Майкл Волф

Огонь и ярость. В Белом доме Трампа

MICHAEL WOLFF

FIRE AND FURY

INSIDE THE TRUMP WHITE HOUSE

© Michael Wolff, 2018. All rights reserved

© Т. Азаркович, перевод (гл. 15–17), 2018

© З. Мамедьяров, перевод (гл. 8–12), 2018

© С. Таск, перевод (гл. 1–7, 13–14), 2018

© А. Шульгат, перевод (гл. 18–22), 2018

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2018

© ООО “Издательство АСТ”, 2018

Издательство CORPUS ®

* * *

Посвящается

Виктории и Луизе, матери и дочери

От автора

Причина написания этой книги более чем очевидна. После инаугурации Дональда Трампа 20 января 2017 года Соединенные Штаты оказались в эпицентре невиданного политического шторма со времен Уотергейта. С приближением этого дня я начал излагать историю по возможности одновременно с развитием событий и пытался увидеть жизнь в Белом доме Трампа глазами его ближайшего окружения.

Изначально книга была задумана как рассказ о первых ста днях администрации Трампа – традиционном маркере президентства. Но события обрушивались без всякой паузы в течение двухсот с лишним дней, и занавес упал лишь в конце первого акта с назначением отставного генерала Джона Келли руководителем аппарата президента в конце июля и уходом со сцены главного стратега Стивена К. Бэннона спустя три недели.

События, здесь описанные, основаны на беседах, что я вел на протяжении восемнадцати месяцев с президентом, почти со всеми членами его штаба – а кое с кем даже десятки раз – и со многими людьми, с которыми, в свою очередь, беседовали они. Первое интервью состоялось, когда я еще и помыслить не мог о Трампе в Белом доме и тем более о посвященной ему книге, в мае 2016 года, у него дома в Беверли-Хиллз. Тогдашний кандидат уплетал пятисотграммовую порцию ванильного мороженого, радостно и праздно разглагольствуя о том о сем, пока входили и выходили его помощники Хоуп Хикс, Кори Левандовски и Джаред Кушнер. В течение кампании беседы с членами команды продолжались во время съезда Республиканской партии в Кливленде, когда еще трудно было себе представить Трампа президентом. И когда все, вместе с речистым Стивом Бэнноном, перебрались в Башню Трампа – перед процедурой выборов он все еще выглядел как такой забавный чудак. И после выборов, когда он уже воспринимался как чудотворец.

Вскоре после 20 января я плотно присел на кушетку в Западном крыле Белого дома. Там я записал больше двухсот интервью.

Хотя администрация Трампа сделала враждебное отношение к прессе практически своей установкой, она оставалась более открытой для масс-медиа, чем любая другая на моей памяти. Вначале я искал человека, который бы предоставил мне формальный допуск в Белый дом – статус этакой мухи на стене. Президент приветствовал эту идею. Однако с учетом самых разных фракций, вступивших в открытое противостояние друг с другом с первых же дней работы администрации, одного такого человека просто не было. Как не было и того, кто бы сказал “Проваливай отсюда”. Так я стал скорее постоянным контрабандистом, нежели званым гостем – чем не муха на стене? – который не принимал никаких правил и не давал обещаний, о чем можно писать и о чем нельзя.

Многие рассказы о том, что происходило в Белом доме Трампа, противоречат друг другу; многие, в духе самого Трампа, являются откровенным враньем. Эти конфликты и свободное обращение с правдой или, проще сказать, с реальностью, стали главной нитью повествования. В одних случаях я предоставлял возможность игроку изложить собственную версию, и пусть читатель даст ей свою оценку. В других случаях, когда точки зрения совпадали и можно было доверять источникам, я останавливался на своей версии событий, считая ее верной.

Некоторые источники разговаривали со мной, так сказать, на заднем плане – условность современной публицистики, позволяющая давать описание событий в изложении неназванного свидетеля. Я также брал интервью “не под запись”, а это позволяет источнику давать прямую цитату с пониманием того, что на него не будут ссылаться. Другие источники разговаривали со мной на условиях, что материал не попадет в публичное пространство до выхода книги. Наконец, были и такие, кто говорил открыто и под запись.

Есть смысл здесь отметить ряд журналистских загадок моего общения с администрацией Трампа, нередко связанных с отсутствием в Белом доме официальных процедур и недостатком опыта у главных начальников. Например, материал не под запись или на условиях анонимности позже запросто протоколировался; источники, сообщавшие мне факты конфиденциально, впоследствии сами их растиражировали, как будто им развязали язык; часто вообще не оговаривались параметры использования данной беседы; взгляды источника были настолько широко известны и многократно повторяемы, что было бы смешно на него не ссылаться; и почти самиздатское распространение и восторженные пересказы весьма приватных или даже секретных разговоров. И постоянно здесь звучит голос самого президента, неустанный и неконтролируемый, публичный и частный, тиражируемый его окружением в тот же день, если не в ту же минуту.

По разным причинам почти все, с кем я имел дело – как руководители аппарата Белого дома, так и его преданные наблюдатели, – посвятили мне немало времени и, не жалея усилий, проливали свет на уникальную в своем роде жизнь внутри Белого дома Трампа. В конечном счете, то, что я увидел и чему посвящена эта книга, сводится к людям, которые отчаянно пытались, каждый по-своему, осмыслить, что значит работать на Дональда Трампа.

Я их большой должник.

Пролог

Эйлс и Бэннон

Вечер начался в 18.30, но Стив Бэннон, неожиданно ставший одним из самых могущественных людей в мире и теперь все меньше обращавший внимание на протокол, опаздывал.

Бэннон пообещал прийти на ужин в узком кругу, организованный общими друзьями в частном доме Гринвич-Виллидж, чтобы увидеться с Роджером Эйлсом, бывшим главой Fox News, влиятельнейшей фигурой в масс-медиа правого толка и когда-то его наставником. На следующий день, 4 января 2017 года – до инаугурации его друга Дональда Трампа, сорок пятого президента Соединенных Штатов, оставалось две недели с небольшим – Эйлс уезжал в Палм-Бич, на вынужденный, но, как он надеялся, недолгий отдых.

Надвигался снегопад, и перспектива ужина уже казалась сомнительной. Семидесятишестилетний Эйлс, давно испытывавший проблемы с ногами и тазобедренными суставами, с трудом передвигался, на Манхэттен он приехал с женой Бет из их дома на реке Гудзон, и скользкие улицы вызывали у него повышенный страх. Но он очень хотел увидеть Бэннона. Александра Прит, помощница последнего, раз за разом слала эсэмэски о передвижении шефа, уже покинувшего Башню Трампа.

В ожидании Бэннона солировал Эйлс. Не менее других обескураженный победой своего старого приятеля Дональда, Эйлс воспользовался встречей, чтобы провести мини-семинар о случайностях и абсурдности большой политики. Прежде чем запустить Fox News в 1996 году, он в течение тридцати лет был одним из главных политтехнологов Республиканской партии. Хоть он и был удивлен результатами выборов, однако проводил прямую линию от Никсона к Трампу. При этом, по его словам, он вовсе не был уверен в том, что Трамп, успевший побывать республиканцем, демократом и независимым кандидатом, сумеет самоутвердиться. Но, хорошо его зная, Эйлс был готов предложить свою помощь. Он также был не прочь вернуться в медиаигру правого толка и с увлечением описывал, как собрать порядка миллиарда долларов, которые ему понадобятся на создание новой кабельной сети.

Оба, Эйлс и Бэннон, считали себя ревностными историками, оба, на уровне самоучек, интересовались теорией универсального поля. Они в это вкладывали харизматический смысл: каждый, через Дональда Трампа, теперь был напрямую связан с историей.

В данный момент, как ни печально, Эйлс понимал, что он передал факел правых в руки Бэннону. Этот яркий факел питала ирония. Fox News Эйлса, с годовым доходом 1,5 миллиарда, доминировала в республиканской политике на протяжении двух десятилетий. А теперь на эту роль претендовали Breitbart News Бэннона с жалким доходом 1,5 миллиона в год. На протяжении тридцати лет Эйлс – до недавних пор единственный воротила в консервативной политике – терпел Дональда Трампа и посмеивался над ним, а кончилось тем, что Бэннон и Breitbart его избрали.

Шесть месяцев назад, когда победа Трампа представлялась невозможной, Эйлс, обвиненный в сексуальных домогательствах, был изгнан из Fox News либеральными сыновьями консервативного восьмидесятипятилетнего Руперта Мёрдока, обладателя контрольного пакета акций Fox News и самого могущественного медиамагната века. Падение Эйлса сопровождалось торжеством либералов: главное консервативное пугало в современной политике сброшено с пьедестала новой социальной нормой. Не прошло и трех месяцев, как Трамп, обвиненный в куда более постыдных и страшных грехах, был избран президентом.

* * *

Эйлсу нравилось в Трампе многое: хватка коммерсанта, навыки шоумена, готовность посплетничать. Восхищало шестое чувство Трампа в отношении общества как рынка сбыта – или, по крайней мере, неотступность и неутомимость его попыток этот рынок завоевать. Нравилась его игра. Его влияние и бесстыдство. “Он идет напролом”. После первых дебатов Трампа с Хиллари Клинтон Эйлс поделился с приятелем: “Дональд, получив удар по голове, не останавливается. Он даже не замечает, что пропустил удар”.

Но Эйлс был уверен, что у Трампа нет политических убеждений, у него нет костяка. Трамп стал аватаром для рядового рассерженного потребителя Fox News, и это было лишним подтверждением того, что мы живем в перевернутом мире. Шутка в чей-то адрес – может, и в его, Эйлса.

Он наблюдал за политиками десятилетиями и за свою долгую карьеру успел повидать все мыслимые типы, стили, странности, украшения, малодушие и мании. Политтехнологи вроде него – а теперь Бэннона – работали, с кем придется. Это был симбиоз, взаимозависимое партнерство. Политик – фронтмен в сложном организационном процессе. Политтехнолог ведет игру, и то же самое делают кандидат и члены его команды. Но не Трамп, полагал Эйлс. Трамп не поддается дисциплине, он не способен придерживаться плана на игру. Он не встраивается ни в какую организацию и вряд ли подпишется под какой-то программой или принципами. С точки зрения Эйлса, он “бунтовщик без цели”. Он просто “Дональд” – ни убавить, ни прибавить.

В начале августа, когда еще месяца не прошло со дня увольнения Эйлса из Fox News, Трамп предложил старому другу взять на себя управление своей злополучной предвыборной кампанией. Зная о нежелании Трампа воспользоваться советом или хотя бы просто прислушаться, Эйлс отказался. Неделей позже за дело взялся Бэннон.

После победы Трампа Эйлс пожалел о том, что не воспользовался шансом возглавить кампанию друга, – слишком невероятной казалась конечная удача. Приход Трампа к власти, как он потом понял, стал неслыханным триумфом всего того, что собой представляли Эйлс и Fox News. В конечном счете, не кто иной, как Эйлс, спустил с поводка тех самых сердитых людей, которые привели Трампа к победе, это он придумал СМИ правого толка, влюбившиеся в такого персонажа.

Эйлс, входивший в близкий круг друзей и советчиков, которым Трамп частенько звонил, лелеял надежду, что теперь, когда они с Бет переезжают в Палм-Бич, он будет чаще видеться с новоизбранным президентом. Он знал о том, что тот планирует совершать регулярные поездки в Мар-а-Лаго, по соседству с новым домом Эйлса. При том что он отлично понимал, как много в политике означает победа – победитель забирает все, – в голове у него до сих пор не укладывался невероятный, умопомрачительный факт, что его друг Дональд Трамп является президентом Соединенных Штатов.

* * *

В 21.30, с опозданием на три часа, когда был съеден уже почти весь ужин, наконец появился Бэннон. Шестидесятитрехлетний, с лишним весом, небритый, в мятом блейзере под который по привычке надел две рубашки, и камуфляжных брюках, он присоединился к тесной компании за столом и сразу забрал бразды правления. Отставив предложенный ему бокал вина – “Я не пью”, – пустился в оживленный разговор, торопясь поделиться информацией о мире, который он вот-вот приберет к рукам.

– Нам надо в ближайшие семь дней заполнить аквариум, чтобы каждый член кабинета успел пройти слушания перед утверждением в должности, – он имел в виду вакансии в сфере бизнеса и военном деле в стиле пятидесятых. – Тиллерсон – два дня. Сешнс – два дня. Мэттис – два дня…

От “бешеного пса” Мэттиса – четырехзвездного отставного генерала, которого Трамп выдвинул на должность министра обороны, – Бэннон перешел к давним разговорам об издевательствах в армии, странном либерализме генералов и глупости военно-гражданской бюрократии. Затем он перешел к маячащему назначению Майкла Флинна – генерала, любимца Трампа, открывавшего многие его митинги, – советником по национальной безопасности.

– Он ничего. Конечно, не Джим Мэттис и не Джон Келли… но ничего. Главное, собрать вокруг него правильную команду. – Тут Бэннон оговорился: – Если убрать всех этих “только не Трамп” парней, подписывавших разные петиции, и неоконсерваторов, затащивших нас в жуткие рубки… скамейка запасных довольно короткая.

По словам Бэннона, он пытался протолкнуть Джона Болтона, известного дипломата-ястреба, на место советника по национальной безопасности. Болтон был также фаворитом Эйлса.

– Он настоящий гранатометчик, – сказал Эйлс. – Сучонок с придурью. Но без него никак. Кто еще справится с Израилем? Флинн немного помешан на Иране. Тиллерсон [выдвинут на госсекретаря] ничего не знает, кроме нефти.

– Проблема Болтона в его усах, – хмыкнул Бэннон. – Трамп не видит его в этой роли. Ты же знаешь, Болтон – это привитый вкус.

– Ходили слухи, что у него были неприятности, после того как он однажды ночью подрался в отеле и гонялся за какой-то бабой.

– Если я скажу об этом Трампу, работа парню обеспечена.

* * *

Бэннон, как ни странно, готов был принять Трампа в свои объятья, хотя и утверждал, что не воспринимает его всерьез. Они познакомились в 2010 году, когда тот то выдвигал себя в президенты, то задвигал. На собрании в Башне Трампа Бэннон предложил ему потратить полмиллиона долларов на поддержку кандидатов, выступающих в духе “Бостонского чаепития”, и тем самым укрепить собственные президентские амбиции. Бэннон покинул совещание с убежденностью, что Трамп никогда не отвалит такие деньжата. Несерьезный игрок. Между их первой встречей и серединой августа 2016 года, когда Бэннон возглавил его президентскую кампанию, кроме нескольких интервью с Трампом для своего брейтбартского радиошоу, он, по его словам, не провел с ним наедине больше десяти минут.

И вот пришло время Бэннона. Мир пребывал в сомнениях. Брексит в Великобритании, волны эмиграции, захлестнувшие возмущенные берега Европы, лишение рабочего человека гражданских прав, череда финансовых банкротств, Берни Сандерс и его либеральный реваншизм – всюду тупик. Даже ярые сторонники глобального потепления засомневались. Вот сейчас, полагал Бэннон, многие люди готовы воспринять новое послание: миру необходимы границы – или мир вернется во времена, когда границы существовали. Когда Америка была великой. Трамп стал платформой для такого послания.

На момент этого январского ужина Бэннон был погружен в мир Трампа почти пять месяцев. И хотя за это время составился целый каталог странностей босса и его непредсказуемости, что было поводом для беспокойства, Бэннон не мог не видеть экстраординарной харизматической привлекательности Трампа для правого крыла, сторонников “Бостонского чаепития”, интернет-мемовской аудитории, а в случае его победы – перспектив, которые перед Стивом Бэнноном откроются.

* * *

– Он сам-то понимает? – вдруг спросил Эйлс, пристально глядя на Бэннона.

Он имел в виду Трампа. Это был вопрос правой повестки: удалось ли плейбою-миллиардеру подхватить популистские рабочие голоса? Хотя, возможно, это был вопрос в лоб относительно природы власти. Трамп отдает себе отчет в том, куда его забросила история?

Бэннон глотнул воды.

– Он понимает, – сказал, пожалуй, немного помедлив. – Понимает, насколько он способен понимать.

Взглядом исподтишка Эйлс продолжал сверлить Бэннона, как бы в ожидании, что тот приоткроет карты.

– Нет, правда, – продолжил Бэннон. – Он в курсе программы. Это его программа. – И тут же свернул от Трампа к его повестке. – Первым делом мы переводим американское посольство в Иерусалим. Нетаньяху “за”. Шелдон [Шелдон Аделсон, владелец сети казино, миллиардер, крайне правый защитник Израиля и сторонник Трампа] “за”. Мы понимаем, куда мы движемся в этом вопросе.

– А Дональд понимает? – спросил скептик Эйлс.

Бэннон улыбнулся – даже как будто подмигнул – и продолжил:

– Иордания заберет Западный берег, Египет заберет Газу. И пусть сами разбираются. Или пойдут ко дну. Саудиты шатаются, Египет шатается, все до смерти боятся Персии… Йемен, Синай, Ливия… вот тут плохо… Вот почему Россия является здесь ключевым игроком… Плоха ли Россия? Это плохие ребята. Но в мире много плохих ребят.

Бэннон был в некотором возбуждении, как человек, переделывающий мир.

– Вообще-то полезно знать, кто у нас плохие ребята, – Эйлс подталкивал Бэннона к дальнейшим откровениям. – Дональд может этого не знать.

Главный враг, подхватил Бэннон, стараясь не слишком уж защищать Трампа и по возможности его не критиковать, это Китай. Китай на передовой позиции в новой холодной войне. При Обаме мы этого не понимали – хотя считали, что понимаем. То был провал американской разведки.

– Коми – парень третьего сорта. Бреннан – парень второго сорта, – так Бэннон отмахнулся от директора ФБР и директора ЦРУ.

– Белый дом сейчас напоминает Белый дом Джонсона в шестьдесят восьмом году. Сьюзен Райс [помощница Обамы по национальной безопасности] в одиночку сражается с ИГИЛ. Эти выбирают мишени, а она бьет по их дронам. Я хочу сказать, они ведут войну с такой же эффективностью, как Джонсон в шестьдесят восьмом. Пентагон ни во что не вмешивается. Разведслужбы ни во что не вмешиваются. СМИ помогли Обаме соскочить с крючка. Если убрать идеологию, останется одна любительщина. Я не понимаю, чем занимается Обама. На Капитолийском холме не понимают, ребята из бизнеса не понимают. Чего он достиг, чем он занимается?

– А что Дональд? – спросил Эйлс, явно намекая на то, что Бэннон далеко ушел от главного.

– Он в теме.

– Сконцентрирован?

– Он со всем согласен.

– Я бы не давал Дональду слишком часто напрягаться, – пошутил Эйлс.

Бэннон фыркнул.

– Слишком часто, слишком редко – это мало на что влияет.

* * *

– А как у него с русскими? – дожимал Эйлс.

– Когда он поехал в Россию, то рассчитывал увидеться с Путиным, – сказал Бэннон. – Но Путину он был до одного места. А он все пытается.

– На то он и Дональд, – заметил Эйлс.

– Это нечто, – сказал Бэннон, который уже привык смотреть на Трампа как на такое чудо природы за пределами разумных объяснений.

И снова, словно отодвигая в сторону Трампа как слишком большое и сложное явление, которому оба должны быть благодарны и которое остается только терпеть, Бэннон, продолжая выступать в принятой на себя роли создателя президента Трампа, ринулся вперед:

– Китай – это всё. Остальное неважно. Не справимся с Китаем – не справимся ни с кем. Все очень просто. Там, где была нацистская Германия в 1929–30 годах, теперь Китай. Китайцы, как и немцы, самые рациональные люди в мире, пока не съехали с катушек. И они сделают разворот, как немцы в тридцатых. Это будет гипернациональное государство, и, когда это случится, обратно в бутылку джинна уже не загонишь.

– Дональд – это тебе не Никсон в Китае, – сказал Эйлс на полном серьезе, намекая на то, что Трамп в мантии глобального трансформатора – уже за пределами вероятия.

Бэннон улыбнулся.

– Бэннон в Китае, – произнес он одновременно с отменной помпезностью и кисловатым самоуничижением.

– Как мальчик? – спросил Эйлс, имея в виду зятя Трампа и его политконсультанта по всем вопросам, тридцатишестилетнего Джареда Кушнера.

– Он мой партнер, – тон, каким это было произнесено, намекал на то, что, даже считай Бэннон иначе, он все равно придерживался бы данной линии.

– Серьезно? – засомневался Эйлс.

– Он член команды.

– Он часто завтракает с Рупертом.

– Кстати. Тут ты мог бы оказать мне услугу. – Бэннон потратил несколько минут на обихаживание Эйлса, чтобы тот помог им укротить Мёрдока. Эйлс после его изгнания из Fox затаил зуб на медиамагната. В последнее время Мёрдок частенько увещевал избранного президента, призывая его к умеренному курсу, – довольно странный разворот во все более странных течениях американского консерватизма. Бэннон хотел, чтобы Эйлс намекнул Трампу, чьи всевозможные неврозы включали в себя страх утраты памяти и старческое слабоумие, что у Мёрдока этот процесс уже пошел.

– Я ему позвоню, – пообещал Эйлс. – Но Трамп из-за Руперта готов лезть из кожи вон. И из-за Путина. Его стиль: облизывать и обсираться. Меня беспокоит, кто кого дергает за ниточки.

Старейшина правоконсервативных масс-медиа и более молодой (правда, не намного) продолжали беседу к вящему удовольствию гостей до половины первого ночи. Первый пытался разобраться в новой национальной загадке под названием “Трамп”, хотя и говорил, что его поведение совершенно предсказуемо, а второй старался не испортить минуту собственной славы.

– У Дональда Трампа все под контролем. Конечно, это Трамп, но все под контролем. Трамп это Трамп, – заверял Бэннон.

– Да, это Трамп, – подтвердил Эйлс с некоторым сомнением.

1. День выборов

8 ноября 2016 года Келлиэнн Конуэй – менеджер президентской кампании Дональда Трампа и центральная, можно сказать, звездная фигура “мира Трампа” – расположилась в своем застекленном офисе в Башне Трампа. Вплоть до последних недель предвыборной гонки штаб Трампа оставался тихим местом. От обычного корпоративного офиса его отличали только несколько постеров с правыми слоганами.

Конуэй пребывала в удивительно радостном расположении духа с учетом того, что ей предстояло стать свидетельницей громкого, если не катастрофического, поражения босса. Дональд Трамп проиграет – в этом у нее не было никаких сомнений, – но, вполне вероятно, не больше шести пунктов, что можно считать настоящей победой. Если же говорить по факту о грядущем поражении, то она просто отмахнулась. Тут не ее вина, а Райнса Прибуса.

Часть дня она потратила на то, чтобы обзвонить друзей и союзников в политической тусовке с обвинениями в адрес Прибуса. После чего она взяла короткие комментарии у телепродюсеров и телеведущих, с которыми успела выстроить крепкие отношения – и с чьей помощью надеялась получить постоянный выход в эфир по окончании выборов. Она старательно обхаживала многих из них, с тех пор как присоединилась к кампании Трампа в середине августа и стала ее надежным боевым голосом, а также, с ее спазматическими улыбками и странным соединением ранимости и невозмутимости, своеобразным телегеничным лицом.

Главной проблемой, говорила она, оставляя за скобками чудовищные ошибки самой кампании, был бесконтрольный дьявол в лице Национального комитета Республиканской партии (НКР), руководимого Прибусом, его помощницей тридцатидвухлетней Кэти Уолш и их пресс-агентом Шоном Спайсером. Вместо того чтобы действовать заодно, НКР, главное орудие республиканского истеблишмента, страховал свои ставки с того дня, как в начале лета Трамп добился своего выдвижения. И когда ему нужна была поддержка, он ее не получал.

Это была только часть словесных кружев Конуэй. Другая заключалась в том, что, несмотря на все, кампании удалось выкарабкаться из пропасти. Серьезно недоукомлектованная команда худшего, говоря практически, кандидата в современной политической истории – при упоминании имени Трампа Конуэй либо закатывала глаза, либо молча таращилась на интервьюера – на самом деле отработала на удивление хорошо. Конуэй, никогда прежде не участвовавшая в национальной кампании и до Трампа возглавлявшая скромную службу по опросу общественного мнения голосующих избирателей, отлично понимала, что после этой кампании ее голос окажется среди главных консервативных голосов в кабельных новостях.

Джон Маклафлин, один из специалистов по социологическим опросам в команде Трампа, на прошлой неделе уже заговорил о том, что в некоторых ключевых штатах, до сих пор провальных, цифры могут измениться в пользу Трампа. Однако ни Конуэй, ни сам Трамп, ни его зять Джаред Кушнер – действующий глава предвыборной кампании или тот, кого семья поставила заниматься мониторингом, – не сомневались в одном: их невероятное приключение скоро закончится.

Только Стив Бэннон с его особым мнением настаивал на том, что цифры сработают за них. Но мнение безумного Стива никого не убеждало.

Почти все участники команды, по-прежнему весьма ограниченной, трезво и реалистично, как и все прочие, оценивали перспективы. Между ними существовало молчаливое согласие: Дональд Трамп не только не станет президентом, но ему и не следует им становиться. Удобство этой позиции заключалось в том, что при таком убеждении не надо было заморачиваться насчет конечного исхода.

Окончание кампании Трамп встретил с оптимизмом. Он пережил обнародование магнитофонной записи Билли Буша, когда разразился скандал и НКР нагло потребовал, чтобы он вышел из гонки. Директор ФБР Джеймс Коми, чудесным образом за одиннадцать дней до выборов подвесивший Хиллари своим заявлением о новом расследовании в отношении ее электронной почты, помог предотвратить внушительную победу Клинтон.

– Я могу стать мировой знаменитостью, – сказал Трамп своему колеблющемуся помощнику Сэму Нанбергу в самом начале предвыборной кампании.

– Но хотите ли вы стать президентом? – спросил Нанберг. (Принципиально другой вопрос, нежели обычно задаваемый кандидату: “Почему вы хотите стать президентом?”) Ответа он не получил.

Вот только он и не должен был получить ответ, поскольку Трамп не планировал становиться президентом.

Роджер Эйлс, старый приятель Трампа, любил говорить, что, если хочешь сделать карьеру на телевидении, поучаствуй в президентской гонке. И вот сейчас Трамп, вдохновленный Эйлсом, распространял слухи о создании собственной телевизионной сети. Открывались широкие перспективы.

Из этой кампании, заверял Трамп Эйлса, он выйдет с куда более сильным брендом и неограниченными возможностями.

– Я о таком не мог и мечтать, – сказал он Эйлсу за неделю до выборов. – Я даже не думаю о поражении, потому что поражением это не назовешь. Мы одержали тотальную победу. – Больше того, он уже заготовил публичный ответ по случаю своего поражения: У нас украли победу!

Дональд Трамп и его немногочисленные бойцы готовились проиграть с огнем и яростью. К победе они не готовились.

* * *

В политике кто-то должен проигрывать, но тем не менее каждый считает, что он победит. И, скорее всего, ты не сможешь победить, если сам в это не веришь, – вот только к кампании Трампа это не относится.

Лейтмотив Трампа на протяжении всей кампании: она ни к черту не годится, а все, кто ее ведет, лузеры. Он был также убежден, что в команде Клинтон собраны настоящие победители. “У них есть все, а у нас нет ничего”, – любил он повторять. Перелеты Трампа во время предвыборной кампании можно назвать эпосом изничтожения: все вокруг объявлялись идиотами.

Кори Левандовски, первый более или менее официальный руководитель кампании, часто подвергался критике. Месяц за месяцем Трамп называл его “худшим” и в июне 2016 года в конце концов выгнал. С тех пор без Левандовски он называл свою кампанию обреченной. “Мы все лузеры, – говорил он. – Вся команда ужасная, никто не понимает, чем он занимается… Хоть бы Кори вернулся”. Ко второму руководителю кампании, Полу Манафорту, он так же быстро охладел.

К августу, отставая от Клинтон на 12–17 пунктов и сталкиваясь с ежедневным пожаром на страницах потрошащей его прессы, Трамп не сумел придумать даже притянутый за уши сценарий электоральной победы. В эту тяжелую минуту он, в сущности, продал свою проигранную кампанию. Правоконсервативный миллиардер Боб Мерсер, до того поддерживавший Теда Круза, стал палочкой-выручалочкой для Трампа, переведя в его фонд пять миллионов долларов. Полагая, что кратер вулкана начинает расширяться, Мерсер и его дочь Ребекка перелетели на вертолете из своего поместья на Лонг-Айленде в летнюю резиденцию Вуди Джонсона, владельца футбольной команды “Нью-Йорк джетс” и наследника фармацевтической компании Johnson & Johnson, чтобы там, в Хэмптоне, провести фандрайзинг, в котором поспешили принять участие и другие доноры.

Трамп не был близко знаком с Мерсерами – ни с отцом, ни с дочерью. Так, лишь несколько разговоров с Бобом, который в основном отвечал односложно. А вся история его отношений с Ребеккой свелась к совместному селфи, сделанному в Башне. Но когда Мерсеры представили свой план избирательной кампании, которую возглавят их ординарцы, Стив Бэннон и Келлиэнн Конуэй, Трамп возражать не стал. Он только выразил сильное недоумение, зачем это кому-то надо. “Мы в такой жопе”, – сказал он Мерсеру.

Любой серьезный индикатор показал бы, что за всей этой кампанией, которую Стив Бэннон назвал “долбанутой”, маячило не просто ощущение обреченности, а структурный коллапс.

Кандидат, объявивший себя миллиардером – умножим на десять, – отказался вложить в нее собственные деньги. Бэннон, вступив в кампанию, сказал Джареду Кушнеру (тот в это время с женой и с противником Трампа, Дэвидом Геффеном, уехал на праздники в Хорватию), что после первых дебатов в сентябре им потребуется дополнительно 50 миллионов долларов на покрытие расходов до дня выборов.

– Нам негде взять пятьдесят миллионов, если мы не гарантируем ему победу, – ответил Кушнер на голубом глазу.

– Двадцать пять? – гнул свое Бэннон.

– Если скажем, что победа более чем вероятна.

В конце концов Трамп расщедрился на 10 миллионов долларов, но с условием, что после фандрайзинга они будут ему возвращены. (Стив Мнучин, на тот момент финансист избирательной кампании, поспешил прислать платежку, а то бы Трамп благополучно забыл о выделении ссуды.)

В сущности, не было настоящей кампании, поскольку отсутствовала настоящая организация, в лучшем случае имело место нечто на редкость разлаженное. Роджер Стоун, де-факто первый руководитель кампании, то ли сам ушел, то ли его убрал Трамп, и каждый новый менеджер заявлял публично, что это он потеснил своего предшественника. Сэма Нанберга, помощника Трампа, работавшего со Стоуном, со скандалом выпер Левандовски, после чего Трамп по нарастающей вывалил публично грязное белье, подав в суд на Нанберга. Левандовски и Хоуп Хикс, пиарщица, включенная в кампанию Иванкой Трамп, завели роман, закончившийся уличным скандалом, – Нанберг привел данный инцидент в своем ответном иске. Этой провальной кампании не на что было рассчитывать.

Даже после того, как Трамп разделался с шестнадцатью кандидатами-республиканцами, как бы круто все ни выглядело, это не сделало его конечную цель – победу в президентской гонке – менее абсурдной.

И если осенью она могла показаться чуть более реальной, то эти надежды испарились после истории, связанной с Билли Бушем. “Я автоматически западаю на красоток, сразу начинаю их целовать, – признался Трамп ведущему NBC Билли Бушу в прямом эфире, в разгар национальных дебатов вокруг сексуальных преследований. – Это магнит. Целую, и все. Я не жду. Если ты звезда, они не против. Делай с ними что хочешь… Хватай их за киску. Тебе все позволено”.

Это была та еще мыльная опера. Сюжет ее развивался так ужасающе, что когда Райнс Прибус, глава РНК, был вызван в Нью-Йорк из Вашингтона для участия в чрезвычайном совещании в Башне, он не мог себя заставить покинуть Пенсильванский вокзал. Команде Трампа пришлось два часа выманивать его оттуда.

– Братец, – в отчаянии уламывал его по телефону Бэннон. – Даже если мы с тобой больше никогда не увидимся, ты должен добраться до этого здания и войти внутрь.

* * *

Единственным плюсом позора, который пережила Мелания Трамп после этого эфира, было то, что ее муж ни при каких обстоятельствах уже не станет президентом.

Брак Дональда Трампа смущал очень многих – по крайней мере тех, у кого не было личных самолетов и россыпи домов. Они с Меланией проводили мало времени вместе. Даже находясь в Башне, они могли по нескольку дней не видеться. Она часто не знала, где он находится, и ее это не сильно интересовало. Ее муж перемещался из одной резиденции в другую, как из комнаты в комнату. О его бизнесе она знала не больше, чем о его местопребывании, и проявляла к нему более чем умеренный интерес. Если Трамп редко видел четырех детей от предыдущих браков, то своего пятого, Бэррона, от Мелании, он видел еще реже. Теперь, в третий раз женатый, Трамп говорил друзьям, что он наконец-то освоил это искусство: живи сам и давай жить другому. “Занимайся своим делом”.

Известный женолюб, во время кампании Трамп прославился как, возможно, самый большой донжуан. Особой чуткостью к женщинам он не отличался, и у него были свои соображения, как с ними ладить, в том числе теория, которую он обсуждал с друзьями: чем больше возрастной разрыв, тем меньше молодая женщина принимает измены пожилого мужчины в свой адрес.

Но представление о том, что этот брак чисто номинальный, далеко от истины. Трамп часто говорил о Мелании в ее отсутствии. Он восхищался ее внешностью – зачастую при посторонних, чем ставил ее в неловкое положение. Это моя “статусная жена”, говорил он с гордостью и без иронии. И даже если он не разделял с ней свою жизнь, то с радостью делил с ней все щедроты. “Счастливая жена – это счастливая жизнь”, – повторял он расхожую банальность разбогатевших мужчин.

Ему было важно одобрение Мелании. (Он искал одобрения всех женщин, которым хватало мудрости его давать.) В 2014 году, когда он впервые начал всерьез рассматривать возможность участия в президентской гонке, Мелания была среди немногих, кто вполне допускал его победу. А его дочь Иванка, которая никогда особенно не скрывала своей неприязни к мачехе и поначалу самоустранилась от кампании, в разговорах с друзьями любила вставлять броскую фразу: “Все, что вам нужно знать о Мелании: она видит его президентом”.

Но перспектива, что ее муж реально станет президентом, Меланию ужасала. Она считала, что это разрушит ее тщательно оберегаемую жизнь – оберегаемую, не в последнюю очередь, от расширенной семьи Трампа – и почти целиком сосредоточенную на ее юном сыне.

“Не ставь телегу впереди лошади”, – отшучивался супруг, проводивший дни напролет в разъездах по стране и сделавшийся главной фигурой в национальных новостях. Но ее ужас и терзания только возрастали.

На Манхэттене какие-то влиятельные люди запустили про нее слух, одновременно жестокий и комичный, о чем ей сообщили друзья. Ее модельная карьера попала под пристальный контроль. Когда Трамп был выдвинут на пост президента, в Словении, где она выросла, модный журнал Suzy позволил себе кой-какие намеки. А затем Daily Mail со всей безвкусицей раструбила на весь мир, что может за этим последовать.

New York Post заполучила снимки с фотосессии в обнаженном виде, в которой Мелания приняла участие в начале своей карьеры в качестве модели. Все, кроме нее самой, посчитали, что автором утечки был не кто иной, как Трамп.

В расстроенных чувствах она устроила мужу очную ставку. И это их будущее? Она сказала, что просто не выдержит.

Трамп ответил в своей манере – Мы их засудим! – и обеспечил ее адвокатами, которые с успехом все проделали. Но при этом он тогда взял непривычный для себя покаянный тон. Ждать уже недолго. В ноябре все закончится. Он дал жене торжественную клятву: у него нет никаких шансов победить. И это обещание хронически неверный супруг – сам бы он предпочел сказать “слабый” – намеревался сдержать.

* * *

Кампания Трампа, возможно, не так уж случайно, воспроизвела схему из “Продюсеров” Мела Брукса. В этом классическом фильме вороватые и балующиеся наркотиками герои, Макс Бялысток и Лео Блум, собираются продать больше ста процентов акций своего бродвейского мюзикла. Поскольку на чистую воду их выведут только в том случае, если шоу станет хитом, они исходят из того, что их ждет провал. Но шоу получается настолько безвкусным, что ему сопутствует громкий успех, который и подписывает приговор нашим героям.

Президенты-победители, движимые гордыней, или нарциссизмом, или особым прозрением, скорее всего, большую часть карьеры, если не всю свою жизнь, с ранней юности готовили себя к этой роли. Они поднимались по служебной лестнице. Они работали над своим публичным имиджем. Они с маниакальностью обрастали связями, поскольку успех в политике во многом зависит от того, кто твои союзники. (Даже не слишком заинтересованный Джордж У. Буш опирался на дружков своего отца, которые сами его проталкивали.) Они себя готовили к тому, чтобы победить и властвовать.

У Трампа расчет, вполне сознательный, был совсем другой. Кандидат и его адъютанты верили, что получат все выгоды от почти добытого президентского поста, при этом ни на йоту не поменяв ни свое поведение, ни свои взгляды: все останется по-прежнему, потому что мы точно не победим.

Многие кандидаты в президенты ставили себе в заслугу, что они не связаны с Вашингтоном; на практике эта стратегия давала преимущество губернаторам над сенаторами. Каждый серьезный кандидат, как бы ни критиковал столицу, искал в вашингтонских кругах советы и поддержку. А вот среди приближенных и тем более помощников Трампа не было, пожалуй, никого, кто раньше имел какое-то отношение к политике. У Трампа всегда было мало близких друзей, и когда он включился в президентскую кампанию, друзей-политиков у него практически не было. Можно назвать разве что Руди Джулиани и Криса Кристи, но они оба отличались странностями и жили сами по себе. То, что он ничего не понимал, вообще ничего, в базовых интеллектуальных основах будущей работы, это еще мягко сказано. В начале кампании произошла сцена, достойная фильма “Продюсеры”: Сэм Нанберг пришел, чтобы объяснить ему азы Конституции: “Я дошел до Четвертой поправки, когда он приложил палец к губам и закатил глаза”.

Почти каждый в команде Трампа влипал в историю, которая могла аукнуться кандидату в президенты или его окружению. Майка Флинна, будущего советника по национальной безопасности, а пока человека, открывавшего предвыборные митинги, чьи жалобы на ЦРУ и беспомощность американских шпионов любил выслушивать Трамп, друзья предупредили, что ему не стоит брать у русских за свое выступление 45 тысяч долларов. “Это может стать проблемой, только если мы победим”, – успокоил он их, понимая, что такой проблемы не существует.

Пол Манафорт, международный лоббист и политтехнолог, которому Трамп предложил вести кампанию после отставки Левандовски, отказался от вознаграждения, чтобы отвести возможные обвинения в сделке “баш на баш”, но перед тем, в течение тридцати лет представляя интересы диктаторов и коррумпированных автократов, он заработал миллионы долларов и хорошо наследил, что привлекло внимание американских органов следствия. Больше того, в это же время на него подал в суд русский олигарх Олег Дерипаска, утверждавший, что тот у него украл 17 миллионов долларов с помощью махинаций с недвижимостью, так что каждая его финансовая трансакция пристально отслеживалась.

По очевидным причинам ни один президент до Трампа и мало кто из политиков приходили из бизнеса, связанного с недвижимостью: плохо регулируемая сфера, которая держится на крупных долгах и подвержена постоянным изменениям рынка, часто зависит от фаворитизма правительственных чиновников и предпочитает расплачиваться проблемным кэшем – то бишь отмывание денег. Зять Трампа Джаред Кушнер и его отец Чарли, сыновья Трампа, Дон-младший и Эрик, его дочь Иванка, как и сам Трамп, все вели свой бизнес, в большей или меньшей степени, в сомнительном чистилище, где крутились серые деньги из самых разных стран. Чарли Кушнер, в чей бизнес с недвижимостью был полностью вовлечен зять Трампа и его главный помощник, уже отсидел в федеральной тюрьме за уклонение от уплаты налогов, давление на свидетелей и нелегальные пожертвования на предвыборную кампанию.

Современные политики и их штабы сами дают поводы для серьезных расследований против них. Если бы люди Трампа проверили подноготную своего кандидата, они бы пришли к выводу, что повышенное внимание к нарушенным им этическим нормам может запросто поставить их под удар. Но Трамп сознательно не предпринимал никаких усилий в этом отношении. Роджер Стоун, его давний политтехнолог, объяснял Стиву Бэннону: психика босса устроена таким образом, что она не позволяет ему по-настоящему разобраться в себе. И он не потерпит, чтобы кто-то узнал о нем разные подробности и, таким образом, получил над ним власть. И вообще, зачем глубоко вникать с риском для себя, если шансы на победу равны нулю?

Трамп не только не обращал внимания на потенциальную опасность своих сделок и акций, вложенных в недвижимость, он еще дерзко отказывался обнародовать свои налоговые декларации. С какой стати, если он не собирается побеждать?

Больше того, Трамп отказывался обсуждать, хотя бы гипотетически, вопросы переходного периода, утверждая, что это “не к добру”, а на самом деле считая пустой тратой времени. Точно так же он в принципе не желал задумываться о своих авуарах и возможных рисках.

Он не собирается побеждать! А поражение станет победой.

Он станет главной мировой звездой – жертвой бесчестной Хиллари Клинтон.

Его дочь Иванка и зять Джаред из мало кому известных богатеньких детишек превратятся в мировых знаменитостей и добрых вестников.

Стив Бэннон станет де-факто главой движения “Бостонское чаепитие”.

Келлиэнн Конуэй будет звездой кабельных новостей.

Райнс Прибус и Кэти Уолш снова заграбастают Республиканскую партию.

Мелания Трамп вернется к тихим застольям.

Вот какого безотказного результата они ждали 8 ноября 2016 года. Поражение сыграет на руку всем.

Вскоре после восьми вечера, когда неожиданный тренд – Трамп, кажется, может победить – подтвердился, Дон-младший сказал приятелю, что у отца, или ДДТ, как Дон его называл, такой вид, будто он увидел привидение. Мелания, которой Дональд Трамп дал торжественную клятву, что он проиграет, была в слезах – и это не были слезы радости.

В течение какого-нибудь часа, по забавному наблюдению Стива Бэннона, озадаченный Трамп превратился в скептического Трампа, а потом в не на шутку перепуганного Трампа. Но полная трансформация была еще впереди: Дональд Трамп превратится в человека, верящего в то, что он заслуживает и способен быть президентом Соединенных Штатов.

2. Башня Трампа

В первую субботу после выборов Дональд Трамп принял небольшую группу радетелей в расположенной на трех этажах квартире в Башне Трампа. Даже его ближайшие друзья еще не оправились от шока и непонимания, так что все проходило в атмосфере некоего изумления. Сам Трамп в основном поглядывал на часы.

Руперт Мёрдок, прежде уверенный в том, что Трамп шарлатан и придурок, пообещал, что они с его новой женой Джерри Холл нанесут визит избранному президенту. Но Мёрдок опаздывал – сильно опаздывал. Трамп постоянно заверял гостей, что Руперт вот-вот появится. Когда кто-то уже собрался уходить, он стал их умасливать. Останьтесь, вы же хотите увидеть Руперта. (Один из гостей интерпретировал это так: останьтесь, вы же хотите увидеть Трампа с Рупертом.)

Мёрдок, который с тогдашней женой Венди часто общался с Джаредом и Иванкой, не скрывал своего безразличия к Трампу. А его тяга к Кушнеру создавала любопытное силовое напряжение между Трампом и его зятем, и Кушнер с умелой осторожностью, в собственных интересах, нередко упоминал Мёрдока в разговорах с тестем. Когда в 2015 году Иванка сообщила Мёрдоку, что ее отец всерьез, без дураков собирается участвовать в президентской кампании, Мёрдок даже мысленно не допустил такой возможности.

И вот сейчас избранный президент – после ошеломляющей пертурбации в американской истории – нервно ждал Мёрдока. “Он один из великих, – говорил он гостям, все сильнее возбуждаясь. – Он последний из великих. Вы должны его увидеть”.

Тут случились интересные перевертыши – такая забавная симметрия. Трамп, кажется, до сих пор не понимавший разницу между поднятием социального статуса и статусом президента, изо всех сил стремился завоевать благосклонность доселе высокомерного медиамагната. А Мёрдок, наконец приехавший на вечеринку с болезненным, во всех смыслах этого слова, опозданием, как и все, подавленный и озадаченный, пытался как-то изменить свое отношение к человеку, которого на протяжении целого поколения, если не больше, считал в лучшем случае принцем-клоуном среди богатых и знаменитых.

* * *

Мёрдок был не единственным из миллиардеров, кто отмахивался от Трампа. Задолго до выборов Карл Айкан, на дружбу с которым Трамп часто ссылался и которого обещал назначить на высокую должность, открыто высмеивал своего коллегу-бизнесмена и вообще не считал его даже близко миллиардером.

Мало кто из знавших Трампа питал какие-то иллюзии на его счет. В этом, собственно, заключалось его обаяние: я такой, какой я есть. Искра в глазу, в душе мошенник.

Но теперь он избранный президент. И это все в корне меняло. Говори о нем что хочешь, но он это сделал. Вытащил меч из камня[1]. Это кое-что значило. Точнее, всё.

Миллиардерам было о чем задуматься. Как и всем в орбите Трампа. Предвыборному штабу, которому неожиданно засветила работа в Западном крыле – карьерная, чтобы не сказать историческая, – пришлось взглянуть на странноватого, неуживчивого, нелепого и с виду неподходящего человека в новом свете. Его избрали президентом. Значит, он, как выражалась Келлиэнн Конуэй, по определению в президентстве.

Но пока еще никто не видел его президентства – то есть публичного реверанса в сторону политического ритуала и правильного поведения. Или хотя бы самоконтроля в рамках приличий.

Первые кандидаты, несмотря на их очевидное отношение к этому человеку, согласились на новую должность. Джим Мэттис, отставной генерал армии и один из самых уважаемых командующих вооруженными силами США; Рекс Тиллерсон, председатель правления ExxonMobil; Скотт Прюитт и Бетси Девос, сторонники Джеба Буша – все они приняли очевидный факт: он может производить странное, даже нелепое впечатление, но его избрали президентом.

У нас получится – заговорили люди в орбите Трампа. По крайней мере, может получиться.

Любопытно, что в приватной атмосфере Трамп не был тем напыщенным и задиристым персонажем, который заводил толпу во время предвыборных митингов. Никакого гнева, никакой воинственности. Возможно, он был самым грозным, пугающим и даже угрожающим кандидатом в современной истории, но как человек он действовал на других почти успокоительно. Сказывалось его поразительное довольство самим собой. Жизнь прекрасна. Трамп был оптимист – во всяком случае, в отношении себя. Он шармёр и льстец. Весь сфокусирован на собеседнике. Он остроумен – готов посмеяться даже над собой. Он невероятно энергичен – Давайте это сделаем, что угодно, давайте это сделаем. Он не крутой чувак. Он “большая добрая обезьяна”, как выразился Бэннон с оттенком похвалы.

Питера Тиля, сооснователя PayPal и члена совета директоров Facebook, а также, по сути, единственного значимого в Силиконовой долине человека, выступившего в поддержку Трампа, предупредил другой миллиардер и давний приятель будущего президента, что тот, исполненный восхищения им, наверняка предложит ему вечную дружбу. Все считают тебя великим, у нас с тобой будет потрясающая связка, я сделаю все, что ты захочешь, только позвони! Миллиардер посоветовал Тилю не относиться к словам Трампа слишком серьезно. Однако Тиль, произнесший речь в его поддержку на съезде республиканцев в Кливленде, перезвонил потом и признался, что абсолютно уверен в искренности Трампа, сказавшего, что они станут друзьями на всю жизнь. Вот только больше Трамп ему не звонил и на его звонки не отвечал. Власть всегда оправдается в случае нарушения ею общепринятой морали. Но были в личности Трампа и более серьезные проблемы.

Практически все профессионалы, решившие войти в команду, столкнулись с тем, что он просто ничего не знает. Не было такой темы, кроме разве что строительства, в которой бы он разбирался. Остальное пролетало мимо. Все знания пришли к нему час назад – и то в плохо пропеченном виде. Но каждый член новой команды убеждал себя: как я могу судить, этого человека избрали президентом. Что-то все-таки в нем было. При всем его широком невежестве, знакомом каждому в богатой тусовке – бизнесмен Трамп был не способен прочитать балансовый отчет, и при том, что построил свою избирательную кампанию на умении проворачивать сделки, из-за своей невнимательности к деталям был никудышным переговорщиком, – они чувствовали в нем инстинкт. Вот оно, это слово. От него исходила сила. Он умел заразить тебя своей верой.

– Трамп хороший, умный, дееспособный? – спрашивал политтехнолог Сэм Нанберг. И сам себе отвечал: – Я не знаю. Знаю только, что он звезда.

Пытаясь объяснить его достоинства и привлекательность, Пирс Морган – британский корреспондент и неудачный ведущий CNN, засветившийся в телевизионной схватке на передаче “Ученики знаменитостей” и сохранивший верность Трампу, – заметил, что ответ содержится в его книге “Искусство сделки”. Все, что сделало Трампа Трампом и определило его сметку, энергию и харизму, отражено на ее страницах. Хочешь понять Трампа – прочти его книгу. Вот только Трамп ее не писал. Ее настоящий автор Тони Шварц утверждает, что вклад Трампа был близок к нулю и что он, вероятно, даже не прочел ее до конца. Вот где собака зарыта. Трамп не писатель, он персонаж – протагонист, герой.

Фанат профессионального реслинга, оказавший поддержку World Wrestling Entertainmen (WWE), компании, устраивающей представления по реслингу и ставший ее заметным лицом (был включен в “Зал славы”), Трамп, как и Халк Хоган[2], превратился в вымышленного персонажа реальной жизни. Забавляя этим друзей и ставя в неловкое положение тех, кто сейчас готовился на него работать в высшем эшелоне федеральной власти, он часто говорил о себе в третьем лице. “Трамп сделал то-то. Трамп сделал се-то”. Этот персонаж или эта роль были такими мощными, что ему не хотелось или он просто не мог с ними расстаться ради должности президента и президентского имиджа.

Как бы трудно с ним ни было, нынешнее окружение пыталось оправдать его поведение, найти объяснение успеху, увидеть это как преимущество, а не ограниченность. Для Стива Бэннона уникальным политическим достоинством Трампа было то, что он альфа-самец – может быть, последний. Мужчина пятидесятых, герой фильма “Крысиная стая”, персонаж телесериала “Безумцы”.

Оценка собственной природы самим Трампом была еще более определенной. Однажды он летел на своем самолете вместе с приятелем-миллиардером, который прихватил иностранную модель. Желая покороче сойтись с чужой девушкой, Трамп приказал сделать остановку в Атлантик-Сити. Он ей покажет свое казино. Приятель заверил модель, что в Атлантик-Сити нечего смотреть. Это место для белого отребья.

– А что такое “белое отребье”? – спросила она.

– Люди вроде меня, – сказал Трамп, – только гораздо беднее.

Он отстаивал свое право не подчиняться правилам, не вызывать к себе уважение. Что-то вроде рецепта изгоя для победы – и неважно, как она тебе досталась. Победа есть победа.

Или, как замечали его друзья, старавшиеся не поддаться на удочку, у него просто нет ограничений. Он бунтарь, разрушитель, живет без правил и презирает их. Близкий друг Трампа, а также хороший друг Билла Клинтона, находил, что они на редкость похожи – только у Клинтона есть внешний лоск, а у Трампа его нет.

Одним из проявлений этого образа человека вне закона, как для Трампа, так и для Клинтона, является образ донжуана и домогателя. Даже среди прославленных донжуанов и домогателей они отличаются тем, что не ведают сомнений и колебаний.

Трамп любил повторять, что одна из радостей жизни – уложить в постель жену друга. Добиваясь этого, он убеждал жену, что ее муж не совсем то, о чем она мечтала. Потом секретарша приглашала друга в его офис, и Трамп начинал по обыкновению подтрунивать: Тебе все еще нравится секс с женой? Как часто вы этим занимаетесь? Наверняка у тебя бывал секс поинтереснее? Расскажи. В три часа ко мне приезжают девочки из Лос-Анджелеса. Мы поднимемся наверх и отлично проведем время. Я тебе обещаю… И все это жена друга выслушивала по громкой связи.

Предыдущие президенты, и не только Клинтон, тоже, конечно, не отличались высокими принципами. Но еще больше тех, кто близко знал Трампа, озадачивало, что он сумел победить на выборах, пришел к высшему достижению, не имея, очевидно, главных задатков для такой работы – в нейронауке это называется функцией управления. Непостижимым образом он победил в гонке, при том что его мозг был неспособен выполнять базовые задачи в Овальном кабинете. Он был не в силах планировать, организовывать, фокусировать внимание, переключаться с одного на другое; он никогда не умел приспосабливаться к тому, чего требуют от человека ближайшие задачи. Проще говоря, он не умел связать причину со следствием.

Обвинение в заговоре с русскими с целью победить на выборах, от чего он отмахивался, по мнению некоторых в ближайшем окружении, стало наглядным примером его неспособности сопоставлять факты. Даже если он лично ни в чем таком не участвовал, его попытки выслужиться не перед кем-нибудь, а перед Владимиром Путиным, без сомнения, оставили тревожный след из слов и поступков, потенциально чреватых серьезнейшей политической расплатой.

Вскоре после выборов его друг Эйлс настоятельно ему посоветовал: “Тебе надо срочно разобраться с Россией”. Даже будучи уволенным из Fox News, Эйлс сохранял свою легендарную сеть информаторов. Он предупредил Трампа, что на него может появиться опасный компромат. “Ты должен отнестись к этому серьезно, Дональд”.

– Джаред этим занимается, – радостно отреагировал Трамп. – Все под контролем.

* * *

Башня Трампа, в двух шагах от Tiffany, ныне штаб-квартира популистской революции, неожиданно превратилась в этакий космический корабль пришельцев – “Звезда Смерти” на Пятой авеню. К парадным дверям резиденции следующего президента прорывались протестанты, как благонамеренные, так и негодующие, а также любопытствующая толпа, а в ответ строились затейливые баррикады для его защиты.

Предвыборный акт передачи президентской власти 2010 года предписал финансирование кандидатов на пост президента, чтобы запустить процесс получения всеми желающими работы в новой администрации, кодификацию правил, определяющих первые действия нового хозяина Белого дома, и подготовку к передаче бюрократических обязанностей 20 января. Во время кампании губернатор штата Нью-Джерси Крис Кристи, номинальный глава переходного кабинета Трампа, решительно заявил кандидату, что он, Крис, не может перераспределить эти фонды, так как закон предписывает ему потратить эти деньги и спланировать транзит власти – даже если таковой, как он считает, не понадобится. В ответ Трамп вспылил, дескать, не хочет ничего об этом слышать.

На следующий день после выборов советники Трампа – неожиданно проявившие интерес к процессу, который до сих пор игнорировали, – тут же стали обвинять Кристи в том, что тот не подготовился к транзиту власти. Костяк переходной команды поспешно перебрался из Вашингтона в Башню Трампа.

В таких дорогих покоях еще ни одна переходная команда (да и ни одна президентская кампания) до сих пор не обустраивалась. В этом-то и была соль. Им дали понять в стиле Трампа: мы не только аутсайдеры, мы гораздо круче, чем вы, инсайдеры. Богаче. Знаменитее. Видите, какая у нас недвижимость?

И у всего этого было конкретное имя: на двери чудесным образом красовалась соответствующая табличка. На верхних этажах находилась его квартира, триплекс, не сопоставимая с жилым помещением в Белом доме. Тут и целый этаж под его личный офис, который он занимал с середины восьмидесятых. Тут тебе и несколько этажей, которые раньше занимал предвыборный штаб, а сейчас переходная команда. И все это в его орбите, а не под контролем вашингтонского “болота”.

Реакция Трампа на малореальную, чтобы не сказать абсурдную, победу была обратной смирению. В каком-то смысле он желал всех ткнуть носом в эту победу. Нынешние вашингтонские и будущие инсайдеры должны приходить к нему на поклон. Башня Трампа мгновенно заслонила собой Белый дом. Каждый, кто приходил к избранному президенту, тем самым признавал или принимал правительство аутсайдера. Трамп подвергал их процедуре, которую сами они весело называли “интервью под конвоем”, – появление перед прессой в присутствии многочисленных зевак. Акт подчинения, если не унижения.

Инопланетная аура Башни Трампа помогала скрыть тот факт, что практически никто в этом худосочном узком кругу, на который вдруг обрушилась необходимость сформировать правительство, не имел опыта. Ни политического. Ни организационного. Ни правового.

Политика – это сетевой бизнес, основанный на личных связях. Но, в отличие от всех предшественников, так или иначе страдавших от нехватки управленческого опыта, Трамп вообще не имел за спиной политической карьеры и правительственных контактов, на что он мог бы опереться. У него даже не было толком своей структуры. Полтора года разъездов по стране, по сути, держались на трех персонах: руководитель кампании Кори Левандовски (пока его не выперли за месяц до съезда Республиканской партии); пресс-секретарь, она же интерн-телохранитель, первый рекрут избирательной кампании, двадцатишестилетняя Хоуп Хикс; и сам Трамп. Ничего лишнего и доверяй своим инстинктам. Чем больше вокруг тебя людей, быстро осознал Трамп, тем сложнее развернуть самолет и успеть домой на покой.

Профессиональная команда – хотя, сказать по правде, настоящих профессионалов-политиков среди них не было, – присоединившаяся к кампании в августе, стала последней надеждой избежать безвыходного унижения. Но с этими людьми он проработал всего несколько месяцев.

Райнс Прибус, готовившийся перебраться из РНК в Белый дом, говорил с тревогой, что Трамп нередко спонтанно предлагает новым знакомым работу на позициях, важность которых он толком не понимает.

Эйлс, имевший дело с Белым домом Никсона, Рейгана и Буша-младшего, проявлял все большую обеспокоенность тем, что избранный президент до сих пор не занялся структурой Белого дома, которая бы ему служила и его защищала. Он постарался открыть глаза Трампу на то, с какой яростью набросится на него оппозиция.

– Тебе нужен сукин сын в качестве главы аппарата. Сукин сын, хорошо знающий Вашингтон, – сказал он ему вскоре после избрания. – Тебе самому неплохо бы стать таким сукиным сыном, но ты не знаешь Вашингтон. – Эйлс назвал ему кандидатуру: – Спикер Бейнер. (Джон Бейнер был спикером Палаты представителей, пока его оттуда не прогнали в результате путча “Чаепитие-2011”.)

– А кто это? – поинтересовался Трамп.

В тесном кругу миллиардеров, озабоченных его презрением к мнению специалистов, ему пытались объяснить важность тех, кем он себя окружит в Белом доме, тех, кто разбирается в вашингтонских делах. Твои люди важнее, чем твой политический курс. Твои люди – это и есть твой политический курс.

– Фрэнк Синатра был неправ, – сказал Дэвид Босси, один из приближенных политконсультантов Трампа. – Если у тебя получилось в Нью-Йорке, это еще не значит, что у тебя получится в Вашингтоне[3].

* * *

Современный глава аппарата фокусирует свое внимание на фундаментальных вещах. Он вместе с президентом определяет работу Белого дома и исполнительной власти, дающей места четырем миллионам человек, включая 1,3 миллиона военнослужащих.

Эта позиция была придумана как должность помощника президента, или главного чиновника, или даже премьер-министра. Среди выдающихся глав аппарата можно назвать Г. Р. Холдемана и Александра Хейга при Ричарде Никсоне; Дональда Рамсфелда и Дика Чейни при Джеральде Форде; Гамильтона Джордана при Джимми Картере; Джеймса Бейкера при Рональде Рейгане; возвращенного Джеймса Бейкера при Буше-старшем; Леона Панетту, Эрскина Боулза и Джона Подесту при Билле Клинтоне; Эндрю Карда при Буше-младшем; Рама Эмануэля и Билла Дейли при Обаме. Любой, кто изучал эту позицию, скажет, что сильный глава аппарата лучше, чем слабый, а глава аппарата, поработавший в Вашингтоне и федеральном правительстве, лучше, чем человек со стороны.

Дональд Трамп имел весьма отдаленное или никакое представление об этой номенклатурной должности и истории вопроса. Он подменил его своим собственным опытом и стилем управления. Десятилетиями он полагался на старых слуг, дружков-приятелей и семью. Хотя Трамп любил называть свой бизнес империей, на самом деле это была обособленная холдинговая компания, такой большой бутик, ориентированный не столько на прибыль и качество работы, сколько на прихоти владельца и раскрутку бренда.

Его сыновья, Дон-младший и Эрик – трамповские инсайдеры в шутку и за глаза называли их Удай и Кусай, как сыновей Саддама Хусейна, – всерьез подумывали о разделении Белого дома на две параллельные структуры: одна ориентирована на глобальные взгляды их отца, появление на публике и вопросы коммерции, а вторая связана с повседневным менеджментом. В этой конструкции они отводили себе вторую половину.

Одной из ранних идей Трампа было назначить главой аппарата Тома Баррака – одного из его неофициальных советников из числа акул в мире недвижимости, куда также входили Стивен Рот и Ричард Лефрак.

Баррак, внук ливанских иммигрантов, крупнейший инвестор в недвижимость, прославившийся своим острым умом, владел в числе прочего необычным райским местом – ранчо Neverland, когда-то принадлежавшим Майклу Джексону. Вместе с Джеффри Эпстайном – нью-йоркским финансистом, ставшим героем таблоидов после того, как он признал себя виновным в подстрекательстве к проституции, за что в 2008 году был отправлен на тринадцать месяцев за решетку в Палм-Бич, – Трамп и Баррак в восьмидесятые и девяностые составляли троицу ночных мушкетеров.

Основатель и генеральный директор частной инвестиционной фирмы Colony Capital, Баррак стал миллиардером, скупая по всему миру имущество в обеспечение выполнения обязательств. Когда-то он оказал финансовую помощь своему дружку Трампу, а сравнительно недавно выручил из беды его зятька Джареда Кушнера.

Его забавляла эксцентричная президентская кампания Трампа, и он заключил с ним сделку о замене Кори Левандовски, впавшего в немилость у Кушнера, на Пола Манафорта. Как и все, озадаченный успешностью кампании, Баррак, не жалея теплых и даже свойских слов, представил будущего президента на Национальном съезде Республиканской партии в июле (что как-то не вязалось с его мрачным и даже воинственным тоном).

Трамп нарисовал прекрасную фантазию, что его друг Том – гений-организатор, отдающий себе отчет в том, что его приятель не питает никакого интереса к будничному менеджменту – возьмет на себя управление Белым домом. Для Трампа это стало бы быстрым и удобным решением непредвиденной проблемы свалившегося на него президентства: соединить усилия с деловым наставником, доверенным лицом, инвестором и другом, с тем, про кого общие приятели говорили “вот кто лучше других знает, как обращаться с Дональдом”. В окружении Трампа это называлось “план двух амигос”. (Эпстайн, сохранивший близость с Барраком, был напрочь стерт из биографии Трампа.)

Баррак, один из немногих, чьи способности Трамп, Фома неверующий, не ставил под сомнение, сумел бы, как он надеялся, пустить все по гладенькой дорожке, предоставив Трампу быть Трампом. С его стороны это был нехарактерный случай трезвого решения: Дональд Трамп может не понимать, чего он не понимает, зато он понимает, что это понимает Том Баррак. Он будет рулить бизнесом, а Трамп продавать готовый продукт – делать Америку снова великой. #MAGA[4].

Для Баррака, как и для всего окружения Трампа, результат выборов был каким-то невероятным выигрышем в лотерею – твой странноватый друг стал президентом. Но даже после многочисленных телефонных уговоров Барраку пришлось огорчить своего друга: “Я слишком богат”. Он никогда не сможет раскрыть свои активы и финансовые интересы – включая инвестиции на Ближнем Востоке – так, чтобы это удовлетворило сторожевых псов высокой морали. Если Трамп не был озабочен или просто не заморачивался по поводу своих бизнес-конфликтов, то Баррак в этой перспективе не видел для себя ничего, кроме мороки и финансовых потерь. А кроме того, женившись в четвертый раз, Баррак не горел желанием, чтобы его яркая личная жизнь – в последние годы нередко связанная с Трампом – стала центром всеобщего внимания.

* * *

Запасным вариантом Трампа был его зять. Во время многомесячной кампании, после сумбура и нестыковок (если не для Трампа, то в глазах других, включая его семью), Кушнер приходил на помощь и стал его надежным телохранителем – всегда рядом, отвечает только на вопросы и при этом всегда рисует спокойную и лестную картину. Кори Левандовски называл Джареда дворецким. Трамп пришел к выводу, что его зять – не в последнюю очередь потому, что понимал: не надо путаться у него под ногами, – на редкость дальновиден.

Бросая вызов правилам и приличиям, вызывая удивленные взгляды всех вокруг, президент сознательно создавал в Белом доме семейственность. Все Трампы – за исключением жены, которая загадочным образом осталась в Нью-Йорке, – перебирались на новое место и приступали к обязанностям, мало чем отличавшимся от того, что они делали в Башне, и никто, судя по всему, не возражал.

Наконец, Энн Коултер, дива, известная своими правыми убеждениями, и сторонница Трампа, отвела избранного президента в сторонку со словами: “Очевидно, вам этого не говорят. Но так нельзя. Нельзя нанимать на работу своих детей”.

Трамп продолжал настаивать, что он имеет полное право на родственную помощь, и требовал понимания. Это же семья, повторял он, “тут все о-о-о-ох как непросто”. Его команда понимала: зять Трампа в Белом доме – это не только потенциальный конфликт интересов и правовые сложности; постепенно, в еще большей степени, чем сейчас, семья окажется для Трампа на первом месте. После серьезного давления он согласился хотя бы не делать своего зятя главой аппарата – во всяком случае официально.

* * *

Если не Баррак и не Кушнер, то почему бы не предложить это место губернатору Нью-Джерси Крису Кристи. Он и Руди Джулиани – вот, собственно, и все друзья Трампа с реальным политическим опытом.

Кристи, как и большинство союзников, то был близок, то впадал в немилость. В последние недели кампании Трамп с презрением отмечал, что Кристи отдаляется от его провальной затеи, зато после победы с готовностью пожелал вернуться.

Они познакомились во времена, когда Трамп пытался – и не сумел – стать акулой игровой империи Атлантик-Сити. Единственной акулой. (Он уже давно, благоговея, тягался с акулой Лас-Вегаса Стивом Уинном, которого Трамп называл главным финансистом РНК.) Он оказывал поддержку Кристи во время его политической карьеры в Нью-Джерси. Он восхищался его прямотой и какое-то время, когда Кристи готовился к собственной президентской кампании 2012–2013 годов, а Трамп размышлял, чем бы ему заняться после сворачивания его франшизы, реалити-шоу “Ученик”, он даже подумывал, не стать ли ему вице-президентом Криса Кристи.

В начале своей кампании Трамп заявил, что не стал бы соперничать с Кристи, если бы не “Мостгейт” (скандал разразился после того, как помощники Кристи закрыли дорожное движение по мосту Джорджа Вашингтона, чтобы подорвать позиции мэра соседнего городка, выступавшего оппонентом Кристи; Трамп в частном разговоре оправдывал своего друга, называя его действия “обычным нью-джерсийским бейсболом”). Когда Кристи вышел из гонки в феврале 2016-го и присоединился к кампании Трампа, на него обрушился шквал насмешек: мол, поддержал своего дружка в обмен на теплое местечко.

Трамп переживал, что не может это ему обеспечить. Республиканский истеблишмент не желал Трампа, но почти такие же чувства испытывал и он к Кристи. Поэтому последний получил должность главы переходного кабинета и смутное обещание высокого поста – генерального прокурора или главы аппарата.

Да вот беда, в 2005 году, когда Кристи был федеральным прокурором Нью-Джерси, он отправил за решетку отца Джареда, Чарльза Кушнера, которого преследовали федералы за махинации с подоходным налогом. А тут еще Чарли придумал схему с проституткой, шантажировавшей его кузена, который собирался свидетельствовать в суде против него.

По разным признаниям, в основном исходящим от самого Кристи, его карьеру в трамповской администрации порушил злодей Джаред. Такая идеальная история сладкой мести: сын невинно пострадавшего (хотя в данном случае, по общему мнению, Чарли получил по заслугам) использует свою власть над человеком, причинившим боль его семье. Но некоторые признания дают более изощренную и, в каком-то смысле, более мрачную картину. Джаред Кушнер, как любой зять, ходит на цыпочках вокруг тестя, стараясь быть незамеченным: солидный доминирующий старик и худенький гибкий мальчик. В переработанной версии “похорон” Криса Кристи смертельный удар нанес не Джаред, но сам Чарли Кушнер (в каком-то смысле, еще более сладкая месть), жестко потребовавший сатисфакции. И в этом ему помогла его невестка, по-настоящему влиявшая на Трампа. Иванка сказала отцу, что назначение Кристи главой аппарата или на другую высокую должность станет болезненным ударом для нее и ее семьи, так что лучше бы вообще его убрать с орбиты.

* * *

Бэннон был тяжеловесом всей организации. Трамп, впечатленный его речами – смесь угроз, исторических экскурсов, откровений в СМИ, крайне правых острот и мотивационных трюизмов, – начал называть Бэннона в кругу миллиардеров главой своего аппарата. Те с шутками отвергали эту идею. Но нашлись другие, кого Трамп склонил в его пользу.

Еще за несколько недель до выборов Трамп называл Бэннона льстецом, когда тот уверенно говорил о его будущей победе. А теперь ему оставалось только признать мистическую прозорливость Стива. В сущности, в окружении Трампа только Бэннон, не имевший никакого политического опыта, был способен предложить внятное видение дональдовского популизма – также известного как “трампизм”.

Антибэннонские силы – сюда входили почти все республиканцы, противники “Чаепития” – мгновенно отреагировали. Мёрдок, сама Немезида, сказал Трампу, что Бэннон – опасный выбор. Джо Скарборо, бывший конгрессмен и соведущий любимой передачи Трампа “Утро с Джо” на кабельном канале MSNBC, сказал ему наедине, что “Вашингтон встанет на дыбы”, если Бэннон будет назначен главой аппарата, и, подхватив эту тему, публично очернил его в своем шоу.

В каком-то смысле сам Бэннон представлял бóльшую опасность, чем его политические взгляды. На редкость неорганизованный, он сосредотачивался только на том, что привлекло его внимание, а все прочее игнорировал. Мог ли он стать худшим главой аппарата за всю историю? Мог. Он был не в состоянии перезванивать людям. Он отвечал на мейлы односложно – отчасти из-за своей паранойи к электронной переписке, но еще в большей степени из-за самоконтроля и скрытности. Он держал помощников и советчиков на расстоянии. С ним было невозможно договориться о встрече, только явочным порядком. Забавно, но его главный адъютант Александра Прит, консервативный фандрайзер и пиарщица, была такой же дезорганизованной, как ее шеф. После трех браков Бэннон вел холостяцкую жизнь на Капитолийском холме в таунхаусе, известном как “Посольство Брейтбарт”, где также находился офис Breitbart News, – и там царил бардак. Ни один здравомыслящий человек не поручил бы Стивену Бэннону работу, которая включала в себя отправление поездов по расписанию.

* * *

Таким образом, оставался Райнс Прибус.

Для Капитолия он был единственным приемлемым кандидатом, поэтому его сразу и активно начали лоббировать спикер Палаты Пол Райан и лидер большинства в Сенате Митч Макконнелл. Если уж им приходится иметь дело с таким чужаком, как Дональд Трамп, так пусть хотя бы при посредничестве человека из их среды.

Сорокапятилетний Прибус не был ни политиком, ни тактиком, ни стратегом. Он был политической машиной из старых профессионалов. Фандрайзер.

Парень из рабочей семьи, родившийся в Нью-Джерси и переехавший в Висконсин, он в тридцать два в первый и последний раз принял участие в гонке за выборную должность: место в Сенате штата Висконсин. И проиграл. Зато стал председателем Партии республиканцев в штате, а затем и главным консультантом Республиканского национального комитета. В 2011 году поднялся до председателя РНК. Политическим капиталом Прибуса было его умиротворение “Чайной партии” в Висконсине и его связь с висконсинским губернатором Скоттом Уокером, восходящей республиканской звездой (и недолго – очень недолго – лидером президентской гонки 2016 года).

С учетом того, что значительная часть Республиканской партии неизменно противостояла Трампу, а в самой партии практически никто не сомневался, что он потерпит бесславное поражение и вместе с собой потянет партию на дно, после выдвижения Трампа в президенты Прибус подвергся сильнейшему давлению: чтобы он переключил ресурсы на другого кандидата в списке, а еще лучше полностью устранился от кампании Трампа.

Сам будучи уверен в том, что дело Дональда безнадежно, Прибус тем не менее сделал на него ставку. То, что он не бросил Трампа, возможно, добавило последнему несколько очков, необходимых для победы, и сделало Прибуса почти героем (точно так же, если бы кампания была проиграна, то, по словам Келлиэнн Конуэй, он оказался бы козлом отпущения). В результате Прибус, за отсутствием других кандидатур, стал главой аппарата.

Вхождению в узкий круг сопутствовала изрядная доля неуверенности и растерянности. После своей первой продолжительной беседы с Трампом Прибус вышел с ощущением: как это все странно и обескураживающе! Трамп не закрывал рта и повторялся снова и снова.

– Значит, так, – предупредил Прибуса близкий партнер Трампа. – Из отведенного на разговор часа пятьдесят четыре минуты у него уйдут на разные байки, которые будут бесконечно повторяться. Так что у вас должна быть одна-единственная заготовка, и постарайтесь ее вставить при первой возможности.

Назначение Прибуса главой аппарата, объявленное в середине ноября, поставило Бэннона на одну доску с ним. Трамп держался внутренней установки: никого не облекай реальной властью. Прибус даже на высокой должности будет, по заведенной традиции, не слишком сильной фигурой, как и все адъютанты Трампа в прошлом. Этот выбор также отлично работал в отношении других назначенцев. Том Баррак будет легко обходить Прибуса и разговаривать с президентом один на один. Позиция Джареда Кушнера как зятя и в ближайшем будущем главного помощника не пострадает. А Стив Бэннон, докладывающий Трампу напрямую, останется непререкаемым рупором трампизма в Белом доме.

Иными словами, будет один номинальный глава аппарата – не имеющий особого значения – и разные другие, на практике куда более важные, обеспечивающие хаос и личную, не ставящуюся под сомнение независимость Трампа.

Джим Бейкер, глава аппарата Рональда Рейгана, а потом и Джорджа Буша-младшего, в глазах подавляющего большинства образцовый менеджер Белого дома, посоветовал Прибусу не принимать это предложение.

* * *

Удивительное превращение Трампа из потешного кандидата в радетеля за недовольных, потом в смехотворного номинанта и, наконец, во взятого на неопределенное время напрокат избранного президента никак его не отрезвило. После первого шока он мгновенно переписал свой портрет, представ в образе неизбежного президента.

Низшей точкой его кампании и примером ревизионизма, связанного с осознанием нового статуса, можно считать видеозапись Билли Буша. В неофициальной беседе с ведущим дружественной кабельной сети он дал такое объяснение: “То был не я”.

Ведущий согласился, что несправедливо судить о человеке по какому-то одному событию.

– Да, – сказал Трамп, – то был не я. Мне говорили люди, разбирающиеся в таких вещах, как легко может все меняться: другой голос, другой человек.

Как победитель он ждал, что теперь станет объектом преклонения, обольщения и раздачи милостей. Он ждал, что это будет работать двусторонне: прежде враждебные масс-медиа превратятся в дружественные.

На деле же его, победителя, с ужасом рисовали как разрушителя те медиа, которые в прошлом, как нечто само собой разумеющееся, со всей почтительностью рассыпали похвалы будущему президенту, кем бы он ни был. (Нехватка трех миллионов голосов – эта тема продолжала преследовать Трампа, и ее лучше было избегать.) У него в голове не укладывалось, как те же люди – то есть СМИ, – которые жестоко критиковали его за высказывание, что он может не признать результаты голосования, теперь смеют называть его нелегитимным.

Трамп не был политиком, который мог проанализировать фракции своих сторонников и хулителей; он был торгашом, которому надо продать товар. “Я победил. Я победитель. Я не лузер”, – повторял он, словно мантру, отказываясь верить своим ушам.

Бэннон описывал его как такой простой механизм. Кнопка “вкл.” – сплошная лесть, кнопка “выкл.” – сплошная клевета. Лесть лилась рекой, подхалимская, изобилующая превосходными степенями и напрочь оторванная от реальности: такой-то самый лучший, самый невероятный, круче не бывает, бессмертный. Клевета была злобной, горькой, обиженной – “пошел прочь и закрой за собой железную дверь”.

Такова была природа Трампа-торговца. Он свято верил в то, что не существует причин не перехваливать перспективный товар. Если же покупатель бойкотирует эту перспективу, то почему бы не завалить его или ее презрением и исковыми заявлениями. В конце концов, если они не реагируют на подлизывание, то пускай хотя бы реагируют на эти ворохи бумаг. Бэннон был уверен – пожалуй, даже слишком, – что Трампа можно легко включать и выключать.

Его можно было подстрекать, чем и занимался Бэннон на фоне смертельной войны, кто сильнее – с медиа, с демократами, с вашингтонским “болотом”, – а можно было и обхаживать. Больше всего Трамп любил именно обхаживания.

Джефф Безос, основатель интернет-компании Amazon.com и владелец Washington Post, которая стала, в числе других СМИ, черной меткой для Трампа, при этом не жалел усилий, чтобы установить личные отношения как с самим избранным президентом, так и с его дочкой Иванкой. Во время предвыборной кампании Трамп говорил, что Amazon “уходит от убойных налогов” и если он победит, “у них возникнут те еще проблемы”. А теперь вдруг он нахваливал Безоса как “гения высшей пробы”. Илон Маск, посетив Башню Трампа, убеждал его и новую администрацию, чтобы они поддержали полеты на Марс, и Трамп за это тут же ухватился. Стивен Шварцман, глава инвестиционной группы компаний Blackstone Group – и дружок Кушнера, – предложил организовать совет предпринимателей при президенте, и Трамп это с радостью принял. Анна Винтур, издатель Vogue и королева индустрии моды, мечтала стать при Обаме послом США в Великобритании, а когда этого не случилось, сблизилась с Хиллари Клинтон. И вот теперь Винтур приехала в Башню Трампа (при этом отказавшись выйти к прессе) и предложила свои услуги в качестве его посла при дворе Елизаветы II. И он был склонен поддержать эту идею, но “к счастью, по словам Бэннона, между ними не пробежали токи”.

Четырнадцатого декабря в Башню для встречи с избранным президентом приехала высокая делегация из Силиконовой долины, при том что он неизменно критиковал высокие технологии на протяжении всей своей кампании. Вскоре после этого Трамп позвонил Руперту Мёрдоку, и тот спросил, как прошла встреча.

– Отлично, просто отлично, – заверил его Трамп. – Нет, правда, отлично. Этим ребятам нужна моя помощь. Обама их не слишком жаловал, слишком много бюрократии. А сейчас есть хорошая возможность им помочь.

– Дональд, – сказал Мёрдок, – эти ребята восемь лет держали Обаму на крючке. Они практически возглавляли администрацию. Им не нужна твоя помощь.

– А как же рабочая виза для иностранцев? Им очень нужна рабочая виза для иностранцев.

Мёрдок намекнул, что либеральный подход к рабочим визам может плохо отразиться на его предвыборных обещаниях ужесточить иммиграцию. Но Трамп, не проявив никакого беспокойства, заверил его:

– Мы что-нибудь придумаем.

– Какой же он идиот, – сказал Мёрдок, выключив телефон.

* * *

За десять дней до инаугурации Дональда Трампа, сорок пятого президента Соединенных Штатов, его молодая команда – мужчины в официальных костюмах и галстуках, женщины в его излюбленных высоких сапогах, коротких юбках и с волосами до плеч, – сидя в офисах переходного правительства, наблюдали в своих планшетах за прощальной речью Обамы.

– Мистер Трамп сказал, что не дослушал ни одной речи Обамы до конца, – сказал кто-то веским тоном.

– Они же такие скучные, – отозвался другой.

Пока Обама прощался, в конце коридора шла подготовка к первой после выборов пресс-конференции Трампа, которая должна была состояться на следующий день. По плану следовало основательно продемонстрировать, что на конфликты избранного президента с его деловыми интересами будет обращено официальное и самое серьезное внимание.

До сих пор Трамп пребывал в уверенности, что он стал президентом благодаря этим конфликтам – деловой хватке, связям, опыту, бренду, – а не вопреки, и что было бы нелепо кому-то полагать, будто он откроет свои карты, даже если бы у него появилось такое желание. А репортерам и всем заинтересованным лицам Келлиэнн Конуэй от имени Трампа горько жаловалась на то, какие великие жертвы он уже принес.

Подлив масло в огонь своими заявлениями о том, что он намерен игнорировать правила относительно конфликта интересов, сейчас, не без театральной позы, Трамп великодушно продемонстрировал новую тактику. Стоя в вестибюле Башни рядом со столом, заваленным папками и официальными документами, он рассказал о предпринятых колоссальных усилиях совершить, казалось бы, невозможное, и что теперь-то он сможет сосредоточиться исключительно на интересах нации.

Но неожиданно все это оказалось не относящимся к делу.

Объединенная GPS, оппозиционная исследовательская компания (основанная бывшими журналистами, она собирала информацию для частных заказчиков), представляя интересы Демократической партии, наняла в июне 2016-го Кристофера Стила, в прошлом британского шпиона, чтобы расследовать неоднократные хвастливые заявления Трампа о его связях с Владимиром Путиным и природу его взаимоотношений с Кремлем. На основе материалов из русских источников, часто связанных с российской разведкой, Стил подготовил взрывоопасный доклад, ныне именуемый “досье”, из которого следовало, что Дональд Трамп подвергался шантажу со стороны правительства Путина. В сентябре Стил переговорил с репортерами New York Times, Washington Post, Yahoo!News, New Yorker и CNN. Все они отказались использовать неподтвержденную информацию неясного происхождения, да еще против сомнительного победителя на выборах.

Однако накануне запланированной пресс-конференции CNN обнародовала детали этого досье. И почти сразу после этого Buzzfeed опубликовала его целиком – подробную вакханалию поведения, выходящего за рамки приличий.

Все масс-медиа, сосредоточившись исключительно на Трампе накануне его вступления в должность президента, заговорили о заговоре огромного масштаба. Версия событий, представленных как “вероятные”, состояла в том, что во время поездки Трампа в Москву русские его шантажировали, предварительно заманив в грубую ловушку с проститутками и записав на видео сексуальные утехи с особыми отклонениями (вроде “золотого дождя”). Из чего следовало: скомпрометированный Трамп сговорился с русскими, что он смошенничает на выборах и окажется в Белом доме в роли путинской марионетки.

Если это было правдой, то американская нация переживала невероятный момент в истории демократии, международного права и журналистики.

Если же это было неправдой – а середины как-то не просматривалось, – это только подтверждало точку зрения Трампа (и Бэннона тоже), что СМИ, переживая не менее драматический момент в своем развитии, настолько ослеплены ненавистью и отвращением (как на идеологическом, так и на личном уровне) к демократически избранному лидеру, что они готовы пойти на все, только бы его скинуть. Марк Хемингуэй в консервативной, но антитрамповской газете Weekly Standard заявил о новейшем парадоксе двух одинаково ненадежных рассказчиков, доминирующих в американской публичной жизни: если в выступлениях избранного президента почти нет информации, а часто и фактической базы, то “СМИ выбрали повестку: что бы данный человек ни делал, это, по определению, неконституционно и компрометирует власть”.

Одиннадцатого января эти два полярных взгляда столкнулись в вестибюле Башни Трампа: политический антихрист, персонаж то ли мрачного, то ли шутовского скандала, попавший в лапы былинного врага, и СМИ будущей революционной толпы, помешанные на добродетели, ясности и конспирологии. Обе стороны представляли друг для друга одинаково себя дискредитировавшие “фейковые” версии реальности.

Если это прозвучало как описание персонажей из комикса, то вся пресс-конференция прошла именно в таком духе.

Сначала Трамп спел себе панегирик:

– Я буду самым великим создателем рабочих мест из всех, сотворенных Богом…

Бегло коснулся стоящих перед ним проблем:

– Ветераны с раком в начальной стадии не могут пробиться к врачу, пока случай не станет летальным…

Потом добавил скептицизма:

– Несколько лет назад я был в России с конкурсом “Мисс Вселенная”… Прошло отлично. Я всем говорю: будьте осторожны, чтобы не попасть в телевизор… там везде камеры. И не только в России, везде. Что, кто-нибудь мне поверил? А еще я гермофоб. Серьезно вам говорю.

Потом ушел в несознанку.

– В России у меня нет деловых интересов. Мы держимся подальше, никаких кредитов. Вот что я вам скажу… В эти выходные мне предложили два миллиарда за сделку в Дубае, и я отказался. Мог не отказываться, вы же знаете, у меня как у президента нет конфликта интересов. Я об этом узнал всего три месяца назад, а штука-то хорошая. Но я не хотел использовать свое преимущество. Президентская поправка: нет конфликта интересов. Я в принципе могу заниматься бизнесом, заниматься бизнесом и одновременно руководить правительством. Мне не нравится, как это выглядит, но я мог бы этим заниматься, если бы захотел. Я бы мог руководить бизнесом Трампа, этой блестящей, блестящей компанией, и руководить страной, но я не хочу.

Потом устроил прямую атаку на CNN, ставшую его заклятым врагом:

– У вас ужасная организация. У вас ужасная организация… Тихо… тихо…без грубостей… Не надо… Нет, я не дам вам слова… я не дам вам слова… Ваши фейковые новости…

И подвел итог:

– Этот отчет, первым делом, нельзя было печатать, только переводить бумагу. Говорю вам, этого нельзя было допускать. Двадцать два миллиона аккаунтов было взломано китайскими хакерами. У нас нет защиты, потому что нами правят люди, не знающие, чем они занимаются. Когда я стану у руля, Россия станет нас уважать. И не только Россия, но и Китай, который нас тотально использует. Россия, Китай, Япония, Мексика – все страны станут нас уважать гораздо больше, чем при прежних администрациях…

Избранный президент не только продемонстрировал воочию свои глубокие и горькие комплексы, он еще дал понять, что сам факт его избрания никоим образом не изменит его нефильтруемую речь из разряда “что в голову взбредет” и очевидно неконтролируемую демонстрацию ран, обид и гнева.

– По-моему, он классно отработал, – сказала после пресс-конференции Келлиэнн Конуэй. – Но СМИ разве признают! Они этого никогда не признают.

3. День первый

Джаред Кушнер в свои тридцать шесть гордился умением ладить со старшими. К моменту инаугурации Дональда Трампа он стал желанным посредником между тестем и истеблишментом – умеренными республиканцами, корпоративными интересами и нью-йоркскими толстосумами. Доступ к Кушнеру вроде бы давал встревоженной элите рычаг воздействия на взрывоопасную ситуацию.

Люди из ближнего круга также обращались к Кушнеру и частенько делились своим беспокойством по поводу их друга, избранного президента.

– Я даю ему хороший совет, что следует делать, и на три часа его хватает, а затем он безнадежно уходит от этого сценария, – пожаловался зятю Трампа один из них.

Кушнер, чья установка заключалась в том, чтобы все выслушивать, не предлагая отдачи, сказал, что он понимает тревогу собеседника.

Все эти влиятельные фигуры пытались донести суть настоящей мировой политики, которую, по их разумению, они понимали гораздо лучше будущего президента. Они были озабочены тем, что Трамп не осознает, с чем он столкнулся. И утверждали, что его безумию не хватает последовательности.

Каждый из собеседников как бы просвещал Кушнера в отношении ограниченности президентской власти: Вашингтон может как расстроить и подорвать ее, так и обеспечить всем необходимым.

– Не позволяйте ему выводить из себя прессу, не позволяйте ему выводить из себя Республиканскую партию и угрожать конгрессменам, иначе они вас отымеют, а главное, не позволяйте ему выводить из себя интеллектуальное сообщество, – сказал Кушнеру видный республиканец. – Если вы станете на них наезжать, они найдут способ с вами посчитаться, и вы получите расследование по России на два-три года, и каждый день будут происходить новые утечки.

На редкость уравновешенному Кушнеру рисовали впечатляющие картины с влиятельными шпионами и то, как разведслужбы передают секреты своим бывшим сотрудникам, союзникам в Конгрессе и исполнительной власти, а там и СМИ.

Одним из таких гуру, который часто названивал Кушнеру, был Генри Киссинджер. Киссинджер, своими глазами видевший, как бюрократия и спецслужбы восстали против Ричарда Никсона, рассказывал ему, с какими неприятностями, чтобы не сказать хуже, может столкнуться новая администрация.

Представление левого и правого крыла о существовании подпольной сети, куда входят разведслужбы и “тайное правительство”, вошло в брейтбартовский лексикон (“это глубоко”) и было взято на вооружение командой Трампа: “Он слишком глубоко копнул”.

Дальше следовали имена: Джон Бреннан, директор ЦРУ; Джеймс Клэппер, директор Национальной разведки; Сьюзен Райс, внешний советник Службы национальной безопасности; Бен Роудс, помощник Райс и любимец Обамы.

Рисовались киносценарии: клика разведчиков-наемников, раскопавшая изобличающие улики, связанные с безрассудством и сомнительными сделками Трампа, осуществит стратегию чувствительных, постыдных и отвлекающих утечек, что сделает управление Белым домом практически невозможным.

Кушнеру говорили снова и снова, что президент должен пойти на уступки. Он должен протянуть руку. Он должен умасливать. Это такие силы, с которыми шутить нельзя, было сказано ему с предельной серьезностью.

На протяжении всей кампании и еще жестче после своего избрания Трамп отзывался об американской разведывательной сети – а это ЦРУ, ФБР, СНБ и, в целом, семнадцать самостоятельных агентств – как о некомпетентной и лживой. (По словам одного из помощников, он это говорил “на автопилоте”.) Среди разнообразных двусмысленных высказываний Трампа, шедших вразрез с консервативной повесткой, особенно пикантно выглядели его выпады против американской разведки, основанные на ложной информации об использовании оружия массового поражения, что спровоцировало войну в Ираке, о литании Обамы на тему Афганистана – Ирака – Сирии – Ливии и других военных провалов разведки, ну а если вспомнить недавнее прошлое, то о не менее громких утечках и увертках в связи с предположительными отношениями Трампа и России.

Эта критика как будто сблизила его с “левыми”, которые на протяжении полувека делали пугало из американской разведки. Но в результате странного разворота либеральное сообщество и спецслужбы объединились в своем страхе перед Дональдом Трампом. Многие на левом фронте, громко и язвительно встретившие недвусмысленную оценку Эдварда Сноудена американской разведкой, которая объявила его предателем национальных интересов, а не просто информатором, выступившим из лучших побуждений, вдруг с ней солидаризировались в предположениях о вероломных связях Трампа с русскими.

Так Трамп оказался в опасном одиночестве.

Вот почему Кушнер, приступая к первым назначениям в новую администрацию, решил первым делом протянуть руку ЦРУ.

* * *

Трамп был не в восторге от своей инаугурации. Он рассчитывал на настоящую движуху. Том Баррак, его главный шоумен – в придачу к ранчо Neverland Майкла Джексона он прикупил Miramax Pictures у компании Walt Disney вместе с актером Робом Лоу, – хоть и отказался от должности главы аппарата, но, оставшись тенью своего друга в Белом доме, подрядился собрать денежки на инаугурацию и устроить событие – на первый взгляд, совершенно вразрез с образом нового президента, тем более что Стив Бэннон был против этакой популистской тусовки с выкрутасами, – в котором, пообещал он, будут присутствовать “легкая чувственность” и “поэтический флер”. Однако Трамп, поначалу умолявший друзей использовать свое влияние, чтобы заполучить перворазрядных звезд из тех, которые игнорировали это событие, позже стал выказывать раздражение и обиду, полагая, что эти звезды намерены испортить ему праздник. Бэннон, не только профессиональный агитатор, но и хороший утешитель, заговорил о диалектическом характере того, что у них получилось (не употребив при этом слова “диалектика”). Поскольку успех Трампа был неслыханным и уж точно превзошел все ожидания, медиа и либералам пришлось как-то оправдать собственное поражение – так он объяснил ситуацию новому президенту.

За несколько часов до инаугурации, кажется, весь Вашингтон затаил дыхание. Накануне принятия Трампом присяги Боб Коркер, сенатор-республиканец от штата Теннесси и председатель Комитета по иностранным делам Сената, как главный спикер открыл встречу в отеле Jefferson экзистенциальным вопросом: “Куда мы идем?” Он подумал и дал ответ, словно достав его из глубокого колодца изумления: “Понятия не имею”.

В тот же вечер концерт перед Мемориалом Линкольна, ставший традиционно неудачной попыткой импортирования в Вашингтон поп-культуры (а тут еще, как назло, ни одной большой звезды), закончился тем, что Трамп сам вышел на сцену в качестве такого рекламного хода, раздраженно бросив своим помощникам, что он затмит любую звезду.

Согласившись со своей командой, что ему не стоит останавливаться в вашингтонском Trump International Hotel, и позже пожалев о таком решении, избранный президент проснулся в день инаугурации в Блэр-Хаусе, официальной гостевой резиденции напротив Белого дома, с жалобами на неудобства. Слишком жарко, слабый напор воды, неудобная кровать.

Настроение его не улучшилось. Все утро он, не скрывая этого, ругался с женой, которая едва сдерживала слезы и на следующий день вернется в Нью-Йорк; каждое адресованное ей слово было резким и безапелляционным. Келлиэнн Конуэй, сделав Меланию Трамп своей персональной пиаровской миссией, продвигала первую леди в качестве важной опоры президента и полезного совещательного голоса, она пыталась убедить Трампа, что у его жены может быть важная роль в Белом доме. Но его брак был из разряда тем, по которым вопросы не задавались, еще одна переменная величина в настроениях президента.

Во время протокольной встречи двух президентов, нового и старого, в Белом доме, перед тем как обоим отправиться на церемонию приведения к присяге, Обама, по мнению Трампа, вел себя презрительно – “очень высокомерно” – по отношению к нему и к Мелании. И вместо того чтобы “сделать лицо” перед публичным мероприятием, избранный президент вышел с “лицом гольфиста”, как это называли в его окружении: обозленный, расстроенный, плечи задраны вверх, руки взлетают, брови нахмурены, губы сжаты. Такой вот публичный Трамп, свирепый Трамп.

От инаугурации ждут любовной подоплеки. Медиа получают новую и оптимистичную историю. Для партии сторонников это возвращение старых добрых времен. Для несменяемого правительства – вашингтонского “болота” – шанс выслужиться и прозондировать возможные привилегии. Для страны это коронация. Но у Бэннона были три заготовленных послания или темы, которые он старательно проталкивал: это будет другое президентство, какого еще не было со времен Эндрю Джексона (он подбрасывал избранному президенту, не отличавшемуся начитанностью, труды о Джексоне и цитаты из него); они знают своих врагов и не попадут в ловушку перетаскивания их на свою сторону, что в принципе невозможно; поэтому с первого дня они ступают на тропу войны. Это было близко воинственной половине Трампа-драчуна, но противоречило другой половине, желавшей всем нравиться. Пытаясь как-то управлять двумя разными импульсами, Бэннон напирал на первый вариант и объяснял боссу, что, обрастая врагами в одном месте, приобретаешь друзей в другом.

В каком-то смысле мрачное настроение Трампа отлично совпало с мрачным инаугурационным спичем, написанным именно Бэнноном. Большая часть шестнадцатиминутной речи отражала его позицию joie de guerre[5] – Америка прежде всего, а миру мы устроим кровавую бойню. Но, помноженная на трамповское раздражение и “лицо гольфиста”, эта речь прозвучала еще мрачнее и агрессивнее. Администрация целенаправленно сразу взяла угрожающий тон – это было послание Бэннона противникам, что стране предстоят серьезные перемены. Уязвленные чувства Трампа – меня избегают и не любят в исторический день моей инаугурации! – помогли донести это послание. Сойдя с трибуны, Трамп несколько раз повторил: “Эту речь они не забудут”.

Когда-то произнесенные с трибуны слова Джорджа Буша-младшего могли бы служить своего рода исторической сноской к инаугурационной речи Трампа: “Что за хрень!”

* * *

Несмотря на вашингтонское разочарование – настоящего праздника не получилось, – Трамп как хороший продавец оставался оптимистом. Продавцы, чьей главной характеристикой и основной задачей является их способность продать товар, постоянно переформатируют мир в позитивных терминах. То, что других обескураживает, их заставляет просто поменять реальность в лучшую сторону.

Чуть не до утра следующего дня Трамп добивался от всех подтверждения, что его инаугурационная речь имела огромный успех. “Толпа была такая, что конца не видно. Больше миллиона, точно?” Он обзвонил друзей, которые ему поддакивали. Кушнер подтвердил: большая толпа. Конуэй его не разуверяла. Прибус соглашался. Бэннон отшутился.

В Белом доме Трамп первым делом поменял серию ярких фотографий в Западном крыле на кадры своей инаугурации.

Бэннон проанализировал природу искаженной картины реальности в голове президента. Трамповские гиперболы, полеты фантазии, импровизации, свободное обращение с фактами – все это следствие базового отсутствия хитрости, притворства и самоконтроля, что создает впечатление непосредственности и спонтанности, и во время агитационной кампании это стало причиной его успеха у многих избирателей – а других ужасало.

Для Бэннона Обама был воплощением отстраненности. “Политика, – утверждал Бэннон с авторитетностью, которая как-то оставляла за кадром тот факт, что до прошлого августа он в политике вообще не участвовал, – это непосредственная игра, чего Обама не понимал”. Трамп же, по его мнению, такой современный Уильям Дженнигс Брайан. (Он давно говорил о необходимости нового Уильяма Дженнигса Брайана в правом политическом крыле, в окружении друзей-единомышленников, к которым, видимо, причислял себя.) На рубеже XX века красноречием Брайана восхищалась сельская глубинка – он мог толкать пламенные речи сколь угодно долго. Трамп, с точки зрения Бэннона и еще кое-кого из близкого окружения, свои проблемы с чтением, письмом и умением сфокусироваться компенсировал импровизационным стилем, производившим эффект если и не на уровне Уильяма Дженнигса Брайана, то, во всяком случае, противоположный эффекту Обамы.

В чем-то увещевательный, обращенный к личным наблюдениям, хвастливо-выпендрежный, как за стойкой бара, этот неостановимый, бессвязный, путаный, замешанный на собственных проблемах поток сознания объединял стилистику крикливых ток-шоу на кабельном ТВ, религиозного кликушества “под тентом”[6], массовика-затейника борщкового пояса[7], мотивационного интерактива и видеоблогов на Youtube. Харизма в американской политике расставила свои приоритеты: обаяние, остроумие и стиль, а все вместе – “класс”. Но харизма другого сорта скорее склоняется в сторону христианской евангелической традиции – такой эмоциональный эмпирический спектакль.

Cтратегия предвыборной кампании Трампа строилась на больших митингах, регулярно собирающих десятки тысяч. Демократы этот политический феномен не только не приветствовали, но и видели в нем признак слабости республиканского кандидата. Для команды Трампа этот стиль непосредственной связи – его речи и твиты, его спонтанные звонки в радио- и телешоу, вообще любому человеку, готовому его выслушать, – был своего рода открытием, новой персонифицированной и вдохновляющей политикой. А для противоположной стороны это была клоунада, которая, в лучшем случае, претендует на голую авторитарную демагогию, давно себя дискредитировавшую и отошедшую в историю, а вернувшись в американскую политику, она только потерпит фиаско.

При том что преимущества данного стиля для команды Трампа были очевидны, проблема заключалась в том, что часто, чтобы не сказать постоянно, он порождал выводы, даже отдаленно не имевшие отношения к истине.

Постепенно представление о политике Трампа породило две совершенно разные реальности. Согласно одной, поддержанной сторонниками, он был понятен и оценен. Антизубрила. Эксперт наоборот. Действует по инстинкту. Средний человек. Если он джаз (или рэп), то остальные – обычная попса. А согласно другой, которой придерживались противники, в нем скрывались опасные умственные и криминальные изъяны. В этой реальности жили масс-медиа, пришедшие к выводу о никуда не годном президенте-бастарде и полагавшие, что они могут его умалить и подранить (а если надо, завести), даже полностью подорвать к нему доверие, если беспрестанно указывать на его фактические ошибки.

Вооруженные “шоковой моралью”, медиа искренне не понимали, как человек, ошибающийся по факту, не ставит на себе крест. Разве это не приговаривает его к позорному столбу? Как может его защищать команда? Факты есть факты! Идти против них, или игнорировать их, или уходить от них значит выступать лжецом, желающим обмануть, выступать ложным свидетелем. (В журналистской среде произошла небольшая дискуссия, считать ли подобный обман неточностями или ложью.)

Точка зрения Бэннона: 1) Трампа не переделать; 2) такие попытки только исковеркают его стиль; 3) сторонникам Трампа это безразлично; 4) СМИ все равно его не полюбят; 5) лучше действовать против СМИ, чем им подыгрывать; 6) утверждения СМИ о том, что они защищают безукоризненную честность и точность, обман; 7) революция Трампа – это атака на традиционные представления и экспертизу, поэтому лучше принять его такого, какой он есть, чем пытаться остановить или исправить.

Проблема была в том, что при всем нежелании играть по правилам (“его мозги не так устроены” – одно из расхожих утверждений близкого круга) Трамп жаждал одобрения масс-медиа. Но, как подчеркивал Бэннон, он не собирался правильно излагать факты, равно как и признавать, что изложил их неверно, поэтому на их одобрение ему рассчитывать не приходилось. Это означало – а как еще? – что его надо агрессивно защищать от неодобрения масс-медиа.

Другая проблема: стоило усилить защиту – в основном с помощью утверждений, которые легко было опровергнуть, – как СМИ удваивали свои атаки и порицания. Что еще хуже, Трамп получал порицания от близких друзей. И не только от тех, кто сам проявлял озабоченность; его помощники сами обращались с просьбами позвонить ему и сказать, чтобы он умерил свой пыл. “Кто там с тобой рядом? – нервно заговорил по телефону Джо Скарборо. – Кому ты доверяешь? Джареду? Кто все это с тобой обсуждает, прежде чем ты принимаешь решение?”

– Мой ответ тебе не понравится, – сказал президент, – но он такой: я. Я обсуждаю это с собой.

Так, через несколько часов после инаугурации, президент послал своего нового пресс-секретаря Шона Спайсера – чья персональная мантра вскоре зазвучит так: “Что вы все выдумываете?” – изложить масс-медиа его точку зрения, а в результате этот застегнутый на все пуговицы политик-профессионал превратился в общенациональное посмешище, и от этого он, кажется, так и не оправился. Ко всему прочему, Трамп еще обвинил Спайсера в том, что тот не сумел превратить миллион призраков на инаугурации в реальных людей.

Это был первый случай уже после вступления Трампа в должность, когда члены его команды лишний раз убедились в том, что поняли за время президентской кампании: на самом базовом уровне Трампу, как позже выразился Спайсер, было на всех глубоко насрать. Ты мог ему сказать все что угодно, но у него в голове было что-то свое, и если твои слова противоречили тому, что было у него в голове, он тебе просто не верил.

На следующий день Келлиэнн Конуэй, чья агрессивная позиция во время кампании все чаще сменялась раздражением и жалостью к себе, объявила, что новый президент имеет право на “альтернативные факты”. Как позже выяснилось, Конуэй имела в виду “альтернативную информацию”, что, по крайней мере, предполагает наличие дополнительных фактов. Но в том виде, в каком было сказано, это прозвучало так, что новая администрация настаивает на своем праве переписывать реальность. Чем, собственно, она и занималась. Хотя, по мнению Конуэй, именно медиа переписывали реальность, делая из мухи (маленькое преувеличение, правда, огромных пропорций) слона (то бишь “фейковые новости”).

В любом случае, на часто задаваемый вопрос, будет ли Трамп продолжать писать свои неконтролируемые и нередко необъяснимые твиты теперь, когда он стал президентом Соединенных Штатов и официально въехал в Белый дом – где этот вопрос задавали с не меньшей озабоченностью, чем за его пределами, – ответ был один: да, будет.

В этом заключался его фундаментальный инновационный вклад в управление: регулярные, неконтролируемые вспышки ярости и раздражительности.

* * *

Первостепенной задачей президента стало налаживание отношений с ЦРУ.

В субботу 21 января (встречу организовал Кушнер) президент совершил свой первый визит в Лэнгли, чтобы, как оптимистично выразился Бэннон, “немножко поиграть в политику”. В тщательно подготовленном обращении он, как Трамп это умеет, польстит ЦРУ и всему разросшемуся – и столь богатому на утечки – американскому разведывательному сообществу.

Не снимая темное пальто, в котором он был похож на гангстера-громилу, прохаживаясь вдоль стены со звездами в честь павших агентов, перед тремя сотнями сотрудников и группой из Белого дома, неожиданно взбодрившись после бессонной ночи и радуясь внимающей ему в зале толпе, новоявленный президент, забыв про заготовленный текст, произнес нечто, что мы можем уверенно назвать едва ли не самым экзотическим обращением, с которым когда-либо выступил американский президент.

– Я много чего знаю про Вест-Пойнт, я человек, который очень сильно верит в учебу. Я каждый раз говорю, что мой дядя был знаменитым профессором в Массачусетском технологическом институте тридцать пять лет и делал там фантастические вещи в смысле учебы – он был гением обучения, – и после этого спрашивают: “Дональд Трамп – интеллектуал?” Не сомневайтесь, у меня есть мозги.

Все это каким-то образом должно было выглядеть похвалой новому, еще не назначенному директору ЦРУ Майку Помпео, который учился в Вест-Пойнте и которого Трамп привез с собой и поставил в толпе. В эти минуты он выглядел столь же озадаченным, как и все остальные.

– Когда я был молодым… Конечно, я молодой, я чувствую, что мне тридцать… тридцать пять… тридцать девять… Кто-то сказал: “А вы молодой?” Я говорю: “Я чувствую себя молодым”. В последние месяцы кампании я делал четыре, пять, семь остановок… выступления, выступления перед двадцатью пятью тысячами, тридцатью тысячами… пятнадцатью, девятнадцатью тысячами. Я чувствую себя молодым – я думаю, мы все такие молодые. Когда я был молодым, мы в этой стране всегда побеждали. Побеждали в торговле, побеждали в войне – в каком-то возрасте, помнится, один из преподавателей мне сказал, что Соединенные Штаты не проиграли ни одной войны. А после этого, получается, мы ни разу не победили. Вы же знаете старое выражение: “Победитель получает все”. Вы помните, я всегда говорил: “Прихватите нефть”.

– Кто должен прихватить нефть? – спросил в заднем ряду озадаченный цэрэушник у сидящего рядом коллеги.

– Я не был сторонником иракской кампании. Я не хотел, чтобы мы входили в Ирак. Но вот что я вам скажу… мы вышли оттуда неправильно, и я всегда говорил: “Прихватите нефть”. Я это говорил из экономических соображений, но ты вдумайся, Майк – он обратился к будущему директору ЦРУ, – если бы мы прихватили нефть, у нас бы сейчас не было ИГИЛа, потому что они именно на этом сделали деньги, вот почему мы должны были прихватить нефть. Ладно… может, вам еще выпадет такой случай… но это факт, мы должны были прихватить нефть.

Президент сделал паузу и улыбнулся, довольный собой.

– Почему я первым делом приехал к вам… как вы знаете, у меня идет война со СМИ, это одни из самых бесчестных людей на земле, и вот они изобразили дело так, будто у меня вражда со спецслужбами, а я хочу, чтобы вы понимали: причина, по которой я первым делом приехал к вам, доказывает обратное, вот именно, и они это понимают. Я вам объяснял цифры. Мы добились, мы кое-чего добились вчера во время речи. Всем речь понравилась? А то как же. Там была огромная толпа. Вы сами видели. Не протолкнуться. Сегодня утром я встаю, включаю один из телеканалов, и они показывают пустую площадь, и тут я говорю: “Погодите, я же произнес речь. Я посмотрел… эта площадь… там был миллион, полтора миллиона”. А они это показали так, будто там практически никого нет. И сказали, что Дональд Трамп плохо выступил, а я говорил, что может пойти дождь, и дождь всех распугает, но Господь Бог посмотрел вниз и сказал, что мы не позволим дождю пролиться на твою речь, и, действительно, когда я только вышел, я сказал: “Оооо, нет”, на первых словах на меня упали капли, и я сказал: “Ох, как некстати, но мы прорвемся”, и тут дождь, представьте, внезапно прекратился…

– Не прекратился, – в задумчивости сказала девушка из его команды, но тут же спохватилась и с озабоченным видом огляделась вокруг, не услышал ли ее кто-нибудь.

– …а затем выглянуло солнышко, но когда я ушел, сразу пошел дождь. Настоящий ливень, поразительно, потому что… Правда, на вид миллион, полтора миллиона, сколько их было, толпа до самого Мемориала Вашингтона, а тут я по ошибке включаю этот канал, и они показывают пустую площадь и говорят, что там было двести пятьдесят тысяч. Не так уж плохо, но это вранье… Или вот вчера, тоже интересно. В Овальном кабинете стоит красивый бюст доктора Мартина Лютера Кинга, а еще мне нравится Черчилль – Уинстон Черчилль – я думаю, он всем нравится, не в этой стране родился, но крепко с ней связан, помогал нам, настоящий союзник, и, как вы знаете, статую Черчилля унесли… И вот этот репортер из журнала Time, а я был на обложке раз четырнадцать или пятнадцать… по-моему, это рекорд за всю историю журнала Time… Например, Том Брэди был на обложке один раз, когда он выиграл Супербол. [Главный приз в американском футболе по-русски традиционно называется Супербол, а в европейском футболе – Суперкубок.] А я в этом году пятнадцать раз. Мне кажется, этот рекорд никто не побьет, да, Майк? Ты как думаешь?

– Никто, – ответил Помпео сдавленным голосом.

– Вот я и говорю… они говорят: “Как интересно, Дональд Трамп унес бюст… статую доктора Мартина Лютера Кинга”, а она стоит на месте, прямо перед оператором. И этот Зик… Зик… из журнала Time[8]… пишет про то, как я ее унес. Я бы такого никогда не сделал. Я очень уважаю доктора Мартина Лютера Кинга. Но вот вам какие бессовестные эти СМИ. Сразу большой шум, а извинение вот такое – он показал на пальцах – вот такусенькое. – Одна строчка… я даже не уверен, что они ее напечатали. Я что хочу сказать, я люблю честность, я люблю честную журналистику. А напоследок я вам вот что скажу, хотя я это вам скажу, когда сюда попадут тысячи людей, которые не сумели попасть сегодня, потому что я еще вернусь, надо будет построить вам зал побольше, надо будет построить вам зал побольше… может быть… может быть, его построит тот, кто понимает в этом толк, и не будет никаких колонн. Вы меня понимаете? Мы избавимся от колонн, но, знаете, я хотел вам сказать, что я вас люблю, я вас уважаю, я больше никого так не уважаю. Вы делаете фантастическую работу, и мы снова начнем побеждать, и вы будете вести нас вперед, так что огромное вам спасибо.

Произведенный Трампом “эффект Расёмона” – его речи вызывали двоякую реакцию: бурное ликование либо ужас – кто-то из живых свидетелей в штаб-квартире ЦРУ позже сравнивал с бурной реакцией зала на концерте “Битлз”, а другие говорили о таком смятении и шоке, что в тишине, стоявшей несколько секунд, можно было услышать звук упавшей булавки.

4. Бэннон

Стив Бэннон стал первым из старших назначенцев Трампа в Белом доме после присяги. Во время инаугурационного марша он прихватил с собой свою новую помощницу Кэти Уолш, в прошлом помощницу Райнса Прибуса в РНК, и они вдвоем улизнули, чтобы проинспектировать освободившееся Западное крыло. Кроме вымытого с шампунем ковра, других изменений не заметили. Перед ними был лабиринт из маленьких комнат, которые не мешало бы подкрасить, да и убирали там, похоже, не слишком регулярно, так что они чем-то напоминали кабинеты приемной комиссии в государственном университете. Бэннон выбрал себе невзрачный кабинет, хотя напротив было куда более подходящее для его должности помещение, и сразу заказал белую доску, на которой он начертит план первых ста дней трамповской администрации. И приказал вынести лишнюю мебель. Идея была в том, что здесь больше никто не сможет присесть. Он не планировал никаких совещаний – по крайней мере, с удобствами для других. Минимум дискуссий. Минимум дебатов. Это война. Вы пришли на командный пункт.

Многие из тех, кто работал с Бэнноном на предвыборной кампании и во время переходного периода, замечали такую перемену. Добившись цели, он тут же устремлялся к следующей. И вот сейчас, человек твердый, он вдруг перешел на еще более высокий уровень концентрации и решимости.

“Что со Стивом? – спрашивал Кушнер. А позже: – У Стива какие-то неприятности? – И наконец: – Я не понимаю. Мы с ним были так близки”.

В первую же неделю Бэннон как будто оборвал дружеские связи, существовавшие в Башне Трампа – включая готовность в любое время вести долгие беседы, – и сделался отчужденным, а то и недосягаемым. Он весь “сосредоточился на своем дерьме”. Он занимался делами. Но у многих складывалось впечатление, что он не столько этим занимается, сколько плетет против них интриги. Да уж, если говорить об основных чертах характера, то Стив Бэннон имел свою стратегию. Бей первым. Предвидя движение соперника, делай выпад раньше. Для него это было проявлением дальновидности, сфокусированностью на поставленных целях. Первой было избрание Дональда Трампа, второй – формирование правительства. Теперь ему предстояло завладеть душой трамповского Белого дома, и он понимал то, что еще не дошло до других: это будет смертельная битва.

* * *

В первые дни транзита Бэннон советовал всей команде Трампа прочесть книгу Дэвида Халберстама “Лучшие и умнейшие”. (Одним из немногих, кто выполнил это задание, был Джаред Кушнер.) “Получите сильные впечатления, – агитировал Бэннон. – Ясный взгляд на мир, потрясающие персонажи, и все правда”.

Такая вот реклама от души – Бэннон непременно показывал эту книгу либеральным репортерам, которых он обхаживал. Но тут еще скрывалось важное послание для переходной команды с ее небрежными установками: смотрите, кого вы нанимаете.

Книга Халберстама, опубликованная в 1972 году, такая толстовская попытка понять, как великие фигуры академической, интеллектуальной и военной среды, служившие государству в эпоху правления Кеннеди и Джонсона, могли так прискорбно не понимать природы вьетнамской войны и так бездарно ее вести. Это поучительная история об истеблишменте шестидесятых – предшественнике нынешнего, которому Трамп и Бэннон решительно бросили вызов.

Но книга также служила почтительным гидом для самого истеблишмента. Для поколения семидесятых, будущих политических экспертов, мировых лидеров и журналистов-выпускников привилегированных университетов, планирующих большую карьеру – хотя Бэннон принадлежал к этому поколению, но даже близко не входил в этот элитарный круг, – “Лучшие и умнейшие” стала настольной книгой, рассказывающей об американской власти и дорогам к ней. Не только правильные учебные заведения и правильные предпосылки, хотя и это тоже, но и наилучшие подходы, мировоззрение, психология и язык для попадания в американскую структуру власти. Многие видели в ней рецепты того, что следует делать, а не того, что, как было задумано, делать не следует. Книга описывала людей, которые должны находиться у власти. Барак Обама, еще только учившийся в колледже, как и Билл Клинтон, студент Университета Родса, были от нее в восторге.

Книга Халберстама дала определение внешнему виду и психологическому строю властной структуры Белого дома. Его язык, звучный и впечатляющий, часто помпезный до смешного, задал тон официальной президентской журналистике на ближайшие полвека. Даже о скандальных или неуспешных обитателях Белого дома говорилось как о неординарных личностях, освоивших дарвинистский политический процесс и поднявшихся на самую вершину. Боб Вудворд, внесший свою лепту в падение Никсона – человек, создавший миф, не ставящий под сомнение ореол президента, – написал множество книг, в которых даже самые неуклюжие действия главного лица выглядели как составная часть эпохального марша высшей ответственности и принятия судьбоносных решений. Только бессердечный читатель откажется от мечты, в которой он или она являются участниками этой грандиозной процессии.

Стив Бэннон был таким мечтателем.

* * *

Если Халберстам президентский облик определил, то Трамп его отверг – и осквернил. Ни одна характеристика не давала оснований включить его в круг избранных вершителей власти. Что забавным образом, если вывернуть главные положения книги наизнанку, как раз открывало перспективы для Стива Бэннона.

Чем непредсказуемее кандидат в президенты, тем непредсказуемее и зачастую неопытней его помощники, иначе и быть не может, потому что предсказуемые помощники пойдут к предсказуемому кандидату. Когда непредсказуемый кандидат побеждает – а если в четырехлетнем цикле аутсайдер вдруг становится знаменитостью, то вариант, что выберут непредсказуемого кандидата становится куда реальнее, – Белый дом заполняется все более странными персонами. Разумеется, как книга Халберстама, так и кампания Трампа доказывают, что даже самые очевидные игроки совершают грубейшие ошибки. Таким образом, по логике Трампа, именно среди непредсказуемых аутсайдеров, далеко за пределами истеблишмента, и скрывается истинный гений.

И все же таких непредсказуемых, как Стив Бэннон, было мало.

Свое первое официальное политическое назначение (в кампании Трампа) он получил в шестьдесят три года. А должность в новой администрации – главный стратег – стала для него первой не только в федеральном правительстве, но и в публичном секторе. (“Стратег!” – фыркнул Роджер Стоун, выполнявший до Бэннона эту функцию.) Бэннон, не считая самого Трампа, был самым пожилым неопытным человеком из всех, когда-либо работавших в Белом доме.

Этому предшествовала довольно причудливая карьера.

Католическая школа в Ричмонде, штат Вирджиния. Потом Политехнический университет Вирджинии. Потом семь лет на флоте лейтенантом, а затем в Пентагоне. Во время действительной службы получил мастерскую степень в Дипломатической академии Джорджтаунского университета и вскоре бросил морскую карьеру. Потом MBA в Гарвардской школе бизнеса. Потом четыре года инвестиционный банкир в Goldman Sachs – последние два года занимался медиаиндустрией в Лос-Анджелесе, – где так и не поднялся выше среднего уровня.

В 1990 году, тридцатисемилетним, Бэннон сделался странствующим антрепренером, пробивным дельцом под вывеской Bannon & Co., консультационной финансовой фирмы, работавшей в индустрии развлечений. Такая компания-посредник, не слишком успешная частная практика, от которой расходятся маленькие концентрические круги – начинаем, поднимаемся, опускаемся, загибаемся. Вот так, поднимаясь и опускаясь, Bannon & Co. сумела сколотить кой-какие средства на независимые кинопроекты – но ни один не стал хитом.

Бэннон скорее сам был киношным персонажем. Определенный типаж. Алкоголь. Неудачные браки. Компания, вкладывающая последние деньги в бизнес, где мерилом успеха являются доходы богатых. Интриги. Постоянные разочарования.

Для человека с развитым честолюбием он жил весьма незаметно. Джон Корзайн, бывший председатель Goldman Sachs и будущий федеральный сенатор и губернатор штата Нью-Джерси, делая карьеру в этой компании, когда там был Бэннон, ничего про него не знал. Когда же Бэннон возглавил избирательную кампанию Трампа и моментально стал журналистской сенсацией – скорее со знаком вопроса, – его послужной список неожиданно пополнился запутанной историей про то, как Bannon & Co. приобрела акции мегахитового сериала “Сайнфелд” и в течение двадцати лет получала с этого дивиденды. Но ни создатели телесериала “Сайнфелд”, ни продюсеры, похоже, никогда о нем не слышали.

Майк Мерфи, республиканский медиаконсультант, который стал во главе Независимого комитета по реализации программы Джеба Буша и главной фигурой антитрамповского движения, припоминал, как Бэннон оказывал от фирмы Мерфи пиар-услуги, связанные с фильмом, который он продюсировал лет десять назад. “Говорят, он присутствовал на обсуждении, но, если честно, не помню, как он выглядел”.

Журнал New Yorker в надежде разгадать загадку Бэннона – в сущности, она сводилась к вопросу: как так могло случиться, что медиа практически ничего не знали о человеке, который вдруг стал одной из самых влиятельных фигур в правительстве? – попытался найти какие-то его следы в Голливуде, но попытки не увенчались успехом. Газета Washington Post обнаружила много адресов, однако это не позволяло сделать ясные выводы, кроме одного намека на возможный проступок, связанный с подтасовкой голосов.

В середине девяностых Бэннон ухватился за важную роль в “Биосфере-2”, проекте, щедро профинансированном Эдвардом Бассом из семьи нефтяных магнатов и связанном с поддержанием жизни в космосе, – Time назвала его в числе сотни худших идей столетия. Бэннон, искавший возможности выхода из финансового кризиса, влез в проект в момент его коллапса и тем только усугубил ситуацию, да еще добавилось судебное преследование, связанное с его обвинениями в сексуальных домогательствах и вандализме.

После катастрофы с “Биосферой-2” он принял участие в схеме финансирования виртуальной валюты (MMORPG и MMO) под названием Internet Gaming Entertainment (IGE). Этим занималась компания-преемник после Digital Entertainment Network (DEN), прогоревшей интернет-компании, в руководство которой входил бывший подросток-звезда Брок Пирс (фильм “Могучие утята”), позднее основавший IGE, но его оттуда выперли. Бэннона назначили председателем правления, после чего компания была поглощена в результате бесконечных судебных тяжб.

Страдания – деловая игра оппортуниста. Страдания бывают разные. Ситуации, с которыми сталкивался Бэннон, были связаны с разруливанием конфликтов, выяснением отношений и периодами отчаяния – а в результате ты справляешься и даже получаешь небольшую выгоду при всех денежных потерях. Это жизнь на обочине, рядом с теми, у кого все складывается куда лучше. Бэннон не раз пытался убить одним выстрелом двух зайцев, но так и не нашел того самого местечка, откуда надо стрелять.

Страдания являются частью игры эксцентричного инвестора. Импульс “действуй вопреки” – взаимное недовольство, общее возмущение, инстинкт игрока – служил топливом Бэннону, и чем дальше, тем больше. Источники этого духа противоречия – ирландская католическая семья, католическая школа, три несчастливых брака и громкие разводы (журналисты раздули целую историю из обвинений его второй жены в материалах о разводе).

Еще недавно Бэннон был узнаваемым современным персонажем, этаким романтическим антигероем, бывшим военным, выходцем из рабочего класса, который отчаянно пытается, несмотря на все браки и разные виды деятельности, добиться успеха, но никак не может найти свое место в истеблишменте, мечтает стать его частью либо его взорвать, – персонаж Ричарда Форда, или Джона Апдайка, или Гарри Круза. История среднего американца. Но вот он пересек границу, и она превратилась в историю правоконсерватора. Бэннон нашел для себя образцы для подражания в таких политических фигурах, как Ли Этуотер, Роджер Эйлс и Карл Роув. Незаурядные личности, сражавшиеся с конформизмом и современностью, смаковавшие разные способы уничтожения либеральных идей.

Еще важно, что Бэннон, при всей своей харизматичности, при всей ауре “надежного парня”, не был таким уж приятным. Несколько десятилетий в роли антрепренера-неудачника не убивают в дельце дельца. Один конкурент в консервативном медиабизнесе, признавая его ум и амбициозные идеи, заметил: “Он подловатый, бесчестный, другие люди его не интересуют. Его глаза все время бегают по сторонам, как будто он ищет орудие, чтобы тебя прибить”.

Консервативные СМИ не только подходили его природе католика и рассерженного “человека против всех”, но еще и открывали возможности, так как ставили низкие барьеры – по контрасту, либеральные СМИ с их корпоративной иерархией куда более закрытые. Кроме того, консервативные масс-медиа – весьма прибыльный целевой рынок книжного сбыта (часто в списке бестселлеров), видео и других продуктов в прямой продаже, что позволяет обходить более дорогие каналы распределения.

В начале двухтысячных Бэннон занимался поставкой консервативной книжной продукции и СМИ. Его партнером по бизнесу был Дэвид Босси, крайней правый публицист и член комитета Конгресса по расследованию “уайтуотерского дела” Клинтона, который позже присоединился в качестве помощника менеджера предвыборной кампании Трампа. Бэннон познакомился с Эндрю Брейтбартом, основателем Breitbart News, на съемках документального фильма Бэннона – Босси “Пред ликом зла” (поданного как «“крестовый поход Рональда Рейгана против одной из самых тиранических и развращенных политических систем, которые мир когда-либо знал”), что в свою очередь привело к завязыванию отношений с человеком, предложившим Бэннону шанс всей его жизни: Робертом Мерсером.

* * *

Для Бэннона предпринимательство не было связано с неким видением или даже деловой дисциплиной, он просто шел за деньгами – или пытался увести их у простака. Тут Боб и Ребекка Мерсер были для него наилучшим примером. И тогда он направил свои таланты на то, чтобы стать царедворцем, Свенгали[9], инвест- и политконсультантом отца и дочери.

Эта пара сознательно взяла на себя донкихотскую миссию. Они будут выделять огромные суммы – впрочем, не такие уж большие на фоне миллиардов Боба Мерсера – на создание политического движения в Америке, отстаивающего радикальный свободный рынок, маленькое правительство, домашнее образование, антилиберализм, золотые стандарты, смертную казнь, антимусульманство, прохристианство, монетаризм, борьбу с движением за гражданские права.

Боб Мерсер был для Бэннона идеальным шестом для отталкивания лодки, инженером-дизайнером инвестиционных алгоритмов, ставшим сопредседателем одного из самых успешных хедж-фондов – Renaissance Technologies. Вместе с дочерью Ребеккой Мерсер он, в сущности, запустил движение частного финансирования любой партии “Чаепития” и других ультраправых проектов, которые придутся ему по вкусу. Молчун Боб Мерсер, уставившись на собеседника, вообще не говорил либо отделывался короткими фразами. У него на яхте стоял кабинетный рояль Steinway, и, когда собирались гости и коллеги, он начинал играть, полностью их игнорируя. Его политические взгляды, насколько их можно было определить, в целом совпадали со взглядами Буша-младшего. Рупором семьи стала подружившаяся с Бэнноном Ребекка Мерсер, чья политика выглядела мрачноватой, неуступчивой и доктринерской. “Она… просто закачаешься… говорить с ней об идеологии бесполезно”, – высказался один из начальников в Белом доме Трампа.

После смерти Эндрю Брейтбарта в 2012 году Бэннон, по сути, доверенное лицо мерсеровских инвестиций в сайт, возглавил Breitbart News. Он применил свой игорный опыт в использовании Gamergate – зарождающееся ультраправое течение, объединившееся вокруг антипатии и преследования женщин, работающих в игорной онлайн-индустрии, – чтобы создать большой трафик, используя стремительность распространения политических мемов. (Как-то в Белом доме, когда рабочий день уже закончился, Бэннон утверждал, что он знает, как выстроить Breitbart для левых. И в этом он всех превзойдет, потому что “все левые хотят получить Пулитцеровскую премию, а я хочу стать Пулитцеровской премией!”)

Руководя из таунхауса – где он и жил, – арендованного фирмой Breitbart на Капитолийском холме, Бэннон стал одной из заметных фигур “Чайного движения” в Вашингтоне и мерсеровским консильери. Но и здесь он был как бы на обочине, поскольку его большой проект работал на карьеру Джеффа Сешнса, или “Борегара” (его второе имя) – как его любовно называл Бэннон в память о генерале конфедератов[10], – одного из самых не мейнстримовых и странных персонажей в Сенате, которого Бэннон пытался подбить на участие в президентской гонке 2012 года.

Дональд Трамп оказался на шаг впереди – в самом начале гонки 2016 года. Трамп стал брейтбартским тотемом. (Многие из его установок в кампании были взяты из статей Breitbart, которые Бэннон для него публиковал.) Бэннон уже рассказывал людям, что именно он, как ранее Эйлс на Fox News, истинная сила за спиной своего кандидата.

Бэннон не ставил под сомнение ни добросовестность Дональда Трампа, ни его поведение, ни электоральные возможности – отчасти потому, что Трамп был его последним толстосумом. Толстосум – это данность, которую ты должен принять и дальше использовать в мире антрепренерства, – во всяком случае, если ты антрепренер низшего звена. Ну и, конечно, будь у Трампа получше с добросовестностью, поведением и электоральными возможностями, Бэннон не получил бы своего шанса.

Каким бы маргинальным, незаметным, мимолетным дельцом ни был Бэннон – такой персонаж Элмора Леонарда[11], – он мгновенно преобразился в офисе Башни Трампа, который он занял 15 августа, хотя, с точки зрения практических целей, его как бы и не было, если не считать нескольких вечерних часов (и то не каждый вечер) в этом временном пристанище в центре Манхэттена, пока 17 января следующего года транзитная команда не перебралась в Вашингтон. В Башне не было соревнования, кто является мозговым центром операции. Из доминирующих фигур переходного периода ни Кушнер, ни Прибус, ни Конуэй, и уж тем более ни избранный президент не способны были предложить хоть сколько-нибудь внятное видение или повестку. Вот почему всем пришлось обращаться к красноречивому, афористичному, неорганизованному, остроумному, склонному к импровизации человеку, который, во-первых, всегда был под рукой, а во-вторых, в отличие от них, прочел пару книг.

Именно этот человек во время президентской кампании сумел свести операцию Трампа, не говоря уже о ее философском винегрете, к единому политическому курсу: дорогу к победе определяет экономический и культурный месседж белому рабочему классу Флориды, Огайо, Мичигана и Пенсильвании.

* * *

Бэннон коллекционировал врагов. Мало кто подливал столько масла в огонь его ярости и злобы в отношении стандартного республиканского сообщества, как Руперт Мёрдок, – не в последнюю очередь потому, что Мёрдок имел прямой доступ к президенту. Один из ключевых элементов в понимании Бэннона: наибольшее влияние на Трампа оказывал человек, поговоривший с ним последним. Трамп хвастался, что Мёрдок ему постоянно названивает, а тот, в свою очередь, жаловался, что Трамп его уже достал своими звонками.

– Он ничего не понимает в американской политике и не испытывает никаких чувств к американскому народу, – сказал Бэннон президенту, не уставая подчеркивать, что Мёрдок не американец.

Но Трамп жаждал с ним общения. Питая слабость к “победителям” – а в Мёрдоке он видел абсолютного победителя, – Трамп в то же время начал плохо отзываться о своем друге-“неудачнике” Эйлсе.

Но в одном отношении этот человек был Бэннону полезен. Мёрдок, лично знавший всех президентов, начиная с Трумэна – о чем сам любил рассказывать, – и, как можно было догадаться, всех госсекретарей, полагал, что он лучше молодых, включая семидесятилетнего Трампа, понимает, как скоротечна политическая власть. (Об этом же он говорил Бараку Обаме.) У президента, в сущности, есть в запасе максимум полгода на то, чтобы сформировать повестку и произвести впечатление на общество, – хорошо еще, если полгода. А после этого ему придется тушить пожары и отбиваться от оппозиции.

Это послание Бэннон и сам старался донести до рассеянного босса. В первые же недели в Белом доме страдающий дефицитом внимания Трамп предпринимал попытки сократить число деловых встреч и часы своего пребывания в кабинете, а также по обыкновению регулярно играть в гольф.

Стратегический взгляд Бэннона на правительство сводился к ключевым словам: шок и благоговение. Вместо переговоров – доминирование. Воплотив свои мечты о высшей бюрократической власти, он не желал видеть себя бюрократом. У него есть высшее предназначение и моральные обязательства. Он – мститель. Он идет прямо к цели. Его слова и действия неразделимы: сказал, что это сделаешь, – сделай.

Бэннон уже продумал решительные меры, которыми не только запомнятся первые же дни новой администрации, но и которые всем дадут понять, что пути назад уже не будет. В шестьдесят три года нет времени на раскачку.

* * *

Бэннон глубоко вник в природу указов президента – УП. В Америке нельзя управлять с помощью декретов… хотя на самом деле можно. Ирония заключалась в том, что именно администрация Обамы, имея дело с непокорным Конгрессом, пропихнула идею УП. А сейчас, в этакой игре с нулевым результатом, трамповские УП отменят обамовские.

Во время переходного периода Бэннон и Стивен Миллер, бывший помощник Сешнса, ранее присоединившийся к кампании Трампа, а затем ставший активным референтом Бэннона, составили список более двухсот УП, которые предстоит издать в первые сто дней.

И первым таким шагом новой администрации, с точки зрения Бэннона, был иммиграционный вопрос. Иностранцы – мания преследования в политике трампизма, которую критики часто называли зацикленностью на одной идее. Среди ее эксцентричных пропагандистов был Джефф Сешнс. Трамп твердо верил в то, что население Америки уже по горло сыто этими иностранцами. Тут Бэннон спелся с Сешнсом еще до того, как переключился на будущего президента. Кампания Трампа предоставила неожиданную возможность проверить, есть ли потенциал у нативизма. А уж после победы у Бэннона не осталось никаких сомнений в том, что они должны во всеуслышание заявить о своей этноцентричной природе.

Такая позиция вызывала у либералов бешенство.

Слабые иммиграционные законы находились в центре неолиберальной философии и, по мнению Бэннона, обнажали ее лицемерие. С точки зрения либералов, разнообразие есть абсолютное благо, Бэннон же считал иначе: любой здравомыслящий, не ослепленный либеральным прожектором человек видит, что волны иммигрантов приносят с собой кучу проблем – достаточно посмотреть на Европу. И эти проблемы касались не только узкого круга избалованных либералов, но гораздо более широких слоев общества на противоположном краю экономического спектра.

Трамп, то ли инстинктивно, то ли как недалекий человек, не разбирающийся в политике, подхватил эту тему и часто повторял: У нас что, не осталось американцев? В давнишнем своем выступлении, еще до избрания Обамы в 2008 году, Трамп, удивляясь и возмущаясь, говорил о необходимости введения строгих квот для иммигрантов из Европы и настоящего наводнения “из Азии и других мест”. (Это наводнение, как отвечали либералы, опираясь на факты, даже при некотором росте, продолжает оставаться тонким ручейком.) Его болезненный интерес к свидетельству о рождении Обамы был отголоском разговоров о бедственном притоке иностранцев-неевропейцев – такая расовая травля. Кто эти люди? Почему они оказались здесь?

Избирательная кампания порой демонстрировала впечатляющие графики. Она предъявляла карту страны, отражавшую доминирующие иммиграционные тренды в каждом штате пятидесятилетней давности, – разные страны, среди них много европейских. Такая же сегодняшняя карта показывала, что во всех штатах превалирует иммиграция из Мексики. Такова, с точки зрения Бэннона, повседневная реальность американского рабочего: неизменно растущая альтернатива дешевой рабочей силы.

Вся политическая карьера Бэннона была связана с полит-медиа, а также с интернет-медиа, то есть со СМИ, где всем управляют непосредственные отклики. Формула Breitbart должна была устрашить либералов тем, что база данных заполняется с удвоенной энергией: здесь чередуются клики возмущенных и восхищенных пользователей. Каждый себя определяет по реакции противника. Этот конфликт и является медианаживкой, отсюда и политическая приманка: отныне политика – не искусство компромисса, а искусство конфликта.

Истинной целью было разоблачить лицемерие либеральных взглядов. Каким-то образом, вразрез с законами, правилами и обычаями, либеральные глобалисты протащили миф о более или менее свободной иммиграции. Двойное лицемерие, так как администрация Обамы тихой сапой довольно агрессивно депортировала незаконных иммигрантов – главное, не сообщать об этом либералам.

– Люди хотят вернуть себе страну, – говорил Бэннон. – Все очень просто.

* * *

Своими УП Бэннон рассчитывал развеять либеральные надежды на продолжение уже нелиберального процесса. А достичь своих целей он решил не по мягкому сценарию, дабы не вызывать лишнего раздражения и, так сказать, оставить либеральный фиговый листок на месте, а по самому жесткому.

Зачем вам это надо? – логический вопрос, который задал бы ему любой, кто видит высшую функцию правительства в том, чтобы избегать конфликтов.

Так рассуждало и большинство должностных лиц. Новые назначенцы в правительственных агентствах и департаментах, включая Службу внутренней безопасности и Службу государственной безопасности – генерал Джон Келли, тогда директор СВБ, высказывал недовольство неразберихой, вызванной иммиграционными ПП, – желали одного: крепко встать на ноги, прежде чем они столкнутся с новыми драматическими вызовами. Старым обамовским назначенцам, еще занимавшим большинство мест в исполнительной власти, казалось непостижимым, что новая администрация лезет из кожи вон, запуская процедуры, по большому счету, уже существовавшие, да еще в таких подстрекательских, вызывающих, человеконенавистнических формулировках, которые непременно получат отповедь от либералов.

Миссия Бэннона состояла в том, чтобы вывести на чистую воду глобального либерального голого короля, особенно нелепо, по его мнению, демонстрирующего себя в отказе видеть колоссальные издержки от неконтролируемой иммиграции. Он хотел вынудить либералов признать тот факт, что даже их правительства, вроде обамовского, занимались реальной политикой замедления иммиграционных процессов – чему только мешал их отказ сказать “да, такие усилия предпринимались”.

Президентские указы писались, чтобы продемонстрировать беспощадность позиции администрации (или Бэннона). Проблема, однако, была в том, что он толком не знал, как менять правила и законы. И понимал, что это может быть легко обращено против него. Сам процесс перемен – его враг. Но главное, его запустить – неважно как – и притом немедленно, в качестве сильных контрмер.

Была не была – вот он, принцип Бэннона, мощная сыворотка против апатии и сопротивления американской бюрократии и истеблишмента. Именно бессистемность подхода “была не была” и позволит чего-то добиться. Вот только, даже если ты принимал установку “неважно, что ты не знаешь, как это делать, главное – делать”, оставалось непонятным, кто будет осуществлять тобой задуманное. И, как следствие, поскольку никто в администрации Трампа не знал, как делаются дела, было до конца неясно, кто что делает.

Шон Спайсер, чья работа буквально заключалась в том, чтобы объяснять, чтó люди в администрации делают и почему, часто не находил нужных слов – ни у кого не было конкретной работы, никто не мог выполнить свою работу.

Прибус как глава аппарата должен был заниматься совещаниями, планированием и наймом сотрудников, а также отслеживать, как функционируют разные отделы. Что касается Бэннона, Кушнера, Конуэй и дочери президента, то у них не было прямых обязанностей, и они могли придумывать их по ходу дела. Они делали, что им заблагорассудится. Они жили одним днем – при этом не понимая, как осуществлять задуманное.

Например, Бэннон с его установкой “просто делай это” не пользовался компьютером. Как он может что-то делать? – не понимала Кэти Уолш. Но в этом-то и кроется разница между большими мечтами и маленькими. Процесс – вздор. Экспертиза – последнее прибежище либералов, пасующих перед общей картиной. Чтобы вершить большие дела, надо этого сильно желать. “Не мучайся из-за ерунды” – вот вам, вкратце, мировоззрение Дональда Трампа и Стива Бэннона. “Стратегией Стива был хаос”, – резюмировала Уолш.

Бэннон поручил Стивену Миллеру написать УП по иммиграции. Миллер, пятидесятипятилетний мужчина, сохранивший повадки тридцатилетнего, когда-то был помощником Джеффа Сешнса, которого, с учетом его политического опыта, привлекли к кампании Трампа. Правда, кроме того, что он был убежденным крайне правым консерватором, других способностей у него не просматривалось. Его брали как спичрайтера, но он ограничивался основными тезисами, а на связные предложения его уже не хватало. Он считался политконсультантом, хотя ничего не смыслил в политике. Он считался среди них интеллектуалом, хотя сознательно не читал книг. Он считался специалистом по коммуникациям, при том что постоянно порождал антагонизм. Во время транзита власти Бэннон отправил его в Интернет, чтобы Миллер малость поднаторел и научился писать исполнительные указы.

Когда Бэннон перебрался в Белый дом, у него уже был на руках черновой УП по иммиграции с запретом на въезд, недопуск всех мусульман разом в Соединенные Штаты, который позже, отчасти по настоянию Прибуса, с неохотой урезали, после чего указ стал в народе восприниматься “всего лишь” как драконовский.

В атмосфере маниакального желания поймать кота за хвост, при тотальном непонимании, как это делается, за взятыми с потолка цифрами присутствовавших на инаугурации и безумной речью в штаб-квартире ЦРУ последовал президентский указ, переворачивающий всю американскую иммиграционную политику, причем его в глаза не видел практически никто в самом федеральном правительстве. Обойдя юристов, регуляторов, агентства и личный персонал, ответственный за его подготовку, Трамп – за спиной которого звучал тихий, настойчивый голос Бэннона, обрушивавший на президента поток запутанной информации, – подписал то, что перед ним положили.

В пятницу 27 января запрет на въезд в страну сразу после подписания вступил в силу. А что в результате? Взрыв ужаса и негодования в либеральных СМИ, потрясение в иммигрантских сообществах, громкие протесты в крупнейших аэропортах, полная растерянность в правительстве, а на Белый дом обрушились нравоучительные тирады, предостережения и оскорбления от друзей и их семейств. Что ты натворил? Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты должен это остановить! Ты же себя похоронил, едва успев начать! Кто там у вас всем занимается?

Но Стив Бэннон был доволен. Он мог только мечтать о том, чтобы провести столь четкую линию между двумя Америками – трамповской и либеральной, – а также между своим Белым домом и Белым домом тех, кто не готов спалить его дотла.

“Почему именно в пятницу, когда это сильнее всего ударило по аэропортам и вызвало наибольший протест?” – спрашивали себя почти все сотрудники Белого дома.

– А потому, – отвечал Бэннон. – Чтобы вся эта гопота слетелась в аэропорт и протестовала.

Вот так надо давить либералов: довести их до исступления, чтобы они полевели.

5. Джарванка

В воскресенье, после выхода иммиграционного указа, Джо Скарборо и его соведущая на телешоу MSNBC “Утро с Джо”, Мика Бжезински, приехали на ланч в Белый дом.

Скарборо – бывший конгрессмен-республиканец из Пенсаколы, штат Флорида. Мика – дочь Збигнева Бжезински, высокопоставленного помощника в Белом доме Джонсона и советника Джимми Картера по национальной безопасности. Телешоу, запущенное в 2007 году, завоевало поклонников в нью-йоркской политической и медийной тусовке. Трамп давно сделался его фанатом.

В самом начале президентской кампании 2016 года, после смены руководства NBC, дело шло к тому, что из-за падения рейтингов это шоу закроют. Но Скарборо и Бжезински установили хорошие отношения с Трампом и оказались в числе немногих коллег, кто не только позитивно его оценивал, но и, кажется, понимал его образ мышления. Трамп стал их частым гостем, а само шоу давало возможность говорить с ним более или менее напрямую.

Трамп мечтал о такого рода отношениях: медиаперсоны принимают его всерьез, часто о нем говорят, интересуются его взглядами, делятся с ним сплетнями и распространяют сплетни, которыми он поделился с ними. Они превратились в общую группу инсайдеров – что может быть лучше? Хотя Трамп и позиционировал себя как политического аутсайдера, на самом деле такое положение его уязвляло.

Он считал, что продвигаемые им СМИ (этой паре он помог удержаться на своих местах) ему обязаны, так же как СМИ, бесплатно предоставлявшие ему прямой эфир, считали, что это он им обязан. А Скарборо и Бжезински видели себя этакими полуофициальными помощниками или даже координаторами, отчасти благодаря которым он занял столь высокое место.

В августе у них случилась публичная разборка, за которой последовал трамповский твит: “Когда все уляжется, я расскажу реальную историю @JoeNBC и его очень неуверенной давней подружки @morningmika. Два клоуна!” Но разборки Трампа часто заканчивались молчаливым признанием, пусть даже неохотным, взаимной выгоды, так что вскоре их отношения снова сделались сердечными.

Когда они приехали в Белый дом на девятый день его президентства, Трамп с гордостью показал им Овальный кабинет – и на мгновение сдулся после слов Бжезински, что она с девяти лет не раз бывала здесь с отцом. Он продемонстрировал им разные памятные вещи и, с особым рвением, новый портрет Эндрю Джексона, президента, которого Стив Бэннон сделал знаковой фигурой новой администрации.

– Как, по-вашему, прошла первая неделя? – спросил у пары Трамп весело в ожидании лестных слов.

Скарборо, озадаченный его беспечностью на фоне протестов по всей стране, не сразу нашелся, что сказать.

– Мне понравилось, что вы сделали с U. S. Steel и что вы приняли в Овальном кабинете парней из профсоюзов.

Трамп пообещал использовать в трубопроводах страны американскую прокатную сталь и в своем стиле встретился в Белом доме с представителями профсоюзов строительной и сталепрокатной промышленности, а потом пригласил их в Овальный кабинет – вот чего, по утверждению Трампа, никогда не делал Обама.

Но Трамп продолжал настаивать на ответе, и у Скарборо возникло ощущение, что никто ему не говорил о провальной неделе. Бэннон и Прибус, входившие и выходившие из офиса, вполне возможно, убедили его в том, что неделя была успешной.

Тогда Скарборо высказал свое мнение, что вопрос с иммиграцией мог бы быть решен и получше и что сейчас наступил период испытаний.

Трамп, удивившись, произнес длинный монолог, как все отлично складывается, и со смехом обратился к Бэннону и Прибусу:

– А вот Джо не считает, что неделя была удачной. – И, повернувшись к Скарборо: – Надо было мне пригласить Хэннити[12]!

За ланчем – подали рыбу, которую Бжезински не ест, – к ним присоединились Джаред с Иванкой. Джаред, сделавшись наперсником Скарборо, делился с ним внутренней информацией о Белом доме – то есть фактически сливал. Тот в ответ защищал позиции Кушнера и его взгляды. Но сейчас зять и дочь почтительно слушали, как Скарборо и Бжезински щебечут с президентом, а тот, как всегда перетягивая одеяло на себя, толкал речи.

Трамп продолжал требовать позитивных впечатлений от своей первой недели, а Скарборо вновь стал его хвалить за прием сталелитейщиков. Тут Джаред вставил, что поддержка профсоюзов, традиционная тема демократического электората, исходила-то от Бэннона, что это “в духе Бэннона”.

– Бэннона? – наскочил на зятя президент. – Причем тут Бэннон? Это была моя идея. Это в духе Трампа, а не в духе Бэннона.

Кушнер сразу поджался и больше в разговоре не участвовал.

Меняя тему, Трамп обратился к гостям:

– Ну а вы, ребята? Что там у вас? – это был намек на их тайные отношения, переставшие быть особой тайной.

Скарборо и Бжезински ответили, что все не так просто и пока непублично, но в целом хорошо, все решается.

– Вам надо пожениться, – дожимал Трамп.

– Я вас поженю! Я унитарианский священник в Интернете, – неожиданно заявил Кушнер, вообще-то ортодоксальный еврей.

– Что? Ты о чем? – воскликнул Трамп. – Зачем им твое благословение, когда они могут получить мое? Их поженит президент! В Мар-а-Лаго!

* * *

Практически все убеждали Джареда не занимать должность в Белом доме. Как член семьи он и так сохранит огромное влияние и при этом не будет находиться под ударом. А как человек команды и член администрации он не только поставит под вопрос свой опыт, но и, независимо от президента, станет объектом нападок со стороны врагов и критиков. Кроме того, если у тебя есть титул в Западном крыле – не считая титула зятя, – то найдутся желающие его у тебя отобрать.

Джаред и Иванка выслушивали советы – в том числе от его брата Джоша, который, преследуя двойной интерес, не только пытался его защитить, но еще и выказывал свою антипатию к Трампу – и, взвесив “за” и “против”, их проигнорировали. Сам Трамп всячески поощрял амбиции зятя и дочери, однако, по мере того как их возбуждение росло, стал выражать некоторый скептицизм – и при этом всем рассказывал, что он не в силах их остановить.

Для Джареда и Иванки, как, собственно, и для всех в новой администрации, включая президента, это был сумасшедший поворот в истории – как же можно не ухватиться за такую возможность? Это стало их совместным решением и, в каком-то смысле, их совместной работой. Они заключили между собой честную сделку: если когда-нибудь представится такой шанс, она попробует себя в президентской гонке (во всяком случае раньше, чем он). Первой женщиной-президентом, утверждала Иванка, станет не Хиллари Клинтон, а она, Иванка Трамп.

Бэннон, придумавший этот словесный гибрид, Джарванка, который быстро набирал популярность, пришел в ужас, когда ему доложили о решении супружеской пары. “Они такого не говорили? Стой. Подожди. Неужели они так сказали? Все, ни слова больше. О боже”.

В сущности, по крайней мере на тот момент, у Иванки было больше опыта, чем практически у всех сотрудников Белого дома. Именно Джаред – и в логической связке она вместе с ним – был главой аппарата, и уж никак не в меньшей степени, чем Прибус или Бэннон, и все напрямую докладывал президенту. С организационной точки зрения, Джаред и Иванка занимали в Западном крыле совершенно независимое положение. Суперстатус. Всякий раз, когда Прибус с Бэнноном дипломатически намекали им на официальные процедуры и приличия, они в ответ напоминали высоким начальникам о приоритетах семьи президента. В довершение ко всему президент сразу же передал Джареду все дела по Ближнему Востоку, сделав его важным международным игроком в администрации – да что там, в мире. В первые недели его полномочия распространялись буквально на всю международную повестку, к чему он был совершенно не готов.

Неоспоримой причиной стремления Кушнера в Белый дом было получение “рычага влияния”, что определялось доступом к президенту. Мало быть членом семейного клана: каждый, имеющий доступ к президенту, получает такой рычаг, и чем надежнее доступ, тем сильней твое влияние. Трамп выступал как Дельфийский оракул, восседающий на одном месте и изрекающий слова, которые требуют расшифровки. Или как ребенок повышенной возбудимости, и кто его успокоит и развлечет, тот станет его фаворитом. Или как бог-солнце (таким он себя видел) в центре всеобщего внимания, раздающий милости и делегирующий власть, которую может в любой момент отобрать. С мыслительным процессом у бога-солнца были проблемы. Вдохновение посещало его ненадолго, вот почему важно было ловить момент. Бэннон, например, регулярно с ним ужинал или, во всяком случае, выражал такую готовность – два холостяка (один, правда, номинальный). Прибус отмечал, что поначалу не было отбоя от желающих оказаться с ним за одним столом, но со временем это сделалось тяжелой обязанностью, и все старались ее избегать.

Расчеты Джареда и Иванки, связанные с преимуществами официального статуса в Западном крыле в сравнении с ролью внешних советников, основывались на знании, что влиять на Трампа надо ежеминутно. Между двумя звонками – а его рабочий день, если не считать деловых встреч, состоял из бесконечных телефонных разговоров – его легко можно было потерять. Тут важны были нюансы: при том что самое большое влияние на него оказывал последний посетитель, он толком никого не слушал. Иными словами, на него действовал не столько индивидуальный аргумент или прошение, сколько само присутствие человека и связь между собственными мыслями – при всех комплексах он не был зациклен на одной мысли – и мыслями тех, с кем он в данный момент имел дело.

В каком-то смысле Трамп с его фундаментальным солипсизмом мало чем отличался от любого олигарха, прожившего большую часть жизни в особо контролируемой среде. Но что его отличало от других, так это почти полное отсутствие формальных признаков социальной дисциплины – он был не способен даже имитировать внешние приличия. Он, например, не умел вести беседу, то есть обмениваться информацией и вести сбалансированный двусторонний разговор. Он не особенно прислушивался к тому, что ему говорят, и так же мало обращал внимание на то, что говорил сам в ответ (одна из причин, почему он так часто повторялся). Базовые принципы вежливости были ему незнакомы. Если ему от человека было что-то нужно, он фокусировал на нем внимание и не жалел слов, но если человек хотел чего-то от него, он раздражался и терял к нему всякий интерес. Он требовал к себе внимания и вскоре приходил к выводу, что вы недостаточно лебезите. В каком-то смысле он был действующим на инстинктах, избалованным, необыкновенно популярным актером. Для него люди делились на лакеев, просящих подачки, и воротил киноиндустрии, жаждущих его внимания и публичного выступления – и потому старающихся его не рассердить и не прогневить.

Отблагодарить он мог своим энтузиазмом, живостью, спонтанностью и, если на секунду отвлекался от постоянной зацикленности на себе, язвительным замечанием по поводу слабостей его оппонентов и их сокровенных желаний. Политику, по Трампу, губят инкрементализм и люди, слишком много знающие, готовые спасовать перед разными сложностями и конфликтами интересов еще до того, как сделают первый шаг. Поэтому не кто иной, как мало что знающий Трамп, по мнению его сторонников, может дать старой системе сумасшедшую надежду.

Джаред Кушнер за короткое время – меньше, чем за год – превратился из стандартного демократа, каким он был воспитан, в приспешника трампизма, озадачивая друзей и собственного брата, чьей страховой компании Oscar, основанной на деньги семьи Кушнеров, было суждено пасть жертвой отозванной Трампом программы Obamacare.

Эта смена убеждений стала отчасти результатом бэнноновского настойчивого и харизматичного наставничества – своего рода живого столкновения с радикальными идеями, которые прошли мимо Кушнера еще в Гарварде. И этому поспособствовало разочарование в либеральных элитах, которые он попытался охмурить, купив New York Observer, что ему потом аукнулось. Включившись в предвыборную кампанию, он убедил себя в том, что, чем ты ближе к абсурду, тем все осмысленнее, – трампизм это такой политический прагматизм, который рано или поздно убедит каждого. Но самым главным козырем была их победа. И он не собирался смотреть дареному коню в зубы. А если в трампизме что-то не так, то, твердо верил он, ему удастся это поправить.

* * *

Кушнер удивился бы – он всегда не столько восхищался Трампом, сколько посмеивался над ним, – но он чем-то напоминал своего тестя. Отец Джареда, Чарли, был поразительно похож на отца Дональда, Фреда. Оба подавляли своих детей, а те, вместо того чтобы предъявлять потом претензии, демонстрировали преданность. В обоих случаях все было жестко: воинственные, бескомпромиссные, безжалостные отцы причиняли страдания своему потомству, которое должно было завоевывать их одобрение. (Старший брат Трампа, Фредди, по словам многих, гей, потерпел неудачу и, спившись, умер в 1981 году в сорокатрехлетнем возрасте.) Во время рабочих совещаний коллеги смущались, наблюдая за тем, как Чарли и Джаред Кушнер при встрече обмениваются поцелуями и взрослый мужчина обращается к отцу “папочка”.

Ни Дональд, ни Джаред, имея таких властных отцов, не пришли в окружающий мир людьми подавленными. Неуверенность в себе компенсировалась твердостью установок. Оба “с периферии” (Кушнер из Нью-Джерси, Трамп из Квинса), они горели желанием проявить себя, заявить свои права на Манхэттен и производили впечатление самоуверенных, самодовольных и заносчивых. Оба ходили такие лощеные, что это производило впечатление скорее комическое, чем благородное. Оба, сознательно или бессознательно, кичились своей привилегированностью. “Некоторые привилегированные люди, отдавая себе в этом отчет, стараются прятать концы в воду – Кушнер же каждым словом и жестом это подчеркивал, иногда просто не осознавая”, – сказал один высокий начальник из нью-йоркских СМИ, имевший дело с Кушнером. Оба существовали в своем узком привилегированном кругу. Главной задачей, которую они себе ставили, было пробраться в еще более привилегированный круг. Восхождение по социальной лестнице – вот чем они занимались.

Джаред часто обращался к старшим товарищам. Руперт Мёрдок проводил с ним на удивление много времени. Молодой человек спрашивал совета у пожилого медиамагната, сам планируя пробиться в эту сферу. Еще Кушнер долго обхаживал Рональда Перельмана, миллиардера-финансиста и мастера поглощений, который позже будет принимать Джареда и Иванку в своей домашней синагоге во время больших еврейских праздников. И, разумеется, Кушнер обхаживал Трампа. Тот проникся к нему теплыми чувствами и с необычной для себя толерантностью отнесся к желанию дочери перейти в ортодоксальный иудаизм, поскольку это было необходимым условием брака. Точно так же Трамп в молодости искал себе пожилых покровителей, включая Роя Кона, яркого адвоката и посредника, который был правой рукой главного жупела “красных”, сенатора Джо Маккарти.

Но в какой-то момент он столкнулся с грубой реальностью: мир Манхэттена и в особенности живой голос Манхэттена, масс-медиа, его отверг самым жестоким образом. Они давно ополчились против Дональда Трампа как неудачника и легковеса и списали его за страшный грех – по крайней мере в их понимании – откровенное заигрывание с ними. Его слава казалась вывернутой наизнанку: он прославился своей бесславностью. Такая вот насмешка.

Чтобы оценить пренебрежительность медиа и их иронию на разных уровнях, лучше всего обратиться к New York Observer, манхэттенскому еженедельному изданию, которое Кушнер приобрел в 2006 году за десять миллионов долларов – по всем оценкам, переплатив десять миллионов.

* * *

Газета New York Observer, запущенная в 1987 году, была прихотью богатых, что нередко случается с провальными масс-медиа. Такая примитивная еженедельная хроника событий в Верхнем Ист-Сайде, самом богатом районе Нью-Йорка. Ее замысел состоял в том, чтобы подавать этот район как отдельный городок. Но она оставалась на периферии общественного внимания. Разочарованного владельца, Артура Картера, сделавшего состояние на первоначальном слиянии капиталов на Уолл-стрит, познакомили с Грейдоном Картером (однофамилец), основателем журнала Spy, нью-йоркской копии британского сатирического издания Private Eye. Spy стал одним из журналов восьмидесятых, таких, как Manhattan, Inc., заново запущенный Vanity Fair и New York, зацикленных на “новых богатых” и на том, что представлялось поворотным моментом в жизни Нью-Йорка. Трамп был одновременно символом и анекдотическим персонажем новой эры преуспевания и успеха, прославляемых этими СМИ. Грейдон Картер стал издателем New York Observer в 1991 году и не только переориентировал еженедельник на мир больших денег, но, в сущности, сделал его главной газетой для других изданий, пишущих о медиакультуре, и для больших воротил, желавших чаще попадать в СМИ. Кажется, еще никогда не было такого самодостаточного и авторитетного издания, как New York Observer.

Дональд Трамп и другие из поколения “новых богатых” жаждали, чтобы их жизнь освещали на страницах масс-медиа – New York Post Мёрдока стал эффективным архивариусом придворной жизни новой, голодной до публичности аристократии, – а New York Observer освещал сам процесс освещения. История Трампа была историей о том, как человек жаждет оказаться в центре истории. Бесстыжий, пошловатый и нравоучительный: если ты готов пойти на риск самоуничижения, то ты завоюешь мир. Трамп объективно стал примером возросших аппетитов к успеху и славе. Трамп свято верил в то, что он понимает все про медиа – кого ты должен знать, как надо им подыгрывать, какую информацию можно выгодно продать, какую ложь ты можешь себе позволить и какую ложь они от тебя ждут. А медиа так же свято верили, что они знают все про Трампа – его амбиции, заблуждения, вранье и готовность бесконечно понижать планку, лишь бы добиться внимания к своей персоне.

Грейдон Картер вскоре использовал New York Observer в качестве трамплина для завоевания Vanity Fair, где, как он считал, удастся получить доступ к знаменитостям покруче Дональда Трампа. В 1994-м в Observer его сменил Питер Каплан, издатель с повышенной постмодернистской иронией и признаками апатии.

Трамп, по словам Каплана, сменил образ. Если раньше он был символом успеха и, как следствие, объектом шуток, то теперь, с изменением духа времени (и необходимостью рефинансирования больших долгов), он стал символом неудачи и объектом шуток. Это был сложный разворот, и не только в отношении Трампа, но и в том, как СМИ себя оценивают. Дональд Трамп стал олицетворением ненависти СМИ к самим себе: интерес к нему и его раскрутка привели к моральному осуждению тех, кто о нем рассказывал. В результате Каплан объявил, что Трамп их больше не интересует, так как любой материал о нем уже превратился в клише.

Важным аспектом каплановской New York Observer с ее признанным лидерством в медиасфере было то, что газета превратилась в главную школу по подготовке нового поколения журналистов для разных нью-йоркских изданий, и сама журналистика стала больше рефлексировать и соотносить происходящее вокруг с собой. Для каждого, кто работал в этих медиа, общение с Дональдом Трампом олицетворяло профнепригодность: не дай бог, придется о нем писать. Не писать о Дональде Трампе и, уж точно, не принимать его слова всерьез – это стало моральным кодексом.

В 2006 году, после пятнадцатилетнего пребывания Каплана на посту главного редактора, Артур Картер продал газету, которая никогда не приносила прибыли, двадцатипятилетнему Кушнеру, никому не известному наследнику недвижимости, заинтересованному в завоевании статуса и известности в Нью-Йорке. Так Каплан оказался в подчинении человека, моложе его на двадцать пять лет и, по иронии судьбы, выскочки, о котором в других обстоятельствах он бы написал материал.

Став собственником газеты, Кушнер быстро получил дивиденды: опять же по иронии судьбы, еще не до конца понятной ему самому, это позволило ему войти в социальный круг, где он познакомился с дочерью Дональда Трампа, Иванкой, на которой спустя три года женился. Вот только, к разочарованию Кушнера, газета не приносила дохода, что создавало все большее напряжение между ним и Капланом. Последний, в свою очередь, рассказывал остроумные и убийственные вещи о притязаниях и неопытности своего нового босса, и это через учеников Каплана расходилось кругами по всем медиа.

В 2009 году Каплан ушел из газеты, и Кушнер, совершив ошибку, свойственную многим нуворишам, приобретающим модное издание, решил урезать расходы, чтобы выйти в прибыль. А в скором времени он предстал перед медиасодружеством не только как человек, забравший у Питера Каплана газету, но и как тот, кто ее безжалостно разрушил своей некомпетентностью. Хуже того, когда в 2013 году Каплан в пятьдесят девять лет умер от рака, журналисты заговорили о том, что его убил Кушнер.

Медиа выбирают персональные объекты для ударов. А дальше – серия кровопусканий. Медиа как коллективный разум решают, кто поднимется, а кто упадет, кто выживет, а кто загнется. Если ты протянул долго, то в глазах медиа твоя судьба, подобно судьбе деспота банановой республики, незавидна – этот закон не удалось преодолеть Хиллари Клинтон. Последнее слово всегда остается за медиа.

Трампа, задолго до вступления в президентскую гонку, и его зятя и подельника Кушнера клеймили не только за бесчестное поведение, но также за изощренные издевательства, насмешки, презрение и троллинг. Эта парочка – пустое место. Медиа разнесет их в пух и прах. О чем тут говорить!

Трамп, сделав хитрый ход, подобрал свою подмоченную репутацию и перенес из сверхкритично настроенного Нью-Йорка в более свободный от оценочных суждений Голливуд, став там звездой собственного реалити-шоу “Ученик” и отстаивая теорию, которая хорошо ему послужит во время президентской гонки: в такой огромной стране нет сильнее аргумента, чем звездность. Быть знаменитым значит быть любимым – или, по меньшей мере, обхаживаемым.

Сказочная, непостижимая судьба, когда семья Трампа, несмотря на нелюбовь медиа и всего, что они про нее знали, понимали и говорили, вдруг поднялась до уровня не только высшей значимости, но и почти бессмертия, породила запредельный кошмар и анекдоты вселенского масштаба. Столкнувшись с такой бучей, Трамп и его зять объединились, отдавая себе отчет, но до конца не понимая, почему они превратились в объекты насмешек, а теперь еще и в повод для всеобщего возмущения и ярости.

* * *

Тот факт, что у Трампа и его зятя было много общего, еще не значит, что они играли на одном поле. Кушнер, при всей близости к президенту, оставался лишь кем-то из его окружения и контролировал своего тестя не в большей степени, чем те, кто сейчас предпринимал все усилия, чтобы контролировать Трампа.

Это не позволяло Кушнеру самоутвердиться, вот почему он вышел за пределы семейной роли и согласился на высокую должность в Белом доме: чтобы обуздывать своего тестя и даже – вот уж испытание для неопытного молодого человека – помочь ему обрести авторитет.

Если Бэннон решил сделать своим первым знаковым шагом в Белом доме запрет на въезд иммигрантов, то Кушнер сделает своим первым сильным ходом встречу с президентом Мексики, которого его тесть запугивал и оскорблял на протяжении всей предвыборной кампании.

Кушнер по телефону обратился за помощью к девяностотрехлетнему Киссинджеру. Он хотел польстить старику и заодно дать о себе знать, но и стоящий совет ему бы не помешал. Трамп устроил мексиканскому президенту одни проблемы. Его появление в Белом доме, невзирая на установку Бэннона – “никакого отката от жесткой риторики предвыборной кампании”, – станет поворотным моментом, и все лавры достанутся ему, Кушнеру (вот только не надо в присутствии Трампа называть это поворотным моментом). Он верил в свое предназначение: по-тихому действовать за спиной босса и с помощью незаметных тонких действий прояснять истинные намерения президента, если уж нельзя их поменять радикально.

Переговоры о приезде Энрике Пенья Ньето в Белый дом начались еще во время транзита власти. Кушнер видел свой шанс в том, чтобы перевести тему строительства стены на разговор о двухстороннем соглашении по иммиграции, это стало бы кардинальным разворотом в политике Трампа: первый визит иностранного лидера. Переговоры достигли апогея в среду, после инаугурации: приедет представительная мексиканская делегация в Белый дом Трампа, где встретится с Кушнером и Райнсом Прибусом. В тот день Кушнер послал сообщение тестю, что Пенья Ньето согласился на встречу в Белом доме и можно планировать визит.

А на следующее утро Трамп твитнул: “У США торговый дефицит с Мексикой в 60 миллиардов. С первого дня появления NAFTA это была односторонняя сделка с огромными цифрами…” Продолжение в следующем твите: “…потерь рабочих мест и компаний. Если Мексика не желает платить за крайне необходимую стену, то лучше отменить этот визит…”

Что Пенья Ньето и сделал, и все переговоры Кушнера, вся его государственная мудрость превратилась в кучку мусора на полу.

* * *

В пятницу 3 февраля, за завтраком в отеле Four Seasons в Джорджтауне, самом эпицентре вашингтонского “болота”, растерянная Иванка Трамп спустилась по лестнице и вошла в столовую, громко разговаривая по мобильному телефону: “Полный бардак, и я не знаю, что с этим делать…”

Неделя прошла под знаком бурной реакции на иммиграционный указ – администрацию вызвали в суд, и впереди маячило жестокое решение о его отмене, – плюс неприятнейшие утечки о двух, в теории доброжелательных, предстоящих телефонных звонках: президента Мексики (“плохие hombres[13]») и премьер-министра Австралии (“хуже повода не придумаешь”). Ну и до кучи: накануне Nordstrom объявил об отказе выпускать ее линию одежды.

Тридцатипятилетняя женщина выглядела измученной, надо было делать резкий разворот в бизнесе. А тут еще хлопоты, связанные с переездом трех детей в новый дом в новом городе – и всем этим она должна заниматься в одиночку. Когда Джареда через несколько недель после переезда спросили, как его дети привыкают к новой школе, он подтвердил, что они учатся, а вот где, сказать затруднился.

Зато в другом смысле Иванка обрела почву под ногами. Завтраки в Four Seasons стали для нее привычным делом. Теперь ее окружали сливки общества. В то утро в ресторане собрались: Нэнси Пелоси, лидер фракции меньшинства в Палате представителей; Стивен Шварцман, председатель правления Blackstone; Вернон Джордан, вашингтонский завсегдатай, лоббист и доверенное лицо Клинтона; Уилбур Росс, выдвинутый на пост министра труда; Джастин Смит, председатель правления Bloomberg Media; Марк Берман, национальный репортер Washington Post; и несколько женщин-лоббистов и посредников: Хиллари Розен, давняя представительница музыкальной индустрии в Вашингтоне; Джулианна Гловер, советница Илона Маска в округе Колумбия; Ники Кристофф, управляющая внешней и внутренней политикой Uber; Кэрол Мелтон, уполномоченная по политическим вопросам в Time Warner.

В каком-то смысле – если оставить в стороне присутствие отца в Белом доме и его тирады против вашингтонского “болота”, которое он осушит, после чего за этим столом, скорее всего, никого не останется, – Иванка отчаянно билась именно за такой антураж. Следуя за отцом, она вписывала свое имя и себя в многогранный и многопрофильный бренд. А еще она уходила от отцовских амбициозных дружков-гольфистов и бизнесменов к амбициозным мамам и деловым женщинам. Не зря ведь она задолго до того, как можно было предсказать победу отца в президентской гонке, выпустила книгу “Работающие женщины: переписываем правила успеха”, которая принесла миллион долларов.

Для нее это было во многих отношениях неведомое путешествие, требующее дисциплины, которой трудно ожидать от довольной, несобранной, типичной гламурной особы. В двадцать один год она дебютировала в картине, снятой ее тогдашним бойфрендом Джейми Джонсоном, наследником компании Johnson & Johnson. Это был занятный, даже в каком-то смысле тревожный фильм, где режиссер собирает компанию богатых деток, которые открыто рассказывают о своих разочарованиях, отсутствии амбиций и презрении к родителям. (Один из его друзей даже затеял с ним по этому поводу долгую судебную тяжбу.) Иванка, говорящая в фильме с акцентом “девушки из Долины”[14] (спустя годы она заговорит как этакая диснеевская принцесса), производит впечатление не более амбициозной, чем остальные персонажи, зато она куда меньше недовольна своими родителями.

Иванка относилась к отцу легко, даже с иронией, и по крайней мере в одном телеинтервью посмеялась над его зачесом. Она не раз описывала друзьям, как это делается: плешивая макушка, такой голый остров, образовавшийся после хирургической операции на черепе, а вокруг густая поросль, и вот ее зачесывают к центру и назад, после чего все закрепляют лаком для волос. Комический эффект цветовой гаммы продукции Just for Men она объясняла следующим образом: чем дольше ждешь, тем темнее становится волосяной покров. Но Трампа надолго не хватает, и поэтому у него такая оранжевая копна.

Отец и дочь на удивление хорошо ладили. Она была настоящим мини-Трампом (о таком титуле многие теперь мечтали). Она его принимала. Она оказывала ему помощь не только в деловых вопросах, но и сглаживала семейные конфликты. Она облегчала доступ к президенту. Если уж папаша у тебя недоумок и все об этом говорят в открытую, то отчего бы не превратить все в шутку, а жизнь в романтическую комедию… хотя бы отчасти.

По всем законам, Иванка должна была ожесточиться. Она не только росла в неблагополучной семье, но еще эту семью постоянно поливали в прессе. Но ей удалось раздвоиться, причем она жила исключительно в радужной реальности, где к Трампу, как бы его имя ни марали, относились со снисходительной приязнью. Она жила в воздушном пузыре с другими богатенькими, ловившими кайф от общения друг с другом: сначала в частной школе в кругу друзей из Верхнего Ист-Сайда на Манхэттене, потом общаясь с равными в социальном, модном и медийном кругах. Больше того, она заручалась защитой, а также статусом в семьях своих бойфрендов, активно сближаясь с родней всех ухажеров – в том числе Джейми Джонсона, еще до Кушнера, – предпочитая их собственной семье.

Парочке Иванка – Джаред покровительствовала Венди Мёрдок, которая сама была любопытным социальным продуктом (для своего тогдашнего супруга Руперта в первую очередь). Богатая женщина нового поколения стремилась перекроить жизнь руками видной дамы, придавая статусу властной женщины оттенки экстравагантности и noblesse oblige[15], – образ своего рода постфеминистской светской львицы. Для этого ты должна завязывать отношения с другими богатыми людьми, лучшими из лучших, становиться неотъемлемой и ценной частью узкого круга, чтобы одно твое имя вызывало ассоциации… с богатством. Ты не успокаиваешься на достигнутом, а желаешь большего. А это требует постоянных усилий. Ты не продукт лепишь – ты лепишь себя. Ты – собственный стартап.

Именно этим всю жизнь занимался ее отец. Такой семейный бизнес, даже в большей степени, чем торговля недвижимостью.

Объединившись в звездную пару, они с Кушнером сознательно стали себя подавать как фигуры высших достижений, амбиций и удовлетворения в глобальном мире и как представителей нового экохудожественного мышления с филантропическим уклоном. Для Иванки это включало в себя дружбу с Венди Мёрдок и Дашей Жуковой, на тот момент женой русского олигарха Романа Абрамовича, вращавшейся в мире искусства и за несколько месяцев до президентской гонки вместе с Кушнером посещавшей семинар по медитации Дипака Чопры. Она искала смысл жизни – и находила. Эта трансформация нашла свое продолжение не только в запуске собственных линий рабочей одежды, драгоценностей и обуви, а также телевизионных реалити-шоу, но еще и в выверенном присутствии в общественных медиа. Она стала воплощением блестяще координированной мамы, а после избрания Трампа уже выступила в образе члена королевской семьи.

Но главное заключалось в том, что отношения Иванки с отцом не были семейными отношениями в традиционном смысле. Если это и не было откровенной туфтой, то в их основе лежал расчет. Чистый бизнес. Сначала свой бренд, потом президентская кампания, и вот теперь Белый дом – бизнес есть бизнес.

Но что думали на самом деле Иванка и Джаред об отце и тесте?

“Это большая, большая, большая любовь, что сразу видно”, – высказалась Келлиэнн Конуэй, постаравшаяся уйти от прямого ответа.

“Они не дураки” – так на этот вопрос ответил Руперт Мёрдок.

“Они его понимают, я правда так думаю, – размышлял Скарборо. – Они ценят его энергию. Хотя и существует отстраненность”. В том смысле, продолжил он, что у них есть терпение, а вот иллюзий немного.

* * *

В ту пятницу на завтраке с Иванкой и компанией в отеле Four Seasons присутствовала Дина Пауэлл, еще совсем недавно администратор в Goldman Sachs, перебравшаяся в Белый дом.

В первые дни после выборов Иванка с Джаредом встречались с кучей адвокатов и пиар-агентов, большинство из которых, как показалось нашей паре, держались настороженно – не в последнюю очередь потому, что пара не стремилась подстраиваться к чужим советам, а искала лишь те, которые отвечали ее интересам. Большинство советов сводились к тому, что им следует себя окружить – вам надо сблизиться – уважаемыми фигурами из истеблишмента. Иными словами: вы любители, а вам нужны профессионалы.

Несколько раз всплывало имя Пауэлл. Республиканка, эффективный работник, добившаяся серьезного влияния и больших денег в Goldman Sachs, она была антиподом республиканца Трампа. Ее семья эмигрировала из Египта, когда она была еще девочкой, и она свободно говорила на арабском. Карьеру ей помогли сделать стойкие республиканцы вроде техасского сенатора Кэй Бэйли Хатчисон и спикера Палаты представителей Дика Арми. В Белом доме Буша-младшего она руководила персоналом и была помощницей госсекретаря по вопросам образования и культурных связей. В 2007 году она перешла в Goldman, а в 2010-м стала уже партнером, возглавив благотворительный фонд компании – Goldman Sachs Foundation. Повторяя карьеру многих политических деятелей, она стала также продвинутым сетевым менеджером, специалистом по корпоративным общественным связям и пиар-консультантом. Одним словом, она была тем, кто знал нужных людей во власти и хорошо понимал, как эту власть можно использовать.

Неудивительно, что лоббистки и специалистки по связям, оказавшиеся в то утро в Four Seasons за одним столом, проявляли к ней не меньший интерес, чем к дочери президента. Если Иванка Трамп представлялась им фигурой скорее любопытной, нежели серьезной, то сам факт, что она привела Пауэлл в Белый дом и теперь они вот так публично общаются, добавлял ей очков. Это казалось намеком на альтернативу прямолинейному трампизму. По оценке посредниц и пиарщиц, собравшихся в Four Seasons, появился теневой Белый дом – собственная семья Трампа, не покушающаяся на структуру власти, а открыто выражающая ей свой энтузиазм.

После затянувшегося завтрака Иванка направилась к выходу, давая короткие указания по телефону, раздавая теплые приветствия и собирая визитные карточки.

6. HQME[16]

Через несколько недель после его вступления в должность среди друзей Трампа сложилось мнение, что он не ощущает своего президентства, не принимает во внимание нового статуса, не обуздывает свое поведение – это касалось его утренних твитов, отказа следовать написанному на бумажке, жалостливых телефонных обращений к друзьям, содержание которых попадало в прессу, – иными словами, он не совершил “большого прыжка”, как его предшественники. Въехав в Белый дом после сравнительно обычной жизни политиков, они поневоле испытывали благоговение, все постоянно им напоминало об изменившихся обстоятельствах: они вдруг оказались в особняке, окруженные придворной челядью и охраной. Для Трампа же мало что изменилось, в каком-то смысле Башня была даже более удобной и отвечающей его вкусам, чем Белый дом, с такими же слугами, охранниками, царедворцами и советниками под боком и личным самолетом наготове. Большая разница – ты стал президентом! – была для него не столь очевидна.

Но существовало и другое, совершенно противоположное мнение: он чувствует себя не в своей тарелке, потому что привычная ему жизнь перевернулась с ног на голову. Согласно этой точке зрения, семидесятилетний Трамп был избалованным существом, достигшим уровня, который плохо себе представляют люди, никогда не осуществлявшие тотального контроля над своим окружением. С 1983 года, когда Башня Трампа была построена, он жил в одном и том же огромном пространстве. Каждое утро спускался в свой офис несколькими этажами ниже. Этот угловой офис был его “капсулой времени” все эти годы – те же зеркала в золоченых рамах, те же выцветшие обложки журнала Time на стенах. Единственным существенным изменением стала замена Джо Нэмета на Тома Брэди, одного футболиста на другого. Стоило ему выглянуть из офиса, и он видел все тех же вассалов: челядь, охрана, царедворцы, прислужники – всегда к его услугам.

– Представляете, какая ломка? После привычного антуража вдруг перебраться в Белый дом! – рассуждал давний приятель Трампа, широко улыбаясь при мысли о том, какое судьба выкинула коленце. Можно сказать, подбросила его друга, как мячик.

Трампа это старое здание, нерегулярно убиравшееся и ремонтировавшееся частями – не говоря уже о проблемах с тараканами и грызунами, – раздражало и даже немного пугало. Друзья, восхищавшиеся его навыками отельера, не понимали, почему он тут все не переделает, но, похоже, на него давил страх, что он тогда окажется под прицелом стольких глаз.

Келлиэнн Конуэй, чья семья осталась в Нью-Джерси, рассчитывала, что президент вернется в Нью-Йорк и она будет оттуда ездить домой, но, к ее удивлению, Башня Трампа неожиданно выпала из обращения. Конуэй решила, что тут сыграло роль не только понимание того, что Нью-Йорк сделался для него враждебным, но и его сознательное желание “стать частью этого великого дома”. Признавая объективные трудности, связанные с его изменившимися обстоятельствами и необходимостью адаптироваться к президентскому образу жизни, она задалась вопросом: “Интересно, как часто он будет ездить в Кэмп-Дэвид?” – спартанского вида президентское пристанище в лесистых горах Катоктин в штате Мэриленд – и сама себе ответила: “Я думаю, никогда”.

В Белом доме он обзавелся своей спальней – первый случай после Кеннеди, когда у президентской четы раздельные спальни, тем более что Мелания там почти не бывала. В первые же дни он заказал два телеэкрана в придачу к уже имеющемуся и велел врезать дверной замок, из-за чего вышла короткая стычка с Секретной службой, настаивавшей на том, что у них должен быть открытый доступ. Он сделал выговор обслуживающему персоналу за то, что подняли с пола его рубашку: “Если она лежит на полу, значит, я хочу, чтобы она лежала на полу”. После чего он ввел новые правила: ни к чему не прикасаться, особенно к его зубной щетке. (Он всегда боялся отравления, и это было одной из причин, почему он предпочитал “Макдональдс” – никто его не ждет, и еда приготовлена заранее.) Он сам говорил уборщице, когда надо поменять постельное белье, и сам разбирал постель.

Если не ужинал в 18.30 со Стивом Бэнноном, то, как он любил, забирался в кровать с чизбургером и, включив все три экрана, принимался названивать – телефон был его главным контактом с миром – близким друзьям, и в их числе Тому Барраку, который потом фиксировал кривую перепадов его настроений и сравнивал свои записи.

* * *

Но после бурного начала дела постепенно стали приобретать вполне пристойный вид – и даже, как утверждали некоторые, президентский.

Во вторник 31 января, на хорошо срежиссированной церемонии в прайм-тайм, радостный и уверенный в себе президент Трамп объявил о представлении к назначению федерального апелляционного судьи Нила Горсача членом Верховного суда. Горсач был идеальным кандидатом: безукоризненная консервативная позиция, достойная восхищения честность и безупречный послужной список. Этим представлением Трамп не только выполнил свои обещания базовому консервативному истеблишменту, но и сделал по-настоящему президентский выбор.

Это также стало победой администрации, которая не раз наблюдала за тем, как Трамп, оказавшись на теплом месте и получив все, что только можно, колебался в разные стороны. Довольный тем, как положительно было всеми, и особенно средствами массовой информации, воспринято это представление, Трамп сразу стал горячим болельщиком своего выдвиженца, хотя до того искренне не понимал, почему это место должно уйти Горсачу, а не кому-то из верных друзей. С его точки зрения, это транжирство – отдавать хорошее место человеку, которого он даже не знает.

В процессе принятия решений он обращался к своим друзьям-юристам – его выбор часто оказывался не лучшим, чтобы не сказать странным, зато почти все эти люди не были новичками в политике. Одним из таких советников был Руди Джулиани.

Трамп был его должником. Не то чтобы Трамп особенно зацикливался на своих долгах, но этот должок он точно не вернул. Джулиани был не только его давним нью-йоркским другом, но когда мало кто из республиканцев предлагал Трампу свою поддержку, а у тех, кто это сделал, не было репутации в масштабе страны, Джулиани оказался с ним плечом к плечу – боевитый, горячий и безжалостный. Особенно это было важно в тяжелые дни скандала с Билли Бушем, когда практически все, включая самого кандидата, Бэннона, Конуэй и его детей, посчитали, что кампания обречена. Но Джулиани снова и снова, страстно, со всей категоричностью защищал Трампа.

Джулиани хотел стать госсекретарем, и Трамп, не жалея слов, обещал ему это место. Причина, по которой его окружение выступило против, имела те же корни, что и его доводы “за” – Джулиани будет иметь доступ к уху и никому это не уступит. Администрация нашептывала президенту о плохом здоровье кандидата и его нестабильности. Даже его безоговорочная защита Трампа во время “Пуссигейта”[17] сейчас казалась им медвежьей услугой. В результате ему были предложены на выбор должности генерального прокурора, главы Службы внутренней безопасности и директора Национальной разведки, но он их все отверг в расчете все на того же госсекретаря. Или, что казалось в администрации крайней степенью самонадеянности, на должность председателя Верховного суда. Но поскольку Трамп не мог такое предложить человеку, открыто выступавшему за право на аборт, так как это не только подрывало его собственную повестку, но и создавало большие риски, что кандидатура будет отвергнута Конгрессом, оставался единственный вариант: Джулиани – госсекретарь.

Когда эта стратегия провалилась – госсекретарем стал Рекс Тиллерсон, – казалось бы, была поставлена точка, но Трамп продолжал возвращаться к идее назначения Джулиани в Верховный суд. Восьмого февраля, в процессе слушаний в Конгрессе, Горсач воспринял публичные возражения против его кандидатуры как следствие неуважения Трампа к суду. Последний, в момент особого раздражения, даже решил отозвать эту кандидатуру и в телефонных разговорах после ужина снова заговорил о Руди. Но его верность дружбе ни в ком поддержки не нашла. Бэннону и Прибусу пришлось ему напоминать снова и снова, что во время предвыборной кампании одной из немногих удач в плане снятия политического напряжения и успешного заигрывания с консервативными избирателями стало его обещание позволить федеральной власти самой выставлять список кандидатов. Тогда он обещал, что его выдвиженцы будут из этого списка – надо ли говорить, что Джулиани в федеральный список не входил.

В результате был избран Горсач. А Трамп больше не вспоминал, что когда-то у него была другая кандидатура.

* * *

Третьего февраля Белый дом устроил тщательно продуманное совещание недавно организованной бизнес-структуры – президентского Форума стратегии и политики. Это были главы крупных компаний и влиятельные бизнесмены, которых собрал вместе глава Blackstone Group Стивен Шварцман. Планированием – включая четкую повестку дня, продуманную рассадку и представление гостей, а также раздачу эффектных рекламных проспектов – занимался не столько Белый дом, сколько сам Шварцман. Но Трамп на этом мероприятии удачно отметился и остался всем очень доволен. Часто потом вспоминая эту встречу, Келлиэнн Конуэй сокрушалась, что подобные события, выражающие дух Белого дома, когда президент обсуждает с серьезными людьми национальные проблемы, почти не освещаются в масс-медиа.

Проведение таких консультативных советов входило в стратегию Кушнера. Настоящий просвещенный подход к бизнесу, отвлекающий тестя от того, что казалось зятю слишком узкой правой повесткой. А презрительный Бэннон считал, что единственной целью этих собраний было желание Кушнера потолкаться среди воротил.

Шварцман размышлял, чем вызван столь внезапный и удивительный интерес бизнеса и Уолл-стрита к Трампу. Мало кто из председателей крупных компаний публично поддерживал его во время предвыборной гонки, поставив на победу Хиллари Клинтон и заранее сколачивая близкие ей команды в масс-медиа, заявлявшие, что победа Трампа обрушила бы рынок, а сейчас в одну минуту все разом к нему потеплели. Настроенный против излишнего зарегулирования Белый дом и обещания налоговой реформы перевесили их страхи перед твитами и прочими моментами трамповского хаоса, да и рыночные котировки после выборов 9 ноября неуклонно ползли вверх. Больше того, в разговорах один на один председатели больших компаний говорили о положительных сигналах, исходивших от речистого и искусного на лесть Трампа, так что все неожиданно выдохнули – им не стоит бояться железной хватки в духе клинтоновской команды: “Какой план вы можете сегодня нам предложить?”

С другой стороны, даже испытывая более теплые иерархические чувства к Трампу, бизнесмены были озабочены потребительской стороной многих крупных брендов. Неожиданно бренд “Трамп” стал самым узнаваемым в мире, этаким новым Apple, только с обратным знаком, поскольку его всюду презирали (по крайней мере очень многие потребители, которых другие крупные бренды обхаживали).

В день инаугурации сотрудники компании Uber, глава которой Трэвис Каланик вошел в гостевой список Шварцмана, проснувшись, обнаружили, что люди приковали себя цепями к дверям их штаб-квартиры в Сан-Франциско. Их обвиняли в том, что Uber и Каланик стали “коллаборационистами” – не такого статуса искал бизнес, устраивая деловые встречи с президентом в надежде повлиять на правительство. На самом деле, там, где протестующим виделась политическая подоплека отношений компании с Трампом, скрывалась обычная раскрутка бренда и сглаживание противоречий. Услугами компании Uber пользовалась прогрессивная городская молодежь, не склонная поддерживать Трампа. Ориентированное на бренды поколение двухтысячных смотрело на это как на не имеющие отношения к политике препирательства и столкновение личностей. Трамповский Белый дом отстаивал не столько правительственные интересы или интересы воюющих между собой бизнесов, сколько непопулярный культурный символ в новом брендовом мире.

В результате Каланик вышел из состава совета, а у Боба Айгера, председателя правления Walt Disney, в день первой деловой встречи членов Форума обнаружились более важные дела.

Большинство членов совета – не считая Илона Маска, инвестора, изобретателя и основателя Tesla, который впоследствии вышел из совета, – были связаны не с либерально настроенными СМИ и технологическими компаниями, а со старыми предприятиями эпохи “когда Америка была великой”. Сюда входили Мэри Барра от General Motors, Джинни Рометти от IBM, Джек Уэлч, бывший председатель General Electric, Джим Макнерни, бывший председатель совета директоров Boeing, и Индра Нуйи от PepsiCo. Если Трампа избрали новые правые, то его ублажали начальники старой гвардии из первой сотни списка Forbes.

Трамп пришел на встречу со всей свитой, которая всегда сопровождала его тесным строем, в том числе Бэннон, Прибус, Кушнер, Стивен Миллер и глава Национального экономического совета Гэри Кон, но говорил исключительно он один. Каждый из гостей, выбрав интересующую его тему, выступал пять минут, после чего Трамп задавал им вопросы. При том что он слабо подготовился, если вообще был готов к обсуждаемым темам, он всем живо интересовался, уточнял, если ему хотелось узнать больше, и превратил встречу в достаточно раскованную беседу. Один из начальников позднее заметил, что вот так Трамп предпочитал получать информацию – говорил о том, что занимает его, и заставлял других говорить о том же.

Встреча продолжалась два часа. С точки зрения аппарата Белого дома, Трамп показал себя в лучшем виде. С людьми, которых он уважал, он чувствовал себя раскованно, а это были, по его словам, “наиболее уважаемые в стране люди”, которые, в свою очередь, очевидно, уважают его.

Администрация задалась целью создавать для президента комфортные ситуации, этакие безопасные пузыри, изолирующие его от злобно настроенного мира. Они старательно воспроизводили картинку: Трамп сидит перед внимающей ему аудиторией в Овальном кабинете или в большом зале для приемов в Западном крыле, можно делать коллективную фотографию. Чаще всего он сам выступал режиссером, определяя, кто должен попасть в объектив.

* * *

Показывая реальную жизнь Белого дома, средства массовой информации используют сознательный и, можно сказать, избирательный фильтр. Президент и его семья, как правило, не подвергаются преследованиям папарацци, а значит, застрахованы от того, что в мире гламурных медиа всплывут нелестные, постыдные или издевательские фотографии, а также пойдут бесконечные спекуляции вокруг частной жизни. Даже во время худших скандалов президент предстает в деловом костюме и галстуке. Шутки о президенте в “Субботним вечером в прямом эфире” кажутся смешными отчасти благодаря обыгрыванию расхожего мнения, что президенты в жизни всегда застегнуты на все пуговицы, а их семьи семенят за ними послушными серенькими мышками. Никсон был объектом шуток из-за его постыдной скованности – даже в разгар Уотергейта, во время запоев и коленопреклоненных молитв он не снимал пальто и галстук. Джеральд Форд, покидая “борт № 1”, всего лишь споткнулся, однако это вызвало большое веселье: от официальной осанки ничего не осталось! Рональд Рейган, видимо, уже страдавший от болезни Альцгеймера в ранней стадии, сохранял видимость спокойствия и уверенности в себе. Билл Клинтон, один из главных нарушителей внешних приличий в современной истории, тем не менее всегда изображался как человек, у которого все под контролем. Джордж У. Буш, несмотря на всю его расхлябанность, выглядел с экрана напряженным и собранным. Барак Обама – возможно, это даже не шло ему на пользу – неизменно представал вдумчивым, уравновешенным и решительным. Отчасти это объяснялось чрезмерным самоконтролем, но еще и тем, что президент Соединенных Штатов считается высшим должностным лицом – по крайней мере, этого от него требует национальный миф.

Именно такой образ Дональд Трамп стремился донести на протяжении всей своей карьеры. Такой идеальный бизнесмен пятидесятых. Он хотел походить на отца – или хотя бы его не разочаровать. Даже как-то странно видеть его в обличье гольфиста, а не в костюме и галстуке, с которыми он практически не расстается. Личное достоинство – то есть хорошая осанка и респектабельность – его идея фикс. Ему некомфортно, когда его собеседники не в костюмах и галстуках. Формальности и условности – еще до того, как он стал президентом, почти все, за исключением тех, кто имел статус звезды или миллиард на банковском счету, называли его “мистер Трамп” – во многом определяют его личность. Небрежность – враг претензий. А его претензии заключались в том, что бренд под названием “Трамп” означает власть, богатство, явление народу.

Пятого февраля New York Times напечатала инсайдерский рассказ, согласно которому президент, после двух недель в Белом доме, затемно блуждал по коридорам в ночном халате, тщетно пытаясь включить свет. Трамп был этим раздавлен. Он решил – и был недалек от истины, – что его изобразили полувменяемым, вроде Нормы Десмонд в фильме “Бульвар Сансет”, поблекшей или даже сенильной звездой, живущей в вымышленном мире. Так Бэннон интерпретировал эту публикацию, и все в Белом доме с ним тотчас согласились. И опять-таки, вот оно, дело рук медиа – с ним обращались так, как не обращались ни с каким другим президентом.

Все это было недалеко от истины. В своем стремлении описать его президентство, которое газета считала отклонением от нормы, New York Times добавляла новые краски. Помимо освещения официальных событий в Белом доме – где мелочи, где главное – она также описывала, часто на первой полосе, абсурдные, жалкие, чисто человеческие слабости, превращая Трампа в фигуру комическую. А он, как рефрен, повторял, что медиа и в первую очередь репортеры, пишущие о Белом доме, Мэгги Хаберман и Гленн Траш, пытаются его уничтожить. Траш даже стал постоянным персонажем скетчей в “Субботним вечером в прямом эфире”, высмеивавших президента, его детей, пресс-секретаря Шона Спайсера и помощников Бэннона и Конуэй.

Если в своих описаниях мироустройства президент часто выглядел фантазером, то себя он описывал как буквалист. А потому решительно отвергал картину, изображающую его полоумным, если не вовсе безмозглым полуночником, блуждающим по Белому дому, настаивая на том, что у него нет ночного халата.

– Я похож на чувака в ночном халате? – спрашивал он у всех без тени юмора еще двое суток после публикации. – Нет, серьезно, ты можешь меня себе представить в ночном халате?

Чья это была утечка? Для Трампа подробности его частной жизни неожиданно оказались гораздо важнее других утечек.

В вашингтонском бюро New York Times, стремящемся к точности и озабоченном тем, что ночного халата в действительности могло и не быть, в свою очередь пустили слух, что источником рассказа был Бэннон.

Бэннон, подававший себя как черную дыру молчания, превратился в почти официальную черную дыру новостей, в анонимный источник информации. Он был остроумен, напорист, памятлив и разговорчив, а его благоразумие (в теории) выливалось в постоянные полупубличные комментарии по поводу претензий, глупостей и безнадежной легкомысленности практически всех в Белом доме. Ко второй неделе президентства у каждого сотрудника администрации имелся свой список возможных авторов утечек, и каждый спешил дать утечку раньше, чем он сам станет его жертвой.

Но чуть ли не главным автором утечек, связанных со страхами президента, был сам Трамп. Среди дня и по ночам, лежа в постели, он названивал людям, у которых не было никаких оснований хранить доверенные им тайны. Настоящее половодье жалоб – включая то, какой дырой оказался Белый дом при ближайшем рассмотрении, – и все это его многочисленные собеседники тут же запускали дальше в мир сплетен, всегда жадно внимающий и не склонный к жалости.

* * *

Шестого февраля Трамп сделал очередной буйный, жалостливый и непрошеный звонок, не предполагавший конфиденциальности, случайному знакомому в нью-йоркских медиа. Кажется, единственной его целью было поделиться рвущимися из груди чувствами по поводу презрительных, безжалостных СМИ и вероломства своей администрации.

Отправной точкой гнева стала New York Times и ее репортер Мэгги Хаберман, которую он назвал “психопаткой”. А Гейл Коллинз, которая в своей колонке не в пользу Трампа сравнила его с вице-президентом Пенсом, была названа “тупицей”. Развивая тему ненавистных медиа, он перешел на CNN и откровенную нелояльность ее босса, Джеффа Цукера. Цукер, выпускавший телешоу “Ученик”, “был создан руками Трампа”, который “лично” устроил его в CNN. (Трамп говорил о себе в третьем лице.) “Да, да, именно так!”

Тут он повторил историю, которую с одержимостью рассказывал всем подряд. На каком-то ужине он оказался рядом с “человеком по фамилии Кент” – очевидно, Фил Кент, бывший начальник Turner Broadcasting, подразделения Time Warner, которому подчинялась CNN, – “и у него был список из четырех фамилий”. Три из них были Трампу неизвестны, но Джеффа Цукера он знал благодаря телешоу “Ученик”. “Цукер был четвертым в списке, а я передвинул его на первое место. Наверное, зря, он не слишком умен, но мне нравится проделывать такие вещи”. И этот Цукер, “ужасный тип, у которого жуткие рейтинги”, после того как Трамп устроил его на такое место, развернулся на сто восемьдесят градусов и несет “мерзкую чушь”. Он имел в виду историю про “русское досье” и “золотой дождь” на вечеринке с проститутками в московском отеле, в чем его обвиняла CNN.

Покончив с Цукером, президент Соединенных Штатов продолжал размышлять на тему “золотого дождя” и всей этой медийной кампании с целью выставить его из Белого дома, но у них ничего не получится, потому что они жалкие лузеры и ненавидят его, победителя, они распространяют сплошную ложь, на сто процентов все высосано из пальца, все неправда, взять хотя бы обложку журнала Time на этой неделе – на которой, как он любил напоминать, его помещали чаще кого бы то ни было в истории, – с изображением Стива Бэннона, хорошего человека, назвавшего себя настоящим президентом. “Как, по-вашему, какое влияние оказывает на меня Стив Бэннон? – спросил Трамп и сам ответил: – Нулевое! Нулевое!” То же самое касалось его зятя, которому еще предстояло многому научиться.

Медиа наносят вред не только ему лично, сказал Трамп – на протяжении всего “разговора” его не интересовало ни согласие собеседника, ни хоть какой-то отклик, – но и его способностям переговорщика, а это наносит вред стране. Это касается и шоу “Субботним вечера в прямом эфире”, им кажется, что они такие забавные, а на самом деле они наносят вред стране. Он, конечно, понимает, что их задача – его высмеять, но это злобный, злобный смех. Это “фейковая комедия”. Он проверил, как медиа освещали других президентов, так вот, такого никогда не было, даже с Никсоном, а его освещали очень несправедливо. “Келлиэнн, человек очень честный, все задокументировала. Можете сами посмотреть”.

Прямо сегодня, продолжал Трамп, он сэкономил стране 700 миллионов долларов в год за счет рабочих мест, которые раньше уходили к мексиканцам, но медиа рассказывают про то, как он ходит в ночном халате, “а у меня его нет, я его никогда не носил. И не буду носить, потому что это не мое”. Медиа подрывают устои такого достойного дома, а “достоинство – самое важное”. Зато Мёрдок, “который мне сюда ни разу не звонил”, теперь названивает ему регулярно, вот и делайте выводы.

Этот телефонный разговор продолжался двадцать шесть минут.

7. Россия

Салли Йейтс подозревали, еще до того как появились причины ее подозревать. В отчете переходной команды говорилось, что Трамп выступит против кандидатуры этой пятидесятишестилетней женщины – родилась в Атланте, окончила Университет Джорджии, сделала карьеру адвоката в Министерстве юстиции – на должность исполняющего обязанности генерального прокурора. В представлении администрации существовал такой обамовский типаж. В том, как люди ходят, как они держатся. Чувство превосходства. И определенный типаж женщины, с которой у Трампа сразу не заладится. Женщины Обамы, как и женщины Хиллари, мгновенно посылали нехороший сигнал. Позже это распространится и на женщин Министерства юстиции.

Вот где проходил водораздел между Трампом и правительственными чиновниками. Он мог понять политиков, но ему было трудно постичь бюрократа, его темперамент, его мотивы. Чего они хотят? Зачем всю жизнь служить правительственным чиновником? “Чего они добиваются? Двухсот тысяч в год? Максимум”, – говорил он, пожимая плечами.

Салли Йейтс должна была быть назначена и. о., пока выдвинутый на должность генпрокурора Джефф Сешнс ждал подтверждения Сената, и в какой-то момент Трамп пришел в ярость, почему это еще не произошло. Но она была действующим депутатом, и новая должность также требовала утверждения в Сенате. Хотя Йейтс чувствовала себя захваченной в плен на чужой территории, она дала свое согласие.

Необычная информация, которую она в виде доклада представила советнику в Белом доме Дону Макгану – это произошло в первую неделю работы новой администрации, а уже на следующей неделе она отказалась ввести в законную силу президентский указ об иммиграции, и тут же была Трампом уволена, – выглядела не только нежелательной, но и подозрительной.

Только что назначенный советником президента по национальной безопасности Майкл Флинн отметал утверждения Washington Post, что у него был разговор с российским послом Сергеем Кисляком. Мы с ним просто раскланялись, утверждал он. И заверил переходную команду, включая избранного, но еще не назначенного вице-президента Пенса, что не было никаких обсуждений санкций Обамы против России. И Пенс потом это публично повторял.

И вот сейчас Йейтс сообщила Белому дому, что беседа Флинна с Кисляком была записана в порядке “выборочного сбора информации” с помощью официально одобренной прослушки. Точнее, с одобрения судебной инстанции по контролю за сбором разведывательной информации о зарубежных странах прослушивался российский посол, а Флинн, что называется, попал под раздачу.

Федеральное агентство безопасности информации пережило минуту славы, после того как откровения Эдварда Сноудена ненадолго превратили его в глазах либералов, возмущенных вторжением в частную жизнь граждан, в паршивую овцу. А сейчас оно переживало еще одну славную минуту, уже как друг либералов, которые надеялись с помощью этих “выборочных” прослушек привязать лагерь Трампа к широкомасштабному русскому заговору.

Незамедлительно Макган, Прибус и Бэннон – каждый в сомнениях по поводу того, что Флинн человек надежный и его суждениям можно доверять (“вляпался”, по замечанию Бэннона), – обсудили информацию Йейтс. Флинна снова спросили про его телефонный звонок Кисляку и сообщили ему, что, возможно, существует запись. Он снова отмахнулся – разговор не был содержательным.

По мнению одного из сотрудников Белого дома, это сплетня в духе “она узнала, что муж ее подружки с кем-то флиртует, и как человек принципиальный решила ей все рассказать”.

Еще Белый дом встревожило то, каким образом из случайной подборки имен американских граждан, скорее всего “закодированных”, при сложной процедуре “раскодирования” Йейтс удалось так ловко и кстати вытащить Флинна. Ее доклад якобы служил подтверждением того, что утечка в Washington Post о существовании магнитофонной записи исходила из ФБР, Министерства юстиции или источников обамовской администрации – поток таких утечек только возрастал, и их излюбленными адресатами были Times и Post.

Оценивая этот доклад, Белый дом решил, что это не столько проблема малоуправляемого Флинна, сколько проблема Йейтс, и даже исходящая от нее угроза: в команде Трампа она станет “ушами” Министерства юстиции с его огромным штатом карьерных прообамовских прокуроров.

* * *

– Это бесчестно, – повторяла Келлиэнн Конуэй, сидя в еще не обставленном кабинете на втором этаже и выражая задетые чувства президента. – Без всяких стеснений. Ужасно бесчестно. Они проиграли, а мы выиграли. Как же это бесчестно. Президент даже говорить об этом не желает.

Никто в Белом доме не желал говорить о России – даже те, кто был официально уполномочен, – все прекрасно понимали, еще до переезда, что эта тема будет сопровождать администрацию Трампа по крайней мере весь первый год его президентства. Никто не был готов ее обсуждать.

– Говорить об этом нет никакого смысла, – заявил Шон Спайсер. Он сидел на диване в своем кабинете, сложив руки на груди. – Говорить об этом нет никакого смысла, – упрямо повторил он.

Сам президент слово “кафкианская” не употреблял, хотя мог бы. История, связанная с Россией, казалась ему бессмысленной, необъяснимой и не имеющей никакого отношения к реальности. Их просто затягивали в эту воронку.

Во время президентской кампании они пережили скандал – уикенд с Билли Бушем, – который, как считали все в ближнем круге Трампа, им не пережить, и вот теперь “русский след”! После “Пуссигейта” этот скандал казался последней каплей. У них в головах не укладывалось, что эта тема не уходила из новостей и что люди необъяснимым образом относились к ней всерьез. Хотя на самом деле это был… пшик.

А все масс-медиа.

Белый дом быстро привык как к возникновению скандалов, так и к их затуханию. Но этот, увы, не затухал.

Если существовало одно главное доказательство не просто предвзятого отношения СМИ, но их желания подорвать власть президента, то это в глазах окружения Трампа был именно “русский след” или, как формулировала Washington Post, “атака России на нашу политическую систему”. (“Ужасно, ужасно бесчестно, и никаких доказательств, чтобы это повлияло хотя бы на один голос избирателя”, – говорила Конуэй.) Сплошное коварство. Для них все это было чем-то похоже, хотя они так и не формулировали, на мрачную конспирологию, направленную республиканцами против Хиллари Клинтон и либералов, – история с фирмой Whitewater Development, Бенгази, “имейлгейт”. То есть маниакальная публикация, ведущая к расследованиям, которые ведут к новым расследованиям и новым маниакальным публикациям. Вот она, современная политика: кровавая коррида, нацеленная на уничтожение людей и карьер.

Когда ей провели параллель с Whitewater, Конуэй, в целом соглашаясь с теорией заговоров, тут же заспорила о деталях, связанных с Уэбстером Хаббеллом, почти забытой фигурой в этом деле, и о виновности фирмы Rose Law в Арканзасе, где Хиллари Клинтон была партнером. Каждый верил в свою конспирологию и полностью, с праведным гневом отвергал заговоры против них самих. Стоило про что-то сказать “ваш заговор”, как они сразу отмахивались.

Если говорить о Бэнноне, авторе многих конспирологических теорий, то он с порога отверг “русский след”: “Чистая конспирология”. И добавил, что команда Трампа на такое не способна.

* * *

“Русский след” – не прошло и двух недель президентства – стал разделительной чертой, когда обе стороны обвиняли друг друга в фейковых новостях.

Белый дом свято верил в придуманность этой конструкции из непрочных, нелепых ниточек, базирующейся на умопомрачительном утверждении. Мы вместе с русскими подтасовали выборы, о господи! Антитрамповский мир и особенно масс-медиа – в первую очередь масс-медиа – считали: существует большая, если не подавляющая вероятность того, что там что-то было, и есть неплохой шанс это доказать.

Если медиа по-фарисейски затеяли поход за святым Граалем и решили разделаться с Трампом, а Белый дом, жалея себя, видел в этом отчаянную попытку разжечь скандал, то где-то посередине попахивало большими деньгами.

В Конгрессе демократы, настаивая, по аналогии со скандалом вокруг Бенгази, на том, что нет дыма без огня (и старательно раздували мехи), рассчитывали с помощью расследований поднять рейтинги партии меньшинства (и лично себя поднять в глазах общественности).

Республиканцам в Конгрессе эти расследования давали козырную карту против Трампа с его мстительностью и непредсказуемостью. Защищая его – а точнее, не столько защищая, сколько загоняя в угол, – они получали дополнительный рычаг влияния.

Спецслужбы – с их бессчетными самостоятельными фракциями, подозревающими Трампа, как и любого из его предшественников, во всех смертных грехах, – теперь могли, по своему усмотрению, еще больше закрыться из-за угрозы утечек.

ФБР и Министерство юстиции оценят улики – и перспективы – через призму собственной праведности и карьеризма. “В Министерстве юстиции полно прокурорш вроде Йейтс, которые его ненавидят”, – заявила помощница Трампа, неожиданно переведя угрозу в плоскость половых предубеждений.

Если вся политика является испытанием твоего оппонента на силу, сообразительность и выносливость, то эта история, какими бы ни были реальные факты, оказалась отличной проверкой со всевозможными ловушками для разных персонажей. Воистину во многих отношениях дело было не в России, а в силе, сообразительности и выносливости – качествах, которых так не хватало Трампу. Постоянный треп о возможном преступлении, даже если его не было – а до сих пор еще никто не привел конкретный пример преступного сговора или иного нарушения закона, – может спровоцировать операцию прикрытия, что уже само по себе потенциальное преступление. Или породить бурю, замешанную на глупости и жадности.

– Они берут все, что я когда-то сказал, и преувеличивают, – заявил президент в одном из своих ночных телефонных разговоров из Белого дома. – Все преувеличивается. Мои преувеличения преувеличиваются.

* * *

Франклин Фоер, бывший редактор журнала NewRepublic, живущий в Вашингтоне, первым указал на вероятность сговора Трампа и Путина в Slate 4 июля 2016 года. В его статье нашло отражение неожиданно охватившее СМИ и политическую интеллигенцию изумление: несерьезный кандидат Трамп непостижимым образом превратился в серьезного кандидата. И каким-то образом этот несерьезный человек, у которого всё на виду, хвастливый бизнесмен со своими банкротствами, казино и конкурсами красоты, избежал серьезных проверок. Для тех, кто давно изучал Трампа – а за тридцать лет, что он упорно привлекал к себе внимание, число таких СМИ умножилось, – нью-йоркские сделки по недвижимости были грязными, игровой бизнес в Атлантик-Сити был грязным, авиалиния Trump Shuttle, Inc. была грязной, Мар-а-Лаго с его площадками для гольфа и отелями был грязным. Ни один серьезный кандидат не пережил бы обнародование хотя бы одной из этих сделок. Но странным образом добрая порция коррупции была изначально заложена в кандидатуру Трампа – в этом, собственно, и заключалась его предвыборная платформа. Я сделаю для вас то, что крутой бизнесмен делает для себя.

Чтобы по-настоящему разглядеть его коррупционность, требовался больший ракурс. Фоер предложил сказочный ракурс.

Готовя дорожную карту еще не существующего скандала, Фоер, не располагавший не то что явными, но даже хоть какими-то уликами, собрал к июлю практически все косвенные свидетельства и тематические ниточки от разных персонажей – то, что потом сыграет в течение полутора лет. (Об этом не знали ни общественность, ни большинство СМИ и политических инсайдеров, но в это время Fusion GPS[18] наняла бывшего британского шпиона Кристофера Стила, чтобы расследовать связи Трампа с российским правительством.)

Путин искал пути для возрождения влияния России и снятия санкций Евросоюза и НАТО. Отказ Трампа относиться к Путину как к отверженному – не говоря уже об открытых проявлениях любви к нему – давал повод считать, что он не против возвращения сильной России и, возможно, даже оказывает ей в этом содействие.

С какой стати? Зачем американскому политику публично, да еще так льстиво “обнимать” Владимира Путина и поощрять то, что Запад называл русским авантюризмом?

Версия № 1: Трампа тянет к авторитарным правителям. Фоер вспоминал о его давнем увлечении Россией, в том числе то, как он обманулся, приняв Горбачева, посетившего в восьмидесятых Башню Трампа, за себе подобного, и его преувеличенные, совершенно ненужные “оды Путину”. Все это указывало на комплекс “с кем поведешься, от того и наберешься”: обхаживание и расхваливание политиков, чья власть во многом держится на терпимом отношении к коррупции, приближает тебя самого к коррупции. Точно так же Путина тянуло к сильным, похожим на него популистам. И Фоер задавал себе вопрос: “Почему русские не могли предложить Трампу такую же тайную поддержку, какую они оказывали Ле Пэн, Берлускони и им подобным?”

Версия № 2: Трамп стал частью не слишком надежного всемирного бизнеса (даже слишком ненадежного), который кормится за счет сомнительных денежных потоков, запущенных усилиями по свободному движению финансовых средств, причем большая часть поступает из России и Китая, минуя политические барьеры. Подобные денежные потоки (или слухи о таковых) объясняют попытки (пока только предположительные) оценить разные сделки Трампа, в основном остававшиеся в тени. Тут существовали две противоречивые версии: он прячет эти сделки, потому что не хочет показать, как их ничтожно мало, или прикрывает их сомнительный характер. Ведь его кредитоспособность находится под большим вопросом. Фоер был среди тех, кто пришел к выводу, что Трамп был вынужден искать другие источники – более или менее грязные деньги или деньги под особые обязательства. Работает это, грубо говоря, так: олигарх делает инвестиции в сравнительно легитимный фонд третьей стороны, которая, услуга за услугу, вкладывает деньги в бизнес Трампа. И как бы категорически он ни отрицал получение ссуд или инвестиций из России, было понятно, что подобные грязные сделки не отражены ни в каких финансовых документах.

Наш герой, особенно не затруднявшийся проверками “своих” людей, окружил себя разными пройдохами, которые проворачивали собственные делишки и, надо думать, оказывали содействие Трампу. Фоер указал на следующих персонажей, возможно, принимавших участие в русском заговоре:

Тевфик Ариф, бывший российский чиновник, когда-то возглавлявший Bayrock Group, занимается финансами Трампа и имеет свой офис в Башне Трампа.

Феликс Сейтер (иногда пишется Саттер), русский иммигрант, живущий в районе Бруклина Брайтон-Бич, отсидел срок за мошенничество в контролируемой мафией брокерской компании, позже устроился на работу в Bayrock, а в его визитной карточке указано, что он является старшим консультантом Дональда Трампа. (Когда имя Сейтера стало всплывать в СМИ, Трамп заверил Бэннона, что он с Сейтером не знаком.)

Картер Пейдж, банкир с неясным прошлым, провел какое-то время в России и утверждает, что он консультировал нефтяную компанию “Газпром”, попал в наспех составленный список консультантов Трампа по внешней политике, человек, за которым, как выяснилось, внимательно следило ФБР в связи с попытками русской разведки его завербовать. (Впоследствии Трамп отрицал, что когда-либо встречался с Пейджем, а ФБР подтвердило, что русская разведка якобы предпринимала попытки его вербовки.)

Майкл Флинн, бывший глава Разведывательного управления Министерства обороны, которого Обама уволил по непонятным причинам, позже главный консультант Трампа по вопросам внешней политики и будущий советник по национальной безопасности, сопровождал Трампа во время предвыборной кампании, а в начале 2016 года получил 45 тысяч долларов за выступление в Москве и был сфотографирован за ужином с Путиным.

Пол Манафорт, руководитель предвыборной кампании Трампа, политтехнолог и консультант, заработавший приличные деньги за консультирование поддержанного Кремлем Виктора Януковича, который выиграл президентскую кампанию-2010 на Украине (в 2014 году был смещен с должности), занимался совместным бизнесом с русским олигархом Олегом Дерипаской, близким другом Путина.

Через год с небольшим все эти люди станут почти ежедневно попадать в выпуски новостей, касающиеся Трампа и России.

Версия № 3: Поход за святым Граалем предполагал, что Трамп и русские – возможно, и сам Путин – объединили усилия и устроили хакерские атаки на Национальный комитет Демократической партии.

Версия № 4: Те, кто его хорошо знал, включая многих сторонников Трампа, утверждали, что это просто звездная болезнь. Он повез в Россию конкурс красоты в расчете подружиться с Путиным. Но Путину он был до лампочки, и в результате во время торжественного ужина по одну сторону от Трампа сидел тип, который, судя по всему, раньше никогда не пользовался ножом и вилкой, а по другую сторону сидел Джабба Хатт[19] в футболке. Иными словами, Трамп, как бы глупо ни выглядело его подобострастие и каким бы подозрительным оно ни казалось задним числом, просто желал хоть какого-то к себе уважения.

Версия № 5: Располагая компроматом на Трампа, русские его шантажировали. Он был таким “маньчжурским кандидатом”[20].

* * *

Шестого января 2017-го, ровно через полгода после публикации Фоера, ЦРУ, ФБР и Управление национальной безопасности сделали совместное заявление: “Владимир Путин отдал приказ о вмешательстве в американскую президентскую кампанию 2016 года”. На основании досье Стила, постоянных утечек из разведсообщества США, свидетельских показаний и заявлений высших должностных лиц американских разведывательных агентств они пришли к консенсусу: между предвыборной кампанией Трампа и российским правительством существовала – возможно, до сих пор существует – противозаконная связь.

И все же это могло выглядеть как принятие желаемого за действительное со стороны оппонентов Трампа. “Это дело строится на предположении, что шпионы говорят правду, – сказал ветеран разведсообщества журналист Эдвард Джей Эпстайн. – А у кого был доступ?” И беспокойство в Белом доме вызывало не обвинение в конспиративном сговоре – казавшееся неправдоподобным и фантастичным, – а то, что если начнут все это распутывать, могут обнаружиться нечистые сделки Трампа (и Кушнера). Стоило завести разговор на эту тему, как начальники администрации президента беспомощно пожимали плечами и закрывали глаза, уши и рты.

Этот необычный и пугающий консенсус состоял не в том, что Трамп виновен в приписываемых ему грехах, а в том, что там кроется множество других грехов. И представлялось вполне возможным, что самые невероятные вещи могут оказаться совершенно правдоподобными.

* * *

Тринадцатого февраля, когда пошел двадцать четвертый день новой администрации, Майкл Флинн, советник президента по национальной безопасности, стал первым реальным связующим звеном между Россией и Белым домом.

У Флинна в администрации Трампа был только один союзник – президент. Во время предвыборной кампании они стали хорошими друзьями, как в бадди-муви[21]. После инаугурации сошлись еще больше. Для Флинна это обернулось заблуждением, свойственным ближнему кругу: что личное признание президента гарантирует высокий статус в Белом доме, что его особая лесть убедительно свидетельствует о вашей неразрывной связи и что ты скоро станешь рядом с ним чуть ли не всемогущим. При его любви к генералам Трамп действительно в какой-то момент хотел сделать Майкла Флинна вице-президентом.

Опьяненный лестью босса во время кампании, Флинн, генерал низшего ранга и к тому же довольно безответственный, стал для Трампа своего рода танцующей обезьянкой. Когда бывшие генералы заключают союз с политическими кандидатами, обыкновенно они себя подают как экспертов и значительные фигуры. Флинн же превратился в настоящего партизана, участника выездных шоу Трампа, пустослова и фаната, открывающего митинги кандидата. Этот восторженный энтузиазм и полная лояльность открыли ему “доступ к уху”, в который он изливал свои теории, направленные против спецслужб.

В начале переходного периода, когда Бэннон и Кушнер скооперировались, это стало частью их общей установки: отсечь Флинна с его достаточно проблематичными высказываниями. В хитрых инсинуациях Бэннона, дававшего ему оценки в Белом доме, звучал еще такой подтекст: министр обороны Мэттис – четырехзвездный генерал, а Флинн – всего лишь трехзвездный.

– Мне нравится Флинн, он мне напоминает моих дядюшек, – говорил Бэннон. – Но в этом-то вся проблема: он мне напоминает моих дядюшек.

Бэннон использовал сомнительный ореол, окружавший Флинна, что было очевидно всем вокруг, кроме Трампа, чтобы обеспечить себе местечко в Совете национальной безопасности при президенте. Для многих в Управлении нацбезопасности это стало знаком того, что правые националисты пытаются захватить власть. Но для Бэннона одной из побудительных причин его присутствия на совете была необходимость присматривать за порывистым Флинном, склонным передраться со всеми представителями спецслужб. (“Флинн – полковник в генеральской форме”, как выразился один высокопоставленный разведчик.)

Флинн, как и все в окружении Трампа, был очарован сказочными перспективами, открывшимися вопреки всем ожиданиям после воцарения в Белом доме. И это неизбежно возвысило его в собственных глазах.

В 2014 году Флинна грубо вышвырнули из правительства, в чем он обвинял своих многочисленных врагов в ЦРУ. Но он энергично занялся бизнесом, пополнив ряды бывших правительственных чиновников, извлекающих выгоды из постоянно растущей сети, куда входят глобалисты корпоративно-финансово-правительственного толка и крупные бизнесмены. Впоследствии, пофлиртовав с разными республиканскими кандидатами в президенты, он связал себя с Трампом. И Флинн, и Трамп были антиглобалистами – или, по крайней мере, оба верили в то, что в глобальных сделках Соединенные Штаты “обувают”. Но деньги есть деньги, и Флинн, чья генеральская пенсия составляла несколько сот тысяч в год, от лишних денег не отказывался. Приятели и советчики – включая Майкла Ледина, с которым они вместе написали книгу, старого приятеля, настроенного против Ирана и против ЦРУ, а его дочь сейчас работала на Флинна, – все отсоветовали Флинну брать у русских деньги и “консультировать” Турцию за вознаграждение.

Но он проявил беспечность, свойственную многим в мире, окружавшим Трампа, в том числе самому президенту и его семье. Они жили одновременно в параллельных реальностях: в одной шла предвыборная кампания, но была и другая, более привычная и определенная, где Дональду Трампу не светило никакое президентство. Все тот же бизнес.

В начале февраля 2017 года адвокат из администрации Обамы в дружеском разговоре с Салли Йейтс высказался не без удовольствия и очень точно: “Довольно странно жить и не думать о своем избрании, а потом оказаться избранным – открываешь своим врагам новые перспективы”.

У администрации, над которой повисла русская грозовая туча, возникло ощущение, что спецслужбы настолько не доверяют Флинну и винят его в своих плохих отношениях с Трампом, что он сделался их главной мишенью. В Белом доме даже сложилось мнение о скрытом намеке на мягкую сделку: Флинн в обмен на доброжелательное отношение спецслужб.

В то же время (некоторые посчитали это прямым результатом президентской ярости в ответ на инсинуации о его тайных связях с Россией, и особенно по поводу рассказов о “золотом дожде”) Трамп, кажется, еще больше сблизился с Флинном. Он снова и снова заверял своего помощника по национальной безопасности, что всегда его прикроет, что все эти обвинения в их адрес просто “мусор”. Хотя после увольнения Флинна прессе будет предложена иная версия Трампа, согласно которой у него все чаще появлялись сомнения по поводу своего помощника, на самом деле все было наоборот: чем больше вопросов к Флинну возникало у СМИ, тем тверже становилась вера президента в то, что это его важнейший союзник.

* * *

Последняя и самая убийственная утечка за короткий период пребывания Майкла Флинна в администрации с одинаковым успехом могла исходить как из Министерства юстиции, так и от противников помощника по национальной безопасности в Белом доме.

В среду 8 февраля репортер Washington Post Карен Де Янг пришла взять у Флинна интервью не под запись. Они встретились не в его офисе, а в богато украшенной комнате в офисном здании Эйзенхауэра, той самой, где японские дипломаты ждали прихода госсекретаря Корделла Халла, когда ему доложили о нападении на Перл-Харбор.

По всем внешним признакам это было обычное интервью с выяснением прошлого, и Де Янг, неприметная, как лейтенант Коломбо, не вызывала никаких подозрений, и тут последовал неизбежный вопрос: “Мои коллеги попросили вас об этом спросить. Вы говорили с русскими о санкциях?”

Флинн заявил, что таких разговоров не было, в очередной раз подтвердил, никаких таких разговоров, и вскоре после этого интервью, на котором присутствовал старший сотрудник Совета по национальной безопасности Майкл Энтон, было закончено.

Позже в тот же день Де Янг позвонила Энтону и спросила, может ли она процитировать это утверждение Флинна. Энтон не видел тут проблемы – ведь Белый дом настаивал на четкости его позиции – и известил Флинна.

Спустя несколько часов Флинн перезвонил Энтону с некоторыми признаками беспокойства по поводу своего утверждения. Энтон задал ему очевидный вопрос: “Если бы вы знали о существовании записи этого телефонного разговора, которая может быть обнародована, вы бы ответили с такой же стопроцентной уверенностью?”

Флинн ушел от прямого ответа, и Энтон, уже слегка обеспокоенный, посоветовал ему, что если он не до конца уверен, то лучше “это дело отозвать”.

Интервью появилось на следующий день в Washington Post под тремя другими материалами – тем самым давалось понять, что интервью здесь не главное, – содержавшими новые утечки о телефонном разговоре Кисляка, в котором все-таки, как утверждала Post, затрагивалась тема санкций. Материал содержал отрицание Флинна – “он дважды ответил нет”, – как и тот факт, что он пошел на попятный: “В четверг Флинн через своего пресс-секретаря отозвал свое утверждение. Пресс-секретарь заявил следующее: «Хотя Флинн не помнит, чтобы обсуждались санкции, у него нет уверенности в том, что эта тема не всплывала»”.

После этой публикации в Post Прибус и Бэннон снова допросили Флинна, который поклялся, что не помнит, о чем был разговор; если тема санкций и всплывала, сказал он, то совершенно вскользь. Любопытно, что не было свидетелей этого телефонного разговора с Кисляком и никто не видел его в письменном изложении.

А тем временем люди вице-президента, застигнутые врасплох неожиданной дискуссией, затаили обиду – не в связи с противоречивыми утверждениями Флинна, а из-за того, что их не поставили в известность. Только президент был невозмутим – или, по другой версии, “агрессивно защищался”, – и, пока в Белом доме все ходили с озадаченными лицами, Трамп увез Флинна с собой в Мар-а-Лаго, где у него на уикенд были запланированы встречи с японским премьер-министром Синдзо Абэ.

В субботний вечер в Мар-а-Лаго происходил удивительный спектакль: терраса загородного дома превратилась в такой публичный зал оперативных совещаний, где президент Трамп и премьер-министр Абэ открыто обсуждали возможный ответ на запуск северокорейской ракеты в Японское море в трехстах милях от Японии. Рядом с президентом стоял Майкл Флинн. Если Бэннону, Прибусу и Кушнеру судьба Флинна казалась в подвешенном состоянии, то у президента на этот счет не было никаких сомнений.

Главной заботой администрации Белого дома сейчас было не то, как избавиться от Флинна, а его отношения с президентом. Во что Флинн, этот шпион в военной форме, успел втянуть президента? Что они там вдвоем напридумывали?

В понедельник утром Келлиэнн Конуэй появилась на MSNBC и твердо выступила в защиту советника по национальной безопасности. “Да, – сказала она. – Президент полностью доверяет генералу Флинну”. И хотя многие посчитали, что Конуэй просто не в теме, скорее всего, это означало, что у нее предварительно состоялся прямой разговор с президентом.

На утреннем совещании в Белом доме не удалось убедить президента уволить Флинна. Трампа беспокоила возможная реакция на потерю советника по национальной безопасности уже на двадцать четвертый день президентства. И он не желал осуждать Флинна за разговоры с русскими, даже если в них шла речь о санкциях. По мнению Трампа, осуждение советника свяжет его самого с неким заговором, которого на самом деле не было. Его гнев был обращен не против Флинна, а против “выборочной” прослушки, которая превратила того в объект наблюдения. Ясно подтвердив уверенность в своем помощнике, Трамп настоял на том, чтобы тот присутствовал в понедельник на его ланче с канадским премьер-министром Джастином Трюдо.

После ланча последовала встреча, посвященная этому скандалу. Появились новые детали телефонного разговора и растущий перечень сумм, которые Флинн мог получить от разных российских подразделений. А еще все чаще звучала теория, что утечки из разведслужб – вся “русская тема” – были направлены конкретно против Флинна. В конце концов было решено, что Флинн должен быть уволен не из-за его контактов с русскими, а за то, что он про них солгал вице-президенту. Такая удобная придумка о существующей иерархии: Флинн действительно не доложил об этом вице-президенту Пенсу, и к тому же многие считали его куда более влиятельным, чем Пенс.

Такой подход Трампа устроил, и он наконец согласился расстаться со своим помощником.

Но при этом вера президента во Флинна не пошатнулась. Скорее враги Флинна были его врагами. А Россия – пистолетом, приставленным к его виску. Он, увы, вынужден расстаться с Флинном, но Флинн остается своим парнем.

Изгнанный из Белого дома, Флинн стал первым доказанным звеном, связывающим Трампа с Россией. И теперь, в зависимости от того, что и кому он скажет, он потенциально превращался во влиятельнейшую фигуру в Вашингтоне.

8. Штатное расписание

Через несколько недель отставной морской офицер Стив Бэннон понял, что Белый дом представляет собой военную базу, казенное учреждение с фасадом роскошного особняка и несколькими церемониальными залами, стоящее на фундаменте закрытой организации под военным командованием. Соседство поражало: на заднем фоне царили военная субординация и порядок, а на переднем – полный хаос, который приносили с собой все временные гражданские обитатели Белого дома.

Вряд ли найдется структура, которая бы конфликтовала с военной дисциплиной сильнее организации Трампа. В ней не было четкой иерархии: на вершине стоял один человек, а все остальные дрались за его внимание. Эта организация была ориентирована не на выполнение задач, а на своевременную реакцию – что интересовало босса, интересовало и остальных. Так все работало в Башне Трампа, и точно так же все теперь работало в Белом доме.

Прежние обитатели Белого дома использовали Овальный кабинет в качестве символа власти, ее церемониального апогея. Однако Трамп первым делом передвинул коллекцию боевых знамен таким образом, чтобы они окружали его, когда он сидит за столом, в результате чего Овальный кабинет тотчас превратился в сцену, на которой теперь ежедневно творился полный трындец. Пожалуй, свободный доступ к этому президенту имело больше людей, чем к любому из президентов прошлого. Почти все встречи с президентом в Овальном кабинете неизбежно осаждались и прерывались огромным количеством прихвостней – все стремились быть на каждой встрече. Люди украдкой проникали в кабинет без четкой цели: Бэннон неизменно находил причину заняться изучением каких-то документов в уголке, а потом вставлял последнее слово; Прибус приглядывал за Бэнноном; Кушнер отслеживал перемещения всех остальных. Трампу нравилось держать при себе Хикс, Конуэй, а часто и бывшую участницу шоу “Ученик” Омаросу Манигол, которая теперь получила загадочную должность в Белом доме. Как всегда, Трамп хотел работать в окружении пылкой аудитории и призывал как можно больше людей совершать как можно больше попыток быть как можно ближе к нему. Со временем, однако, он начинал высмеивать тех, кто больше остальных пытался к нему прилипнуть.

Хороший менеджмент ограничивает эго. Однако в Белом доме Трампа часто казалось, что ничего не происходит, что реальность просто не существует, если Трампа нет рядом. Это сбивало с толку: если что-то случалось, а президента рядом не было, его это совершенно не волновало – он вообще едва это замечал. Доходило и до того, что новости о случившемся он встречал пустым взглядом. В связи с этим родилась теория относительно того, почему так медленно идет подбор персонала в Западное крыло и исполнительный аппарат: заполнение бюрократических позиций просто оставалось вне поля зрения Трампа, а потому ему было все равно. Посетители, приходившие на назначенные встречи, поражались нехваткой сотрудников в Западном крыле: одетый в парадную форму морпех отдавал им честь у двери, после чего они заходили внутрь и часто обнаруживали, что там нет даже секретаря политической приемной, из-за чего гостям приходилось самим искать дорогу в лабиринте коридоров верховной власти западного мира.

Хотя в военной академии Трамп и не отличался прилежанием, учеба все же не прошла бесследно, ведь теперь он призывал к возвращению военных ценностей и опыта. Фактически он больше всего хотел оставаться за рамками собственной организации или вообще мешать ее работе. Это имело смысл, поскольку отсутствие реальной организационной структуры – наиболее эффективный путь к власти над людьми. В этом отчасти заключалась ирония его преклонения перед видными армейскими фигурами, включая Джеймса Мэттиса, Г. Р. Макмастера и Джона Келли: они оказались в администрации, которая была во всех отношениях враждебна основным принципам командования.

* * *

Почти с самого начала Западное крыло функционировало в условиях, когда едва ли не каждый день появлялись сообщения, что стоящий во главе него человек, глава аппарата Белого дома Райнс Прибус, вот-вот лишится должности. А если и не лишится, то сохранит ее только потому, что его еще рано увольнять. Никто из ближнего круга Трампа действительно не сомневался, что Прибус лишится должности, как только президент сможет его уволить, не скомпрометировав при этом самого себя. Было решено, что на него можно не обращать внимания. При смене власти Прибус сомневался, что дотянет до инаугурации, но после нее стал гадать, сможет ли вытерпеть еще год, ведь уволиться раньше было бы неприлично, но вскоре решил ограничиться шестью месяцами.

Не склонный к соблюдению организационных условностей, президент часто сам выполнял работу главы своего аппарата: в некотором роде он приравнял позицию пресс-секретаря к позициям руководящего состава, а затем и вовсе взял его обязанности на себя, просматривая пресс-релизы, диктуя цитаты и звоня репортерам, из-за чего настоящий пресс-секретарь выглядел не более чем жалким мальчиком на побегушках. Более того, родственники Трампа фактически выступали главными управляющими в тех сферах, которые выбирали сами. Был еще Бэннон, который действовал в какой-то альтернативной вселенной, часто проводя масштабные операции, о которых больше никто не знал. В итоге Прибус, стоявший в центре организации, лишенной центра, пришел к выводу, что ему нет смысла там оставаться.

В то же время складывалось впечатление, что президенту Прибус нравился все больше – именно потому, что от него можно было в любой момент избавиться. Трамп не упускал случая высмеять его фигуру и рост, но Прибус не придавал значения его словесным нападкам – или хотя бы выносил их стоически. Когда возникали проблемы, он сразу становился козлом отпущения и даже не пытался защититься, что нравилось и одновременно претило Трампу.

“Я люблю Райнса, – сказал президент с едва заметным одобрением. – Кто еще станет делать эту работу?”

В аппарате президента было три человека фактически одинакового ранга – Прибус, Бэннон и Кушнер, – и только взаимное презрение не давало им ополчиться друг против друга.

На заре президентского срока Трампа ситуация всем была очевидна: эти трое боролись за власть в Белом доме, причем каждый из них рассчитывал стать реальным главой аппарата – реальной силой за троном Трампа. Само собой, не стоило забывать и о самом Трампе, который ни с кем не желал делиться властью.

Под этот перекрестный огонь и попала 32-летняя Кэти Уолш.

* * *

Будучи заместителем главы аппарата Белого дома, Уолш, как ей самой казалось, воплощала собой определенный республиканский идеал: добросовестная, энергичная, организованная, работоспособная. Истинная бюрократка, хорошенькая, но постоянно угрюмая, Уолш была прекрасным примером профессионального политика, для которого компетентность и организационные навыки превыше идеологии. (К примеру: “Я бы предпочла состоять в организации с четкой иерархической структурой, позиции которой я не разделяю, чем состоять в хаотичной организации, которая лучше отражает мои взгляды”.) Уолш была представителем истеблишмента – порождением вашингтонского “болота”. Она умела ставить акцент на целях истеблишмента, координировать персонал истеблишмента и распределять ресурсы истеблишмента. Она считала, что сама из тех, кто может взять и сделать что угодно. И не терпела глупостей.

“Всякий раз, когда кто-то приходит на встречу с президентом, сперва должно случиться шестьдесят пять вещей, – перечисляла она. – Нужно выяснить, какого министра предупредить о госте; с кем из людей из Конгресса связаться для консультации; президенту нужен аналитический брифинг, так что надо узнать, кто его проведет, созвать всех нужных членов аппарата, а еще при этом проверить самого парня… Затем надо передать информацию в отдел коммуникаций и выяснить, национального уровня новость или регионального, будут ли авторские колонки, пойдет ли это на национальное телевидение… и это до того, как приступить к политическим вопросам или связям с общественностью… Всем, кто встречается с президентом, необходимо объяснить, почему с ним не встречаются все остальные, иначе они зайдут и обольют грязью последнего, кто приходил…”

Уолш была воплощением того, какой должна быть политика – или какой она была раньше, когда она представляла собой бизнес, который поддерживал, обеспечивал и облагораживал профессиональный политический класс. Суть политики в порядке и умеренности – это подчеркивается однообразием унылого вашингтонского стиля одежды. Блеск уходит. Все остальное остается.

Окончив женскую католическую школу в Сент-Луисе (бриллиантовый крестик и сейчас висит у нее на шее) и поработав волонтером в нескольких местных политических кампаниях, Уолш поступила в Университет Джорджа Вашингтона – стоит отметить, что колледжи в районе Вашингтона поставляют самое большое количество талантов в “болото” (государственная служба не для выпускников Лиги плюща). Большинство государственных и политических организаций управляется не теми, у кого степень магистра бизнеса, а молодыми людьми, которых выделяет лишь серьезность намерений, идеалистические представления о государственном секторе и огромные амбиции. (Аномалия республиканской политики заключается в том, что молодые люди, мотивированные на работу в государственном секторе, в итоге работают над тем, чтобы сократить государственный сектор.) Продвижение по карьерной лестнице обусловливается тем, насколько хорошо ты учишься на работе и насколько хорошо находишь общий язык с остальным “болотом”, играя по его правилам. В 2008 году Уолш стала региональным финансовым директором штаба Маккейна на Среднем Западе – она имела диплом по маркетингу и финансам, а потому ей доверили чековую книжку. После этого она работала заместителем финансового директора Национального республиканского сенатского комитета, заместителем финансового директора, а затем и финансовым директором Национального комитета Республиканской партии и, наконец, до Белого дома, главой аппарата НКРП, председателем которого был Райнс Прибус.

Оглядываясь назад, можно предположить, что ключевым моментом в спасении кампании Трампа был не столько приход Мерсера и привлечение в середине августа Бэннона и Конуэй, сколько признание, что незатейливая и по-прежнему преимущественно мужская организация зависит от милости НКРП. НКРП работал с избирателями на местах и располагал информационной инфраструктурой. Обычно избирательные штабы не доверяли национальному комитету, связываться с которым было весьма рискованно, однако штаб Трампа предпочел не тратить деньги на строительство собственной инфраструктуры, сочтя такие инвестиции неоправданными. В конце августа Бэннон и Конуэй, заручившись одобрением Кушнера, заключили сделку с “болотным” НКРП, хотя Трамп и продолжал настаивать, что до этого они прекрасно справлялись без НКРП, так зачем ползти к нему сейчас?

Уолш почти сразу превратилась в ключевую фигуру кампании. Преданная своему делу, способная организовать что угодно, она стала стабилизатором власти – человеком, без которого способно обойтись лишь крайне малое количество организаций. Осуществляя коммуникацию между штаб-квартирой НКРП в Вашингтоне и Башней Трампа, она стала квартирмейстером избирательного штаба, обеспечив его национальными политическими ресурсами.

Если действия самого Трампа в последние месяцы гонки и при смене власти часто становились дестабилизирующим фактором, его штаб, отчасти потому что у него не осталось иного варианта, кроме плавной интеграции с НКРП, был гораздо более эффективной и сплоченной организацией, чем, скажем, избирательный штаб Хиллари Клинтон, которой был доступен значительно больший объем ресурсов. Перед лицом катастрофы и кажущегося неизбежным унижения сотрудники штаба Трампа наконец сработались – Прибус, Бэннон и Кушнер стали звездами собственного бадди-муви.

Это товарищество не выдержало и нескольких дней в Западном крыле.

* * *

Кэти Уолш почти сразу стало очевидно, что цель кампании и осознание настоятельной необходимости смены власти были потеряны, как только команда Трампа переступила порог Белого дома. Они перешли от управления Дональдом Трампом к ожиданию, что теперь он будет управлять ими – или хотя бы ими будут управлять через него и исключительно в его целях. И все же, предложив самое радикальное за несколько поколений отступление от правительственных и политических норм, президент плохо представлял, как превратить свои идеи и саркастические замечания в политику и сколотить крепкую команду, которая сможет претворить его программу в жизнь.

В большинстве администраций политика диктуется сверху, а сотрудники пытаются воплотить все, чего хочет президент – или хотя бы чего хочет президент по мнению главы аппарата. В Белом доме Трампа политика диктовалась снизу – с самого первого указа президента об иммиграции, выпущенного с подачи Бэннона. Сотрудникам аппарата приходилось тыкать пальцем в небо, гадая, чего может пожелать президент, и надеяться, что он потом решит, будто сам дошел до этой мысли (часто его подталкивали к этому выводу, утверждая, что именно он и подал идею).

Уолш заметила, что Трамп имел сложившийся набор представлений и мотивов. Бóльшая их часть сидела у него в голове уже не один год, некоторые были довольно противоречивы, и лишь немногие соответствовали законодательной и политической традиции. В итоге получалось, что сотрудники аппарата переводили желания и стремления президента в программу, а для этого им приходилось немало гадать на кофейной гуще. По словам Уолш, это было “все равно что пытаться понять, чего хочет ребенок”.

Однако выдвигать предположения было очень сложно. Пожалуй, одна из главных проблем президентства Трампа, которая оказывала влияние на все аспекты его политики и руководства, заключалась в том, что он не обрабатывал информацию в традиционном смысле – а точнее, не обрабатывал ее вообще.

Трамп не читал. Он даже не просматривал тексты. О любых печатных носителях можно было забыть. Кое-кто полагал, что Трамп в лучшем случае полуграмотен. (Об этом велись споры, поскольку он читал заголовки и статьи о себе или хотя бы заголовки статей о себе, а также колонки сплетен на шестой странице New York Post.) Одни считали, что он страдает от дислексии: у него явно были трудности с пониманием. Другие считали, что он не читает, потому что не видит в этом необходимости, и что это едва ли не лучшим образом характеризует его популистский образ. Он был постграмотен – он потреблял лишь телевидение.

Однако он не только не читал, но и не слушал. Он предпочитал говорить. И доверял своему опыту – каким бы пустяковым или бесполезным он ни был – больше, чем чьему-нибудь еще. Более того, у него была крайне низкая устойчивость внимания, даже если человек его внимания заслуживал.

В связи с этим организация нуждалась в ряде принципов, которые позволили бы ее членам доверять человеку, который мало знал, но при этом на сто процентов доверял своим инстинктам и мгновенно складывающимся мнениям, как бы часто они ни менялись.

Вот главный принцип Белого дома Трампа: опыт, эту либеральную добродетель, переоценивают. В конце концов людям часто приходится усердно трудиться, чтобы только понять, что они приняли неверное решение. Поэтому, возможно, чутье ничуть не хуже, а может, и лучше справляется с задачей проникнуть в суть вещей, чем педантичная информированность, которая не позволяет увидеть общую картину, из-за чего страдает политика США. Возможно. Остается надеяться.

Само собой, за исключением самого президента, никто больше в это не верил.

И все же большинство разделяло фундаментальное убеждение, которое затмевало его импульсивность, эксцентричность и ограниченную базу знаний: никто не мог стать президентом Соединенных Штатов – никто не мог достичь столь поразительных высот, – не обладая непревзойденной хитростью и коварством. Так ведь? На заре работы нового аппарата Уолш и все остальные сотрудники руководящего звена придерживались одной гипотезы: Трамп должен понимать, что делает, у него должна быть выдающаяся интуиция.

Однако был и другой аспект его прозорливости и якобы отменной способности чувствовать ситуацию. Его было сложно не заметить: Трамп часто был уверен в себе, но столь же часто его словно парализовало, и в эти минуты он напоминал не столько гения, сколько человека, одолеваемого неуверенностью, который инстинктивно взрывается и ведет себя так, словно его нутро, не шепчущее ему никаких подсказок, на самом деле четко и ясно говорит ему, что делать.

В ходе кампании он проявлял огромную стойкость. Сотрудники штаба поражались его готовности идти дальше, подниматься на борт самолета, спускаться с него и подниматься снова и проводить одну встречу за другой, гордясь, что такого количества мероприятий не организует никто – у Хиллари их было вдвое меньше! – и даже высмеивая медленный темп кампании своего оппонента. Он играл роль. “Он ни на секунду не перестает быть Дональдом Трампом”, – с едва заметным одобрением в голосе заметил Бэннон через несколько недель после того, как в полной мере присоединился к кампании.

Первые тревожные звоночки для новых сотрудников штаба прозвенели на инструктивных совещаниях, проведенных вскоре после его выдвижения от партии: казалось, ему сложно воспринимать информацию из третьих рук. Впрочем, возможно, ему просто недоставало интереса, однако, как бы то ни было, он чуть ли не панически боялся, когда от него требовали внимания. Он отказывался читать отчеты и не слушал никаких объяснений. “Он терпеть не мог школу, – сказал Бэннон. – Но теперь ему придется ее полюбить”.

Каким бы тревожным ни было поведение Трампа, оно также открывало определенные возможности для тех, кто был к нему ближе всего: понимая его, наблюдая за его привычками и рефлекторными ответами, которые давно научились использовать все его бизнес-оппоненты, они могли играть им, двигать его. И все же, хотя сегодня он и двигался куда нужно, никто не питал иллюзий, что его удастся подвинуть в том же направлении завтра.

* * *

Одним из способов установить, чего хочет Трамп, на чем он стоит и каковы глубинные задачи его политики – или хотя бы каковы задачи, которые можно выдать за его собственные, – стал невероятно подробный текстовый анализ его по большей части не подготовленных речей, случайных комментариев и спонтанных твитов, опубликованных в период кампании.

Бэннон тщательно изучил все творчество Трампа, подчеркивая все главные мысли и политические наметки. В новом Белом доме Бэннон в том числе выступал в качестве хранителя слова Трампа, а потому на доске в его кабинете были скрупулезно перечислены все обещания президента. Об одних обещаниях Трамп прекрасно помнил, о других – помнил смутно, но с готовностью признавал, что действительно их давал. Будучи верным последователем Трампа, Бэннон возвел его в статус гуру – или непостижимого божества.

Это привело к появлению еще одного принципа, еще одной правды Трампа. “Президент предельно ясно обозначил, чего он хочет добиться для американского народа”, – сказала Уолш. Он “прекрасно это объяснил”. В то же время она признала, что непонятно, чего именно он хотел. Поэтому и появился еще один принцип Трампа: Трамп был “вдохновителем, но не деятелем”.

Понимая, что на доске Бэннона описана в большей степени программа самого Бэннона, а не президента, Кушнер задумался, насколько сильно Бэннон отредактировал исходники. Он несколько раз пытался разобраться в словах своего тестя, но в конце концов признал свое поражение и махнул на это рукой.

Бывший конгрессмен от Южной Каролины Мик Малвейни, который теперь стоял во главе Административно-хозяйственного управления и непосредственно занимался разработкой бюджета Трампа, определявшего программу Белого дома, тоже не мог уследить за устными выступлениями Трампа. В опубликованной в 1994 году книге Боба Вудворда “Повестка” подробнейшим образом описываются первые полтора года работы Белого дома Клинтона, когда основной задачей была разработка бюджета, а президент большую часть своего времени посвящал глубоким раздумьям и ожесточенным спорам о распределении ресурсов. При Трампе такая тесная и непрерывная совместная работа была просто невозможна, поскольку разработка бюджета казалась ему слишком мелкой задачей.

“Первые пару раз, когда я приходил в Белый дом, кому-то приходилось говорить: это Мик Малвейни, наш директор по бюджету”, – признался Малвейни. По его словам, Трамп был слишком неорганизован, чтобы помочь ему хоть чем-то, и постоянно прерывал обсуждение бюджета случайными вопросами, относившимися к какой-то из недавних встреч или просто приходившими ему в голову. Если Трампа что-то волновало, как правило, у него уже была сформирована позиция, основанная на ограниченной информации. Если же ему было все равно, у него не было ни позиции, ни информации. В связи с этим бюджетной команде Трампа тоже пришлось обратиться к анализу его речей, чтобы выявить темы, которые можно было использовать при разработке бюджета.

* * *

Уолш сидела в пределах видимости Овального кабинета, в той точке, где пересекались все потоки информации между президентом и сотрудниками аппарата. Будучи ответственной за график Трампа, она распределяла время президента и следила, чтобы к нему поступали данные по приоритетным направлениям работы Белого дома. Занимаясь этим, она стала эффективным посредником между тремя мужчинами, которые выбивались из сил, пытаясь управлять президентом: Бэнноном, Кушнером и Прибусом.

Все они считали президента чем-то вроде чистого листа, пускай и скомканного. И все они, как вскоре убедилась Уолш, хотя ей было и нелегко в это поверить, имели собственные идеи насчет того, чем этот лист заполнить. Бэннон был ультраконсервативным милитаристом. Кушнер – нью-йоркским демократом. Прибус – номенклатурным республиканцем. “Стив хочет выдворить миллион человек из страны, отменить закон о здравоохранении и ввести кучу пошлин, которые полностью изменят нашу торговлю, а Джаред хочет разобраться с торговлей людьми и защитить Федерацию планирования семьи”. Прибус при этом хотел, чтобы Дональд Трамп стал совсем другим республиканцем.

Как казалось Уолш, Стив Бэннон управлял Белым домом Стива Бэннона, Джаред Кушнер управлял Белым домом Майкла Блумберга, а Райнс Прибус управлял Белым домом Пола Райана. Все это напоминало видеоигру 1970-х годов, где белый шарик из стороны в сторону катался по черному треугольнику.

Ожидалось, что Прибус станет слабым звеном, тем самым позволив Бэннону и Кушнеру по очереди брать на себя функции главы аппарата, однако он оказался крепким орешком, пусть и небольшим. В мире Бэннона и в мире Кушнера политика трампизма была никак не связана с республиканским мейнстримом, причем Бэннон поносил этот мейнстрим, а Кушнер и вовсе действовал как демократ. Прибус, однако, был верным сторонником мейнстрима.

В связи с этим Бэннон и Кушнер не на шутку разозлились, обнаружив, что у невзрачного Прибуса есть собственная программа: он следовал совету сенатского лидера большинства Митча Макконнела, который сказал, что “этот президент подпишет все, что окажется у него на столе”, в то же время пользуясь недостатком политического и законотворческого опыта нового аппарата и передавая как можно больше политической власти Конгрессу.

В первые недели работы новой администрации Прибус пригласил в Белый дом спикера Палаты представителей Пола Райана, который на протяжении всей кампании был для Трампа настоящим бельмом на глазу. Тот пришел в сопровождении председателей различных комитетов, и на встрече президент беспечно обронил, что комитеты он терпеть не может, поэтому только рад найти человека, который готов ими заниматься. В итоге Райан тоже получил неограниченный доступ к президенту, а президент, которого совершенно не интересовали законотворческие стратегии и процедуры, фактически дал ему карт-бланш.

Сложно было найти человека, который лучше воплощал бы собой все то, чему противостоял Бэннон. Сущность бэннонизма (и мерсеризма) заключалась в радикальном изоляционизме, многогранном протекционизме и решительном кейнсианстве. Бэннон приписывал эти принципы трампизму, но они шли вразрез с республиканской идеологией – отклониться от нее сильнее, пожалуй, не представлялось возможным. Более того, Бэннон считал Райана, который теоретически был виртуозным политиком Палаты представителей, туповатым и даже некомпетентным, а потому он постоянно становился мишенью для его тихих насмешек. И все же, несмотря на то что президент непостижимым образом принял Прибуса и Райана, он не мог обойтись и без Бэннона.

Уникальный навык Бэннона – отчасти объяснявшийся тем, что он был лучше знаком с речами президента, чем сам президент, а отчасти тем, что он обладал непревзойденной способностью держаться в тени (несмотря на периодические позывы к самопиару), – заключался в том, что он умел направлять президента в нужную сторону, убеждая его, что его взгляды полностью основаны на взглядах президента. Бэннон не устраивал внутренних дебатов, не обосновывал политику и не показывал презентации – он был эквивалентом личного радио Трампа. Трамп мог включить его в любой момент, ведь ему нравилось, что у Бэннона всегда было готово мнение, которое тот излагал весьма складно и без запинок. При этом он мог его и выключить – и тогда Бэннон хранил тактическое молчание, пока его не включали снова.

У Кушнера не было ни политического воображения Бэннона, ни институциональных связей Прибуса. Однако у него было семейное положение, которое давало ему власть. Кроме того, он был миллиардером. Он вращался в огромном кругу нью-йоркских и международных финансовых магнатов, знакомых и приятелей Трампа. Среди них нередко встречались люди, которым президент нравился не так сильно, как он сам хотел. В результате Кушнер стал представителем либерального Белого дома. Он был сродни тем, кого раньше называли рокфеллеровскими республиканцами и кого теперь точнее было бы назвать демократами Goldman Sachs. Он сам – а Иванка и подавно – категорически расходился во взглядах как с правым, тяготеющим к “солнечному поясу”, фанатичным республиканцем Прибусом, так и с ультраправым, несогласным с партией популистом Бэнноном.

Стоя каждый в своем углу, они осуществляли собственные стратегии. Бэннон всеми силами старался столкнуть Прибуса и Кушнера в попытке как можно скорее начать войну за трампизм-бэннонизм. Прибус жаловался на “политических неофитов и родственников шефа” и перекладывал свои задачи на плечи Райана и Конгресса. Кушнер впитывал информацию со скоростью, которой раньше не видывала политика (не то чтобы этого не приходилось делать остальным сотрудникам аппарата, но Кушнер учился быстрее всех остальных), часто демонстрировал ужасную наивность, считая себя одним из самых искушенных игроков мировой политики, и призывал не торопиться и не бросаться в крайности. У каждого из них был свой круг сторонников, которые противостояли друг другу: бэннонисты стремились как можно скорее все провернуть, фракция Прибуса из НКРП сосредоточилась на возможностях, которые открывались для республиканской программы, а Кушнер с женой старались заставить своего непредсказуемого родственника казаться сдержанным и рациональным.

А в центре всего этого стоял Трамп.

* * *

“Три джентльмена у руля”, как их невозмутимо называла Уолш, служили Трампу по-разному. Уолш понимала, что Бэннон дает президенту вдохновение и цель, а коалиция Прибус – Райан обещала заняться тем, что Трамп считал специализированной работой правительства. Кушнер, в свою очередь, лучше всех координировал богачей, которые беседовали с Трампом вечерами, и нередко подталкивал их настраивать президента против Бэннона и Прибуса.

К концу второй недели работы трое советников вступили в открытый конфликт, когда вышел указ президента об иммиграции, а идея с запретом на въезд в страну провалилась. Эта внутренняя борьба стала результатом стилистических, философских и личностных различий, но гораздо важнее, что она явилась прямым следствием отсутствия рационального штатного расписания или четкой иерархии. Уолш приходилось ежедневно выполнять невыполнимую задачу: как только один из советников давал ей указания, другой спешил отдать ей контрприказ.

“Я все понимаю буквально и отталкиваюсь от этого, – защищалась она. – Я вношу все решения в график, разбираю корреспонденцию, составляю на этом основании пресс-план и сообщаю обо всем в отдел политических связей и отдел связей с общественностью. Потом Джаред спрашивает: «Зачем ты это сделала?» Я отвечаю: «Вы с Райнсом и Стивом так решили на встрече три дня назад». И он говорит: «Но это не значит, что я хотел, чтобы это вошло в график. Я не затем завел этот разговор». Неважно, кто и что скажет: Джаред все равно согласится, а потом даст заднюю, пойдет к президенту и скажет, что это была идея Райнса или Стива”.

Бэннон сосредоточился на правительственных распоряжениях, которые позволили бы новой администрации продвинуться вперед, не увязнув в Конгрессе. Ему противостоял Прибус, который культивировал роман Трампа с Райаном, проталкивая республиканскую программу. Ему, в свою очередь, противостоял Кушнер, которому важнее всего был президентский круг и встречи директоров, ведь он прекрасно знал, как Трамп любил эти встречи (а как заметил Бэннон, Кушнер любил их и сам). Вместо того чтобы столкнуться со свойственными каждой стратегии конфликтами, трое советников признали, что эти конфликты неразрешимы, и уходили от необходимости мириться с этим, избегая друг друга.

Каждый из советников нашел свой хитрый способ привлекать внимание президента и коммуницировать с ним. Бэннон устраивал неистовую и безапелляционную демонстрацию силы, Прибус передавал похвалы ведущих конгрессменов, а Кушнер обеспечивал одобрение со стороны авторитетных бизнесменов. Три этих подхода так нравились Трампу, что он и не думал между ними выбирать. Они давали ему все, чего он хотел на посту президента, и он не понимал, почему не может наслаждаться всеми тремя. Он хотел все крушить; он хотел получать от республиканского Конгресса законы на подпись, и он хотел любви и уважения нью-йоркских дельцов и светских львов. Кое-кто в Белом доме полагал, что издаваемые под давлением Бэннона президентские указы были попыткой обойти партийные заигрывания Прибуса, а обхаживаемые Кушнером воротилы пугались этих указов и по большей части противились республиканской программе. Однако, если президент это и понимал, особой озабоченности он не показывал.

* * *

В первые месяцы работы новой администрации Бэннон, Прибус и Кушнер, которые были одинаково привлекательны президенту, но порой в равной степени его раздражали, фактически парализовали исполнительную власть. Каждый из трех джентльменов выстроил собственные механизмы влияния на президента и нашел способы ослабить позиции соперников.

Аналитика, аргументированные рассуждения и красочные презентации не работали. Но часто важно было, кто и что сказал Трампу и в какой конкретно момент. Эффект мог оказать звонок Ребекки Мерсер, совершенный по настоянию Бэннона. Прибус использовал свой союз с Полом Райаном. Кушнер призывал на помощь Мёрдока. При этом каждый из звонков обычно перечеркивал все предыдущие.

Этот паралич привел к тому, что все три советника обратились к другому действенному способу управления Трампом – использованию СМИ. В связи с этим каждый из джентльменов принялся искусно сливать информацию. Бэннон и Кушнер старательно избегали общения с прессой: двое из самых влиятельных представителей правительства обычно хранили полное молчание, воздерживаясь от большинства интервью и даже от традиционных политических диалогов, транслировавшихся по телевидению воскресным утром. Однако весьма любопытно, что оба они стали закадровыми голосами почти всех обзоров работы Белого дома. На ранних этапах, прежде чем ополчиться друг против друга, Бэннон и Кушнер поддерживали друг друга в атаках на Прибуса. Кушнер предпочитал получать освещение в программе Джо Скарборо и Мики Бжезински “Утро с Джо”, поскольку президент не пропускал ни единого выпуска. Бэннон обращался к ультраправым СМИ (Уолш называла это “заигрываниями Бэннона с Breitbart”). По истечении первого месяца работы Белого дома Бэннон и Кушнер выстроили собственные сети первичных контактов, а также вторичных ресурсов, которые должны были отвлекать внимание от очевидности первичных. В результате была создана администрация, которая демонстрировала крайнюю враждебность к прессе, но в то же время с готовностью сливала ей информацию. В этом отношении администрация Трампа наконец добилась своей фирменной прозрачности.

В постоянных утечках часто винили всяких мелких сошек и постоянный персонал исполнительного аппарата. Кульминацией обвинений стало созванное в конце февраля общее собрание персонала, на котором – обязав всех сдать телефоны на входе – пресс-секретарь Шон Спайсер грозил сотрудникам случайными проверками телефонов и осуждал использование применяющих шифрование мессенджеров. Все были потенциальными источниками утечки; все обвиняли в утечках друг друга.

Но информацию сливали все.

Однажды, когда Кушнер обвинил Уолш в сливе информации о нем, она бросила ему вызов: “Данные моего телефона против данных вашего; моя электронная почта против вашей”.

Но большинство утечек, особенно самых пикантных, исходило из высших эшелонов – не говоря уже о человеке, который занимал верховный пост.

Президент болтал без остановки. Он был печален и жалок. Всем было очевидно, что его вело вперед лишь стремление всем нравиться. Он никак не мог понять, почему он нравится не всем и что такого сложного в том, чтобы заставить всех его любить. Может, днем он и радовался, когда Белый дом посещали рабочие-металлурги или директора предприятий, которые хвалили президента в ответ на его похвалы, но вечером от хорошего настроения не оставалось и следа, после того как он несколько часов посвящал просмотру кабельного телевидения. После этого он брал телефон и по тридцать-сорок минут кряду, а порой и гораздо дольше беспечно делился с друзьями и знакомыми своими чувствами по отношению к прессе и сотрудникам аппарата. Самопровозглашенные эксперты по Трампу – а вокруг него экспертами были все без исключения – утверждали, что таким образом он “плюет в колодец”, зарождая подозрения и недовольство и перекладывая вину на других.

Когда президент после ужина брал в руки телефон, начиналась сумбурная болтовня. Склонный к паранойе, он садистски обсуждал все недостатки и слабости каждого сотрудника аппарата. Бэннон неверный (а еще и выглядит дерьмово). Прибус – слабый (а еще и коротышка – настоящий карлик). Кушнер – подхалим. Спайсер – тупой (и тоже выглядит ужасно). Конуэй – плакса. Джареду и Иванке вообще не стоило соваться в Вашингтон.

Его собеседники находили эти разговоры весьма необычными, тревожными и даже противоречащими всякому здравому смыслу, а потому часто не понимали конфиденциального характера звонков и делились их содержанием с другими людьми. В результате новости о внутренней активности Белого дома попадали в свободное обращение. Однако это была не столько внутренняя активность Белого дома – хотя именно так ее называли в прессе, – сколько брожение мыслей президента, которые меняли направление едва ли не быстрее, чем он успевал их выражать. И все же в его высказываниях были некоторые повторяющиеся мотивы: Бэннона пора гнать, Прибуса тоже, а Кушнер нуждается в его защите от других агрессоров.

Так что теперь, когда Бэннон, Прибус и Кушнер изо дня в день вели войну друг с другом, их противостояние существенно усугублялось непрерывной кампанией по дезинформации, которую возглавлял сам президент. Вечный скептик, он считал каждого из членов своего внутреннего круга проблемным ребенком, судьба которого была у него в руках. “Мы грешники, а он бог”, – говорили одни. “Мы служим президентскому гневу”, – вторили другие.

* * *

В Западном крыле каждой администрации, по крайней мере со времен Клинтона и Гора, у вице-президента была некоторая независимость. Однако вице-президент Майк Пенс – запасной игрок администрации, на длительность работы которого по всей стране делали ставки, – был полным ничтожеством, улыбчивым типом, который то ли противился собственной власти, то ли не мог с ней справиться.

“Мое дело – ходить на похороны и перерезать ленточки”, – сказал он бывшему коллеге-республиканцу, с которым вместе работал в Конгрессе. Его позиция трактовалась двояко: одни считали, что он притворяется старомодным, типично беззаботным вице-президентом из боязни расстроить своего начальника, а другие полагали, что он действительно такой и есть.

Кэти Уолш аппарат вице-президента казался островком спокойствия в бушующем море. За пределами Белого дома сотрудники Пенса славились своей готовностью ответить на любой звонок и умением без проблем справиться с любой задачей Западного крыла. При этом казалось, что аппарат вице-президента состоит из людей, которые действительно нравятся друг другу и привержены общей цели – окружить вице-президента как можно большей активностью.

Почти каждая речь Пенса начиналась со слов: “Я передаю привет от сорок пятого президента Соединенных Штатов Дональда Дж. Трампа…” Это приветствие в большей степени было адресовано самому Трампу, чем слушателям.

Зарекомендовав себя как весьма неинтересный человек, Пенс порой и вовсе растворялся в тени Дональда Трампа. Из аппарата Пенса почти не случалось утечек. Работавшие на вице-президента люди, как и сам Пенс, были не слишком разговорчивы.

В некотором роде он нашел способ быть младшим партнером президента, который не выносил никаких сравнений: этим способом было полное самоуничижение.

“Пенс не глуп”, – заметила Уолш.

Но в Западном крыле его считали не слишком умным. Поскольку ума ему не хватало, он был не в состоянии обеспечить хоть какой-то баланс лидерства.

Джарванку Пенс более чем устраивал. Он был едва ли не до абсурда счастлив стать вице-президентом Дональда Трампа и играть роль такого вице-президента, который не будет вызывать у Трампа раздражение. По мнению Джарванки, за благодатной безропотностью Пенса стояла его жена, Карен. В итоге он так прекрасно вжился в свою роль, что его предельная покорность начала вызывать подозрения.

Сторонники Прибуса, в число которых входила и Уолш, считали Пенса одним из немногих руководителей Западного крыла, которые действительно относились к Прибусу как к главе аппарата. На многих совещаниях Пенс казался рядовым сотрудником, верным секретарем президента.

Сторонники Бэннона презирали Пенса. “Пенс как муж из «Оззи и Харриет»[22], он не заслуживает внимания”, – сказал один из бэннонистов.

Хотя многие полагали, что он однажды может оказаться на посту президента, в нем также видели самого слабого вице-президента за много десятков лет. С организационной точки зрения, он был просто картонной фигурой, бесполезной в ежедневной работе по сдерживанию президента и стабилизации Западного крыла.

* * *

В первый месяц Уолш не могла поверить в то, что творится в Белом доме, и даже опасалась происходящего, а потому начала подумывать об увольнении. Каждый день после этого она чувствовала, как приближается момент, когда она больше не сможет этого выносить. Этот момент настал в конце марта. Уолш была настоящим профессионалом политики – ей были непостижимы вечный хаос, соперничество и недостаток сосредоточенности и заинтересованности со стороны президента.

В начале марта Уолш подошла к Кушнеру и сказала: “Просто назовите мне три вещи, на которых хочет сосредоточиться президент. Каковы три приоритетных направления работы Белого дома?”

“Да, – рассеянно ответил Кушнер, – пожалуй, нам стоит об этом поговорить”.

9. ККПД

Двадцать третьего февраля, когда температура в Вашингтоне поднялась почти до 25 градусов, президент с самого утра стал жаловаться на перегретый Белый дом. Но в кои-то веки жалобы президента были не главной проблемой. Западное крыло вовсю занималось организацией перевозки участников Конференции консервативных политических действий, ежегодного слета активистов консервативного движения, который уже не вмещался ни в один из вашингтонских отелей, а потому переместился в отель Gaylord Resort в Национальной бухте Мэриленда. ККПД стояла на правых и правоцентристских позициях, которые не собиралась сдавать, и была равнодушна к любым консервативным поветриям, толкавшим ее еще правее. Активисты ККПД недолюбливали Трампа, считая его сомнительным консерватором, а то и вовсе шарлатаном. Консерватизм Бэннона и Брейтбарта, с точки зрения ККПД, также был экстравагантен. Уже несколько лет Брейтбарт собирал неподалеку конкурирующую конференцию, которую прозвали “Слетом неприглашенных”.

Однако в этом году Белый дом Трампа должен был господствовать на конференции, а возможно, и вести ее, и все хотели при этом присутствовать. Ожидалось, что в назначенном на второй день выступлении президент, подобно Рональду Рейгану, впервые обратится к присутствующим на конференции после прихода к власти, хотя оба Буша, опасаясь ККПД и консервативных активистов, в свое время проигнорировали конференцию.

Открывала конференцию Келлиэнн Конуэй, приехавшая на конференцию в сопровождении ассистента, двух дочерей и няни. В свиту Бэннона, который впервые официально появился на публике в президентство Трампа, входила ключевая благотворительница Трампа и спонсор Breitbart Ребекка Мерсер с юной дочерью и аристократка из Палм-Бич, благотворительница консерваторов и подруга Мерсер Элли Хэнли. (Высокомерная Хэнли, которая прежде не встречала Бэннона, заключила, что он выглядит “грязно”.)

В ходе дневного заседания у Бэннона должен был взять интервью председатель ККПД Мэтт Шлапп, не слишком обходительный человек, который всячески пытался смириться с тем, что Трамп захватил его конференцию. За несколько дней до этого Бэннон решил пригласить на интервью и Прибуса. Это был и личный жест доброй воли, и публичная демонстрация единства, которое намекало на назревающий альянс против Кушнера.

В соседней Александрии, штат Вирджиния, Ричард Спенсер – президент Института национальной политики, который порой называют “лабораторией идей белых супрематистов”, – к досаде Белого дома воспринявший избрание Трампа как личную победу, занимался организацией своей поездки на ККПД. Для него она должна была стать таким же победным маршем, как и для команды Трампа. В 2016 году Спенсер провозгласил: “Зажжем, как в 1933-м!”, имея в виду тот год, когда Гитлер пришел к власти, и вызвал немалое недовольство своим салютом “Хайль Трамп”, выкрикнутым после выборов, а затем был возведен в ранг мученика, когда в день инаугурации получил по голове от протестующего, что было увековечено на YouTube.

ККПД была основана в 1964 году, когда консервативное движение лежало в руинах после сокрушительного поражения Барри Голдуотера, и за годы упорной работы стала залогом выживания и триумфа консерваторов. Вытеснив членов Общества Джона Бёрча и правых расистов, она подхватила философские консервативные идеи Рассела Кирка и Уильяма Бакли. Со временем ККПД поддержала идею малого правительства и дерегулирование[23] Рейгана, определила свою позицию на фронтах культурных войн – стала выступать против абортов, против гей-браков, склоняться к поддержке протестантизма – и вступила в союз с консервативной прессой: сначала с правым радио, а затем и с Fox News. После этого она оказалась вовлечена в еще более сложную и масштабную дискуссию о чистоте консерватизма, проблемах синхронии и интеллектуального веса. В каком-то смысле ККПД, привлекавшая огромное количество консервативной молодежи (которую растущее число освещающих конференцию либеральных СМИ с издевкой называло аудиторией Алекса Китона[24]), была площадкой для изучения консервативного катехизиса.

Однако после великой напряженности времен Клинтона в годы президентства Джорджа Буша-младшего ККПД начала раскалываться на части. Канал Fox News стал эмоциональным центром американского консерватизма. Неоконсерваторы Буша и война в Ираке вызывали все большее недовольство либертарианцев и других неожиданно возникших фракций (включая палеоконсерваторов), а молодые консерваторы все чаще ставили под сомнение право на семейные ценности. При Обаме консерваторов все больше озадачивали непризнание Движения чаепития и деятельность иконоборческих правых СМИ, например сайта Breitbart News, сотрудникам которого демонстративно отказали в аккредитации на ККПД.

В 2011 году, проявляя верность идеалам консерватизма, Трамп запросил у ККПД возможности выступить, после чего ему предоставили пятнадцатиминутный отрезок, хотя, по слухам, здесь не обошлось без существенного денежного вложения. Если ККПД и гнула определенную партийную линию, она не обделяла вниманием всевозможных знаменитостей-консерваторов, в число которых в разные годы входили Раш Лимбо, Энн Коултер и различные звезды Fox News. За год до перевыборов Обамы в эту категорию попадал и Трамп. Однако четыре года спустя отношение к нему изменилось. Зимой 2016 года, в разгар конкурентной предвыборной борьбы в стане республиканцев, Трамп – которого теперь считали в равной степени республиканским ренегатом и республиканским любимцем публики – решил проигнорировать ККПД, опасаясь нерадушного приема.

В этом году, в ознаменование сближения с Белым домом Трампа – Бэннона, хедлайнером ККПД должен был стать альтернативный правый Майло Яннопулос, британский провокатор-гомосексуал, имеющий связи с Breitbart News. Позиция Яннопулоса скорее напоминала позицию левых провокаторов 1968 года. Он как будто плевал на политкорректность и социальные устои, что приводило к либеральной истерии и протестам против него, а потому представлял собой самую противоречивую консервативную фигуру, которую только можно было представить. Высказывалось даже предположение, что ККПД выбрала Яннопулоса специально, чтобы подчеркнуть его вероятную связь с Бэнноном и Белым домом, ведь Яннопулоса считали своего рода протеже Бэннона. Однако за два дня до открытия ККПД блогер-консерватор обнаружил видео, в котором Яннопулос на шумной пирушке оправдывал педофилию, после чего Белый дом дал организаторам конференции понять, что Яннопулосу там не место.

И все же делегация Белого дома на ККПД, в которую, помимо президента, входили Бэннон, Конуэй, министр образования Бетси Девос и чудаковатый советник Белого дома по международной политике, бывший журналист Breitbart Себастьян Горка, отодвинула все выходки Яннопулоса на второй план. Если ККПД всегда хотелось разбавить скучных политиков звездной властью, то Трамп и все его окружение теперь стали главными звездами. Позируя вместе с родственниками перед полным залом, Конуэй дала интервью в стиле Опры журналистке Мерседес Шлапп (жене Мэтта Шлаппа, ведь ККПД – дело семейное), которая вела свою колонку в консервативной газете Washington Times, а впоследствии присоединилась к службе коммуникаций Белого дома. Это было вдохновляющее интервью с успешной женщиной – Конуэй полагала, что, не будь она республиканкой и сторонницей Трампа, ее интервью на сетевом и кабельном телевидении получались бы именно такими и СМИ относились бы к ней так же, как к ее предшественницам-демократкам, например к Валери Джарретт.

Примерно в тот момент, когда Конуэй объясняла свой антифеминистический феминизм, в Gaylord Resort прибыл Ричард Спенсер, который рассчитывал посетить заседание “Альтернативные правые вовсе не правы”, где планировалось сделать скромную попытку подтвердить традиционные ценности ККПД. После победы Трампа Спенсер полностью посвятил себя политическому активизму и общению с прессой, а потому собирался задать самый первый вопрос. Однако, едва он вошел в отель и заплатил 150 долларов за участие в конференции, к нему подскочил первый репортер, а за ним – еще и еще. Сам того не ожидая, Спенсер спровоцировал журналистский ажиотаж, в связи с чем решил дать импровизированную пресс-конференцию. Подобно Яннопулосу и во многом подобно Трампу и Бэннону, Спенсер воплощал собой один из парадоксов современного консерватизма. Он был расистом, но вряд ли консерватором – к примеру, он упорно поддерживал идею государственного медицинского страхования. Уделяемое ему внимание объяснялось не столько самим консерватизмом, сколько очередной попыткой либеральной прессы очернить консерватизм. В связи с этим, когда вокруг него столпилось целых тридцать человек, в дело вмешалась местная полиция нравов.

– Вам здесь не рады, – заявил один из охранников. – Вас просят удалиться. Вас просят прекратить. Вас просят уйти.

– Ого, – ответил Спенсер. – А так можно?

– Хватит спорить, – сказал охранник. – Это частная собственность, и ККПД просит вас удалиться.

После того как Спенсера лишили удостоверения участника и выпроводили за пределы занятых ККПД помещений отеля, он, не слишком страдая от уязвленного самолюбия, разместился в комфортном вестибюле, погрузился в социальные сети и принялся писать всем репортерам из своего списка контактов.

Спенсер утверждал, что его присутствие на конференции на самом деле было не таким разрушительным и ироничным, как присутствие Бэннона или того же Трампа. Может, его и выгнали с конференции, но в историческом масштабе из собственного движения теперь выгоняли консерваторов: их, в том числе Трампа и Бэннона, теснили новые кадры, по выражению Спенсера – сторонники идентичности, то есть “белых интересов, ценностей, обычаев и культуры”.

Считая себя истинным трампистом, Спенсер полагал, что ККПД осталась не у дел.

* * *

Когда Бэннон и Прибус вместе со свитой заняли гримерку, Бэннон – в темной рубашке, темном пиджаке и белых брюках – отошел в сторону, чтобы переговорить со своей помощницей Александрой Прит. Прибус сел на гримерный стул и терпеливо ждал, пока ему на лицо нанесут основу и пудру, а на губы – бесцветный блеск.

– Стив… – начал Прибус, когда поднялся, и показал на стул.

– И так сойдет, – ответил Бэннон.

Он поднял руку, делая очередной из серии маленьких жестов, которые должны были подчеркнуть, что он не просто глупый ставленник политического “болота” и уж точно не напудренный Райнс Прибус.

Трудно было переоценить важность первого появления Бэннона на публике – после многих дней хаоса в Западном крыле, после опубликованной в журнале Time статьи о нем, после бесконечных спекуляций о его власти и истинных намерениях и после его превращения в глазах прессы в главную загадку Белого дома Трампа. Для самого Бэннона это был тщательно срежиссированный момент. Это был его марш победителя. Он думал, что господствует в Западном крыле. Он был уверен, что властвует над Прибусом и идиотом зятем. Теперь он собирался властвовать над ККПД. Однако на мгновение он сделал вид, что в этом нет ничего особенного, хотя не было никаких сомнений, что именно он станет героем часа. Отказавшись от макияжа, он не только принизил Прибуса, но и подчеркнул свой статус бравого вояки, который готов идти в битву незащищенным.

“Что он думает, понятно, даже если ты не знаешь, о чем он думает, – объясняла Александра Прит. – Он как хороший парень, в котором все видят плохого”.

Когда Бэннон и Прибус вышли на сцену и появились на огромных мониторах, контраст между ними не мог быть более резок. Напудренный Прибус напоминал манекен, а его костюм со значком на лацкане казался мальчишеским. Бэннон, который якобы стеснялся публичности, так и пожирал глазами камеру. Он был звездой кантри-музыки – он был Джонни Кэшем. Он притянул к себе руку Прибуса при крепком рукопожатии, а затем опустился в свое кресло, в то время как Прибус слишком быстро плюхнулся в свое.

Прибус начал с избитых фраз. Бэннон, в свою очередь, решил начать с шутки:

– Спасибо, что вы наконец пригласили меня на ККПД.

– Мы решили сказать, что наша консервативная семья рада каждому, – покорно ответил Мэтт Шлапп. Затем он поприветствовал галерку, где разместились сотни репортеров, освещавших мероприятие.

– Это оппозиционная партия? – прищурившись, спросил Бэннон.

Шлапп перешел к первому вопросу:

– Мы много читали о вас обоих. Хм…

– Только хорошее, – напряженно ответил Прибус.

– Полагаю, не только правдивое, – заметил Шлапп. – Держу пари, в прессе все перевирают. Позвольте мне спросить вас обоих, каково главное заблуждение насчет Белого дома Дональда Трампа?

Бэннон только усмехнулся и ничего не сказал.

Прибус принялся расхваливать свои близкие отношения с Бэнноном.

С хитринкой в глазах Бэннон поднял микрофон на манер трубы и в шутку сравнил комфортный кабинет Прибуса – два дивана и камин – со своим спартанским кабинетом.

Прибус подхватил его мысль.

– И это, э-э-э… на самом деле… вы все помогли нам это создать, потому что, когда сближаются различные точки зрения, как показывают эти выборы, как показал нам президент Трамп, ведь не стоит обманывать себя, я могу говорить о данных и работе на местах, а Стиву под силу обсуждать великие идеи, но правда в том, что Дональд Трамп, президент Трамп, объединил всю партию и консервативное движение, а я могу сказать, что, когда партия и консервативное движение работают сообща, – Прибус стукнул кулаками друг о друга, – подобно тому, как работаем мы со Стивом, их не остановить. И президент Трамп – тот самый человек, тот единственный человек (и я могу так говорить, ведь я видел, как шестнадцать человек убивают друг друга), именно Дональд Трамп сумел объединить эту страну, эту партию и это движение. И мы со Стивом знаем это, мы каждый день живем этим, наша работа – претворить программу президента Трампа в жизнь, зафиксировать ее чернилами на бумаге.

Когда Прибус остановился перевести дух, Бэннон перехватил эстафету.

– Думаю, если взглянуть на оппозиционеров, – он махнул рукой в сторону галерки, – и их освещение кампании, переходного периода и работы администрации, выяснится, что они всегда неправы. В самый первый день, когда мы с Келлиэнн приступили к своим обязанностям, мы связались с Райнсом, Шоном Спайсером, Кэти… Понимаете, это та же самая команда, которая изо дня в день толкала вперед кампанию, та же команда, которая работала в переходный период, а если помните, в представлении прессы кампания была предельно хаотична – предельно хаотична, предельно дезорганизована, предельно непрофессиональна, потому что штаб понятия не имел, что делает, но потом настало 8 ноября, и все они разразились слезами.

В Белом доме Джаред Кушнер смотрел трансляцию вполглаза, но после этого прислушался, почувствовав, как внутри него нарастает ярость. Тонкокожий, вечно настороженный, готовый занять оборону, он посчитал, что речь Бэннона адресована ему лично. Бэннон только что записал победу Трампа на счет всех остальных. Кушнер решил, что это выпад в его сторону.

Когда Шлапп попросил Бэннона и Прибуса перечислить достижения последних тридцати дней, Прибус замялся и в конце концов ухватился за судью Горсача и правительственные распоряжения об ослаблении правительственного контроля, то есть все те вещи, “которые, – тут он споткнулся, – одобряют восемьдесят процентов американцев”.

После короткой паузы, словно подождав, пока осядет пыль, микрофон поднял Бэннон:

– Я выделяю три вертикали, три сферы. Первая из них – национальная безопасность и суверенитет, сюда относятся разведка, министерство обороны, госбезопасность. Второе направление работы я называю экономическим национализмом – это вотчина Уилбура Росса из Министерства торговли, Стива Мнучина из Министерства финансов, [Роберта] Лайтхайзера из Торгового представительства, Питера Наварро и Стивена Миллера, которые ищут способы пересмотреть наши торговые позиции по всему миру. Третье направление работы связано в широком смысле с деконструкцией административного аппарата… – Бэннон сделал паузу, поскольку американская политика раньше не слышала эту фразу, и она вызвала бурные аплодисменты. – Прогрессивисты работают по одной схеме: если провести закон не удается, то они пихают его в виде новой меры в какое-нибудь агентство. С этим будет покончено.

Шлапп задал еще один общий вопрос, на этот раз о прессе.

Прибус вцепился в него, довольно долго мямлил, а закончил каким-то образом на позитивной ноте:

– Мы найдем общий язык.

Снова торжественно подняв микрофон и махнув рукой, Бэннон провозгласил:

– Лучше не станет – более того, с каждым днем будет все хуже, – затянул он свою главную апокалиптическую песню, – и вот почему… Кстати говоря, внутренняя логика имеет смысл, ведь корпоративистская, международная пресса упорно противостоит, упорно противостоит программе экономического национализма Дональда Трампа. И хуже будет становиться вот почему: потому что он продолжит гнуть свою линию. Экономическая ситуация будет улучшаться, появятся новые рабочие места, но они будут продолжать бороться. Если вы думаете, что они вернут вам страну без боя, вы сильно заблуждаетесь. Война будет вестись каждый день. Именно поэтому я горжусь Дональдом Трампом. У него была куча возможностей отступить. Все твердили ему: “Нужно смягчить программу”. – Очередной выпад в сторону Кушнера. – Каждый день в Овальном кабинете он говорит нам с Райнсом: “Я дал слово американскому народу. Я обещал это в ходе кампании. И я свое слово сдержу”.

Тут Шлапп задал последний, заранее оговоренный вопрос:

– Может ли движение Трампа объединиться с тем, что происходило в последние пятьдесят лет в ККПД и других консервативных движениях? Можно ли их свести воедино… и спасет ли это страну?

– Нам нужно держаться вместе, быть одной командой, – сказал Прибус. – Для этого нам всем придется работать сообща.

Приступив к ответу, Бэннон не стал торопиться – он говорил медленно, смотря на затаивших дыхание зрителей:

– Как я сказал, идет формирование нового политического порядка. Оно идет и сейчас. В этом зале представлен широкий спектр мнений – здесь есть популисты, выступающие за ограниченное правительство консерваторы, либертарианцы, экономические националисты. Мнений много, и порой они не сходятся с мнением большинства, однако я полагаю, что основа у них одна: мы считаем свою страну страной с экономикой, а не просто экономикой на глобальном рынке без границ, потому что у нашей страны есть культура и смысл существования. Думаю, нас объединяет именно это. Именно это и сплотит наше движение в будущем.

Бэннон опустил микрофон. На мгновение в зале воцарилась неуверенная тишина, но затем ее сменили громовые аплодисменты.

Наблюдая за этим из Белого дома, Кушнер пришел в ярость. Усмотрев коварство в использованных Бэнноном словах “границы”, “глобальный”, “культура” и “объединять”, он окончательно убедился, что все они направлены против него.

* * *

Келлиэнн Конуэй начинала волноваться: семидесятилетний президент страдал бессонницей и выглядел усталым. Она полагала, что команда держится на неутомимости президента, который никогда не находил себе покоя. В ходе кампании он постоянно добавлял остановки и выступления, из-за чего успевал вдвое больше своей соперницы. Если Хиллари работала на полставки, то он работал сразу на две. Он питался энергией толпы. Теперь, живя один в Белом доме, он словно потерял темп.

Однако в тот день он был прежним. Он полежал в солярии и высветлил волосы, а потому, проснувшись очередным весенним утром среди зимы, когда столбик термометра ни с того ни с сего поднялся до 25 градусов, отрицающий изменение климата президент во второй день ККПД показался совершенно другим человеком – или хотя бы стал выглядеть значительно моложе. В назначенный час забитый под завязку актовый зал отеля Gaylord Resort был взят под охрану. Присутствовали истовые консерваторы всех сортов – в первом ряду сидели Ребекка Мерсер с дочерью, – а на галерке скопились сотни представителей прессы. Президент вышел на сцену, но вместо энергичного телевизионного шага выбрал медленную походку, которая так и говорила: “Я горжусь, что я американец”. Он вышел на сцену, как харизматичный политический лидер, как хозяин момента, аплодируя – в этом он так и остался шоуменом – по пути к трибуне и беззвучно говоря спасибо. Малиновый галстук спускался ниже его ремня.

Это было пятое выступление Трампа на ККПД. Хотя Стиву Бэннону нравилось думать, что именно он создал Дональда Трампа, он считал дополнительным подтверждением легитимности тот поразительный факт, что с 2011 года Трамп фактически приходил на ККПД с одним и тем же посылом. Он не был символом – он был вестником. Страна была “в раздрае” – это выражение в речах Трампа прошло испытание временем. Лидеры были слабы. Величие – потеряно. Единственная разница заключалась в том, что в 2011 году он еще читал свои речи, лишь время от времени добавляя фразочки от себя, а теперь он выступал экспромтом.

– Мое первое серьезное выступление на ККПД, – начал президент, – состоялось лет пять или шесть назад. Это была моя первая серьезная политическая речь. Вы там были. Мне это понравилось. Мне понравились люди. Мне понравилось волнение. Тогда проводили опросы, и мои рейтинги зашкаливали. А я ведь даже не выдвигал свою кандидатуру. Но так у меня появилась идея! Происходящее в стране меня немного тревожило, а потому я решил действовать. Было очень интересно. Я вышел на сцену ККПД. У меня было мало заметок. Я почти не готовился. – (На самом деле в 2011 году он читал свою речь по бумажке.) – А когда у тебя почти нет заметок, когда ты выступаешь без подготовки, а затем уходишь, все приходят в восторг. Как я сказал, мне это по душе.

Первое вступление сменилось вторым.

– Я хочу, чтобы все вы знали, что мы боремся с фальшивыми новостями. Они притянуты за уши. Сфабрикованы. Несколько дней назад я назвал фальшивые новости врагом народа. Они не обращаются к источникам. Они просто придумывают их, когда не о чем писать. Недавно я увидел один сюжет, в котором говорилось о подтверждении со стороны девяти человек. Нет этих девяти человек. Я не верю даже, что был хотя бы один человек или два. Девять человек. И я сказал, не смешите меня. Я знаю людей. Я знаю, с кем они говорят. Не было никаких девяти человек. Но они говорят, что было девять…

Всего через несколько минут после начала 48-минутного выступления ситуация вышла из-под контроля – один мотив стал повторяться снова и снова.

– Может, они не умеют проводить опросы. А может, они просто нечестны. Третьего здесь не дано. Они очень умны. Очень коварны. И очень непорядочны… В завершение хочу сказать, – хотя речь продлится еще тридцать семь минут, – что это очень важная тема и что они расстраиваются, когда мы разоблачаем их ложные истории. Они говорят, что мы не можем критиковать их нечестную работу из-за Первой поправки. Вечно они обращаются к этой, – тут он заговорил фальцетом, – Первой поправке. Но я люблю Первую поправку. Никто не любит ее больше меня. Никто.

Все члены свиты Трампа теперь сидели с каменными лицами. Они проявляли чувства лишь с некоторой задержкой, когда слышали в аудитории одобрительные возгласы или смех. В остальное время они, похоже, не понимали, сходит ли президенту с рук та ахинея, которую он нес.

– Кстати, вы вот здесь сидите, зал забит до отказа, очереди растянулись на шесть кварталов – никаких очередей за пределами многолюдного фойе и в помине не было, – и я говорю об этом, потому что вы об этом не прочитаете. Но там очереди на шесть кварталов… Нас объединяет одно – Америка. Америка… Мы все с гордостью отдаем честь одному американскому флагу… мы все равны, равны в глазах Всемогущего Господа… Мы равны… и, кстати, я хочу сказать спасибо протестантскому сообществу, христианскому сообществу, сообществам веры, раввинам, священникам, пасторам и проповедникам, потому что моя поддержка, как вы знаете, была рекордной – не только по численности, но и по процентному соотношению тех, кто голосовал за Трампа… это было потрясающая волна, и я вас не разочарую… пока мы доверяем друг другу и верим в Бога, для нас не будет недостижимых целей… не будет слишком смелых мечтаний… не будет слишком сложных задач… мы американцы, и будущее принадлежит нам… Америка бушует. Она станет больше, лучше, мощнее, чем когда-либо ранее…

В Западном крыле гадали, сколько бы он говорил, если бы повелевал не только словом, но и временем. Большинство сходилось во мнении, что он мог бы продолжать хоть целую вечность. Тембр его голоса, отсутствие пауз, неиссякаемый запас свободных ассоциаций и тот факт, что линейное изложение мысли оказалось вовсе не обязательным, а его импровизация производила необходимый эффект, – все это давало основание предположить, что время его выступления ограничивает лишь рабочий график да готовность собравшихся слушать.

Импровизированные речи Трампа были важнее для его помощников, чем для него самого. Он говорил беспечно и радостно, считая себя прекрасным рассказчиком и оратором, пока все слушали его затаив дыхание. Если случался конфуз – что происходило довольно часто – и он терял свою мысль, его помощники изображали заинтересованность не хуже заправских актеров. Им приходилось постоянно контролировать себя, чтобы не признавать того, что видели все.

* * *

Пока президент заканчивал свое выступление, Ричард Спенсер, который менее чем за четыре месяца с момента избрания Трампа успел стать самым знаменитым неонацистом Америки со времен Джорджа Линкольна Рокуэлла, вернулся в фойе Gaylord Resort, чтобы показать свою симпатию к Дональду Трампу, которая, как он надеялся, была взаимной.

Любопытно, что Спенсер был одним из немногих, кто пытался постичь интеллектуальную доктрину трампизма. Одни понимали Трампа буквально, но не воспринимали всерьез, в то время как другие воспринимали его всерьез, но не понимали буквально. Между двух полюсов находился Ричард Спенсер. В практическом отношении он делал и то, и другое: если Трамп и Бэннон были лоцманами нового консервативного движения, то сам Спенсер – владелец сайта altright.com и, по собственному мнению, самый ревностный сторонник движения альтернативных правых – был их лоцманом, даже если они об этом не догадывались.

Большинство репортеров в жизни не видели человека, озвучивающего более близкие к нацистским идеи, поэтому Спенсер на ККПД был для них что для кота валерьянка. В принципе, его объяснение аномальной политики Трампа было не хуже всех остальных.

Спенсер сделал себе имя на статьях в консервативной прессе, однако в нем вряд ли можно было узнать типичного республиканца или консерватора. Он был постправым провокатором, но не имел ни сдержанной язвительности, ни хватки Энн Коултер и Мило Яннопулоса. Они были театральными реакционерами. Он был реакционером настоящим – истинным расистом с хорошим образованием, которое получил в Университете Вирджинии, Чикагском университете и Университете Дьюка.

Фактически импульс Спенсеру дал Бэннон, который объявил Breitbart “платформой альтернативных правых” – того движения, которое Спенсер, по его собственным уверениям, основал (или хотя бы владел его доменом).

– Я не считаю Бэннона и Трампа сторонниками идентичности или альтернативными правыми, – пояснил Спенсер, пока его выдворяли из занятых ККПД помещений отеля Gaylord. В отличие от Спенсера, они не были философскими расистами (которые отличались от расистов рефлекторных). – Но они открыты этим идеям. И открыты людям, которые открыты этим идеям. Мы все в одном котле.

Спенсер был прав. Трамп и Бэннон, а с ними и Сешнс, ближе всех остальных со времен движения за гражданские права ведущих государственных деятелей подошли к терпимости к некоторой доле расизма в политических взглядах.

– Трамп озвучил вещи, о которых консерваторы и не подумали бы… Он раскритиковал войну в Ираке, прошелся по семейству Бушей – я не верил, что он на такое решится… но он решился… К черту их… если в итоге в семье белых англосаксонских протестантов рождаются Джеб и Джордж-младший, это верный признак вырождения… Теперь они и вовсе женятся на мексиканках… Жена Джеба… он женился на своей домработнице или что-то такое. В своей речи на ККПД в 2011 году Трамп призвал к ослаблению ограничений на иммиграцию для европейцев… он сказал, что мы должны воссоздать Америку, которая была гораздо стабильнее и прекраснее, чем сейчас… Ни один другой консервативный политик не сказал бы подобного… но при этом едва ли не все об этом думали… так что это были сильные слова… [Сейчас] явно идет процесс нормализации. Мы все в авангарде Трампа. Левые назовут Трампа националистом, скрытым расистом или квазирасистом. Вредные консерваторы, конечно, скажут: нет, что вы, вовсе нет, он конституционалист – или еще что-нибудь в таком духе. Мы, альтернативные правые, скажем: он националист и расист. Он возглавляет белое движение. Это так.

Весьма довольный собой, Спенсер сделал паузу, а затем сказал:

– Мы в некотором роде даем ему позволение.

* * *

Неподалеку, в фойе отеля Gaylord, Ребекка Мерсер как раз обедала в компании своей находящейся на домашнем обучении дочери и благотворительницы консерваторов Элли Хэнли. Женщины согласились, что президент сумел произвести прекрасное впечатление своим выступлением на ККПД.

10. Goldman

Связанная с Джарванкой сторона Белого дома все сильнее укреплялась во мнении, что распускаемые Бэнноном и его союзниками слухи направлены против них. Джаред и Иванка изо всех сил стремились подчеркнуть свое равноправие, а потому считали эти удары в спину личным оскорблением. Фактически Кушнер уже не сомневался, что Бэннон на все пойдет, лишь бы его уничтожить. Это было личное. Месяцами Кушнер защищал Бэннона от намеков либеральной прессы, но теперь пришел к выводу, что тот настоящий антисемит. Это все объясняло. Разобраться в этом было непросто – и еще сложнее было объяснить это тестю, – ведь Бэннон все время винил Кушнера, ответственного за политику администрации в отношении Ближнего Востока, что тот не проявлял достаточной жесткости, защищая Израиль.

После выборов ведущий Fox News Такер Карлсон с коварной усмешкой заметил в личной беседе с президентом, что, беспечно отдав израильский вопрос на откуп зятю – который, по словам Трампа, должен был установить мир на Ближнем Востоке, – Трамп не слишком-то помог Кушнеру.

– Я знаю, – ответил Трамп, по достоинству оценив шутку.

Отношение Трампа к евреям и Израилю было весьма любопытным. Его грубый отец часто высказывал антисемитские взгляды. Недвижимость Нью-Йорка была поделена между евреями и неевреями, и Трампы явно оказались среди меньшинства. Евреи были теми еще снобами, а Дональд Трамп даже в большей степени, чем его отец, считался вульгарным выскочкой – в конце концов, он писал на своих зданиях собственное имя, что воспринималось как мещанство. (По иронии судьбы брендирование зданий стало значительным прорывом в маркетинге недвижимости – можно даже сказать, что это было главным достижением Трампа в сфере строительства.) Однако Трамп вырос и построил свой бизнес в Нью-Йорке, самом большом еврейском городе мира. Он сколотил себе репутацию в прессе, самой еврейской из всех отраслей, и прекрасно понимал племенную динамику медиасферы. Его наставник Рой Кон был суровым евреем сомнительной репутации, который имел связи в преступном мире. Он искал расположение других людей, которых считал “суровыми евреями” (в его устах это была похвала): разбогатевшего на хедж-фондах миллиардера Карла Айкана; миллиардера-инвестора Айка Перлмуттера, который купил и продал Marvel Comics; миллиардера Рональда Перельмана, председателя совета директоров Revlon; нью-йоркского миллиардера и магната сферы недвижимости Стивена Рота и миллиардера Шелдона Аделсона, сколотившего свое состояние на казино. Трамп приучил себя говорить на манер еврейского дядюшки из пятидесятых (само собой, сурового) и время от времени выражался довольно развязно – так, он заявил, что Хиллари Клинтон “поимели” на предварительных выборах 2008 года, – что придавало его косноязычной речи неожиданную выразительность.

Сотрудники штаба Трампа и Белого дома постоянно делали неприятные замечания о евреях: они уклончиво оценивали деятельность Дэвида Дюка и явно желали поправить историю Холокоста, которая никак не давала им покоя. В какой-то момент на заре кампании зять Трампа под нажимом собственных сотрудников решил прояснить свою позицию и вступиться за тестя. В результате он написал для New York Observer пылкую статью в защиту Трампа, где пытался доказать, что тот не антисемит. За это Джареда укорили многие родственники, которых явно тревожили как направление развития трампизма, так и оппортунизм Джареда.

Трамп также заигрывал с европейским популизмом. При любой возможности он вставал на сторону зарождающегося в Европе правого движения, которое неизбежно ассоциировалось с антисемитизмом, что также казалось дурным знаком. Был еще Бэннон, который, дирижируя темами правой прессы и раздувая огонь либерального негодования, позволил себе стать ходячим намеком на антисемитизм. Правое крыло не упускало случая поддеть либеральных евреев.

Кушнер же был прекрасно подготовленным карьеристом, который в прошлом отказывался от всех возможностей поддержать традиционно еврейские организации. Когда с ним связывались, отпрыск миллиардера ни в какую не соглашался идти на контакт. Неожиданное превращение Джареда Кушнера в великого защитника интересов Израиля больше всех удивило американские еврейские организации. Теперь все важные фигуры еврейского сообщества, все почтенные и уважаемые личности, все бонзы с огромной свитой должны были ходить на поклон к Джареду Кушнеру… который до недавних пор был просто никем.

Передав Израиль Кушнеру, Трамп не просто решил проверить его – он вознамерился устроить ему еврейскую проверку: президент выбрал его за еврейское происхождение, он наградил его за еврейское происхождение, обременил его невероятной ношей за еврейское происхождение, а также принял во внимание стереотипное представление о том, что евреям нет равных в искусстве переговоров. “Генри Киссинджер говорит, что Джаред станет новым Генри Киссинджером”, – не раз замечал Трамп, смешивая комплимент с оскорблением.

Бэннон же не возражал бросить Кушнера на Израиль и провести тем самым любопытный консервативный тест. Бэннон мог изводить евреев – глобалистов, космополитов, либеральных давосских евреев вроде Кушнера, – поскольку, чем правее твои взгляды, тем вернее это по отношению к Израилю. Премьер-министр Израиля Нетаньяху был старым другом семейства Кушнеров, но осенью, прилетев в Нью-Йорк на встречу с Трампом и Кушнером, он изъявил желание повстречаться и со Стивом Бэнноном.

В отношении Израиля Бэннон разделял позицию Шелдона Аделсона, титана Лас-Вегаса, крупного спонсора правого крыла и, по мнению президента, самого сурового из суровых евреев (то есть самого богатого). Аделсон регулярно порочил мотивы и способности Кушнера. К огромному удовольствию Бэннона, президент постоянно говорил своему зятю, чтобы по израильским вопросам он советовался с Шелдоном, а следовательно, и с Бэнноном.

Стремление Бэннона к защите Израиля глубоко озадачивало Кушнера, который был воспитан как ортодоксальный еврей. Ортодоксальными евреями были и два его ближайших соратника в Белом доме, Ави Берковиц и Джош Раффел. По пятницам Кушнер заканчивал свои дела в Белом доме до захода солнца, чтобы соблюсти шабат.

Бэннон защищал Израиль с правых позиций, и Трамп его поддерживал, но Кушнер почему-то считал это антисемитским выпадом, направленным непосредственно против него. Казалось, Бэннон всеми силами стремится сделать так, чтобы Кушнер казался слабым и неполноценным – настоящим либерастом, если пользоваться терминологией альтернативных правых.

Кушнер должен был нанести ответный удар, а потому привел в Белый дом собственных суровых евреев – евреев банка Goldman.

* * *

Кушнер настоял, чтобы Национальный экономический совет возглавил президент Goldman Sachs Гэри Кон, который должен был стать и главным советником президента по вопросам экономики. Бэннон проталкивал кандидатуру консервативного политического комментатора и ведущего канала CNBC Ларри Кудлоу. Заполучить в команду бывшего сотрудника банка Goldman Трампу хотелось даже больше, чем блестящего телеведущего.

Это был звездный час Кушнера. Когда Кон возглавлял отдел операций на товарно-сырьевых рынках, Кушнер стажировался в Goldman. В 2006 году Кон стал президентом банка. Когда Кон присоединился к команде Трампа, Кушнер стал частенько упоминать, что теперь на него работает сам президент Goldman Sachs. В зависимости от того, кого он хотел уязвить, Бэннон либо называл Кушнера стажером Кона, либо подчеркивал, что Кон теперь работает на собственного стажера. Трамп же постоянно вызывал Кона на встречи, особенно с зарубежными лидерами, просто чтобы представить его как бывшего президента Goldman Sachs.

Бэннон называл себя мозгом Трампа, что не на шутку раздражало президента. Однако в Коне Кушнер видел лучший мозг для Белого дома: мало того что назначение Кона мозгом Кушнера, а не Трампа было более расчетливым, оно еще и представляло собой идеальный контрманевр против свойственной Бэннону философии управления хаосом. Кон был единственным в Западном крыле человеком, который имел опыт управления крупной организацией (в Goldman Sachs работает тридцать пять тысяч человек). Кроме того, если уж говорить откровенно – что любил делать Кушнер, – Бэннон ушел из Goldman, едва дослужившись до среднего руководящего звена, в то время как Кон, начинавший в одно время с ним, продолжил расти до самой верхушки и в процессе заработал сотни миллионов долларов. Кон – демократ, глобалист, космополит с Манхэттена, который голосовал за Хиллари Клинтон и по-прежнему частенько общался с бывшим шефом Goldman и бывшим сенатором-демократом от Нью-Джерси и губернатором Джоном Корзайном, – сразу стал заклятым врагом Бэннона.

Кон был полной противоположностью идеолога Бэннона. Трейдер до мозга костей, он и вел себя соответствующе – анализировал ситуацию и выяснял, откуда дует ветер. “Заставить Гэри сформировать четкое мнение по какому-либо вопросу почти невозможно”, – замечала Кэти Уолш.

Кон принялся описывать будущий Белый дом, ориентированный на поддержку бизнеса и занимающий умеренные правоцентристские позиции. При таком раскладе Бэннон оказался бы задвинут в угол, а Кон, который не принимал Прибуса в расчет, стал бы следующим кандидатом на пост главы аппарата. Кону казалось, что все сложится наилучшим образом. Иначе и быть не могло: Прибус был ничтожеством, а Бэннон – растяпой, которому не под силу было справиться с руководством.

Через несколько недель после присоединения Кона к переходной команде Бэннон отверг план Кона по расширению Национального экономического совета до тридцати человек. (Кушнер, в свою очередь, отверг план Бэннона, который хотел поставить Дэвида Босси во главе сформированной с его помощью команды.) Также Бэннон оживил, скорее всего, довольно правдивые слухи (или хотя бы распространенную внутри Goldman Sachs точку зрения), что Кон, наметив себе цель стать директором Goldman, упрямо пробивался к власти, пока исполнительный директор банка Ллойд Бланкфейн лечился от рака, и при этом не гнушался предосудительных методов госсекретаря Александра Хейга, который в 1981 году после ранения Рональда Рейгана попытался взять управление страной в свои руки. По версии Бэннона, Кушнер купил бракованный товар. Белый дом явно был для Кона способом спасти свою карьеру – зачем еще ему было присоединяться к администрации Трампа? (Многое из этого сообщил репортерам Сэм Нанберг, бывший помощник Трампа, который теперь служил Бэннону. Нанберг не скрывал своей тактики: “Я выбиваю все дерьмо из Гэри при любой возможности”.)

Только силой кровных (и брачных) уз, а также, вероятно, силой Goldman Sachs можно было объяснить, как среди республиканского Вашингтона и враждебного, если не антисемитского (по крайней мере в отношении либеральных евреев), правого Западного крыла к власти пришли демократы Кушнера и Кона. Отчасти это была заслуга Кушнера, который продемонстрировал неожиданное упорство. Не расположенный к конфликтам – дома у Кушнера монополия на конфликты принадлежала его отцу, который вынуждал всех остальных скруглять углы, – Кушнер не выступал ни против Бэннона, ни против собственного тестя и начинал считать себя истинным стоиком: последним столпом сдержанности, настоящим воплощением самоуничижения, необходимым балластом корабля. Все это проявится в форме поразительного достижения. Он выполнит возложенную на него президентом миссию, которую теперь считал своей судьбой. Он действительно установит мир на Ближнем Востоке.

“Он установит мир на Ближнем Востоке”, – часто говорил Бэннон с придыханием, сохраняя при этом каменное лицо, что веселило всех без исключения бэннонистов.

Таким образом, Кушнер оставался постоянным объектом насмешек и глумления. При этом сам он считал себя человеком, который при поддержке жены и Кона стоит на мировой сцене, выполняя одиночную миссию.

Это была очередная битва, из которой можно было выйти победителем или побежденным. Бэннон полагал, что Кушнер и Кон (и Иванка) существуют в параллельной реальности, которая имеет мало общего с настоящей революцией Трампа. Кушнер и Кон полагали, что Бэннон не только сеет разрушения, но и пилит сук, на котором сидит, а потому не сомневались, что он уничтожит самого себя раньше, чем успеет уничтожить их.

Как заметил Генри Киссинджер, в Белом доме Трампа шла “война между евреями и неевреями”.

* * *

Когда Иванка предложила место в Белом доме другой сотруднице банка Goldman, Дине Пауэлл, та в первую очередь задумалась о том, как негативно может сказаться работа в аппарате Трампа на ее репутации. Пауэлл руководила благотворительностью Goldman Sachs, возглавляла отдел связей с общественностью, а также привлекала все большее количество денег благотворителей. Представляя Goldman, она стала своего рода легендой в Давосе и мастерски использовала свою сеть первоклассных контактов. В мире, которым правило личное богатство и персональные бренды, она опиралась исключительно на имидж и удачу.

Ее амбиции вкупе с пропагандистскими талантами Иванки Трамп, которые та по полной задействовала во время кратких встреч в Нью-Йорке и Вашингтоне, привели к тому, что Пауэлл отбросила сомнения и присоединилась к команде Белого дома. Вдобавок к этому она сделала политически рискованную, но потенциально очень прибыльную ставку на то, что в союзе с Джаредом и Иванкой, работая бок о бок с другом и товарищем по Goldman Гэри Коном, она сможет захватить Белый дом. Негласный план был именно таким – ни больше, ни меньше. В частности, предполагалось, что Кон или Пауэлл – а вполне вероятно, что на разных этапах следующих четырех или восьми лет и они оба, – займут должность главы аппарата после провала Бэннона и Прибуса. Этот сценарий подкреплялся словами Иванки, которая не могла не заметить, что президент постоянно ворчит на Бэннона и Прибуса.

Это была не мелочь: Пауэлл склонилась к переходу на новую должность, поскольку Джаред и Иванка действительно верили (а Кон и Пауэлл находили их аргументы убедительными), что им под силу захватить Белый дом. Для Кона и Пауэлл предложение присоединиться к администрации Трампа стало не просто возможностью – они считали это своим долгом. Работая с Джаредом и Иванкой, они должны были помочь в формировании Белого дома и управлении им, привнеся в него благоразумие и умеренность. Они могли сыграть ведущую роль в его спасении, сделав при этом поистине квантовый карьерный скачок.

Для Иванки, обеспокоенной ролью женщин в Белом доме Трампа, Пауэлл была гораздо привлекательнее Келлиэнн Конуэй, которую они с Джаредом презирали вне всякой зависимости от войны с Бэнноном. По-прежнему пребывая в фаворе у президента, которого она постоянно защищала на кабельном телевидении, Конуэй провозгласила себя лицом администрации, но Иванке и Джареду это лицо казалось ужасным. Казалось, через Конуэй транслируются худшие порывы президента, которые она совершенно не фильтровала. Она впитывала гнев, импульсивность и ошибки Трампа. Хотя советнику президента положено сдерживать и интерпретировать его интуитивные позывы, Конуэй выражала их, удваивала их мощь, превращала их в настоящую драму. Она слишком буквально понимала преданность, которой требовал Трамп. В представлении Иванки и Джареда Конуэй была строптивой, несговорчивой, склонной драматизировать дамочкой с кабельного канала, а Пауэлл, как они надеялись, должна была стать осмотрительной, осторожной, совершенно взрослой гостьей воскресных утренних программ.

К концу февраля, по истечении первого суматошного месяца работы администрации, кампания Джареда и Иванки по дискредитации Бэннона, казалось, начала набирать обороты. Стараниями пары был отлажен механизм, в работе которого принимали участие Скарборо и Мёрдок и который подкреплял глубокое раздражение и недовольство президента мнимой важностью Бэннона в Белом доме. В течение нескольких недель после того, как журнал Time опубликовал статью о Бэнноне, не было ни единого разговора, в котором Трамп не огрызнулся бы на этот счет. (“Для него в борьбе за обложку Time может быть лишь один победитель, – сказал Роджер Эйлс. – Если на нее попадает кто-то другой, значит, не попадает он”.) Скарборо коварно поддерживал болтовню о президенте Бэнноне. Мёрдок заставлял президента выслушивать свои наставления о странности и экстремизме бэннонизма, связывая Бэннона с Эйлсом. “Они оба чокнутые”, – говорил он Трампу.

Кушнер представлял президенту собственные выкладки: прекрасно зная, как Трамп боится старческой слабости, он твердил, что шестидесятитрехлетний Бэннон не справится со стрессами работы в Белом доме. Бэннон действительно все семь дней в неделю работал по шестнадцать-восемнадцать часов в день, а из страха пропустить очередной вызов президента или узнать, что вместо него был вызван кто-то другой, ночью почти не смыкал глаз, готовый явиться к Трампу по первому требованию. Недели сменяли друг друга, и Бэннон словно бы физически изнашивался у всех на глазах: его лицо все сильнее опухало, ноги отекали, взгляд туманился, а внимание рассеивалось.

* * *

На заре второго месяца президентства Трампа лагерь Джареда, Иванки, Гэри и Дины сосредоточился на намеченной на 28 февраля президентской речи на совместном заседании обеих палат Конгресса.

“Перезагрузка, – объявил Кушнер. – Полная перезагрузка”.

Момент был идеальный. Трамп должен был читать речь прямо перед ним. Ее текст не только дублировался на телесуфлере, но и широко распространялся заранее. Более того, от благовоспитанной публики не ожидалось никакого подстрекательства. Все контролировали кураторы. И в этот день кураторами наконец были Джаред, Иванка, Гэри и Дина.

“Если в речи будет хоть одно слово Стива, он припишет себе ее авторство”, – сказала Иванка отцу. Она прекрасно понимала, что для Трампа гораздо важнее авторство, чем содержание, а потому ее замечание должно было обеспечить, чтобы Трамп не подпустил Бэннона к созданию речи.

Бэннон назвал ее “речью Goldman”.

Инаугурационная речь, составленная преимущественно Бэнноном и Стивеном Миллером, поразила Джареда и Иванку. Однако особенность Белого дома Трампа, который и так одолевали проблемы с коммуникацией, заключалась в отсутствии команды спичрайтеров. В администрации был грамотный и очень словоохотливый Бэннон, который сам ничего не писал, и был также Стивен Миллер, который умел лишь расставлять все по порядку. В остальном все делалось кое-как. Отсутствие связного сообщения объяснялось отсутствием человека, который мог бы его сформулировать, а это было очередным примером пренебрежения основными принципами политики.

Иванка захватила контроль над составлением речи для выступления в Конгрессе и вскоре начала проталкивать туда предложения из собственного лагеря. На мероприятии президент вел себя ровно так, как они надеялись. Это был оптимистично настроенный Трамп – умелый продажник, уверенный в своих силах неутомимый боец. Джаред, Иванка и их сторонники сочли этот вечер великолепным и пришли к выводу, что наконец-то, среди помпы и роскоши – “Мистер спикер, президент Соединенных Штатов!” – президент действительно смотрелся по-президентски. В кои-то веки с этим согласилась и пресса.

Несколько часов после речи стали лучшими моментами Трампа в Белом доме. На один новостной цикл это президентство стало совершенно другим. На мгновение некоторые представители прессы даже усомнились: может, этого президента просто не поняли? Может быть, пресса – пристрастная пресса – просто не разглядела добрых намерений Дональда Трампа? Может, он наконец показал свою лучшую сторону? Сам президент почти два дня потратил на чтение хороших новостей. Он наконец пристал к чудесным берегам (где его радушно встретили аборигены). Более того, успех речи подтвердил правильность стратегии Джареда и Иванки, которая заключалась в поиске общих интересов. Он также подтвердил, что Иванка верно понимает отца, который просто хотел, чтобы его любили. А еще он подтвердил худший страх Стива Бэннона, который боялся, что Трамп на самом деле размазня.

Выступивший с речью в Конгрессе Трамп был не просто новым Трампом – он показывал плоды трудов нового мозгового центра Западного крыла (к которому через несколько недель планировала официально присоединиться Иванка). При помощи советников из Goldman Sachs Джаред и Иванка теперь меняли установки, стиль и темы Белого дома. Теперь акцент делался на том, чтобы “установить контакты”.

Играя против самого себя, Бэннон стал пророчить катастрофу. Он твердил, что заигрывания со смертными врагами до добра не доведут. Нужно было бороться с ними и дальше, ведь только глупец мог подумать, будто в этой ситуации возможен какой-либо компромисс. Сила Дональда Трампа – по крайней мере в глазах Стива Бэннона – заключалась в том, что космополитическая элита принять его была не способна. В конце концов, он оставался Дональдом Трампом, какой бы лоск на него ни навели.

11. Прослушка

Имея три телевизора в собственной спальне, президент сам следил за кабельными каналами. Однако в отношении печатной прессы он полагался на Хоуп Хикс. Большую часть кампании Хикс была младшим помощником и пресс-секретарем Трампа (хотя, по его же словам, он сам был собственным пресс-секретарем), а потом, как полагали многие, оказалась задвинута на задворки Западного крыла бэннонистами, кругом Goldman и профессионалами Прибуса и НКРП. Старшим сотрудникам аппарата она казалась не только слишком молодой и неопытной – среди репортеров кампании она прославилась стесняющими движения короткими юбками, – но и слишком рьяной и безотказной. Она до ужаса боялась ошибиться, постоянно сомневалась в себе и искала одобрения Трампа. Но президент – “Где Хоуп?” – снова и снова спасал ее от забвения, которому ее пытались предать остальные. Ко всеобщему удивлению, Хикс оставалась его самой близкой и самой надежной помощницей, которой была доверена, пожалуй, самая важная работа в его Белом доме: интерпретировать для него всю прессу в наиболее положительном ключе и ограждать его от той прессы, которую положительно интерпретировать не получалось.

На следующий день после речи-“перезагрузки” на совместном заседании палат Конгресса Хикс столкнулась со сложной проблемой. Новости впервые пестрили положительными отзывами об администрации. Однако Washington Post, New York Times и New Yorker в тот день также опубликовали жуткую подборку очень плохих новостей. К счастью, ни одна из трех разных историй не попала на кабельное, поэтому у Хикс в запасе было немного времени. Большую часть того дня, 1 марта, Хикс даже не понимала, насколько эти новости плохи.

В статье Washington Post, основанной на утечке из Министерства юстиции (источник назвали “бывшим высокопоставленным американским чиновником”, а следовательно, скорее всего, это был кто-то из администрации Обамы), говорилось, что новый генеральный прокурор Джефф Сешнс дважды встречался с послом России Сергеем Кисляком.

Когда президенту показали эту новость, он не понял ее важности. “И что?” – спросил он.

Президенту объяснили, что при утверждении в должности Сешнс заявил, что этого не было.

На состоявшемся 10 января слушании бывший комедиант и сенатор-демократ от Миннесоты Эл Франкен, казалось, вслепую пытался нащупать сколько-нибудь основательный вопрос. Останавливаясь и начиная снова, спотыкаясь на каждом слове, Франкен, который выстраивал вопрос на основании только что обнародованного досье Стила, в конце концов остановился на такой формулировке:

В этих документах также якобы говорится, цитирую: “В ходе кампании происходил постоянный обмен информацией между доверенными лицами Трампа и агентами российского правительства”.

Позвольте заметить, я говорю все как есть, чтобы вы знали. Но, если это правда, очевидно, что это очень серьезные обвинения, поэтому, если появятся свидетельства, что кто-либо из штаба Трампа в ходе кампании контактировал с российским правительством, как вы поступите?

Вместо того чтобы ответить на косвенный вопрос Франкена “Как вы поступите?” простым “Само собой, мы проведем расследование и осудим любые незаконные действия”, сбитый с толку Сешнс ответил на вопрос, которого ему не задавали.

Сенатор Франкен, мне не известно ни о какой подобной деятельности. В ходе этой кампании я сам пару раз был доверенным лицом и не вступал ни в какие контакты с русскими, а потому не могу ничего прокомментировать.

Президент тотчас задался вопросом, почему считается, что контактировать с русскими плохо. В этом нет ничего плохого, настаивал Трамп. Как уже случалось раньше, его было сложно заставить переключиться с этой мысли на главную проблему: возможную ложь Конгрессу. Статья в Post совершенно его не встревожила. Чувствуя поддержку Хикс, он счел ее почти безнадежной попыткой уличить Сеншса хоть в чем-то. К тому же Сешнс сказал, что не встречался с русскими в качестве доверенного лица. И что? Он с ними действительно не встречался. Дело закрыто.

“Фальшивка”, – бросил президент, используя универсальную отговорку.

Когда Хикс изложила Трампу плохие новости New York Times, он и вовсе счел их хорошими. С подачи анонимных источников из администрации Обамы (других анонимных источников из администрации Обамы) в статье разоблачалась новая грань все растущих подозрений о связи кампании Трампа с российскими попытками повлиять на американские выборы:

Согласно информации трех бывших американских чиновников, которые предпочли остаться анонимными при обсуждении секретных разведданных, союзники Америки, включая британцев и голландцев, предоставили информацию, описывающую происходившие в европейских городах встречи российских чиновников – и людей из ближнего круга российского президента Владимира Путина – с соратниками избранного президента Трампа.

И еще:

Помимо этого, американские разведывательные службы перехватили переговоры российских чиновников, включая переговоры внутри Кремля, в которых обсуждались контакты с соратниками Трампа.

Далее в статье говорилось:

Господин Трамп отрицает, что сотрудники его штаба вступали в контакт с российскими официальными лицами. В какой-то момент он даже открыто предположил, что американские спецслужбы подделали разведданные, на основании которых можно сделать вывод о попытках вмешательства российского правительства в президентские выборы. Господин Трамп обвинил администрацию Обамы в раздувании российского скандала в целях дискредитировать новую президентскую администрацию.

И, наконец, главное:

В Белом доме Обамы заявления господина Трампа пробудили во многих страх, что при смене власти разведданные станут замалчиваться или уничтожаться, а их источники – раскрываться. За этим последовала попытка сохранить разведданные, подчеркнувшая глубокую тревогу, с которой Белый дом и американские разведслужбы относятся к угрозе, исходящей из Москвы.

Это было очередным подтверждением главного тезиса Трампа: предыдущая администрация после поражения собственного кандидата не просто пренебрегла демократической традицией уступать дорогу победителю выборов; по мнению администрации Трампа, люди Обамы вступили в сговор с разведкой, чтобы заминировать дорогу своим преемникам. В статье говорилось, что секретные разведданные широко распространялись по разведслужбам, чтобы проще было организовать утечку и в то же время защитить ее источник. Ходили слухи, что среди этих разведданных были составляемые Сьюзен Райс таблицы с российскими контактами команды Трампа. Для их хранения использовалась техника, позаимствованная у WikiLeaks: документы лежали на десятках серверов, находившихся в разных местах. До начала этого широкого распространения данных, когда информация тщательно охранялась, выявить небольшую группу источников утечки не представляло труда. Но администрация Обамы значительно увеличила численность этой группы.

И что же здесь плохого? Разве это не доказывает, спросил президент, что Обама и его люди пытались подложить ему свинью? Статья Times была утечкой плана утечек и давала очевидные свидетельства существования глубинного государства.

Хоуп Хикс, как всегда, поддержала мнение Трампа. Утечки были преступлением, которое совершала администрация Обамы. Трамп не сомневался, что теперь Министерство юстиции начнет расследование в отношении бывшего президента и его людей. Наконец-то.

* * *

Хоуп Хикс также представила президенту большую статью из журнала New Yorker. В ней три автора – Эван Оснос, Дэвид Ремник и Джошуа Яффа – связывали российскую агрессивность с новой холодной войной. Редактор New Yorker Ремник с самого избрания Трампа был убежден, что избрание Трампа подвергает риску демократические нормы.

Статья в 13 500 слов – в которой ловко устанавливались взаимосвязи между российской геополитической обидой, амбициями Путина, киберталантами страны, зарождающимся авторитаризмом Трампа и подозрениями американской разведки относительно Путина и России – создала новую, стройную, апокалиптическую картину мира, подобную старой картине холодной войны. Разница заключалась в том, что на этот раз все сводилось к Дональду Трампу – он стал новой атомной бомбой. В статье приводилось несколько высказываний советника Обамы Бена Роудса, который, по мнению Трампа, был главным источником утечек, а возможно, и одним из архитекторов великого плана администрации Обамы связать Трампа и его команду с Путиным и Россией. В Белом доме многие полагали, что Роудс и был глубинным государством[25]. Они также полагали, что всякий раз, когда утечку связывали с “бывшими и нынешними представителями власти”, именно Роудс был тем самым бывшим представителем власти, который поддерживал тесный контакт с нынешними официальными лицами.

Хотя по большей части статья представляла собой мрачное перечисление всех опасений насчет Путина и Трампа, ближе к концу в скобках – довольно далеко уклонившись от основной темы – авторы связали Джареда Кушнера с российским послом Кисляком, заметив, что в декабре они встречались в Башне Трампа с Майклом Флинном.

Хикс упустила это из виду – позднее президенту сообщил об этом Бэннон.

Три человека в администрации Трампа – бывший советник по национальной безопасности, нынешний генеральный прокурор и старший советник и зять президента – теперь оказались напрямую связаны с российским дипломатом.

Кушнер с женой решили, что здесь дело нечисто: чувствуя, как над ними сгущаются тучи, они заподозрили, что это Бэннон слил информацию о встрече Кушнера с Кисляком.

* * *

Джеффу Сешнсу должность главы правоохранительных органов подошла настолько хорошо, что казалось, будто назначение ниспослано ему судьбой, а в администрации Трампа такое было редкостью. Сешнс полагал, что на посту генерального прокурора он получит полномочия контролировать, ограничивать и отменять интерпретацию федеральных законов, которые целых три поколения подрывали основы американской культуры и притесняли его самого. “Это дело всей его жизни”, – сказал Стив Бэннон.

И Сешнс явно не собирался рисковать своей работой из-за глупого российского скандала, с которым связывали все новых прихлебателей Трампа. Одному богу было известно, на что способны эти типы, но все полагали, что хорошего от них не стоило и ждать. Лучше было с ними не связываться.

Не посоветовавшись ни с президентом, ни с кем-либо из администрации, Сешнс решил уйти как можно дальше от греха. Второго марта, на следующий день после публикации статьи в The Post, он дистанцировался от ведения российского расследования.

В Белом доме новость о самоотводе генерального прокурора взорвалась, подобно гранате. Сешнс должен был обеспечить Трампу защиту от чрезмерно агрессивного российского расследования. Президент просто не мог понять его логику. Почему Сешнс не захотел его защищать? Какой Сешнсу от этого профит? Неужели он решил, что все это правда? Сешнс должен был делать свою работу!

На самом деле у Трампа уже был повод переживать насчет Министерства юстиции. Один из частых собеседников президента давно информировал его о происходящем в Минюсте – и при этом, как заметил сам президент, справлялся с задачей гораздо лучше Сешнса.

Из-за обвинения в связях с Россией администрация Трампа оказалась вовлечена в рискованную бюрократическую игру, которая вынуждала президента выходить за рамки правительства, чтобы выяснить, что в его собственном правительстве происходит. Его источник, давний друг со связями в Минюсте (у многих богатых и влиятельных друзей Трампа были свои причины следить за происходящим в министерстве), описывал президенту унылую картину того, как Министерство юстиции и ФБР сбиваются с ног в своих попытках его подловить. Президенту сказали, что упоминалась даже “государственная измена”.

“В минюсте, – сообщил президенту его источник, – полно женщин, которые его ненавидят”. Там была целая армия юристов и следователей, которые получали инструкции от бывшей администрации. “Они хотят, чтобы Уотергейт показался просто Писсгейтом”, – сказали президенту. Это сравнение озадачило Трампа, поскольку он решил, что его друг ссылается на досье Стила, в котором была рассказана история о “золотом дожде”.

После самоотвода генерального прокурора президент, у которого первой реакцией на любую проблему было желание тут же кого-нибудь уволить, тотчас решил, что ему нужно избавиться от Сешнса. В то же время в его голове зародились и некоторые сомнения в происходящем. Он знал, где искать корень российского скандала. Если люди Обамы и думали, что все это сойдет им с рук, не тут-то было. Он намеревался разоблачить их всех!

* * *

Одним из многих покровителей Джареда Кушнера был бывший британский премьер-министр Тони Блэр, с которым Кушнер познакомился в 2010 году, когда они оба присутствовали на берегу реки Иордан при крещении Грейс и Хлои Мёрдок, маленьких дочерей Руперта Мёрдока и его тогдашней жены Венди. Джаред и Иванка жили в том же доме на Парк-авеню, где жили и Мёрдоки (Мёрдоки временно снимали там квартиру, пока ремонтировался их огромный трехквартирный дом на Пятой авеню, но ремонт растянулся на четыре года). В тот период Иванка Трамп стала одной из ближайших подруг Венди Мёрдок. Впоследствии Мёрдок заявил, что Блэр, который стал крестным отцом Грейс, крутил роман с его женой и тем самым спровоцировал их расставание. После развода Венди достались Трампы.

Однако в Белом доме дочь и зятя президента стали по иронии судьбы обхаживать как Блэр, так и Мёрдок. Не имея влияния почти ни в одной из многих правительственных сфер, с которыми он теперь был связан, Кушнер был восприимчив к этому заискиванию и отчаянно хотел услышать дельный совет. Блэр теперь занимался благотворительностью и частной дипломатией и имел целый ряд бизнес-интересов на Ближнем Востоке, а потому особенно старался повлиять на некоторые ближневосточные инициативы Джареда.

В феврале Блэр посетил Кушнера в Белом доме.

Будучи независимым дипломатом и желая доказать, что он полезен новой администрации, в ходе этого визита он сообщил любопытную информацию. Он сказал, что есть вероятность, что британцы следили за деятельностью штаба Трампа, прослушивая телефонные звонки и другие каналы связи, возможно, даже самого Трампа. Как догадывался Кушнер, здесь британские спецслужбы выступали в качестве шабесгоев. По субботам правоверные евреи не имеют права ни включать свет, ни просить кого-либо включить свет. Однако никто не запрещает им высказывать мысль, что при свете видеть куда проще, когда рядом оказывался нееврей, который может включить свет за них. Хотя администрация Обамы и не могла попросить британцев шпионить за штабом Трампа, британцев могли подвести к мысли, что это пойдет всем на пользу.

Непонятно, были ли сведения Блэра слухом, основанной на фактах догадкой, его собственным домыслом или неопровержимой истиной. Однако, пока президент переваривал новые данные, Кушнер и Бэннон отправились в штаб-квартиру ЦРУ в Лэнгли, где встретились с Майком Помпео и его первым замом Джиной Хэспел. Через несколько дней ЦРУ дало туманный ответ, что информация неверна и появилась из-за “недопонимания”.

* * *

Политика еще задолго до эпохи Трампа стала смертоносным делом. Теперь она была игрой, в которой может быть только один победитель: если одна сторона в выигрыше, другая неизбежно терпит поражение. Победа одной стороны равносильна гибели другой. Представление о политике как о торговле, где у кого-то есть необходимые товары – голоса, расположение, старый добрый патронаж – и вопрос только в цене, уже устарело. Теперь это была борьба добра со злом.

Любопытно, что для человека, который вроде бы возглавлял движение, основанное на гневе и воздаянии за грехи, Трамп был весьма старомодным политиком (по крайней мере, так считал он сам). Он был готов договариваться. Ты мне – я тебе. Он считал себя непревзойденным тактиком, который всегда знал, чего хочет другая сторона.

Стив Бэннон подталкивал его использовать в своей популистской модели образ Эндрю Джексона[26] и забрасывал его книгами о Джексоне (которые оставались непрочитанными). Но верхом совершенства для него был Линдон Джонсон. Линдон Джонсон был большим человеком, который умел спорить, заключать сделки и подчинять людей попроще своей воле. Он торговался так, что в итоге каждый что-нибудь да получал, но лучший воротила получал немного больше. (Однако Трампу не нравилось, чем кончил Линдон Джонсон, ведь он одним из первых современных политиков провалился как на военном, так и на моральном фронте.)

Но теперь, проведя в должности чуть более семи недель, Трамп считал свое положение уникальным и из ряда вон выходящим. Ни одному президенту до него (хотя он и делал скидку Биллу Клинтону) не приходилось постоянно отбиваться от нападок врагов. Хуже того, против него была настроена вся система. Бюрократическое “болото”, спецслужбы, несправедливые суды, лживая пресса – все они выступали против него. Это была вечная тема для разговоров президента с руководящим составом аппарата: никто не упускал случая обсудить мученичество Дональда Трампа.

В вечерних звонках президент снова и снова повторял, насколько это несправедливо, и пересказывал слова Тони Блэра – и остальных! Все складывалось в единую картину. Против него плели заговор.

Несомненно, ближайшие соратники Трампа знали, какой он непредсказуемый, и всех до единого это тревожило. Порой в неблагоприятной политической обстановке у него случались моменты полной иррациональности, и это признавал почти каждый. Когда это происходило, он злился в одиночестве и никого к себе не подпускал. Руководящий состав администрации в эти мрачные периоды, как правило, во всем с ним соглашался, что бы он ни говорил. Если некоторые и пытались увильнуть от прямого ответа, Хоуп Хикс никогда не шла на такие уловки. Она соглашалась с ним абсолютно во всем.

Вечером 3 марта в Мар-а-Лаго президент посмотрел интервью Брета Байера с Полом Райаном на канале Fox. Байер спросил спикера об опубликованном на новостном сайте Circa, принадлежащем консервативной вещательной корпорации Sinclair, отчете, в котором утверждалось, что Башня Трампа в ходе кампании находилась под наблюдением.

Ранним утром 4 марта Трамп разразился потоком твитов:

Ужас! Только что узнал, что Обама “установил прослушку” в Башне Трампа прямо перед победой. Ничего не нашли. Это маккартизм! (4:35 утра)

Законно ли действующему президенту “прослушивать” президентскую гонку накануне выборов? Ранее суд отклонил [запрос]. ОЧЕРЕДНАЯ НИЗОСТЬ! (4:49 утра)

Как низко пал президент Обама: прослушивает мои телефоны во время священного процесса выборов. Это Никсон/Уотергейт. Плохой (или больной) парень! (5:02 утра)

В 6.40 утра он позвонил Прибусу и разбудил его своим звонком. “Ты видел мой твит? – спросил он. – Мы поймали их с поличным!” Затем президент поднес телефон к телевизору, чтобы Прибус услышал повтор программы Байера.

Его не интересовала точность, но точным он быть и не умел. Он высказывался во всеуслышание, показывая всем свою боль и раздражение. Делая ошибки в словах, используя жаргон семидесятых – при слове “прослушка” сразу представлялись агенты ФБР, сидящие в тесном фургоне на Пятой авеню, – он казался эксцентричным и нелепым. Из множества твитов, которыми он выставлял себя на посмешище, с точки зрения прессы, сотрудников спецслужб и до крайности довольных демократов, твиты о прослушке стали квинтэссенцией его невежества и позора.

По данным CNN: “Двое бывших высокопоставленных американских чиновников сразу же отмахнулись от обвинений Трампа. «Просто чепуха», – заметил бывший высокопоставленный сотрудник американской разведки”. В Белом доме решили, что слова “просто чепуха” принадлежат Бену Роудсу, который явно произнес их, довольно жмурясь, прямо как кот, сожравший домашнюю канарейку.

Райан, в свою очередь, сказал Прибусу, что понятия не имеет, что имел в виду Байер, а во время интервью просто вешал ему лапшу на уши.

Однако, если телефоны Трампа на самом деле и не прослушивались, Белый дом вдруг вознамерился найти, где прослушка все же осуществлялась, а потому в срочном порядке преподнес широкой публике статью Breitbart News, которая ссылалась на заявление Луизы Менш, бывшего британского политика, которая переехала в США и стала Джимом Гаррисоном связей Трампа с Россией.

Были и другие попытки свалить вину за неожиданные разоблачения на Белый дом Обамы. Однако в конечном итоге это был очередной – а для некоторых и главный – пример того, насколько сложно президенту было работать в педантичном, структурированном, юридически определенном, причинно-следственном политическом мире.

Это был поворотный момент. До этих пор ближний круг Трампа в основном его защищал. Однако после твитов о прослушке все, за исключением разве что Хоуп Хикс, перешли в состояние совестливой робости, а то и постоянного скептицизма.

Шон Спайсер, например, продолжал повторять свою ежедневную, если не ежечасную мантру: “Такое дерьмо нарочно не придумаешь”.

12. Отменить и заменить

Через несколько дней после выборов Стив Бэннон сказал избранному президенту – и Кэти Уолш, изогнув бровь, назвала это очередным “заигрыванием с Breitbart”, – что им стоит заменить Пола Райана на посту спикера Палаты представителей Марком Медоузом, председателем вдохновленной Движением чаепития “Фракции свободы” и одним из первых сторонников Трампа. (Жену Медоуза особенно уважали в лагере Трампа, потому что она продолжила кампанию в “библейском поясе” после скандала с Билли Бушем.)

Устранение – и унижение – Райана для Бэннона было едва ли не столь же важным, как победа на выборах, и демонстрировало идеологическое слияние бэннонизма с трампизмом. С самого начала кампания Breitbart против Пола Райана была ядром кампании Breitbart за Дональда Трампа. Поддержка Трампа со стороны Breitbart и присоединение Бэннона к штабу через четырнадцать месяцев после начала кампании отчасти объяснялись готовностью Трампа отбросить политические условности и возглавить атаку на Райана и досточтимых бонз Республиканской партии США. И все же Breitbart и Трамп смотрели на Райана по-разному.

С точки зрения Breitbart, избрание Райана спикером приостановило протестную активность и трансформацию Палаты представителей, в результате которых с должности был смещен бывший спикер Джон Бейнер и которые должны были превратить Палату представителей в центр нового радикального республиканского движения. Райан выставлял свою кандидатуру на пост вице-президента, когда в гонке участвовал Митт Ромни, и успешно совмещал консервативную фискальную педантичность – он был председателем Комитета по методам и средствам Палаты представителей, а также председателем Комитета по бюджету – со старомодной республиканской прямотой. Он был официально последней и единственной надеждой Республиканской партии. (Бэннон в своем стиле превратил этот факт в очередной постулат трампизма: “Райана создали в чашке Петри в фонде «Наследие»”.) Если восстание Движения чаепития отодвинуло Республиканскую партию еще правее, то Райан входил в тот балласт, который не позволял ей двигаться дальше или хотя бы значительно снижал ее темп. Воплощая собой взрослое постоянство старшего брата в противовес незрелости и гиперактивности Движения чаепития, он стоически, едва ли не мученически, противостоял движению Трампа.

В то время как республиканский истеблишмент представлял Райана не только зрелым, но и дальновидным политиком, Движение чаепития, Бэннон и Breitbart играли на чувствах, утверждая, что Райан недостаточно предан общему делу, неопытен как стратег и некомпетентен как лидер. Он был постоянным объектом насмешек “Чайной партии”, Бэннона и Breitbart – поистине пустой фигурой, нелепой шуткой, настоящим позорищем.

Неприязнь Трампа к Райану была значительно менее организованной. У него не было мнения относительно политических способностей Райана, а за его позициями он не следил. Его нелюбовь была личной. Райан снова и снова оскорблял его. Райан постоянно ставил против него. Райан фактически стал символом ужаса и недоверия республиканского истеблишмента по отношению к Трампу. Более того, Райан даже сколотил себе репутацию, критикуя Трампа (а Трамп, как всегда, считал чужую выгоду за свой счет двойным оскорблением). К весне 2016 года Райан остался единственной альтернативой Трампу в качестве номинанта на выборы. Многим республиканцам казалось, что ему достаточно сказать хоть слово, чтобы вся конвенция переметнулась на его сторону. Но хитрый расчет Райана, похоже, заключался в том, чтобы позволить Трампу выиграть номинацию, а затем стать очевидным кандидатом на пост лидера партии после исторического поражения Трампа и неизбежной зачистки крыла Движения чаепития, Трампа и Breitbart.

Вместо этого выборы уничтожили Пола Райана – по крайней мере в глазах Стива Бэннона. Трамп не только спас Республиканскую партию, но и обеспечил ей значительное большинство. Мечта Бэннона полностью осуществилась. Движение чаепития, запоминающимся лицом и голосом которого стал Дональд Трамп, пришло к власти – почти к абсолютной власти. Теперь оно господствовало в Республиканской партии. Публичное свержение Пола Райана было очевидным и необходимым шагом.

Однако между организованным презрением Бэннона и личной неприязнью Трампа к Райану вот-вот грозила возникнуть пропасть. Если Бэннон полагал, что Райан не хочет и не может исполнять новую программу Бэннона и Трампа, то Трамп считал укрощенного Райана на удивление смиренным, кротким и полезным. Бэннон хотел избавиться от всего республиканского истеблишмента, а Трампа полностью устраивало, что теперь он подчиняется ему.

“Он довольно умен, – сказал Трамп, впервые после выборов поговорив со спикером. – И очень серьезен. Все его уважают”.

Райан сумел отсрочить свою казнь. Как выразился один из старших советников Трампа, для этого ему пришлось “выйти на кинематографический уровень лести и подлизываться так, что на это было больно смотреть”. Хотя Бэннон настаивал на назначении Медоуза, который был значительно менее уступчив, чем Райан, Трамп долго колебался и в конце концов решил, что не только не будет добиваться отставки Райана, но и сделает его своим человеком, своим партнером. Хорошие личные отношения порой действовали на Трампа непредсказуемо – он снова и снова попадался на собственную удочку, – и теперь он активно поддерживал программу Райана, хотя на самом деле все должно было быть наоборот.

“Пожалуй, мы не смогли предугадать, что президент даст ему карт-бланш, – размышляла Кэти Уолш. – В ходе кампании президент с Полом друг друга терпеть не могли, а потом так полюбили друг друга, что президент стал поддерживать его во всех начинаниях”.

Бэннон не слишком удивился, когда Трамп дал слабину: он прекрасно понимал, как легко заболтать балабола. Бэннон также понимал, что разрядка отношений с Райаном обусловлена тем, что Трамп осознал свое положение. Дело было не только в том, что Райан готов был идти на поводу у Трампа, но и в том, что Трамп готов был идти на поводу у собственных страхов насчет того, как мало он на самом деле знает о работе президента. Если Райан действительно может взять Конгресс на себя, думал президент, что ж, отлично, пускай он этим и займется.

* * *

Трамп почти не проявлял интереса к главной цели республиканцев, которая заключалась в отмене Obamacare. В свои семьдесят лет он страдал от лишнего веса и терзался всевозможными физическими фобиями (например, лгал о собственном росте, чтобы его индекс массы тела не говорил об ожирении), а потому не любил говорить о здравоохранении и прочих медицинских вопросах. Детали оспариваемого проекта казались ему особенно скучными: как только речь заходила об этой реформе, его внимание мгновенно рассеивалось. Он толком не знал положений Obamacare – разве что радовался глупому обещанию Обамы, что каждый сможет и дальше лечиться у своего врача, – и уж точно был не в состоянии описать, что изменилось в системе здравоохранения после принятия Obamacare и пошло ли это на пользу обществу.

До избрания на пост президента он, скорее всего, ни разу в жизни не вел осмысленного разговора о медицинском страховании. “Нет ни в этой стране, ни во всем мире человека, который думал бы о медицинской страховке меньше Дональда”, – сказал Роджер Эйлс. Когда в одном из интервью в ходе кампании его спросили о важности отмены или реформы Obamacare, Трамп, мягко говоря, поплыл, не зная, какое именно место занимает этот пункт в его программе: “Это важная тема, но у нас полно других важных тем. Вероятно, она входит в десятку. Пожалуй, так. Но конкуренция огромна. Сложно сказать точно. Возможно, она одна из двенадцати. А может, из пятнадцати. В двадцатку она входит точно”.

Как ни парадоксально, в этом заключался один из аспектов его привлекательности для многих избирателей: Обама и Хиллари Клинтон явно хотели говорить о реформе здравоохранения, но Трамп, как и почти все остальные, говорить о ней совершенно не желал.

Учитывая все это, он, вероятно, предпочитал, чтобы медицинская страховка была у большего, а не у меньшего количества людей. Когда настала пора действительно задуматься над этим вопросом, он даже стал склоняться к поддержке Obamacare, а не к отмене реформы. Кроме того, он сделал ряд поспешных обещаний в духе Обамы и даже заявил, что при грядущей реформе Trumpcare (впоследствии его отговорили от подобного ребрендинга – политологи сумели ему объяснить, что в этой ситуации ему лучше не присваивать программе собственное имя) никто не лишится медицинской страховки, которая и впредь будет покрывать предсуществующие состояния. Пожалуй, он поддерживал государственное медицинское страхование сильнее любого другого республиканца. “Почему Medicare не может просто застраховать всех и каждого?” – раздраженно спросил он в ходе совещания со своими советниками, которые все как один решили не реагировать на эту ересь.

Оборону держал Бэннон, который упорно считал отмену Obamacare главной целью республиканцев и утверждал, что, имея большинство в Конгрессе, они просто не смогут смотреть в глаза избирателям, не исполнив своего обещания об отмене реформы. С точки зрения Бэннона, отмена была их обетом – именно отмена должна была принести самый удовлетворительный, даже катарсический результат. Кроме того, добиться ее было проще простого, ведь практически каждый республиканец уже публично заявил о намерении голосовать за отмену Obamacare. Но Бэннон понимал, что реформа здравоохранения может понизить популярность трампизма-бэннонизма среди рабочего класса, а потому старался при ее обсуждении держаться на заднем плане. Впоследствии он даже не попытался объяснить, почему умывает руки, сказав лишь: “Я не вмешиваюсь в вопросы здравоохранения, потому что это не мое”.

В результате Райан сбил всех с толку своим планом “отменить и заменить” Obamacare, который пришелся Трампу по душе. Отмена удовлетворяла республиканской стратегии, а замена позволяла сдержать обещания Трампа, которые иначе остались бы голословными. (И неважно, что в представлении президента план “отменить и заменить” был совсем не таким, как в представлении Райана.) Слоган “отменить и заменить” был весьма удобен, ведь он казался весьма осмысленным, не имея при этом никакого конкретного значения.

Через неделю после выборов Райан приехал в резиденцию Трампа в Бедминстере, Нью-Джерси, чтобы там провести брифинг об “отмене и замене” Obamacare. С собой он прихватил Тома Прайса – конгрессмена от штата Джорджия и врача-ортопеда, который стал штатным экспертом Райана по вопросам здравоохранения. Райан и Прайс кратко рассказали Трампу – который постоянно отклонялся от темы, чтобы поговорить о гольфе, – о семи годах республиканского законотворческого процесса касательно Obamacare и возможных республиканских альтернатив. Это был прекрасный пример работы мысли Трампа: он соглашался с любым, кто, как казалось, лучше него разбирался в проблеме, которая его не заботила или подробности которой просто его не увлекали. “Отлично!” – восклицал он после каждого положения и регулярно пытался вскочить с кресла. В ходе той же встречи Трамп охотно согласился вверить Райану разработку реформы и назначить Прайса министром здравоохранения и социальных служб.

Кушнер в основном молчал во время обсуждения вопросов здравоохранения. На публике он признавал, что республиканской администрации необходимо разобраться с Obamacare, но в частных беседах, казалось, давал понять, что лично он выступает против как отмены, так и отмены и замены реформы. Они с женой разделяли характерное для большинства демократов мнение насчет Obamacare (она лучше альтернативных вариантов, а проблемы можно исправить в будущем) и стратегически считали, что новой администрации лучше одержать несколько более простых побед, прежде чем вступать в битву, победить в которой было сложно или вообще невозможно. (Кроме того, брат Кушнера Джош руководил страховой компанией, которая зависела от Obamacare.)

Белый дом в очередной раз оказался разделен в политическом отношении: Бэннон занял абсолютистскую позицию, Прибус объединился с Райаном для поддержки республиканского лидерства, а Кушнер по-прежнему разделял умеренную демократическую точку зрения, не видя в этом никакого противоречия. Что же касается самого Трампа, он просто пытался уйти от обсуждения вопроса, который его не слишком волновал.

Слаженная работа Райана и Прибуса обещала освободить президента и от других проблем. По плану Райана, реформа здравоохранения должна была стать своего рода волшебной пилюлей. Реформа, которую спикер намеревался провести через Конгресс, должна была обеспечить гарантированные Трампом налоговые послабления, а это, в свою очередь, позволило бы сделать обещанные президентом инфраструктурные инвестиции.

В результате этот эффект домино, который должен был триумфально провести администрацию Трампа через весь период до августовских каникул и прославить его как одного из главных президентов-реформаторов современности, позволил Райану сохранить место спикера и превратиться из презираемого символа кампании в человека президентского аппарата в Конгрессе. Фактически президент, прекрасно понимая, что ему самому и его руководящему звену не хватает опыта законотворчества (на самом деле такого опыта не было ни у одного из высокопоставленных чиновников администрации), решил поручить осуществление собственной программы человеку со стороны, который до недавнего времени был его заклятым врагом.

Наблюдая, как Райан захватывает законодательную инициативу в ходе переходного периода, Бэннон столкнулся с реальной политикой в действии. Если президент готов был уступать разработку главных инициатив, Бэннону нужно было начать противодействие и снова приступить к заигрываниям с Breitbart. Кушнер, в свою очередь, выработал собственный подход: достаточно было потакать прихотям президента. Что же до самого президента, было вполне понятно, что он не хотел выбирать между противоречивыми проектами реформ. Он просто надеялся, что сложные решения примутся сами собой.

* * *

Бэннону претила не только идеология Райана – он не уважал и его профессиональные качества. В представлении Бэннона новому республиканскому большинству нужен был человек вроде Джона Маккормика, демократического спикера Палаты представителей, который занимал эту должность, когда Бэннон был еще подростком, и протолкнул законодательную инициативу Джонсона “Великое общество”. Маккормик и другие демократы 1960-х были политическими героями Бэннона – в его пантеон входил и Тип О’Нил. Он родился в ирландской католической семье из рабочего класса, в идеологическом отношении был отделен от дворян и аристократии – и вовсе не хотел входить в их число. Бэннон восхищался политиками прошлого. Он и сам был на них похож: отечный, с обвислыми щеками. Он терпеть не мог политиков современности: помимо политических талантов, им недоставало душевности и искренности. Райан был и оставался мальчиком на побегушках из семьи ирландских католиков. Он так и не вырос, чтобы стать бандитом, копом, священником – или настоящим политиком.

Райан явно не умел просчитывать варианты. Он был просто невеждой, который ничего не видел дальше собственного носа. Он всем сердцем ратовал за налоговую реформу, но считал, что к ней ведет лишь один путь – через реформу здравоохранения. Но его так мало волновала эта тема, что он последовал примеру Белого дома, который передал разработку реформы ему, и сам передал составление проекта страховым компаниям и лоббистам с Кей-стрит.

Фактически Райан попытался действовать подобно Маккормику и О’Нилу, заверив президента в своей способности справиться с проектом реформы. Ежедневно он по несколько раз созванивался с Трампом, говоря ему, что это “решенный вопрос”. Доверие Трампа к Райану все росло, и казалось, что президент считает его доказательством своего безграничного влияния на Конгресс. Если раньше президент и волновался, теперь о волнении можно было забыть. Вопрос был решенным. Хотя Кушнер и не одобрял законопроект, в предвкушении триумфа он то и дело хвастался, что Белый дом вот-вот добьется великой победы, фактически пальцем о палец не ударив.

В марте вдруг появились опасения, что все может закончиться иначе. Тревогу забила Кэти Уолш, которую Кушнер теперь называл “придирчивой и вздорной”. Она попыталась убедить президента лично принять участие в привлечении голосов, однако все ее попытки были заблокированы Кушнером после серии все более напряженных столкновений. Коалиция начала разваливаться.

* * *

Трамп по-прежнему отмахивался от новостей о “чепуховом российском скандале”. Однако 20 марта директор ФБР Джеймс Коми выступил перед Комитетом Палаты представителей по разведке и изложил историю целиком:

Министерство юстиции уполномочило меня подтвердить, что в рамках контрразведывательной операции ФБР ведет расследование о попытках российского правительства повлиять на ход президентских выборов 2016 года, что предполагает изучение природы любых связей лиц, участвовавших в кампании Трампа, с российским правительством с целью выявления, имела ли место какая-либо координация деятельности избирательного штаба с российскими властями. Как и в любой контрразведывательной операции, расследование также должно установить, были ли совершены какие-либо преступления. Поскольку ведется следствие, информация по которому засекречена, я не могу сказать, чем именно мы занимаемся и чье поведение анализируем.

Однако он сказал достаточно. После речи Коми слухи, утечки, теории, намеки и догадки наблюдателей, которые до той минуты в лучшем случае давали лишь надежду на скандал, стали основой для официального расследования деятельности Белого дома. Попытки отмахнуться от этого – назвать новости фальшивкой, представить гермофобию Трампа защитой от обвинений в “золотых дождях”, надменно откреститься от мелких сподвижников и безнадежных прихлебателей, жалким образом заявить, будто ни о каком преступлении не было и речи, и выставить президента жертвой прослушки Обамы – с треском провалились. Коми сам отмахнулся от обвинений в прослушке. Вечером после выступления Коми всем стало очевидно, что российская история не забылась, а вышла на первый план.

Прекрасно помня о столкновении отца с Министерством юстиции, Кушнер особенно обеспокоился повышенным вниманием Коми к Белому дому. Кушнер стал призывать разобраться с Коми. Он все ломал голову, как именно с ним разобраться. И спрашивал об этом у Трампа.

Бэннон пытался объяснить, что это было также и структурной проблемой, хоть его и мало кто слушал. Таким был выпад оппозиции. Можно было поражаться, какими жестокими, изобретательными и дьявольскими стали ее шаги, но не стоило удивляться, что враги пытались найти слабое место для удара. Это был шах, но вовсе не шах и мат, поэтому нужно было продолжать игру, понимая, что она будет долгой. Единственным способом победить, по мнению Бэннона, была четко продуманная стратегия.

Но президент, подстрекаемый своей семьей, был упрям и не склонен к стратегическому мышлению. В его представлении дело было не в проблеме, а в человеке – в Коми. Остерегаясь абстракций, Трамп предпочитал апеллировать к чувствам и бороться с конкретным противником. Коми был для Трампа загадкой: на посту директора ФБР он сначала отказался предъявлять Клинтон обвинения после скандала с письмами, но затем, в октябре, собственноручно подыграл Трампу, возобновив расследование в отношении Клинтон.

При личном общении Трамп счел Коми зажатым – и совершенно лишенным чувства юмора. При этом Трамп, который считал, что его все находят неотразимым, был на сто процентов уверен, что его чувство юмора Коми понравилось. Когда Бэннон и остальные стали настаивать на скорейшей отставке Коми – чему противился Кушнер, тем самым прибавляя еще один пункт к длинному списку своих минусов, который вел Бэннон, – президент сказал: “Не беспокойтесь, он у меня в кармане”. Следовательно, он нисколько не сомневался, что сможет умаслить директора ФБР, чтобы тот склонился на его сторону, а то и вовсе ему подчинился.

Одни обольстители невероятно чувствительны к сигналам объектов своего обольщения, в то время как другие идут напролом и по закону средних чисел часто добиваются успеха (последнюю группу мужчин сегодня нередко обвиняют в домогательствах). Таким был подход Трампа к женщинам – он радовался удачам и спокойно относился к провалам (при этом часто считая, что соблазнение удалось, даже если все свидетельствовало об обратном). Таким же стал и его подход к Коми.

После вступления в должность Трамп несколько раз встречался с Коми: 22 января, когда президент обнял директора ФБР; за ужином 27 января, когда Коми попросил остаться на посту; и в День святого Валентина, когда они поговорили наедине, предварительно выдворив из кабинета всех, включая номинального начальника Коми, Джеффа Сешнса. Трамп не сомневался, что их отношения складываются наилучшим образом. Президент был совершенно уверен, что Коми понимает, что он, Трамп, прикрывает его спину (позволяя ему сохранить работу), а потому сам прикроет спину Трампу.

А теперь такие заявления. Это было просто нелепо. Однако Трамп догадывался, что Коми хочет славы. Он был охоч до внимания прессы – это Трамп прекрасно знал. Что ж, прекрасно, он вполне мог играть по таким же правилам.

Унылая реформа здравоохранения – которая грозила стать еще более унылой, если Райан не справится с задачей, что казалось все более вероятным, – померкла в сравнении с откровенностью Коми и яростью, негодованием и ожесточенностью Трампа и всех его родственников.

Коми представлял собой гигантскую проблему. Решение было очевидно – его следовало устранить. Устранение Коми стало настоящей миссией.

Подобно карикатурной полиции из немых фильмов, Белый дом привлек председателя Комитета Палаты представителей по разведке Девина Нуньеса к абсурдной попытке дискредитировать Коми и поддержать теорию о прослушке. План провалился и был всеми осмеян.

Дистанцируясь от вопросов здравоохранения и проблемы Коми, Бэннон начал говорить репортерам, что писать стоит не о здравоохранении, а о России. Это был загадочный совет: неясно, то ли он пытался отвлечь внимание от приближающихся дебатов по проекту реформы здравоохранения, то ли хотел добавить в уравнение новую, весьма опасную переменную и тем самым создать хаос, который обычно играл ему на руку.

Но одна его фраза не допускала двоякого толкования. “Следите за российской историей, – сказал он репортерам, – и не спускайте глаз с Кушнера”.

* * *

К середине марта Гэри Кона привлекли к спасению тонущего проекта реформы здравоохранения. Должно быть, Кон счел это своего рода испытанием, ведь в вопросах законотворчества он был еще неопытнее, чем большинство сотрудников Белого дома.

В пятницу 24 марта, в утро предстоящего голосования по республиканскому проекту реформы здравоохранения в Палате представителей, в новостной рассылке Playbook журналистской организации Politico шансы на то, что голосование действительно состоится, назвали “сомнительными”. На утренней встрече руководящей верхушки администрации Кона спросили, как он оценивает их шансы, и он быстро ответил:

– Думаю, они сомнительны.

“Правда? – подумала Кэти Уолш. – Так ты и думаешь?”

Бэннон присоединился к Уолш в презрении к работе Белого дома, а потому атаковал Кушнера, Кона, Прибуса, Прайса и Райана в серии звонков репортерам. По словам Бэннона, не стоило и сомневаться, что Кушнер и Кон первыми сбегут, как только запахнет жареным. (Кушнер и вовсе провел большую часть недели в отпуске, катаясь на лыжах.) Прибус озвучивал мысли и оправдания Райана, а Прайс – мнимый гуру здравоохранения – был просто тупым выскочкой, который на совещаниях нес одну чепуху.

Эти негодяи специально подстраивали потерю большинства в Палате представителей в 2018 году, обеспечивая тем самым неминуемый импичмент президента. Вот она, классическая аналитика Бэннона: грядущий политический апокалипсис грозил потенциальному полувековому господству трампизма-бэннонизма.

Бэннон был уверен, что знает, как добиться успеха, прекрасно понимал, что он уже не молод, а возможности не безграничны, и почему-то считал себя талантливым аппаратчиком, а потому хотел провести черту между сторонниками и перебежчиками, между бытием и ничем. Чтобы преуспеть, ему нужно было изолировать фракции Райана, Кона и Кушнера.

Фракция Бэннона всеми силами проталкивала голосование по проекту реформы здравоохранения, хотя все понимали, что поражение неизбежно. “Я хочу показать, как Райан зарекомендовал себя на посту спикера”, – сказал Бэннон. А зарекомендовал он себя ужасно – это был полный провал.

В день голосования Пенса отправили в Конгресс, чтобы он в последний раз попытался заручиться поддержкой “Фракции свободы” Медоуза. (Люди Райана полагали, что Бэннон втайне настаивает, чтобы Медоуз воздержался от голосования, хотя ранее на той же неделе Бэннон в приказном порядке велел “Фракции свободы” голосовать за законопроект, “устроив глупое шоу”, как выразилась Уолш.) В половине четвертого Райан позвонил президенту и сказал, что ему не хватает пятнадцати-двадцати голосов, поэтому голосование необходимо отложить. Бэннон при поддержке Малвейни, который стал засланцем Белого дома в Конгрессе, продолжал настаивать на немедленном голосовании. Поражение стало бы серьезным ударом по руководству республиканцев. Бэннона это более чем устраивало: пусть они все провалятся.

Однако президент дал задний ход. Получив уникальную возможность свалить всю ответственность на руководство республиканцев, Трамп дрогнул, из-за чего Бэннон разразился не слишком тихой яростью. Впоследствии Райан слил информацию, что голосование попросил отменить именно президент.

В выходные Бэннон позвонил огромному количеству репортеров и сказал им (не под запись, но это вряд ли): “Думаю, Райан долго не продержится”.

* * *

После того как в ту пятницу голосование по законопроекту отложили, раздраженная и возмущенная Кэти Уолш сказала Кушнеру, что хочет уйти. Сославшись на крах Белого дома Трампа, она с предельной прямотой описала закулисную борьбу, некомпетентность и неясность курса. Понимая, что ее необходимо немедленно дискредитировать, Кушнер слил информацию о том, что она сливала информацию в прессу, а потому ее нужно убрать.

В воскресенье вечером Уолш поужинала вместе с Бэнноном в стенах Breitbart Embassy – оплота Бэннона на Капитолийском холме. За ужином он несколько раз попытался уговорить ее остаться, но все было тщетно. В понедельник она договорилась обо всем с Прибусом, намереваясь далее делить свое рабочее время между НКРП и связанной с Трампом некоммерческой организацией типа (c) (4)[27]. К четвергу ее и след простыл.

За десять недель работы новой администрации Белый дом Трампа потерял второго после Майкла Флинна члена руководящей верхушки – причем того, в чьи задачи входило улаживать все дела.

13. Бэннон-борец

Когда Кэти Уолш пришла сообщить, что она уходит, он сказал ей, что тоже чувствует себя здесь в заключении.

За полтора месяца в Белом доме Стив Бэннон с его мастерским манипулированием повесткой Трампа – или хотя бы самим Трампом – похоже, потерпел фиаско. Его переживания были католическими по сути – самобичевание человека, свято верившего в то, что его мораль выше любой другой морали, – и мизантропическими в своей основе. Ему, антисоциальному, неприспособленному пожилому мужчине, приходилось предпринимать чрезвычайные усилия, чтобы поладить с окружающими, и чаще всего он терпел неудачу. Особенно его угнетал Дональд Трамп, чья жестокость, безмерная, пусть даже непреднамеренная, была невыносима, когда он обращал ее против тебя.

– Я ненавидел эту кампанию, я ненавидел транзит власти, я ненавижу свое пребывание в Белом доме, – пожаловался Бэннон однажды ранней весной, сидя непривычно теплым вечером в кабинете Райнса Прибуса. Распахнутые застекленные двери открывали вид на обсаженный деревьями внутренний дворик, куда они с Прибусом, настоящие друзья и союзники в своей антипатии к Джарванке, поставили столик.

Однако Бэннон считал, что в Белом доме он оказался не случайно. Он был убежден – и не мог это убеждение держать при себе, чем неуклонно подрывал отношения с президентом, – что все оказались здесь именно благодаря его усилиям. И, что еще важнее, он был единственным, кто появлялся на работе ежедневно и кто задался целью изменить страну. Изменить быстро, радикально и по-настоящему.

Идея разделенного электората – “голубые” и “красные” штаты[28], две противоположные системы ценностей, глобалисты и националисты, истеблишмент и бунтующие популисты – так в медиа вкратце рисовали культурный разлом и нынешние политически мутные времена, да и в значительной степени общее состояние дел. Бэннон же верил в то, что это в буквальном смысле разлом. Соединенные Штаты превратились в страну с двумя враждебными народами. Один неизбежно победит, а второй проиграет. Либо один будет доминировать, а второй станет маргинальным.

Такая современная гражданская война – война Бэннона. Страна, опиравшаяся на доблесть, характер и силу американских рабочих времен 1955–1965 годов, была тем идеалом, который он намеревался защищать и восстанавливать: торговые соглашения либо торговые войны, поддерживающие американского производителя; иммиграционная политика, защищавшая в то время американский рабочий класс (а следовательно, и американскую культуру или, по крайней мере, американскую идентичность); международная изоляция, которая сохранит американские ресурсы и задушит давосский менталитет правящего класса (и заодно спасет жизни военнослужащих из рабочей среды). Для подавляющего большинства в стране, кроме Дональда Трампа и крайне правых, это попахивало завиральным политико-экономическим шаманством. Но для Бэннона это были революционные и, можно сказать, религиозные идеи.

Остальные обитатели Белого дома относились к этому как к его несбыточной мечте. “Стив это… Стив” – так мягко формулировался принцип терпимого отношения к нему. “У него в голове крутится такое”, – сказал президент, развивая свою апробированную тему об отставке Бэннона.

Но речь шла не столько о проблеме “Бэннон против всех”, сколько о выборе: Трамп с Бэнноном или Трамп без Бэннона. Если, находясь в мрачном и агрессивном состоянии, Трамп мог открыто выражать бэнноновские взгляды, то с такой же легкостью он мог про них забыть и добиваться собственного ублажения здесь и сейчас. И это отлично понимало его окружение, не стоявшее за Бэннона. Когда босс был счастлив, можно было рассчитывать на традиционный, поэтапный – “шаг назад, два шага вперед” – политический подход. Даже своего рода центризм, неприемлемый для Бэннона ни в каком виде, мог сработать. И тогда широковещательные заявления Стива о том, что трампизм будет рулить страной в ближайшие пятьдесят лет, были бы реализованы с приходом к власти Джареда, Иванки и Goldman Sachs.

К концу марта победу одерживала именно эта команда. Усилия Бэннона использовать грандиозный провал реформы здравоохранения как свидетельство того, что их врагом является истеблишмент, увы, привели к обратному результату. Для Трампа это было его личное поражение, но поскольку у него не может быть поражений по определению, то этот провал означал победу – если не сейчас, то в будущем. Вот почему Бэннон, этакая Кассандра в статусе наблюдателя, стал проблемой.

Объясняя свои давнишние объятья с Бэнноном, Трамп теперь поливал его презрением – и отрицал, что объятья имели место. Если в Белом доме что-то пошло не так, то во всем был виноват Стив Бэннон. Его очернение превратилось для Трампа в своего рода забаву. И даже в философический анализ: “Проблема Стива Бэннона – пиар. Он не понимает, что это такое. Его же все терпеть не могут. Потому что… смотрите сами. Его плохой пиар бросает тень на других”.

Вопрос вопросов: как Бэннон, антисистемный популист, мог поверить в то, что он поладит с Трампом, миллиардером, использующим систему в своих личных целях? Бэннон затеял с Трампом некую игру. Вот только он практически ее не вел – либо просто проигрывал. Вслух трубя о победе Трампа, он невольно всем напоминал о том, что, когда он присоединился к избирательной гонке, за два с половиной месяца до выборов, данные опросов показывали такой дефицит голосов, при котором любая кампания была бы обречена. Без него, Бэннона, Трамп превратился бы в Уэндела Уилки[29].

Бэннон отдавал себе отчет в том, что не стоит занимать место Трампа в лучах прожекторов. Он хорошо знал, что президент последовательно развеивает чужие заслуги, так как они должны принадлежать исключительно ему. Он и Кушнер, две самые заметные фигуры в Белом доме, профессионально отмалчивались. А при этом Бэннон присутствовал везде, и президент небезосновательно подозревал его в приватном общении с прессой. Бэннон частенько говорил о себе “президент Бэннон”, и далеко не всегда это можно было списать на самоиронию. Келлиэнн Конуэй, которую регулярно упрекали за желание посветиться, с горечью подтвердила наблюдение президента, что Бэннон стремится попасть на каждую коллективную фотографию в Белом доме. (Все, похоже, подсчитывали, у кого больше громких фотографий.) А еще Бэннон не очень-то маскировал, что именно он автор многих анонимных высказываний, которые приводят в прессе, и не слишком скрывал свои выпады против Кушнера, Кона, Пауэлл, Конуэй, Прибуса и даже дочери президента (и тем паче дочери президента).

Любопытно, что Бэннон никогда не комментировал Трампа – до поры до времени. Видимо, правильность и надежность президента занимали центральное место в бэнноновской конструкции: Трамп – идея, которую надо всячески поддерживать. В этом было что-то от традиционного респекта Овальному кабинету. На самом деле, все обстояло ровным счетом наоборот. Бэннон – всего лишь лодка, которая ничего не значит без гребца. Каким бы уникальным, чуть ли не волшебным, ни казался его вклад в победу Трампа, возможности Бэннона зависели исключительно от своеобразного таланта босса. А он лишь его тень, его Кромвель, как он сам выражался, прекрасно помня о судьбе последнего.

Но преданность Трампу как идее никак не защищала Бэннона от его постоянных выпадов. Президент собрал большое жюри присяжных, чтобы решить его судьбу, и в оскорбительном стиле “борщкового пояса” предъявил длинный список недостатков обвиняемого: “У парня вид бездомного. Прими душ, Стив. Ты уже шестой день носишь эти брюки. Он говорит, что зарабатывал приличные деньги, но я ему не верю”. (Примечательно, что президент никогда не интересовался политическими взглядами своего высокопоставленного подчиненного.) Администрация проработала всего каких-то пару месяцев, а все СМИ уже предрекали отставку Бэннона.

Чтобы заслужить похвалу президента, достаточно было при нем неодобрительно и хлестко высказаться о его главном стратеге или привести чужую критику. Главное, не отзываться о Бэнноне положительно. Даже небольшая похвала перед “но” – “Стив, конечно, умен, но…” – могла вызывать у Трампа оскал или недовольную гримасу, если сразу за этим не следовало “но”. (Вообще, упоминание об уме кого бы то ни было неизбежно вызывало у Трампа недовольство.) Кушнер сделал Скарборо и Бжезински ведущими своего рода утренних телешоу, смысл которых сводился к размазыванию Бэннона по тарелке.

Г. Р. Макмастер, генерал-лейтенант, сменивший Майкла Флинна на посту советника по национальной безопасности, пробил право президента налагать вето на назначение членов СНБ. Кушнер, поддержавший кандидатуру Макмастера, тут же настоял, чтобы Дина Пауэлл, ключевой игрок в его команде, была включена в Совет, а Бэннон оттуда выведен.

Бэннониcты шепотом и не без некоторой жалости обсуждали между собой, как в последнее время выглядит их кумир, и сходились на том, что неважнецки – стресс все глубже врезается морщинами в его лицо. Дэвид Босси высказался еще сильнее: у Бэннона такой вид, “словно он на грани смерти”.

“Теперь я понимаю, что значит находиться в суде Тюдоров, – размышлял Бэннон. Он вспоминал, как во время президентской кампании Ньют Гингрич “вдруг появлялся со своими дурацкими идеями. Когда мы победили, он сразу стал моим лучшим другом. Каждый день фонтанировал. А однажды, когда я переболел сильной простудой [весной, уже в Белом доме] и прошел через свою Долину смерти, я увидел его в холле. Заметив меня, он опустил глаза и пробормотал «Привет, Стив». Я спросил, что он здесь делает и не хочет ли пройти внутрь. На что он ответил: «Нет, нет, все нормально. Я жду Дину Пауэлл»”.

Достигнув непредставимого – принести с собой в Белый дом бешеный крайне правый антилиберальный этнопопулизм! – Бэннон неожиданно оказался лицом к лицу с неприемлемым: необходимостью нести ответ перед богатыми и полномочными демократами.

* * *

Парадокс президентства Трампа заключался в том, что оно было одновременно до крайности идеологически мотивировано и вообще лишено идеологии. С одной стороны, оно представляло собой хорошо структурированную атаку на либеральные ценности – бэнноновская деконструкция административного государства предполагала также уничтожение СМИ, академических и некоммерческих институтов. А с другой стороны, сразу было понятно, что трамповская администрация с одинаковой легкостью может превратиться в республиканский загородный клуб и в демократический Уолл-стрит. Или просто в учреждение, озабоченное лишь тем, как осчастливить Дональда Трампа. У него были свои постоянные источники раздражения, проверенные с помощью рекламных рассылок масс-медиа и многотысячных митингов, но, кажется, главным было одержимое желание выйти победителем в игре.

С усилением барабанной дроби, знаменующей скорую отставку Бэннона, Мерсеры тут же приняли меры по защите своего вклада в радикальное правительство и определению будущего Стива Бэннона.

В век, когда все успешные политические кандидаты окружены (зачастую они их просто зазывают) воротилами, которые таким образом раздвигают границы собственного влияния – и чем они богаче, тем труднее иметь с ними дело, – Боб и Ребекка Мерсеры держались особняком. Восхождение Трампа выглядело сомнительным, а уж Мерсеров – тем более.

Даже трудных в общении толстосумов – “правых” братьев Кох и Шелдона Аделсона, “левых” Дэвида Геффена и Джорджа Сороса – обуздывает мысль, что деньги обращаются на рынке, где существует конкуренция. Поэтому хамство имеет границы. Мир богатых по-своему отрегулирован. Социальное восхождение подчиняется собственным правилам.

Даже среди трудных и титулованных богачей Мерсеры выделялись своей недоверчивостью и скептицизмом. В отличие от других богачей, жертвовавших большие деньги на политических кандидатов, эти не стремились к победе – в принципе. Они жили в своем замкнутом пространстве.

Поэтому когда победа все же случилась – так уж счастливо для Дональда Трампа сошлись звезды, – они оказались к этому не готовы. Но теперь, успев почувствовать чудом свалившуюся на них власть, они не собирались ее отдавать только потому, что Стив Бэннон уязвлен и не высыпается.

В конце марта Мерсеры организовали несколько экстренных обсуждений. По крайней мере, один из этой пары встретился с президентом. Обычно Трамп избегал таких встреч: его не интересовали проблемы персонала, ибо тогда акцент смещался в сторону других людей. Неожиданно ему предложили обсуждать Стива Бэннона, а не его самого. Больше того, он сам создал проблему постоянными попреками, и вот теперь от него хотели, чтобы он взял свои слова обратно. Хотя президент и повторял, что Бэннона можно и нужно уволить, он отдавал себе отчет в цене вопроса – за этим последует ответный удар крайне правых, силу которого трудно предсказать.

Трамп считал Мерсеров еще теми чудаками. Ему не нравилось, когда Боб молча таращился ему в глаза; ему вообще не нравилось находиться в одной комнате с Мерсером или его дочкой. И, даже отказываясь признать тот факт, что решение Мерсеров его поддержать (и подключение в августе Бэннона к его кампании) стало событием, благодаря которому он в результате оказался в Белом доме, он понимал, что вместе Мерсеры и Бэннон – потенциально очень опасные баламуты.

Сложный характер возникшей проблемы заставил Трампа обратиться за консультацией к двум противоречивым фигурам: Руперту Мёрдоку и Роджеру Эйлсу. Возможно, он заранее предполагал, что результат окажется нулевым.

Мёрдок, уже имевший разговор с Кушнером, сказал, что покончить с рассогласованием в Белом доме можно, только избавившись от Бэннона. (Надо полагать, что избавиться от Кушнера он даже не помышлял.) Это неизбежный выход, и чем скорее, тем лучше. В таком ответе Мёрдока был здравый смысл: активно поддерживая тандем модераторов Кушнер – Голдман, он видел в них людей, которые спасут мир от Бэннона – а заодно и от Трампа.

Эйлс был, как всегда, прям и резок: “Дональд, это невозможно. Ты разделил постель со Стивом. Ты можешь его не слушать, ты можешь с ним не ладить. Но вы пара. Ты не можешь сейчас дать ему развод”.

Джаред и Иванка были в восторге от перспективы изгнания Бэннона. Его уход ознаменует возврат организации Трампа под контроль семьи и ее помощников, без внутреннего соперничества за товарный знак и лидерство. С семейной точки зрения, это облегчит, по крайней мере в теории, самую невероятную смену бренда: респектабельный Дональд Трамп. Без Бэннона несбыточная мечта может стать реальностью. И не столь уж важно, что эта фантазия Кушнера – спасти Трампа от самого себя и открыть будущее для Джареда и Иванки – была такой же невероятной, как фантазия Бэннона о Белом доме, который вернется в мифологическую Америку до 1965 года.

Уход Бэннона мог привести к дальнейшему расколу Республиканской партии. Еще до выборов некоторые прогнозировали, что проигравший Трамп со своими 35 процентами разочарованных избирателей использует момент и стакнется с воинственным меньшинством. Теперь появился новый тревожный прогноз: пока Кушнер пытается трансформировать своего тестя в этакого позднего Рокфеллера, каким Трамп якобы когда-то мечтал стать (Рокфеллеровский центр вдохновил его на собственный бизнес с недвижимостью), Бэннон прихватит с собой значительную часть этих самых 35 процентов.

Такая брейтбартская угроза. Структура Breitbart News продолжала оставаться под контролем Мерсеров и в любой момент могла достаться Стиву Бэннону. А когда он за одну ночь превратился в политического гения, возводящего на престол королей, и пробил час торжества крайне правых, Breitbart стал потенциально еще сильнее. В каком-то смысле победа Трампа дала в руки Мерсерам оружие для его собственного уничтожения. Когда дойдет до дела и мейнстримовские медиа вместе с вашингтонским “болотом” ополчатся против него со всей силой, Трампу понадобится защита Мерсера и крайне правых. Кто он без них, если на то пошло?

По мере того как давление нарастало, Бэннон – до сих пор абсолютно преданный Дональду Трампу как идеальному аватару трампизма (и бэннонизма), верный помощник и сторонник его чудаковатого политического таланта – все больше надламывался. Трамп, как было известно всем, кто с ним когда-либо работал вместе, какие бы на его счет ни строили иллюзии, оставался Трампом – вечно недовольным теми, кто его окружает.

Но Мерсеры продолжали под него копать. Без Бэннона на президентстве Трампа, во всяком случае на том, каким они его себе представляли (и за которое платили), можно ставить крест. Была поставлена задача, как улучшить жизнь Стиву. С него взяли обещание, что он будет уходить из офиса по окончании рабочего дня, а не дожидаться от Трампа приглашения с ним поужинать. (Тем более что Джаред и Иванка постарались положить этому конец.) Решение включало в себя поиск Бэннона для Бэннона: главного стратега для главного стратега.

В конце марта Мерсеры достигли перемирия с президентом: он не увольняет Бэннона. Это не гарантировало, что он сохранит свое влияние и положение, но давало некоторую передышку ему и его союзникам. Будет сделана перегруппировка. Сила любого помощника президента сводилась к последнему совету, который он ему давал, и тут, в расчете на беспомощность своих соперников, Кушнера и его жены, Бэннон полагал, что они сами подпишут себе приговор.

* * *

Пообещав не увольнять Бэннона, Трамп дал Кушнеру и дочери кое-что взамен: они получили повышение.

27 марта было создано Управление американских инноваций, которое возглавил Кушнер, с целью сократить федеральную бюрократию – ну то есть сократить путем ее увеличения, создать очередной комитет по закрытию комитетов. А еще новая структура Кушнера собиралась изучать правительственные технологии, сосредоточиться на создании рабочих мест, поощрять обучение на рабочих местах, привлекать бизнес к партнерству с правительством и помогать в борьбе с распространением опиума. Одним словом, все, как обычно, с поправкой на административный энтузиазм.

Но главная цель состояла в том, чтобы обеспечить Кушнера собственным персоналом в Белом доме, командой, которая будет не просто работать над его проектами (в целом все они противопоставлялись проектам Бэннона), но и позволит ему здесь “побольше наследить”, как выразился сам Кушнер. Он обзавелся своим “говоруном” – преданным ему пресс-секретарем и промоутером. Новая бюрократическая структура должна была не только возвысить Кушнера, но и принизить Бэннона.

Через два дня после объявления о расширении влияния Джареда должность в Белом доме получила и Иванка, официально став помощницей президента. С самого начала она была главной советницей мужа, так же как он – ее советником. Но тут Трамп за одну ночь консолидировал семейную власть в одном месте. Произошел удивительный бюрократический переворот, жертвой которого стал Стив Бэннон: разделенный Белый дом практически объединился вокруг президентской семьи.

Зять и дочь рассчитывали – даже не сомневались, – что смогут обратиться к лучшим чертам характера ДДТ или по крайней мере будут сочетать республиканские запросы и прогрессивную повестку рациональности, сострадания и добрых дел. А затем они продвинут дальше эту умеренную политику, пропустив через Овальный кабинет мощный поток крупных воротил, разделяющих их взгляды. И президент, как правило, соглашался и даже с воодушевлением поддерживал программу Джареда и Иванки. “Если они ему скажут, что надо спасать китов, он тут же согласится” – так описала эту ситуацию Кэти Уолш.

Бэннон, переживая свое отстранение от дел, был убежден: он по-прежнему представляет то, во что верит Дональд Трамп – или тому кажется, что верит. Он знал Трампа как человека повышенной эмоциональности и не сомневался в том, что в его душе царят темнота и озлобление. Как бы президент ни поддерживал устремления дочери и зятя, его мировоззрение с их мировоззрением не совпадало. По словам Кэти Уолш, “Стив верит, что он Дарт Вейдер[30] и что надо обращаться к темной стороне Трампа”.

В самом деле, злобные выпады Трампа против Бэннона могли быть прямо пропорциональны политическому влиянию последнего.

Президент по-настоящему никого не слушал. Чем больше кто-то говорил, тем меньше он обращал на него внимания. “Но Стив умеет себя подать, есть что-то такое в тембре его голоса, в его энергетике, что помогает президенту сосредоточиться, и тот забывает про все остальное”, – заметила та же Уолш.

Пока Джаред с Иванкой взяли передышку после своей победы, Трамп подписал приказ президента № 13783 об изменениях в политике по охране окружающей среды, тщательно подготовленный Бэнноном. Этот приказ, считал он, удачно похоронил закон 1970 года, заложивший основу современной защиты окружающей среды и предписывавший всем исполнительным ведомствам подготовить соответствующие директивы о своих практических действиях. Кроме того, приказ № 13783 отменил предыдущее требование учитывать изменения климата – за этим последуют дебаты на тему, какую позицию должна занимать страна в отношении Парижского соглашения по климату.

Третьего апреля Кушнер неожиданно объявился в Ираке, где он сопровождал генерала Джозефа Данфорда, председателя Объединенного комитета начальников штабов. Согласно заявлению пресс-службы Белого дома, Кушнер “находится там по поручению президента, чтобы выразить его поддержку правительству Ирака и американским военнослужащим, участвующим в кампании”. Кушнера, обычно недоступного для СМИ и неразговорчивого, постоянно фотографировали на протяжении всего визита.

Следя за происходящим по одному из многочисленных телеэкранов в Западном крыле, Бэннон увидел Кушнера в наушниках на борту вертолета над Багдадом. Вспомнив глуповатого неоперившегося Джорджа У. Буша в летном обмундировании, объявляющего на американском авианосце “Авраам Линкольн” об окончании войны в Ираке, Бэннон, ни к кому конкретно не обращаясь, изрек: “Миссия выполнима”.

Стиснув зубы, Бэннон наблюдал за тем, как вся структура Белого дома уходит от трампизма-бэннонизма в противоположном направлении. Но даже сейчас он не сомневался, что от администрации в его сторону идут живые сигналы. Это был все тот же Бэннон, стоический и решительный, великий, хоть и непризнанный воин, которому судьбой было написано (по крайней мере в его собственном воображении) спасти нацию.

14.

Зал оперативных совещаний

Около семи утра во вторник 4 апреля, когда пошел семьдесят четвертый день президентства Трампа, сирийские правительственные войска атаковали с применением химического оружия захваченный повстанцами город Хан-Шейхун. Погибли десятки детей. Это было первое большое событие во внешнем мире, которое затронуло Белый дом.

Очень часто американское президентство определялось внешнеполитическими кризисами. Президентство в критических ситуациях – это умение реагировать. Тревога по поводу Дональда Трампа во многом была связана с распространенным убеждением, что в моменты потрясений он не способен сохранять холодную голову. Пока ему везло: за два с половиной месяца ни одного серьезного испытания. Отчасти это объяснялось тем, что на фоне постоянных кризисов в самом Белом доме все внешние раздражители бледнели.

Даже такая ужасная атака, повлекшая гибель детей, с учетом давно идущей войны могла и не вызвать реакции президента, которой рано или поздно все ждали. Но тут Башар Асад, преступник со стажем, применил химическое оружие. При любом другом президенте после подобного варварства последовал бы взвешенный и, в идеале, умелый ответ. Например, у Обамы это вышло не слишком умело: он объявил химическое оружие красной чертой, а затем позволил ее пересечь.

В новой администрации никто не мог предсказать, как отреагирует Трамп – и отреагирует ли вообще. Считает ли он химическую атаку важной или неважной? Никто не знал.

Если нынешний Белый дом удручал не меньше, чем все предыдущие в американской истории, то внешнюю политику и вообще мир в целом можно считать темой случайной, информационно необеспеченной и достаточно прихотливой. Советники Трампа не знали толком, кто он, изоляционист или милитарист, и понимает ли он разницу. Он питал слабость к генералам и полагал, что люди с опытом военного командования должны заниматься внешней политикой, только пусть ему не говорят, что надо делать. Он догадывался, что в отдельных ситуациях от него мало что зависит. По части внешней политики у него не было никакого опыта, и при этом он не испытывал уважения к мнению экспертов.

И неожиданно атака на Хан-Шейхун стала той самой лакмусовой бумажкой, проверкой на нормальность, которую тщилось продемонстрировать окружение Трампа. Именно в таком драматическом столкновении должен был разыграться яркий и действенный спектакль: как себя покажут люди в Белом доме, считающие себя нормальными?

* * *

Таких людей оказалось, на удивление, не так уж мало.

Действовать как всякий нормальный человек, воплощать собой нормальность – то есть делать вещи, свойственные рациональному честолюбивому человеку, – такой видела свою работу в Белом доме Дина Пауэлл. К сорока трем годам она сделала карьеру на стыке корпоративного бизнеса и публичной политики. У нее получалось хорошо делать (и даже очень) хорошие вещи. Она делала большие успехи в Белом доме Джорджа У. Буша, а позже в корпорации Goldman Sachs. Возвращение в Белый дом на предпоследнюю по важности позицию с шансом занять самую высокую невыборную должность в стране могло по ее возвращении в корпоративный мир принести ей большие дивиденды.

Впрочем, в Трампленде все могло выйти и наоборот. Тщательно выстроенная репутация Пауэлл, ее бренд (а она была из тех, кто до мелочей продумывал свой персональный бренд) могли неразрывно соединиться с брендом Трампа. В худшем же случае она могла оказаться в ситуации, грозящей перерасти в бедствие исторического масштаба. Для людей, знавших Дину Пауэлл – а все, кто из себя хоть что-то представлял, знали Дину Пауэлл, – ее решение занять должность в Белом доме Трампа попахивало безрассудством либо серьезным просчетом.

“Как она это для себя обосновала?” – удивлялся один из ее давних приятелей. Друзья, домашние, соседи – все задавали ей вопросы, кто мысленно, а кто и прямо: Ты отдаешь себе отчет в своих действиях? Как ты могла? Зачем ты на это пошла?

Демаркационная линия в Белом доме отделяла тех, кто сюда пришел, декларируя свою лояльность президенту, от профессионалов, которых тоже приходилось нанимать. Бэннон, Конуэй, Хикс – а также идеологи с большими или меньшими причудами, ну и, конечно, семья, никто не имел серьезной репутации до того, как они вошли в президентский круг, – были так или иначе с Трампом повязаны. (Хотя даже среди преданных трампистов находились такие, кто постоянно ставил под сомнение свой выбор.) Зато в широком круге влияния на Белый дом люди со статусом – или хотя бы воображаемым статусом – переживали куда более сложную личную и карьерную драму, оправдывая принятое решение.

Нередко они открыто выказывали свои сомнения. Мик Малвейни, директор Административно-бюджетного управления, любил подчеркивать, что он работает в административном здании, а не в Западном крыле. Майкл Энтон, занявший место Бена Роудса в Совете национальной безопасности, довел до совершенства закатывание глаз (этот прием даже получил его имя). С лица Г. Р. Макмастера не сходила характерная гримаса, а над его лысиной поднимался пар. (“Что это с ним?” – неоднократно интересовался президент.)

Высшие соображения диктовали: Белый дом нуждается в нормальных, здравомыслящих, логичных, опытных профессионалах. Эти профи полагали, что они привнесут позитивные моменты – рационализм, аналитику, существенный опыт – в ситуацию, до болезненности всего этого лишенную. Они вносили свой вклад, делая жизнь более нормальной и, следовательно, более стабильной. Они являлись или видели себя защитой от хаоса, импульсивности и глупости. Они были не столько сторонниками Трампа, сколько противоядием от трампизма.

– Если все пойдет под горку еще быстрее, чем сейчас, я уверен, что Джо Хагин возьмет на себя персональную ответственность и сделает все, что от него потребуется, – высказался видный республиканец в Вашингтоне, успокаивая самого себя и рассуждая о бывшем члене администрации Буша-младшего, а ныне замглавы администрации Трампа по оперативным вопросам.

Однако это чувство долга и достоинства порождает дилемму: как твое позитивное влияние на Белый дом будет сопрягаться с его негативным влиянием на тебя? В апреле электронное письмо, первоначально направленное ограниченному числу людей, получило широкое распространение после многократной переадресовки. В нем были кратко изложены взгляды Гэри Кона, ужаснувшегося от всего, с чем он столкнулся в Белом доме.

Это страшнее, чем вы можете себе представить. Идиот в окружении клоунов. Трамп ничего не читает, будь то памятка на страничку или политический меморандум. Он встает посреди деловой встречи с мировыми лидерами, потому что ему стало скучно. Его администрация не многим лучше. Кушнер – титулованный ребенок, совершенный невежда. Бэннон – заносчивый сучонок, полагающий себя умнее, чем он есть. Трамп – не человек, а коллекция жутких привычек. Никто, кроме семьи, не переживет первый год его правления. Меня тошнит от этой работы, но я не могу уйти, потому что больше никто не понимает, что у него в голове. Причина, почему так много незаполненных вакансий, состоит в том, что все кандидаты, даже на должности среднего звена, где надо корпеть, не разгибая спины, должны проходить смехотворный контроль чистоты. Я постоянно нахожусь в состоянии шока и ужаса.

И, тем не менее, с этим бардаком, грозившим нанести серьезный ущерб стране и, опосредованно, личной репутации, можно было как-то справляться, если в тебе видели профессионального и компетентного человека, способного взять сей бардак под свой контроль.

Пауэлл, пришедшая в Белый дом в качестве советницы Иванки Трамп, за несколько недель поднялась до уровня члена Совета по национальной безопасности и неожиданно, вместе с Коном, коллегой по Goldman Sachs, стала претенденткой на самые высокие посты в администрации.

В то же время она и Кон периодически обращались к сторонним консультантам по поводу того, как бы им ловчее сбежать из Белого дома. Пауэлл рассматривала позиции с семизначным окладом в различных бизнес-гигантах, входящих в Fortune 100, или заоблачное будущее в технологической компании – у той же Шерил Сэндберг в Facebook за плечами были корпоративная благотворительность и работа в администрации Обамы. А Кон, уже имевший на своем счету сотни миллионов, подумывал о Международном банке или Федеральной резервной системе.

Иванка Трамп, как и Пауэлл, искала свои карьерные пути, вот только у нее не было подходящей стратегии для отступления – сама загнала себя в угол. Бесстрастная, в публичном пространстве чем-то даже похожая на робота, в кругу друзей она была разговорчивой и показывала себя стратегом. Что касается отца, то Иванка все чаще его защищала и высказывала тревогу по поводу того, куда идет Белый дом. Она и ее муж во всем винили Бэннона и его философию “Трамп должен быть Трампом” (часто это интерпретировалось как “Трамп должен быть Бэнноном”). Эта пара считала его дьяволом почище Распутина. Следовательно, их задача состояла в том, чтобы держать его и ему подобных идеологов подальше от президента, они считали, что он человек практичный (по крайней мере в минуты просветления), но его постоянно отвлекают люди, пользующиеся тем, что Трамп страдает дефицитом внимания.

Взаимозависимость двух женщин проявлялась в том, что Иванка полагалась на Дину в избрании управленческой тактики, позволяющей дочери контролировать отца в Белом доме, а Дина полагалась на Иванку, которая должна была постоянно заверять окружающих, что не все, кто фигурирует под общим именем “Трамп”, являются сумасшедшими. Данная связка означала, что в Западном крыле Пауэлл входит в узкий семейный круг, и хотя это давало ей влияние, но также делало ее мишенью усиливающихся атак. “Она продемонстрирует свою полную некомпетентность”, – раздраженно бросила Кэти Уолш, видевшая в Пауэлл не столько нормализующее влияние на президента, сколько еще один пример нездорового давления семьи.

Пауэлл и Кон в частных беседах признавались, что место, на которое они оба метят – глава администрации, стратегическая управленческая позиция в Белом доме, – недостижимо, пока дочь президента и его зять, как бы хорошо ни складывались с ними отношения, де-факто всем рулят.

Дина и Иванка пробивали инициативу, позволяющую им контролировать президентский информационный поток, – при том что это была исключительная прерогатива главы администрации.

* * *

Уникальность проблемы отчасти заключалась в том, как доставить информацию человеку, который не читает (не может и не станет) и который в лучшем случае тебя выслушает, и то выборочно. А другая часть проблемы – как подать эту информацию, чтобы она ему понравилась. Хоуп Хикс, проведя год с лишним рядом с Трампом, инстинктивно выбирала клиповый способ подачи информации, который нравился ему больше всего. Бэннону с его напористостью и доверительными интонациями удавалось проникнуть в эту черепную коробку. Келлиэнн Конуэй знакомила президента с последними выпадами против него. После ужина начинались телефонные звонки – вступал хор миллиардеров. И было еще кабельное телевидение, специально заточенное на то, чтобы его обхаживать или приводить в ярость.

Зато он не получал информацию официальную. Данные. Конкретные детали. Опции. Аналитику. Если начинало попахивать классной комнатой или лекцией (“профессор” в его устах было ругательным словом, и он гордился тем, что никогда не учился, не купил ни одного учебника, не вел конспектов), он вставал и уходил.

Это создавало самые разные проблемы и затрагивало практически все функциональные аспекты президентства. Но, пожалуй, самой большой проблемой была оценка стратегических военных опций.

Президент любил генералов. Чем больше бирюлек они на себя цепляли, тем лучше. Он с удовольствием выслушивал комплименты в связи с назначением в Белый дом генералов, вызывавших уважение, – Мэттиса, Келли, Макмастера (забудем о Майкле Флинне). Вот только он не любил выслушивать генералов с их новомодным армейским жаргоном, переизбытком цифр и презентациями в стиле консалтинговой компании McKinsey. Конспиролог и паникер Флинн сумел расположить к себе президента в том числе и потому, что был талантливым рассказчиком.

На момент сирийской атаки на Хан-Шейхун генерал Макмастер прослужил в должности советника по национальной безопасности Трампа всего шесть недель. Все его усилия информировать президента скорее напоминали попытки просветить непослушного и обидчивого студента. Последние их встречи заканчивались, можно сказать, разборками, и Трамп уже успел сказать нескольким друзьям, что советник по нацбезопасности ему осточертел и что он его уволит.

Макмастер стал выбором по умолчанию, к чему Трамп постоянно возвращался: “Зачем я его нанял?” В чем он винил своего зятя.

Уволив Флинна в феврале, президент провел пару дней в Мар-а-Лаго, беседуя с кандидатами на замену и все больше теряя терпение.

Джон Болтон, бывший американский представитель в ООН и креатура Бэннона, сделал агрессивную заявку в стиле “мы несем свет миру, мы всех завоюем”.

Следующим выступил генерал-лейтенант Роберт Л. Каслен-младший, суперинтендант Военной академии в Вест-Пойнте, и Трамп положительно оценил его старый воинский стиль. Да, сэр. Нет, сэр. Так точно, сэр. У Китая, как мы знаем, есть некоторые проблемы, сэр. Казалось, дело решенное.

Но Каслен заколебался. Он никогда не находился на административной должности. И Кушнер решил, что тот не готов.

– Но он мне понравился, – налегал Трамп.

Третьим появился Макмастер в форме, с серебряной звездой, и прочитал целую лекцию о глобальной стратегии. Трамп быстро потерял всякий интерес, а так как лекция продолжалась, то он начал кукситься.

– Этот парень меня просто достал, – объявил он после ухода генерала.

Но Кушнер уговорил его встретиться с ним еще раз, и на следующий день Макмастер явился уже в мешковатом костюме.

– Он был похож на торговца пивом, – сказал потом Трамп и пообещал его назначить, только бы не видеть больше.

Вскоре после назначения Макмастер появился в программе “Утро с Джо”. Трамп, посмотрев телешоу, сказал в восхищении:

– Этот парень получит хорошую прессу.

Президент посчитал, что он принял правильное решение.

* * *

Четвертого апреля в десять утра в Белом доме было устроено совещание для обсуждения химических атак. Иванка Трамп, Дина Пауэлл и большинство членов Совета по национальной безопасности рассматривали бомбежку города Хан-Шейхун как возможность выразить моральный протест. Обстоятельства очевидные: правительство Башара Асада, в очередной раз бросив вызов международному праву, использовало химическое оружие. Атаку зафиксировало видео, и представители разведывательных агентств сходились на том, что Асад несет за это ответственность. Политики оказались правы: Обама, столкнувшись с химическими атаками, не сумел достойно ответить, зато теперь это сделает Трамп. Минусы ничтожны: это будет ограниченный удар. А дополнительный плюс в том, чтобы послать политический сигнал русским, активно поддерживающим Сирию.

Бэннон, чье влияние в Белом доме достигло низшей точки – многие полагали, что его отставка неизбежна, – единственный высказался против военного вмешательства. Это были доводы пуриста: Соединенным Штатам лучше держаться подальше от нерешаемых проблем, а еще больше погружаться в них уж точно не стоит. Он занял линию обороны против усиливающейся группировки под девизом “Дело обычное”, принимающей решения на основе тех же заключений, которые, как считал Бэннон, завели страну в ближневосточную трясину. Пришло время сломать парадигму “стандартного ответа”, представленную компанией Иванка-Пауэлл-Кон-Макмастер. Хватит уже ссылаться на “норму” – в ней-то, по мнению Бэннона, и кроются все проблемы.

Президент уже согласился с требованием Макмастера убрать Бэннона из Совета национальной безопасности, но об этом будет объявлено завтра. Однако он разделял стратегическую установку бывшего партнера: зачем что-то делать, если можно этого не делать? Или так: зачем делать то, что не принесет тебе никакой выгоды? С первого дня в Овальном кабинете президент интуитивно продвигал такую идею национальной безопасности: поддерживай всех тиранов в отличном расположении духа, если не хочешь, чтобы они тебя отымели. Самозваный мачо, он также был принципиальным умиротворителем. В данном случае: зачем переходить дорогу русским?

К полудню команду нацбезопасности охватила паника: президент, по их мнению, не въезжал в ситуацию. А на Бэннона рассчитывать не приходилось. Его сверхрационалистический подход явно понравился далеко не всегда рациональному президенту. Химическая атака, по утверждению советника, не изменила расклад на земле, а кроме того, бывали в прошлом атаки и похуже, и жертв побольше. Если вы ссылаетесь на загубленные детские жизни, то они есть везде. Зачем же указывать на эти?

Президент был не силен в дебатах – в сократическом понимании. И принимать решения, в привычном смысле, он не умел. И уж точно он ничего не смыслил во внешней политике с ее разными подходами и опциями. В результате все превратилось в настоящее философское противостояние.

Позиция “ничего не делать” давно уже расценивается американскими внешнеполитическими экспертами как неприемлемая. Инстинкт совершения поступков продиктован желанием доказать, что ты не ноль на палочке. Невозможно, ничего не делая, демонстрировать силу. Бэннон, в сущности, говорил: чума на оба ваши дома, это не наша грязь, и, судя по последним свидетельствам, все попытки ее убрать ни к чему не приведут. Все только приведет к боевым потерям, и никаких выгод. Бэннон, ратующий за радикальную смену курса, предлагал новую доктрину: “Пошли они все куда подальше”. Этот воинственный изоляционизм пришелся впору президенту переходного периода: что это даст нам (и лично мне)?

Вот почему следовало немедленно убрать Бэннона из Совета по национальной безопасности. Забавно, что поначалу, с его фиксацией на Иране как на источнике вселенского зла, он всем казался куда более разумным, чем Майкл Флинн. Но вот что стало для Кушнера настоящим шоком: у Бэннона не только изоляционистское мировоззрение, но еще и апокалиптическое. Мир провалится в тартарары, и с этим ничего нельзя поделать.

На следующий день после химатаки было объявлено о том, что Бэннон выводится из состава совета. Это само по себе явилось замечательным достижением умеренного крыла. За каких-то пару месяцев трамповского радикального, если не безумного, лидера национальной безопасности сменили так называемые разумные люди.

Осталось только донести до президента эти доводы рассудка.

* * *

В продолжение дня Иванка Трамп и Дина Пауэлл объединились в своем стремлении уговорить президента действовать… нормально. Как минимум безоговорочное осуждение использования химического оружия плюс санкции, а в идеале вооруженный ответ – вполне умеренный. Ничего необычного, в чем и заключалась суть: было бы критично отреагировать в радикальном, дестабилизирующем формате – включая радикальное отсутствие всякой реакции.

Кушнер уже пожаловался жене, что ее отец не улавливает суть. Во время двенадцатичасового брифинга был с трудом достигнут консенсус даже по поводу жесткого заявления о неприемлемости применения химического оружия. И Кушнеру, и Макмастеру было очевидно, что президента больше раздражает необходимость задумываться об атаке, чем сама атака.

В какой-то момент Иванка сказала Дине, что необходима особая презентация. Она давно смекнула, как отцу надо “продавать товар”. Надо нажимать на его чувствительные кнопки. Он хоть и бизнесмен, но цифры его не волнуют. Он не сторонник электронных таблиц – этим пускай занимаются его специалисты. А ему нравятся звучные имена. Красивая картинка (желательно покрупнее, чтобы все разглядеть). Ему нравится “давление”.

В одном отношении военные, разведывательное сообщество и команда нацбезопасности Белого дома отстали от времени. Они жили в мире цифр, а не картинок. Атаке на Хан-Шейхун сопутствовало множество визуальных свидетельств. Может, в словах Бэннона, что эта атака в плане человеческих потерь мало чем отличалась от других, заключалась своя правда, но стоило взглянуть на эти кадры, и становилось понятно, что это – проявление особой жестокости.

В тот же день Иванка с Диной подготовили серию фотографий, вызвавших у Бэннона отвращение: у детей пена идет изо рта. Когда женщины показали президенту этот материал, он просмотрел его несколько раз как зачарованный.

Наблюдая за дальнейшей реакцией президента, Бэннон понял, что трампизм тает у него на глазах. Если раньше Трамп инстинктивно восставал против истеблишмента, для которого главное прикрыть свою задницу, и внешней политики, втягивавшей страну в безнадежные войны, то сейчас он превратился в цемент. Ознакомившись с ужасающими фотографиями, он сразу принял традиционную точку зрения: мы не можем не реагировать.

В тот же вечер президент описывал эти фотографии приятелю в телефонном разговоре: пена, эта пена… они же дети. Обычно он презрительно отзывался о любых ответных действиях за исключением масштабного военного удара, а тут он с широко открытыми глазами готов был обсуждать самые разные варианты.

В среду 5 апреля, во время брифинга Макмастер предложил Трампу несколько опций и, как всегда, переборщил с деталями. Трамп быстро потерял терпение, считая, что им манипулируют.

На следующий день вместе с главными советниками он полетел во Флориду на встречу с китайским президентом Си Цзиньпином. Встреча была организована Кушнером с помощью Генри Киссинджера. “Борт номер 1” стал местом закрытого совещания Совета национальной безопасности с подключением специалистов на земле. К этому моменту решение об ответе на химатаку уже было принято: военные нанесут с ракетоносца удар крылатыми ракетами “Томагавк” по аэродрому “Шариат”. После последнего раунда дискуссии президент почти церемониально отдал приказ о нанесении удара завтра.

По окончании совещания повеселевший Трамп пошел поболтать с репортерами, сопровождавшими его на “борту № 1”. Поддразнивая их, он отказался говорить о своих планах в отношении Сирии. Спустя час самолет приземлился, и президента отвезли в Мар-а-Лаго.

Китайский президент с супругой прибыли на ужин вскоре после пяти и были встречены военным караулом. Всеми приготовлениями руководила Иванка, а присутствовал почти весь аппарат Белого дома.

Во время ужина, где подавали камбалу, стручковую фасоль и миниатюрную морковку (Кушнер сидел рядом с китайской первой парой, а Бэннон в конце стола), был нанесен удар по аэродрому “Шариат”.

Около десяти часов президент с помощью телесуфлера объявил об окончании военной операции. Дина Пауэлл всех расставила – президент, его советники и команда нацбезопасности, – чтобы сделать историческую фотографию в импровизированной ситуационной комнате в Мар-а-Лаго. Пауэлл была единственной женщиной. Мрачный Стив Бэннон сидел за столом, с отвращением глядя на постановочные приготовления и “эту фальшивую херню”.

Веселый, с облегчением вздохнувший Трамп присоединился к гостям среди пальм и манговых деревьев.

– Большое дело сделали, – признался он приятелю.

Команда национальной безопасности испытывала еще большее облегчение. Непредсказуемый президент оказался почти предсказуемым. Неуправляемый президент – управляемым.

15. Медиа

19 апреля семейство Мёрдок уволило Билла О’Рейли, ведущего канала Fox и крупную звезду кабельного телевидения, в связи с обвинениями в сексуальных домогательствах. Это стало продолжением чисток, начатых в компании девятью месяцами ранее, когда своего места лишился ее гендиректор Роджер Эйлс. С избранием Дональда Трампа Fox добился наибольшего политического влияния, но сейчас будущее телеканала, похоже, зависло в каком-то особом лимбе семьи Мёрдок – между отцом-консерватором и сыновьями-либералами.

Через несколько часов после сообщения об уходе О’Рейли Эйлс (который, по условиям контракта, подписанного с Fox при увольнении, в течение ближайших полутора лет должен был воздерживаться от попыток конкуренции с этим каналом) из своего нового дома на берегу океана в Палм-Бич прислал эмиссара в Западное крыло с вопросом для Стива Бэннона: “О’Рейли и Хэннити готовы, а как насчет вас?” Эйлс втайне планировал вернуться в мир медиа, запустив новый консервативный телеканал. И Бэннон, томившийся в своего рода ссылке внутри Белого дома – “следующий Эйлс”, – навострил уши.

Речь шла не просто о заговоре честолюбцев, мечтавших и о новых возможностях, и о мести: за идеей создания новой телекомпании стояла и вызревшая мысль о том, что феномен Трампа – это в первую очередь порождение правых СМИ. Двадцать лет Fox твердил и оттачивал свое популистское откровение: либералы растаскивают и губят страну. А потом, как раз в тот момент, когда многие либералы – в том числе сыновья Руперта Мёрдока, которые обретали все больший контроль над отцовской компанией, – уже решили было, что аудитории Fox начинает прискучивать социальная повестка канала (против узаконивания браков между геями, против абортов, против иммиграции), явно слишком допотопная для республиканцев помоложе, – вот тогда-то на свет явился ресурс Breibart News. Breibart не только обращался к гораздо более молодой аудитории с правыми взглядами (и здесь Бэннону казалось, что он точно так же настроен на одну волну с этой аудиторией, как Эйлс – со своей), но и превратил ее в огромную армию интернет-активистов (или сетевых троллей).

Если правые СМИ решительно сплотились вокруг Трампа – с готовностью находя оправдания любым пунктам, по которым он не соответствовал традиционному консервативному духу, – ведущие СМИ не менее решительно оказывали ему сопротивление. Не только политика, но и медиа раскалывали страну пополам. А медиа были одной из ипостасей все той же политики. Оттесненный на обочину Эйлс рвался вернуться в игру. Ведь это была его родная игровая площадка: 1) избрание Трампа доказало силу значительно более малочисленного, зато более преданного электората – точно так же для кабельного телевидения меньший, но верный костяк аудитории гораздо ценнее большей, но менее лояльной аудитории; 2) это сулит противоположную преданность столь же малочисленного круга страстных недругов; 3) значит, дело пахнет кровопролитием.

Если карьера Бэннона и вправду близилась к концу, как казалось из Белого дома, значит, и ему здесь кое-что светило. Главная проблема с интернетоцентричным ресурсом Breibart News, приносившим $ 1,5 миллиона в год, состояла в том, что Бэннон не мог монетизировать или значительно увеличить эту прибыль, – однако, если ввести в совет директоров О’Рейли и Хэннити, то можно рассчитывать на телевизионные сокровища, которые в обозримом будущем начнет подпитывать вдохновленная Трампом новая эпоха политических страстей и гегемонии правого крыла.

Идея, которую Эйлс хотел донести до своего возможного протеже, была проста: удачным моментом для Бэннона может оказаться не только взлет Трампа, но и падение Fox.

В свой черед Бэннон дал Эйлсу понять, что пока он старается удержаться на своем месте в Белом доме. Но приоткрывшаяся возможность была очевидной.

* * *

Пока Мёрдоки еще спорили об участи О’Рейли, Трамп, понимая, каким влиянием обладает О’Рейли, и зная, что значительная часть его аудитории является и его собственным электоратом, выразил ему поддержку и одобрение: “Не думаю, что Билл делал что-либо дурное… Он хороший человек”, – заявил он корреспонденту New York Times.

Но на деле парадоксом, сопутствовавшим новому усилению консервативных медиа, был сам Трамп. Во время предвыборной кампании он, когда это казалось выгодным, использовал Fox. Если же представлялись возможности задействовать другие медиа, он обращался к ним. (В недавнем прошлом, особенно в ходе праймериз, республиканцы старательно оказывали знаки внимания Fox, предпочитая его прочим медиаплощадкам.) Трамп всячески подчеркивал, что он – большее явление, чем просто консервативные СМИ.

Месяцем ранее Эйлс, который часто общался с Трампом и выступал его послеобеденным советником, почти перестал разговаривать с президентом: его задевали постоянные сообщения о том, что Трамп ругает его и хвалит Мёрдока, который внезапно сделался предупредительным, хотя до избрания Трампа только поднимал его на смех.

“Люди, требующие от других максимальной лояльности, сами оказываются подлыми предателями”, – заметил циничный Эйлс (сам требовавший от людей лояльности).

Загвоздка была в том, что консервативные СМИ видели в Трампе собственную креатуру, а сам Трамп мнил себя звездой, расхваленным и ценным детищем всех СМИ, и при этом метил еще выше. Возник настоящий культ личности, а личностью оказался он сам. Он стал самым знаменитым человеком в мире. И все его любили – или должны были любить.

Со стороны Трампа это было, разумеется, большим заблуждением относительно природы консервативных СМИ. Он явно не понимал, что если консервативные СМИ кого-то превозносят, то либеральные СМИ непременно будут его унижать. По наущению Бэннона Трамп и дальше будет вызывать восторг консервативных СМИ и бесить СМИ либеральные. Таков был план. Чем больше тебя любят сторонники, тем больше ненавидят противники. Ровно так все должно было происходить. И происходило.

Но самого Трампа сильно ранило обращение ведущих СМИ. Он болезненно переживал каждый выпад или намек в свой адрес, пока не следовал следующий выпад. Все эти оскорбительные записи он отмечал и прокручивал в цифровой видеозаписи снова и снова, и с каждой прокруткой настроение его портилось все больше. Повседневные разговоры президента во многом сводились к изложению всего, что наговорили о нем разные телеведущие. При этом огорчали его не только нападки на него лично, но и нападки на людей из его окружения. Но он не очень-то верил в их лояльность и потому не винил ни самого себя, ни либеральные СМИ в оскорблениях, сыпавшихся на сотрудников его администрации: во всем он винил самих этих сотрудников, не способных заслужить хороших отзывов.

Самоуверенность ведущих медиа и их презрение к Трампу помогали вызывать бурную активность правых медиа. Но президент, часто поддававшийся приступам ярости или жалости к себе, видимо, не замечал происходящего или не понимал до конца его смысл. Он продолжал добиваться любви всех СМИ. И здесь сказалась полная неспособность Трампа проводить различия между своими политическими преимуществами и личными потребностями: он мыслил эмоционально, а не стратегически.

По его мнению, большой плюс президентского поста в том, чтобы сделаться самым знаменитым в мире человеком, а СМИ ведь всегда сходят с ума по знаменитостям. Разве не так? Но вот парадокс – Трамп стал президентом во многом благодаря своему особому умению сознательно или непроизвольно отвращать от себя СМИ, которые в свой черед превратили его в фигуру, нелюбимую СМИ. Угодив в такое диалектическое пространство, человек, не слишком уверенный в себе, чувствовал себя неуютно.

“В глазах Трампа, – отмечал Эйлс, – мир медиа олицетворял власть в большей степени, чем мир политики, и ему хотелось завоевать внимание и уважение самых могущественных его представителей. Мы с Дональдом больше двадцати пяти лет крепко дружили, но он предпочел бы подружиться с Мёрдоком, который всегда считал его кретином – пока тот не сделался президентом”.

* * *

Прием для журналистов в Белом доме был назначен на 29 апреля – сотый день пребывания Трампа в должности. Этот ежегодный прием, некогда мероприятие только для своих, давно превратился в удобную возможность для саморекламы разных медиаорганизаций, которые додумались приглашать за свои столики всяких знаменитостей, чаще всего не имевших никакого отношения ни к журналистике, ни к политике. И однажды это обернулось большим унижением для Трампа: в 2011 году Барак Обама избрал его мишенью для особых насмешек. Если верить самому Трампу, именно тогдашнее глумление подтолкнуло его к решению поучаствовать в президентской гонке 2016 года.

Вскоре после появления в Белом доме команды Трампа предстоящий прием для журналистов сделался поводом для беспокойства. И вот однажды зимой Келлиэнн Конуэй в своем кабинете на верхнем этаже Западного крыла принялась взволнованно обсуждать с Хоуп Хикс, как же быть.

Главная трудность заключалась в том, что президент, во-первых, не желал выставлять себя на посмешище, а во-вторых, сам не отличался умением шутить – во всяком случае, по словам Конуэй, “так, как там принято”.

Известно, что Джордж У. Буш терпеть не мог эти традиционные приемы для прессы, они были для него пыткой, зато он тщательно к ним готовился, и каждый год положенная роль ему удавалась. Но обе помощницы Трампа, сидя за столиком в кабинете Конуэй и делясь своими опасениями с журналистом, вызывавшим их доверие, считали, что президент вряд ли успешно пройдет испытание этим ужином для прессы.

– Он не любит жестокий юмор, – сказала Конуэй.

– Он предпочитает старомодный стиль, – сказала Хикс.

Обе женщины, явно видя в приеме для журналистов неразрешимую проблему, не раз называли это мероприятие “несправедливым”, потому что именно таким в целом им казалось отношение медиа к Трампу. “Его показывают несправедливо”. “Ему не оставляют ни малейшего шанса”. “С ним просто не обращаются так, как обращались со всеми другими президентами”.

Конуэй и Хикс тяготила мысль о том, что президент не воспринимает неуважение медиа к нему как часть политического разделения, при котором он сам оказался на вполне определенной стороне. Вместо этого он воспринимал такое отношение как грубые нападки на него лично. Он полагал, что СМИ – совершенно незаслуженно, по каким-то персональным соображениям – просто не любят его. Высмеивают его. Причем жестоко. За что?

Журналист, желая сказать хоть какие-то слова утешения, сообщил помощницам Трампа о слухах, будто Грейдона Картера – главного редактора Vanity Fair и ведущего одной из важнейших программ в выходные, на которые приходится прием для журналистов, и в течение уже не одного десятка лет одного из главных мучителей Трампа в мире медиа, – собираются уволить из журнала.

– Правда? – вскочила Хикс. – Господи, а можно я ему расскажу? Можно? Он обрадуется.

И она помчалась вниз, в Овальный кабинет.

* * *

Любопытно, что Конуэй и Хикс представляли две оборотные стороны медиапроблемы президента. Конуэй была яростным оппонентом, всегда готовым бросить в лицо противнику встречное обвинение, и неизменно провоцировала СМИ на новые яростные нападки на президента. Хикс как верная наперсница президента вечно пыталась дать ему передышку и добиться для него хоть нескольких добрых слов от тех единственных СМИ, мнением которых он дорожил, – то есть тех самых, которые больше всего его ненавидели. Однако обе женщины, сколь бы различны ни были их медиафункции и темпераменты, добились большого влияния в его администрации, так как взяли на себя главную ответственность за решение наиболее неотложного вопроса, тревожившего президента, – формирования его медиарепутации.

При всем своем обывательском женоненавистничестве на работе Трамп гораздо легче устанавливал контакт с женщинами, чем с мужчинами. Женщинам он доверял, а мужчин держал на определенном расстоянии. Ему нравилось иметь при себе “служебных жен”, он нуждался в них и поручал им самые важные дела личного характера. По мнению Трампа, женщины просто намного лояльнее и надежнее мужчин. Мужчины бывают напористее и компетентнее, но часто руководствуются собственными тайными мотивами. А женщины в силу своей природы (точнее, в силу представлений самого Трампа об этой природе) больше склонны сосредоточивать все помыслы на нуждах мужчины. Такого мужчины, как Трамп.

Отнюдь не случайностью и не соображениями гендерного равновесия объяснялось то, что в шоу “Ученик” в паре с ним оказалась женщина, и дочь Иванка далеко не случайно стала одним из ближайших доверенных лиц Трампа. Он чувствовал, что женщины его понимают. А может быть, его понимали как раз такие женщины, которые ему нравились: позитивно настроенные, исполнительные, преданные и вдобавок миловидные. Все, кто успешно работал на него, понимали, что необходимо чутко откликаться на подводный ход его мыслей, потребностей и личных прихотей. В этом он не слишком-то отличался от других весьма успешных людей – разве что размахом запросов. Трудно представить себе кого-нибудь, кто ожидал бы большей отзывчивости и готовности подлаживаться под всякие его капризы, намеки, предрассудки и часто едва вспыхнувшие желания. Он нуждался в специфическом – весьма специфическом – обращении. Женщины (как объяснял он одному другу, пустившись в попытку самоанализа) обычно улавливают все эти тонкости гораздо лучше мужчин. Во всяком случае, это относилось к тем женщинам, которые сознательно предпочитали или терпеть, или не замечать, или принимать с легкой улыбкой либо со стальной непрошибаемостью непроизвольно сочившееся из него женоненавистничество или постоянный фон его сексуальных намеков (как-то несуразно и дисгармонично сочетавшийся с отеческой заботливостью).

* * *

Келлиэнн Конуэй познакомилась с Дональдом Трампом на заседании правления кондоминиума международного отеля Trump (где в начале двухтысячных она жила с мужем и детьми), расположенного прямо напротив здания ООН. Муж Конуэй Джордж, выпускник Гарвард-колледжа и Йельской школы права, был компаньоном в крупной корпоративной фирме Wachtell, Lipton, Rosen & Katz, занимавшейся слияниями и поглощениями. (Хотя фирма Wachtell выказывала симпатии к демократам, Джордж играл в этой команде закулисную роль, представлявшую Полу Джонс, которая добивалась импичмента Билла Клинтона.) И в профессиональном, и в бытовом отношении карьера Джорджа занимала центральное место в жизни семьи, а работа Келлиэнн имела второстепенное значение.

Келлиэнн, в ходе предвыборной кампании Трампа грамотно козырявшая своим пролетарским происхождением, была дочерью дальнобойщика и выросла в центре штата Нью-Джерси, причем воспитывала ее мать без отца (зато с бабушкой и двумя незамужними тетками, всегда фигурировавшими в рассказе). Училась она в школе права при университете Джорджа Вашингтона, а позже проходила стажировку у Ричарда Вертлина, советника Рейгана и социолога. Затем она стала ассистенткой Фрэнка Ланца – любопытного персонажа из Республиканской партии, который прославился не только своими телешоу и париком, но и дальновидностью при опросах общественного мнения. Работая на Ланца, сама Конуэй тоже начала появляться на кабельном телевидении.

Важным плюсом той социологической исследовательской работы, которую нашла себе Конуэй в 1995 году, была возможность удобно подстраиваться под работу мужа. Но Конуэй так и не поднялась в республиканских политических кругах выше среднего ранга, да и в программах кабельного телевидения она всегда оставалась на втором плане, не встав в один ряд с Энн Коултер и Лорой Ингрэм. Впрочем, именно на телевидении ее впервые увидел Трамп – и потому-то заметил на том собрании правления кондоминиума.

По-настоящему, конечно, ей повезло не из-за встречи с Трампом, а потому что ее позвали к себе Мерсеры. В 2015 году, когда Трамп был все еще далек от идеала консерваторов, они предложили Конуэй работать в штабе Круза, а в августе 2016 года перевели ее в предвыборный штаб Трампа.

Она хорошо поняла свою роль. “Я всегда буду называть вас только мистером Трампом”, – с беспроигрышной торжественностью сообщила она на собеседовании кандидату. Это характерное выражение Конуэй – мастерица вытверженных реплик – еще не раз повторяла во многих интервью. Повторяла не столько для Трампа, сколько для других.

Ее должность называлась “руководитель избирательного штаба”, но это название лишь вводило в заблуждение. Настоящим руководителем являлся Бэннон, а Конуэй стала главным опросчиком общественного мнения. Но Бэннон сменил ее в этой функции, и ей досталась роль официального представителя кандидата на кабельном ТВ – роль, по мнению Трампа, куда более важная.

Похоже, у Конуэй имелась очень удобная кнопка переключателя. В частной жизни, когда эта кнопка была выключена, Конуэй считала Трампа фигурой невероятно раздутой или даже нелепой – или, во всяком случае, если именно так считали вы, то и она показывала, что, возможно, солидарна с вами. Для иллюстрации подобного мнения о своем боссе она прибегала к целому набору выразительных гримас и жестов: закатывала глаза, широко раскрывала рот, запрокидывала голову. Но когда кнопка включалась, Конуэй преображалась в его рьяную сторонницу, защитницу и укротительницу врагов. Конуэй – антифеминистка (точнее, если распутать сложный идеологический клубок, она считает антифеминистками феминисток) и объясняет собственные методы и темперамент тем, что она – жена и мать. Она повинуется чутью и поддается реакциям. Так и сложилась ее роль безоговорочной защитницы Трампа: она буквально бросалась грудью на каждую пулю, летевшую в сторону Трампа.

Трампу нравился ее характерный прием – “защищать любой ценой”. Он старался не пропускать ее появлений в прямом эфире. Чаще всего он первым звонил ей после эфира. Конуэй словно читала мысли Трампа: она произносила в точности те слова, которые сказал бы он сам – и от которых, услышав их в иной обстановке, она сама сложила бы пальцы пистолетом и приставила к виску.

После избрания (победа Трампа вызвала перераспределение домашних ролей в семье Конуэй и лихорадочные попытки раздобыть ее мужу какую-нибудь должность в администрации) Трамп решил сделать Конуэй своим пресс-секретарем. “Поскольку и он, и моя мать подолгу смотрят телевизор, – говорила Конуэй, – оба считают, что там кипит самая важная работа”. По словам Конуэй, она ответила Трампу отказом или возражениями. Сама она продолжала предлагать ему другие варианты: допустим, она согласна быть его представительницей на ТВ, но не только. Кроме того, почти все остальные тоже вели какие-то маневры вокруг Трампа, чтобы он не назначал пресс-секретарем Конуэй.

Самым ценным качеством в глазах Трампа была лояльность, и, по мнению Конуэй, самое важное место в Белом доме она завоевала, с отвагой камикадзе защищая президента на телеэкране. Но, создав такой публичный образ, она изображала преданность чересчур рьяно; она настолько переигрывала, что даже верные сторонники Трампа замечали в ее поведении фальшь и морщились. Особую антипатию она вызывала у Джареда и Иванки: их так поразил ее бесстыдный телевизионный образ, что они явно восприняли его как часть врожденной вульгарности Конуэй. Говоря о ней, они обычно пользовались условной кличкой “ногти” – из-за того, что та появлялась на экране с длиннющими ногтями, как у Стервеллы де Виль.

В середине февраля уже поползли слухи – многие из них распускали Джаред и Иванка, – будто Конуэй уже оттеснили в сторону. Та громогласно защищалась, перечисляя, в каком множестве программ она все еще появляется, пускай им отводится уже более скромное место. А еще она закатила Трампу слезную сцену в Овальном кабинете и заявила, что лучше сама уволится, если она потеряла доверие президента. Это был практически беспроигрышный ход: столкнувшись с таким самоотречением, Трамп принялся убеждать ее в обратном и всячески утешать. “В моей администрации всегда будет для вас место, – пообещал он. – Вы пробудете здесь восемь лет”.

Но ее действительно оттеснили – оставили ей место только во второстепенных медиа, направили эмиссаром к правым группам и отстранили от принятия важных решений. Во всем этом Конуэй винила медиа – и такая позиция роднила ее с Дональдом Трампом, тоже вечно жалевшим самого себя. Со временем, вместе зализывая раны, нанесенные СМИ, они с президентом сдружились еще крепче.

* * *

Двадцатишестилетняя Хоуп Хикс стала первой наемной сотрудницей предвыборной кампании. Она намного лучше знала президента, чем Конуэй, и понимала: самая важная ее медиафункция – не появляться в медиа.

Хикс выросла в Гринвиче, штат Коннектикут. Ее отец был пиарщиком (и работал теперь в Glover Park Group – фирме, занимающейся консультированием по вопросам коммуникаций и политики и симпатизирующей демократам). Мать раньше работала в штате одного конгрессмена-демократа. Хикс поступила в Южный методистский университет, но студенткой была не очень прилежной, подрабатывала моделью, а затем занялась связями с общественностью. Сначала она работала у Мэтью Хильцика, который управлял небольшой PR-фирмой в Нью-Йорке и славился умением работать с весьма капризными клиентами, среди которых были кинопродюсер Харви Вайнштейн (позднее заклейменный позором за многолетние сексуальные домогательства – от обвинений в которых Хильцик и его сотрудники долгое время помогали ему защищаться) и телевизионная знаменитость Кэти Курик. Хильцик, активный демократ, работавший когда-то на Хиллари Клинтон, рекламировал еще и модную коллекцию одежды Иванки Трамп. Хикс тоже начала помогать в раскрутке этого бренда, а затем на полное рабочее время перешла в компанию Иванки. В 2015 году Иванка прикомандировала ее к предвыборной кампании отца, и по мере продвижения кампании – по мере ее превращения из нового проекта в политический фактор, а затем и в идеологическую махину, – родственники Хикс, еще не веря собственным глазам, все больше убеждались в том, что ее просто захватили в плен. (После победы Трампа и перехода Хикс в Белый дом ее друзья и близкие с тревогой рассуждали о том, какие курсы терапии и оздоровительные меры понадобятся девушке по окончании срока ее должности.)

В течение полутора лет, пока длилась кампания, выездная группа состояла обычно из кандидата, Хикс и руководителя кампании, Кори Левандовски. Со временем Хикс стала не только невольной участницей исторических событий, что изумило ее не меньше, чем всех остальных, но и человеком, беззаветно преданным мистеру Трампу и терпимым ко всем его недостаткам (какими оказывались все люди, когда-либо работавшие на него).

В июне 2016 года Левандовски (с которым у Хикс случился перемежающийся роман) был уволен из-за разногласий с родственниками Трампа. Вскоре после этого Хикс сидела в Башне Трампа вместе с Трампом и его сыновьями, расстраивалась из-за того, что Левандовски полощут в прессе, и вслух рассуждала о том, не может ли она ему как-нибудь помочь. Тут Трамп, обычно обращавшийся с Хикс довольно заботливо и даже по-отечески, вскинул на нее глаза и спросил: “Помочь? Вот еще! Ты и так много всего для него сделала. У него никогда больше такой шикарной бабы не будет!” Хикс не выдержала и просто выбежала за дверь.

Когда вокруг Трампа – вначале как номинанта, затем как избранного, но еще не вступившего в должность президента – начало формироваться новое окружение, Хикс продолжала играть при нем роль личной пиарщицы. Она оставалась его постоянной тенью, человеком, имевшим к нему самый верный доступ. В Западном крыле очень часто звучала фраза: “А вы уже говорили с Хоуп?”

Хикс, опекаемую Иванкой и сохранявшую ей преданность, воспринимали как настоящую дочь Трампа, тогда как в Иванке видели его настоящую жену. Если же конкретнее говорить об основных обязанностях Хикс, то она была главным лицом, отвечавшим за отношения президента с медиа. Она работала бок о бок с президентом, совершенно независимо от коммуникационного отдела Белого дома с его штатом в сорок человек. Трактовка личных взглядов и имиджа президента была доверена ей – точнее говоря, она выступала представителем президента, отвечавшим за подачу и распространение тех взглядов и того имиджа, которыми он не делился вообще ни с кем. Сообща они действовали самостоятельной нештатной командой.

Хикс, не имевшая собственной политической позиции и в силу прошлого нью-йоркского опыта работы в пиаре смотревшая на правые печатные СМИ свысока, служила официальным связующим звеном между президентом и ведущими медиа. Президент возложил на нее задачу чрезвычайной важности: добиться хороших отзывов о нем в New York Times.

В понимании президента этой цели никто до сих пор не добивался – “но Хикс продолжает стараться”, по словам самого Трампа.

Не раз после дня (одного из бесчисленных дней), приносившего особенно неприятные отклики, президент ласково говорил ей: “Ты – наверное, худшая в мире пиарщица”.

* * *

В первые дни переходного периода, когда Конуэй уже начали оттеснять с дороги, Трамп решил найти себе “звезду” на должность пресс-секретаря. В его список попала консервативная радиоведущая Лора Ингрэм, выступавшая на съезде, а также Энн Коултер. Рассматривал он и кандидатуру Мэрайи Бартиромо с канала Fox Business. (Это же телевидение, сказал избранный президент, а значит, нам нужна симпатичная женщина.) Когда ни с одной из этих женщин ничего не вышло, пресс-секретарское место предложили Такеру Карлсону с Fox News, но тот отказался.

Но высказывалось и встречное мнение: пресс-секретарь должен быть противоположностью звезды. И вообще, всю работу с прессой следует слегка притушить. Ведь пресса – враг, зачем же перед ней стелиться, зачем выдвигать на первый план? Такова была основная идея бэннонизма: хватит тешить себя иллюзией, что с врагами можно как-то поладить.

Пока вокруг вакансии продолжались споры, Прибус предложил одного из своих заместителей в Национальном комитете Республиканской партии, Шона Спайсера – популярного сорокапятилетнего вашингтонского политолога, занимавшего при Джордже У. Буше ряд должностей в Конгрессе, а также в НКРП. Спайсер не сразу согласился занять предложенную должность – он долго спрашивал коллег по вашингтонской трясине: “Если я сейчас соглашусь, меня потом еще куда-нибудь возьмут?”

Ответы на этот вопрос были неоднозначны.

В переходный период многие члены команды Трампа сошлись с Бэнноном во мнении о том, каким должен стать подход Белого дома к прессе: а именно, что журналистов нужно держать на расстоянии – причем как можно более почтительном. Для прессы же эта инициатива, точнее, слухи о ней стали очередным признаком того, что президентская администрация вскоре займет враждебную прессе позицию и будет систематически перекрывать каналы информации. В самом деле, при формировании других администраций уже не раз обсуждались предложения, например, перенести конференц-зал из Белого дома в другое место, или сократить количество пресс-конференций, или ограничить время вещания либо доступ для журналистского пула. Пока президентом был Билл Клинтон, Хиллари призывала ограничить доступ журналистов в Белый дом.

Но сам Дональд Трамп оказался неспособен убрать прессу и сцену подальше от своего дома. Он регулярно отчитывал Спайсера за неуклюжие выступления, потому что смотрел и слушал их очень внимательно. Судя по реакции Трампа на брифинги Спайсера, он по-прежнему считал, что никто, кроме него самого, не умеет обращаться с медиа как следует, что ему просто хронически не везет с отделом коммуникаций, который ведет себя как “Отряд F”, только не имеет ни капли обаяния, харизмы и нужных медиа-связей[31].

Давление Трампа на Спайсера – постоянные начальственные разносы и наставления, от которых у пресс-секретаря только трещала голова, – гарантированно превращало его брифинги в такой страшный сон, что глаз не оторвать. Между тем, настоящее взаимодействие с прессой более или менее перешло в руки нескольких конкурирующих журналистских организаций внутри Белого дома.

А Хоуп Хикс и президент продолжали существовать – по мнению других обитателей Западного крыла – в какой-то параллельной вселенной, где ведущим медиа еще предстояло открыть для себя обаяние и мудрость Дональда Трампа. Если предыдущие президенты ежедневно обсуждали запросы, желания разных конгрессменов и возможные рычаги воздействия на них, то президент с Хикс уделяли много времени разговорам об определенном круге медиаперсонажей и пытались угадать истинные помыслы и нащупать слабые места разных телеведущих, телережиссеров и репортеров Times и Post.

Часто предметом этих честолюбивых, но потусторонних фантазий становилась корреспондентка Times Мэгги Хаберман. Публикации Хаберман, выходившие на первой полосе газеты, можно было бы объединить под рубрикой “Странности Дональда Трампа”: обычно там появлялись яркие рассказы об эксцентричных выходках, сомнительных поступках президента и об очередной чуши, какую он напорол, – причем рассказывалось обо всем этом осведомленным и хладнокровным тоном. Конечно, все понимали, что Трамп остается в душе мальчишкой из Квинса и привычно трепещет перед Times, но никто в Западном крыле не мог внятно объяснить, почему президент с Хикс так часто обращаются к Хаберман, от которой можно было дождаться исключительно глумливых и оскорбительных комментариев. Некоторые полагали, что Трамп воскрешает в памяти картины былого успеха: пускай Times настроена против него, зато Хаберман в прошлом много лет работала в New York Post. “Она – большой профессионал”, – говорила Конуэй, как бы оправдывая президента и пытаясь объяснить, почему он столь часто допускает к себе Хаберман. Но, как бы ни мечтал президент увидеть добрые слова в свой адрес, напечатанные в Times, саму Хаберман он называл “вульгарной теткой”. И при этом они с Хикс каждую неделю обдумывали, когда им в следующий раз позвать Times.

* * *

Кушнер имел свой личный подход к работе с прессой, Бэннон тоже гнул свою линию. Утечки сделались явлением настолько привычным и обыденным (чаще всего все опознавали чужие утечки буквально в лицо), что теперь их даже обеспечили официальным штатом.

Учрежденное Кушнером Управление американских инноваций назначило своим пресс-представителем Джоша Раффела, который, как и Хикс, вышел из пиар-кузницы Мэтью Хильцика. Демократ Раффел, ранее работавший в Голливуде, выступал личным представителем Кушнера и его жены – не в последнюю очередь потому, что, по мнению супругов, Спайсер, всем обязанный Прибусу, представлял их интересы недостаточно энергично. Это читалось совершенно ясно. “Джош – Хикс при Джареде” – так толковали служебные обязанности Раффела внутри Западного крыла.

Раффел отвечал за все публикации, касавшиеся Кушнера и Иванки, хотя об Иванке писали больше, чем о Кушнере. Но, что важнее, Раффел отвечал за все важные утечки Кушнера, вернее, за его, так сказать, неофициальные брифинги и высказывания – немалая часть которых была направлена против Бэннона. Кушнер, крайне убедительно утверждавший, что с его стороны никогда не бывает утечек, отчасти объяснял свою медиаактивность защитой от медиаактивности Бэннона.

“Лицо” Бэннона, Александра Прит – остроумная консерваторша и светская тусовщица, неравнодушная к шампанскому, – ранее работала на Breibart News, представляла других консерваторов, вроде Ларри Кадлоу из CNBS, и близко дружила с Ребекой Мерсер. Играя странную роль, которую никто не мог толком понять, Прит взяла на себя все “разъяснения”, адресованные Бэнноном прессе, но при этом не являлась официальной сотрудницей Белого дома, хотя какая-то должность у нее там явно была – или, во всяком случае, нечто вроде должности. Всем было ясно: она работает не на администрацию Трампа, а лично на Бэннона.

Бэннон, вызывая постоянную тревогу у Джареда и Иванки, обладал уникальной возможностью при помощи Breibart значительно влиять на перемены настроений и приоритетов среди правых. Сам Бэннон утверждал, что разорвал связи с бывшими коллегами в Breibart, но подобные заявления вряд ли звучали убедительно – и потому все полагали, что никто и не обязан им верить. Скорее все должны опасаться, как бы это не оказалось правдой.

Что любопытно, в Западном крыле сложилось единое мнение о том, что Дональд Трамп, этот медийный президент, обзавелся самой неисправной службой коммуникаций за всю современную историю Белого дома. Республиканцу Майку Дабке – пиарщику, назначенному директором отдела Белого дома по связям с общественностью, – по всеобщим отзывам, с первого же дня работы светило увольнение. В итоге он продержался всего три месяца.

* * *

Прием для журналистов в Белом доме обещал стать – как и любой другой вызов для нового президента и его команды – испытанием способностей Трампа. И он сам желал его пройти. Он был уверен, что его обаяние пересилит ту затаенную вражду, которую он питал к этой публике – или та к нему.

Он вспоминал свое выступление в 2015 году в шоу “Субботним вечером в прямом эфире” – выступление, по его мнению, очень удачное. Тогда он отказался готовиться – все говорил, что ничего страшного, будет “импровизировать”. И слышал в ответ, что комики обычно не импровизируют: все шутки заранее записываются и отрабатываются. Но подобные советы не очень-то его убедили.

Почти никто, кроме самого президента, не верил, что он выдержит прием для прессы. Его сотрудники с ужасом представляли, как он сорвется прямо на глазах у презрительно гогочущей публики. Хотя он и сам порой умел хорошенько кому-нибудь врезать, все равно никто не верил, что он справится. А президент, похоже, очень хотел показаться на этом мероприятии, и ему все было как будто нипочем – хотя Хикс, обычно поощрявшая любые его поползновения, в данном случае изо всех сил его отговаривала.

Самую важную идею подал Бэннон: недопустимо показывать, как президент заискивает перед своими врагами или пытается их позабавить. На роль мальчика для битья медиа годится гораздо больше, чем на роль сообщника. Правило Бэннона, жесткое, как стальной столб, вогнанный в землю, гласило: не сгибаться, не юлить, не идти навстречу. И в итоге, поскольку удалось обойтись без намеков на то, что Трампу не хватит таланта и ума, чтобы тронуть эту толпу, именно подход Бэннона убедил президента в том, что лучше ему не появляться на журналистском ужине.

Когда Трамп наконец решил воздержаться от участия в ежегодном мероприятии, и Конуэй, и Хикс, и практически все остальные обитатели Западного крыла вздохнули с облегчением.

* * *

В сотый день своего президентства – он выдался особенно удушливым, – в начале шестого, когда около двух с половиной тысяч членов информагентств и их друзей собрались в отеле Washington Hilton на традиционном приеме Белого дома для журналистов, Трамп покинул Западное крыло, сел в дежурный президентский вертолет и вылетел на авиабазу Эндрюс. Его сопровождали Стив Бэннон, Стивен Миллер, Райнс Прибус, Хоуп Хикс и Келлиэнн Конуэй. На базе Эндрюс к президентской группе присоединились вице-президент Пенс с супругой, и оттуда все вместе вылетели на “борту № 1” в Гаррисберг, штат Пенсильвания, где президент собирался выступить с речью. В коротком полете пассажирам подавали крабовые котлетки, а Джон Дикерсон удостоился специального интервью с Трампом для передачи Face the Nation по случаю сотого дня президентства.

Первое гаррисбергское мероприятие состоялось на фабрике, производящей оборудование для ландшафтного дизайна и садово-огородных работ. Там президент внимательно осмотрел серию ярких садовых тачек. Следующее событие – на котором ему и предстояло выступить – разворачивалось на арене для родео на территории сельскохозяйственного комплекса местного выставочного центра.

Таков был тщательно продуманный смысл этой небольшой поездки. Она была призвана напомнить всей стране, что нынешний президент – не какое-нибудь очередное трепло в смокинге, не чета тем, кто сейчас топчется на белодомовском приеме для прессы (что каким-то образом подразумевало, что электорат президента держит в уме это событие или хотя бы когда-то слышал о нем), – а заодно отвлечь президента от мысли, что он-то не попал на этот прием.

Но президент не забывал справляться: а кто еще как пошутил?

16. Коми

– Он никак не возьмет в толк, что эти расследования нельзя просто так прекратить, – говорил в начале мая Роджер Эйлс, один из недовольных в ближайшем окружении Трампа. – Это раньше можно было сказать: бросьте это дело! Теперь, если так скажешь, начнут копать под тебя. А до него все никак не доходит.

В действительности разные члены неофициального совета миллиардеров, звонившие по вечерам президенту и пытавшиеся успокоить его, напротив, лишь подливали масла в огонь, выражая глубокую озабоченность опасностями, грозившими ему со стороны Министерства юстиции или ФБР. Многие богатые друзья Трампа считали себя большими экспертами по части МЮ. За долгие годы они сами имели столько проблем с правосудием, что по необходимости обзавелись связями и “источниками” в МЮ, и вот теперь всегда были в курсе свежих министерских сплетен. Флинн вот-вот подведет его под монастырь. Манафорт скоро расколется. И речь не только о России. Тут еще и Атлантик-Сити. И Мар-а-Лаго. И “Трамп-Сохо”.

И Крис Кристи, и Руди Джулиани – оба самозваные эксперты по МЮ и ФБР, вечно уверявшие Трампа в том, что у них там есть свои источники, – склоняли его к мнению, что МЮ настроено действовать против него; все это вписывалось в идею о тайном плане Обамы по свержению Трампа.

Еще более назойливыми были страхи Чарли Кушнера. Через сына и невестку он выражал обеспокоенность тем, что деловые отношения семьи Кушнер заходят в тупик из-за нападок на Трампа. Из-за январских утечек накрылась планировавшаяся сделка Кушнеров с китайским финансовым гигантом Anbang Insurance Group, призванная рефинансировать большой долг семьи перед одним из ее крупных объектов капиталовложений в недвижимости – офисным зданием на Пятой авеню, 666. В конце апреля New York Times, основываясь на утечках из МЮ, провела в своей передовице связь между бизнесом Кушнеров и Бени Штайнмацем – израильским миллиардером, разбогатевшим на алмазных разработках и на торговле бриллиантами и недвижимостью, имевшим русские связи и постоянно находившимся под следствием в разных странах мира. (К тому же президент говорил всем направо и налево, что Джаред запросто решит ближневосточную проблему, потому что Кушнеры знают всех жуликов в Израиле, – а Кушнеру такие разговоры были совсем ни к чему.) В течение первой майской недели Times и Washington Post писали о попытках семьи Кушнер привлечь китайских инвесторов посулами американских виз.

“Дети” – Джаред с Иванкой – выказывали все более явные признаки паники, опасаясь, что ФБР и МЮ вскоре перейдут от вмешательства России в выборы на семейные финансы. “Иванка в ужасе”, – говорил довольный Бэннон.

Трамп поинтересовался у своего хора миллиардеров: а что, если ему уволить директора ФБР Коми? Он уже не раз затрагивал эту тему, правда, раньше это происходило тогда же и в том же контексте, в каком он говорил об увольнении всех остальных. Не уволить ли мне Бэннона? Или Райнса? Макмастера? Спайсера? Тиллерсона? Все понимали: такой ритуал – скорее повод поговорить о той власти, какая оказалась теперь в руках Трампа, чем серьезный разговор о кадровых перестановках. И все же, памятуя о привычном коварстве Трампа, вопросы вроде “Не уволить ли мне такого-то?” и любые размышления миллиардеров на эту тему следовало переводить на язык договоренностей, например: Карл Айкан считает, что мне нужно уволить Коми (или Бэннона, или Прибуса, или Макмастера, или Тиллерсона).

Дочь с зятем, которым передавалась паника Чарли Кушнера, подстегивали Трампа, убеждая его в том, что Коми, которого некогда, быть может, еще удалось бы обаять, сейчас является опасным и неконтролируемым игроком и его выигрыш неизбежно обернется их поражением. Бэннон заметил: если Трамп вдруг из-за чего-то взвинчивается, значит, скорее всего, кто-то его взвинчивает. Главным предметом споров в семье – споров ожесточенных, почти яростных – стали амбиции Коми. Растоптав их, он возвысится сам. И барабанная дробь все нарастала.

“Этот сукин сын задумал уволить директора ФБР”, – говорил Эйлс.

На первой майской неделе у президента состоялась эмоциональная встреча с Сешнсом и его заместителем Родом Розенстайном. Для обоих прокуроров эта встреча обернулась унижением, потому что Трамп упирал на то, что они не способны контролировать своих людей, и требовал от них найти подходящую причину для увольнения Коми. Мало того – он, по сути, ругал их за то, что они сами не отыскали эту причину еще несколько месяцев назад. (Он намекал на то, что именно по их вине Коми не уволили сразу же, моментально.)

На той же неделе состоялась встреча с участием президента, Джареда и Иванки, Бэннона, Прибуса и советника Белого дома по юридическим вопросам Дона Макгана. Эта встреча проходила в закрытом режиме – что само по себе привлекло большое внимание, поскольку дверь Овального кабинета не закрывалась практически никогда.

Все демократы ненавидят Коми, – убежденно сказал президент, оправдывая собственное мнение. – И в самом ФБР его не любят – 75 процентов сотрудников терпеть его не могут. (Эту цифру откуда-то раздобыл Кушнер, и теперь ее подхватил Трамп.) Увольнение Коми станет большим плюсом для наращивания фондов, – заявил президент, который почти никогда не говорил о наращивании фондов.

Макган попытался объяснить, что Коми ведь не лично ведет расследование российского вмешательства, что и без Коми это расследование продолжится. Макган – юрист, в силу своей профессии постоянно призывавший к осмотрительности, – постоянно становился мишенью для ярости Трампа. Как правило, эти приступы поначалу выглядели безобидно, словно он сознательно накручивает себя или просто прикидывается, но за этим следовала настоящая буря: лицо безобразно перекашивалось, проступали набухшие жилы, и Трамп, уже не контролируя себя, выплескивал бешеную злобу. Тормоза больше не работали. Сейчас обличения президента, в очередной раз впавшего в ярость, обрушивались на голову Макгана и его предостережений, касавшихся Коми.

“Коми – провокатор!” – повторял Трамп. Провокаторы повсюду, и от них надо избавляться. Джон Дин, Джон Дин, – твердил он. “Знаете, что Джон Дин сделал с Никсоном?”

Трамп, воспринимавший историю только в лицах – а именно в лицах людей, которые могли понравиться или не понравиться ему в жизни, – на дух не переносил Джона Дина. Он впадал в раж всякий раз, когда уже седой и престарелый Джон Дин показывался в каких-нибудь теледебатах и сравнивал расследование связей Трампа и России с “Уотергейтом”. Президент сразу же принимался слушать все, что тот говорит, и вскоре непременно вступал в спор с телеэкраном, разражаясь монологом о том, что такое лояльность и на что только готовы некоторые, желая привлечь внимание СМИ. Иногда Трамп попутно принимался излагать свои любимые ревизионистские идеи относительно Уотергейта и говорил, что Никсона просто подставили. Да, и провокаторы – они всюду. Провокатор – это такой мерзавец, который втопчет тебя в грязь, потому что это ему выгодно. Провокаторы, эти крысы, таятся повсюду. А крыс нужно уничтожать.

(Потом Бэннон взял на себя задачу отвести президента в сторонку и сообщить ему, что Джон Дин вообще-то являлся советником Белого дома при Никсоне, – а потому лучше остыть и отстать от Макгана.)

По мере продолжения той встречи Бэннон – еще с начала своей опалы сделавшийся союзником Прибуса, тем более что их теперь объединяла неприязнь к Джарванке, – воспользовался случаем и энергично обосновал нецелесообразность дальнейших шагов против Коми. Заодно он попытался выступить против Джареда и Иванки и их союзников – “гениев”. (Изначально “гениями” сам Трамп презрительно именовал всех, кто чем-либо раздражал его или явно считал себя умнее его, а теперь Бэннон присвоил это словцо и пускал его в ход, говоря уже о семье Трампа.) Выступая с убедительными и мрачными предупреждениями, Бэннон заявил президенту: “Пока эта история с Россией – третьеразрядная новость, но, если вы уволите Коми, ее тут же раздуют до небес”.

Когда встреча закончилась, Бэннон и Прибус решили, что переубедили Трампа. Но в следующие выходные, находясь в Бедминстере, президент опять наслушался дочери и зятя и, видя их страх и потерянность, снова исполнился боевого духа. Кроме Джареда и Иванки, в выходные президент общался со Стивеном Миллером. С погодой не повезло, Трампу не удалось поиграть в гольф, и он на пару с Джаредом всласть костерил Коми. По версии, циркулировавшей за пределами круга Джарванки, именно Джаред подтолкнул Трампа к новым шагам, в очередной раз хорошенько обработав тестя. Согласно этой версии, Кушнер с согласия президента расписал Миллеру по пунктам, почему директора ФБР следует уволить, и попросил его подготовить письмо, где будут разъяснены основания для его немедленной отставки. Миллер, явно не мастер составлять подобные бумаги, обратился за помощью к Хикс, но и ее сочинительские способности оставляли желать лучшего. (Впоследствии Бэннон сделает выговор Миллеру за то, что дал себя втянуть в заваруху с Коми и мог бы увязнуть в ней еще глубже.)

Письмо, составленное в поспешной панике Миллером сообща с Хикс, либо по подсказкам Кушнера, либо по прямым указаниям, исходившим лично от президента, оказалось каким-то невообразимым винегретом, куда попали сразу все тезисы, какие семья Трамп могла бы предъявить в качестве доводов за увольнение Коми. Туда вошло и упоминание о том, что Коми напортачил с расследованием в отношении Хиллари Клинтон, и утверждение (высказанное Кушнером), будто против Коми ополчилось все ФБР, и главная идея фикс президента – что Коми упорно не желает публично признать, что президент не находится под следствием. Не говорилось там лишь одного: что ФБР под началом Коми ведет расследование в отношении президента.

В свой черед сторона Кушнера яростно отрицала любые намеки на то, что именно Кушнер выступил инициатором или вдохновителем этой истории, напротив, целиком возложив всю ответственность за сочинение бедминстерского письма – и за решение избавиться от Коми – на одного только президента. По этой версии выходило, что Кушнер просто тихо и мирно стоял в сторонке. (Позиция стороны Кушнера формулировалась так: “Поддержал ли он [Кушнер] это решение? Да. Сообщали ли ему о происходящем? Да. Приветствовал ли он происходящее? Нет. Боролся ли он за него [снятие Кони с должности] неделями или месяцами? Нет. Выступал ли он против [увольнения]? Нет. Говорил ли, что это плохо кончится? Нет”.)

Макган пришел в ужас и пресек попытку отослать письмо. Тем не менее оно попало в руки Сешнса и Розенстайна, и те стали быстро строить собственные догадки о том, к чему явно стремятся Кушнер с президентом.

“Когда он вернулся, я понимал, что он может нанести удар в любой момент”, – говорил Бэннон после возвращения президента из Бедминстера.

* * *

В понедельник утром 8 мая на встрече в Овальном кабинете президент сообщил Прибусу и Бэннону, что принял решение: он уволит директора ФБР Коми. И снова оба принялись горячо отговаривать его от такого шага, советуя хотя бы провести новые обсуждения. Это был главный способ воздействия на президента – добиться отсрочки. Прокрутить любой сценарий вперед было бы неплохо уже потому, что на горизонте почти всегда просматривалось какое-нибудь другое событие – столь же нежелательное или еще более катастрофичное, – которое могло предотвратить ближайшую катастрофу. Кроме того, отсрочки были хороши тем, что внимание Трампа рассеивалось: о чем бы ни шла речь прямо сейчас, вскоре он наверняка переключился бы на что-то другое. Когда заседание завершилось, Прибус с Бэнноном подумали, что отвоевали себе хоть небольшую передышку.

В тот же день Салли Йейтс и бывший директор Национальной разведки Джеймс Клэппер предстали перед подкомитетом по преступности и терроризму Юридического комитета Сената – и получили очередь злобных твитов от президента.

В этом-то, как вновь убедился Бэннон, и состоит главная проблема Трампа: он безнадежно принимает все на свой счет. Он видит мир сквозь призму коммерции и шоу-бизнеса, где кто-то вечно пытается обскакать тебя, пытается отвлечь всеобщее внимание на себя. По его представлениям, борьба всегда происходит между тобой лично – и кем-то еще, кто рвется отнять у тебя что-то. А в глазах Бэннона такой подход, сводивший мир политики к личным схваткам и стычкам, умалял то место в истории, которое заняли Трамп и его администрация. А еще Трамп представляет в ложном свете те истинные силы, с которыми идет противоборство. Это ведь не отдельные люди, а целые институты.

А Трампу казалось, что против него выступает просто Салли Йейтс – эта, по его выражению, “подлая сучка”.

С самого дня своего увольнения 30 января Йейтс вела себя подозрительно тихо. Когда к ней пытались подступиться журналисты, она или ее посредники объясняли, что по совету адвокатов она пока не общается ни с какими медиа. Президент решил, что она просто затаилась в засаде. Звоня друзьям, он признавался, что его беспокоят ее “планы” и “стратегия”, а у своих послеобеденных источников упорно выпытывал: что, по их мнению, затевают против него Йейтс и Бен Роудс, любимый трамповский “агент Обамы”?

В глазах Трампа намерения каждого из его врагов (да и друзей тоже) во многом сводились к личной тактике общения с прессой. Ведь главное поле боя – это СМИ. Трамп считал, что все только и ждут своих пятнадцати минут эфира и у каждого наготове своя стратегия на тот случай, если они дорвутся до микрофона. Те же, кто не может выйти на журналистов напрямую, втихаря дают утечки. По мнению Трампа, случайных новостей вообще не бывает. Все новости старательно обмозгованы и обработаны, выношены и внедрены. И все новости в той или иной степени сфабрикованы – уж это-то он прекрасно знает, ведь он сам столько лет занимался их фабрикацией! Потому-то ему сразу так по душе пришелся этот ярлык – “липовые новости”. “Я вечно врал с три короба, и это всегда печатали”, – хвастал Трамп.

Возвращение Салли Йейтс и ее свидетельские показания перед Юридическим комитетом Сената ознаменовали, по мнению Трампа, начало последовательной и хорошо организованной кампании по ее раскрутке в медиа. (Подтверждение своей догадке о роли СМИ он нашел в мае, когда на страницах New Yorker появился большой материал, посвященный Йейтс, где ее биография преподносилась в самом выгодном свете. “Интересно, давно она все это задумала? – риторически вопрошал президент. – Понятно же, все это разрабатывалось заранее. Вот и день получки наступил”.) “Йейтс прославилась только из-за меня, – горько жаловался Трамп. – Ведь без меня она кто? Никто”.

Утром того понедельника Йейтс выступала перед Конгрессом с хладнокровием и выдержкой киноактрисы, и ее обстоятельность и бескорыстие только усилили ярость и тревогу Трампа.

* * *

Во вторник утром 9 мая, поскольку Коми еще никак не выходил из головы президента, за которым стояли дочь с Кушнером, Прибус снова призвал Трампа не торопиться. “Здесь два пути – правильный и неправильный, – сказал он президенту. – Нехорошо, если о своей отставке он узнает из телевизора. В последний раз повторю: так не делают. Если уж вы хотите его снять, то нужно вызвать его и поговорить. Так будет и честно, и профессионально”. И опять президент как будто немного успокоился и сосредоточился на необходимой процедуре.

Но это был отвлекающий маневр. На самом деле президент, не желая совершать никаких стандартных шагов – да и вообще признавать причинно-следственные связи, – просто не стал никого посвящать в свои дальнейшие действия. В течение того дня почти никто не знал, что Трамп решил взять дело в собственные руки. В президентских анналах увольнение директора ФБР Джеймса Коми может считаться самым последовательным шагом, когда-либо предпринятым современным американским президентом целиком по его личной инициативе.

Получилось так, что Министерство юстиции – генеральный прокурор Сешнс и его заместитель Род Розенстайн – независимо от президента тоже готовило дело против Коми. Они собирались взять за основу бедминстерские тезисы и обвинить Коми в ошибках, допущенных при расследовании той истории с электронной перепиской Клинтон. Это было довольно сомнительное обвинение: ведь если дело действительно в этом, тогда Коми следовало сместить сразу же, как только Трамп вступил в должность? Но, как бы то ни было, президент, даже не поинтересовавшись, чем заняты Сешнс и Розенстайн, решил действовать самостоятельно.

Джаред с Иванкой всегда подначивали президента, но даже они не знали, что топор опустится совсем скоро. Хоуп Хикс, верная тень Трампа, обычно осведомленная обо всех мыслях президента – прежде всего потому, что он сам не сдерживался и высказывал их вслух, – сейчас ничего не знала. Стив Бэннон, хотя давно опасался, что президент вот-вот нанесет удар, сейчас тоже не знал ничего. Не знал и глава администрации. Не знал пресс-секретарь. Президент, собираясь развязать войну против ФБР, против МЮ и против множества конгрессменов, занялся самоуправством.

Во второй половине дня Трамп наконец поделился своим планом с дочерью и зятем. Они немедленно сделались его сообщниками и стали жестко отсекать любые сторонние советы.

В остальном этот день проходил в Западном крыле на удивление гладко и безмятежно. Марк Хэлприн, политический обозреватель и хроникер, освещавший ход предвыборной кампании, ждал в приемной Хоуп Хикс, которая около 17.00 вышла к нему с кое-какой информацией. Там же сидел Говард Кертц с Fox News, дожидаясь назначенной встречи с Шоном Спайсером. А помощник Райнса Прибуса только что выходил к журналисту, приглашенному на пять часов, чтобы сообщить, что придется подождать еще несколько минут.

А почти ровно в пять президент, незадолго до того известивший Макгана о своих намерениях, спустил курок. На первой минуте шестого личный охранник Трампа Кит Шиллер доставил в кабинет Коми в ФБР уведомление о снятии его с поста директора. Во втором предложении этого письма были такие слова: “Настоящим документом вы освобождаетесь от должности и немедленно слагаете с себя полномочия”.

Вскоре после этого почти у всех сотрудников Западного крыла ненадолго создалось впечатление – из-за ошибочного сообщения Fox News, – что Коми подал в отставку. И лишь после того, как разные кабинеты Западного крыла обменялись информационными искрами, до всех дошло, что же случилось на самом деле.

“Тогда на очереди – государственный обвинитель!” – сказал ошеломленный Прибус, не обращаясь ни к кому в отдельности, когда узнал незадолго до пяти часов о происходящем.

У Спайсера, которого позднее будут винить в том, что он не догадался в позитивном ключе пропиарить увольнение Коми, было лишь несколько минут на осмысление этой новости.

Мало того что президент принимал решение единолично, почти ни с кем не советуясь, кроме ближнего семейного круга, – и дальнейшая реакция, и объяснения, и даже юридические оправдания принятой меры поступали почти исключительно от самого Трампа и его родни. О параллельном расследовании Розенстайна и Сешнса, которое могло бы послужить мотивом увольнения, вспомнили лишь в последний момент, и тогда – по указанию Кушнера – его выдвинули в качестве предварительного объяснения отставки Коми. Получалось, что президент действовал исключительно по рекомендации прокуроров. С таким неправдоподобным оправданием вынудили выступить Спайсера и вице-президента. Однако это притворство вскрылось почти немедленно – и не в последнюю очередь потому, что почти все, кто работал в Западном крыле, не желали иметь никакого отношения к увольнению Коми и потому сами помогали разоблачать обман.

Трамп вместе со своими родственниками оказался по одну сторону от трещины, расколовшей Белый дом, а с другой стороны – раскрыв рты и лишившись дара речи – на него изумленно глядели все сотрудники президентской администрации.

Но, похоже, одновременно президенту хотелось, чтобы все знали: да, это он, обозленный и грозный, лично снял Коми. И Розенстайн с Сешнсом тут ни при чем – это его личное дело. Он всемогущий и мстительный президент, его невыносимо бесят и оскорбляют все, кто под него копает. И он намерен защищать свою семью – и она, в свой черед, требует, чтобы он ее защищал.

“Дочь еще погубит отца”, – сказал Бэннон, настроившийся на шекспировский лад.

А в Западном крыле многие прокручивали альтернативные сценарии. Ведь если уж так нужно было избавиться от Коми, то наверняка оставались политически приемлемые способы это сделать, – и их Трампу не раз подсказывали. (Один любопытный вариант – который задним числом выглядел очень забавно, – состоял в том, чтобы устранить генерала Келли из службы внутренней безопасности и посадить Коми на его место.) Но дело, конечно же, было в другом: Трамп желал непременно унизить и оскорбить директора ФБР. Жестокость была важным трамповским качеством.

Снятие с должности произошло публично, на глазах у родственников: самого Коми новость застигла врасплох, он в ту минуту выступал с речью в Калифорнии. А затем президент нанес еще один удар, сделав уже личный выпад в адрес директора ФБР: он дал понять, что сами фэбээровцы солидарны с Трампом, что они тоже презирают Коми.

На следующий день, как будто желая заново упиться нанесенной обидой и заодно покрасоваться собственной личной безнаказанностью, президент встретился в Овальном кабинете с российскими важными чинами, среди которых был и посол России Кисляк, остававшийся в фокусе расследования связей Трампа с Россией. Президент заявил русским: “Я только что снял главу ФБР. Он совсем рехнулся – просто с катушек слетел! Так и навалился на меня из-за России. Теперь вопрос снят”. А затем он поделился с ними сведениями, которые США получали из Израиля от агента, имевшего доступ к секретной информации в Сирии. Речь шла о том, что ИГИЛ, используя лэптопы, тайно проносит бомбы на территорию авиакомпаний. Трамп наговорил достаточно, чтобы скомпрометировать израильского агента. (Этот эпизод очень повредил Трампу в разведкругах, так как в шпионском мире сами агентурные источники принято оберегать старательнее всех прочих секретов.)

“Это же Трамп, – говорил Бэннон. – Он думает, что может уволить хоть все ФБР”.

* * *

Трамп считал, что, уволив Коми, сделается героем. В течение следующих двух суток он излагал свою позицию множеству друзей. Позиция была проста: он дал отпор ФБР. Доказал, что не намерен выпускать из рук государственную власть. Он, чужак, способен выстоять против “своих людей”. Потому-то его и выбрали.

В каком-то смысле он был прав. Обычно президенты не увольняют директоров ФБР потому, что опасаются последствий. Это синдром Гувера: любой президент может стать заложником ФБР, которое что-то о нем знает, и президент, который посмеет обойтись с ФБР недостаточно почтительно, сильно рискует. А этот президент не побоялся дать отпор федералам. В одиночку выступил против той непостижимой силы, против которой давно протестовали левые, – и на которую с недавних пор ополчились еще и правые. “Все должны за меня болеть”, – твердил президент друзьям все жалобнее и жалобнее.

Здесь сказалось еще одно свойство Трампа – неспособность видеть собственные действия со стороны, глазами большинства. Или до конца понимать, чего от него ожидают. Представление о президентстве как о некоем правовом и политическом понятии, которое подразумевает важность ритуалов, внешних приличий и символических сигналов, оставалось для Трампа совершенно недоступным.

Вслед за увольнением Коми правительство охватил какой-то бюрократический спазм. Бэннон пытался растолковать Трампу, что такое профессиональные правительственные чиновники: это люди, которым уверенности придает принадлежность руководящим организациям. Они сознают, что служат высокому делу, и очень, очень отличаются этим от других людей – тех, кто стремится к личной известности. Кем бы еще ни был Коми, в первую очередь он – чиновник. И изгнав его с таким позором, Трамп в очередной раз оскорбил чиновничество в целом.

Теперь на линию огня ступил Род Розенстайн, автор того письма, которое якобы послужило оправданием для увольнения Коми. Пятидесятидвухлетний Розенстайн – с виду бюрократ из бюрократов в очочках без оправы – был старейшим и опытнейшим юристом на госслужбе США. Он буквально жил внутри системы, ни шагу не делал без инструкции, и больше всего, похоже, стремился к тому, чтобы про него говорили, что он всегда все делает по инструкции. Он всегда поступал честно и порядочно – и хотел, чтобы все это знали.

И вот теперь Трамп подмочил ему репутацию – точнее, попросту втоптал ее в грязь. Запугав и запутав двух высших чиновников правоприменительных органов, президент насильно и беспардонно вовлек их в непродуманную и как минимум несвоевременную историю с увольнением директора ФБР. Розенстайн уже тогда чувствовал, что им просто пользуются и помыкают. А потом ему дали понять, что его еще и околпачили. Он попался на чужую удочку.

Президент заставил Розенстайна и Сешнса придумать юридическое обоснование, а потом не сумел даже создать бюрократическую видимость его правдоподобия. Втянув Розенстайна и Сешнса в свой тайный замысел, Трамп теперь разоблачил их попытки обставить дело приличным и законным образом как фикцию – а значит, как план, имевший целью воспрепятствовать правосудию. Президент дал ясно понять, что уволил директора ФБР вовсе не потому, что тот навредил Клинтон: он уволил Коми потому, что ФБР чересчур рьяно принялось копать под него самого и под его администрацию.

Крайне дотошный Род Розенстайн – до этого совершенно аполитичный игрок – немедленно превратился в глазах Вашингтона в безвольное орудие Трампа. Однако Розенстайн отомстил – быстро, точно, метко, больно и, конечно же, действуя строго по правилам.

Поскольку генеральный прокурор решил взять самоотвод, не желая заниматься расследованием связей Трампа с Россией, заместитель генерального прокурора должен был определить, нет ли здесь конфликта интересов – то есть не может ли заместитель генерального прокурора в силу своекорыстия действовать в данном случае необъективно, – и если он, на свое личное усмотрение, рассудит, что таковой конфликт имеется, то создать сторонний особый совет с широкими полномочиями и обязанностями для проведения расследования и, возможно, дальнейшего следствия.

Семнадцатого мая, через двенадцать дней после увольнения директора ФБР Коми, не проведя предварительных консультаций ни с Белым домом, ни с генеральным прокурором, Розенстайн поручил бывшему директору ФБР Роберту Мюллеру возглавить расследование связей самого Трампа, его предвыборного штаба и его администрации с Россией. Если недавно Майкл Флинн сделался самым могущественным в Вашингтоне человеком из-за имевшейся у него информации о президенте, то теперь, похоже, таким человеком становился Мюллер, получивший возможность расколоть и Флинна, и всех прочих дружков и шестерок Трампа.

Разумеется, Розенстайн понимал (вероятно, испытывая некоторое удовлетворение), что наносит, возможно, смертельный удар по президентству Трампа.

Бэннон, качая головой, сухо заметил про Трампа: “Он никогда не просчитывает ответных ходов”.

17. За границей и дома

Двенадцатого мая Роджер Эйлс планировал вернуться в Нью-Йорк из Палм-Бич, чтобы встретиться с Питером Тилем – давним и одиноким сторонником Трампа из Силиконовой долины, которого чем дальше, тем больше изумляла непредсказуемость Трампа. Эйлс и Тиль, опасаясь, как бы Трамп не растоптал трампизм, собирались обсудить финансирование и запуск нового кабельного информационного агентства. Тиль даст на него деньги, а Эйлс привлечет к работе О’Рейли, Хэннити, возможно, Бэннона и сам к ним присоединится.

Но за два дня до намеченной встречи Эйлс упал в ванной комнате и ударился головой. Прежде чем впасть в кому, он успел сказать жене, чтобы она не переносила встречу с Тилем. А через неделю Эйлс – этот уникум, когда-то перекочевавший от молчаливого большинства Никсона в стан рейгановских демократов, а затем примкнувший к страстным приверженцам Трампа, – скончался.

Его похороны, состоявшиеся в Палм-Бич 20 мая, предоставили неплохую возможность ознакомиться с текущими настроениями правых: на лицах многих явно читались двойственные чувства и даже обида. Профессионалы из числа правых публично продолжали горячо защищать Трампа, но в собственном кругу не скрывали досады и даже некоторого замешательства. На похоронах Раш Лимбо и Лора Ингрэм силились проанализировать, в чем должна состоять поддержка трампизма, хотя от самого Трампа они явно дистанцировались.

Без сомнения, для правых президент сделался главным кормильцем. Он был ярым антилибералом – сторонником авторитарной власти и одновременно живым воплощением сопротивления властям. Он стал ярчайшей противоположностью всего того, что правые так не любили в левых: снисходительности, легковерия и ханжества. И в то же время Трамп явно оставался Трампом – беспечным, капризным, вероломным и не признававшим никакой узды. И лучше всего это понимали те, кто лучше всего знал Трампа.

Вдова Эйлса Бет, проявив воинственность, пригласила на похороны исключительно верных сторонников Эйлса. Она не позвала ни одного их тех, кто побоялся защищать ее мужа после его увольнения или решил, что лучшее будущее – за семьей Мёрдока. Таким образом, Трамп, все еще очарованный Мёрдоком, в глазах которого недавно вырос, оказался по другую сторону фронта. Проходили часы, потом дни (Бет Эйлс внимательно вела им счет) – а президент все не звонил вдове, чтобы сказать слова соболезнования.

В утро похорон частный самолет Шона Хэннити вылетел в Палм-Бич из аэропорта Репаблик в Фармингдейле на Лонг-Айленде. Хэннити сопровождала немногочисленная группа действующих и бывших сотрудников Fox, сплошь верных сторонников Эйлса и Трампа. Но каждого из них одолевали сомнения и даже тревога из-за упертости Трампа: вначале никто не мог взять в толк, что же все-таки стоит за увольнением Коми, а теперь никто не понимал, почему Трамп не желает даже кивнуть на прощанье своему покойному другу Эйлсу.

“Он просто идиот”, – высказалась бывшая корреспондентка Fox Лиз Тротта.

Телеведущая Fox Кимберли Гилфойл почти весь полет рассказывала, как Трамп умолял ее занять место Шона Спайсера в Белом доме. “Все очень сложно, идет борьба за выживание”.

Если говорить о самом Хэннити, то его взгляд на мир правых сделался из фоксоцентричного трампоцентричным. Он считал, что пройдет еще год с небольшим, и его тоже вышвырнут из телекомпании, а может быть, он почувствует себя там неуютно и уйдет сам. И все равно ему было больно наблюдать, как Трамп раболепно стелется перед Мёрдоком, который не только выгнал Эйлса, но и сам проявлял консерватизм в лучшем случае из утилитарных соображений. “Он же был за Хиллари!” – возмущался Хэннити.

Размышляя вслух, Хэннити сказал, что, пожалуй, уйдет из телекомпании и пойдет в штат к Трампу, потому что сейчас самое важное – чтобы у Трампа все получилось. “Несмотря на все его старания”, – добавил он со смешком.

Но его страшно злило, что Трамп не позвонил Бет. “Мюллер, – заключил он, глубоко затягиваясь электронной сигаретой, – вот кто его отвлек”.

Пускай Трамп и был неким франкенштейновским порождением, но все-таки его творили правые, он явился их первым и подлинным прототипом. Хэннити еще мог закрыть глаза на катастрофу с Коми. И на Джареда. И на заваруху в Белом доме.

И все-таки Трамп не позвонил Бет.

“Какая муха его укусила, черт подери?” – злился Хэннити.

* * *

Трамп считал, что вот-вот все потечет как надо. Или скорее, что вот-вот о нем начнут писать хорошо, и тогда-то все потечет как надо. А то, что он уже бессмысленно профукал свои первые сто дней, – это пустяки, хотя, заработай он победные очки сейчас, они бы очень пригодились ему в течение следующих ста дней. Пускай СМИ ругают его сегодня – а завтра, может быть, он сотворит такое, что все примутся его нахваливать.

“Размах, нам нужен размах, – сердито повторял он. – А это все – мелочевка. Мне нужен размах. Дайте мне размах. Вы хоть знаете, что это такое?”

Отмена и замена законов, инфраструктура, настоящая реформа налоговой системы – программа, которую объявлял поначалу Трамп и которую затем пришлось разъяснять Полу Райану, – все это шло наперекосяк. Теперь каждый старший сотрудник администрации считал, что не стоило трогать здравоохранение – это оно потянуло за собой систему законодательства. И кто только до этого додумался?

Естественным выходом было бы решение взяться за что-то помельче, принять более поступательные варианты выполнения программы. Но Трампа не интересовали мелочи. Он делался вялым и раздражительным.

Ну раз так, тогда уж лучше устанавливать мир на Ближнем Востоке.

В глазах Трампа, как и многих шоуменов или дельцов, заинтересованных прежде всего в пресс-релизах, главный враг – это сложность и бюрократическая волокита, а универсальное решение – это обход острых углов. Или иди в обход, и черт с ними, с трудностями, или шагай напролом к своему замыслу, и если он достаточно смелый или грандиозный, то все обязательно получится. При таком подходе всегда найдутся и посредники, которые пообещают помочь тебе срезать опасные углы, и партнеры, которые с радостью упадут на хвост твоим грандиозным планам.

И тут на сцену выходит наследный принц Саудовской Аравии – тридцатиоднолетний Мухаммед ибн Салман ибн Абдул-Азиз аль-Сауд. Или, для краткости, МИС.

По счастливому стечению обстоятельств, король Саудовской Аравии, отец МБС, как раз начал потихоньку сдавать. В саудовской королевской семье крепло (в известной мере) единодушное мнение о необходимости модернизации. МИС – заядлый любитель видеоигр – был в саудовском руководстве человеком нового типа. Разговорчивый, открытый, общительный – скорее обаятельный международный игрок, практичный коммерсант, а не отстраненный замкнутый вельможа. Он завладел портфелем экономических проектов и теперь лелеял мечту – вполне трамповскую – передубаить Дубай и диверсифицировать экономику страны. Он решил, что ему нужно новое, современное – ладно, хотя бы чуточку более современное – королевство (да, ведь скоро женщинам разрешать водить – но, хвала Аллаху, вот-вот появятся беспилотные автомобили!). Саудовское руководство, в котором преобладали старики, отличалось традиционализмом, относительной анонимностью и опиралось на тщательно взвешенное общее мнение. С другой стороны, королевское семейство – откуда и происходили руководители страны – бывало падким на крайности, внешний блеск и разнообразные удовольствия современного мира в иностранных портах. МИС поспешно пытался навести мосты между разными башнями саудовского королевского дома.

Во всем мире либеральных лидеров едва не хватил паралич, когда они узнали об избрании Дональда Трампа – вернее сказать, им становилось дурно при одном упоминании Дональда Трампа. Но на Ближнем Востоке все происходило как в зазеркалье. Резкость, гиперрационализация и мелочная опека Обамы, а ранее – милитаристская идеология Буша, чреватая расколами, а еще раньше – сделки Клинтона по принципу “ты мне – я тебе”, за которыми следовали вероломные удары в спину, – все это проложило дорогу реальной политике в трамповском понимании. Он не собирался с постной миной цедить “у нас связаны руки”, как предписывал миропорядок, установившийся после окончания холодной войны, мириться с ощущением, что шахматная доска вечно на защелке, что наилучший сценарий – двигаться вперед лилипутскими шажками, а иначе – только война. Трамп смотрел на мир гораздо проще: у кого там власть? Соедините меня с ним.

Столь же нехитрой была и другая мысль: враг моего врага – мой друг. Если у Трампа имелись хоть сколько-то четкие представления о Ближнем Востоке, то (главным образом, благодаря инструктажу Майкла Флинна) они сводились к одному: главный злодей там – Иран. А значит, все, кто против Ирана, – не иначе как “свои”.

После избрания Трампа МИС вышел на связь с Кушнером. В суматохе переходного периода в администрации еще не появился ни один человек, который обладал бы внешнеполитическим весом или международными связями, – и даже Рекс Тиллерсон, временно исполнявший обязанности госсекретаря, не имел реального опыта во внешней политике. Поэтому министрам иностранных дел других стран казалось логичным воспринимать зятя новоизбранного президента как некую устойчивую фигуру. Что бы ни случилось, уж он-то никуда не денется. А для некоторых режимов – особенно в глазах семейноцентричных саудитов – Кушнер как зять являлся более надежной фигурой, чем любой политик. Его ведь брали на работу не за идейные убеждения.

Если говорить о множестве пробоин, какие Трамп проделал в международной политике, то вкатить троянского коня проще всего было через зияющую дыру, какую представляло собой его грубое невежество в сфере иностранных дел и непонимание многих частностей. Это давало другим странам шанс совершенно по-новому выстроить отношения с США – правда, только в том случае, если эти страны пожелают изъясняться на новом трамповском языке, что бы под ним ни подразумевать. Здесь еще не существовало почти никаких ориентиров – дело пахло чистым авантюризмом и простором для новых сделок. Больше того – можно было пустить в ход личные чары и средства обольщения, на которые Трамп поддавался с таким же энтузиазмом, как и на предложения выгодных новых сделок.

Это была киссинджеровская реальная политика. И сам Киссинджер, давно знакомый с Трампом по нью-йоркским светским приемам, а теперь еще и взявший под крыло Кушнера, успешно напоминал о себе и помогал устраивать встречи с китайцами и русскими.

Большинство давних партнеров Америки, да и многие ее противники, ощущали тревогу, если не ужас. Но кое-кто увидел и новые возможности. Россия, например, надеялась на поблажки к собственной политике в отношении Украины и Грузии, а также на снятие санкций – в обмен на уступки по Ирану и Сирии. На раннем этапе переходного периода один высокопоставленный чиновник из правительства Турции, явно сбитый с толку, поинтересовался у одного видного американского бизнесмена, не сможет ли Турция как-то повлиять на новое руководство, потеснив военные базы США в Турции или предложив новоиспеченному президенту завидное место под строительство отеля на берегу Босфора.

Между семьей Трампа и МИС просматривалось любопытное сходство. Как и остальные саудовские правители, МИС практически не имел никакого образования. В прошлом это обстоятельство скорее ограничивало возможности саудитов – никто просто не обладал достаточными навыками, чтобы уверенно исследовать новые пути развития. В итоге все опасались выходить за рамки привычного и даже задумываться о каких-либо переменах. Но МИС и Трамп находились примерно на равных условиях. Из-за того, что оба знали одинаково мало, им нечего было стесняться друг друга. Когда МИС предложил Кушнеру считать его своим человеком в Саудовской Аравии, то, как выразился один друг Кушнера, “это было все равно что поступить в школу-интернат – и в первый же день завести приятное знакомство”.

Трамп очень быстро избавился от всех прежних представлений о Ближнем Востоке (а может быть, он даже не осознал, что раньше у него имелись какие-то другие представления) и начал рассуждать примерно так: там существует четыре главных игрока (ну, про остальных можно просто забыть) – Израиль, Египет, Саудовская Аравия и Иран. Первых трех можно сплотить против четвертого. А потом Египет и Саудовская Аравия, с учетом их интересов применительно к Ирану – да и к чему угодно, лишь бы это не противоречило интересам США, – надавят на палестинцев и усадят их за стол переговоров. Вот и все.

Такой ход мыслей представлял собой винегрет, грозивший несварением. Сюда попало всего понемногу – и изоляционизм Бэннона (чума на все ваши дома – а нас не трогайте), и антииранизм Флинна (нет в мире хуже подлых гадов, чем муллы), и киссинджеризм Кушнера (впрочем, не столько киссинджеризм, сколько старательная попытка человека, лишенного собственных взглядов, следовать советам девяносточетырехлетнего наставника).

Однако главным было другое: предыдущие три президента с их администрациями напрочь испортили отношения с Ближним Востоком. Словами не описать, как презирали приверженцы Трампа ту политику замалчивания проблем, которая привела к этой порче отношений. А потому новый принцип действия был очень прост: вспомнить, что делали они (Обама, а также неоконсерваторы Буша) – и делать все ровно наоборот. Их поведение, их чванство, их идеи – и, в некотором смысле, даже их багаж знаний, образование, сословная принадлежность – все это вызывало теперь подозрения. А кроме того, вовсе не нужно вникать во все эти тонкости лично: достаточно просто поступать иначе, чем все делалось раньше.

Прежняя внешняя политика исходила из идеи о важности нюансов: сталкиваясь с бесконечно сложным хитросплетением угроз, интересов, стимулов, прецедентов и непрерывно развивающихся отношений, мы стремимся достичь равновесия в будущем. На практике новая внешняя политика – вступившая в силу новая доктрина Трампа – требовала разделить участников игры всего на три категории: страны, с которыми можно иметь дело, страны, с которыми нельзя иметь дело, и слишком слабые страны, которые можно вообще не принимать во внимание или принести в жертву. От такого подхода пахло холодной войной. И действительно, по представлениям Трампа, именно в период холодной войны США в силу времени и других обстоятельств получили самые большие преимущества перед другими государствами. Вот тогда Америка и сделалась великой.

* * *

Доктрину Трампа продвигал Кушнер. Первыми пробными шарами, на которых она испытывалась, стали Китай, Мексика, Канада и Саудовская Аравия. Каждой из этих стран он предлагал возможность осчастливить его тестя.

В первые же дни президентства Трампа Мексика профукала свой шанс. Из обнародованных позднее расшифровок разговоров между Трампом и президентом Мексики Энрике Пенья Ньето явствует, что Мексика просто не поняла новой игры или не пожелала играть по новым правилам. Мексиканский президент отказался выдумывать предлог, который мог бы объяснить, почему он должен оплачивать строительство стены, – предлог, который мог бы обернуться для него большими преимуществами (не говоря уж о том, что платить за стену ему бы в действительности не пришлось).

Вскоре в Вашингтон прибыл новый премьер-министр Канады Джастин Трюдо, сорокапятилетний глобалист, чем-то напоминающий Клинтона и Блэра. Трюдо старательно улыбался и прикусывал язычок. И это сработало: Канада вскоре сделалась новым лучшим другом Трампа.

Китайцы – которых Трамп частенько хаял в ходе предвыборной кампании – прилетели в Мар-а-Лаго на саммит, созванный Кушнером и Киссинджером. (Трампу, который упорно называл китайского лидера “мистером Кси”, пришлось пройти особый инструктаж: президенту втолковали, что уж лучше представить себе, что Си Цзяньпинь – женщина, и называть его “she”[32].) Китайцы были настроены дружелюбно и явно хотели угодить Трампу. И очень быстро поняли, что на лесть он тоже ответит лестью.

Но больше всего очков набрали саудовцы (которым тоже нередко влетало в ходе трамповской кампании) с их врожденным пониманием семейных тонкостей, церемоний, ритуалов и правил приличия.

Ведомства, отвечавшие за иностранные дела, поддерживали давние и хорошо отлаженные отношения с соперником МИС – наследным принцем Мухаммедом ибн Наифом (МИН). Главные официальные лица в Управлении национальной безопасности и Госдепартаменте забеспокоились, как бы переговоры Кушнера с МИС и их быстро развивающиеся отношения не послали опасный сигнал МИН. И, разумеется, так оно и случилось. Чиновники-международники считали, что Кушнера просто водит за нос какой-то авантюрист, чьи истинные взгляды совершенно никому не известны. А сам Кушнер или наивно полагал, что его никто не дурачит, или – с уверенностью тридцатишестилетнего новичка, на которого вдруг свалилась большая ответственность, – думал, что это и неважно: подружимся с каждым, кто захочет с нами дружить.

План Кушнера/МИС отличался прямотой, обычно чуждой внешней политике: мы – вам, вы – нам. МИС уверял, что сообщит по-настоящему хорошие новости, и его пригласили приехать в Белый дом в марте. (Саудовцы прибыли с большой делегацией, но в Белом доме их принял только ближний круг президента – и саудовцы особо отметили, что Трамп постоянно помыкал Прибусом в ходе встречи.) Несмотря на разницу в возрасте, Трамп и МИС – оба, на свой манер, обаятельные подхалимы и любители нехитрого юмора – быстро нашли общий язык.

Это был пример агрессивной дипломатии. МИС использовал расположение к нему Трампа как часть собственной политической игры у себя в королевстве. А трамповский Белый дом, публично отрицая это, на самом деле позволял ему это делать. Взамен МИС предложил ряд сделок и заявлений, которые совпадут по времени с запланированным визитом президента в Саудовскую Аравию – первой заграничной поездкой Трампа. Таким образом, Трамп тоже заработает очки.

Запланированная еще до увольнения Коми и назначения Мюллера, эта поездка внушала тревогу сотрудникам Госдепартамента. Программа визита – с 19 по 27 мая – была чересчур продолжительной для любого президента, не говоря уж о таком непроверенном и неискушенном. (Сам Трамп, боявшийся перелетов и незнакомых мест, тоже роптал на тяготы предстоявшей поездки.) Но сразу после истории с Коми и Мюллером это событие казалось подарком свыше, верным средством выкрутиться. Самое время было оказаться где-нибудь подальше от Вашингтона и оттуда подавать поводы для сенсаций. Дорожные приключения могли все переменить.

На борту президентского самолета оказалось чуть ли не все Западное крыло, в придачу к сотрудникам Госдепартамента и национальной безопасности: Мелания Трамп, Иванка Трамп, Джаред Кушнер, Райнс Прибус, Стивен Бэннон, Гэри Кон, Дина Пауэлл, Хоуп Хикс, Шон Спайсер, Стивен Миллер, Джо Хагин, Рекс Тиллерсон и Майкл Энтон. Еще с ним летели заместитель пресс-секретаря Сара Хакаби Сандерс, директор по соцсетям президентской администрации Дэн Скавино, личный советник президента по безопасности Кит Шиллер и министр торговли Уилбур Росс. (Над Россом все потешались из-за того, что он никогда не упускает случая пролететься на “борту № 1”. Как выражался Бэннон, “Уилбур – как Зелиг: куда ни повернешься, всюду он”.) Эта поездка и сильная американская делегация являли собой некий параллельный мир и заодно противоядие от назначения Мюллера спецпрокурором.

Президент и его зять еле сдерживали самоуверенность и воодушевление. Они не сомневались, что ступили на путь, ведущий к воцарению мира на Ближнем Востоке, – и в этом смысле очень напоминали многих своих предшественников в руководстве США.

Трамп не скупился на похвалы Кушнеру. “Джаред переманил арабов на нашу сторону. Дело сделано, – заверял он одного из своих послеобеденных собеседников незадолго до поездки. – Все будет прекрасно”.

“Он надеялся, – говорил потом тот собеседник, – что этот визит что-то изменит, как внезапный поворот сюжета в плохом фильме”.

* * *

По пустым шоссе Эр-Рияда президентский кортеж автомобилей проезжал мимо рекламных щитов с изображениями Трампа и саудовского короля (восьмидесятиоднолетнего отца МИС) и надписями ВМЕСТЕ ПОБЕДИМ.

Отчасти энтузиазм президента являлся причиной (а может быть, и результатом) изрядного преувеличения соглашений, достигнутых до поездки. Незадолго до отлета президент говорил разным людям, что саудовцы собираются профинансировать совершенно новый военный контингент в королевстве, который вытеснит или даже заменит штаб командования США в Катаре. А еще произойдет “огромный прорыв в израильско-палестинских переговорах”. Это будет “коренной перелом, какого еще никогда не бывало”.

По правде говоря, его толкование будущих достижений стремительно опережало действительно имевшиеся договоренности, но, похоже, это нисколько не остужало рвение и восторг президента.

Саудиты собирались немедленно закупить американского оружия на 110 миллиардов долларов, а в течение ближайших десяти лет приобрести его еще на 350 миллиардов. “Это инвестиции на сотни миллиардов долларов в экономику США – и рабочие места, много рабочих мест”, – ликовал президент. А еще американцы и саудовцы сообща будут “противостоять яростной экстремистской пропаганде, подрывать каналы финансирования террористов и способствовать сотрудничеству в сфере обороны”. А еще они создадут в Эр-Рияде центр борьбы с экстремизмом. И если все эти меры – еще не мир на Ближнем Востоке, то президент, по словам госсекретаря, “считает, что речь идет об историческом моменте. Президент собирается говорить с Нетаньяху о том, что процесс движется вперед. А с Махмудом Аббасом он будет говорить о том, что нужно делать палестинцам, чтобы добиться успеха”.

Все это была “тяжелая артиллерия” в понимании Трампа. Между тем, правящее семейство – сам президент, первая леди и Джаред с Иванкой – разъезжали на золоченых гольфмобилях. Саудиты закатили в честь Трампа вечеринку стоимостью 75 миллионов долларов, и Трампу довелось посидеть на кресле, похожем на трон. (На одной фотографии было видно, что, принимая очередную почесть от саудовского короля, президент отвесил поклон, что вызвало толику гнева среди правых.)

Саудиты позвали к себе лидеров пятидесяти арабских и прочих мусульманских стран, чтобы те тоже могли полюбезничать с президентом США. А тот названивал друзьям на родину, рассказывал, как тут все здорово и прекрасно, и недоумевал, почему же Обама все так испакостил. В прошлом “возникло небольшое напряжение, но теперь, при моей администрации, станет полегче”, – уверял он Хамада ибн Ису аль-Халифа, короля Бахрейна.

Абдель Фаттах ас-Сиси, министр обороны Египта, умело подольстился к президенту и сказал: “Вы – уникальная личность, вы способны достичь невозможного”. (На что Трамп ответил Сиси: “Мне очень нравятся ваши ботинки. Вот это ботинки! Отпад…”)

Эта встреча ознаменовала заметный разворот во внешнеполитическом подходе и стратегии – и результаты сказались почти незамедлительно. Президент, проигнорировав, если не поправ, советы опытных международников, одобрил планы саудитов, призванные застращать Катар. Трамп исходил из того, что Катар оказывает финансовую поддержку террористическим группировкам, – и неважно, что в Саудовской Аравии происходит то же самое. (Новая аргументация гласила: лишь кое-кто из королевского семейства саудитов оказывал такую поддержку.) Через несколько недель после этого визита МИС посреди ночи припер к стенке МИН и заставил его отказаться от титула наследного принца: его МИС возложит на себя. Потом Трамп хвастал друзьям, что это они с Джаредом подстроили переворот в Саудовской Аравии: “Мы вывели вперед свою фигуру!”

Из Эр-Рияда президентская делегация вылетела в Иерусалим, где президент встретился с Нетаньяху, а затем он приехал в Вифлеем и в беседе с Аббасом выразил еще более крепкую уверенность в том, что (говоря о себе в третьем лице) “Трамп установит мир”. Далее он вылетел в Рим на встречу с папой. Оттуда – в Брюссель, где, выступая в своем духе, Трамп многозначительно провел черту между опиравшейся на западный альянс внешней политикой, которая прочно установилась после окончания Второй мировой войны, и новым принципом “Америка – на первом месте”.

По мнению Трампа, все это было крайне важно для определения характера его президентства. Он не мог поверить, что его театральные победы не ведут к более серьезной игре. Он просто отказывался признавать (это отмечали Бэннон, Прибус и другие), что все еще силится вытеснить из повестки дня старые нежелательные темы – Коми и Мюллера.

Один из изъянов Трампа – постоянно дававший о себе знать и в ходе предвыборной кампании, и в начале президентского срока – состоял в слабом понимании причинно-следственной связи. До сих пор, какие бы проблемы он ни создавал в прошлом, их всегда заслоняли какие-нибудь новые события, и у него крепло ощущение, что одну неприятную историю всегда можно вытеснить другой – более приятной и, главное, зрелищной. Всегда ведь можно сменить тему разговора. Именно этой цели и служила поездка в Саудовскую Аравию и смелая кампания Трампа, призванная перевернуть вверх дном старый миропорядок с его наскучившими внешнеполитическими правилами. Однако президент по-прежнему видел – не желая верить собственным глазам, – что на него расставляют капканы из-за Коми и Мюллера. Похоже, дело так никуда и не сдвинулось: о тех двух событиях никто не забыл.

Уже после саудовской части поездки Бэннон и Прибус, уставшие от плотного общения с президентом и его семьей во время поездки, оторвались от остальной группы и вылетели обратно в Вашингтон. Теперь им предстояло как-то справляться со сложностями, которые за время отсутствия почти всего штата Белого дома вылились в настоящий – и весьма опасный – кризис, определявший характер нынешнего президентства.

* * *

Что в действительности думали о Трампе люди, окружавшие Трампа? Это был не просто резонный вопрос – это был вопрос, который чаще всего задавали себе люди, окружавшие Трампа. Они постоянно пытались разобраться в собственных мыслях и угадать: что же думают другие в глубине души?

Чаще всего они держали ответы на этот вопрос при себе, но в случае с Коми и Мюллером, если не считать всегдашних уверток и попыток приплести какие-то разумные объяснения, вне семейного круга самого президента не было практически ни одного человека, который бы откровенно не обвинял самого Трампа.

Эта история послужила чертой, перешагнув которую, можно было смело говорить, что король голый. Теперь можно было вслух, ничего не боясь, выражать сомнения в рассудительности и дальновидности президента и, самое главное, в здравости советов, которые ему поступают.

“Он не просто псих, – заявил Том Баррак другу. – Он еще и дурак”.

Но Бэннон, как и Прибус, всячески возражал против увольнения Коми, тогда как Иванка с Джаредом не просто поддерживали это решение, но и настаивали на нем. Это сейсмическое событие навело Бэннона на новую мысль, которую он часто повторял: а именно, что любые советы от дочери с зятем – это плохие советы.

Теперь уже никто не считал увольнение Коми удачной идеей – даже сам президент, похоже, пребывал в растерянности. А потому Бэннон придумал себе новую роль – спасителя Трампа. Ведь Трампа всегда нужно спасать. Пускай актер он блестящий, но выстраивать собственную карьеру ему не под силу.

А Бэннону этот новый вызов сулил бесспорное преимущество: удача, отворачиваясь от Трампа, разворачивалась лицом к Бэннону.

И уже в ближневосточной поездке Бэннон принялся за дело. Он взял за образец Лэнни Дэвиса – одного из адвокатов, помогавших Клинтону во время попытки импичмента. На протяжении почти двух лет Дэвис выступал круглосуточным представителем и публичным защитником клинтоновского Белого дома. Бэннон счел, что история с Коми и Мюллером угрожает трамповскому Белому дому не меньше, чем Моника Левински и Кен Старр угрожали клинтоновскому Белому дому, и увидел спасение от летального исхода в тогдашнем клинтоновском методе.

“Клинтоны тогда ринулись в бой с поразительной выдержкой, – пояснял Бэннон. – Все отдали на откуп в чужие руки, а сами Билл с Хиллари помалкивали. И прорвались. Старр взял их за жабры – а они все-таки прорвались”.

Бэннон хорошо представлял себе, что именно сейчас нужно сделать: полностью изолировать Западное крыло, создать отдельное ведомство и набрать туда юристов и пиарщиков, которые будут защищать президента. При таком раскладе президент будет существовать в некоем параллельном пространстве, на безопасном расстоянии от предстоящей кровавой драки между его сторонниками и противниками – точь-в-точь по клинтоновской модели. Политику сошлют в подобающий ей грязный угол, а Трамп будет держаться как президент и главнокомандующий.

“Значит, мы сделаем все так, как делали они, – настаивал Бэннон, ощутивший прилив кровожадности и маниакальной энергии. – Особый командный пункт, особые адвокаты, особые пресс-представители. В общем, ту борьбу целиком переносим туда, чтобы свою борьбу вести здесь. Это же всем понятно. Ну, может, самому Трампу – не очень. Не до конца. Он же чего-то другого ожидал”.

Взбудораженный Бэннон и Прибус – признательный ему за предлог, позволяющий улизнуть подальше от президента, – помчались в Западное крыло, чтобы начать его оцепление.

От внимания Прибуса не ускользнуло, что Бэннон задумал набрать в арьергард защитников таких людей – Дэвида Босси, Кори Левандовски и Джейсона Миллера (всем им предстояло играть роль сторонних пресс-представителей), – которые в большой степени были бы лояльны ему самому. А самое главное, от Прибуса не ускользнуло и то, что Бэннон просил президента сыграть роль, совершенно для него не типичную: хладнокровного, уравновешенного, долготерпеливого главу исполнительной власти.

Их ожидала еще одна неприятность: оказалось, невозможно нанять юридическую фирму с первоклассной репутацией и опытом работы с правительством. К тому времени, когда Бэннон и Прибус оказались снова в Вашингтоне, три солидные фирмы успели ответить отказом. Все они боялись, что младшие сотрудники поднимут бунт, если им предложат представлять Трампа, боялись, что Трамп публично унизит их, если дело пойдет туго, а еще боялись, что Трамп зажмотится с оплатой услуг.

В итоге отказом ответили девять лучших фирм.

18. Бэннон возвращается

Бэннон вернулся, если верить его фракции. Сам же он сказал о своем возвращении вот что: “Я в порядке. В порядке. Я вас предупреждал – не делайте этого. Нельзя за здорово живешь взять и уволить директора ФБР. Но местные гении распорядились по-своему”.

“А что, Бэннон вернулся?” – спрашивала другая половина Белого дома – Джаред и Иванка, Дина Пауэлл, Гэри Кон, Хоуп Хикс, Герберт Макмастер.

Раз Бэннон вернулся, значит, ему удалось подорвать основы, на которых зиждился Белый дом Трампа: семья превыше всего. Даже оказавшись во внутренней эмиграции, Стив Бэннон не прекратил публичных словесных нападок на Джареда и Иванку. То, что обычно не предназначалось для публики, в случае с Бэнноном становилось достоянием прессы. Он едко и порой уморительно прохаживался насчет ума и проницательности этой пары, а также их мотивов: “Они думают, что защищают Трампа, а на самом деле всегда защищают самих себя”.

Теперь Бэннон заявил, что Джаред и Иванка больше не являются центром власти – они уничтожены. А если бы этого не произошло, то они бы уничтожили президента своими ужасными советами, выгодными только им самим. Причем Иванка была еще хуже Джареда. “Она оказалась мыльным пузырем во время кампании. Впоследствии, когда она стала сотрудницей Белого дома, окружающие поняли, что она тупа как пробка. Она худо-бедно разбирается в маркетинге и хорошо выглядит, но совершенно не петрит ни в том, как устроен мир, ни в сути политики – вообще ни в чем. Когда это становится явным, все доверие к ней улетучивается. А Джаред просто впархивает время от времени и занимается арабскими делами”.

Соратники Джарванки, похоже, начинали не на шутку опасаться того, что случилось бы, перейди они дорогу людям Бэннона. Что и говорить, бэннонисты казались группе Джарванки настоящими убийцами.

По пути в Эр-Рияд Дина Пауэлл спросила Бэннона об утечке информации, из-за которой ей приписали связь с новостным сайтом праворадикального толка. Дина сказала Бэннону, что знает: утечка произошла по вине Джулии Хан, входившей в команду Бэннона и ранее работавшей в Breitbart News.

– Вам надо обсудить это с Джулией, – весело предложил Бэннон. – Но она просто зверь – пощады не ждите. Расскажете потом, чем дело кончилось.

Бэннон постоянно на кого-то ополчался, а Дина Пауэлл стала его излюбленной мишенью. Eе часто называли заместителем советника президента по национальной безопасности; даже в New York Times ее иногда аттестовали именно так. На самом же деле она занимала должность заместителя советника президента по национальной безопасности по вопросам стратегии – а разница между этими должностями, по определению Бэннона, как между директором по производству в гостиничной сети и портье.

После поездки за океан Пауэлл начала всерьез обсуждать с друзьями, как и когда ей лучше всего покинуть Белый дом и вернуться в частный бизнес. По ее словам, в этом она равнялась на Шерил Сэндберг.

– Господи, твою же мать! – воскликнул Бэннон.

Двадцать шестого мая, за день до того, как президент и его сопровождение вернулись из поездки, Washington Post сообщила, что в период смены власти Кушнер и российский посол Сергей Кисляк по инициативе Кушнера обсуждали возможность организовать секретный канал связи между командой Трампа и Кремлем. Washington Post сослалась на “американских официальных лиц, ознакомленных с докладами разведки”. Сторона Джарванки не сомневалась: источником является Бэннон.

Глубокая вражда между приближенными дочери и зятя президента и командой Бэннона отчасти объяснялась уверенностью Джарванки в том, что Бэннон приложил руку ко многим разведывательным сводкам, где упоминались контакты Кушнера с российской стороной. Иными словами, шла уже не внутриполитическая борьба, а битва насмерть. Чтобы Бэннон остался в игре, необходимо было полностью дискредитировать Кушнера – пригвоздить к позорному столбу, начать против него расследование, а возможно, и посадить в тюрьму.

Бэннон, которого все убеждали в том, что против лома – семьи Трампа – нет приема, уже почти не скрывал самодовольной уверенности в том, что сможет их обыграть. Он открыто атаковал Иванку в Овальном кабинете – на глазах у ее собственного отца. “Вы, – сказал он, ткнув в нее пальцем, – чертова лгунья”. Если раньше Иванке удавалось уменьшать влияние Бэннона, то теперь горестные жалобы дочери оставляли Трампа равнодушным: “Я тебя предупреждал, детка, – этот город слезам не верит”.

* * *

Но если Бэннон действительно вернулся, то пока было совсем непонятно, что же это значило. Трамп есть Трамп, поэтому напрашивался вопрос: он реабилитировал Бэннона или, напротив, затаил по отношению к нему еще большую злобу, поскольку Бэннону удалось выжить, несмотря на решение Трампа его уничтожить? На самом деле никто не верил, что президент мог забыть: наоборот, он выжидал, и раздумывал, и смаковал. “Пожалуй, хуже всего, когда он убежден, что ты добился успеха за его счет, – откровенничал Сэм Нанберг, некогда входивший в ближний круг Трампа, а потом выброшенный на обочину. – Если он хоть в какой-то мере сочтет твою победу своим поражением, то пиши пропало”.

В свою очередь Бэннон считал, что его вернули, поскольку в решающий момент его советы оказывались намного лучше, чем рекомендации “гениев”. Увольнение Коми, призванное, по мнению Джарванки, решить все проблемы, по сути дела повлекло за собой целый ряд ужасных последствий.

Сторона Джарванки твердо верила, что Бэннон, в сущности, шантажирует президента. Действия Бэннона сопровождались ядовитыми выплесками праворадикальных интернет-ресурсов. Несмотря на явную одержимость фейковыми новостями, публикуемыми New York Times, Washington Post и CNN, они с большей вероятностью поджидали его в крайне правых изданиях. Хотя он никогда бы не стал обличать Fox, Breitbart и подобные им ресурсы, именно они – гипотетически способные изрыгнуть некую расхожую теорию заговора, согласно которой слабый Трамп продался могущественному истеблишменту, – были потенциально куда опаснее, чем СМИ левого толка.

Кроме того, Бэннон явно пытался исправить бюрократическую оплошность, произошедшую ранее. Если поначалу он был доволен своей ролью мозгового центра операции – уверенный в том, что намного умнее всех остальных (в самом деле, мало кто рисковал бороться с ним за это звание), – а посему не окружал себя дополнительным штатом, то теперь он решил задействовать всех своих подчиненных и приближенных. Его неофициальный отдел коммуникаций – Босси, Левандовски, Джейсон Миллер, Сэм Нанберг (хотя тот и поссорился с самим Трампом) и Александра Прит – образовали вполне себе частную армию, чтобы сливать информацию и обороняться. Более того, если ранее между Бэнноном и Прибусом и пробежала кошка, теперь их свела вместе ненависть к Джареду и Иванке. Таким образом, профессиональный Белый дом сплотился против любительского, семейного Белого дома.

Преимуществом Бэннона в бюрократической сфере было еще и то, что он максимально влиял на обеспечение безопасности и формирование отдела по связям с общественностью, а также на отбор юридических кадров – предполагалось, что все вместе эти люди станут Лэнни Дэвисом обороны Трампа. Не сумев нанять талантливых юристов с отличной репутацией, Бэннон обратил свой взор на одного из давних трамповских адвокатов-беспредельщиков – Марка Касовица. Бэннон и раньше объединялся с Касовицем, когда адвокат разобрался с несколькими почти неразрешимыми проблемами во время предвыборной кампании. В частности, он справился с широким спектром обвинений от постоянно растущего списка женщин, обвинявших Трампа в сексуальных домогательствах и грозивших ему судебными исками.

Тридцать первого мая план обороны Бэннона вступил в силу. С того момента любые разговоры, касающиеся России, Мюллера и сенатского расследования, а также другие правовые вопросы личного порядка целиком и полностью переходили в ведение команды Касовица. Предполагалось – по крайней мере, так Бэннон описывал свой план в частной беседе и к этому призывал своего босса, – что президент не будет заниматься ни одним из этих аспектов. Среди бесчисленных попыток заставить Трампа действовать, как подобает президенту, эта была последней по времени.

Потом Бэннон назначил Марка Коралло, бывшего помощника Карла Роува по связям с общественностью, представителем новой группы обеспечения безопасности. Кроме того, он планировал сделать Босси и Левандовски частью команды кризисного менеджмента. А Касовиц, по наущению Бэннона, пытался еще больше изолировать президента, дав ему следующий принципиальный совет: отправить детей домой.

Да, Бэннон и вправду вернулся. Это была его команда. Его стена окружала президента – та стена, с помощью которой он надеялся не допустить Джарванку к Трампу.

Формальный момент возвращения Бэннона был отмечен значительной вехой. Первого июня, после длительных и жестоких внутренних споров, президент объявил о намерении выйти из Парижского соглашения по климату. Для Бэннона это была сладостная пощечина либеральным устоям – Илон Маск и Боб Айгер немедленно вышли из консультативного совета по вопросам бизнеса при президенте США, – а заодно и подтверждение истинно бэнноновских инстинктов Трампа.

И в то же время именно против этого назначения Иванка Трамп выступала в Белом доме больше всего.

– Гол, – воскликнул Бэннон. – Смерть сучке.

* * *

Едва ли найдется переменная величина в современной политике, приносящая больше вреда, чем настойчивый прокурор. Этот персонаж – из самых непредсказуемых.

Прокурор добивается того, чтобы предмет расследования (само собой разумеется, со всеми вытекающими из него вопросами) постоянно находился в центре внимания прессы. Утверждая свой авторитет в глазах общественности, прокуроры, безусловно, сливают информацию.

Таким образом, каждому представителю все расширяющегося круга был нужен адвокат. Даже косвенная вовлеченность в происходящее могла обойтись в шестизначную сумму; основным же фигурантам пришлось бы заплатить юристам миллионы.

Уже к началу лета на вашингтонском рынке юридических услуг заметно усилился спрос на первоклассных адвокатов по уголовным делам. По мере продвижения расследования Мюллера, сотрудники Белого дома в панике спешили нанять лучшую фирму, опасаясь, что кто-то их опередит и возникнет конфликт.

“Ни слова о России, вообще не могу говорить об этом”, – повторяла по совету своего нового юриста Кэти Уолш, которую уже три месяца как убрали из Белого дома.

Любые интервью или показания, данные следователям, ставили людей в рискованное положение. Более того, каждый новый день в Белом доме был чреват новой опасностью: участие в любой случайной встрече могло еще больше подвести под монастырь.

Бэннон продолжал настаивать на том, что этот пункт чрезвычайно важен, а в его случае стратегически важен. Если вы не хотите, чтобы вам устроили выволочку перед Конгрессом, а ваша карьера вместе со всеми активами полетела в тартарары, будьте особенно внимательны при выборе собеседника. И вот еще что: ни под каким видом нельзя общаться с Джаредом и Иванкой, ведь они уже запятнаны связями с Россией. В то время Бэннон широко рекламировал следующие свои добродетели и преимущества: “Я никогда не был в России. Я не знаю никого из России. Я в жизни не разговаривал с русскими – и с теми, кто с ними общался, тоже”.

Наблюдая, как незадачливый Пенс участвует во множестве “неправильных встреч”, Бэннон помог политтехнологу-республиканцу Нику Эйерсу возглавить штаб Пенса – с тем, чтобы “наш запасной игрок” выбрался из Белого дома и “начал разъезжать по миру, обретя наконец облик вице-президента”.

И, помимо непосредственной опасности и хаоса, можно было почти наверняка ожидать, что специальный прокурор, от которого требовалось найти преступление, скорее всего, найдет это преступление – а то и не одно. Каждый становился причиной падения другого. Костяшки домино сыпались. Мишени сменяли одна другую.

Пол Манафорт – он неплохо кормился в “серых зонах” международного финансового сектора и рассчитывал свои риски, исходя из того, что малозаметный корсар едва ли привлечет к себе пристальное внимание общественности, – теперь оказался буквально под микроскопом. Его заклятый враг Олег Дерипаска – он все еще настаивал на том, что Манафорт должен ему 17 миллионов долларов, а сам при этом надеялся на благосклонность федеральных властей, ограничивших ему въезд в США, – продолжал свое собственное расследование российских и украинских афер Манафорта.

Том Баррак, имевший доступ не только к потоку сознания президента, но и к его финансовой истории, внезапно почувствовал себя незащищенным. В самом деле, все эти друзья-миллиардеры, с которыми Трамп созванивался, болтал и сплетничал, стали потенциальными свидетелями.

Когда в прошлом администрациям приходилось иметь дело со специальным прокурором, в чьи задачи входило провести расследование и предъявить обвинения по вопросам, затрагивавшим президента, это отнимало у них все силы. Деятельность таких администраций делилась на периоды “до” и “после” – причем период “после” неизбежно увязал в трясине мыльной оперы, которой оборачивался поиск Джи-мэна[33]. Теперь же все выглядело так, словно в периоде “после” будет фигурировать почти вся администрация Трампа.

Идея формального сговора и хитроумного заговора между Трампом и русскими – а именно в это верили или рассчитывали на это затаившие дыхание СМИ и демократы – Белому дому казалась неубедительной. (Комментарий Бэннона о том, что предвыборный штаб Трампа не сумел бы вступить в сговор даже с организациями в собственном государстве, стал притчей во языцех, ведь это отчасти была правда.) Однако мало кто рискнул бы поручиться, что не было незаконных сделок, или самодеятельности сотрудников, или еще какой-то ерунды на постном масле, которая для прокурора стала бы хлебом насущным, а нахлебникам Трампа грозила бы крахом. И все верили: если бы расследование подобралось к длинной цепочке финансовых транзакций Трампа, оно бы почти наверняка коснулось семьи Трампа и его Белого дома.

А тут еще и настойчивые заявления президента, что он может что-то сделать. “Я могу его уволить”, – повторял он. И вправду, Трампа в очередной раз заклинило на одной фразе: “Я могу его уволить. Я могу его уволить. Мюллера”. Мысль о противоборстве, в котором побеждает более сильный, целеустремленный, непримиримый, готовый наплевать на последствия, стала ключевой в личной мифологии Трампа. Он жил в мире, где ты выходишь один на один, в мире, где ты обладаешь потрясающим преимуществом в том случае, если не ставишь во главу угла свою порядочность и чувство собственного достоинства – если, конечно, не даешь слабину, в силу чего вынужден производить впечатление рассудительного и порядочного человека. Если же ты принимаешь ситуацию близко к сердцу, если веришь, что после битвы должен явиться либо со щитом, либо на щите, то едва ли встретишь кого-то, кто принимает это так же близко к сердцу, как и ты сам.

Вот какое существенное открытие сделал Бэннон о Трампе: тот все принимал близко к сердцу и попросту не мог иначе.

* * *

Поскольку все активно убеждали Трампа не направлять свой гнев на Мюллера (по крайней мере до поры до времени), он решил сосредоточиться на Сешнсе.

Сешнс – “Борегар” – был близким соратником Бэннона, и ставшие почти ежедневными в мае-июне выпады президента против генерального прокурора (Трамп не только подвергал сомнению преданность и решительность Сешнса, но и едко критиковал его телосложение, голос и манеру одеваться) дали внезапный повод для радости антибэнноновскому лагерю Белого дома. Бэннон, рассуждали здесь, не мог по-настоящему оказаться наверху, раз его ключевого союзника теперь обвиняли во всех злоключениях Трампа. Как всегда, расположение или пренебрежение со стороны Трампа оказывались заразительными. Если ты был у него в фаворе, то в фаворе было все и вся, что у него с тобой ассоциировалось. Но стоило тебе попасть в опалу, как все с тобой связанное превращалось для него в яд.

С каждым днем Трамп все сильнее разочаровывался в Сешнсе. Маленький человек с телосложением мистера Магу[34] и старомодным южным акцентом, Сешнс подвергался беспощадным нападкам Трампа, который язвительно характеризовал его как воплощение физической и умственной слабости. Атмосфера Овального кабинета была практически пропитана ощущением травмы, нанесенной оскорблением. Там все буквально звенело от обиды.

Бэннон пытался хоть как-то усмирить гнев президента, напоминая Трампу о неизбежных трудностях при назначении другого генпрокурора, о важности Сешнса для самой упертой части консервативного электората, о преданности, продемонстрированной Сешнсом во время предвыборной кампании, но все это вышло ему боком. К пущей радости антибэнноновского лагеря, Трамп в очередной раз прогнал Бэннона.

Теперь атака на Сешнса – по крайней мере в понимании Трампа – стала первым залпом в кампании, начатой с целью сменить Сешнса на посту генпрокурора. Но кандидатов на пост руководителя департамента юстиции, от которых президент рассчитывал добиться абсолютной преданности, было всего двое – Крис Кристи и Руди Джулиани. Трамп был твердо уверен, что ради него они готовы стать камикадзе, зато все остальные нисколько не сомневались в том, что эти кандидатуры никогда не утвердят.

* * *

Близился день, когда Джеймс Коми должен был давать показания в комитете Сената США по разведке – дату слушаний назначили на 8 июня, ровно через двенадцать дней после возвращения президента и его окружения из длительного ближневосточного и европейского турне, – и тут высшие чины в администрации президента принялись почти в открытую разгадывать мотивы и настроения Трампа.

Вероятно, это подстегивалось очевидным вопросом: почему Трамп не уволил Коми в первые дни своего президентства, когда это могли бы расценить как естественную смену караула, не связанную с расследованием по России? Ответов было много, и все неоднозначные: плохая организация в целом, слишком быстрое развитие событий, а также искреннее чувство невиновности и наивности в отношении “российского дела”. Но теперь, похоже, обозначилась новая трактовка: судя по всему, Дональд Трамп истово верил, что в его руках несоизмеримо больше власти, авторитета и контроля, чем это было на самом деле, а еще он сильно преувеличивал свое умение манипулировать людьми, подминать их под себя и доминировать над ними. Следуя этой логике, высшие чины администрации наконец осознали: у президента проблемы с оценкой реальности, и теперь он с ней попросту не справляется.

А коли так, то эти соображения прямо противоречили базовому принципу, которым сотрудники руководствовались в своей поддержке Трампа. В каком-то смысле (если на них не слишком наседали) они верили, что у их босса есть почти магические способности. А поскольку его успех не имел объяснения, то, вероятно, он обладал талантами, находившимися за пределами их понимания. Его интуиция. Или коммерческая жилка. Или его энергия. А может, и такой простой факт: он представлял собой полную противоположность тому, чем ему полагалось быть. Это была необычная политика – политика встряски для всей системы, – но она могла сработать.

Но что если она не работала? Что если все они в корне ошибались?

Увольнение Коми и расследование Мюллера навели сотрудников администрации на мысль, благодаря которой удалось, пусть и с опозданием, положить конец нескольким месяцам добровольной веры в невероятное. Эти внезапные сомнения и соображения – на высочайшем правительственном уровне – пока что не коснулись способности президента адекватно функционировать на своем посту. Но вполне вероятно, что, впервые во время открытых обсуждений, сотрудники заподозрили босса в непреодолимой склонности саботировать собственную деятельность в должности президента. Подобное откровение, пусть и тревожное, по крайней мере, хоть немного обнадеживало: если внимательно отслеживать и держать под контролем все аспекты такого саботажа – информацию, находящуюся в распоряжении президента, его связи, публичные высказывания, а также излучаемое им чувство опасности и угрозы, – то, возможно, Трамп еще сумеет взять себя в руки и успешно выполнять необходимые функции.

И внезапно именно это стало и преобладающим взглядом на президентство Трампа, и манящей возможностью: окружающие могут либо спасти, либо погубить вас.

Бэннон не сомневался: президентство Трампа постигнет крах в более или менее апокалиптическом варианте, если его самыми влиятельными советниками останутся Кушнер с женой. Нехватка у них политического или жизненного опыта уже порядком навредила президентству, а после катастрофы с Коми все становилось только хуже: по мнению Бэннона, теперь их поступки во многом объяснялись паникой.

Сторона Кушнера считала, что Бэннон или бэннонизм толкают президента на грубость, наносящую ущерб его естественному дару коммерсанта очаровывать и заводить связи. Бэннон и люди его сорта превращали Трампа в чудовище, и он все больше срастался с этим образом.

Между тем, почти все полагали, что большая часть ответственности за неудачу лежит на Райнсе Прибусе, ведь он так и не сумел создать Белый дом, способный защитить президента от себя самого – или от Бэннона, или от его собственных детей. В то же самое время объявить Прибуса источником всех проблем можно было лишь для того, чтобы найти козла отпущения, не говоря уже о смехотворности такого предположения: обладающий столь незначительным влиянием глава аппарата Белого дома был попросту не в состоянии манипулировать Трампом или кем-то из его приближенных. Сам Прибус мог, правда, без особого успеха, заявить только одно: никто и не догадывался, насколько хуже обстояли бы дела, если бы не многотрудные бдения Прибуса в окружении родственников президента и его Свенгали (при том что у самого Трампа была ужасная интуиция). Возможно, два или три раза в день случались катастрофы, но если бы не стоическая решимость Прибуса и принятые им на себя удары Трампа, таких инцидентов было бы в несколько раз больше.

* * *

Восьмого июня, где-то с десяти утра и почти до часа дня, Джеймс Коми давал показания в рамках открытых слушаний в комитете Сената по разведке. Свидетельства бывшего директора ФБР, представшего во всем блеске своей прямоты, высоких моральных качеств и личной чести в сочетании с изобличающими подробностями, стали внятным посланием стране: президент, возможно, дурак и уж наверняка лжец. В эпоху политеса в медийной сфере мало кому из президентов столь прямо бросали вызов и мало чьи высказывания так откровенно опровергали перед Конгрессом.

Вот что особенно ярко высветили показания Коми: руководствуясь искренним убеждением, что директор ФБР работает на него напрямую и обязан ему своей должностью, Трамп хотел извлечь из этого выгоду. “Здравый смысл, – говорил Коми, – опять-таки, я могу ошибаться, но мой здравый смысл подсказывал мне: президент пытается что-то получить в обмен на удовлетворение моей просьбы о том, чтобы он сохранил за мной этот пост”.

В изложении Коми президент хотел, чтобы ФБР оставило Майкла Флинна в покое. Кроме того, он добивался, чтобы ФБР прекратило расследование, связанное с Россией. Трудно представить более четкую картину: если президент давил на директора, опасаясь, что расследование вокруг Майкла Флинна может повредить ему самому, значит, он препятствовал правосудию.

Разительный контраст между двумя этими мужчинами – Коми и Трампом – в сущности, показывал, какая пропасть пролегла между нормальным правительством и самим Трампом. Коми производил впечатление человека пунктуального, организованного, скрупулезного в изложении деталей происшедшего и сути своих обязанностей – словом, он следовал букве закона настолько, насколько это возможно. Трамп, если верить характеристике Коми, вел себя недобросовестно, рубил с плеча, пренебрегал правилами, а может, и вовсе не подозревал о них; кроме того, он темнил и думал только о своей выгоде.

По окончании слушаний президент громогласно заявил, что не смотрел трансляцию, хотя все знали, что смотрел. С точки зрения Трампа, это был поединок между двумя мужчинами, а для всех остальных это стало демонстрацией того, что Коми и Трамп – две полные противоположности. Основной целью выступления Коми было скорректировать или вовсе опровергнуть заявления президента, с помощью которых тот атаковал и оборонялся в Twitter и прочих местах, а также бросить тень подозрения на его действия или мотивы; кроме того, Коми полагал, что президент толкал директора ФБР на должностное преступление.

Даже самые преданные сторонники Трампа, верившие, подобно своему боссу, что Коми – лицемер и специально все подстроил, все больше проникались ощущением того, что в этой смертельной игре Трамп, в сущности, беззащитен.

* * *

Пять дней спустя, 13 июня, пришла очередь Джеффа Сешнса свидетельствовать перед комитетом Сената. В его задачи входило объяснить, что за контакты у него были с российским послом, ведь именно эти контакты впоследствии вынудили его взять самоотвод и сделали его козлом отпущения в глазах Трампа. В отличие от Коми, которого пригласили в Сенат, чтобы он продемонстрировал свою добродетель – и он не упустил своего шанса, – от Сешнса ждали объяснений его уклончивости, хитрости или глупости.

Во время слушаний, часто проходивших на повышенных тонах, генеральный прокурор заметно суетился по поводу так называемой привилегии исполнительной власти[35]. Хотя президент фактически не применял эту привилегию, Сешнс все равно считал необходимым ее отстаивать.

Бэннон, смотревший трансляцию в Западном крыле Белого дома, был небрит и мрачен. “Эх ты, Борегар”, – повторял он.

Бэннон восседал в кабинете начальника аппарата Белого дома, во главе длинного деревянного стола для переговоров, и напряженно всматривался в плоский экран телевизора в противоположном углу комнаты.

– Они думали, космополитам понравится, если мы уволим Коми, – бормотал Бэннон, подразумевая под “ними” Джареда и Иванку. – Космополиты бы нас поддержали, избавься мы от человека, который свергнул Хиллари.

Если президент видел в Сешнсе причину фиаско, связанного с Коми, то Бэннон считал генпрокурора жертвой этого инцидента.

Грациозный Кушнер, одетый в облегающий серый костюм с тонким черным галстуком, проскользнул в кабинет. (В ту пору как раз обрела популярность шутка, что, мол, Кушнер одевается лучше всех в Вашингтоне, но это вовсе не было комплиментом, а скорее наоборот.) Время от времени борьба за власть между Бэнноном и Кушнером, казалось, приобретала физическую форму. Поведение Бэннона менялось редко, а вот Кушнер мог быть капризным, снисходительным или презрительным – или, как сейчас, неуверенным, смущенным и почтительным.

Бэннон игнорировал Кушнера, и младший из мужчин кашлянул, привлекая к себе внимание.

– И как оно?

Бэннон указал на телевизор – мол, смотри сам.

Наконец он нарушил молчание.

– Они не понимают – речь идет об организациях, а не о людях.

Словом “они” Бэннон, похоже, обозначил сторону Джарванки – или, в более широком смысле, всех тех, кто поддерживал Трампа, толком не вникая в ситуацию.

– В этом городе главное – организации, – продолжал Бэннон. – Если уволить директора ФБР, то надо увольнять и все ФБР целиком. Трамп вступил в схватку с организациями, и они это знают. Как, по-вашему, это воспримут?

Бэннон оседлал своего излюбленного конька: в ходе предвыборной кампании Дональд Трамп угрожал почти каждой организации в американской политике. Он вел себя, как клоун-принц[36], как пародийная версия героя Джимми Стюарта из фильма “Мистер Смит едет в Вашингтон”[37]. Стараясь привлечь электорат, обиженный и разгневанный на американский истеблишмент, Трамп считал, что сможет в одиночку преодолеть систему. Этот анализ предполагал, что политические структуры так же чутко откликаются на новые веяния, как и коммерческие, откуда Трамп пришел – и что они тоже стремятся идти в ногу со временем и отвечать требованиям рынка. Но что если эти структуры – СМИ, судебная система, спецслужбы, да и сама исполнительная власть в более широком плане, а также “болото”, кишащее юридическими фирмами, консультантами, агентами влияния и информаторами, – вовсе не рвались адаптироваться? Если по своей природе они были склонны пережидать ситуацию, то, выходит, этот случайный президент столкнулся с большими трудностями.

Но Кушнера это, видимо, не убедило.

– Я бы так не сказал, – возразил он.

– А по-моему, это урок первых ста дней, и кое-кто здесь его усвоил, – произнес Бэннон, игнорируя Кушнера. – И лучше не будет. Такие, брат, дела.

– Я не знаю, – замялся Кушнер.

– А надо бы знать, – парировал Бэннон.

– По-моему, Сешнс в порядке, – сказал Кушнер. – Разве нет?

19. Что еще за Мика?

СМИ немало способствовали росту значимости Дональда Трампа, но мало кто делал это так прямо и собственноручно, как Джо Скарборо и Мика Бжезински. Их утренняя программа на телеканале MSNBC превратилась в бесконечную драму – не то в жанре мыльной оперы, не то в духе шоу Опры Уинфри, – посвященную их взаимоотношениям с Трампом: они без устали рассуждали о том, как он их разочаровал, как далеко ушли они от своего прежнего уважения к нему и как много и часто выставлял он себя в жалком виде. Та общность, которая некогда была у Скарборо и Бжезински с Трампом, основанная на известности всех троих и на том, что все они рассматривали политику как свою вотчину (Скарборо, бывший конгрессмен, видимо, полагал, что у него самого были все шансы стать президентом – в той же степени, в какой Трамп так считал про себя), выделяла их передачу среди других в ходе предвыборной кампании; теперь же они публично трепали эту былую общность во время ежедневного новостного цикла. Скарборо и Бжезински поучали Трампа, намекали на обеспокоенность его друзей и семьи, распекали его и открыто тревожились из-за его плохого советчика (Бэннона), а также сетовали на ухудшение его собственных умственных способностей. Кроме того, они застолбили участок, чтобы представлять разумную правоцентристскую альтернативу президенту, и, действительно, неплохо отображали попытки правого центра сотрудничать с Трампом, в то же время ежедневно превозмогая связанные с ним трудности.

Трамп, убежденный, что Скарборо и Бжезински “поматросили и бросили”, заявлял, что перестал смотреть их программу. Однако Хоуп Хикс должна была каждое утро, содрогаясь, делать для него подробный пересказ.

Программа “Утро с Джо” стала своеобразной точкой отсчета, с которой началось проявление слишком большого внимания СМИ к Трампу. Он оказался китом, на которого почти с экстатической одержимостью ополчились масс-медиа, охваченные самолюбованием, эгоцентризмом, удовольствием от битвы, желанием продвинуться по карьерной лестнице и оставаться в центре внимания. Но и сами СМИ были таким же китом, выступавшим в аналогичной роли по отношению к Трампу.

К этому списку у Трампа прибавлялся еще один бзик: на протяжении всей жизни ему казалось, что другие люди пользуются незаслуженным преимуществом перед ним. Возможно, это объяснялось тем, что отец его был прижимист и не отличался щедростью, а может, и собственной фиксацией Трампа на том, что он мальчик из богатой семьи (несомненно, это могло быть причиной его неуверенности), или тем, что он – как профессиональный переговорщик – знал: обе стороны не могут быть в плюсе, и если один выиграл, то другой проиграл. Трамп попросту не мог допустить, чтобы кто-то обогатился за его счет. По законам его экосистемы, если один получал, другой непременно терял. В мире Трампа все, что он считал ценным, или приобреталось им по праву, или было у него украдено.

Скарборо и Бжезински успешно монетизировали свои связи с Трампом, но ему c этого ничего не перепало, а он-то полагал, что в качестве комиссии может рассчитывать на доброжелательное до раболепства отношение к нему. Сказать, что поведение Скарборо и Бжезински сводило Трампа с ума – не сказать ничего. Он буквально зациклился на этой, как ему казалось, несправедливости. Окружающим было строго-настрого наказано: “Не упоминать при нем Джо или Мику”.

По словам бывшего помощника президента Сэма Нанберга (он и сам пострадал из-за того, что босс требовал стопроцентного одобрения и подозревал других в желании обогатиться за его счет), Трамп был “до глубины души” оскорблен и никак не мог взять в толк, почему люди, к которым он шел с раскрытыми объятиями, не платят ему той же монетой.

* * *

Весь этот накопившийся гнев выплеснулся 29 июня в твите о Мике Бжезински.

Это был классический Трамп во всей своей красе, не делающий различий между неофициальной беседой и публичным заявлением. Упомянув в одном из твитов “полоумную Мику с низким IQ”, в другом он написал, что у нее “все лицо кровоточило после подтяжки”, когда они со Скарборо гостили у него в Мар-а-Лаго в канун прошлого Нового года. Многие из твитов президента были вовсе не спонтанными репликами, как могло показаться, а имели определенную структуру. Типичная атака Трампа, как правило, начиналась с оскорбительных шуток, потом подкреплялась язвительными обвинениями, а затем, в какое-то неконтролируемое мгновение, становилась официальным заявлением.

Следующим шагом в этой парадигме твитов стало единодушное негодование либеральной общественности. Твит о Бжезински вызвал почти недельное возмущение в социальных сетях, показательные причитания на телевизионных каналах и проклятия на первых страницах изданий. Этому сопутствовал следующий этап ситуации с твитами: объединяя против себя либералов, президент тем самым сплачивал вокруг себя своих сторонников.

По правде говоря, Трамп часто не вполне осознавал характер сказанного им, да и не совсем понимал, почему его слова вызывают столь бурную реакцию. В большинстве случаев он и сам удивлялся происшедшему. “А что я сказал?” – спрашивал он, получив резкий отпор.

Чаще всего Трамп пользовался оскорблениями вовсе не для того, чтобы произвести эффект. Его поведение не было полностью просчитано; он действовал по принципу “око за око” и, скорее всего, произнес бы те же самые слова, даже если бы никого не оказалось рядом. (Именно эта неспособность просчитывать, неумение быть дипломатичным и составляли некоторую часть его шарма в качестве политика.) Ему просто повезло, что трамповские 35 процентов – тот гарантированный электорат, который согласно большинству опросов поддерживал его независимо ни от чего (эти люди, по мнению Трампа, не осудили бы его, даже если бы он кого-то убил прямо на Пятой авеню), – в основном сохраняли спокойствие и, возможно, даже воодушевлялись очередным проявлением трампизма.

Теперь, когда Трамп высказался и последнее слово осталось за ним, он снова повеселел.

– Мика и Джо будут в восторге. Еще бы – у них так вырастет рейтинг! – приговаривал президент, с чувством удовлетворения от констатации очевидного.

* * *

Десять дней спустя большая группа бэннонистов ужинала в Bombay Club, дорогом индийском ресторане в двух кварталах от Белого дома. Один из представителей группы – Артур Шварц, PR-консультант – задал вопрос об истории с Микой и Джо.

Возможно, в зале было шумно, и его не вполне расслышали, но, в любом случае, реакция на этот вопрос демонстрировала скорость, с которой происходили события в эпоху Трампа – помощница Бэннона Александра Прит с искренним непониманием переспросила: “О какой истории?”

Целая оперетта твитов, посвященных Мике – словесная грубость и неотесанность, проявленная президентом, явная нехватка у него самоконтроля и способности трезво оценивать события, а также всеобщая цензура, обрушившаяся на него по этой причине, – все это уже отошло на задний план, ведь с тех пор очередные словоизвержения Трампа успели дать новые поводы для возмущения.

Но прежде чем перейти к следующему эпизоду охов и ахов, стоит предположить, что это постоянное, ежедневное, а иногда происходящее по нескольку раз в день нагромождение событий – причем каждое следующее затмевало предыдущее, – и воплощало собой те самые отклонения от нормы и новизну, лежавшие в основе президентства Трампа.

Возможно, еще никогда за всю историю – ни во времена мировых войн или падения империй, ни в периоды экстремальных социальных трансформаций, ни в ходе скандалов, сотрясающих правительства, – события реальной жизни не производили такого эмоционального и сюжетообразующего эффекта. Так же, как бывает, когда запоем смотришь все серии телесериала, настоящая жизнь конкретного человека отходит на второй план перед общественной драмой. Вполне правомерным было бы сказать: “Эй, подождите минутку: общественная жизнь устроена не так”. По сути дела, в общественной жизни не хватает согласованности и драматизма. (История же, напротив, обретает согласованность и драматизм только в ретроспективе.)

Даже самое незначительное количество задач внутри разросшейся и сопротивляющейся исполнительной ветви власти выполняется черепашьими темпами. Белый дом клонится под гнетом бюрократического уныния. Все администрации Белого дома пытаются над этим приподняться, но это удается им лишь иногда, а в эпоху гипермедиа становится еще сложнее.

Американцам трудно сосредоточиться на важных вопросах, люди разобщены и чересчур погружены в свои дела. Пожалуй, особая трагедия Барака Обамы была в том, что даже такой преобразивший страну политик – и вдохновенный пропагандист – не сумел привлечь к себе достаточно интереса. Кроме того, вероятно, главная трагедия новостных медиа в том, что их старомодная и даже отсталая вера в политику как высшую форму новостей способствовала их переходу от массового вещания к адресному. Увы, и сама политика с каждым днем приобретает все более закрытый характер. Она действует по принципу “бизнес для бизнеса”. Настоящее болото – болото изолированных, завязанных друг на друга, кровосмесительных интересов. Это уже не столько коррупция, сколько чрезмерно узкая специализация. Это жизнь политических зануд. Политика ушла в одном направлении, культура в другом. Сколько бы фанатики левого или правого фланга ни притворялись, едва ли их в первую очередь волнуют политические соображения великой середины.

И все же, вопреки любой логике культуры и медиа, Дональд Трамп ежедневно порождал удивительный нарратив, от которого невозможно было оторваться. И это даже не потому, что он менял или ниспровергал основы американской жизни. За полгода президентского срока, провалив почти каждый аспект бюрократического процесса, Трамп практически ничего не сделал, если не считать внедрения своего кандидата в Верховный суд США. И все же – бог ты мой! – в Америке, да и в большинстве других стран только о Трампе и говорили. В этом и была радикальная и преображающая сущность президентства Трампа: в умении привлечь к себе внимание.

В самом Белом доме ежедневная свистопляска вокруг Трампа и всеобщий интерес к нему отнюдь не становились поводом для радости. Сотрудники Белого дома в раздражении полагали, что именно СМИ превращают каждый их день в момент жестокой кульминации. Тот факт, что в сравнении с сегодняшней кульминацией вчерашняя казалась сущим пустяком, только укреплял дисбаланс. Медиа были не в состоянии оценить сравнительную важность происходящего вокруг Трампа: большинство этих событий (а возможно, и все они) заканчивались ничем, но при этом от каждого из них люди неизменно приходили в состояние шока и ужаса. Сотрудники Белого дома полагали, что в том, как СМИ освещали деятельность Трампа, не хватало “контекста” – под этим они подразумевали, что людям давно следовало бы понять: Трамп по большей части просто надувает щеки.

В то же самое время мало кто в Белом доме не винил в происходящем самого Трампа. Похоже, у него не было даже базового представления о том, что слова и действия президента непременно будут рассматривать под лупой с огромным увеличением. Но в некотором удобном смысле Трамп не мог этого понять, потому что хотел внимания, вне зависимости от того, как часто оно его разочаровывало. Кроме того, он также хотел внимания, потому что реакция удивляла его, – и, словно это каждый раз происходило с ним впервые, он был не в состоянии изменить свое поведение.

Основной удар этой ежедневной драмы принял на себя Шон Спайсер, что превратило этого в других отношениях разумного, мягкого, ориентированного на процесс профессионала в нелепого привратника Белого дома. Пройдя ежедневный опыт внетелесного переживания, когда он сам становился свидетелем собственного унижения и неспособности подобрать слова, Спайсер через некоторое время понял (хотя начал он это осознавать в первый же день на службе, вынужденный обсуждать состав зрителей на инаугурации), что “угодил в кроличью нору”. В этом дезориентирующем пространстве любые публичные хитрости, притворство, чувство меры, смекалка и самосознание были отброшены или – и возможно, это еще одно следствие того, что Трамп, в сущности, и не собирался стать президентом, – никогда и не рассматривались как часть президентского статуса.

С другой стороны, постоянная истерия обладала одним случайным политическим достоинством. Если каждое новое событие перечеркивало предыдущее, подобно некоей эксцентричной пирамидальной схеме из новостного цикла, значит, у вас всегда был шанс пережить очередной день.

* * *

Сыновья Дональда Трампа, тридцатидевятилетний Дон-младший и тридцатитрехлетний Эрик, существовали в принудительно инфантильных отношениях со своим отцом; хотя это положение смущало их, в профессиональном плане они с ним вполне смирились. Их роль заключалась в том, чтобы быть наследниками и помощниками Трампа. Отцу доставляло регулярное удовольствие подкалывать сыновей, говоря, что, когда бог раздавал мозги, Дон и Эрик сидели за самой последней партой, но, опять-таки, Трамп был склонен глумиться над всеми, кто мог оказаться умнее его. Их сестра Иванка, едва ли отмеченная печатью гения, была назначена самой умной в семье, а ее муж Джаред – семейным ловкачом. Таким образом, Дону и Эрику оставалось выполнять поручения и помогать по административной части. В сущности, братья выросли в достаточно компетентных руководителей семейного бизнеса (пусть это и не такое уж большое достижение), потому что у их отца то ли не хватало терпения, то ли вовсе его не было. Конечно же, значительная часть их профессиональной жизни уходила на причуды, прожекты, рекламные кампании и общий стиль жизни ДДТ.

Участие Трампа в гонке за президентское кресло оказало благотворный эффект на деятельность братьев, по крайней мере, в одном аспекте: ему было некогда появляться в офисе компании. И все же организация предвыборной кампании легла на их плечи, поэтому, когда кампания стала превращаться из каприза в серьезное для бизнеса и семьи Трампа предприятие, в делах семейных начался переполох. Внезапно другие люди изъявили горячее желание стать главными помощниками Дональда Трампа. Тут были люди извне, вроде Кори Левандовски, менеджера предвыборной кампании, но был также и человек ближнего круга – зять Джаред. Трамп, что не так уж необычно для семейного бизнеса, заставлял всех завоевывать свое расположение. Собственно, весь их бизнес вертелся вокруг Трампа: он существовал благодаря его имени, личности и харизме, поэтому самые высокие должности в компании были зарезервированы для тех, кто служил ему лучше других. До того как он стал участвовать в президентской гонке, претендентов на эти должности было не так много, но в начале 2016 года, в период коллапса Республиканской партии и взлета Трампа, сыновьям пришлось иметь дело с новой профессиональной и семейной ситуацией.

Зятя их медленно втягивали в кампанию, отчасти по настоянию Иванки, ведь то обстоятельство, что Трамп не признавал ограничений, могло и вправду повлиять на семейный бизнес, а значит, за отцом надо было присматривать. А потом Джареда, как и Дона с Эриком, увлек азарт уже самой кампании. К концу весны 2016 года, когда Трампа уже почти выдвинули на должность президента, его кампания превратилась в целый ряд центров власти, ощерившихся кинжалами.

Левандовски смотрел на обоих братьев и их зятя, буквально катаясь по полу от презрительного смеха: мало того что Дон-младший и Эрик были глупцами, а Джаред ухитрялся совмещать высокомерие с подобострастием (дворецкий), так вдобавок никто из них ни черта не смыслил в политике – в сущности, на всех троих не приходилось и часа политического опыта.

Шло время, и Левандовски все более сближался с кандидатом. Для семьи, в особенности для Кушнера, Левандовски был пособником. Худшие склонности Трампа проходили сквозь фильтр Левандовски. В начале июня, чуть более чем за месяц до национальной конференции Республиканской партии, Джаред и Иванка решили, что необходимо вмешательство – во имя кампании, во имя бизнеса Трампа.

Найдя общую цель с Доном-младшим и Эриком, Джаред и Иванка стремились создать объединенный фронт, чтобы убедить Трампа выгнать Левандовски. Дон-младший, чувствуя, что его теснит не только Левандовски, но и Джаред, ухватился за эту возможность. Он собирался выжить Кори и занять его место – и, действительно, одиннадцать дней спустя Левандовски ушел.

Все это было частью фона, на котором произошла одна из самых нелепых встреч в современной политике. Девятого июня 2016 года Дон-младший, Джаред и Пол Манафорт встретились в Башне Трампа с абсолютно киношной группой сомнительных персонажей, поскольку им обещали информацию, порочащую Хиллари Клинтон. Дон-младший, которого подбадривали Джаред с Иванкой, пытался доказать отцу, что обладает потенциалом, чтобы повысить свой статус в кампании.

Когда тринадцать месяцев спустя эта встреча была предана огласке, для администрации Трампа это могло служить как свидетельством против сговора с Россией, так и доказательством такого сговора. Чтобы найти доказательство (или убедиться в его отсутствии), надо было взглянуть не на пропагандистские хитросплетения, а на бессмысленных и невежественных людей, настолько простодушных и беспечных, что они с энтузиазмом вступили в сговор среди бела дня.

* * *

В тот июньский день в Башню Трампа вошла адвокат из Москвы, обладавшая обширными связями и, возможно, российская шпионка; помощники азербайджано-российского олигарха Араса Агаларова; американский музыкальный промоутер – менеджер сына Агаларова, российской поп-звезды; а также лоббист правительства РФ в Вашингтоне. Они посетили предвыборный штаб вероятного кандидата в президенты США от одной из главных партий, чтобы встретиться с тремя из наиболее высокопоставленных лиц кампании. Встрече предшествовало групповое электронное сообщение, разосланное нескольким участникам кампании Трампа с почти радужными намерениями: русские предлагали им ворох негативной и даже изобличающей информации об их оппонентке.

А вот ряд предположений, почему и каким образом эта идиотская встреча состоялась:

Российские участники встречи – не то организованно, не то в свободном стиле – пытались вовлечь предвыборную кампанию Трампа в компрометирующие отношения.

Встреча стала этапом уже начавшегося сотрудничества, которое штаб Трампа начал с русскими, чтобы получить и распространить порочащую информацию о Хиллари Клинтон, – и действительно, всего через несколько дней после этой встречи с участием Дона-младшего организация WikiLeaks объявила, что в ее распоряжении оказалась электронная переписка Клинтон. И меньше, чем через месяц, WikiLeaks приступила к публикации этих писем.

Сотрудники штаба Трампа – выдвижение их босса в президенты казалось им скорее игрой, и они даже не думали о том, что он и вправду может победить, – развесив уши, были готовы к любым уговорам и предложениям, поскольку терять им было нечего. Вялый Дон-младший (Фредо[38], как называл его Стив Бэннон, в очередной раз ссылаясь на “Крестного отца”) просто пытался доказать, что он надежный игрок и к нему можно обратиться за советом.

Во встрече участвовали руководитель предвыборной кампании Пол Манафорт и самый влиятельный ее представитель – Джаред Кушнер, потому что: а) нужно было скоординировать заговор на самом высшем уровне; б) Манафорт и Кушнер, не воспринимая кампанию всерьез и не задумываясь о каких-либо последствиях, откровенно развлекались, проворачивая грязные трюки; в) трое мужчин объединили усилия, чтобы избавиться от Левандовски – причем Дону-младшему отводилась роль “киллера” – и в рамках этого объединения Манафорту и Кушнеру полагалось явиться на дурацкую встречу, организованную Доном-младшим.

Какими бы ни были причины этой встречи – и вне зависимости от того, какой из вышеизложенных сценариев наиболее точно описывает возникновение этой комичной и вызывающей опасения группы, – год спустя практически никто не сомневался: Дон-младший хотел бы, чтобы его отец считал, что именно он, Дон, перехватил инициативу.

– Шанс, что Дон-младший не проводил этих jumos[39] в кабинет своего отца на двадцать шестом этаже, равен нулю, – издевательски-удивленно сказал Бэннон вскоре после того, как о встрече стало известно.

– Трое руководящих лиц кампании, – скептически продолжал Бэннон, – сочли хорошей идеей провести встречу с иностранным правительством в Башне Трампа, в конференц-зале на двадцать пятом этаже – без адвокатов. У них там вообще не было адвокатов. Даже если бы вы не считали, что это предательство, или непатриотичный поступок, или что дело вообще плохо – а я все три определения считаю верными, – вам следовало бы срочно звонить в ФБР. Но даже если ничего из этого вам и в голову не приходило, а вообще вы аморальны и любой ценой хотели заполучить информацию, то проводить встречу следовало в Holiday Inn в Манчестере, штат Нью-Гэмпшир, собрав своих адвокатов, чтобы те встретились с этими людьми, все обговорили, а уже потом передали бы информацию еще одному адвокату в качестве посредника, и уж тогда надо было обдумать, как слить это, например, Breitbart News, а может, и какому-то более солидному изданию. В общем, обставлять все надо так, как будто сами вы ничего не видели, ничего не слышали и вообще не при делах… Но эти умники облажались по полной.

В конце концов, все участники встречи заняли оборонительную позицию: они утверждали, что встреча оказалась несущественной, несмотря на возлагавшиеся на нее надежды, и вообще признали затею неудачной. Но даже если они говорили правду, то у этой встречи, ставшей год спустя достоянием общественности, было три серьезных последствия – возможно, многое перевернувших:

Во-первых, постоянно звучавшие заверения в том, что представители кампании Трампа не обсуждали кампанию с близкими Кремлю россиянами и что никаких значимых контактов между штабом Трампа и российской стороной не было, оказались опровергнутыми.

Во-вторых, уверенность сотрудников администрации Белого дома в том, что Трамп не только был проинформирован о подробностях этой встречи, но и сам встречался с ее ключевыми фигурами, означала: президента застукали на лжи именно те, в чьем доверии он больше всего нуждался. Таким образом, это был еще один момент перехода от состояния “запертых в бункере” и “искавших приключений на свою задницу” к состоянию “кто-нибудь, заберите меня отсюда”.

В-третьих, теперь стало ясно как день, что интересы участников этой истории не совпадали. Судьбы Дона-младшего, Пола Манафорта и Джареда Кушнера – каждая по отдельности – повисли на волоске. В сущности, наиболее близким к действительности представлялось следующее предположение многих в Западном крыле: сторона Кушнера слила подробности встречи, таким образом принося в жертву Дона-младшего в попытке отвести подозрение от самого Кушнера.

* * *

Еще до утечки данных о встрече в июне 2016 года, команда юристов Кушнера – сформированная по большей части в спешке после назначения Мюллера специальным прокурором, – собирала и анализировала полную картину российских контактов кампании Трампа, а также отслеживала финансовые операции фирмы Kushner Companies. В январе, игнорируя предупреждения почти всех окружающих, Джаред Кушнер занял один из ключевых постов в Белом доме; теперь, шесть месяцев спустя, над ним нависла реальная опасность судебного преследования. Он пытался особо не светиться, довольствуясь функциями закулисного советника, но теперь его публичная роль ставила под угрозу не только его самого, но и будущее его семейного бизнеса. Пока Кушнер оставался на виду, его семья оказалась фактически отрезанной от всех финансовых ресурсов. Без доступа к рынку их активы могли превратиться в безнадежные долги.

Похожая на сказку жизнь, которую создали себе Джаред с Иванкой – амбициозные, хорошо воспитанные, пользующиеся успехом в обществе молодые люди, живущие на самой верхушке социального и финансового мира Нью-Йорка после того, как они, как им казалось, смиренно приняли бразды мирового правления, – теперь была на грани провала и бесчестья, при том что ни муж, ни жена еще не провели в администрации достаточно времени, чтобы предпринять реальные шаги.

Все могло обернуться тюремным заключением. Или банкротством. Хотя Трамп с вызовом говорил о своей готовности даровать помилование или хвастался тем, что миловать – в его власти, это вовсе не решало проблем бизнеса Кушнера и не помогало умаслить Чарли Кушнера, вспыльчивого и зачастую нерационального отца Джареда. Более того, чтобы успешно пройти сквозь ушко юридической иголки, требовались ювелирная точность и сбалансированный стратегический подход со стороны президента, на что едва ли приходилось рассчитывать.

Между тем чета Кушнеров обвиняла в своих неприятностях всех остальных сотрудников администрации. Прибуса они ругали за беспорядок, из-за которого воцарилась боевая атмосфера, располагавшая к постоянным, наносящим ощутимый вред утечкам, Бэннону они вменяли организацию утечек, а Спайсеру – то, что он плохо защищал их репутацию и интересы.

Кушнерам приходилось защищаться самим. Одним из вариантов было уезжать из Вашингтона (Бэннон даже составил список всех тех напряженных моментов, когда супруги предпочитали устроить себе каникулы), а тут как раз подвернулась неплохая возможность: Трампу предстояло посетить саммит “Большой двадцатки” в Гамбурге 7 и 8 июля. Джаред с Иванкой сопровождали президента в этой поездке и именно во время саммита они узнали об утечке информации о встрече Дона-младшего с русскими (а супруги сознательно преподносили ее как встречу Дона-младшего). Хуже того, они узнали, что эта история не сегодня-завтра появится в New York Times.

Поначалу штаб Трампа ожидал, что подробности встречи Дона-младшего всплывут на веб-сайте Circa. Команда юристов и их представитель по связям со СМИ Марк Коралло старались взять эту новость под свой контроль. Но во время пребывания президента в Гамбурге его сотрудники узнали, что Times работает над статьей, где обстоятельства встречи будут изложены куда более детально – возможно, их предоставила сторона Кушнера, – и материал увидит свет в субботу 8 июля. Команду юристов президента не предупредили об этой статье заранее под тем мнимым предлогом, что сам президент в этой истории не упоминался.

В Гамбурге Иванка, зная, что вскоре эти известия станут достоянием общественности, объявила о новой инициативе в своем фирменном стиле: об учрежденном совместно с Всемирным банком фонде помощи женщинам-предпринимателям в развивающихся странах. Это была очередная ситуация, которую сотрудники Белого дома рассматривали как пример удивительного отклонения четы Кушнеров от, что называется, линии партии. Ни во всем штабе Трампа, ни на белых досках Бэннона, где он любил делать свои записи, ни в сердце этого президента не было ни грана интереса к женщинам-предпринимателям в развивающихся странах. Программа действий дочери явно не совпадала с программой отца – или, по крайней мере, с программой тех, кто его выбрал. С точки зрения практически каждого подчиненного Трампа, Иванка вообще не понимала сути своей работы и превратила традиционные для первой леди почетные обязанности в работу сотрудницы аппарата Белого дома.

Перед посадкой на “борт номер один”, вылетающий в США, Иванка – с почти анархистской, как уже начинало казаться, глухотой – сидела на месте своего отца между председателем КНР Си Цзиньпином и премьер-министром Великобритании Терезой Мэй за основным столом переговоров G20. Но это был чистой воды отвлекающий маневр: пока президент и его команда в суматохе усаживались в самолет, главной темой был уже не саммит, а то, как ответить на статью Times о собрании с участием Дона-младшего и Джареда в Башне Трампа, которая должна была увидеть свет через считаные часы.

По пути в Вашингтон Шон Спайсер и все остальные из отдела коммуникаций были отправлены в хвост самолета, чтобы они не смогли участвовать во взволнованных обсуждениях. Хоуп Хикс стала главным стратегом по вопросам коммуникаций, а президент, как обычно, ее исключительным клиентом. В последующие дни высшее политическое положение, которое обеспечивается “присутствием в кабинете”, было перевернуто с ног на голову. Не присутствовать в кабинете – в данном случае в передней части салона президентского самолета – вот что обеспечивало высокий статус и возможность избежать тюрьмы. “Я чувствовал себя уязвленным, когда видел, как они суетятся вокруг, исполняя мои обязанности, – говорил впоследствии Спайсер. – А теперь я рад, что меня исключили”.

В обсуждениях на борту самолета участвовали президент, Хикс, Джаред и Иванка, а также их правая рука Джош Раффел. Иванка, как позднее вспоминали ее помощники, вскоре покинула собрание, приняла таблетку снотворного и уснула. Джаред, по словам его помощников, возможно, присутствовал на встрече, но “ничего не записывал”. Рядом, в маленькой комнате для переговоров, смотрели фильм “Фарго” Дина Пауэлл, Гэри Кон, Стивен Миллер и Г. Р. Макмастер; все четверо впоследствии утверждали, что, хотя и находились в непосредственной близости от развивающегося кризиса, в самом обсуждении не участвовали. И действительно, каждый, кто был “на месте происшествия”, оказался вовлечен в критическую ситуацию, которая вскоре стала объектом пристального изучения спецпрокурора, причем самым насущным вопросом был следующий: действительно ли один или более федеральных служащих заставили других федеральных служащих лгать?

Президент – расстроенный, непреклонный, исполненный угрозы – играл первую скрипку в обсуждении, подталкивая к единому мнению дочь, ее мужа, Хикса и Раффела. Касовиц – адвокат, чьей основной функцией было держать Трампа на безопасном расстоянии от дел, связанных с Россией, – около часа прождал на линии, но так и не смог переговорить с президентом. Трамп настаивал на том, что встреча в его Башне была посвящена исключительно российскому запрету на усыновление детей иностранцами. Обсуждалось именно это – и точка. Точка. Хотя в руки Times (вполне возможно, а то и весьма вероятно) попала вся электронная переписка, посвященная реальным обстоятельствам встречи в Башне Трампа – в сущности, Джаред, Иванка и адвокаты, скорее всего, знали о попадании этой переписки к Times, – президент запретил кому-либо признаваться в том, что в Башне обсуждали куда более крамольные вопросы, касавшиеся Хиллари Клинтон.

Это был пример отрицания и попытки замять дело в реальном времени. Президент воинственно настаивал на своем. Реальность была такой, какой ее видел или хотел видеть Трамп. Отсюда официальная версия события: в Башне Трампа состоялся короткий визит вежливости, посвященный закону об усыновлении и ничем не кончившийся, в котором участвовали старшие помощники Трампа и российские граждане, не связанные с правительством. Эта фальшивка была сфабрикована неопытными мошенниками, что, как правило, и является главным объяснением того, почему попытка замять дело обречена на провал.

Находившиеся в Вашингтоне Касовиц и Марк Коралло, пресс-секретарь адвокатской команды Трампа, не были проинформированы ни о статье Times, ни о том, как планировалось на нее ответить, – пока не появилось первоначальное заявление Дона-младшего, увидевшее свет прямо перед выходом той субботней статьи.

В течение следующих трех суток или около того руководящий состав администрации был полностью отстранен от действий ближайших помощников Трампа – и, опять-таки, был вынужден в изумлении наблюдать за ними издалека. В сложившейся ситуации тандем президента и Хоуп Хикс, к которому долгое время относились снисходительно, как к занятному союзу пожилого мужчины и вызывающей доверие молодой женщины, начал выглядеть аномалией и угрозой. Целиком посвятившая себя нуждам Трампа, Хикс, координатор по связям президента со СМИ, оказалась основным медиатором между его некоординируемым поведением и окружающим миром. Его порывы и мысли – неотредактированные, непроверенные, не встретившие сопротивления – с помощью Хикс становились достоянием всего мира, не заверенные никем в Белом доме.

Но обнародование реальных обстоятельств собрания в Башне Трампа обладало еще одним, пожалуй, даже более важным аспектом. Оно ознаменовало крушение юридической стратегии президента: падение системы безопасности, созданной Бэнноном для защиты президента и конкуренции с Клинтон.

Адвокаты с отвращением и тревогой могли наблюдать, как каждый значимый участник команды Трампа оказывается свидетелем потенциальных провалов других участников – причем все они вступали в сговор друг с другом, чтобы придать убедительность своим версиям событий. Клиент и его семейство были в панике и пытались обороняться самостоятельно. Сиюминутные заголовки одерживали верх над сколько-нибудь долгосрочной стратегией. “Худшее, что можно сделать, – лгать прокурору”, – сказал один из адвокатов президента. Навязчивая идея Трампа, что лгать СМИ – не преступление, юридической командой рассматривалась в лучшем случае как безрассудная, а в потенциале дающая основание для судебного иска, то есть как откровенная попытка вставить палки в колеса расследованию.

Марку Коралло дали указание не только не общаться с прессой, но даже не отвечать на телефонные звонки. В конце недели Коралло, осознавший, что все это не к добру, и обронивший в частной беседе, что совещание на “борту номер один” было препятствием правосудию, ушел. (Сторона Джарванки настаивала на его увольнении.)

– Эти люди не хотят быть на подтанцовке у ребятишек, – говорил раздосадованный Бэннон, имея в виду участников системы защиты.

В свою очередь семья Трампа, невзирая на уязвимость в юридическом плане, и не думала отводить адвокатам главенствующие позиции. Джаред и Иванка помогли организовать ряд зловещих утечек информации – намеки на алкоголизм, дурное поведение, хаос в личной жизни – о Марке Касовице, советовавшем удалить Джарванку из Белого дома. Вскоре после того, как президент и его свита вернулись в Вашингтон, от Касовица тоже избавились.

* * *

Обвинения распространялись на все большее количество людей. Едкий запах новой реальности, если не сказать, фатума, исходивший от катастрофы с участием Коми и Мюллера, дополнялся всеобщими попытками в этом не замараться.

Противоположные стороны в администрации Белого дома – Джаред, Иванка, Хоуп Хикс и все более сомневающиеся Дина Пауэлл и Гэри Кон, с одной стороны, и почти все остальные, включая Прибуса, Спайсера, Конуэй и, что наиболее очевидно, Бэннона, с другой – сильнее всего различались по степени вовлеченности в стихийное бедствие с участием Коми и Мюллера (или по степени удаленности от него). Это было, как постоянно подчеркивала сторона анти-Джарванки, бедствие, которое они сотворили собственными руками. Соответственно, лагерь Джарванки стал прилагать большие усилия, чтобы не только дистанцироваться от причин катастрофы – свое участие в этой истории они теперь старались представить как пассивное или просто как выполнение приказов, – но и чтобы убедить всех, что их противники были, по крайней мере, так же виноваты.

Вскоре после того, как всплыла история с Доном-младшим, президенту почти удался отвлекающий маневр: он перенес ответственность за провал с Коми и Мюллером на Сешнса, еще сильнее преуменьшая роль последнего, угрожая ему и намекая, что дни его сочтены.

Бэннону, продолжавшему заступаться за Сешнса и убежденному, что ему удалось воинственно – действительно, с уничижительными нападками на глупость команды Джарванки – оградить себя от фиаско с участием Коми, стали внезапно звонить журналисты, каким-то образом получившие информацию об активном участии Бэннона в решении, принятом Коми.

Во время яростного телефонного разговора с Хикс Бэннон стал обвинять ее в утечках. Со временем Бэннон пришел к выводу, что эта двадцативосьмилетняя женщина всего лишь безответственная пособница президента и жалкая шестерка Джарванки, и укрепился во мнении, что теперь она глубоко увязла во всем этом безобразии, приняв участие во встрече на “борту номер один”. На следующий день, когда шквал звонков от журналистов все не утихал, Бэннон буквально наскочил на Хикс в кабинете и обвинил ее в том, что она выполняла грязную работу за Джареда и Иванку. Это столкновение лицом к лицу вскоре вылилось в экзистенциальную конфронтацию между двумя сторонами Белого дома – двумя сторонами, готовыми к настоящей битве.

– Ты не ведаешь, что творишь! – вне себя от ярости вопил Бэннон, требуя от Хикс признания, на кого она работает – на Белый дом или на Джареда с Иванкой. – Ты не знаешь, во что вляпалась! – орал он, убеждая Хикс, что, если у нее еще нет адвоката, он позвонит ее отцу и скажет, чтобы тот позаботился о юридической защите дочери. – Ты тупая, как пробка!

Покидая кабинет и переходя через холл туда, где президент мог его услышать, “громкоголосый, устрашающий, излучающий явную угрозу” Бэннон, по словам Джарванки, прокричал: “Я поимею тебя и всю вашу компашку!”, а растерянный президент робко поинтересовался: “Что происходит?”

По описанию Джарванки, после этого Хикс убежала от Бэннона, судорожно всхлипывающая и “явно напуганная”. Для остальных в Западном крыле это событие стало высшей точкой кипящей вражды между двумя сторонами. Для стороны Джарванки яростная тирада Бэннона стала уликой, которую они, как им казалось, могли использовать вместо него. Люди Джарванки убедили Прибуса сообщить о происшествии юристу Белого дома, охарактеризовав его как самый вопиющий эпизод словесных оскорблений в истории Западного крыла – или, по крайней мере, один из самых вопиющих эпизодов.

Бэннон же все больше укоренялся в мысли о том, что лагерь Джарванки в отчаянии – именно они, а не он, по полной вляпались в историю с Коми и Мюллером. Именно они паниковали и потеряли контроль над ситуацией.

За все свое последующее пребывание в Белом доме Бэннон ни словом не перемолвился с Хикс.

20.

Макмастер и Скарамуччи

Трамп был настроен решительно, но при этом не любил принимать решения – по крайней мере те, что загоняли его в угол, заставляя анализировать проблему. И ни одно из решений не донимало его так сильно, причем прямо с первых мгновений его президентства, как необходимость что-то делать с Афганистаном. Эта запутанная ситуация вскоре вылилась в ожесточенное противоборство. Конфликт этот был спровоцирован не только активным сопротивлением самого Трампа аналитическому мышлению, но и разделением сотрудников Белого дома по принципу левого/правого полушария, расколом между теми, кто призывал изменить ситуацию, и теми, кто стремился сохранить статус-кво.

Сторонником изменений оказался Бэннон, неожиданно для Белого дома возвысивший свой голос в пользу мира – или какого-то подобия мира. С точки зрения Бэннона, только он да еще колеблющаяся натура Дональда Трампа препятствовали тому, чтобы обречь еще пятьдесят тысяч американских солдат на безнадежное прозябание в Афганистане.

Поддерживал статус-кво – а в идеале не просто сохранение статуса-кво, но и ввод дополнительных войск – Г. Р. Макмастер, ставший наряду с Джарванкой основной мишенью нападок Бэннона. На этом фронте главный стратег смог без труда объединиться с президентом, не особо скрывавшим своего презрения к “генералу PowerPoint”[40]. Бэннон и Трамп любили позлословить о Макмастере между собой.

Генерал был протеже Дэвида Петреуса, ранее возглавлявшего Центральное командование США, а также руководившего силами США и НАТО в Афганистане; при Обаме Петреус занимал должность директора ЦРУ, но ушел в отставку после скандала в связи с любовной историей и разглашением конфиденциальной информации. Петреус, а теперь и Макмастер воплощали собой подход к Афганистану и Ближнему Востоку, подпадающий под формулировку “все идет своим чередом”. Упрямый Макмастер настойчиво предлагал президенту новые варианты ввода дополнительных войск, но на очередном этапе обсуждений Трамп отмахивался от генерала и выставлял его из Овального кабинета, закатив глаза в отчаянии и неверии.

Неприязнь и злопамятность по отношению к Макмастеру усиливались у президента по мере того, как приближалась необходимость принять решение по Афганистану, а он это решение все время откладывал. Позиция Трампа по Афганистану – военной трясине, о которой он не знал почти ничего, кроме того, что это трясина, – всегда была насмешливой и язвительной попыткой отмахнуться от шестнадцатилетней войны. То, что Трамп получил войну в наследство, не заставило его проникнуться этой историей и не вдохновляло на то, чтобы в нее углубиться. Он знал, что эта война проклята, и считал, что этого знания хватит за глаза. Он возложил ответственность за войну на двух своих излюбленных стрелочников: Буша и Обаму.

С точки зрения Бэннона, Афганистан представлял собой очередной провал мышления истеблишмента. Точнее говоря, он воплощал неспособность истеблишмента признать свой провал.

Любопытно, что Макмастер написал книгу как раз на эту тему, подвергнув уничижительной критике никем не опровергнутые предположения, которыми американское военное командование руководствовалось во время войны во Вьетнаме. Книгу приветствовали либералы и истеблишмент, а именно с ними, по мнению Бэннона, Макмастер безнадежно впрягся в одну телегу. И теперь, как обычно, опасаясь неведомого, не сжигая мостов, отдавая предпочтение стабильности и стараясь сохранить авторитет в рамках истеблишмента, Макмастер рекомендовал серьезно увеличить численность войск в Афганистане.

* * *

К началу июля напряженность, вызванная ожиданием решения, приближалась к точке кипения. Трамп уже уполномочил представителей Пентагона разместить войска, которые они считали необходимыми, но министр обороны Мэттис отказывался действовать без специального разрешения президента. Трампу наконец нужно было сделать этот звонок – если, конечно, ему не удалось бы в очередной раз от этого отвертеться.

По замыслу Бэннона, решение можно было бы принять за президента (а президента вполне устраивало, когда решения принимались таким образом), сумей главный стратег избавиться от Макмастера. Такой ход позволил бы одновременно заглушить самый мощный голос в поддержку введения дополнительных войск и отомстить генералу за то, что тот удалил Бэннона из Совета национальной безопасности.

На фоне обещаний президента принять решение к августу и постоянного давления со стороны Макмастера, Мэттиса и Тиллерсона, добивавшихся немедленного принятия решения, пробэнноновские СМИ принялись внушать публике, что Макмастер глобалист, сторонник усиления государственного вмешательства и во всех отношениях неправильный трампист – да вдобавок занимает слишком мягкую позицию по Израилю.

Обвинения были оскорбительными, хотя и отчасти справедливыми. Макмастер, действительно, часто говорил с Петреусом. Неприятной занозой оказалось предположение, что Макмастер сливает Петреусу инсайдерскую информацию, ведь тот считался парией, поскольку признал себя виновным в разглашении секретных данных. Кроме того, Макмастер не нравился президенту и был на грани увольнения.

Итак, Бэннон в очередной раз оказался на коне, наслаждаясь мгновением запредельной уверенности в себе.

В самом деле, отчасти для того, чтобы доказать возможность других опций, кроме ввода дополнительных войск или унизительного поражения – а рассуждая логически, других опций могло и не быть, – Бэннон поддержал явно корыстный план основателя охранного предприятия Blackwater Эрика Принса заменить военнослужащих США на наемников, а также сотрудников ЦРУ и спецназовцев. Эта идея ненадолго увлекла президента, но военное руководство ее высмеяло.

К настоящему моменту главный стратег не сомневался, что к августу избавится от Макмастера. Он был убежден, что заручился обещанием президента. Дело решенное. “Макмастер хочет послать еще больше войск в Афганистан, а мы намерены послать его самого”, – заявлял ликующий Бэннон. По его сценарию Трамп должен был наградить генерала четвертой звездой и “повысить”, назначив главнокомандующим армией США в Афганистане.

Как и в случае с химической атакой в Сирии, именно Дина Пауэлл – хотя она все активнее стремилась выбраться из Белого дома, либо проследовав по той же траектории, что и Шерил Сэндберг, либо, после остановки на промежуточном пункте, став постоянным представителем США в ООН, – выступила сторонницей наименее революционного подхода, не исключающего различные сценарии. В этой ситуации Сэндберг с легкостью привлекла на свою сторону Джареда и Иванку – вероятно, по той причине, что ее подход открывал наиболее безопасный путь да вдобавок был полной противоположностью сценарию Бэннона.

Решение, одобренное Пауэлл, было призвано отодвинуть рассмотрение проблемы еще на год, а то и на два или три, но из-за этого положение США в Афганистане могло только ухудшиться. Вместо того чтобы послать туда пятьдесят или шестьдесят тысяч военных – а этот шаг, пусть и ценой неоправданных расходов и возмущения американского народа, все же мог обеспечить победу в войне, – Пентагон направил бы гораздо меньшее число солдат, чтобы не привлечь особого внимания общественности и лишь не допустить поражения в войне. С точки зрения Пауэлл и Джарванки, это был умеренный, оптимальный, устраивающий всех вариант, позволявший соблюсти отличный баланс между сценариями, неприемлемыми для военного руководства: отступлением и бесчестием еще большего количества американских военных.

Вскоре план отправить в Афганистан четыре, пять, шесть или максимум семь тысяч солдат стал компромиссной стратегией, получившей одобрение сотрудников, ответственных за вопросы национальной безопасности, а также почти всех, кроме Бэннона и президента. Пауэлл даже помогла создать презентацию PowerPoint, которую Макмастер показал президенту: слайды с видами Кабула 1970-х, когда афганская столица еще выглядела подобием современного города. Президента убеждали, что Кабул снова сможет стать таким, если действовать решительно.

Но, хотя почти все объединились против Бэннона, он не сомневался в своей победе. Его поддерживали издания правого толка и, в чем он тоже не испытывал сомнений, доведенная до отчаяния часть электората Трампа – работяги, чьи дети могли стать пушечным мясом в Афганистане. Но, главное, на стороне главного стратега был президент. Взбешенный тем, что ему всучивают ту же проблему и те же решения, что и Обаме, Трамп продолжал осыпать Макмастера упреками и издевками.

Кушнер и Пауэлл провели мощный информационный вброс в защиту Макмастера. Они сосредоточились не на защите войск, а на утечках информации, организованных Бэнноном, и на его использовании ультраправой прессы с целью очернить Макмастера, “одного из наиболее уважаемых и заслуженных генералов своего поколения”. По версии Кушнера и Пауэлл, корень проблемы был не в Афганистане, а в Бэнноне. То есть Макмастер, воплощение стабильности, противостоял Бэннону, воплощению дестабилизации. На защиту генерала встали New York Times и Washington Post, выступив единым фронтом против Breitbart News вместе с их подельниками и приспешниками.

Таким образом, истеблишмент и антитрамписты сплотились против трампоголовых приверженцев принципа “Америка превыше всего”. Во многих отношениях войско Бэннона уступало противнику в численности и вооружении, но он по-прежнему считал, что победа у него в кармане. А когда он выиграет, то сумеет не только избежать еще одной трагически глупой главы в афганской войне, но и сможет доказать никчемность и бессилие Джареда, Иванки и их прислужницы Пауэлл.

* * *

По мере того как в ходе дискуссий вырабатывалось решение, Совет национальной безопасности – а он скорее просто предлагал варианты, нежели отстаивал их (впрочем, конечно, и отстаивал тоже), – предложил три варианта: вывод войск; армия наемников Эрика Принса; ввод дополнительного, хотя и ограниченного контингента.

Вывод войск, несмотря на все его достоинства – и вне зависимости от того, насколько можно было замедлить или ослабить захват Афганистана талибами, – все-таки ставил Дональда Трампа в положение проигравшего войну, что для президента было неприемлемо.

Второй вариант, ввод контингента наемников и сотрудников ЦРУ, был отвергнут самим ЦРУ. В течение шестнадцати лет агентство с успехом избегало Афганистан, ведь все знали, что Афганистан не сулил никакого карьерного продвижения, а только смерть. Нет-нет, только без нас.

Оставался вариант Макмастера – ввод ограниченного контингента, поддерживаемый госсекретарем Тиллерсоном: переброска в Афганистан дополнительных войск, которые каким-то образом будут там немножко на других основаниях и чуть-чуть с другой целью, чем войска, отправленные туда раньше.

Военное руководство всецело полагалось на то, что Трамп одобрит третий вариант. Но 19 июля, во время заседания Совета национальной безопасности в зале оперативных совещаний Белого дома, Трамп сорвался.

В течение двух часов он яростно протестовал против того бардака, который ему достался. Он грозился уволить почти каждого генерала по порядку подчиненности. Трамп заявлял, что не понимает, как они умудрились потратить столько месяцев на то, чтобы составить план, не содержащий ничего нового. Он отвергал рекомендации генералов, нахваливая при этом советы сержантов. “Если мы должны присутствовать в Афганистане, – заявлял он, – почему нельзя делать на этом деньги?” Трамп сетовал на то, что у Китая есть права на разработку месторождений полезных ископаемых, а у США нет. (Имелась в виду сделка десятилетней давности, которую поддерживали США.) “Это же как 21 Club[41]», – говорил Трамп, внезапно удивив всех отсылкой к одному из своих любимых нью-йоркских ресторанов. В 1980-е хозяева 21 Club закрыли его на год и прибегли к услугам множества консультантов, чтобы проанализировать, как сделать ресторан более прибыльным. Заключительный вердикт экспертов гласил: “Вам нужна кухня побольше”. “Любой официант сказал бы то же самое!” – воскликнул Трамп.

Для Бэннона эта встреча стала высшей точкой президентства Трампа на тот момент. Генералы промахивались и увиливали, изо всех сил стараясь сохранить лицо, – по мнению Бэннона, они несли полную “тарабарщину” в зале оперативных совещаний. “Трамп дал им отпор, – радостно констатировал главный стратег. – Он их разгромил. Он сделал кучу прямо посередине их афганских планов. Он снова и снова возвращался к одной и той же теме: мы зашли в тупик, мы проигрываем, и ни у кого здесь нет плана, как нам из этого выбраться”.

Хотя на жизнеподобную стратегию в Афганистане по-прежнему не было даже намека, Бэннон, чей гнев в отношении Джарванки достиг предела, не сомневался в том, что выйдет из этой истории победителем. А вот Макмастеру пришел каюк.

* * *

В тот же день, через некоторое время после брифинга по Афганистану, Бэннон услышал еще об одном опрометчивом плане Джарванки. Чета вознамерилась взять на работу Энтони Скарамуччи по прозвищу Муч[42].

После того как больше года назад Трамп добился выдвижения на президентский пост, Скарамуччи – управляющий хедж-фондом, способный лучше всего заменить Трампа, когда нужно выступить в бизнес-новостях на кабельном ТВ (главным образом, на канале Fox Business), – успел проявить себя как сотрудник, на которого в Башне Трампа всегда могли положиться. Но потом, в последний месяц предвыборной кампании, когда опросы предсказывали унизительное поражение Трампа, Скарамуччи вдруг и след простыл. Вопрос “А где же Муч?” стал очередным провозвестником неизбежного и бесповоротного краха этой кампании.

Но когда Стив Бэннон, которому вскоре предстояло занять должность главного стратега сорок пятого президента США (вновь избранного, но еще не вступившего в должность), прибыл в Башню Трампа на следующее утро после выборов, его приветствовал не кто иной, как Энтони Скарамуччи, протянувший ему стаканчик кофе из Starbucks.

В течение следующих трех месяцев Скарамуччи, хотя его больше не просили замещать Трампа на телевидении, да и особых дел в Башне Трампа у него не было, приходил сюда с удивительным постоянством – можно сказать, рыскал здесь. В начале января, с характерной для него настойчивостью, он прервал встречу в кабинете Келлиэнн Конуэй только с тем, чтобы удостовериться, что Конуэй в курсе: юридическая фирма ее мужа Wachtell, Lipton, Rosen & Katz представляет его, Скарамуччи, интересы. Прояснив этот вопрос, перечислив множество громких имен и восхвалив партнеров фирмы, Муч уселся в кресло и предложил Конуэй и ее гостю поражающий воображение рассказ об уникальности и проницательности Дональда Трампа, равно как и представителей рабочего класса, избравших его. При этом Скарамуччи не преминул напомнить о собственном честном и простом происхождении – он родился в рабочей семье на Лонг-Айленде.

Едва ли Муч был единственным приживальщиком, пытавшимся найти работу в этом здании, но делал он это с завидной настойчивостью. Он днями напролет высматривал заседания, на которые можно было попасть, или подкарауливал гостей, с которыми мог бы поговорить; это не составляло особого труда, ведь каждый претендент на работу искал собеседников, поэтому вскоре Скарамуччи стал чем-то вроде неофициального встречающего. При первой же возможности он старался хоть на несколько минут привлечь к себе внимание любого из руководящих сотрудников, который не отмахнулся бы от него. Поджидая, пока ему предоставят высокую должность в Белом доме, Скарамуччи, видимо, не сомневался, что доказывает свою преданность, умение работать в команде и невероятную энергичность. Он был так уверен в радужных перспективах, что заключил сделку по продаже своего хедж-фонда, Skybridge Capital, китайскому мегаконгломерату HNA Group.

Политические кампании, в значительной мере опирающиеся на помощь волонтеров, привлекают немало людей глупых и назойливых, а также приспособленцев. В этом плане кампания Трампа, похоже, достигла самого дна. Взять хотя бы Муча: может, он и не слишком выделялся из числа волонтеров кампании Трампа, но, по мнению многих, отличался редкостным бесстыдством.

И дело не только в том, что, прежде чем стать преданным сторонником Дональда Трампа, Скарамуччи относился к его кандидатуре крайне скептически, или в том, что он некогда поддерживал Обаму и Хиллари Клинтон. Видите ли, Муч вообще ни у кого не вызывал симпатии. Даже для человека, связанного с политикой, он был не просто нескромным, а прямо-таки беспардонным, за ним тянулся шлейф выгодных только ему и зачастую противоречивых оценок, которые он давал одним людям в разговоре с другими, и, конечно, все это неизбежно возвращалось именно к тому, о ком Скарамуччи высказался хуже всего.

Мало того что он занимался наглой саморекламой, он еще и гордился этим. По собственному мнению, он фантастически хорошо завязывал контакты. (Эта похвальба соответствовала истине, поскольку Skybridge Capital стал “фондом фондов” не столько благодаря чутью в сфере инвестиций, сколько благодаря знакомству с лучшими менеджерами фондов и умению в эти фонды инвестировать.) Скарамуччи не пожалел полмиллиона долларов на то, чтобы логотип его фирмы появился в фильме “Уолл-стрит: Деньги не спят” и чтобы самому получить там эпизодическую роль. Он проводил ежегодную конференцию для руководителей хедж-фондов и выступал там в качестве звезды. У него была собственная передача на канале Fox Business. Он славился своим участием в вечеринках в Давосе, где однажды зажигательно отплясывал бок о бок с сыном Муаммара Каддафи.

Что до предвыборной кампании, то, приняв сторону Дональда Трампа (уже после того, как он по-крупному ставил на то, что Трамп проиграет), Муч стал рассматривать себя как подобие Трампа, а их сотрудничество как некий новый тандем шоумена и его пиарщика, способный в корне изменить политическую жизнь.

Назойливость Скарамуччи и его постоянное лоббирование собственных интересов “здесь и сейчас” едва ли вызывали у кого-то симпатию, зато вопрос “Что делать со Скарамуччи?” не просто назрел, но и требовал скорейшего ответа. Прибус, пытавшийся решить проблему с Мучем и в то же время избавиться от него, предложил тому заняться фандрайзингом в Национальном комитете Республиканской партии. Скарамуччи отверг это предложение и закатил скандал в Башне Трампа, во время которого громко и щедро обругал Прибуса, не стесняясь в выражениях. Это еще были цветочки – ягодки ждали впереди.

Хотя Муч стремился работать именно в администрации Трампа, его конкретно интересовала должность, позволявшая получить налоговую льготу при продаже его бизнеса. Федеральная программа предоставляет возможность отсроченной выплаты налога на прибыль в случае, если продажа собственности производилась в соответствии с этическими требованиями. Скарамуччи хотел получить должность, которая дала бы ему “свидетельство о распродаже активов”, ведь именно такое свидетельство получил Гэри Кон в связи с продажей своих акций Goldman Sachs, о чем завистливый Муч знал.

За неделю до инаугурации Скарамуччи наконец-то предложили такую работу: пост директора офиса Белого дома по связям с общественностью и межправительственным делам. Он должен был стать представителем президента и чирлидером влиятельных групп, приближенных к Трампу.

Однако управление по этике при правительстве США заартачилось: для завершения сделки по продаже бизнеса требовались месяцы, причем Скарамуччи вел переговоры непосредственно с организацией, находящейся, по крайней мере, под частичным контролем китайского правительства. А поскольку Муча никто особо не поддерживал, его кандидатуру успешно заблокировали. Это был, как презрительно заметил Скарамуччи, один из тех редких случаев в правительстве Трампа, когда конфликт интересов помешал кому-то получить пост в Белом доме.

И все же, с упорством коммивояжера, Муч продолжал давить. Он назначил себя послом Трампа “без портфеля”. Он провозгласил себя человеком Трампа на Уолл-стрит, хотя, по сути дела, он не был человеком Трампа и как раз выходил из бизнеса на Уолл-стрит. К тому же Муч постоянно контактировал с теми из круга Трампа, кто был готов поддерживать связь с ним.

Вопрос “Что делать со Скарамуччи?” не утратил своей актуальности. Решению этого вопроса способствовал Кушнер: во время предвыборной кампании Скарамуччи непостижимым образом сохранял сдержанность в отношениях с ним, кроме того, зять Трампа постоянно слышал от своих нью-йоркских коллег о неизменной преданности Муча.

Прибус и остальные держали Скарамуччи на расстоянии до июня, а потом, отчасти в качестве насмешки, ему предложили – и, униженный, он вынужден был согласиться – должность старшего вице-президента и главного стратега Экспортно-импортного банка США, государственного учреждения, от которого Трамп давно собирался избавиться. Но Муч все равно не сдавался: после еще некоторого лоббирования ему предложили, по настоянию Бэннона, пост представителя США в Организации экономического сотрудничества и развития. К этой должности прилагалась двадцатикомнатная квартира на Сене, офис сотрудников и – это обстоятельство особенно смешило Бэннона – полное отсутствие влияния или обязанностей.

* * *

Между тем, еще один мучивший всех вопрос – “Что делать со Спайсером?” – каким-то образом оказался приплетен к удручающим последствиям, к которым привела неправильная реакция окружения Трампа на обнародование информации о встрече Дона-младшего, Джареда и русских в июне 2016 года. Поскольку президент во время полета на “борту номер один” фактически продиктовал ответ Дона-младшего на первую статью Times о той встрече, то вообще-то ответственность надо было возложить на Трампа и Хоуп Хикс: Трамп диктовал, Хикс расшифровывала. Но поскольку на президента нельзя было возлагать ответственность за какие-либо неприятности, то и саму Хикс освободили от этого бремени. И, хотя Спайсера демонстративно отстранили от кризисной ситуации, случившейся в Башне Трампа, виновным в этой истории назначили его – именно потому, что из-за сомнений в преданности Спайсера его самого и сотрудников его отдела коммуникаций полагалось удалить с места происшествия.

В этих обстоятельствах считалось, что отдел коммуникаций антагонистически, если не враждебно настроен в отношении интересов Джарванки; Спайсер и его люди не сумели обеспечить им всеобъемлющую защиту и не смогли надлежащим образом защитить Белый дом. Это, конечно же, подводило к одному существенному и очевидному пункту: хотя младшие “первые супруги” Америки были всего лишь сотрудниками администрации, а не частью руководства Белого дома, они рассуждали и действовали так, словно имели самое непосредственное отношение к президентству. Раздражение и растущая досада Джареда и Иванки объяснялись тем, что некоторые служащие Белого дома отказывались относиться к ним как к неотъемлемой составляющей президентской власти. Надо сказать, такое сопротивление Джарванке ширилось и крепло. (Однажды Прибусу пришлось даже отвести Иванку в сторону, чтобы напомнить ей, что официально она всего лишь сотрудница Белого дома. Иванка же настаивала на том, что она не просто сотрудница, а еще и “первая дочь”.)

Бэннон был для Джарванки “врагом народа”; ничего хорошего они от него не ждали. Но Прибус и Спайсер, с точки зрения Джареда и Иванки, – функционеры, а значит, в их функции входило обслуживание целей и задач Белого дома, то есть и Джарванки тоже.

Несмотря на то, что пресса вечно высмеивала Спайсера за его нелепую защиту Белого дома и какую-то туповатую, как им казалось, преданность, Трамп почти с самой инаугурации решил, что Спайсер как раз недостаточно ему предан и не слишком-то агрессивно отбивается от прессы, защищая своего президента – или, с точки зрения Джарванки, защищая его семью. “Интересно, что вообще делают все эти сорок человек в отделе коммуникаций Спайсера?” – постоянно спрашивала “первая семья”.

* * *

Почти с самого начала президент проводил собеседования с потенциальными новыми пресс-секретарями. Похоже, он предлагал эту работу нескольким людям, в том числе Кимберли Гилфойл, журналистке телеканала Fox News и соведущей программы The Five. Раньше Гилфойл была замужем за политиком-демократом из Калифорнии Гэвином Ньюсомом, а теперь, возможно, состояла в связи с Энтони Скарамуччи, хотя последний этот слух отрицал. Вообще-то в Белом доме и не подозревали, что личная жизнь Муча самым драматическим образом перешла в режим свободного падения. Девятого июля жена Скарамуччи, находившаяся на девятом месяце беременности, подала на развод.

Зная, что Спайсера скоро уволят, Гилфойл решила не претендовать на его должность (а может, по мнению некоторых в Белом доме, ей и не предлагали это место) и предложила кандидатуру Скарамуччи. Тот, в свою очередь, начал убеждать Джареда и Иванку, что корнем их проблем был неудачный PR, поскольку отдел коммуникаций в тогдашнем его виде плохо о них заботился.

Скарамуччи позвонил одному корреспонденту и настоятельно посоветовал ему не давать хода готовящемуся материалу о российских контактах Кушнера. Потом он попросил одного общего знакомого позвонить этому корреспонденту и сказать следующее: если он зарубит статью, Муч сможет попасть в Белый дом и гарантировать корреспонденту особые привилегии. Затем Скарамуччи заверил Джареда и Иванку, что ему удалось ловко замять это дело.

Теперь он сумел привлечь их внимание. “Нам нужен какой-то новый подход, – рассуждала чета. – Нам нужен тот, кто более активно займет нашу сторону”. Тот факт, что Скарамуччи из Нью-Йорка, и с Уолл-стрит, и что он богат, убедил Джарванку в том, что он должен понимать, как обстоят дела. Он должен понимать, что у них на кону и насколько агрессивную игру нужно вести.

С другой стороны, супруги не хотели, чтобы люди считали их деспотичными. Поэтому, жестко обвинив Спайсера в том, что он не защищает их надлежащим образом, они внезапно сдали назад и сказали: “Мы просто хотим привлечь новый голос”. Должность директора по коммуникациям в аппарате Белого дома, не имевшая четкого набора компетенций, пустовала с мая, когда Майк Дабке, чье присутствие в Белом доме и так прошло незамеченным, подал в отставку. Джаред с Иванкой решили, что Скарамуччи может занять его место и в этой роли стать их союзником.

– Он хорошо проявил себя на телевидении, – сказала Иванка Спайсеру, пытаясь объяснить, зачем назначать бывшего менеджера хедж-фонда директором по коммуникациям в администрации Белого дома. – Может, он сумеет нам помочь.

Встретившись со Скарамуччи, президент клюнул на его отталкивающую, декларативную лесть человека с Уолл-стрит. (“Я могу только надеяться, что у меня есть хоть маленькая толика ваших гениальных коммуникативных способностей, но вы для меня пример для подражания и ролевая модель” – таков, по словам свидетелей, был основной посыл обращения Муча к президенту.) И именно Трамп настоял на том, чтобы Скарамуччи стал настоящим боссом по коммуникациям, напрямую подчиненным президенту.

Девятнадцатого июля Джаред и Иванка решили прощупать почву через посредников и узнать, как Бэннон отнесется к тому, что к их команде присоединится Скарамуччи.

Это показалось главному стратегу настолько нелепым – какой-то отчаянный шаг, подтверждающий, что паре уже нечего терять, – что он отказался рассматривать эту кандидатуру и даже отвечать на вопрос. Теперь Бэннон не сомневался: Джаред с Иванкой действительно дошли до предела.

21. Бэннон и Скарамуччи

Квартира Бэннона, расположенная в Арлингтоне, Вирджиния, в пятнадцати минутах езды от центра Вашингтона, именовалась “явочной”. Это обстоятельство отчасти свидетельствовало о том, что у Бэннона нет постоянного места жительства, а также, по-видимому, иронично намекало на подпольный и в чем-то романтический характер его политики: авантюрный, любящий войнушку альтернативный правый. Бэннон перебрался сюда из своего таунхауса, именуемого “Посольством Breitbart” и расположенного на A-стрит, что на Капитолийском холме. В Арлингтоне у него была однокомнатная квартира типа тех, что снимают аспиранты, и находилась она в многофункциональном доме над огромным McDonald’s – это обстоятельство несколько противоречило слухам о баснословном богатстве Бэннона. Пять или шесть сотен книг (с упором на популярную историю) высились стопками вдоль стен без всякой надежды быть расставленными по полкам. В этом здании также проживали помощница Бэннона Александа Прит и американский адвокат Найджела Фаража, британского политика правых взглядов, одного из ярых приверженцев Брексита, тоже входившего в большое сообщество, собиравшееся вокруг Breitbart News.

Вечером в четверг 20 июля, на следующий день после ожесточенных споров по Афганистану, Бэннон устроил небольшой ужин, для которого Прит заказала китайскую еду. Главный стратег был в приподнятом, почти праздничном настроении. При этом он понимал: даже когда чувствуешь себя на вершине в администрации Трампа, тебя в любой момент могут опустить с неба на землю. Таков был стиль руководства одного человека – одного неуверенного в себе человека – и цена, которую приходилось за это платить.

Многие вокруг считали, что для Бэннона начинается очередная черная полоса. Отношения между Трампом и Бэнноном уже переживали сложные времена: президент наказывал главного стратега за то, что его изображение появилось на обложке журнала Time, а также за пародию на “президента Бэннона” в передаче “Субботним вечером в прямом эфире”, ставшую для Трампа самой острой шпилькой. А теперь еще и появилась книга Джошуа Грина “Сделка с дьяволом”, где говорилось (иногда словами самого Бэннона), что без него Трамп не стал бы президентом. Все это не на шутку вывело Трампа из себя.

Но Бэннон, видимо, все равно считал, что прорвался. Что бы ни происходило, он сохранял ясную картину событий. В администрации Белого дома царил такой бардак, что уже одно это обстоятельство позволяло ему оставаться на вершине. Согласно плану Бэннона, он должен был находиться в центре и двигаться вперед, а врагов оттеснять на обочину. Джаред и Иванка каждый день получали оплеухи и были озабочены исключительно самозащитой. Дина Пауэлл искала новую работу. Макмастер облажался с Афганистаном. Гэри Кон, некогда грозный противник, отчаянно добивался поста главы Федеральной резервной системы и заискивал перед Бэнноном – “да он яйца мне лижет”, с гоготом сообщал главный стратег. В обмен на поддержку Кона в его борьбе за пост главы ФРС Бэннон требовал, чтобы тот присягнул на верность правым силам и следовал избранному ими курсу в сфере торговли.

Гении оказались в глубокой заднице. Возможно, и президент был там же. Но Бэннон обладал видением и дисциплиной – по крайней мере, сам он так считал. “Я каждый день ржу над ними. Мать вашу, националистический курс торжествует. Я останусь на весь президентский срок”.

Перед ужином Бэннон разослал своему кругу статью из Guardian (несмотря на левую направленность, эта ведущая англоязычная газета ему нравилась), посвященную негативной реакции на глобализацию. В этом материале либеральный журналист Никил Савал не только разделял основную предпосылку, которой Бэннон руководствовался в своем популистском политическом курсе – “соревнование между рабочими в развивающихся и развитых странах… способствовало снижению зарплат и гарантий занятости для рабочих в развитых странах”, – но и поднимал эту ситуацию до уровня сражения всей эпохи. Давос умер, зато Бэннон живее всех живых. “Те экономисты, что некогда были ярыми приверженцами глобализации, сами превратились в наиболее заметных ее критиков, – отмечал Савал. – Эти бывшие сторонники теперь признают, по крайней мере отчасти, что глобализация породила неравенство, безработицу и снижение зарплат. Нюансы и критика, обычно звучащие только на закрытых семинарах экономистов, наконец становятся достоянием широкой публики”.

“Да я уже задолбался побеждать”, – единственное, что Бэннон написал в электронном письме, содержащем ссылку на статью Савала.

Теперь, беспокойно расхаживая по комнате, главный стратег подробно рассказывал, как Трамп наехал на Макмастера, а также с удовольствием смаковал нелепый маневр с участием Скарамуччи, которым его так рассмешили гении (Джаред и Иванка). Но сильнее всего его одолевал скепсис по поводу другого события, случившего днем раньше.

Совершенно утаив это и от ведущих сотрудников администрации, и от отдела коммуникаций – если не считать формальной записки о внесении мероприятия в расписание, – президент дал большое интервью New York Times. Это организовали Джаред и Иванка вместе с Хоуп Хикс. Мэгги Хаберман – Трамп ее на дух не переносил (“очень подлая и неумная”), хотя и рассматривал как специалиста, к которому можно обратиться за неким высшим одобрением, – была приглашена на встречу с президентом вместе с коллегами Питером Бейкером и Майклом Шмидтом. Встреча вылилась в одно из самых эксцентричных и непродуманных интервью в истории американского президентства (это при том, что Трамп уже неоднократно достигал подобных плачевных результатов).

В интервью Трамп пошел на поводу у дочери и зятя, выполнив их безрассудную просьбу. Он продолжал, пусть без особой цели и стратегии, угрожать генеральному прокурору за то, что тот самоустранился и открыл дверь специальному прокурору. Трамп открыто подталкивал Сешнса к отставке, осыпал его насмешками и оскорблениями – мол, пусть только попробует остаться на своем посту. И хотя эти высказывания не шли на пользу никому, кроме разве что специального прокурора, наибольший скепсис Бэннона (“Джефферсон Борегар Сешнс никуда не уйдет!”) был вызван еще одним удивительным абзацем в этом интервью: президент предостерегал спецпрокурора от вторжения в финансовые дела его семьи.

– Уи-уи-уи! – взвизгнул Бэннон, имитируя звук пожарной сигнализации. – Ой, не смотрите туда! Конечно, давайте покажем прокурору, куда именно не нужно смотреть!

Затем Бэннон рассказал о беседе, состоявшейся у него с президентом вскоре после появления интервью.

– Я подошел к нему и задал вопрос: “Зачем вы это сказали?” “Что, про Сешнса?” – спросил Трамп. “Нет, это, конечно, плохо, но ничего из ряда вон выходящего. А вот зачем вы говорили, чтобы спецпрокурор не переходил черту, заинтересовавшись финансами вашей семьи?” “Ну, это…” – начал было он. “Эй, им же необходимо определить полномочия… – перебил его я. – Вряд ли вам это понравится, но смотрите, чего вы только что добились: если вы захотите, чтобы должность [специального прокурора] занял кто-то другой, каждый сенатор заставит этого человека поклясться, что после назначения он первым делом придет и запросит вашу гребаную налоговую отчетность”.

Буквально источая скептицизм, Бэннон вспомнил и подробности недавней истории из Financial Times о Феликсе Сейтере, одном из наиболее мутных персонажей в списке сомнительных лиц, связанных с Трампом. Тесно сотрудничавший с личным адвокатом Трампа Майклом Коэном (который, вероятно, тоже находился у Мюллера в разработке), Сейтер был ключевым персонажем, позволяющим проследить финансовые связи с Россией. У Сейтера – “Понимаю, это может шокировать, но ты только послушай” – раньше уже были большие проблемы с законом, ведь “его поймали еще с несколькими ребятами в городке Бока-Ратон, где он уже прокручивал русские деньги через контору по продаже незарегистрированных ценных бумаг”. И, как выясняется, обвинения против “братца Сейтера” выдвинул – “Та-дам!” – Эндрю Вайсман. (Мюллер как раз только что взял на работу Вайсмана, авторитетного вашингтонского юриста, возглавившего отдел по борьбе с мошенничеством в Минюсте.) “Леброн Джеймс[43] в области расследований по отмывке денег идет за тобой, Джарванка. Ух ты, я прямо очканул!”

Бэннон в буквальном смысле шлепнул себя по бокам, а затем продолжил рассказ о разговоре с Трампом. “А президент мне и говорит, что это не в их полномочиях”. Да неужели, чувак?

– Не в их полномочиях было разваливать Arthur Andersen во время дела Enron, но Эндрю Вайсману это не помешало[44], – напомнила Прит, выкладывая на стол китайскую еду.

– Ты же понимаешь, к чему все это идет, – продолжал Бэннон. – Все это связано с отмыванием денег. Мюллер первым делом выбрал Вайсмана, а тот на отмывании денег собаку съел. Их путь к тому, чтобы поиметь Трампа, проходит прямо через Пола Манафорта, Дона-младшего и Джареда Кушнера… Это же проще пареной репы… Да, этот путь пройдет через Кушнера и его делишки. Они скрутят этих двоих и заставят их выбирать: или вы с нами, или одно из двух. Но… “Привилегия исполнительной власти! – передразнил Бэннон Джарванку. – У нас есть привилегия исполнительной власти!” Да нет никакой привилегии! Это доказано Уотергейтским скандалом.

Экспрессивный Бэннон, видимо, внезапно испытал упадок сил. После паузы он устало заметил:

– Они расселись на берегу, стараясь остановить ураган пятой категории.

Выставив руки вперед, Бэннон изобразил нечто вроде силового поля, призванного изолировать его от опасности.

– Это не мое дело. Вокруг президента целых пять гениев: Джарванка, Хоуп Хикс, Дина Паэулл и Джош Раффел. – Он поднял руки вверх в жесте, означающем “руки прочь”. – Я не знаю никаких русских, я ничего об этом не знаю. Я не буду свидетелем. Не нанимаю адвоката. И не мне торчать перед микрофоном на национальном телевидении США и отвечать на вопросы. Хоуп Хикс по уши в дерьме, но сама этого не знает. Ее разделают под орех. Дона-младшего на телевидении раскусят в два счета. И Майкла Коэна тоже. Он – президент – говорил мне, что все нормально отнесутся к встрече Дона-младшего с русскими. Я ответил: “Никто не отнесется к ней нормально”. Я заявил ему: “Я морской офицер. И я не согласен на встречу с гражданами России, да еще и в штабе предвыборной кампании – вы что, мать вашу, совсем ополоумели?” А Трамп в ответ: “Но он такой хороший мальчик”. Короче, с того момента, как я начал руководить кампанией, таких встреч больше не было.

По тону Бэннона было заметно, что он колеблется между отчаянием, доведенным до абсурда, и смирением.

– А если он уволит Мюллера, это только ускорит импичмент. Впрочем, почему бы нет? Давайте так сделаем. Именно так и сделаем. Почему бы нет? А что я должен делать? Пойти туда и спасти его? Но это Дональд Трамп. От него можно ожидать чего угодно. Он хочет генпрокурора, который не возьмет самоотвод. Я сказал ему – если уйдет Джефф Сешнс, то уйдет и Род Розенстайн, а за ним и Рейчел Брэнд (третья по значимости чиновница Минюста), и тогда мы докатимся уже до выдвиженцев Обамы. Представить только – человек Обамы будет исполняющим обязанности генерального прокурора! Я предупреждал Трампа, что Руди он не получит (Трамп в очередной раз высказался в том духе, что хорошо бы назначить на эту должность преданных ему Руди Джулиани или Криса Кристи), поскольку Руди участвовал в кампании и ему тоже придется взять самоотвод, – и такая же ситуация с Крисом Кристи. В общем, я объяснил ему, что все это его фантазии и лучше выкинуть их из головы. А любому, кого утвердят на эту должность, придется поклясться, что он продолжит расследование и никого не уволит, ведь вы сами сказали вчера (уи-уи-уи!), что вторгаться в финансовые дела вашей семьи нельзя. И вот теперь они потребуют, чтобы любой, кто займет эту должность, дал обещание и приложил все усилия, чтобы финансы вашей семьи тоже стали предметом расследования. Это уж как пить дать, поэтому надейтесь, что Сешнс останется.

– Вчера вечером он звонил кое-кому в Нью-Йорк, чтобы посоветоваться насчет дальнейших действий. (Почти все в Белом доме могли воспроизвести ход мысли Трампа, проследив, кому он звонил накануне.)

Бэннон откинулся в кресле и, пыхтя от раздражения (в этот момент он выглядел просто карикатурно), наметил план юридических действий в духе Клинтонов.

– Вот они залегли на матрасы[45] на редкость дисциплинированно. Прямо образцово себя повели.

Однако речь шла именно о дисциплине, подчеркнул Бэннон, а Трамп, что совершенно очевидно, наименее дисциплинированный человек во всей политической фауне.

Понятно, куда клонит Мюллер со своей командой, сказал Бэннон: сперва они проследят за движением денег через Пола Манафорта, Майкла Флинна, Майкла Коэна и Джареда Кушнера, а потом, посредством каждого или хотя бы одного из них, команда Мюллера вырулит и на самого президента.

– Ну чистый Шекспир, – заметил главный стратег, перечисляя дурные советы, полученные президентом от его семьи. – Эти гении – те же самые люди, что убедили Трампа уволить Коми; они же были на “борту номер один”, где изолировали его от внешней команды юристов, и, зная, что электронное сообщение уже разослано, что оно достигло цели, составили заявление о Доне-младшем – мол, встреча в Башне была посвящена усыновлению… все те же гении, что пытаются уволить Сешнса.

– Понимаешь, Касовиц знает его уже двадцать пять лет. Касовиц вызволял его из любых передряг. Во время кампании – сколько там было этих женщин, сотня? Касовиц позаботился о том, чтобы защитить от них Трампа. А теперь Касовица выгоняют спустя какие-то четыре недели? Да он крутейший адвокат в Нью-Йорке. Марк Коралло, самый крутой засранец из всех, кто попадался мне на пути, но он и то не справляется.

По словам Бэннона, Джаред и Иванка убеждены: если они выступят за реформу пенитенциарной системы и сохранят DACA[46] – программу, запрещающую депортацию детей нелегальных мигрантов, прибывших в США до наступления совершеннолетия, – то либералы встанут на их защиту. Главный стратег ненадолго отвлекся, чтобы охарактеризовать юридическую проницательность Иванки Трамп и те сложности, с которыми она столкнулась, пытаясь заручиться поддержкой своего предложения об оплачиваемом отпуске по семейным обстоятельствам. Она этими сложностями вынесла мозг всей администрации.

– И я объяснил Иванке, почему так вышло: ни у кого нет политической заинтересованности в этом предложении. Я ей сказал: вы же знаете, как просто найти поддержку законопроекту – любой недоумок на это способен. А знаете, почему ваш законопроект не поддерживают? Потому что люди понимают, какой он тупой.

В сущности, заявил Бэннон, закатив глаза и раскрыв рот, именно Джарванке принадлежала идея попытаться получить добро на строительство стены на границе с Мексикой в обмен на обещание амнистировать нелегальных мигрантов.

– Если это не самая тупая идея в западной цивилизации, то уж наверняка входит в тройку самых тупых. Эти гении вообще представляют себе, кто мы такие?

Тут зазвонил телефон, и Бэннон ответил. Звонивший сообщил, что, по-видимому, Скарамуччи действительно может занять должность директора по коммуникациям.

– Не трахай мне мозги, чувак, – со смехом ответил главный стратег. – Слышишь, даже не думай трахать мне мозги!

Он закончил разговор, выразив дальнейшее удивление по поводу мира фантазии, где обретались гении, – и для пущей верности добавил еще порцию смачного презрения к ним.

– Я с ними буквально не разговариваю. Знаешь почему? Я занимаюсь своим делом, они к этому не имеют никакого отношения, и мне плевать, чем заняты они… Мне плевать… Я не собираюсь оставаться с ними наедине, не собираюсь быть с ними в одном помещении. Иванка вошла сегодня в Овальный кабинет… [и] едва она туда вошла, я посмотрел на нее и сразу же вышел… Не буду с ней в одном кабинете… Не хочу… Вошла Хоуп Хикс, и я тоже вышел.

– ФБР отправило отца Джареда в тюрьму, – напомнила Прит. – Неужели они не понимают, что нельзя связываться…

– Чарли Кушнер, – перебил помощницу Бэннон, снова стукнув себя по голове с выражением еще большего скепсиса. – Он вообще с ума сходит, потому что понимает: сейчас начнут раскапывать все его дела, узнают, как он все финансировал… вся та хрень, что идет из Израиля… и все чуваки, что приезжают из Восточной Европы… и все эти русские… и все парни из Казахстана… А он так и застрял там, в доме 666 [по Пятой авеню]… [Если] это вскроется в следующем году, вся эта история с перекрестным обеспечением[47]… Кушнер будет уничтожен, выжат, ему конец, и следа от него не останется… Словом, ему крышка.

На какое-то мгновение он уткнулся лицом в ладони, а потом снова поднял голову.

– Я неплохо умею находить решения – все-таки я за день придумал, как вывести отстойную кампанию Трампа из тупика, – но тут я даже не знаю, как быть. Я не вижу плана, чтобы выбраться отсюда. То есть я предложил президенту план: сказал, запечатайте Овальный кабинет, отправьте Джарванку домой, избавьтесь от Хоуп, от всех этих паразитов, и слушайте свою команду юристов – Касовица, и Марка Дауда, и Джея Секьюлоу, и Марка Коралло, все они профессионалы, выполнявшие свою работу много раз. Я сказал ему: надо прислушаться к этим людям и больше никогда не говорить об этих вещах, просто ведите себя как главнокомандующий и тогда останетесь в президентском кресле на восемь лет. А если не можете, значит, и не останетесь, вот и все. Но президент он, поэтому выбор за ним, и он явно выбирает другой путь… не в моих силах его остановить. Чувак собирается сам назначать розыгрыши[48]. Это Трамп…

Тут раздался звонок от Сэма Нанберга. Он тоже звонил по поводу Скарамуччи, и сказанное им как будто ввергло Бэннона в оцепенение.

– Мать вашу, нет, только не это.

Закончив разговор, Бэннон произнес:

– Охренеть. Скарамуччи. Я даже не знаю, что на это ответить. Кафкианская ситуация. Джареду с Иванкой нужен был тот, кто согласился бы разгребать их дерьмо. Безумие. Он пробудет на этой трибуне два дня, и его порвут в такие клочья, что он истечет кровью. Серьезно, от него за неделю останутся рожки да ножки. Вот поэтому я и не принимаю все это всерьез. Взять на работу Скарамуччи? Он же ни на что не годится. Он заведует “фондом фондов”. Ты знаешь, что такое “фонд фондов”? Это вообще не фонд. Черт, просто в голове не укладывается. Они выставили нас клоунами.

* * *

Десять дней Энтони Скарамуччи начались с того, что в первый же день, 21 июля, Шон Спайсер ушел в отставку. Как ни странно, это почему-то стало для всех неожиданностью. Во время встречи со Скарамуччи, Спайсером и Прибусом президент – объявивший, что Скарамуччи назначается директором по коммуникациям, тем самым поставив Муча выше не только Спайсера, но даже Прибуса, главы аппарата Белого дома, – предложил им самим решить назревший вопрос.

Спайсер вернулся к себе в кабинет, распечатал заявление об увольнении, а потом отнес его невозмутимому президенту, еще раз повторившему, что хочет, чтобы Спайсер оставался игроком их команды. Но Спайсер, безусловно, успевший стать главным объектом насмешек во всей Америке, понял, что ему крупно повезло. Его пребывание в Белом доме подошло к концу.

А для Скарамуччи наступило время пожинать плоды. Вину за шесть унизительных месяцев, когда им постоянно пренебрегали, он возложил на Прибуса. Он, Муч, протрубил о своем будущем в Белом доме, продал свой бизнес в предвкушении этого будущего, но ничего не получил взамен – по крайней мере ничего ценного. Зато теперь, когда его участь переменилась так, как это могло быть только с настоящим хозяином Вселенной – по сути дела, как это могло быть с самим Трампом, – Скарамуччи въехал в Белый дом на белом коне, чувствуя себя важнее, лучше и значительнее, чем ему когда-либо хватало смелости вообразить. А Прибусу пришел каюк.

Президент посылал Скарамуччи сигнал: разберись со всем этим бардаком. С точки зрения Трампа, проблемы, возникшие во время его правления, были исключительно проблемами его команды. Если уйдет команда, уйдут и проблемы. Таким образом, Муч получил от Трампа приказ о выступлении. Тот факт, что президент говорил то же самое о своей прогнившей команде в первый же день, что эта риторическая фигура постоянно звучала еще со времен предвыборной кампании, что Трамп часто повторял – хочу, чтобы все ушли, но тут же менял свое мнение и утверждал, что не хочет этого, – словом, все это как-то пролетело мимо ушей Скарамуччи.

Муч принялся публично насмехаться над Прибусом, а в Западном крыле начал выступать в непримиримой оппозиции по отношению к Бэннону: “Я не стану слушать его бред собачий”. Трампа такое поведение, видимо, приводило в восторг, из-за чего Скарамуччи решил, что президент его поощряет. Джареду с Иванкой это тоже было как бальзам на душу; убежденные, что не прогадали, сделав ставку на Скарамуччи, они не сомневались, что он защитит их от Бэннона и остальных.

Бэннон с Прибусом мало того, что не верили в происходящее, так еще и едва удерживались от приступов хохота. Для них обоих, Скарамуччи был либо кратковременной галлюцинацией – иногда им казалось, что достаточно просто закрыть глаза, чтобы морок сгинул, – либо признаком дальнейшего сползания в безумие.

* * *

Даже в сравнении с другими сложными неделями в трамповском Белом доме неделя, начавшаяся 24 июля, могла просто снести крышу. Во-первых, имел место следующий эпизод своего рода комической оперы, в которую превратились попытки отменить Obamacare в Сенате. Как и в Палате представителей, этот конфликт строился не столько вокруг самого здравоохранения, сколько был очередным витком борьбы как между республиканцами в Конгрессе, так и между руководством Республиканской партии и администрацией Белого дома. Этот знаковый для республиканцев эпизод теперь уже стал символом гражданской войны, раздирающей партию.

В тот же понедельник зять президента появился перед микрофонами в передней части Западного крыла, чтобы предварительно опробовать свое заявление в рамках расследования сенатского комитета по поводу связей кампании Трампа с русскими. Кушнер, прежде почти не выступавший перед зрителями, теперь отрицал свою причастность к бардаку, связанному с русскими, и объявлял о своей беспечной наивности; говоря тонким, исполненным жалости к самому себе голосом, он изображал себя фигурой сродни вольтеровскому Кандиду, разочаровавшемуся в этом жестоком мире.

В тот же самый вечер президент отправился в Западную Вирджинию, чтобы выступить перед “Бойскаутами Америки”. В очередной раз тональность его речи совершенно не соответствовала времени, месту и здравому смыслу. Трамп настаивал, чтобы организация немедленно извинилась перед своими членами, их родителями и страной в целом. Короткая поездка, видимо, не улучшила настроение Трампа: на следующее утро, бурля от возмущения, он публично атаковал своего генерального прокурора и – для убедительности, хотя и без видимой причины – сообщил в Twitter, что запрещает транссексуалам служить в армии. (Президенту предлагали четыре разных варианта действий в отношении военной службы для транссексуалов. Эта презентация должна была предоставить дополнительный материал для дискуссии, но уже через десять минут после того, как Трамп увидел основные пункты для обсуждения, он без всяких дальнейших консультаций опубликовал в Twitter запрет военной службы для транссексуалов.)

На следующий день, в среду, Скарамуччи узнал о вероятном разглашении данных одной из его финансовых деклараций; предположив, что эту свинью подложили ему враги, Скарамуччи буквально набросился на Прибуса, косвенно обвинив его в серьезном преступлении. А ведь на самом деле финансовая декларация Скарамуччи являлась документом, находящимся в публичном доступе.

В полдень того же дня Прибус сообщил Трампу, что считает необходимым подать в отставку и им нужно скорее обсудить его замену.

А вечером в Белом доме состоялся небольшой ужин, где присутствовали разные бывшие и нынешние сотрудники Fox News, в том числе Кимберли Гилфойл, о чем стало известно общественности. Выпивая больше обычного, отчаянно пытаясь не разглашать подробности краха своей семейной жизни (а информация о предполагаемой связи с Гилфойл едва ли способствовала налаживанию отношений с женой) и нервничая из-за событий, находившихся за пределами “мощности его электросети”, Скарамуччи позвонил журналисту New Yorker и все ему выложил как на духу.

Результат этого разговора был ошеломляющим: вышла статья, настолько обнажившая боль и ярость Скарамуччи, что почти в течение суток никто не мог до конца свыкнуться с одной мыслью: Муч совершил политическое самоубийство. Например, в статье было процитировано весьма откровенное мнение Скарамуччи о главе аппарата президента: “Если хотите маленький инсайд, то Райнса Прибуса очень скоро попросят уйти в отставку”. Сообщив, что вступил в новую должность, чтобы “служить стране” и что “не пытается создать свой собственный бренд”, Скарамуччи не мог не подпустить шпильку Стиву Бэннону: “Я не Стив Бэннон. Не пытаюсь отсосать у себя самого”. (В сущности, Бэннон узнал об этой статье, когда сотрудники журнала, проверяющие достоверность информации, позвонили ему с просьбой прокомментировать обвинения Скарамуччи в том, что главный стратег орально удовлетворяет сам себя.)

Скарамуччи, по сути дела, публично уволивший Прибуса, вел себя так странно, что было непонятно, кто окажется последним из могикан. Прибус, так долго находившийся на грани увольнения, осознал, что, наверное, слишком быстро на это увольнение согласился. Может, он упустил шанс самому уволить Скарамуччи!

В пятницу, когда в Сенате провалилась попытка отменить Obamacare, Прибус тоже сел на “борт номер один”, на котором президент отправлялся в Нью-Йорк, чтобы произнести там речь. Как это бывает, в том же самолете оказался и Скарамуччи: вообще-то он, пытаясь уйти от тяжелых последствий статьи в New Yorker, сказал, что поехал в Нью-Йорк навестить мать, а сам прятался в Trump Hotel в Вашингтоне. И вот он оказался в этом же самолете, со своими чемоданами (теперь он и вправду собирался остановиться в Нью-Йорке и навестить мать), причем вел себя как ни в чем не бывало.

На обратном пути в Вашингтон, когда Прибус и Трамп обсуждали наиболее подходящий момент для его увольнения, президент сказал главе аппарата, что тот может не торопиться и поступить в соответствии со своими надобностями.

– Давайте обсудим, как сделать, чтобы это было удобно для вас, – говорил Трамп. – Пусть все будет по-хорошему.

Несколько минут спустя, едва Прибус сошел с трапа, как получил сообщение: президент только что объявил в Twitter, что у него новый глава аппарата – Джон Келли, министр внутренней безопасности США, а Прибус уволен.

Президентству Трампа было каких-то шесть месяцев, но вопрос, кто придет на смену Прибусу, стал темой дискуссий практически в первый же день. В списке кандидатов были фавориты Джарванки Пауэлл и Кон, одна из кандидатур Бэннона Мик Малвейни, директор Административно-бюджетного управления, и, наконец, Джон Келли.

В сущности, с Келли, которому вскоре пришлось униженно просить у Прибуса прощения за то, что о его увольнении сообщили без тени любезности, никто даже не обсудил предстоящее назначение. Он узнал о нем из твита президента.

Но времени и в самом деле было в обрез. Теперь ключевой проблемой, стоявшей перед кабинетом Трампа, была необходимость уволить Скарамуччи. Поскольку тот успешно избавился от Прибуса – человека, которому по логике вещей полагалось, наоборот, уволить его, – новый глава администрации должен был в более или менее срочном порядке уволить Муча.

И шесть дней спустя, всего через несколько часов после своего назначения, Келли уволил Скарамуччи.

Младшая “первая пара”, гении, пристроившие Муча на эту должность, испытывали стыд и панику: они боялись, что на них вполне заслуженно падет вина за одно из самых нелепых, если не катастрофических назначений в истории Белого дома наших дней. Ясное дело, что они поспешили заявить, как твердо поддерживают решение избавиться от Скарамуччи.

– Это как если бы я ударил кого-то по лицу, – прокомментировал вытесненный на обочину Шон Спайсер, – а потом воскликнул бы: “Боже мой, нужно немедленно отвезти вас в больницу!”

22. Генерал Келли

Четвертого августа президент и ключевые сотрудники Западного крыла отправились в гольф-клуб Трампа в Бедминстере, штат Нью-Джерси. Новый глава аппарата, генерал Келли, находился в свите, а вот главного стратега, Стива Бэннона, не взяли. Трамп брюзжал накануне семнадцатидневной поездки, недовольный тем, что масс-медиа внимательно засекают, сколько времени он тратит на гольф. В связи с этим грядущее путешествие окрестили “рабочей” поездкой – очередной пример трамповского тщеславия, заставлявшего сотрудников пожимать плечами, закатывать глаза и качать головой, ведь им приходилось планировать события так, чтобы они выглядели как рабочие встречи, но при этом оставлять в расписании зияющие пустоты, которые предполагалось заполнить гольфом.

За время отсутствия президента должны были отремонтировать Западное крыло: Трамп, владелец отелей и ресторанов, счел состояние этих помещений “отвратительным”. Президент не хотел перебираться в расположенное поблизости старое здание администрации (офисное здание Эйзенхауэра), где предполагалось временно проводить деловые встречи Западного крыла, – и где сидел Стив Бэннон, ожидая приглашения в Бедминстер.

Я вот-вот поеду туда, объяснял всем Бэннон, только вот приглашение так и не приходило. Главный стратег, считавший прежде всего своей заслугой появление Келли в администрации президента, не был до конца уверен в том, какие у него отношения с главой аппарата. Вообще-то и сам президент точно не знал, в каких он отношениях с генералом; он то и дело спрашивал окружающих, как Келли к нему относится. В более широком смысле Бэннон не до конца понимал, чем занимается Келли, кроме выполнения своих непосредственных обязанностей. Где именно место нового главы аппарата во вселенной Трампа?

Хотя Келли тяготел к правоцентристскому сектору политического спектра и проталкивал более жесткую миграционную политику, когда работал в министерстве внутренней безопасности, ему было очень далеко до правых взглядов Бэннона или Трампа. “Его не назовешь тяжелой артиллерией”, – с сожалением отмечал главный стратег. В то же самое время Келли уж никак нельзя было заподозрить в близости к нью-йоркским либералам в Белом доме. Впрочем, политика не входила в сферу его компетенции. Как министр внутренней безопасности он с отвращением созерцал хаос в Белом доме и подумывал о том, чтобы уйти. Теперь он согласился взять этот хаос под контроль. Генералу было шестьдесят семь, его отличали решительность, стойкость и мрачность. “Он хоть когда-нибудь улыбается?” – спрашивал Трамп, уже заподозривший, что его вынудили назначить Келли главой аппарата с помощью какой-то уловки.

Некоторые трамписты, в особенности те, кто был вхож к президенту без доклада, твердо верили, что Трампа хитростью заставили подчиниться в совершенно нехарактерном для него духе. Роджер Стоун, один из тех людей, от чьих звонков Келли теперь ограждал президента, распространял мрачную версию событий, согласно которой Мэттис, Макмастер и Келли договорились, что никакие военные действия не будут предприняты без согласования с ними – и что, по крайней мере, один из них должен всегда находиться в Вашингтоне, если другие в отъезде.

После того как Келли избавился от Скарамуччи, очередными его непосредственными задачами, подлежащими обсуждению в Бедминстере, стали родственники президента и Стив Бэннон. Либо первые, либо последний должны были уйти, а возможно, и те, и другой.

Было совсем непонятно, сможет ли глава аппарата Белого дома – он поставил себе целью наладить процесс руководства и следить за соблюдением иерархии, выстраивая четкую магистраль обсуждения и принятия решений между сотрудниками и главнокомандующим, – успешно функционировать или хотя бы существовать в Белом доме, где дети главнокомандующего обладали особыми привилегиями и чрезмерным влиянием. Хотя сейчас дочь и зять президента демонстрировали раболепное отношение к принципам нового руководства, они, безусловно, в силу привычки и темперамента собирались перетягивать на себя одеяло в управлении Западным крылом. Мало того что они обладали явным влиянием на президента, так еще и важные сотрудники администрации признавали за ними это преимущество, в связи с чем и считали Джарванку “истинным севером” власти и политических изменений в Западном крыле.

Любопытно, что при всей своей неопытности Джаред и Иванка стали многим в Белом доме внушать ужас; причем трепетали перед ними не меньше, чем сами они перед Бэнноном. Более того, они стали хорошими специалистами по ближнему бою и утечкам информации – ведь их влияние распространялось и на гостиную, и на кулуары, – но при этом продолжали с видом оскорбленной добродетели настаивать, что никогда не сливали информацию. “Они так заботятся о своем имидже и с такими стараниями создали эту свою личину, что, если кто-то рискнет их обсуждать, они сразу начинают подозревать этого человека в интригах против них и посягательствах на их светлый образ, – сообщил один высокопоставленный сотрудник. – Это их выводит из равновесия, и они начинают мстить”.

С другой стороны, хотя “дети” и могли сделать работу Келли почти невозможной, сохранять за Бэнноном его должность тоже не имело большого смысла. При всей его одаренности, он был неисправимым интриганом и мятежником, и в любой организации принимался маневрировать, словно играл в американский футбол. Кроме того, когда началась временная передышка Трампа в Бедминстере – неважно, рабочая или нет, – Бэннон снова оказался у президента в списке неугодных.

Трамп по-прежнему возмущался книгой Джошуа Грина “Сделка с дьяволом”, где автор отмечал влияние Бэннона на выборы. И потом, хотя президент был склонен объединиться с Бэнноном против Макмастера, кампания по защите последнего, проходившая при поддержке Джарванки, тоже возымела эффект. Мёрдок, призванный Джаредом на помощь в защите Макмастера, лично требовал у президента голову Бэннона. Бэннонисты почувствовали, что должны оградить своего вождя от импульсивных жестов президента: теперь они не только клеймили Макмастера за его мягкую позицию в связи с Израилем, но еще и убедили Шелдона Аделсона оказать давление на Трампа. Аделсон заявил президенту, что Бэннон – единственный человек в Белом доме, которому он доверяет насчет Израиля. Миллиарды и непреклонность Аделсона всегда производили на Трампа неизгладимое впечатление, поэтому Бэннон был уверен, что поддержка Аделсона усилила его позиции в администрации.

Но успех Келли – или даже его должностное соответствие, о чем ему говорил почти каждый, кто имел возможность высказать генералу свое мнение, – зависел не столько от способности преодолеть ужасающий кризис в Западном крыле, сколько от умения решить основную проблему: как справиться с Трампом. Или, по большому счету, как жить, избегая необходимости с ним справляться. Его желания, нужды, импульсы должны существовать – причем это обязательное условие – вне организационной структуры. Трамп – единственная переменная, которую, пользуясь терминами менеджмента, просто невозможно контролировать. Он ведет себя, как непослушный двухлетка. Если вы пытаетесь его контролировать, это приводит к противоположным результатам. Значит, тому, кто пытается управлять Трампом, нужно прежде всего четко управлять собственными ожиданиями.

Во время одной из первых встреч с Трампом генерал Келли предложил обсудить, какова, с точки зрения президента, роль Джареда и Иванки в Белом доме; успешно или нет выполняют они эту роль; как Трамп видит продолжение их работы. Однако, как вскоре выяснил Келли, президент испытывал полный восторг от всех аспектов их деятельности в Западном крыле. Единственным изменением в их работе, с точки зрения Трампа, могло стать назначение Джареда госсекретарем. Келли только и оставалось, что внушать президенту: супруги должны вести себя в соответствии с общей организационной дисциплиной, установленной в Западном крыле, и им не стоит с такой легкостью влезать без очереди.

За соблюдением этих правил генерал мог хотя бы попытаться проследить. Когда в Бедминстере президент ужинал с дочерью и зятем, “первая семья” пришла в замешательство, осознав, что к ним решил присоединиться Келли. Это, как они вскоре поняли, вовсе не было попыткой приятного времяпрепровождения или проявлением неуместной фамильярности. Нет, Келли просто контролировал соблюдение правил: Джаред и Иванка должны общаться с президентом через него.

Но Трамп ясно высказался на тот счет, что роли “детей” в его администрации нуждаются лишь в небольшой корректировке, и теперь это представляло серьезную проблему для Бэннона. Главный стратег действительно верил в способность Келли отправить Джарванку домой. А как иначе? Бэннон и впрямь убедил себя, что они – самая большая угроза для Трампа. Они обрекали президента на крах. В любом случае Бэннон не сомневался, что не может остаться в Белом доме, если там остаются они.

Несмотря на раздражение Трампа в отношении Бэннона (впрочем, многим из бэннонистов казалось, что президент всего лишь пребывает в обычном для себя обиженно-раздосадованном настроении), сторонники Бэннона считали, что их лидер по меньшей мере стратегически выигрывает. Джарванку вытеснили на обочину; лидеры республиканцев дискредитированы тем, что не смогли отменить Obamacare; план Кона – Мнучина – какая-то белиберда. В общем, если смотреть под одним углом, то будущее Бэннона представало почти радужным. Сэм Нанберг, бывший преданный сторонник Трампа, безоговорочно переметнувшийся на сторону Бэннона, не сомневался: главный стратег останется в Белом доме на два года, а потом уйдет, чтобы руководить кампанией по перевыборам Трампа. “Тот, кто сумеет обеспечить этому идиоту два срока, – восторженно говорил Нанберг, – обретет нечто вроде политического бессмертия”.

Но если смотреть под другим углом, то Бэннон, возможно, и не мог усидеть в своем кресле. Похоже, он пребывал в некоем смятении и видел только, что Белый дом превратился в посмешище. Он с трудом сдерживался, чтобы не сказать об этом остальным, – а порой и не мог сдержаться. Испытывая давление, он уже не представлял себе будущего администрации Трампа. И, хотя многие бэннонисты, соглашаясь с тезисом о неэффективности и никчемности Джарванки, предлагали своему лидеру попросту игнорировать эту чету, он с каждым днем все меньше и меньше мог сдерживать растущую ярость и желчность.

Все еще надеясь, что его позовут к президенту в Бедминстер, Бэннон решил, что нужно форсировать ситуацию, и сообщил Келли о готовности подать в отставку. На самом деле он брал генерала на понт – в действительности, он хотел остаться. В то же время Бэннон настаивал на уходе Джарванки. По сути дела, это стало ультиматумом.

* * *

За ланчем, состоявшимся 8 августа в клубном доме в Бедминстере – среди типично трамповских люстр, многочисленных кубков и наградных досок, – президент сидел между министром здравоохранения Томом Прайсом и Меланией. Там же присутствовали Келлиэнн Конуэй, а также Кушнер и еще несколько лиц. Это было одно из мероприятий, где создавалась видимость деятельности: за ланчем обсудили опиоидный кризис, потом президент сделал заявление и провел короткую пресс-конференцию. Трамп зачитывал заявление монотонным голосом, опустив подбородок и вжав голову в плечи.

После того как Трампу задали несколько однообразных вопросов по поводу опиоидов, с бухты-барахты прозвучал вопрос о Северной Корее, и тут президент начал оживать, словно в покадровой анимации.

Он считал Северную Корею темой, где много нюансов, но слишком мало ответов, потому что, по мнению Трампа, прежде ею занимались люди небольшого ума и недостаточно решительные, а самому Трампу пока что было недосуг уделить ей должное внимание. Более того, личный антагонизм между президентом и Ким Чен Ыном все обострялся, поскольку первый часто отзывался о последнем презрительно.

Сотрудники не подготовили Трампа к этому вопросу, но, похоже, он обрадовался, что может отвлечься от дискуссии об опиоидах, а также почувствовал неожиданное удовольствие от возможности обсудить наболевшую проблему. И вот, используя выражения, которые он нередко повторял в частной обстановке (а он вообще любил повторять одно и то же), президент рванул с места в карьер и оказался на грани международного кризиса.

– Не надо бы Северной Корее грозить Соединенным Штатам. Мы ответим на угрозы таким огнем и такой яростью, каких мир еще не видывал. Нам угрожают больше обычного, и, как я уже сказал, мы ответим на это огнем, и яростью, и такой мощью, каких мир еще не видывал. Спасибо за внимание.

* * *

Северная Корея, ситуацию вокруг которой президенту постоянно советовали не раздувать, так и оставалась для него главной темой до конца недели, причем большинство сотрудников были озабочены не столько самой темой, сколько необходимостью как-то реагировать на президента, опять грозившего всех “взорвать”.

На этом фоне мало кто заметил, что сторонник Трампа, американский неонацист Ричард Спенсер объявил, что организует в Университете Вирджинии в Шарлотсвилле протест против сноса памятника генералу Роберту Ли. Предстоящий марш, назначенный на субботу 12 августа, предполагалось провести под лозунгом “Правые, объединяйтесь!”, что должно было свидетельствовать о прямой связи политики Трампа с белым национализмом.

Одиннадцатого августа, пока президент все еще тряс кулаком перед Северной Кореей – а также почему-то и буквально перед всеми своими сотрудниками, угрожая им, что вторгнется в Венесуэлу, – Спенсер призвал всех вечером выйти на марш протеста.

В восемь часов сорок пять минут – пока президент отправлялся на ночлег в Бедминстере, – примерно двести пятьдесят молодых людей, одетых в брюки цвета хаки и рубашки поло (кстати, очень трамповский стиль одежды), начали организованный марш по кампусу Университета Вирджинии с керосиновыми факелами в руках. Организаторы марша координировали действия участников c помощью микрофонов. После отмашки марширующие начали выкрикивать официальные лозунги движения белых националистов: “Кровь и почва!”, “Вы не замените нас!”, “Евреи не заменят нас!” Вскоре в самом центре кампуса, возле статуи основателя университета Томаса Джефферсона, группу Спенсера встретили их противники. Поскольку полиции там почти не было, последовали первые драки и ранения этого уикенда.

На следующее утро, в восемь часов, парк возле статуи Ли превратился в поле боя, куда подтягивались группы белых националистов с битами, щитами, баллончиками с газом, пистолетами и автоматами (в Вирджинии разрешено открытое ношение оружия); это движение, видимо, возродилось, к ужасу либерального лагеря, в результате кампании и выборов Трампа, как это и хотел преподнести Ричард Спенсер. В противостояние с демонстрантами вступили ожесточенные, воинственно настроенные левые, призывавшие народ выйти на баррикады. Трудно было вообразить более точную картину конца света, несмотря на ограниченное количество протестующих. В течение утра произошел ряд атак и контратак – сражение при помощи бутылок и камней – при почти полном невмешательстве стоявшей рядом полиции.

В Бедминстере по-прежнему мало что знали о событиях, разворачивающихся в Шарлотсвилле. И вот примерно в час дня Джеймс Алекс Филдс-младший, начинающий неонацист двадцати лет, на автомобиле “додж чарджер” врезался в толпу левых протестующих, убив тридцатидвухлетнюю Хизер Хейер и ранив еще два десятка человек.

В твите, поспешно состряпанном сотрудниками администрации, президент объявил: “Мы ВСЕ должны объединиться и осудить все, что вызывает ненависть. В Америке нет места такому насилию. Давайте объединимся в едином порыве!”

В остальном для президента все шло своим чередом, а Шарлотсвилл оказался всего лишь отвлекающим моментом; и вправду, главной задачей сотрудников администрации было отвлечь внимание Трампа от Северной Кореи. В тот день главным событием в Бедминстере стало торжественное подписание указа, увеличивающего финансирование программы, которая позволяла ветеранам получать медицинскую помощь в разных больницах, а не только в тех, что находились в ведении министерства по делам ветеранов США.

Во время подписания Трамп улучил момент, чтобы осудить “ненависть, нетерпимость и насилие, проявленные многими сторонами” в Шарлотсвилле. Президента почти сразу же подвергли критике за то, что он, похоже, проигнорировал различия между сторонами – открытыми расистами и их противниками. Но, как уже давно смекнул Ричард Спенсер, отношение Трампа к ситуации было неоднозначным. Казалось бы, чего проще – осудить белых националистов, да еще и самозваных неонацистов, – но президент инстинктивно от этого удержался.

Только на следующее утро Белый дом, наконец, сделал попытку уточнить позицию Трампа с помощью официального заявления: “В своем вчерашнем заявлении президент самым решительным образом сказал, что осуждает любые формы насилия, нетерпимости и ненависти. Вне всяких сомнений осуждение распространяется на белых супремасистов, неонацистов из «Ку-клукс-клана» и все прочие экстремистские группировки. Президент призвал всех американцев объединиться”.

Но на самом деле он вовсе не осудил белых супремасистов, “Ку-клукс-клан” и неонацистов – и продолжал в этом упорствовать.

Трамп позвонил Бэннону в надежде, что тот поможет с аргументацией: “Куда это нас приведет? Они что, собираются снести монумент Вашингтона, гору Рашмор, Маунт-Вернон?” Бэннон, так и не получивший приглашения в Бедминстер, настаивал на такой позиции: президент должен осудить насилие и отморозков, но также заступиться за историю (пусть Трамп в ней и слабо разбирается). Если президент сделает акцент на буквальном значении памятников, это собьет с толку левых и успокоит правых.

Однако Джаред и Иванка при поддержке Келли настаивали на том, что президент должен вести себя в соответствии с должностью. Согласно их плану, Трамп должен вернуться в Белый дом и высказаться по поводу Шарлотсвилла, подвергнув серьезному порицанию группы ненависти и всех, кто призывает к расизму; словом, они подталкивали президента именно к той недвусмысленной позиции, которую, на что стратегически рассчитывал Спенсер, Трамп не готов был занять по собственной воле.

Бэннон, тоже чувствуя эти настроения у Трампа, стал воздействовать на Келли, уверяя генерала, что подход Джарванки выйдет боком: “Станет ясно, что президент не разделяет эту позицию всем сердцем”, – говорил Бэннон.

Президент прибыл в ремонтируемый Белый дом в понедельник утром, чуть раньше одиннадцати часов, где был встречен шквалом вопросов о Шарлотсвилле: “Вы осуждаете действия неонацистов? Вы осуждаете действия белых супремасистов?” Спустя полтора часа он уже стоял в зале для дипломатических приемов и, уставившись на экран телесуфлера, делал шестиминутное заявление.

Прежде чем перейти к сути вопроса: “Сегодня наша экономика сильна. Стоимость акций на фондовом рынке достигает рекордных цифр, безработица упала до минимального уровня за шестнадцать лет, а бизнес настроен более оптимистично, чем когда-либо. Фирмы возвращаются в США и привозят с собой новые рабочие места. Мы уже создали миллион рабочих мест после того, как я стал президентом”.

И только потом: “Мы должны любить друг друга, хорошо относиться друг к другу и объединиться в осуждении ненависти, нетерпимости и насилия… Мы должны вспомнить об узах любви и преданности, которые объединяют американцев… Расизм – зло. И те, кто порождает насилие во имя расизма, – преступники и бандиты, включая «Ку-клукс-клан», неонацистов, белых супремасистов и другие группы ненависти, питающие отвращение ко всему, чем мы как американцы дорожим”.

Это был вынужденный подхалимаж. Подобная мизансцена уже имела место во время предвыборной кампании, когда Трамп взял обратно свои обвинения в адрес Обамы, что тот, дескать, родился не в США: масса отвлекающих маневров, запудривание мозгов, а потом сдавленное, еле слышное признание. Вот и сейчас Трамп выглядел так же, склонившись перед неизбежным и приняв правильную точку зрения по Шарлотсвиллу, – точь-в-точь ребенок, которому учитель дал взбучку. Обиженный и раздосадованный, он явно читал свою речь через силу.

В сущности, это его заявление, соответствующее должности президента, никто особо не оценил; репортеры тут же засыпали его вопросами, почему он так долго не высказывался на эту тему. И когда Трамп вернулся на борт “вертолета номер один”, чтобы отправиться на военную базу Эндрюс, а потом на Манхэттен и в свою Башню, настроение у него было так себе, в стиле “я же вам говорил”. В частной беседе он пытался рассуждать, зачем кому-то хочется вступить в “Ку-клукс-клан” – а что если эти люди уже и не разделяют убеждения “Ку-клукс-клана”? С другой стороны, может, и у “Ку-клукс-клана” сейчас другие убеждения, чем раньше, да и кто вообще знает, во что они теперь верят? В сущности, признался однажды президент, его отца обвиняли в участии в “Ку-клукс-клане” – и это неправда. (А на самом деле, правда.)

На следующий день, во вторник 15 августа, Белый дом организовал пресс-конференцию, которую предполагалось провести в Башне Трампа. Бэннон убедил Келли ее отменить – конференция была ни о чем. Предполагалось обсудить инфраструктуру – поговорить о том, как отменить один экологический норматив, мешающий более скорому развитию строительных проектов, – но на самом деле это была просто очередная попытка показать, что Трамп все-таки работает, а не только отдыхает. И зачем такая пресс-конференция? Более того, Бэннон сообщил Келли, что видит тревожный знак: стрелка на скороварке Трампа ползет вверх, и вскоре крышка может напрочь слететь.

Пресс-конференция все равно началась. Стоя на возвышении в вестибюле своей Башни, Трамп всего несколько минут придерживался заготовленной речи. Защищаясь и оправдывая себя, он заговорил в том духе, что раскаяние – чепуха, что виноват всегда кто-то другой, а не он, после чего его понесло еще дальше. Трамп вещал и вещал, явно неспособный соотнести свои эмоции с политическими обстоятельствами или хотя бы сделать попытку себя спасти. Это было еще одним из многочисленных доказательств, что он нелепый, киношный политик, у которого что на уме, то и на языке. Непосредственный. Фанатичный.

– А как насчет альтернативных левых, которые набросились на, как вы говорите, альтернативных правых? Они испытывают хотя бы толику вины? Как насчет того, что они кидались на людей с битами наперевес? Насколько я знаю, это был ужасный, ужасный день… Мне кажется, винить надо обе стороны. У меня нет никаких сомнений в этом, и у вас нет никаких сомнений. Если бы вы объективно описали происходящее, вы бы сами увидели.

Стив Бэннон, все еще сидевший в своем кабинете в офисном здании Эйзенхауэра, подумал: “Боже правый, ну вот, началось. А ведь я предупреждал”.

* * *

Если не считать того сегмента электората, который, как однажды заявил Трамп, не моргнул бы и глазом, если бы его лидер застрелил человека на Пятой авеню, весь остальной – цивилизованный – мир по большей части пребывал в единодушном ошеломлении. Все, затаив дыхание, следили за разворачивающейся нравственной катастрофой. Любой, кто занимал какую-либо ответственную должность, хотя бы отдаленно связанную с идеей о респектабельности истеблишмента, должен был отмежеваться от Трампа. Каждый руководитель публичной компании, прежде в той или иной степени ассоциировавший себя с Белым домом, теперь должен был с ним порвать. Все упиралось даже не в то, какие дремучие эмоции таились в душе у Трампа – Бэннон утверждал, что Трамп, на самом деле, не был антисемитом, но и в этом не было стопроцентной уверенности, – а в то, что он попросту не умел собой владеть.

После убийственной пресс-конференции все взоры внезапно устремились на Келли: пришел час его крещения огнем Трампа. Спайсер, Прибус, Кон, Пауэлл, Бэннон, Тиллерсон, Мэттис, Мнучин – почти все ведущие чиновники администрации и кабинета Трампа, нынешние и бывшие, прошли этапы приключений, испытаний, досады, борьбы, самооправдания и сомнения, прежде чем наконец встать перед фактом: вполне вероятно, что президент, на которого они работали и за чье президентство несли определенную ответственность перед обществом, не обладал качествами, необходимыми, чтобы адекватно функционировать на своем посту. И теперь, спустя всего две недели после вступления в должность, пришла пора Келли оказаться у этого обрыва.

Суть вопроса, как сформулировал ее Бэннон, была не в том, насколько плоха ситуация Трампа, а в том, потянет ли она на двадцать пятую поправку[49].

* * *

Для Бэннона, а возможно, и для Трампа, краеугольным камнем трампизма был Китай. По твердому убеждению Бэннона, история следующего поколения уже была начертана, и главное место там занимала война с Китаем. Коммерческая война, торговая война, культурная война, дипломатическая война – одним словом, всеобъемлющая война, смысл которой в Америке мало кто понимал, а еще меньше американцев были готовы в ней сражаться.

Бэннон составил список “китайских ястребов”, куда входили представители разных политических сил, начиная с банды Брейтбарта и заканчивая бывшим редактором New Republic (тот относился к Бэннону исключительно с презрением), а также тяжеловеса Роберта Каттнера, непоколебимого поборника либерально-прогрессивных ценностей, издателя маленького общественно-политического журнала American Prospect. В среду 16 августа, на следующий день после пресс-конференции Трампа в его Башне, Бэннон внезапно позвонил Каттнеру из кабинета в офисном здании Эйзенхауэра, чтобы поговорить о Китае.

На тот момент Бэннон почти не сомневался, что вскоре покинет Белый дом. Он так и не получил приглашения в Бедминстер, что свидетельствовало об угасании отношений с Трампом. В тот же день он узнал о назначении Хоуп Хикс временно исполняющей обязанности директора по коммуникациям – очередная победа Джарванки. Да и шепот, постоянно доносившийся со стороны Джарванки, тоже говорил о скором смещении Бэннона; это уже превратилось в постоянное звуковое сопровождение.

Главный стратег до сих пор не знал, уволят его или нет, но все же позвонил Каттнеру и дал ему интервью, всего лишь второе с момента победы Трампа, и это интервью окончательно решило его судьбу. Впоследствии он утверждал, что разговор был не под запись. Однако такими методами Бэннон действовал постоянно – просто испытывал судьбу.

Если Трамп не смог закамуфлировать свою сущность во время последней пресс-конференции, то и Бэннон полностью раскрылся в беседе с Каттнером. Главный стратег заявлял, что хочет подставить плечо Трампу, ведь тот, по его мнению, проявлял слишком большую слабость по отношению к Китаю. Бэннон шутливо раскритиковал недавнюю похвальбу Трампа в адрес Северной Кореи – “десять миллионов жителей Сеула” погибнут, заявил он. Кроме того, он оскорбил своих внутренних врагов – “они уже описались от страха”.

Если Трамп совершенно не мог разговаривать, как подобает президенту, то Бэннон ему в этом соответствовал: Бэннон говорил совсем не так, как подобает советнику президента.

* * *

Тем же вечером группа бэннонистов вознамерилась поужинать неподалеку от Белого дома. Они собирались поужинать в баре отеля Hay-Adams, но Артур Шварц, бэнноновский пиарщик, затеял разборки с барменом отеля: Шварц требовал, чтобы тот переключил телевизор с канала СNN на канал Fox, где вскоре должен был появиться его клиент Стивен Шварцман, руководитель инвестиционной компании Blackstone Group и глава одного из экономических советов Трампа. Экономический совет стремительно терял директоров больших компаний после пресс-конференции президента по Шарлотсвиллу, и Трамп в одном из твитов сообщил, что распускает его. (До того Шварцман сообщил президенту, что совет разваливается и надо хотя бы сделать вид, что его роспуск – решение самого Трампа.)

Шварц, сидя в своей высокой башне, объявил, что выезжает из Hay-Adams и заселяется в Trump Hotel. Он также настаивал на переносе ужина в расположенный в двух кварталах отсюда ресторан Joe’s, филиал Joe’s Stone Crab в Майами. Мэтью Бойлу, вашингтонскому политическому обозревателю Breitbart News, тоже досталось во время громкого отступления Шварца из бара: тот выбранил двадцатидевятилетнего Бойла за то, что он курит. “Я не знаю никого, кто бы курил”, – фыркнув, бросил он. Хотя Шварц являлся верным представителем лагеря Бэннона, это, видимо, была обычная придирка к людям из Breitbart News – мол, они принадлежат к низшим классам.

Потом два преданных бэннониста поспорили об эффекте, произведенном интервью с Каттнером, которое, похоже, застало всех обитателей вселенной Бэннона врасплох. Никто из них не понимал, зачем он дал это интервью.

Что, Бэннону конец?

– Нет, нет, нет, – заявил Шварц.

Возможно, Бэннон и был на грани краха пару недель назад, когда Мёрдок в одной шайке с Макмастером пошел к президенту и настаивал, чтобы тот вышвырнул Бэннона.

– Но потом Шелдон все уладил, – сказал Шварц.

– Стив остался дома, когда приехал Аббас, – продолжал Шварц. – Он не собирался дышать одним воздухом с этим террористом.

Именно эту фразу повторял Шварц журналистам в последующие дни, по-прежнему пытаясь напомнить о главных добродетелях главного стратега в качестве политика правого толка.

Александра Прит, помощница Бэннона, примчалась в Joe’s, запыхавшись от спешки. Через несколько секунд прибыл Джейсон Миллер, еще один пиарщик в террариуме единомышленников Бэннона. Во время перехода власти к Трампу Миллера прочили на роль директора по коммуникациям, но потом выяснилось, что он завел интрижку с одной сотрудницей, сообщившей в Twitter, что беременна от Миллера, причем жена Миллера на тот момент тоже была в положении. Потеряв обещанную работу в администрации президента, но продолжая выступать в качестве рупора Трампа и Бэннона за пределами Белого дома, Миллер, у которого недавно родился ребенок – то есть два ребенка, от жены и от любовницы, – столкнулся с очередной волной неприятных публикаций. И все-таки даже он был одержим вопросом: что же интервью Бэннона может означать?

Теперь из-за стола доносилось жужжание разных предположений.

Как отреагирует президент?

Какова будет реакция Келли?

Неужели это все, занавес?

Удивительно, что никто в этой группе, находившейся на связи с Бэнноном почти ежеминутно, похоже, не понимал, что, по своей или чужой воле, но Бэннон точно уйдет из Белого дома. Наоборот, бэннонисты единодушно трактовали интервью, нанесшее урон репутации босса, как блестящий стратегический ход. С их точки зрения, Бэннон никуда не уходил: нет Бэннона, нет и Трампа.

Ужин проходил в возбужденной, наэлектризованной атмосфере, присущей тем ситуациям, когда вместе собираются энтузиасты, глубоко привязанные к человеку, которого они считают самой убедительной фигурой в Вашингтоне. Они воспринимали его как некую неукротимую стихию: Бэннон есть Бэннон.

Они продолжали ужинать, и тут Мэтт Бойл начал посылать яростные эсэмэски Джонатану Суону, репортеру Белого дома, написавшему статью о том, что Бэннон проигрывает в битве между ним и Макмастером. Вскоре почти каждый репортер, имеющий связи в городе, посылал сообщения кому-то из участников трапезы. Когда приходила очередная эсэмэска, получивший показывал свой телефон остальным в случае, если на экране высветилась какая-то значимая фамилия. В какой-то момент Бэннон прислал Шварцу тезисы для обсуждения. Но, может быть, это просто очередная серия в бесконечной мыльной опере Трампа?

Шварц, похоже, рассматривавший глупость Трампа как политическую данность, предлагал оживленный анализ того, почему Трамп не может справиться без Бэннона. Потом, в поисках дополнительных доказательств своей теории, Шварц сказал, что переписывается с Сэмом Нанбергом – считалось, что тот лучше всего понимает странности и порывы Трампа; кроме того, он мудро предрекал, что Бэннон выживет во все минуты сомнений, случавшиеся в течение прошлых месяцев.

– Нанберг всегда в курсе, – со знанием дела сказал Шварц.

Но спустя всего несколько секунд он поднял голову. Его глаза расширились, и какое-то мгновение он сидел молча. А потом проговорил:

– Нанберг сказал, что Бэннону конец.

И, действительно, в тайне даже от самых близких к нему бэннонистов, их босс в эту минуту завершал необходимые формальности в разговоре с Келли. На следующий день он уже упаковывал вещи, выезжая из своего маленького кабинета, а в понедельник, когда Трамп вернулся в обновленное Западное крыло – свежая краска, новая мебель, новые ковры, все выдержано в стиле, напоминающем Trump Hotel, – Стив Бэннон уже возвратился на Капитолийский холм в Breitbart Embassy, все еще полагая, что является главным стратегом революции Трампа.

Эпилог

Бэннон и Трамп

Знойным утром в октябре 2017 года человек, можно сказать, в одиночку подтолкнувший США к выходу из Парижского соглашения по климату, поднялся по ступенькам таунхауса “Посольство Breitbart” и, добродушно усмехнувшись, заявил: “Кажется, глобальное потепление – не шутка”.

Стив Бэннон похудел на двадцать фунтов после того, как шесть недель назад ушел из Белого дома – он сидел на жесткой суши-диете.

– Это здание, – заметил его друг Дэвид Босси, имея в виду все Белые дома вместе взятые, но в особенности Белый дом Трампа, – берет абсолютно здоровых людей и превращает их в немощных стариков.

Однако Бэннон, находившийся, по мнению Босси, чуть ли не на искусственном жизнеобеспечении под занавес своего пребывания в Западном крыле, снова был “в ударе”. Он покинул “явочную квартиру” в Арлингтоне и опять обосновался в Breitbart Embassy, превратив таунхаус в главный штаб для следующего этапа трампизма, который совсем не обязательно предполагал участие самого Трампа.

На вопрос о руководящей роли Трампа в национал-популистском движении Бэннон отметил, что в политическом ландшафте страны возможны изменения: “Я лидер национал-популистского движения”.

Бэннон держался так уверенно в том числе и вот почему: по причинам, о которых Бэннон пока что не мог догадаться, в состоявшемся недавно последнем туре выборов сенатора от Алабамы (это место освободил Джефф Сешнс, когда стал генеральным прокурором) Трамп поддержал кандидата от истеблишмента, рекомендованного Митчем Макконнеллом, а вовсе не выдвиженца национал-популистов. А ведь Макконнелл с президентом почти не разговаривали. Еще во время августовских “рабочих выходных” в Бедминстере аппарат президента пытался организовать примирительную встречу с Макконнеллом, но подчиненные Макконнелла ответили, что встреча не состоится, поскольку лидер сенатского большинства идет к парикмахеру.

Однако президент – как обычно, обиженный и сбитый с толку из-за того, что не смог найти общий язык с лидерами Конгресса, и в то же время обозленный на них, поскольку они отказывались с ним ладить, – пошел ва-банк и поддержал Лютера Стрейнджа, кандидата Макконнелла, чьим соперником был выдвиженец Бэннона, ультраконсервативный бузотер Рой Мур. (Даже по меркам Алабамы, Мур считался крайне правым: его уволили с должности председателя Верховного суда штата за то, что он не подчинился федеральному суду, требовавшему убрать монумент с изображением десяти заповедей, который сам же Мур и установил у здания Верховного суда.)

Стиль политического мышления Трампа казался Бэннону в лучшем случае бестолковым. Едва ли президент мог ожидать от Макконнелла благодарности – да он ничего и не попросил в обмен на поддержку Лютера Стрейнджа, которую выразил в незапланированном августовском твите. Перспективы Стрейнджа выглядели туманными, но, скорее всего, его ждал унизительный проигрыш. Рой Мур явно был кандидатом базового электората Трампа – и, безусловно, кандидатом Бэннона. Получается, что Трампу предстоял поединок с Бэнноном. По большому счету, президент мог вообще никого не поддерживать – никто бы не cтал возражать, если бы он занял нейтральную позицию в связи с предвыборной гонкой в Алабаме. Или он мог бы поддержать его втихую, а не удваивать ставку посредством все более настойчивых твитов.

С точки зрения Бэннона, этот эпизод подтверждал не только навязчивую и курьезную неуверенность Трампа в том, чьи же интересы он действительно представлял, но и переменчивость и абсурдность его мотивов. Вопреки всякой политической логике, Трамп оказал поддержку Лютеру Стрейнджу, потому что, как он объяснил Бэннону, “Лютер мой друг”.

– Он это выпалил, точно девятилетний ребенок, – с отвращением сказал Бэннон, отметив, что не существует такой вселенной, где Трамп и Стрейндж могли бы по-настоящему подружиться.

Для каждого из наиболее влиятельных сотрудников Белого дома основной головоломкой в отношениях с президентом стала попытка объяснить его необъяснимое поведение.

– Президент очень хочет нравиться, – так сформулировала эту проблему Кэти Уолш. – Для него это настолько важно, что он испытывает сложности… по любому поводу.

Поэтому Трампу нужно было непременно выигрывать – хоть что-нибудь. В такой же степени он нуждался в том, чтобы выглядеть победителем. Само собой разумеется, попытки выиграть без предварительных размышлений, планов или четких целей в течение первых девяти месяцев президентства Трампа если к чему и привели, то только к проигрышам. В то же самое время, вопреки любой политической логике, отсутствие плана, импульсивность и явная тяга к войнушке вызывали тот разрушительный эффект, который, как могло показаться, так весело расшатывал статус-кво.

Но теперь, думал Бэннон, ощущение новизны наконец-то начинает уходить.

Для Бэннона борьба между Стрейнджем и Трампом стала проверкой культа личности Трампа. Президент, несомненно, продолжал верить, что люди следуют за ним, что он воплощает собой трампизм – и что его поддержка прибавляет от 8 до 10 процентов любому кандидату. Бэннон решил проверить этот тезис, причем сделать это максимально впечатляющим образом. При всем при этом республиканское большинство в Сенате потратило на кампанию Стрейнджа тридцать два миллиона долларов, а кампания Мура обошлась в два миллиона долларов.

Трамп, хотя и знал, что согласно данным опросов Стрейнджу не хватает голосов, согласился посетить Алабаму, чтобы лично поддержать кандидата. Однако появление Трампа в Хантсвилле 22 сентября перед огромной толпой возымело прямо противоположный эффект. Президент произнес речь в своем фирменном формате – девяносто минут бессвязных, импровизированных рассуждений. Он говорил о постройке стены (теперь предполагалось, что она будет прозрачной), уверял, что информация о российском вмешательстве в американские выборы – фальшивка, а также что уволит любого в своем правительстве, кто поддерживает Мура. Но, хотя базовый электорат президента явился почти в полном составе, по-прежнему привлеченный новизной своего лидера, чирлидерские возгласы Трампа в поддержку Лютера Стрейнджа, в лучшем случае, вызывали вялую реакцию. По мере того как толпа начинала испытывать нетерпение, встреча с избирателями грозила превратиться в безнадежный конфуз.

Почувствовав неладное и отчаянно пытаясь найти выход из положения, Трамп ни с того ни с сего вспомнил историю с Колином Каперником, вставшим на одно колено, когда исполнялся американский гимн перед игрой Национальной футбольной лиги[50]. Это стало буквально сигналом для зрителей – они поднялись и аплодировали стоя. После этого президент быстро свернул разговор о Лютере Стрейндже и уже не упоминал о нем до конца выступления. На следующей неделе он тоже продолжал бранить НФЛ. Он вообще не заметил сокрушительного поражения, которое постигло Стрейнджа через пять дней после выступления в Хантсвилле. Он проигнорировал тот факт, что Мур с Бэнноном одержали над ним победу – а ведь это могло привести к новому разладу в их рядах. Теперь у Трампа появилась новая тема, преобладающая над всем остальным: Колено.

* * *

Практически каждый, кто получал должность в администрации Трампа, начинал вот с какой предпосылки: “Это сработает. Мы можем сделать так, чтобы это сработало”. Теперь, всего через девять месяцев после начала президентства Трампа, почти никто из высокопоставленных чиновников уже не был уверен в правильности этой предпосылки. Возможно – а в некоторых случаях наверняка – большинство сотрудников пришли к выводу: единственным положительным моментом их работы стали попытки сделать так, чтобы с трамповским Белым домом не случилось самое худшее.

В начале октября решилась судьба госсекретаря Рекса Тиллерсона – хотя своим явно неоднозначным отношением к президенту, он, вероятно, уже давно подписал себе приговор, – поскольку выяснилось, что он назвал президента “гребаным придурком”.

Несмотря на то, что оскорбительно отзываться об умственных способностях Дональда Трампа вроде как запрещалось, почти все чиновники высшего звена довольно грубо шутили на эту тему, видимо, надеясь, что в очередной раз пронесет. Так или иначе, каждый пытался констатировать тот очевидный факт, что президенту не хватает знаний, что сам он этого не понимает, что ему, в общем-то, на это наплевать и что вдобавок он ничуть не сомневается в себе и, можно сказать, почивает на лаврах, не подозревая о своих изъянах. Теперь “с задних парт” то и дело слышалось хихиканье насчет того, кто и как обозвал Трампа. По мнению Стива Мнучина и Райнса Прибуса, он “идиот”. Для Гэри Кона, он “тупой, как дерьмо”. Для Г. Р. Макмастера – “кретин”. Список то и дело пополнялся.

Тиллерсон всего-навсего являл собой очередной пример подчиненного, верившего, что его способности могут каким-то образом компенсировать недостатки Трампа.

С Тиллерсоном объединились три генерала – Мэттис, Макмастер и Келли, каждый из которых считал себя воплощением зрелости, стабильности и сдержанности. И каждого Трамп, конечно же, за это презирал. Сама мысль о том, что кто-то из этих мужчин или все они могли продемонстрировать бóльшую сосредоточенность и закалку, чем сам Трамп, повергала президента в хандру и истерику.

Ежедневные дискуссии между высокопоставленными чиновниками, нынешними и бывшими (все эти люди исключали возможность дальнейшего пребывания Тиллерсона в администрации президента), были посвящены вопросу, как долго генерал Келли продержится на посту главы аппарата. Они даже завели что-то вроде таблицы с результатами, и главная шутка заключалась в том, что самым “долгоиграющим” главой аппарата Трампа мог оказаться Райнс. Неприязнь Келли к президенту не вызывала сомнений – любой его жест, любое слово демонстрировали, что генерал смотрит на Трампа сверху вниз, – а уж президент тем паче терпеть не мог Келли. Для Трампа стало своего рода спортом не повиноваться генералу, ведь тот являл собой нечто совершенно невыносимое для Трампа: образ отца, осуждающего и придирчивого.

* * *

По адресу Пенсильвания-авеню, 1600 никто уже не питал иллюзий. С многострадальной антипатией Келли по отношению к президенту могло сравниться разве что генеральское презрение к семье президента: “Кушнер, – цедил Келли, – недисциплинирован”. Язвительная пренебрежительность Кона в отношении Кушнера, равно как и президента, была еще сильнее. Трамп платил ему той же монетой и не стеснялся в выражениях: бывший президент Goldman Sachs стал теперь “полным идиотом, тупее всех тупых”. Но любопытно, что президент больше не заступался за свою семью и уже сам начал интересоваться, когда же они “поймут намек и пойдут домой”.

Но, конечно, это все еще была политика: те, кому удавалось превозмочь стыд или неверие – и, несмотря на всю грубость и нелепость Трампа, раболепствовать перед ним и потворствовать ему, – все-таки могли добиться политической выгоды. Впрочем, мало кто оказался на это способен.

Так или иначе, к октябрю целый ряд сотрудников администрации обратил внимание на одну из тех немногих, кто до сих пор подпевал Трампу: Никки Хейли, постоянный представитель США при ООН. Хейли, “амбициозная, как Люцифер”, если верить определению одного из чиновников высшего звена, пришла к выводу, что президентство Трампа продлится в лучшем случае один срок, и если она будет подчиняться ему должным образом, у нее есть шанс стать его вероятным преемником. Хейли удалось снискать расположение Иванки и подружиться с ней, и та ввела ее в узкий семейный круг, где Никки оказалась в центре внимания Трампа, а тот, само собой, в центре ее внимания. Хейли, что становилось все заметнее более широкому кругу лиц, связанных с международной политикой и обеспечением национальной безопасности, была выбрана семьей, чтобы занять пост госсекретаря после неизбежной отставки Тиллерсона (предполагалось, что при этой перестановке Дина Пауэлл сменит Хейли в ООН).

Президент довольно много общался с Никки в частном порядке на “борту номер один”, явно готовя ее к политическому будущему национального масштаба. Хейли, куда более традиционную республиканку с ярко выраженными умеренными тенденциями – такой тип становился все более известным под названием “республиканец Джарванки”, – обрабатывали по методике Трампа. Опасность здесь заключалась в том обстоятельстве, что, как заметил один трамповский чиновник высшего звена, “она намного, намного умнее президента”.

Но еще до конца первого года президентства Трампа обозначился явный вакуум власти. У президента, неспособного преодолеть ежедневный хаос, едва ли получалось ловить мгновение. Но политика есть политика, поэтому кто-то сумел воспользоваться ситуацией.

В этом плане стало ясно, что будущее трампистов и республиканцев лежит уже за пределами Белого дома. Бэннон прилагал усилия извне, чтобы возглавить движение Трампа. Республиканское большинство в Конгрессе стремилось загнать трампизм в угол, а то и вообще прикончить его. Джон Маккейн пытался скомпрометировать трампизм. Не будем забывать и об офисе специального прокурора, сотрудники которого преследовали президента и его окружение.

Для Бэннона многое было поставлено на карту. Хейли, едва ли близкая Трампу по духу, но приближенная к нему больше, чем кто-либо из чиновников его администрации, могла, при условии хитрых политических маневров, склонить Трампа к тому, чтобы он передал ей бразды правления трамповской революцией. По сути дела, сторона Бэннона так испугалась влияния Хейли на президента, что – в то самое утро, когда Бэннон стоял на ступеньках “Посольства Breitbart” и комментировал жаркую не по сезону погоду, – они приложили все усилия, чтобы протолкнуть кандидатуру шефа ЦРУ Майка Помпео на должность госсекретаря после ухода Тиллерсона.

Все это стало частью нового этапа трампизма – движение пытались защитить от самого Трампа.

* * *

Генерал Келли добросовестно и мрачно пытался разгрести хаос в Западном крыле. Он начал с того, что принялся сортировать источники и причины этого хаоса. Главным источником, конечно же, были собственные вспышки президента, которые генерал не мог контролировать, но не мог и заставить себя их принять. Что касается сопутствующего хаоса, то его, по большей части, удалось усмирить после того, как убрали Бэннона, Прибуса, Скарамуччи и Спайсера, правда, сейчас Западное крыло оказалось во многом под контролем Джарванки.

Теперь, через девять месяцев после начала президентства, администрация столкнулась с дополнительной проблемой: стало крайне сложно находить какие-то солидные фигуры, чтобы назначать их на места уволенных высокопоставленных чиновников. А масштаб оставшихся сотрудников с каждой неделей становился все ничтожнее.

Двадцативосьмилетняя Хоуп Хикс и тридцатидвухлетний Стивен Миллер, оба начинавшие как успешные стажеры, теперь оказались в числе ключевых фигур Белого дома. Хикс стала руководить отделом коммуникаций, а Миллер фактически сменил Бэннона в роли главного политического стратега.

После фиаско со Скарамуччи стало ясно, что исполнять обязанности директора по коммуникациям не так-то просто, поэтому Хикс назначили на должность временно. Этот статус был отчасти обусловлен нехваткой у Хоуп квалификации, необходимой, чтобы возглавить уже разгромленный отдел, а отчасти тем, что, получи она постоянный статус, все могли бы подумать, что президент, по сути дела, сам управляет отделом коммуникаций. Однако к середине сентября временный статус незаметно поменяли на постоянный.

В более широком мире масс-медиа и политики Миллер – которого Бэннон называл своим “секретарем-референтом” – вызывал все большее недоверие. Почти каждое его появление на публике сопровождалось каким-то странным припадком, когда он, едва не визжа в голос, начинал жаловаться и сыпать обвинениями. Миллер де-факто формировал политический курс и был спичрайтером, но до сегодняшнего дня он, в основном, работал под диктовку.

Что самое проблематичное, Хикс и Миллер – наряду со всеми остальными, кто был на стороне Джарванки, – теперь оказались напрямую связаны с действиями в рамках расследования по России; речь шла о попытках изменить направление расследования, отвлечь следствие или, в сущности, замести следы. Миллер и Хикс составили – или, по крайней мере, напечатали – кушнеровский вариант первого письма, написанного в Бедминстере с целью уволить Коми. Хикс объединилась с Джарванкой, чтобы на “борту номер один” под руководством президента составить пресс-релиз о встрече Дона-младшего и Кушнера с русскими в Башне Трампа.

И этот момент стал определяющим для сотрудников Белого дома: кто и в каком кабинете оказался в недобрый час. И, конечно, высоким барьером, который мешал людям искать работу в Западном крыле, был не только общий хаос, но и постоянная угроза судебного преследования.

Кушнер и его жена – многие считали их бомбой замедленного действия, заложенной в Белом доме, – тратили значительную часть времени на собственную защиту и на борьбу с растущим ощущением паранойи, отчасти вызванным их переживаниями из-за того, как о них могут отозваться бывшие сотрудники Западного крыла. В середине октября Кушнер зачем-то включил в свою юридическую команду Чарльза Хардера, специалиста по защите от клеветы, который представлял интересы и Халка Хогана в его иске по делу о клевете против интернет-таблоида Gawker, и Мелании Трамп в ее иске против Daily Mail. Привлечение Хардера подразумевало явственную угрозу медиа и критикам. Мол, теперь вы говорите о Джареде Кушнере на свой страх и риск. Кроме того, это, видимо, означало, что Дональд Трамп по-прежнему руководит юридической защитой Белого дома, прибегая к услугам своих любимых адвокатов – “крутых парней”.

Помимо ежедневных закидонов самого президента, внимание Белого дома было поглощено одним важным вопросом: продолжающимся расследованием Роберта Мюллера. Отец, дочь, зять, его отец, другие родственники со своими обстоятельствами, прокурор, приближенные, пытающиеся спасти свою шкуру, сотрудники, которых Трамп наградил из-под полы, – все это, по мнению Бэннона, могло и Шекспира превратить в доктора Сьюза.

Все ждали, что костяшки домино начнут падать, и тогда разъяренный президент, возможно, снова поменяет правила игры.

* * *

Стив Бэннон сообщал людям следующее: по его мнению, шанс, что расследование Мюллера приведет к импичменту, составлял 33,3 процента, шанс, что Трамп может подать в отставку, если вдруг возникнет угроза применения двадцать пятой поправки (согласно которой кабинет может снять президента в случае его неспособности выполнять свои обязанности), тоже составлял 33,3 процента, а оставшиеся 33,3 процента приходились на шанс, что Трамп как-то доковыляет до конца своего срока. В любом случае второго срока или даже попытки выдвинуться на второй срок ждать уж точно не приходится.

– У него ничего не выйдет, – заявлял Бэннон в “Посольстве Breitbart”. – Он все потерял.

А еще, пусть и не так гладко, Бэннон говорил следующее: он, Стив Бэннон, намерен баллотироваться в президенты в 2020 году. Выражение “Если бы я был президентом…” превратилось у него в “Когда я буду президентом…”

Бэннон утверждал, что главные спонсоры Трампа, поддержавшие его в 2016 году, были на его, Бэннона, стороне: Шелдон Аделсон, Мерсеры, Берни Маркус и Питер Тиль. Словно он уже некоторое время готовился к этому шагу, Бэннон поспешно покинул Белый дом и быстро собрал незначительный предвыборный штаб. Прежде находившийся за кулисами, теперь Бэннон методично встречался с каждым консервативным лидером страны, стараясь при этом, по его собственной формулировке, “целовать задницы всех седобородых старцев и выражать им свое почтение”. Он также произносил программные речи на многих консервативных мероприятиях, посещение которых было обязательным.

“Что это Стив разговорился? Я и не знал, что он разговаривает”, – делился Трамп со своими помощниками, не скрывая растерянности и растущего беспокойства.

И еще в нескольких ситуациях президент чувствовал, что его обставили. В сентябре у него было назначено важное интервью в передаче “60 минут”, но Белый дом резко отменил его после того, как 11 сентября состоялись “60 минут”, где Чарли Роуз интервьюировал Бэннона. Советники президента почувствовали, что он не должен оказываться в ситуации, где его могут сравнить с Бэнноном. Волнение среди сотрудников, обеспокоенных тем, что Трамп говорит бессвязно и постоянно повторяется (одни и те же предложения, произнесенные с одним и тем же выражением через короткие промежутки времени), значительно возросло, а вот способность президента сосредоточиться, и так невеликая, заметно снизилась, поэтому сравнение с Бэнноном могло оказаться далеко не в его пользу. Интервью у Трампа предложили взять Шону Хэннити, причем он должен был прислать вопросы на утверждение.

Бэннон также общался с аналитической группой оппозиционных кругов Breitbart – это были все те же эксперты-криминалисты-бухгалтеры, что выдали изобличающие откровения под заголовком “Деньги Клинтонов”[51], – и рекомендовал им сосредоточить свое внимание на так называемой “политической элите”. Это был всеобъемлющий список врагов, куда входило столько же республиканцев, сколько и демократов.

Но самым главным для Бэннона стало выдвижение кандидатов на выборы в Конгресс в 2018 году. Пока президент постоянно угрожал, что во время промежуточных выборов поддержит своих выдвиженцев-республиканцев против их соперников-однопартийцев, уже занимающих места в Конгрессе, в результате именно Бэннон, совершив опережающий прыжок, оказался главным действующим лицом в предстоящей гонке. Именно Бэннон, а не Трамп сеял страх в Республиканской партии. Действительно, Бэннон приготовился выдвигать эксцентричных, если не сказать, безумных кандидатов – чего стоил один только бывший конгрессмен от Стейтен-Айленда Майкл Гримм, отсидевший срок в федеральной тюрьме, – чтобы продемонстрировать, как он уже сделал это в случае с Трампом, масштаб, хитроумие и угрозу политической игры в бэнноновском стиле. Хотя республиканцы предполагали, что на выборах в 2018 году их ожидает дефицит в 15 процентов, Бэннон твердо верил: чем эксцентричнее будут выглядеть кандидаты от правых, тем больше надежды, что демократы выдвинут таких ненормальных, у которых будет еще меньше шансов, чем у психов со стороны республиканцев. Подрывная деятельность еще только началась.

Трамп, с точки зрения Бэннона, – только одна из глав (а возможно, даже отклонение от основного курса) трамповской революции, ключевым моментом которой всегда была слабость двух ведущих партий. Президентство Трампа, сколько бы оно ни продолжалось, создало в системе определенную брешь, и теперь ею могут воспользоваться истинные аутсайдеры. Трамп – это только начало.

Стоя на ступеньках таунхауса Breitbart в то октябрьское утро, Бэннон с улыбкой произнес: “Мы еще всем покажем, где раки зимуют”.

Благодарности

Прежде всего хочу поблагодарить издателей Hollywood Reporter Дженис Мин и Мэттью Беллони за то, что однажды утром, полтора года назад, они заставили меня сесть на самолет в Нью-Йорке и в тот же вечер побеседовали со мной в Лос-Анджелесе, хотя, казалось бы, у меня не было особых шансов. Мой издатель Стивен Рубин и редактор Джон Стерлинг из Henry Holt не только оказали этой книге щедрую поддержку, но и с энтузиазмом присматривали за ней, а также проявляли о ней почти ежедневную заботу. Мой агент Эндрю Уайли сумел, как обычно, буквально за ночь решить судьбу этой книги.

Майкл Джексон из Two Cities TV, Питер Бенедек из UTA, а также мои адвокаты Кевин Моррис и Алекс Конер терпеливо работали над продвижением этого проекта.

Проверку книги на предмет того, нет ли в ней повода для иска о клевете, можно сравнить с визитом к стоматологу. Но, опираясь на мой долгий опыт, могу с уверенностью сказать: я не встречал более внимательного, вдумчивого и стратегически мыслящего адвоката по делам о клевете, чем Эрик Рейман. Я в очередной раз получил удовольствие.

Многие друзья, коллеги и просто великодушные представители широких медиа- и политических кругов помогли мне сделать эту книгу умнее, в том числе: Майк Аллен, Джонатан Свон, Джон Хоманс, Франклин Фоер, Джек Шефер, Тэмми Хаддад, Лила де Крецер, Стиван Кин, Мэтт Стоун, Эдвард Джей Эпштейн, Саймон Думенко, Такер Карлсон, Джо Скарборо, Пирс Морган, Джулианна Гловер, Ники Кристофф, Дилан Джонс, Майкл Ледин, Майк Мёрфи, Тим Миллер, Ларри Маккарти, Бенджамин Гинсберг, Эл Фром, Кэти Рюммлер, Мэттью Хилцик, Лиза Даллос, Майк Роджерс, Джоанна Коулс, Стив Хилтон, Майкл Шрейдж, Мэтт Купер, Джим Импоко, Майкл Фелдман, Скотт Макконнелл и Мехрин Малук.

Моя признательность Данит Лидор, Кристине Гулдинг и Джоанн Гербер за внимательную проверку фактов.

Огромное спасибо Виктории Флёте за всю ее поддержку, терпение и проницательность, а также за то, что она милостиво позволила этой книге претендовать на столь важное место в нашей жизни.

Сноски

1

Легенда о короле Артуре гласит: “Кто вытащит этот меч из камня и наковальни, тот и является настоящим королем Англии”.

2

Халк Хоган (род в 1953 г.) – американский рестлер, актер и шоумен.

3

Имеется в виду известная песня Синатры “Нью-Йорк”, где есть такие слова: “Если у меня получится там, то у меня получится везде”.

4

Маг, волшебник (исп.).

5

Военные радости (фр.).

6

Имеются в виду жаркие политические дискуссии по примеру тех, которые проводили под большими брезентовыми навесами проповедники в период освоения Дикого Запада.

7

Сеть пансионатов и меблированных домов в горах Катскилл в штате Нью-Йорк, предназначенных, главным образом, для отпускников-евреев. Назван по популярному в еврейских семьях блюду “борщок”.

8

Зик Миллер позже стал репортером Associated Press в Белом доме.

9

Свенгали – зловещий гипнотизер, персонаж романа “Трильби” Джорджа Дю Морье. Используется как имя нарицательное для обозначения сильного человека, способного подчинить себе волю других людей.

10

Пьер Гюстав Тутан де Борегар (1818-1893) – генерал армии Конфедерации во время Гражданской войны.

11

Элмор Леонард (1925-2013) – американский писатель и сценарист, мастер криминальной литературы и вестернов.

12

Шон Патрик Хэннити – ведущий ток-шоу и политический комментатор консервативного толка.

13

Парни (исп.).

14

Собирательный образ недалекой молодой девицы из преуспевающего семейства, живущей в долине Сан-Фернандо (Южная Калифорния). Ее единственная забота – быть одетой по последнему крику моды и нравиться своему парню.

15

Положение обязывает (фр.).

16

HQME (High Quality Mobile Experience, высококачественный мобильный опыт) – продвинутая технологическая платформа, позволяющая улучшить мультимедийную сферу общения.

17

Скандал “Пуссигейт” разразился после телешоу Билли Буша 7 октября 2016 года, когда Трамп в прямом эфире сказал, что “когда ты звезда, ты можешь хватать любую женщину за киску”.

18

Коммерческая фирма в Вашингтоне, занимающаяся сбором и исследованием стратегических разведданных.

19

Вымышленный персонаж киносаги “Звездные войны”, огромный слизнеподобный инопланетянин.

20

Отсылка к одноименному роману Ричарда Кондона и его экранизации.

21

Поджанр художественных фильмов, в которых герои, связанные дружбой, действуют сообща и постоянно выручают друг друга из затруднительных ситуаций.

22

Американский комедийный сериал “Приключения Оззи и Харриет” транслировался на канале ABC в 1952–1966 годах и рассказывал о жизни семьи музыкантов и актеров Нельсонов: супругов Оззи и Харриет и их сыновей, Дэвида и Рики.

23

Одним из наиболее характерных проявлений дерегулирования стала так называемая “рейганомика” – экономическая политика Рональда Рейгана, направленная на ослабление государственного контроля за экономикой.

24

Персонаж американского комедийного сериала “Семейные узы”, который транслировался на канале NBC в 1982–1989 годах. Молодой консервативный республиканец, выросший в семье родителей-хиппи.

25

Американская теория заговора, сторонники которой полагают, что в США существует скоординированная группа государственных служащих, влияющих на политику государства без оглядки на демократически избранное руководство.

26

Эндрю Джексон (1767-1845) – седьмой президент США (1829–1837), первый президент, избранный в качестве кандидата от Демократической партии. Выступал за переселение индейцев на “индейскую территорию” и минимизацию вмешательства государства в экономику.

27

Налоговый статус, присвоение которого освобождает некоммерческие организации от уплаты налогов в соответствии с разделом 501 (с) (4) Закона о внутреннем налогообложении США.

28

Имеются в виду по преимуществу демократические и республиканские штаты.

29

Уэндел Уилки (1882-1944) – бизнесмен и политический деятель, известный тем, что, подобно Трампу, отошел от Демократической партии и участвовал в президентских выборах 1940 года в качестве кандидата от республиканцев, но проиграл Рузвельту.

30

Персонаж в киноэпопее “Звездные войны”.

31

Аллюзия на американский комедийный телесериал 1965–67 гг. “F Troop” из жизни американских солдат и индейцев на Диком Западе с обилием трюков и шуток.

32

Китайское имя Си по-английски пишется как Xi.

33

Джи-мэн (G-man) – неизменный персонаж серии компьютерных игр “Период полураспада” с 1998 г. Окутанный тайной и обладающий сверхъестественными способностями, он создает одну из основных интриг в сюжете.

34

Мистер Магу – герой одноименной американской комедии 1997 г., подслеповатый эксцентричный миллионер, постоянно влипающий в неприятности из-за отказа носить очки.

35

Право президента или высшего чиновника не раскрывать конфиденциальную информацию официального характера.

36

Клоуном-принцем преступного мира называют Джокера, персонажа комиксов о Бэтмене.

37

Главный герой фильма Фрэнка Капры – новоизбранный сенатор Джефферсон Смит, храбрый идеалист, не желающий быть марионеткой в руках циничных политических воротил.

38

Имеется в виду персонаж фильма “Крестный отец” Фредо Корлеоне, самый слабый из трех братьев семьи Корлеоне, которому поручали самые незначительные дела в семейном бизнесе.

39

Это слово вызвало обсуждение в СМИ и социальных сетях. Некоторые полагают, что при расшифровке устного высказывания допустили ошибку, и на самом деле Бэннон сказал jamokes – глупые, бестолковые, не стоящие внимания типы. Кто-то счел слово jumos аббревиатурой от Junior Moscow Operatives – младшие московские агенты.

40

Макмастер получил такое прозвище, поскольку при подготовке военных операций запрещал пользоваться презентациями в программе PowerPoint: по его мнению, они лишь создают иллюзию понимания и контроля над ситуацией.

41

Легендарный ресторан на Манхэттене, где обедали многие знаменитости, а также все президенты США начиная с Франклина Рузвельта (кроме Джорджа Буша-младшего, хотя его жена и дочери там бывали).

42

Mooch на сленге означает “халявщик”, “тунеядец”.

43

Леброн Джеймс (род. в 1984 г.) – известный американский баскетболист, трехкратный чемпион НБА.

44

Аудиторская компания Arthur Andersen прекратила свое существование в связи с “делом Enron”, в рамках которого было вскрыто использование различных оффшорных схем, а также фальсификация отчетности. Одним из обвинителей по этому делу выступил Эндрю Вайсман.

45

Очередная цитата из “Крестного отца”. “Залечь на матрасы” – действовать безжалостно, по законам военного времени.

46

DACA (Deferred Action for Childhood Arrivals) – “отложенные действия для прибывших детей”.

47

Форма, при которой активы, выступающие в качестве обеспечения одного кредита, считаются обеспечением и остальных кредитов, которые заемщик получил у того же кредитора.

48

Термин из американского футбола: тренер решает, какой розыгрыш будет играть нападение, и сообщает об этом квотербеку по специальной связи.

49

Двадцать пятая поправка к Конституции США закрепляет право вице-президента занять пост президента в случае досрочного прекращения полномочий последнего.

50

Колин Рэнд Каперник (род. в 1987 г.) – игрок в американский футбол; своим поступком выразил протест против притеснений темнокожих в США.

51

Книгу и документальный фильм с таким названием выпустил журналист Питер Швайцер.

Content

Майкл Волф
Огонь и ярость. В Белом доме Трампа

От автора

Пролог Эйлс и Бэннон

1. День выборов

2. Башня Трампа

3. День первый

4. Бэннон

5. Джарванка

6. HQME

7. Россия

8. Штатное расписание

9. ККПД

10. Goldman

11. Прослушка

12. Отменить и заменить

13. Бэннон-борец

14. Зал оперативных совещаний

15. Медиа

16. Коми

17. За границей и дома

18. Бэннон возвращается

19. Что еще за Мика?

20. Макмастер и Скарамуччи

21. Бэннон и Скарамуччи

22. Генерал Келли

Эпилог Бэннон и Трамп

Благодарности

Сноски