храниться.

Кто встанет у руля новой Германии, как долго продлится оккупация наших земель, я не знаю. Вполне вероятно, что русские сделают ставку на наших коммунистов или социалистов, оставшихся в живых, или тех генералов, что сейчас находятся в русском плену. Но в любом случае новому правительству страны потребуются профессионалы твоего уровня. Так что ты будешь востребован в возрождаемой немецкой разведке. Материалы станут немалым пособием парням, пришедшим к нам на смену. Надеюсь, они это оценят.

– Простите господин адмирал. Насколько я вас понял, мне надо попасть в плен именно к русским?

– Да. Но не перейти к ним, а именно попасть в плен. Тебе на фронте это сделать будет довольно просто. Желательно чтобы тебя захватила разведывательная или диверсионная группа НКВД. Для них ты ценная «тушка», и они будут заинтересованы в сохранении твоей жизни.

Твой переход на сторону врага вряд ли удастся скрыть. Разбирательство и последующий суд подорвут отношение наших офицеров к тебе, что может сильно помешать в дальнейшей работе. Нам этого не надо. Поэтому силовой захват в плен остается наиболее предпочтительным. Ты умный и храбрый боевой офицер, таким и должен оставаться дальше для всех.

– Русская контрразведка довольно быстро вычислит, кто я, и постарается вытрясти из меня все, что знаю.

– Я рассчитываю на то, что ты сможешь оставаться разумным и не выдашь слишком многих. Это должны быть не самые лучшие наши агенты. Выдашь часть тех, кого готовили в Смоленской и Борисовской школах. Кого-то из тех, что готовили на Украине.

– Русские на этом не остановятся. У них наверняка есть картотека, в которой отмечен весь мой путь еще с царских времен. Кроме того, они будут заинтересованы в раскрытии нашей агентуры в Европе.

– Я, подбирая кандидата для этого задания, именно на это и рассчитывал. Вполне вероятно, что так оно и будет. Поэтому сдашь пару человек из московской резентуры, тех, кто по возрасту уже не сможет дальше работать или не представляет ценности. Список таких агентов позже перешлю. Сдачи пары весомых агентов, действующих в России еще с царских времен, должно хватить, чтобы русские тебе окончательно поверили, а после войны разрешили вернуться в Германию и работать в разведке. Насчет агентов в Европе… Что ж, сдай пару известных тебе.

– Я один буду знать о хранилище?

– Нет. Есть еще несколько человек, которым будет дано похожее задание. Но с большой долей вероятности я считаю, что у тебя должно получиться лучше, чем у остальных. Они будут знать о данном тебе задании и необходимости подчиняться твоим распоряжениям.

Я рассчитываю на то, что после меня Абвер возглавит Ганзен[184], он тоже будет в курсе твоего задания и в случае моего отстранения продолжит пополнение картотеки.

– Кто-то из наших ребят будет выходить на союзников, чтобы работать на оккупированной ими части Германии? Может быть, мне стоит их знать, чтобы впоследствии мы могли взаимодействовать?

– Ты прав. Есть несколько кандидатур, рассматриваемых мной. О выбранном мной лице сообщу дополнительно. Возможно, мы еще успеем встретиться все вместе и обсудить вопросы работы в период оккупации Германии. О данном хранилище они знать не будут. Как и ты о тех хранилищах, что будут в их распоряжении.

В твоем распоряжении будет группа из числа наиболее подготовленных офицеров. Список лиц, явки и пароли получишь позже. Некоторых из них ты знаешь по прошлым операциям, остальные сейчас подбираются. Но допуск к хранилищу будет только у тебя. Люди, которые останутся здесь присматривать за хранилищем, будут извещены о твоей роли и окажут тебе всю необходимую помощь. Они также перейдут в твое подчинение.

Кроме того, по известному тебе адресу останутся микрофильмы, дублирующие все материалы, что будут храниться здесь.

– Мне делиться с русскими информацией из хранилища?

– На твое усмотрение.

– Когда надо приступать к операции?

– Подготовку начинай прямо сейчас. Объездишь с очередной инспекторской проверкой школы своей Абверкоманды. Посмотришь картотеки, подготовку курсантов, преподавательский состав. Основная цель данной поездки – засветиться перед агентами, отправляемыми к русским в тыл. Этим подогреешь интерес к своей персоне со стороны русской контрразведки. Кроме того, проверишь ход подготовки и отправки архивных материалов, картотек и личных дел агентов. В первую очередь тех, кто уже заброшен в тыл к русским. Герлиц[185] уже получил соответствующее указание. Потом проедешь по школам ГА «Север». Цель та же.

– Работа по подготовке агентов моей группы?

– Продолжишь. Наиболее подготовленных агентов отправляй немедленно. Остальных по своему усмотрению. Парней, что сейчас в твоем подчинении, а также агентов, остающихся на обучении, готовь к эвакуации в Нойгоф[186].

– Сроки их эвакуации?

– Два-три месяца. Затягивать не надо. Желательно, чтобы после твоего захвата никто из них не попал под подозрение СД.

– Я могу их использовать в деле?

– Да. Возможно, кого-то из них мы заранее переведем сюда и включим в твою группу. Но о полученном тобой задании им говорить не надо. Карлу тоже.

– Понятно. Семья? Гестапо может на ней отыграться.

– Семью немедленно отправь за границу. Благо твоя жена туда часто наведывается. Лучше всего в какую-нибудь нейтральную страну, но не в Швейцарию. Там и так скоро будет много наших соотечественников.

Денежные средства на безбедное существование семьи получишь из наших секретных сумм. Расчетный счет будет открыт на имя твоей жены в шведском банке. На тебя, кстати, там тоже будет счет. Еще один счет в американских долларах и английских фунтах для организации работы будет открыт в Испании. Воспользуешься ими по своему усмотрению.

Предупреди жену о задании. Она у тебя умная, все поймет. Не зря столько лет прожила с тобой. Ее активное участие в наших играх не предусматривается. Только если в крайнем случае или чтобы выйти на тебя. Пароль для наших агентов установишь сам.

– Яволь.

– Несколько позже адъютант привезет тебе мои подробные инструкции по организации дальнейшей работы. Для сбора твоей группы подготовлено несколько явок в Базене, Ленгрисе и Шверине.

– Есть. Что мне делать если ситуация в стране изменится?

– Ты имеешь в виду устранение от власти фюрера?

– Да.

– Все то же самое. Во-первых. Мне несильно верится в успех заговора, что сейчас формируется среди генералов, обиженных Гитлером. Там много разговоров, но пока нет дела. Кроме того, они еще не решили, в чью пользу он произойдет, и не разобрались во взаимоотношениях с Англией и остальными «союзниками», а также Россией. Среди заговорщиков образовалось две партии – одни за мир на западе и войну на востоке, вторые за заключение мира в первую очередь с русскими, от которых сейчас исходит основная угроза рейху. Я постараюсь тебя держать в курсе событий, чтобы ты смог ориентироваться в сроках и лицах.

Во-вторых. Неизвестно, как к перевороту отнесутся союзники. Главное, остановит ли это русских. Если с «союзниками» мы вполне можем договориться, то вот с русскими, боюсь, этот номер не пройдет. Они будут стремиться закончить войну в Берлине, чтобы распространить свое влияние на страны Восточной Европы, а также вернуть территории, ранее входившие в состав их империи. Именно поэтому ты будешь действовать так, как мы с тобой договорились.

– Понятно.

Глава 36

Из беседы штабных офицеров вермахта 20.3.1943, г. Бобруйск

– Я не помешаю?

– Когда ты мешал?! Давно прилетел? Проходи. Сейчас я закончу, и поговорим – делая отметки на карте, сказал подполковник.

– Только что с аэродрома. Решил сразу же зайти к тебе с письмом от Адмирала и заодно узнать последние новости.

– Молодец. Мне немного осталось.

– Что-то интересное?

– Да. Сверяю данные радиоперехвата и донесения агентов о концентрации русских войск в районе Ржева. Похоже, противник вновь собирает ударный кулак, нацеленный на Даугавпилс. В Великих Луках отмечено прибытие большого количества старших офицеров танковых войск, а также штурмовых частей, мотопехоты и кавалерии. Практически одновременно с этим служба радиоперехвата отметила работу нескольких новых радиостанций, абоненты которых находятся именно во Ржеве.

– Ожидаемо. После того как мы остановили их зимнее наступление на этом направлении, русские, разгромив наши войска под Воронежем, Ростовом и Харьковом, просто обязаны начать наступление против нашей группы армий, чтобы мы не смогли направить на другие участки фронта свои резервы. И наиболее удобным направлением для них является Даугавпилсское, полностью отрезать нас от ГА «Север» – прекрасная идея. Но я бы не обделял своим вниманием и Витебское направление – соединиться с Белорусским фронтом тоже неплохая идея для русских. Что с десантными частями русских?

– По нашим сведениям, они все там же – на Белорусском фронте в районе Минска. На месте их постоянной дислокации под Москвой сейчас идет формирование новых частей и подготовка пополнения для уже действующих в нашем тылу соединений. Русские зимой искусно провели нас за нос. Их ждали под Лугой, а они неожиданно появились под Лепелем и заставили 3-ю танковую армию освобождать с таким трудом захваченную у русских территорию.

– Русские вообще умеют напустить тумана. Одна высадка частей Северо-Кавказского фронта у Таганрога чего стоит. Мы прекрасно знали, что они в Новороссийске и Дивноморске готовят крупную морскую десантную партию. Знали примерное место высадки морского десанта – Мариуполь или Ейск. Наши агенты на Кавказе и русских штабах в один голос твердили – высадка планируется именно там, а в итоге высадка морского десанта произошла у Таганрога. При этом русский флот действительно сделал налет на Мариуполь или Ейск, уничтожив там наши с таким трудом переброшенные корабли и артиллерию. Генерал Петров провел блестящую партию, в итоге которой нам пришлось оставлять Ростов.

Или возьми десант у Перекопа. От наших агентов среди крымских татар мы знали, что русские готовят высадку крупного десанта в нашем тылу. Даже называли цель атаки – Херсон. Туда срочно были подтянуты наши резервы и усилен гарнизон. В итоге русский десант был выброшен совсем в другом месте. На Перекоп. Воздушный десант смог захватить площадку для посадки самолетов и разгромить наш гарнизон[187]. Одновременно с этим Крымский и Керченский фронты русских перешли в наступление[188]. 11-я полевая армия чуть не попалась в ловушку, приготовленную русскими. Слава богу, что Манштейну хватило решимости вовремя начать окончательный отвод своих войск из Крыма.

– Согласен.

– Нам пока везет, что у противника не хватает транспортных самолетов и необходимого количества парашютов, чтобы высаживать в нашем тылу крупные десантные подразделения. Именно поэтому они и стараются захватывать аэродромы. Заодно и «птенцов Геринга» выбивают. Можно считать, что именно диверсионные части русских завоевали для своих ВВС господство в воздухе.

– Ты о «мясниках»?

– И о них тоже. Раз уж мы заговорили о них – есть новости?

– Они под Москвой. Выведены в резерв Ставки. После боев под Воронежем получают пополнение и готовятся к новым боям. Командует бригадой Акимов. Седова в бригаде нет – он где-то в Москве, в наркомате. Информация достоверная и проверенная. Кроме той группы, что направил ты, есть еще несколько агентов, подтвердивших эту информацию.

– Интересно бы знать, чем конкретно в своем наркомате занимается Седов. Какую-то рутинную задачу ему вряд ли поставили. Опять готовят какую-то пакость в нашем тылу.

– Ты прав. Я просил нашего агента это разузнать.

– Тебе не кажется, что надо дополнительно усилить наблюдение за бригадой Седова и транспортными авиаполками русских? По тому, где они будут концентрироваться, можно узнать о сроках начала русского наступления. Для заброски бригады Седова в Алексеевку им потребовалось собрать транспортные и планерные авиаполки за две недели до начала операции.

– Я понимаю твою озабоченность, Вилли. Понимают твою правоту и наверху. Брестская бригада у русских слишком уж заметная и решает задачи стратегического уровня. Рейд по нашим тылам в 1941 году, успешные операции под Москвой, в Минске, на Кавказе и под Воронежем слишком показательны. Поэтому командованием решено усилить внимание к ней и к авиадивизии НКВД.

– Хорошо, если это так. Пока бригада под Москвой, может, стоит вновь попытаться нанести бомбовый удар по ней?

– Предлагали, но пока ограничились ударами по аэродромам авиадивизии Паршина и МАГОН[189]. Сложно прорваться через Московскую зону ПВО, а наша бомбардировочная авиация и так понесла большие потери. Полки Паршина ближе к фронту и не так хорошо прикрыты ПВО. Тем более что 2-й флот получил с авиазаводов Франции очередную партию «Юнкерсов». Вот их и послали. Из вылета не вернулось шесть самолетов, сбитых истребителями русских. Несколько экипажей смогли дотянуть до нашей территории и сесть. Остальные, видимо, попали в плен. Русские же потеряли десять транспортных самолетов на земле и два истребителя.

– Неплохо. Почти два-ноль в нашу пользу.

– Да. Но этим мы смогли лишь несколько ограничить полеты русских в наш тыл. Несколько дней русские не прорывались к Минску.

– Несильно же им помешал наш налет.

– Русские сейчас довольно быстро восстанавливают свои потери в самолетах. Кроме того, после уничтожения весной прошлого года на Витебском аэродроме группы ночных истребителей и радиолокационной станции стало значительно труднее контролировать русские поставки Белорусскому фронту. Мы знаем, что воздушный мост работает, и мы пока ничего с ним сделать не можем. Представители люфтваффе заявляют, что у них нет возможности увеличить количество ночных истребителей на Восточном фронте, так как они вынуждены прикрывать небо Германии от массированных налетов вражеской авиации. Кроме того, использование новейших образцов истребителей против «фанерных» самолетов русских не эффективно. Это то же самое, что стрелять из пушки по воробьям. В чем-то они, конечно, правы, но от этого нам не легче. Мне было бы куда легче, зная, что мы наконец-то можем окончательно обрезать поставки русским в Белоруссию.

– Судя по твоему настроению, комиссия по расследованию нападения на Витебский аэродром накопала что-то очень неприятное?

– Да. О том, что нападение было осуществлено партизанскими бригадами «Алексея» и Флегонтова, ты в курсе. Захваченные нами партизаны об этом рассказали. Но тут недавно всплыли новые подробности. В Stalag 313 (Шталаг 313-й)[190] был выявлен пленный солдат НКВД, который принимал непосредственное участие в атаке на станцию. Наши парни взяли его в оборот и выяснили, что произошло год назад. Это была рейдовая группа НКВД, действовавшая в нашем тылу с начала войны и знавшая, что надо искать. Именно она вела разведку и наводку партизан на аэродром и РЛС. Кроме того, в ее составе были летчики, которые и угнали к русским несколько новейших ночных истребителей «Ju 88C-6»[191].

– Интересно. А что он сказал про радиолокатор?

– Его разобрали специалисты, присланные из Москвы, и вывезли за линию фронта на захваченном транспортном самолете.

– То есть теперь в распоряжении у врага есть техническая документация и действующий образец нашего нового радара Würzburg (Вюрцбург)?[192]

– Да. Но хуже другое. По словам пленного, выходит, что русским удалось захватить специалистов, умеющих эксплуатировать эту станцию.

– Получается, что русские повторили подвиг томми[193].

У кого-то полетит голова. Надеюсь, диверсант жив и с ним можно поработать?

– Увы. Его от нас забрала с собой спецгруппа из Кенигсберга.

– Вот даже как! Он что-то еще успел сообщить?

– Список и описание членов группы, рассказал о нескольких операциях, проведенных ими. Сейчас наши парни проверяют эти показания. Кстати, эта была та самая группа, ради которой перед Рождеством 1941 года тебя приглашали в Минск.

– Тесен мир. Мне можно будет посмотреть его показания?

– Конечно. Пока ты гулял в Берлине, приезжал Густав. Он, выполняя указания Адмирала, привез тебе несколько перспективных курсантов из наших школ на Украине.

– Прекрасно, немного позже я с ними пообщаюсь… Есть какие-нибудь новости по Украине?

– Поговаривают, что твой протеже – «Тарас Бульба – Боровец» начал заигрывать с русскими. Отмечаются его контакты с русскими партизанами Ковпака, Медведева и представителями НКВД, прибывшими для переговоров из Москвы.

– Настолько это точно?

– Сообщение агента в штабе Боровца. Оно пока неподтвержденное, но, по словам Густава, агенту можно верить.

– Плохо. Если Боровец перейдет на сторону русских, мы потеряем все Полесье.

– По словам Густава, такую же оценку ситуации дали Прютцманн[194] и Йоргенс[195]. Они планировали использовать подразделения Боровца против польских и русских партизан в нашем тылу, а теперь им приходится принимать меры к защите наших гарнизонов и задумываться насчет ареста Боровца и замены его Бандерой.

– Я думаю, что им не стоит спешить с этим. Поверь, переговоры Боровца с русскими ни к чему не приведут. Он слишком большой националист. Возможно, часть солдат Боровца, поддавшись русской пропаганде и на фоне наших неудач, перейдет к русским, но основная часть все же останется верной «Бульбе». А раз так, то его части вполне можно использовать в борьбе с партизанами. Вообще «Тараса Бульбу» надо объединить с Бандерой – это даст новый импульс движению украинских националистов и обеспечит нас пушечным мясом для борьбы с русскими и поляками.

– А даст ли это положительный эффект? Насколько я знаю, Бандера – карьерист, фанатик и бандит, к тому же банальный вор. Они могут не сойтись с Боровцом.

– Так и есть, но он наш вор и бандит. Этого вполне достаточно, чтобы он помог нам контролировать «Тараса Бульбу».

– Тогда, может быть, лучше использовать Миколу Лебедя[196] или «профессора Данилив»?[197]

– Браво, Карл! Ты, как всегда, неподражаем! А все играл в дурочку. Пытался меня обмануть и разжалобить, говоря о своем старческом маразме и ухудшении памяти! Поверь мне – у тебя с этим все хорошо.

– Ты мне льстишь!

– Даже и не думал. Кто бы мог сказать, что ты помнишь всех наших украинских агентов!

– Ну не всех, а только тех, с кем в свое время пришлось работать. Или ты забыл, что мы вместе с тобой и Штольце[198] в конце 1938 года работали с Коновальцем и Мельником?

– Прости за нелепую шутку.

– Прощаю. Кроме того, ты не забыл, что значительная часть Полесья граничит с нашей зоной ответственности и мы должны знать, что там происходит?

– Помню.

– Густав просил передать тебе просьбу Прютцманна приехать к нему для консультации по поводу Боровца. Я думаю, это надо сделать. Тем более что тебе благоволит сам обергруппенфюрер СС и генерал-лейтенант полиции. Вы с ним неплохо контактировали в Кенигсберге.

– Увы, в ближайшее время я этого сделать не смогу, а вот переговорить по телефону постараюсь.

– У тебя новое задание?

– Да, в рамках уже действующего. Мне думается, что в письме «Лис» тебе о нем сообщит…

Глава 37

Из воспоминаний Галунова Ивана Кузьмича

Из госпиталя я вернулся в начале марта. Было удивительно, что меня, ранее сидевшего в лагере, отправили служить в Брестскую бригаду НКВД.

Я-то думал, что снова попаду в зап., а оттуда уж куда пошлют, ведь от нашего лыжного батальона практически ничего не осталось. В госпитале наших ребят всего два десятка набралось. Да потом пара человек уже на больничной койке скончались. Так что думал, одна у меня дорога в зап. Тем более что лечился я в армейском госпитале г. Алексеевка. Но нет.

В канцелярии госпиталя мне выдали предписание явиться в штаб бригады НКВД, а на складе выдали обмундирование, положенное бойцу штурмового подразделения, – без погон, с одними петличками. Самое удивительное было в кассе госпиталя – там выдали такую кучу денег, что я сначала и не поверил. Думал, кассир ошибся. Ан нет! Все до копеечки правильно рассчитали – и за ранение, и за орден, и полуторный оклад по должности – рядового бойца НКВД. Много. Даже слишком много. Я столько никогда в руках не держал.

Как до Подмосковья добирался, рассказывать не буду. Долго. Почти четыре дня из Алексеевки до Москвы ехали. Полдня только в Воронеже стояли – ждали, когда жд путь в очередной раз починят.

Пока было время, я около станции прошелся, ноги размял, на разруху посмотрел, кипяточку набрал и продуктами на складе отоварился. А что еще делать? В вагоне насиделся, а с соседями еще в госпитале наговорился.

Что сказать об увиденном? Не было города – развалины кругом. Патрульные сразу же сказали, чтобы я далеко от жд путей не отходил – минировано тут все еще кругом. Пути-то и то, что к ним примыкало, очистили, а вот дальше не получается. Слишком уж тут жестокие бои шли. Много неразорвавшихся снарядов и мин осталось, да и минные поля еще не все сняты. Каждый день подрывы происходят. Так что я от греха подальше никуда особо и не пошел. Так, посмотрел со стороны, и все.

Рядом со станцией располагались палатки эвакогоспиталя, где лечились в том числе и военнопленные. Враг, отступая, оставил победителям не только своих убитых, но также раненых и больных. Но было их мало. Вымерзли. Да и наши, похоже, не сильно озаботились их спасением. Слишком уж много их было по подвалам и закоулкам. Не всех сразу нашли. Да и свободных рук не хватало – своих бы раненых собрать. Потому уже собирали заледенелые трупы противника. Может, оно и правильно. Чего врага жалеть? Они нас ведь не жалели! Насмотрелись в лагерях для военнопленных.

Бригаду я нашел на ее подмосковной базе. Первоначально определили меня в штурмовой батальон. Хоть он еще не был укомплектован, тем не менее практически сразу же началась учеба, которая шла и днем и ночью. Чему учили? Действию при прорыве вражеской линии обороны, в городском бою, обороне, борьбе с танками. Особо много внимания уделяли знанию и умению владеть оружием нашим и трофейным. Мне в первый же день на складе выдали автомат «ППШ» и нож от СВТ. Взводный внимательно смотрел, как я автомат от смазки очищаю, диски и патроны проверяю. Ничего не сказал. Только одобрительно покивал. Потом пришлось мне заново изучать пистолеты и револьверы, немецкий карабин «маузер», нашу «светку»[199], ручные пулеметы наши, немецкие и итальянские. И все обязательно со стрельбами.

Офицеры батальона практически все были свои «доморощенные» – из тех, кто в батальоне еще рядовым начинал. Так что службу знали и строго спрашивали за все. Я на хорошем счету был, потому в наряды и не попадал. А «залетчикам» постоянно доставалось – вместо отдыха работать на кухне или на заготовке дров.

Времени для отдыха мало оставалось. Только вечерами пару часов до отбоя да после обеда в выходные дни можно было потратить на себя. Да и то старались их тратить по-разумному.

По рабочим и выходным дням в клубе бригады и поселковой школе для бойцов работала вечерняя школа. Многие из нас же только начальную и семилетнюю школы закончили, а тут под руководством учителей проходили курс средней школы. Еще у нас большим спросом пользовались кружки – те, где изучали иностранные языки – немецкий, польский, белорусский. Один старый еврей идиш преподавал, но к нему мало кто ходил. В основном все на немецкий налегали.

Каждую пятницу и в выходные по вечерам после киносеанса на площадке перед клубами бригады и поселка под духовой оркестр были танцы. Туда народа много набиралось. Девушки приходили и наши бригадные, и поселковые, и из банно-прачечного комбината, и из зенитного полка, и даже с авиабазы и школы снайперов. Все равно их на нашу ораву мало было. Нас все-таки в бригаде больше пяти тысяч было. А девушек в три раза меньше. Порой между мужиками до скандала доходило из-за того, чтобы потанцевать с понравившейся девушкой. Правда, все же старались без мордобоя обходиться, а то можно было спокойно на губу или в штрафбат залететь.

Жили мы в землянках, построенных еще несколько лет назад. Землянка, если за ней следить, очень хорошее и теплое жилье. В нашей части из тех, кто инвалидность в боях получил, строительную бригаду сформировали. Пока части в расположении не было, они следили за всеми жилыми помещениями – ремонтировали крыши и стены, печи и нары, строили новые здания. С приездом бойцов они переходили на другие объекты – заготавливали материалы для домов в поселке, но и о нас не забывали, заходили печи осматривали. Мы от них не отставали, многое старались сами сделать. Руки-то мирной работы хотели, а не только убивать.

Из госпиталя я в ношеном и неоднократно ремонтированном обмундировании приехал. То, что на складе нашлось, то и выдали. В батальоне меня переодели. Выдали: теплое толстое нижнее белье, специальную ватную куртку с капюшоном, брюки стеганые, ватные, с лямками на плечах, почти по самую грудь. Шапку, рукавицы с указательным пальцем, белый маскхалат и валенки. Снега-то, несмотря на то, что вроде как весна была, вокруг еще хватало. В лесу по грудь снега местами было.

Дней через пять после моего приезда по «солдатскому телефону» новость прошла – якобы в бригадном разведбате из «старичков» хотят сформировать лыжную разведывательно-диверсионную роту. Брать вроде как туда хотят тех, кто на лыжах хорошо стоит. Наш ротный заводила Сашка Решетников ко мне сразу приставать стал: «Ты же лыжник! Давай подавай рапорт о переводе туда». Я и вправду, как приехал в часть, сразу же на лыжи встал. Нравилось мне ходить на них по зимнему лесу. С разрешения ротного каждый день по пять-семь километров вокруг гарнизона бегал. Но рапорт о переводе подавать не стал – сказали же, что туда «старичков» брать будут, а я без году неделя в части. Тем не менее в разведроту все же попал.

Их ротный старший лейтенант Малин меня на лыжной пробежке приметил и ко мне пристроился. На слабо меня взял. Кто первым до финиша дойдет. Да я сильнее его оказался. Первым пришел. Тогда-то мы с ним познакомились. Так мы с ним пару дней посоревновались, потом к нам еще пара ребят из его роты присоединилась. Вот мы и бегали наперегонки. Но я все равно первым к финишу приходил. Старший лейтенант Малин меня как то в сторонку отозвал и предложил к ним в роту перейти. Я сначала отказывался – неудобно мне перед своими товарищами было. Только пришел в роту и снова уходил. Кроме того, я же судимый был. Хоть и сказано нам было прокурором после освобождения из лагеря об этом не вспоминать, но слов из песни не выкинешь. Об этом и своих сомнениях я Малину без утайки рассказал. Но он меня убедил, что это для них мелочи. Уговорил-таки меня Юрий Иванович. На следующий день я уже в разведроте обосновывался.

Почти два месяца опять учился. Минно-взрывному делу, разведке местности, чтению топографической карты, снятию часовых, самообороне без оружия, немецким Уставам.

С апреля батальоны бригады в составе батальонных тактических групп на фронт выезжали, в боях участвовали. Скоро и до нас очередь дошла…

Глава 38

Дела житейские, и не только

Утром, лежа в кровати, я смотрел, как, уткнувшись носом в подушку, подоткнув под себя одеяло, свернувшись клубочком, мирно спала Таня. От нее веяло чистотой и обаянием. Вспомнилось читанное в свое время у Ксении Газиевой:

От этой женщины немного пахнет грустью,

Она, как яд, впиталась в шлейф духов.

У этой женщины одни глаза – искусство,

С лица земли стирают всех врагов…

От этой женщины немного пахнет детством,

Шальною, неподдельной простотой.

Во взгляде изумленном солнца блестки,

И нежность прячет часто за душой…

От этой женщины немного пахнет чудом,

Надеждами, мечтами… Только их

Она когда-то поклялась: «Я позабуду…»

Шагнув вперед и сдерживая крик.

От этой женщины немного пахнет властью,

(Как героиня неотснятого кино),

От этой женщины безумно пахнет страстью,

И кто-то часто смотрит ей в окно…

И этот «кто-то» никогда не сможет

Все изменить и прошептать: «Прости…»

От этой женщины немного пахнет прошлым,

Из года в год сжимая ей тиски…

Ладно, не будем мешать наслаждаться сном человеку. Ей и так досталось в эти дни.

Потихоньку встав с постели, я, плотно прикрыв за собой двери, пробрался на кухню. Подняв шторы светомаскировки, сварил себе в турке кофе. Целый мешок отличного кофе мне в Алексеевке презентовали бойцы, нашедшие его в штабе генерала Яни. Вот теперь мы с женой балуемся им по утрам. Да, именно с женой. Не далее как позавчера оформили законный брак. А все Кобулич виноват! Пригласив к себе в кабинет, с напущенной строгостью сказал, что он с семьей собирается погулять у нас на свадьбе и желательно через три дня, на которые мне дается кратковременный отпуск. А то, понимаешь, на меня в наркомат от политработников кляузы поступают о моральном разложении – живет с разными женщинами – то с одной, то с другой. Какой пример подает подчиненным? Закончил свои нотации Захарыч фразой Есенина:

Нельзя! Нельзя, мой друг родной.

Любить одну, гулять с другой.

Пришлось выполнять приказание. А куда деваться? Если моя осада шла по всем правилам военного искусства и со всех сторон. Начиная от Кобулова, политотдела и кончая Гороховыми. Да и я, признаться, сам об этом стал задумываться. Ведь к этому времени уже окончательно стало понятно, что отсюда я никогда не выберусь и со своими родными – женой и дочерью – не встречусь. Так что пора было обзаводиться семьей, а не искать случайных связей на стороне. Кандидатура была только одна – та, что сейчас спала в соседней комнате. Вот что значит полтора месяца спокойной и мирной жизни с нормальным человеком делают!

Свадьбы в понимании того, как это было принято в мое время, не было. Ни катаний по городу, ни сотни гостей, ни крутого застолья и дорогих подарков. Все было просто и незамысловато.

Утром до начала занятий в академии мы зашли в районный ЗАГС, и пожилая женщина с прокуренным напрочь голосом без проблем и лишних слов сделала запись в своей амбарной книге и поставила штампы в наших удостоверениях. Ну а вечером мы собрались с друзьями дома. Были все свои – Гороховы, Акимов с Леной (фельдшером), Дорохов с Мариной (инструкторшей из школы снайперов), Шмит с красивой тридцатилетней женщиной Аглаей. Все были в новых двубортных парадных мундирах с только что введенными золотыми погонами с васильковыми кантами[200] и наградами. Петрович со Шмитом, молодцы, расстарались, одели ребят одними из первых во всем наркомате.

Женщины были прекрасны в своих штатских нарядах. Но лучше всех, конечно, выглядела невеста. Таня блистала в красивом белом платье, которое я у нее до этого дня не видел.

Были поздравления и танцы под патефон. В десять разъехались. Не завидую я Сереге – Лена его теперь тоже в оборот возьмет.

Вчера было продолжение банкета – немного посидели у Кобуловых. Заодно обмыли присвоение ему 4 февраля звания комиссар ГБ 2-го ранга[201].

Уже после возвращения домой Татьяна сообщила, что в сентябре нас будет трое. То-то она все эти месяцы после Нового года только воду и сок пила. Сказать, что я был счастлив, – ничего не сказать!

Вот так и началась наша семейная жизнь…

За окном не переставая лил дождь, смывая остатки снега и обнажая землю. Время пролетело незаметно. Вроде как только вчера была зима и мела метель, а уже апрель на дворе. Апрель 1943 года! Скоро два года будет, как я в этом мире живу. Сделано не так уж и мало. Конечно, меньше, чем, героями в читанных в мое время книгах про попаданцев. Тем-то вон сколько удавалось – и весь немецкий флот на Севере уничтожить, и в главные советники вождя попасть, а мне вот выдалось лишь командиром десантно-штурмовой бригады НКВД быть. Да я об этом не жалею. Каждому свое! Мне и на моей должности проблем и забот хватает.

После возвращения из Алексеевки у нас развернулась очередная карусель по приему и подготовке пополнения. Заниматься этим в основном пришлось Акимову со штабом. Так как меня засадили за парту – от сдачи экзаменов за второй курс академии никто не освобождал. Тем более что я Кобуличу обещал учиться дальше.

Серега держал меня в курсе дел в бригаде, а также возникающих проблемах. В качестве пополнения к нам пришли матросы из морчастей НКВД и призывники 1924–1925 годов рождения. Неплохие ребята – мотивированные, физически развитые и в основном неплохо подготовленные в военном плане. Не зря же «Всеобуч»[202] с самого начала войны на всей территории страны введен. Плохо было то, что медленно, тонким ручейком возвращались из госпиталей мои раненые бойцы. Их боевой опыт пригодился бы молодежи.

Ну а мне, кроме учебы и текущих дел бригады, пришлось заниматься и поручениями наркомата.

Для начала меня припахали в Управлении внутренних войск НКВД СССР[203]. В отделе боевой подготовки заставили выступать перед слушателями курсов переподготовки руководящего состава войск о проведенных нами операциях в тылу врага и борьбе с десантами противника. А потом на базе бригады проводить показные занятия по боевой подготовке. Хорошо еще, что их особо готовить не пришлось – показали весь процесс, как он есть – без лишней показухи.

Затем вместе с Кобуловым и группой офицеров наркомата мотался на Южный и Юго-Западный фронты с инспекторской проверкой охраняющих тылы фронтов оперативных и пограничных частей НКВД. И что самое интересное, я ехал в качестве старшего этой группы инспекторов.

Впечатлений от поездки получил много. Особенно негативных.

Больше всего напрягало нездоровое отношение армейского командования к обеспечению всем необходимым переданных в их распоряжение подразделений НКВД. Части обеспечивались только боеприпасами, и то не в полном объеме. О других видах снабжения даже говорить не приходилось. Оно было практически на нулевом уровне. И это при том, что эти части постоянно участвовали в боях с врагом! Словно в разных странах живем и не одно дело делаем! Командиры наших частей эти и многие другие вопросы решали через местные органы НКВД и при этом ни на что и никому не жаловались. Считая, что так и должно быть. Не жаловались они и на то, что многие из представлений на награды не реализовывались. Кадровые органы словно специально задерживали наградные листы, оформленные в полках НКВД.

Из других впечатлений – очень порадовали высокая боевая готовность подразделений, их обученность и способность выполнить любой приказ командования.

Уровень боевой выучки комсостава тоже был на высоте. В большинстве своем комсостав имел среднее образование и курсы подготовки комсостава. Многие военную службу начинали до войны, рядовыми или младшими командирами в частях наркомата в западных округах и на Кавказе. Свои кубики и шпалы заработали в боях на Украине и Кавказе. Так что боевого и жизненного опыта парням было не занимать. Отсюда и высокие показатели в боях, задержании диверсантов, дезертиров и разного вида преступников.

Недостатков в работе хватало, как без них?! Но они были решаемы на местах и без серьезных кадровых изменений.

Все впечатления, что свои, что остальных членов группы, докладывал Кобуличу – что-то удалось решить на месте, что-то уже в Москве. Контроль за устранением выявленных недостатков, возложили на меня – типа сам нашел, сам и устраняй. Даже отдельный кабинет в наркомате выделили.

Были поручения и другого уровня. Одним из них стала чистка Москвы от преступности.

Звонок из приемной комиссара госбезопасности 3-го ранга Федотова[204] с приглашением прибыть к нему был несколько некстати. Я только кипу бумаг перед собой разложил. Но начальству ведь не откажешь, тем более такому, как Петр Васильевич.

После взаимного приветствия комиссар ГБ сразу же перешел к делу:

– Руководство страны и столицы обеспокоено ростом преступности в Москве. Если зимой 1942 года был спад преступности, то начиная с весны – лета отмечается активизация преступных элементов, дезертиров, мародеров и уклонистов. Из своих щелей повылазили спекулянты и воры. Только за прошлый год количество убийств, краж, разбоев увеличилось почти на 20 процентов. Связано это со стабилизацией положения на фронте, снятием угрозы захвата столицы. Преступники грабят квартиры, чистят магазины и склады железнодорожных орсов, убивают людей. Благо с оружием у них теперь проблем нет. На Тишинском рынке можно купить пистолет за 500 рублей. Наиболее злачные места Москвы буквально кишат блатным людом. Самыми криминогенными местами считаются Вахрущенка, Даниловская застава, Марьина Роща и Тишинский рынок. По нашим данным, среди преступников действуют многочисленные вражеские агенты.

Владимир Николаевич, у вас уже есть опыт борьбы с преступностью в Москве, что вы продемонстрировали осенью-зимой 1941 года. Поэтому принято решение о привлечении вашей бригады к планируемой войсковой операции по зачистке столицы от преступного элемента.

– Что от нас требуется?

– Выделить своих людей для штурмовых групп при проведении зачистки рынков города и ареста преступников по «малинам».

– Есть. Сроки?

– Начало операции послезавтра в 12 часов. Прибытие ваших штурмовых подразделений в город к 8 часам утра.

– Операция будет проводиться на всех рынках города одновременно?

– Да.

– У нас не хватит сил для этого. Батальоны бригады еще не до конца сформированы и обучены. Я могу выделить не более пары штурмовых батальонов, две роты легкой брони, батальон связи и автороту.

– Не беспокойтесь об этом. Кроме вас, к операции привлекаются 2-я ДОН[205], СОБР и ОМОН города[206].

Подразделения 2-й ДОН будут задействованы для оцепления рынков и конвоирования задержанных. Бойцов СОБР и ОМОН под руководством наших сотрудников и муровцев планируется использовать для проверки граждан и задержания подозреваемых на рынках города. Ваши бойцы будут задействованы только для захвата наиболее опасных преступников и разгрома притонов. Они будут взаимодействовать с нашими сотрудниками, а также ГУУР[207], МУРа[208], бойцами СОБРа и ОМОНа. Насколько я знаю, там много ваших бывших бойцов?

– Да. Мы выделяли своих ребят, когда начиналось формирование этих подразделений.

– Ну и прекрасно. Увидите своих бывших подчиненных. Большинство ваших парней мы собираемся задействовать на Тишинском рынке, где собрались самые «сливки» человеческой нечисти.

Задержанию подлежат все, кто на момент проведения операции будет присутствовать на рынке. Сотрудники уголовного розыска передадут вам фотографии лиц, которых надо будет задержать. Это в большинстве своем руководители бандгрупп, а также профессиональные уголовники. У них на руках вполне может быть автоматическое оружие и гранаты. Старайтесь не рисковать. В случаи сопротивления применяйте оружие на поражение.

Расстрел можете проводить на месте. Это распространяется и на тех, у кого обнаружится оружие. Огнестрельное или холодное, без разницы.

Далее. Тех задержанных, кто будет одет по такой форме – синяя кепка-малокозырка, в скомканных «в гармошку» хромовых сапогах, с белым шарфом на шее и золотым зубом-фиксой, можете тоже сразу ставить к стенке. Это самая низкая уголовная шантрапа – «огольцы». Они шныряют по рынку, выполняя указания «солидняков», грабят, отбирают продовольственные карточки, снимают шапки.

Обратите внимание на тех, у кого будут светло-коричневые кожаные пальто. В большинстве своем это работники наркоматов – этих при наличии документов передавать для проверки нашим сотрудникам. Без документов рассматривать общим порядком.

– Что делать с остальными?

– Спекулянтов передадите сотрудникам угро. Они с ними сами разберутся. Дезертиров, уклонистов, лиц с «броней» – к нам. После разбирательства им найдется место в штрафных ротах. С планом операции вас сейчас ознакомят. Жду ваших предложений по нему.

– Слушаюсь. Мне бы с моими командирами и старшими групп провести рекогносцировку на месте.

– Завтра с утра вас здесь будут ждать наши сопровождающие.

– Есть!

Разработку плана операции вели давно. Минимум месяца три-четыре. Качественно проработали все детали. Постоянно в него вносились корректировки и уточнения, последние внесли всего за несколько часов до того, как я с ним ознакомился. Предложения и замечания были и у меня. Касались они организации связи и взаимодействия между подразделениями, сроков. Их приняли.

Что рассказать про рынок. Огромное человеческое море стояло не только на самом рынке, но и рядом с ним, занимало всю Тишинскую площадь. Люди со своим товаром стояли на обочинах дороги и тротуаре. Чем тут только не торговали. Привезенными из деревень яйцами, картошкой, живыми курами и баранами, мясом и зеленью. Отрезы тканей, чашки, ложки, лампочки соседствовали с грудами старых книг и потемневшими от времени иконами. Цепочкой стояли старушки, держащие в руках чайники с отбитыми носиками, открытки, куски шоколада и сахара, замочки, гвозди, статуэтки, гардины, пиджаки со спины, ношеные сапоги за 2500 рублей, мыло и папиросы поштучно и пачками… Тут же продают продовольственные карточки, водку стопками, дают закуску: грибы, кусочки селедки и пироги.

Мы медленно продвигались через плотное море ватников, шинелей, платков и шапок. Мой проводник рассказывал, что среди лиц, промышляющих на рынках, существует своя специализация. Табаком и папиросами торгуют инвалиды и дети. Инвалиды приобретают табак и папиросы у некурящих, которым те выделялись по карточкам. Спекулировали инвалиды и продуктовыми карточками. Пачку махорки стоимостью 70 копеек спекулянты толкали за 20 рублей. Коробок спичек, стоивший 5 копеек, – за 3 рубля. Торговали папиросами и набивщицы папирос табачной фабрики «Дукат». Они продавали на рынках папиросы «Девиз», которые им выдали на фабрике в уплату за труд.

По словам сержанта, выходило, что пол-литровая бутылка водки стоит 110 р., мясо бывает по 100 р. кг, а всего полгода назад стоило 500 р. Правда, мясо практически никто не проверял. Масло можно было сторговать за 400 р.

Видели мы и своих будущих клиентов. По-моему, их было слишком много, и место им явно не здесь, а на фронте. Особенно толстомордым спекулянтам и ворью.

Для того чтобы пройти все закоулки и проходные дворы, мы потратили несколько часов. Мне было легче, чем остальным. В свое время я часто бывал здесь и неплохо ориентировался в местных реалиях. Передвигались по рынку группами по 2–4 человека, переодетыми в штатское. Затем отъехали к Белорусскому вокзалу и уже здесь, на месте, вместе с представителями ГУУР, командования 2-й ДОН и СОБР уточняли, кто, что и где делает завтра.

Ближе к вечеру на пустыре недалеко от Тишинской площади рядом с Большой Грузинской остановилась автоколонна из нескольких армейских автобусов, радиостанции, ПАРМа и нескольких тяжелогруженых грузовиков без опознавательных знаков и номеров. Стоянка тут же была окружена забором из колючей проволоки, секции которого сгрузили из грузовиков. Все это охранялось несколькими веселыми красноармейцами, сообщавшими всем заинтересованным о своем участии в учениях.

Аналогичные события происходили и в других местах города. Тут и там на стадионах и пустырях появлялись островки с легкой колесной бронетехникой и крытыми грузовиками, где солдаты участвовали в учениях или готовились к отправке на фронт. Дело для прифронтового города, в общем-то, обычное и давно привычное. Так что ажиотажа у местного криминального населения не возникло.

Следующий день был тяжелым, как никогда. Работа досталась грязная, но крайне нужная. Одно дело – воевать с внешним врагом, другое – с внутренним, знающим тут все закоулки и охреневшим от своей безнаказанности и борзоты. От нас в операции были задействованы весь офицерский состав и «старики» рядового состава, прошедшие огни и воды Кавказа и Белоруссии.

Инструктаж личного состава был предельно четкий и конкретный – перед нами враг, которого следует уничтожить, иначе от его действий и нашего бездействия будут продолжать страдать ни в чем не повинные мирные жители и дети в нашем тылу. Враг, ничем не отличающийся от того, с кем мы сражаемся на фронте, а порой даже коварнее и кровожаднее.

Первые объединенные штурмовые группы начали действовать в городе рано утром. Шли зачистки известных хаз[209] и малин[210].

В принципе операция проходила довольно спокойно. Было всего пара эксцессов, когда группы преступников пытались организовать сопротивление или прорваться через оцепление. Бойцы действовали в соответствии с обстановкой и полученными инструкциями.

Мой походный штаб был развернут на Большой Грузинской улице. Отсюда я поддерживал связь со всеми своими штурмовыми группами, а точнее, со всеми подразделениями, задействованными в городе. Это стало возможным благодаря тому, что все мои группы имели штатные радиостанции и сведения сначала шли ко мне, анализировались в нашем штабе, а потом уже уходили в наркомат. Через меня же в обратную сторону шли и дальнейшие указания группам.

Постепенно в наши штабные автобусы перебрались и командиры подразделений, задействованные в операции. В тепле и комфорте все же лучше сидеть, чем мерзнуть на холоде и пронизывающем ветре. Да и со связью лучше, чем без нее. И информация, отраженная на большой карте города, лучше воспринималась. Так вскоре мой штаб стал штабом всей операции.

На Тишинском рынке приступили к действию в обед, а закончили ночью. Блокирование рынка прошло по намеченному сценарию и без больших ЧП. Обычные граждане, которым нечего было бояться, уже привыкли к периодически проводимым в городе облавам, особо и не возмущались. А вот наш контингент задергался. Пытался проскользнуть через «гребень». До открытого противостояния в подворотнях и проходных дворах дело дошло.

Мы не миндальничали, действовали предельно жестко, и на стенах близлежащих домов появились многочисленные отметки от пуль. Сколько расстреляли? Много. Грузовики, наполненные трупами, уезжали часто. По-другому поступать было нельзя. Чистить – значит чистить. Смысла плодить преступников не было. Да и толпа в 15–20 тысяч человек нас, пусть и прикрытых легкой бронетехникой, могла снести в одночасье. А так она молча, застыв с руками на голове, с тихим ужасом в глазах взирала на действие карающего меча государства и даже не рыпалась.

Сначала были изъяты те, на кого имелись фото и которых отслеживали группы оперативников в штатском. Затем заработал «фильтр». Первыми через него прошли женщины, дети и военные. Затем инвалиды. Ну а уже потом все остальные.

Надо было видеть, с какими лицами на контрольную медкомиссию, развернутую в соседнем доме, шли «счастливые» обладатели бумаг о «болезни». Больных среди них оказалось удивительно мало. Из пары тысяч – человек двести, не более. Примерно то же самое было и с «забронированными» и дезертирами. Эту категорию задержанных для разбирательства сразу же отвозили в «Алешинские казармы»[211]. Ну да это уже были не наши заботы. Мы их задержали, а дальше пусть с ними следователи и оперативники «Смерша» разбираются.

По окончании работы «фильтра» и сбора бесхозно валявшихся на земле трофеев в виде сотен единиц холодного и огнестрельного оружия, боеприпасов, денег и ценностей, «липовых» документов и иных вещей мои бойцы убыли к месту постоянной дислокации.

Мне же пришлось ехать на совещание в наркомат, где подводились предварительные итоги операции.

Результаты впечатляли. Только на городских рынках было задержано или уничтожено несколько тысяч профессиональных преступников. Больше двух десятков тысяч дезертиров, уклонистов, спекулянтов, нарушителей паспортного режима и самовольщиков после дополнительной проверки пополнят ряды штрафных рот РККА. Для них сроки нахождения там СНК специально увеличены вдвое[212].

Изъятым у преступников оружием и боеприпасами можно обеспечить стрелковую дивизию.

Главным же итогом операции считаю то, что город на длительное время очищен от преступного элемента. Конечно, кто-то сумел избежать кары, но теперь им придется залезть в самую глубокую нору и молчать в тряпочку, иначе его быстро вычислят и отсидеться в сторонке от войны не получится.

Будет ли после Победы «сучья война»[213] или нет, не знаю. По логике должна быть – лагеря еще не до конца очищены от профессиональных «воров». Но значительная часть тех, кто ее мог развязать, теперь либо уничтожена, либо отдаст свои жизни за правое дело – победы над общим врагом.

Действия бойцов бригады и нашего полевого штаба получили от руководства Ставки и наркомата более чем положительную оценку. В связи с этим, а также большой загруженностью сотрудников 2-го Управления и ГУУР обобщение опыта и подготовка рекомендаций по проведению подобных операций поручили мне, тем более что у меня теперь и свой кабинет в наркомате есть.

Вот так незаметно, тихой сапой, меня, без снятия с руководства бригадой, «влили» в руководящий состав наркомата…

А дождь все лил и лил, словно стремился смыть все накопившиеся заботы и проблемы этого мира. Почти неслышно подошла и прижалась ко мне сзади Таня. Все служебные мысли как рукой сняло, и смотреть в окно расхотелось…

Глава 39

Несколько слов о роли разведки в нашей Победе

В ходе зимней кампании 1942/43 г. Красная Армия разгромила около 100 дивизий противника, или до 40 % всех его соединений на советско-германском фронте. Только безвозвратные потери врага, по данным Генерального штаба сухопутных сил Германии за период 1 июля 1942 г. – 30 июня 1943 г. составляли 1 135 тыс. человек.

В тяжелом положении находились бронетанковые войска гитлеровской армии, являвшиеся главной ударной силой вермахта.

Сокрушительные поражения и громадные потери на советско-германском фронте ознаменовали начало заката немецко-фашистской армии. Резко обострился кризис внутри военного блока. В странах-сателлитах усилилось недовольство войной.

Тем не менее политические и военные руководители фашистской Германии полны решимости взять реванш за поражение на Восточном фронте. Проведенная с большой жестокостью тотальная мобилизация людских ресурсов в значительной мере восполнила потери, понесенные вермахтом на советско-германском фронте, и обеспечила приток рабочих рук в военную промышленность Германии.

Опираясь на экономические и военные ресурсы почти всей Западной Европы, используя захваченные в порабощенных странах громадные запасы стратегического сырья, металлургические и военные заводы, правители фашистской Германии добились в 1943 г. дальнейшего роста военно-промышленного производства.

К лету 1943 г. общая численность вооруженных сил Германии составляла 10 300 тыс. человек против 10 540 тыс., имевшихся летом 1942 г. Сухопутная армия Германии насчитывала свыше 290 дивизий[214]. Кроме того, в ее распоряжении на советско-германском фронте находилось 36 дивизий сателлитов.

Советско-германский фронт оставался основным и решающим фронтом Второй мировой войны. Здесь находилось 196 лучших немецких дивизий (68 % их общего состава), из них танковых – 21, моторизованных – 7. Всего на советско-германском фронте враг имел с учетом своих союзников 232 дивизии, около 5,2 млн. человек, 54,3 тыс. орудий и минометов, 5850 танков и штурмовых орудий, до 3 тыс. боевых самолетов и 277 кораблей основного класса.

Военно-политическая обстановка весной и летом 1943 г. продолжала оставаться для нашей страны сложной. Вести, приходившие из-за рубежа, были тревожны. Они показывали, что правительства США и Англии продолжали саботировать открытие второго фронта в Европе. Это стало со всей очевидностью ясно в июне 1943 г., после завершения работы Вашингтонской конференции глав правительств и начальников штабов Великобритании и США, вновь отложившей создание второго фронта еще на год. Такая вероломная политика наших союзников по антигитлеровской коалиции делала неизбежным сосредоточение всей мощи вермахта летом 1943 г. против Советского Союза.

В этих условиях Ставка ВГК и Генеральный штаб поставили перед Разведывательным управлением и Центральным штабом партизанского движения задачу – раскрытие замыслов врага, его намерений, выяснить наличие, вскрытие расположения резервов в оперативной глубине противника, районы сосредоточения войск, перебрасываемых с запада. Что и было сделано.

В конце марта и в апреле 1943 г. в Ставке ВГК и Генеральном штабе состоялся обмен мнениями относительно того, где и как решать главные задачи войны летом 1943 г. На сей счет было запрошено мнение авторитетных военачальников, представлявших Ставку ВГК в действующей армии, а также некоторых командующих фронтами. Верховный главнокомандующий И. В. Сталин сказал: «Надо посоветоваться с командующими войсками фронтов», – и распорядился запросить мнение фронтов. Генштабу он поручил подготовить специальное совещание для обсуждения плана летней кампании 1943 г. Н. Ф. Ватутину и К. К. Рокоссовскому он позвонил сам, просив их к 12 апреля 1943 г. представить соображения по оценке фронтовой обстановки и по плану предстоящих действий фронтов.

В своих донесениях командующие, опираясь на данные разведки, сообщали свои мнения о силах противника и его намерениях. Приведу лишь одно из них.

Донесение командования Воронежского фронта от 12 апреля 1943 г.

«Начальнику Генштаба КА на № 1 /1990 от 12.4.43 г.

Перед Воронежским фронтом в настоящее время установлено:

1. Пехотных дивизий в первой линии девять (26, 68, 323, 75, 255, 57, 332, 167-я и одна дивизия невыясненной нумерации). Эти дивизии занимают фронт Красно-Октябрьское – Большая Чернетчина – Краснополье – Казацкое. Дивизия неизвестной нумерации, по показаниям пленных, выдвигается к району Солдатское и должна сменить 332-ю пехотную ди – визию.

Эти данные проверяются. Есть непроверенные данные, что во втором эшелоне имеются шесть пехотных дивизий. Положение их пока не установлено, и эти данные также проверяются. В районе Харькова, по данным радиоразведки, отмечается штаб венгерской дивизии, которая может быть выдвинута на второстепенное направление.

2. Танковых дивизий всего сейчас шесть («Великая Германия», «Адольф Гитлер», «Мертвая голова», «Рейх», 6-я и 11-я), из них три дивизии – в первой линии и три дивизии («Великая Германия», 6-я и 11-я) – во второй линии. По данным радиоразведки, штаб 17-й танковой дивизии переместился из Алексеевского в Тащаговку, что говорит о выдвижении 17-й танковой дивизии на север. По наличию сил противник имеет возможность вывести дополнительно в районе Белгорода до трех танковых дивизий с участка Юго-Западного фронта.

3. Таким образом, следует ожидать, что противник перед Воронежским фронтом сможет создать ударную группу силой до 10 танковых дивизий и не менее шести пехотных дивизий, всего до 1500 танков, сосредоточения которых следует ожидать в районе Борисовка – Белгород – Муром – Казачья Лопань. Эта ударная группа может быть поддержана сильной авиацией численностью примерно до 500 бомбардировщиков и не менее 300 истребителей.

Намерение противника – нанести концентрические удары из района Белгорода на северо-восток и из района Орла на юго-восток, с тем чтобы окружить наши войска, находящиеся западнее линии Белгород – Курск. В дальнейшем следует ожидать удара противника в юго-восточном направлении во фланг и тыл Юго-Западному фронту, с тем чтобы затем действовать в северном направлении.

Однако не исключена возможность, что в этом году противник откажется от плана наступления на юго-восток и будет проводить другой план, именно после концентрических ударов из района Белгорода и Орла он наметит наступление на северо-восток для обхода Москвы. С этой возможностью следует считаться и, соответственно, готовить резервы.

Таким образом, перед Воронежским фронтом противник, вероятнее всего, будет наносить главный удар из района Борисовка – Белгород в направлении на Старый Оскол и частью сил на Обоянь и Курск. Вспомогательные удары следует ожидать в направлении Волчанок – Новый Оскол и Суджа – Обоянь – Курск.

Для крупного наступления противник сейчас еще не готов. Начала наступления следует ожидать не ранее 20 апреля с. г., а вероятнее всего, в первых числах мая.

Однако частных атак можно ожидать в любое время. Поэтому от наших войск требуем постоянной, самой высокой готовности.

Федоров, Никитин, Федотов»[215].

* * *

Примерно тогда же от работавшего на советскую разведку английского дешифровальщика Джона Кернкросса («Мольер», «Лист», «Карел»), имевшего прямой доступ к расшифровке перехваченных англичанами радиограмм вермахта, поступила крайне важная информация. В ней сообщалось, что в ходе летней военной кампании Германия намерена взять реванш за свое зимнее поражение и развернуть широкомасштабное наступление в районе Курска и Орла.

А уже 12 апреля 1943 г. на стол И. В. Сталина лег только что переведенный с немецкого точный текст Директивы номер шесть немецкого Верховного командования «О плане операции «Цитадель», завизированный всеми службами вермахта, но еще не подписанный А. Гитлером. Гитлер подпишет его только через три дня, то есть через три дня после того, как с текстом этой секретной директивы уже ознакомился его главный противник.

Оперативный приказ Ставки вермахта № 6

ОКХ, Генеральный штаб сухопутных войск.

Ставка фюрера 15 апреля 1943 г.

Оперативный отдел (1). 430246/43.

Отпечатано в 13 экз. Экз. № 4.

Штаб 2-й армии. Оперативный отдел, № 591/43.

Сов. секретно. Только для командования.

Передавать только через офицера.

Поступило 17.4.1943 г. (Два приложения.)

Оперативный приказ № 6

Я решил, как только позволят условия погоды, провести операцию «Цитадель» – первое наступление в этом году.

Этому наступлению придается решающее значение. Оно должно завершиться быстрым и решающим успехом. Наступление должно дать в наши руки инициативу на весну и лето текущего года.

В связи с этим все подготовительные мероприятия необходимо провести с величайшей тщательностью и энергией. На направлении главных ударов должны быть использованы лучшие соединения, наилучшее оружие, лучшие командиры и большое количество боеприпасов. Каждый командир, каждый рядовой солдат обязан проникнуться сознанием решающего значения этого наступления. Победа под Курском должна явиться факелом для всего мира.

Я приказываю:

1. Целью наступления является: сосредоточенным ударом, проведенным решительно и быстро силами одной ударной армии из района Белгорода, и другой – из района южнее Орла, путем концентрического наступления, окружить находящиеся в районе Курска войска противника и уничтожить их.

В ходе этого наступления в целях экономии сил следует занять новый сокращенный фронт по линии Нежега – р. Короча – Скородное – Тим – восточнее Щигр – р. Сосна.

2. Необходимо:

а) широко использовать момент внезапности и держать противника в неведении прежде всего относительно времени начала наступления;

б) обеспечить максимальное массирование ударных сил на узком участке с тем, чтобы, используя местное подавляющее превосходство во всех средствах наступления (танках, штурмовых орудиях, артиллерии, минометах и т. д.), одним ударом пробить оборону противника, добиться соединения обеих наступающих армий и таким образом замкнуть кольцо окружения;

в) как можно быстрее перебросить из глубины силы для прикрытия флангов ударных группировок, с тем чтобы последние смогли продвигаться только вперед;

г) своевременными ударами со всех направлений по окруженному противнику не давать ему передышки и ускорить его уничтожение;

д) осуществить наступление в возможно быстром темпе с тем, чтобы противник не смог избежать окружения и подтянуть мощные резервы с других участков фронта;

е) путем быстрого создания нового фронта своевременно высвободить силы для выполнения последующих задач, в особенности подвижные соединения.

3. Группа армий «Юг» сосредоточенными силами наносит удар с рубежа Белгород – Томаровка, прорывает фронт на рубеже Прилепы – Обоянь, соединяется у Курска и восточнее его с наступающей армией группы армий «Центр». Для обеспечения прикрытия наступления с востока как можно быстрее достичь рубежа Нежега – р. Короча – Скородное – Тин, однако при этом не допустить ослабления массирования сил на направлении Прилепы, Обоянь. Для прикрытия наступления с запада использовать часть сил, которым одновременно поставить задачу нанести удар по окружаемой группировке противника.

4. Группа армий «Центр» наносит массированный удар наступающей армией с рубежа Тросна – район севернее Малоархангельска, прорывает фронт на участке Фатеж, Веретиново, сосредоточивая основные усилия на своем восточном фланге, и соединяется с ударной армией группы армий «Юг» у Курска и восточнее, для прикрытия наступающей группировки с востока, необходимо в кратчайший срок достигнуть рубежа Тим – восточнее Щигр – р. Сосна, не допустив при этом ослабления сил на направлении главного удара. Для прикрытия наступающей группировки с запада использовать часть имеющихся сил.

Части группы армий «Центр», введенные в бой на участке западнее р. Тросна до разграничительной линии с группой армий «Юг», имеют задачу с началом наступления сковать противника путем проведения местных атак специально созданными ударными группами и своевременно нанести удары по окружаемой группировке противника. Непрерывным наблюдением и воздушной разведкой обеспечить своевременное вскрытие отхода противника. В этом случае следует немедленно перейти в наступление во всему фронту.

5. Сосредоточение сил обеих групп армий для наступления осуществить в глубине, вдали от исходных позиций, с тем чтобы, начиная с 28.4, на шестой день после отдачи приказа главным командованием сухопутных войск они могли начать наступление. При этом следует принять все меры по маскировке, сохранению тайны и введению противника в заблуждение. Самым ранним сроком наступления является 3.5. Выдвижение на исходные позиции для наступления должно осуществляться только ночью при соблюдении всех правил маскировки.

6. Для введения противника в заблуждение продолжать в полосе группы армий «Юг» подготовку операции «Пантера». Подготовку надлежит усилить всеми средствами (демонстративные рекогносцировки, выдвижение танков, сосредоточение переправочных средств, радиопереговоры, действия агентуры, распространение слухов, применение авиации и т. д.) и проводить ее как можно дольше. Эти мероприятия по введению противника в заблуждение должны эффективно поддерживаться также соответствующими мероприятиями обороноспособности находящихся там войск (см. пункт 11 настоящей директивы). В полосе группы армий «Центр» не следует проводить в крупном масштабе мероприятия по введению противника в заблуждение, однако всеми средствами необходимо скрыть от противника истинную картину обстановки (отвод войск в тыл и ложные переброски, передвижение транспорта в дневное время, распространение ложных сведений о сроках начала наступления лишь в июне и т. д.).

В обеих группах армий соединения вновь прибывающие в состав ударных армий должны соблюдать радиомолчание.

7. В целях соблюдения тайны в замысел операции должны быть посвящены только те лица, привлечение которых абсолютно необходимо. Новые лица должны знакомиться с замыслом постепенно и по возможности позже. На этот раз необходимо непременно избежать того, чтобы вследствие неосторожности или небрежности противнику стало что-либо известно о наших замыслах. Путем усиления контрразведки обеспечивать постоянную борьбу с вражеским шпионажем.

8. Войска, предназначенные для наступления, учитывая пространственно ограниченные и точно известные цели наступления (в отличие от прежних операций), должны оставить в тылу весь транспорт, без которого можно обойтись в наступлении, а также всякий обременяющий их балласт. Все это только мешает и может отрицательно повлиять на наступательный порыв войск и затруднить быстрый подвод последующих сил. Поэтому каждый командир должен быть проникнут стремлением взять с собой только то, что необходимо для боя. Командиры корпусов и дивизий должны строжайшим образом контролировать выполнение этого требования. Необходимо ввести строгое регулирование передвижений на дорогах. Оно должно осуществляться самым решительным образом.

9. Распоряжения о снабжении, а также о немедленном и полном учете всех захваченных пленных, местных жителей и трофеев, а также о ведении пропаганды по разложению противника даны в приложениях 1–3.

10. Военно-воздушные силы также используют все имеющиеся силы на направлениях главного удара. Следует немедленно начать согласование вопросов взаимодействия с командными инстанциями ВВС. Обратить особое внимание на соблюдение секретности (см. пункт 7 настоящей директивы).

11. Для успеха наступления решающее значение имеет то, чтобы противнику не удалось наступательными действиями на других участках фронта групп армий «Юг» и «Центр» заставить нас отсрочить начало наступления «Цитадель» или же преждевременно отвести участвующие в нем соединения. Поэтому обе группы армий должны наряду с наступательной операцией «Цитадель» подготовить планомерно до конца месяца оборону на остальных и прежде всего на угрожаемых участках фронта. При этом в первую очередь необходимо ускорить всеми средствами строительство оборонительных позиций, прикрыть танкоопасные направления достаточным количеством противотанковых средств, создать тактические резервы, своевременно вскрыть активными действиями разведки направления главных ударов противника.

12. По завершении операции предусматривается:

а) перенесение разграничительной линии между группами армий «Юг» и «Центр» на общую линию Конотоп (для группы армий «Юг») – Курск (для группы армий «Юг») – Долгое (для группы армий «Центр»);

б) передача 2-й армии в составе трех корпусов и девяти пехотных дивизий, а также частей РГК, которые будут еще уточнены, из группы армий «Центр» в группу армий «Юг»;

в) высвобождение группой армий «Центр» дополнительно еще трех дивизий в резерв главного командования сухопутных войск в районе северо-западнее Курска;

г) вывод с фронта всех подвижных соединений для использования их в соответствии с новыми задачами. Этим замыслам должны соответствовать все передвижения соединений 2-й армии.

Я оставляю за собой право еще в период операции, в зависимости от хода боевых действий, постепенно переподчинять группе армий «Юг» штабы и соединения, упомянутые в пункте 12.б настоящего приказа.

13. Группам армий доложить о мероприятиях по подготовке наступления и оборонительных действий, проведенных на основании этого оперативного приказа, с приложением карт масштаба 1: 300 000 с нанесенной группировкой войск в исходном положении, а также таблицы распределения частей РГК и план согласованных с командованием 4-го воздушного флота и командованием ВВС «Восток» мероприятий по поддержке с воздуха наступления «Цитадель», а также план мероприятий по дезинформации противника. Срок представления – 24.4.

Приложения не публикуются.

Гитлер

* * *

Впервые стратегические планы Германского военного командования еще до начала кампании стали известны И. В. Сталину и его полководцам. Советская разведка смогла точно определить численность войск противника, проследить их движение. Так что первыми Курскую битву задолго до ее начала выиграли разведчики Страны Советов.

1

Начало см. «Мы из Бреста. Рейд выживших», «Мы из Бреста. Штурмовой батальон», «Мы из Бреста. Ликвидация».

2

16 ноября 1942 года в Красноярске приземлилась первая группа перегоняемых американских самолетов по трассе «Алсиб». Авиалиния «Алсиб» начиналась в г. Грейт-Фолс штата Монтана до Красноярска и далее, через Сибирь и Урал в Москву, общей протяженностью 14 тысяч километров; за 1942–1945 годы было переправлено 7926 боевых самолетов.

3

Гражданский воздушный флот.

4

«Химмельбетт», или «четырехслойка» (название отражало четыре компонента системы – радар раннего оповещения «Freya» («Фрейя»), два контрольных радара «Würzburg» («Вюрцбург») и планшетный стол «Зеебург».

5

В 1936 году в ЛФТИ начались работы по наземной радиолокационной установке «Редут». В отличие от РУС-1 (система радиообнаружения линейного типа для охраны государственных границ – система «Ревень». В основу системы была положена разработка ЛЭФИ «Рапид», испытанная в 1934 году. Система состояла из одной передающей машины и пары приемных, которые должны были располагаться на удалении 30–40 км от передающей. Передающая станция создавала в стороны приемных направленное излучение в виде сплошной завесы, при пересечении которой самолеты обнаруживались приемными станциями по биениям прямого и отраженного сигналов. В 1937–1938 годах НИИС КА получил заказ на изготовление 16 комплектов «Ревень». В сентябре 1939 года система «Ревень» была принята на вооружение войск ПВО под названием РУС-1. Первое боевое применение РУС-1 произошло в ходе советско-финской войны в ПВО Ленинграда. Всего было выпущено 45 комплектов РУС-1. Они были размещены в Закавказье и на Дальнем Востоке. Новая установка должна была выявлять факт наличия самолета, определять его азимут, скорость и дальность. Весной 1937 года опытный экземпляр установки обнаружил самолет на удалении 10 км. В 1939 году дальность обнаружения была доведена до 95 км. 26 июля 1940 года РУС-2 «Редут» был принят на вооружение. РУС-2 выпускался в мобильном варианте и состоял из 3 фургонов, установленных на автомобильном шасси: электрогенератора и приемника, смонтированных на шасси ГАЗ-ААА, и передатчика на шасси Зи С-6. Приемная и передающая кабины были оснащены синхронизированным приводом вращения. В период 1940–1945 годов было выпущено более 600 станций РУС-2 различных модификаций. Помимо автомобильной установки выпускался также вариант РУС-2 с «Пегматит», размещенный на двух прицепах. В 1940 году из-за дефицита автомобилей был разработан одноантенный вариант РУС-2 «Редут-41», в котором передатчик и приемник помещались на общем шасси.

6

По 32 «КВ» и 21 «Т-60».

7

По 44 «Т-34» и 21 «Т-60» в каждой бригаде. Всего в корпусе предполагалось иметь 183 танка, в резервной танковой бригаде – 44 танка «Т-34» и 21 танк «Т-60», а в армии – 431 танк.

8

3-я, 48-я, 13-я и 5-я танковая армии, 1-й и 16-й танковые корпуса, 8-й кавалерийский корпус, авиационная группа генерала Ворожейкина.

9

40-я армия, 3-я и 6-я резервные армии, 4-й, 17-й, 18-й и 24-й танковые корпуса, авиация фронта.

10

60-я (бывшая 3-я резервная), 6-я (бывшая 6-я резервная) и 63-я (бывшая 5-я резервная) армии.

11

В РИ этого сделано не было, в результате сосредоточение и переброска армии были вскрыты авиаразведкой противника, по эшелонам войск люфтваффе нанесло мощный бомбовый авиаудар, в результате которого армия понесла большие потери.

12

2-я и 12-я.

13

2-я и 12-я мотострелковые бригады.

14

6-я армия и армейская группа «Вейхс».

15

Немецкие 1-я танковая, 11-я и 17-я армии, итальянская 8-я армия; генерал-фельдмаршал В. Лист.

16

В РИ 9 июля.

17

В РИ 10 июля.

18

В РИ 12 июля.

19

В РИ 23 июля.

20

Сталинградский тракторный завод.

21

И. В. Сталин. Сочинения, т. 13, стр. 108–109.

22

Кавалерийский корпус в составе 5-й, 6-й и 9-й кавалерийских дивизий.

23

15-я, 116-я, 12-я и 13-я кавалерийские дивизии.

24

В её состав входили горнострелковые и легкопехотные части.

25

49-й горнострелковый, 4-й танковый, 52-й армейский корпуса.

26

РГВА, ф. 48 а, оп. 1554, д. 91, л. 314.

27

Увы, в реальной истории этого не произошло.

28

Безводные полупустынные степи.

29

Иракцев, сирийцев, палестинцев, трансиорданцев, ливийцев и арабов из стран Магриба.

30

25 средних и легких танков.

31

25 самолетов.

32

В основном модели «Опель-Блиц».

33

Реально усиленной бригады.

34

16 минометов калибра 82 мм и 8 минометов калибра 120 мм.

35

8 пулеметов калибра 12,7 мм.

36

12 пушек калибра 57 мм.

37

Восемь 76-мм орудий.

38

По 4 единицы на батальон.

39

По 9 минометов калибра 82 мм на батальон.

40

Пистолет-пулемет Шпагина.

41

5. SS-Panzergrenadier-Division «Wiking».

42

859-й бап и 244-й бап.

43

Нем. «куница», 7,5 см Рак 40 AUF PZ.KPFW.II A-F, «Marder» II (sd.kfz.131), истребитель танков на шасси танков «Pz.Kpfw.II» Ausf, «A-F», вооруженный 75-мм противотанковой пушкой «Рак 40».

44

PzKpfw «III Ausf. J».

45

«Pz Kpfw IV Ausf F2».

46

Нем. «Acht-acht», «восемь-восемь», 8,8-cm Flugabwehrkanone 18/36/37, буквально 8,8-см зенитная пушка образца 18/36/37.

47

«PzKpfw III Ausf. J».

48

Самолет целеуказания и связи Fieseler Fi 156 Storch.

49

Тактический разведчик и корректировщик «Focke-Wulf Fw 189 Uhu».

50

В составе 5-й, 6-й и 9-й кавалерийских дивизий.

51

13-й, 91-й горнопехотные полки, 94-й горновьючный артполк и другие части.

52

Противотанковых ружья.

53

Шесть 81-мм минометов.

54

12 ручных, 2 станковых пулемета, три 50-мм миномета в каждой.

55

8 станковых пулеметов, два 50-мм и шесть 81-мм минометов, два 75-мм пехотных и три 37-мм противотанковых орудия.

56

Нем. SS-Untersturmfuhrer, равен лейтенанту вермахта.

57

Нем. SS-Hauptsturmfuhrer, равен гауптману (капитану), ротмистру вермахта.

58

Нем. SS-Rottenführer, равен обер-ефрейтору вермахта.

59

Нем. SS-Obersturmbannfuhrer, подполковник (оберст-лейтенант).

60

Нем. «Maschinengewehr 42» – немецкий единый пулемет времен Второй мировой войны. Разработан фирмой Metall-und Lackwarenfabrik Johannes Großfuß в 1942 году. Среди советских фронтовиков и союзников получил прозвища «Косторез», «Пила Гитлера», «Эмга», «Крестовик».

61

Самая высокая гора Ставропольской равнины.

62

Район Невинномысска.

63

Соленую прессованную ячменную плитку-брикет.

64

Немецкие многоствольные реактивные минометы «Nebelwerfer 41» и «Nebelwerfer 42».

65

«Юнкерс Ju 87» – пикирующий бомбардировщик «Ю-87», свое название «штука» получил от нем. «Sturzkampfflugzeug», еще одно название «лаптежник».

66

«Юнкерс Ju 88» – многоцелевой самолет люфтваффе.

67

«Юнкерс Ju-52» – пассажирский и военно-транспортный самолет люфтваффе.

68

Реактивных снарядов.

69

Обиходное наименование немецких парашютистов.

70

Германская ручная граната «Stielhandgranate 24» («StiGr 24»), ручная граната «М24».

71

Модификация танка «Т-34» с устраненными недостатками на 1941 г.

72

Разг. от нем. «Фаустпатрон» (Panzerfaust или Faustpatrone).

73

«Panzerkampfwagen VI Tiger».

74

13-я и 23-я танковые дивизии.

75

12 км западнее Орджоникидзе.

76

26 июня 1942 года Истребительный мотострелковый полк УНКВД г. Москвы и Московской области был преобразован в 308-й стрелковый полк 23-й отдельной стрелковой бригады внутренних войск НКВД СССР.

77

Командир подполковник Кузнецов.

78

Командир майор Карпенков.

79

Он же Гр-11 и Гр-29, вмещал 11 десантников, или 1200 кг груза.

80

Вмещал 20 десантников, или 2200 кг груза.

81

ТИС – тяжелый истребитель сопровождения, созданный осенью 1940 г. в КБ Н. Н. Поликарпова, очень перспективная и интересная машина, которая могла использоваться в качестве истребителя для сопровождения бомбардировщиков дальнего действия, ночного истребителя, штурмовика и легкого пикирующего бомбардировщика. В РИ из-за сложных отношений авиаконструктора Поликарпова с зам. наркома авиационной промышленности авиаконструктором А. С. Яковлевым.

82

РГВА ф. 38658 оп.1 д. 2 л. 178.

83

Постановление ГКО № 2178 с от 16 августа 1942 года.

84

Приказ № 00253 от 8 декабря 1942 года.

85

Командир майор Ф. Я. Смеянович.

86

В РИ этого сделано не было.

87

Глушитель братьев Митиных.

88

Немецкий пистолет-пулемет.

89

Построение, при котором 1-й держит сектор на 12 часов, 2-й на 3 часа, 3-й на 9 часов, 4-й на 6 часов, первым обычно идет самый опытный боец.

90

Налибокская пуща.

91

Форт на территории современной Польши, где перешедшие на сторону врага граждане СССР (в основном украинцы) проходили обучение в качестве охранников концлагерей.

92

Русская национальная народная армия.

93

Уничтожен во время болезни Ю. Никулина строителями при реконструкции здания вопреки пожеланиям дирекции цирка.

94

Михаил Румянцев.

95

Премьера состоялась 9 мая 1942 года, авторы сценария: А. Г. Афиногенов и М. Бурский, режиссер-постановщик Н. М. Горчаков и А. Ширай, художник Б. Эрдман, музыка подобрана и отчасти написана Б. Мошковым.

96

Артисты цирка П. Осташенко. Н. Тамарин, П. Есиковский.

97

Жена Б. З. Кобулова.

98

От фр. «nouveau riche» – новый богач.

99

В РИ выпускался в 1944 г., в АИ это танк «Т-34» образца 1940 г. с устраненными недостатками, выявленными комиссией ГАБТУ в 1940 г., и прошедший глубокую модернизацию.

100

Ранее описанный танк, но с 85-мм орудием и иной башней.

101

Ул. Серафимовича, д. 2.

102

Нем. «SS-Standartenoberjunker», равен оберфенрих вермахта, старший прапорщик.

103

Нацистской партии.

104

«Штандарт-подразделение СС» – основная административно-территориальная единица в структуре СС.

105

В настоящее время пос. Кузнецкое недалеко от Рябиновки в Калининградской области.

106

Штаб-квартира – Данциг.

107

Непереводимый технический термин польской разведки, 2-й отдел 2-го Бюро.

108

Абвергруппа-103.

109

SS-Obersturmbannfuhrer, подполковник (оберст-лейтенант).

110

РГВА, ф. 32880, оп. 4, А366, 310.

111

Конно-механизированные группы.

112

Брянский, Воронежский, Донской и Юго-Западный.

113

Украинской Повстанческой армии.

114

«Основные указания для усиления борьбы с бандитизмом на Востоке».

115

При таком подходе часть гражданского населения эвакуировалась из больших областей, а всех оставшихся после этого признавали партизанами и планомерно убивали.

116

Verstakte Französisches Grenadier-Regiment 638.

117

См. «Мы из Бреста. Искупление».

118

Ком. подполковник М. Н. Красин.

119

40,8-мм автоматический гранатомет Таубина-Бергольцева. Создан в 1933–1938 гг. В РИ был выпущен в малой серии. После ареста Таубина весной 1941 г. все работы по данному очень перспективному виду вооружения были прекращены. В качестве боеприпаса использовалась модифицированная ружейная граната Дьяконова калибра 40,8 мм. В АИ благодаря инициативе ГГ работы по нему были восстановлены летом 1941 г., а Таубин освобожден из заключения. Подробнее см. «Мы из Бреста. Штурмовой батальон».

120

Ручной противотанковый гранатомет.

121

В составе 6-й полевой армии была 9-я зенитная дивизия люфтваффе – 18 тяжелых и 30 легких зенитных батарей.

122

Московская авиагруппа особого назначения.

123

Начало см. «Мы из Бреста. Искупление».

124

Ночная бомбардировочная авиационная дивизия.

125

Один находился на базарной площади в магазинах, второй на территории межрайонной мастерской капитального ремонта сельскохозяйственной техники и инвентаря (с 1958 года машинно-ремонтный завод, сейчас исправительно-трудовая колония № 4).

126

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 37. Д. 423. Л. 561–561 об.

127

ГАРФ. Ф. Р-7021. Оп. 37. Д. 423. Л. 543–543 об.

128

«Птичье пение», проведена с 5 по 30 июня 1942 года.

129

42-й, 43-й, 44-й и 51-й полки.

130

39M «Csaba» (Чабо) – легкий венгерский бронеавтомобиль, создан инженерами компании «Олвис-Штраусслер» в 1930-х годах. Свое название бронеавтомобиль получил в честь Чабы – младшего сына легендарного вождя гуннов Аттилы. Выпускался в двух основных версиях: 39M Csaba – базовая модель и 40M Csaba – командирский вариант, отличался наличием нескольких радиостанций, рамочной антенной и исключительно пулеметным вооружением.

131

«Толди» – лицензионная версия шведского танка «Landsverk L-60», собиравшегося на венгерских заводах. Танк серийно выпускался с 1939 по 1944 г. При этом машина существовала в следующих основных модификациях: 38.M Toldi I, 38.M Toldi II (IIA) и 43.M Toldi III. Всего изготовили 202 боевые машины. Ранние выпуски вооружались 20-мм самозарядным противотанковым ружьем швейцарской компании «Золотурн». Данное ружье производилось в Венгрии по лицензии под маркой 36.М. Питание противотанкового ружья осуществлялось из магазинов, рассчитанных на 5 патронов. Практическая скорострельность доходила до 15–20 выстрелов в минуту. Дополнительно на танке был установлен 8-мм пулемет «34./37». М с ленточным питанием. Это была лицензионная копия чешского пулемета. Боекомплект танка состоял из 208 патронов к ПТР и 2400 патронов к спаренному с ним 8-мм пулемету. Еще один дополнительный пулемет мог быть установлен на крыше башни в специальном кронштейне, он мог использоваться как зенитный. Последующие серии вооружались вместо ПТР 40-мм пушкой 42.М собственной венгерской разработки. Изменение основного вооружения привело к снижению боекомплекта, к 40-мм орудию в танке можно было разместить всего 55 снарядов.

132

Глубокая итальянская модернизация английской танкетки «Карден-Лойд» Mk.VI. Корпус танкетки был клепаным и собирался из катаных броневых листов толщиной от 5 до 13 мм. В передней части находилась трансмиссия, в средней – боевое отделение, в кормовой – моторный отсек. Водитель размещался с правой стороны, командир машины (он же стрелок) – с левой. Вооружалась спаркой 8-мм пулеметов «Breda mod.38» с улучшенной стрелковой установкой, или одного 13,2-мм пулемета «Breda mod.31». Оснащался 4-цидиндровым двигателем «SPA CV.3—005», рабочим объемом 2748 см^3. и максимальной мощностью 43 л. с.

133

Бронированной огневой точки.

134

«Восьмиколесный» (Sd.Kfz. 231 8-Rad, вооруженный 20-миллиметровой пушкой 2 cm KwK 30 L/55).

135

Немецкий танк PzKpfw 38 (t) чешского производства.

136

Немецкий танк PzKpfw IV.

137

Противотанковое ружье Дегтярева.

138

В РИ его приговорили к 25 годам. Когда он подал кассационную жалобу, новое судебное заседание вынесло ему приговор о расстреле.

139

Шутливое прозвище дополнительных защитных 5-мм экранов для защиты башни и бортов корпуса.

140

Прибор бесшумной стрельбы.

141

5-я пехотная дивизия (19, 213, 298, 385, 387-я), 27-я танковая дивизия, а также несколько отдельных пехотных полков.

142

В РИ 18 января.

143

В РИ это была часть Воронежского фронта.

144

Полковник Сергеев.

145

7-го, 8-го (21-я, 55-я и 112-я кавалерийские дивизии), 3-го гвардейского (5-я и 6-я гвардейские кавалерийские дивизии и 32-я кавалерийская дивизия) и 4-го (61-я и 81-я кавалерийские дивизии). В РИ в Острогожско-Россошанской наступательной операции был задействован один 7-й кав. корпус.

146

38-й и 129-й пушечные полки 8-й артиллерийской дивизии прорыва.

147

В РИ подполковник Михин за описываемый бой ничего так и не получил, командование дивизии, где он служил, забыло отметить героев.

148

Подполковник Вернер фон Куновски.

149

Генерал Артур Шмидт.

150

Генерал-лейтенант Отто Ренольди.

151

6, 7, 9, 10, 12, 13, 19, 20, 23-я пехотные дивизии, лыжные батальоны 8-й и 22-й кавалерийских дивизий и 1-й бронетанковой венгерской дивизии.

152

Всего 57 тыс. человек.

153

19, 213, 298, 385, 387-я.

154

В реальной истории так и произошло. Весной 1943 года Турция отказалась от вторжения в СССР, Япония не начала планируемый «Сибирский поход», Румыния (Михай I), Италия (Бадольо), Венгрия (Каллаи) стали искать возможности для выхода из войны и заключения сепаратного мира с Великобританией и США.

155

5-й и 44-й армейские, 49-й горный, Румынский кавалерийский.

156

АП РФ, ф. 52, on. 1, д. 134, м. 23–33. Копия.

157

Обычная практика того времени.

158

Члена Военного Совета.

159

Ныне площадь Ленина, 8.

160

8 февраля.

161

Бывший Калининский.

162

Часть бывшего Калининского фронта.

163

Принял в себя часть войск Волховского фронта.

164

Сформирован из части сил Ленинградского и Волховского фронтов.

165

В дальнейшем нашли более 300 тысяч мин.

166

Район в южной части города, «Чижовский плацдарм», долина смерти.

167

Народного комиссариата обороны.

168

Старший лейтенант.

169

Зам. командира пулеметной роты.

170

В РИ этого не произошло.

171

В РИ этого не произошло, практически полностью остался в крепости.

172

В РИ этого не произошло.

173

См. «Мы из Бреста. Бессмертный гарнизон». В РИ смог вырваться из окруженной крепости. Воевал до конца войны. Был несколько раз ранен. Выжил. Служил в ОО дивизии.

174

В РИ в 16 часов 23 июня танкисты 3-й танковой дивизии вермахта захватили мост целехоньким, и по нему немцы вырвались на Варшавское шоссе, обеспечив прорыв немцев в глубь нашей обороны. 3-я танковая была задержана только у канала Мухавец.

175

В декабре 1941 г. умер в Освенциме.

176

Командир 7-й роты.

177

Командир 8-й роты.

178

Гелашвили, до войны командир 1-го батальона 333-й стрелкового полка.

179

Охотничий замок германского императора близ города Эберсвальде в земле Бранденбург.

180

Герман Рехлинг – один из крупнейших сталепромышленников Германии, фюрер военной экономики, после войны приговорен к 10 годам заключения.

181

Альберт Феглер – германский промышленник, финансировавший НСДАП, фюрер военной экономики, курировал военное производство в Руре, в апреле 1945 года покончил с собой.

182

В РИ Курск был освобожден Красной Армией 8 февраля 1943 года, Харьков – 16 февраля, но затем немецкие войска нанесли контрудар и начали наступление на Харьков, ворвавшись в город 12 марта.

183

Нем. «das Vaterland» – отечество, отчизна, родина.

184

Полковник, кадровый сотрудник Абвера, в РИ после ареста Канариса возглавил Абвер.

185

Феликс Герлиц – подполковник, начальник Абверкоманды 103, до июля 1943 г. именовалась Абверкоманда 1Б, полевая почта № 09358 Б, позывной радиостанции – «Сатурн».

186

Место в Восточной Пруссии, здесь располагалась разведшкола Абвера, где готовили разведчиков и радистов для засылки в СССР.

187

В РИ подразделения десанта были сбиты с занимаемых позиций.

188

В РИ этого не произошло.

189

Московской авиационной группы особого назначения.

190

Стационарный лагерь для военнопленных рядового и сержантского состава, располагался в Витебске на территории бывшего 5-го железнодорожного полка.

191

Ночной истребитель, созданный на базе бомбардировщика «Ju 88А-4», первоначально имел радар FuG 202 Lichtenstein ВС, затем появился FuG 212 Lichtenstein C-l, а в конце 1942 года самолеты стали оснащать радаром FuG 220 Lichtenstein SN-2. Некоторые самолеты, кроме того, были оборудованы предупреждающим радаром, размещенным в хвостовой части машины. На машины, выпущенные в конце войны, для защиты задней полусферы устанавливали один MG 131 в задней установке. У ночных истребителей на выхлопные трубы устанавливали пламегасители. Радар FuG 202 работал на частоте 490 МГц и имел радиус действия до 5 км. Радар FuG 212 при рабочей частоте 91 МГц имел радиус действия 6 км. На самолетах «Ju 88C-6» были установлены две пушки «Рейнметалл-Борзиг MG FF» или, чаще, «Маузер MG 151/20» с боезапасом 500 выстрелов на ствол. Пушки устанавливались под углом 70°—80° к горизонту и позволяли атаковать самолеты противника снизу (по-немецки эта установка называлась Schraege Musik (джаз).

192

Создан компанией «Telefunken» инженером Вильгельмом Рунге в 1939 году. Этот радар имел мощность 10 к Вт при длине волны 60 см (500 МГц) и кодовое название «Würzburg» (Вюрцбург). Радар оборудовался 3-метровым параболическим отражателем производства компании «Zeppelin» складной конструкции и имел дальность обнаружения около 40 км при точности до 25 метров. Расчет – 5 человек, масса – 3,5 т. Станция монтировалась на специальном прицепе – и в транспортном положении половина параболической антенны откидывалась вниз. Антенна наводилась на цель вручную, по пикам на осциллографе.

193

Ночью 27 февраля 1942 года 120 коммандос были выброшены с парашютами на побережье Франции в районе Брюневаля, где, по данным британской разведки, в этом районе находилась одна из радарных установок «Würzburg» (Вюрцбург). Высадившись, коммандос разделились на две группы: одна начала зачистку побережья для эвакуации, а вторая, скрытно приблизившись, атаковала виллу, где стоял радар, и захватила немецких операторов врасплох. Утром 28 февраля британские коммандос эвакуировались на моторных катерах. В результате этой операции британцы захватили радарную установку «Wurzburg» и шестерых ее операторов. Тщательное изучение радара позволило существенно продвинуть британские методы радиоэлектронной борьбы.

194

Начальник полиции безопасности и СД Рейхскомиссариата Украины.

195

Шеф политического отдела СД.

196

«Максим Рубан», после ареста в 1941 г. Бандеры и до 1944 г. фактически руководил деятельностью ОУН-Б.

197

Иван Гриньох, «Герасимовский», бывший капеллан диверсионно-террористического абверовского батальона «Нахтигаль».

198

Офицер Абвера с 1923 года, с 1936 года заместитель начальника Абвера-II, в феврале 1944 года после передачи этого управления в РСХА Эрвин Штольце – начальник диверсионного сектора Военного управления РСХА, лично руководил созданием националистических диверсионно-террористических групп, действовавших на территории СССР.

199

Самозарядная винтовка Токарева.

200

Указом ПВС от 9 февраля 1943 г. для органов и войск НКВД были введены новые знаки различия – погоны, а приказом НКВД СССР от 18 февраля 1943 г. было приказано перейти на новые знаки различия – погоны с 10 марта по 15 мая 1943 г.

201

Армейский генерал-полковник.

202

ВСЕобщее ОБУЧение военному делу.

203

4 февраля 1943 года Управление оперативных войск НКВД СССР было реорганизовано в Управление внутренних войск НКВД СССР (начальник Управления – генерал-майор И. С. Шередега).

204

Федотов Петр Васильевич – начальник 2 Управления НКВД СССР (контрразведка).

205

2-я мотострелковая дивизия особого назначения внутренних войск НКВД СССР.

206

В АИ по инициативе ГГ созданы в Москве осенью 1941 года из бойцов его батальона. См. «Мы из Бреста. Штурмовой батальон».

207

Главного управления уголовного розыска.

208

Московского уголовного розыска.

209

Жарг. – дом, притон разврата.

210

Жарг. – воровской притон, место укрытия.

211

«Алешинские казармы» (до 1922 года – Крутицкие казармы) расположены в Южнопортовом районе Юго-Восточного административного округа Москвы, возле подворья Крутицкого монастыря, в честь которого и получили свое первоначальное наименование. Здесь размещались штаб и гауптвахта Московского военного округа.

212

Положением срок нахождения в штрафных ротах устанавливался до трех месяцев или до первого ранения.

213

«Сучья война» – жестокая борьба между группами заключенных, осужденных за уголовные преступления, происходившая в исправительно-трудовых учреждениях (ИТУ) СССР в 1946–1956 гг. В конфликте участвовали с одной стороны так называемые «суки» – осужденные, терпимо относившиеся к администрации исправительного учреждения и пожелавшие «встать на путь исправления», а с другой – «воры в законе», исповедовавшие старые правила, которые отрицали любое сотрудничество с органами власти. Впоследствии «сучья война» переросла в борьбу «законных» воров, то есть придерживающихся «классических» блатных правил, и воров, добровольно или по принуждению отказавшихся от их исполнения и, соответственно, примкнувших к «сукам».

214

К началу войны с Советским Союзом в составе вооруженных сил фашистской Германии было 218 дивизий.

215

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. В 2 т. – М.: Олма-Пресс, 2002.

Content

Вячеслав Сизов
Мы из Бреста. Путь на запад

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

1