Тито Брас

Конан. Великий лес

Повесть-сказка

Глава первая

Для мертвых в Великом Лесу не копали могилы.

Люди Великого Леса жили той мудростью, которую им диктовали деревья. А дерево неспроста тянется к небу — причем именно кроной, ветвями, листвой — самой красивой своей частью! Мертвых в Великом Лесу тоже старались отдать небу. Или, по крайней мере, поднять повыше над землей…

Когда рождался ребенок — для него выбиралось деревце-побратим, нарекалось его именем… И на протяжении всей жизни деревце это считалось наиближайшим родственником — ближе родителей, ближе кровных сестер и братьев — деревце становилось для человека его вторым «Я», второй половинкой души. И, когда человек умирал, половинки души воссоединялись в едином стремлении к небесам.

Тело сжигалось на погребальном костре. Дым от костра тянулся к небу, как ствол… Считалось, что дым погребального костра — путь в иные миры. Он приносит весть миру мертвых от мира живых.

Жители деревень, пограничных к Великому Лесу, при виде столбика дыма, поднявшегося над темным морем крон, запирались в своих домах и, не загасив лучины, проводили бессонную ночь, вслушиваясь в скорбный хор волчьих голосов. Издревле считалось, что в ночь после похорон оборотни лютуют в окрестностях Великого Леса. Правда, это поверье давно не получало подтверждений… Быть может, потому, что жители приграничных деревень старались блюсти осторожность? Все-таки четыре столетия бок о бок с оборотнями прожили, научились беречься…

Тело умершего сжигалось, а пепел ссыпался в резную деревянную урну: ближайший из родственников умершего должен был эту урну выточить и разукрасить, всю любовь свою и тоску вкладывая в эту работу, — чтобы умершему было теплее. А затем приходили к деревцу-побратиму и, с великой осторожностью и почтением, стараясь не причинить боли, помещали урну внутрь живого ствола. Рану на теле дерева заживляли варом, заговаривали — на то лесные люди были умельцами, от любой хвори дерево исцелить могли! И рана затягивалась, оставался лишь еле заметный рубец на коре, и дерево продолжало расти, тянуться к небу, все выше и выше вознося умершего побратима. И близкие несли свою печаль к этим деревьям, и говорили с ними, и знали, что ушедшие слышат их, потому что продолжают жить, слившись воедино с плотью дерева.

В Великом Лесу не рубили деревьев. Срубить дерево — все равно, что убить! Это много хуже охоты, потому что животные — сами по себе, а деревья — родственны лесным людям. Люди «внешнего мира» — мира, что лежит вне пределов Великого Леса, — эти люди не умеют слушать деревья, рубят их безо всякой жалости, а из мертвых стволов строят свои жилища. Ни один из лесных людей в таком доме и дня прожить бы не смог — слышались бы ему стоны загубленных сородичей… Впрочем, и охотиться правильно люди «внешнего мира» не умели. Самых сильных, самых молодых животных губили ради глупой забавы, нарушая гармонию Леса. Лесные люди охотились, принимая облик волков. Убивали лишь тех, от кого явно пахло болезнью. Соблюдали равновесие в природе… Бдительно стерегли Великий Лес от людей, приходивших из «внешнего мира». Ведь сам по себе Лес не умел защищаться. А они умели — в человеческом ли, в волчьем обличье: зубы, когти, сильные лапы, мощные луки, острые стрелы, меткий глаз, тяжелое копье… Все шло в дело, чтобы уберечь от захватчиков Лес.

Но пришельцы из «внешнего мира» не сдавались!

И потому сегодня в Великом Лесу хоронили Хэльмитор. Она была прекраснейшей из женщин Леса — с волосами цвета лунных лучей и голубыми, как льдинки, глазами. Оборачиваясь, она становилась белой волчицей… А белые волки считались священными в Великом Лесу — ведь пращур лесных людей был именно белым волком! Он спустился с гор Асгарда, победил в тяжкой битве хозяина лесов — огнедышащего черного вепря — и остался править вместо него, взяв в жены прекрасную дочь великана. Конечно, это была всего лишь легенда… Но так редко рождались в Великом Лесу светловолосые люди и белые волки, что к ним относились, как к избранным, наделяя их особыми способностями во всем, что касалось лесной жизни и общения с природой. И Хэльмитор была одной из лучших целительниц Леса — казалось, травы сами с радостью раскрывают ей свои тайные свойства! А сегодня ее хоронили…

К ее костру пришли все люди Леса. Владыка, «волчий князь» Фредегар держал за руку сына Хэльмитор, маленького Вуйко. Дочь Фредегара, княжна Фрерона, славившаяся своей надменностью и неженской отвагой, сейчас плакала, не таясь, глядя на то, как муж Хэльмитор, Рагнахар, собирает в урну еще теплый пепел возлюбленной. Это он нашел Хэльмитор на кромке Леса, мертвую, со стрелой в сердце. Папоротники скрыли ее от преследователей… Но Рагнахар острым взглядом лесного жителя разглядел след смерти: капли крови брусничной россыпью на листьях! На руках он принес домой свою Хэльмитор, а потом — две ночи и день — пока готовили костер и созывали людей, Рагнахар, ни на миг не смыкая глаз, вырезал на урне всю историю своей загубленной любви: встречу, свадьбу, рождение сына, гибель от рук охотников… За эти две ночи и день седина инеем покрыла темные кудри Рагнахара, горе согнуло могучие плечи, скорбные морщинки залегли в углах рта — только глаза горели ярче, чем прежде: обещанием вечной ненависти к людям «внешнего мира», обещанием мести. Не о умершей Хэльмитор плакала сейчас гордая «лесная княжна», а о нем, одиноком, осиротевшем…

— О чем горюешь, княжна? — вкрадчиво зашептал Ратмир, склоняясь над плечом Фрероны. — Неужели о прекрасной своей сопернице так печалишься? Не печалиться, а радоваться должна бы! Кто, как не ты, утешит теперь вдовца? Я же знаю, как ты любишь его! И не я один знаю… Сколько лет уже сохнешь, как деревце подрубленное… Оттого, что не мила ему оказалась! Решила навек одинокой остаться, всех женихов прогнала… Во всем Лесу только он один любви твоей не видел… Для него одна лишь Хэльмитор в мире была… А теперь нет Хэльмитор! Быть может, тебя теперь заметит… К кому же еще нести ему свое горе?

— Замолчи, Ратмир! Тебе не понять! Я люблю его так, что и Хэльмитор через него полюбила! И его горе стало моим… Его боль горит в моем сердце! Уйди, Ратмир…

Рагнахар поднял резную урну и поставил в заготовленное дуплом приложил на место аккуратно снятый кусок коры, замазал горячим варом, перевязал. И рухнул на землю, обхватив ствол дерева прощальным объятием.

Эрмина, подружка Хэльмитор, зарыдала в голос, запричитала, а кто-то из стариков тихо сказал:

— Нет, не будет нам жизни от них… Вот и Хэльмитор убили, не пожалели красавицу нашу… И всех нас убьют… По одному… Опустеет Лес, некому будет деревья беречь, лечить, песни их слушать, и тогда враги придут… Срубят побратимов наших, погубят всех до единого, а из тел их мертвых дома, да корабли себе сложат. Как это случилось уже в других краях… Нет, не будет нам жизни от них!

И тогда закипело что-то в сердце Фрероны, и вышла она в круг у костра, и подняла руку, призывая к молчанию.

— Много претерпели мы от соседей непрошеных. Много простили и уступили им. Но теперь чаша переполнена: ведь есть же предел всему — и злодействам их, и терпенью нашему! Не хотят они миром жить — так пусть будет война! За каждого убитого нашего — их детеныша будем в Лес забирать: воспитаем в семье убитого, тайнам Леса обучим, в волка обратим и сделаем стражем… Не иссякнет наш род! Пусть впредь думают прежде, чем меч поднять или лук натянуть! Нашего горя не убавит — так хоть им отольются наши слезы горькие! Они силы нашей не видели… Мы наш дом от них уберечь пытались — а теперь в их дома с разбоем придем! Пусть узнают…

— Я первый пойду за тобой, княжна! — воскликнул Ратмир.

— И я! И я! И меня возьми! — зазвенели со всех сторон молодые голоса. Всем доблести хотелось!

— Ты не права, дочь, — грустно сказал князь Фредегар. — Вы невинных, беззащитных покараете, а к виновным подступиться даже не сможете: так всегда бывает, я знаю!

— Все они для нас одинаковы! — рассмеялся Ратмир. — И нет между ними невинных…

Старики в сомнении качали головами.

А Фрерона молча смотрела, как поднимается с земли Рагнахар, как берет за руку сына… И уходит.

Для него ведь говорила она! А он — услышать не захотел… Он на кромку Леса ушел, стражем от охотников. И лютее и ловчее его там не было. И к затее Фрероны отнесся, как к забаве пустой…

Но княжье слово — тверже железа, а месть — свята! И водила Фрерона стаю свою за кромку, во внешний мир, не слушая упреков отцовских и предостережений стариков.

Пока не случилась беда…

Хорошенькая золотоволосая девушка смотрела на Конана полными слез глазами. Личико ее морщилось от плача, но кляп, засунутый в рот и, для надежности, прикрученный пестрым платком, не давал ей издать ни единого звука — для общения с миром у нее оставались только глаза, да и то: под правым глазом грозовым цветом наливался синяк. Синяк, слезы, кляп во рту, путы на руках и на ногах… Мужчина, тащивший девушку на плече, явно не был ни нежен, ни почтителен к ней.

Конан решил, что обстоятельства позволяют вмешаться.

— Эй, ты! Оставь девчонку! Ты ей не нравишься!

Мужчина медленно повернулся. Это был туранец: широкоплечий, огромного роста — достойный противник Конану! — с кофейной кожей, с мохнатой грудью, со следами оспы на щеках, испещренных синей вязью татуировки… Понятно, почему он не приглянулся хорошенькой золотоволосой девчонке! И он ее не получит… Даже если он ее купил! Хотя, скорее всего, он эту девушку украл. Золотоволосые дорого стоят… А этот — полуголый, в набедренной повязке и потрепанной меховой накидке. В силе мускулов все его богатство. Да еще — кривой меч на боку, да копье в свободной руке… А девушку — поймал где-нибудь, отлупил, связал и рот заткнул. И несет теперь, как охотник — добычу. Возможно даже — не для себя, а на продажу…

— Отпусти девушку! Не видишь что ли: не хочет она с тобой идти! — заорал Конан, выхватывая меч.

Туранец швырнул девушку на землю, как мешок, отпихнул ногой в сторону, сорвал с плеч меховую накидку, обмотал ее вокруг левой руки — вместо щита — и, с бычьим ревом, бросился на Конана, явно намереваясь «пришпилить» его копьем к ближайшей стене. Дотянуться до противника мечом Конан просто не успел бы — прежде длинное копье проткнуло бы его насквозь! — но он был достаточно ловок и гибок, и, отскочив в сторону, быстро взметнул меч и полоснул туранца по спине. Пока еще Конан не собирался его убивать… Просто поучить слегка… Но туранец оказался не слишком понятливым. Он развернулся и с новым воплем атаковал Конана. Конан отпрыгнул и рубанул мечом по древку копья: тяжелый и острый меч не подвел — копье было рассечено пополам, наконечник упал наземь. Туранец отбросил бесполезное теперь древко и, выхватив меч, повернулся к Конану. На этот раз он был осторожнее: не вопил и не кидался вперед, а просто ждал, закрывая грудь обернутой мехом рукой.

Конан почувствовал, что начинает сердиться. Он медленно и мягко, как тигр, приблизился к противнику… И стоило тому слегка опустить свой меховой щит, как Конан выбросил меч вперед и полоснул ту ранца по шее, тут же отпрыгнул, ибо туранец пропорол мечом воздух снизу вверх, целясь в живот, а затем, когда этот прием не удался, прыгнул на Конана, занося меч для удара сверху… Увернуться Конан не мог, только успел напрячь все мышцы и, сжав меч обеими руками, с силой выбросить его вперед! Вылезший мех щита мелькнул перед глазами… И туранец всей тяжестью обрушился на него сверху! Меч Конана проткнул его насквозь.

Все было кончено.

Конан вытащил меч из тела, аккуратно отер его о меховую накидку туранца, вложил в ножны и направился к полубесчувственной от ужаса девушке, когда вдруг заметил, что у поединка были еще зрители: вельможа в затканном золотом кафтане, красных сапогах с загнутыми носками и с алым, подбитым бобровым мехом плащом на плечах — Конан не сумел с первого взгляда определить, из каких земель приехал этот человек, — а с вельможей еще и четверо юнцов в кольчугах, с мечами и копьями, готовые, видимо, в любой момент броситься на защиту своего господина. Юнцы смотрели настороженно. Вельможа — с явным удовольствием от полученного зрелища. Не часто, наверное, приходилось видеть такое! А чтобы самому принять участие… Об этом и речи не шло, с таким-то брюшком!

Презрительно фыркнув, Конан склонился над девушкой. Разорвал веревки, вытащил кляп изо рта. Девушка тут же заревела во все горло, цепляясь за Конана!

— Ну, хватит, некогда мне тут с тобой, — проворчал Конан и вытащил из кошелька золотую монету, сунул в мокрую от слез ладонь девушки. — Вот, возьми, тут хватит тебе на дорогу домой, живи ты хоть в Кхитае, хоть в Пиктских Пущах!

— Спасибо! Спасибо тебе, господин! Спасибо! — истерически всхлипывала девушка.

— Ну, иди! Иди отсюда! — поморщился Конан. У него было не слишком-то хорошее настроение, да и синяк ее не красил…

— Ты ли будешь Конан из Киммерии, предводитель отряда свободных воинов? — почтительно спросил вельможа.

Конан криво усмехнулся. «Свободные воины» — как сказал-то! Смешно… Он — предводитель отряда наемников-головорезов. Правда, головы режут только по справедливости… И за хорошую плату. Но все равно… «Свободные воины» — это уж слишком для них!

— Я — Конан из Киммерии… А ты кто будешь?

— Нежата. Посланник князя Будинеи. Князь готов платить золотом на вес твоего меча! Не послужишь ему вместе со своими молодцами?

Конан присвистнул.

— Хорошая плата! За что ж такая? Собственных крестьян да солдат, никак, твой князь вознамерился укрощать с помощью чужеземных наемников?!

— Нет, дело потруднее… Как раз для тебя, Победитель Драконов!

Конану было, конечно, очень приятно услышать свое хвалебное прозвище, но…

— Что за дело?

— Волколюды. Оборотни, то есть… Лес у нас есть. Большой Лес. Великим называют! С пол-Будинеи — сплошной Лес! А в Лесу — волколюды лютуют. Да и вне Леса тоже… Никакой жизни от них нет. Самим нам с ними не управиться. Поможешь?

— Помогу! — решительно ответил Конан.

Золото на вес меча! Этот князь и вообразить не может, сколько его, Конана, меч весит! А потом, волколюды, волки-оборотни! Давненько не случалось у него такого славного приключения… Да и ребятам не мешает кости размять да жирок согнать! Да и меч его недолго, пожалуй, будет сыт кровью убитого туранца…

Девочка сидела на пригорке, на большом, поросшем мхом камне. Какие-то дети бегали, кричали, кувыркались чуть в стороне, но ее в игру, похоже, не принимали… Или только что прогнали из игры? Она сидела — такая одинокая! — такая маленькая и несчастная, с растрепанной тонкой косичкой, в порванной на плече рубашонке, с разбитым, распухшим носом, которым она поминутно хлюпала, вытирая ладонями кровь.

Ратмир подошел, присел на корточки, заглянул ей в лицо:

— Эй, малышка? Обидели тебя?

Девочка не ответила. Продолжала смотреть себе под наги, крепко сжав губы.

— Ратмир! Поторопись! — окликнули его с дороги. — Чего ты с ней любезничаешь? Хватай да тащи!

— И то верно! — рассмеялся Ратмир, подхватывая девочку на руки. — Идем, малышка, тебе в Лесу понравится!

Девочка ответила ему серьезным, понимающим взглядом… И вдруг завизжала, что было духу! Ратмир чуть не выронил ее.

— Ах ты, дрянь! — он зажал девочке рот и со всех ног понесся к дороге, где его ждали еще двое, и втроем уже они скатились с обочины в кусты.

— Волколюды! Оборотни! Волколюды Сладушку украли! — вопили дети.

Трое волколюдов с девочкой добежали до оврага, спрыгнули во влажную тень… А с дороги уже слышались встревоженные мужские голоса, топот ног… Мимо бежали… Совсем рядом, но все же — мимо!

— Не зажимай ей так сильно рот! Задушишь ведь…

— Невелика потеря, — огрызнулся Ратмир, но все же отнял на миг руку, чтобы вытереть об штаны: от крови, все еще текшей из носа Сладушки. Она успела набрать воздуха для нового вопля, но Ратмир снова зажал ей рот, на этот раз вместе с носом.

— Задушишь ведь! — снова возмутился тот, другой.

— Может, я именно этого и хочу? — усмехнулся Ратмир, но нос освободил. — Ладно, лишнее дитя — не помеха. А это еще и смешная такая… Голосистая! Может, позабавит Фрерону!

Когда наверху отшумели, волколюды выбрались из убежища и пошли. Двигались они легко и быстро, несколько селений миновали незамеченными — каждый раз, приближаясь к жилищам, Ратмир предусмотрительно зажимал рот Сладушке — и к вечеру они добрались до реки, где их уже ждала лодка. Самый прямой и легкий путь к морю — по речке, через Великий Лес, но для людей он заказан: бдительно стерегут речные берега стражи-лучники… А волколюды пользуются именно этим путем, чтобы добычу в Лес доставлять: так безопаснее и быстрее. Знали бы люди! Своих бы стражей по берегам, свободным от Леса, поставили… А так — и на помощь-то некого позвать оказалось, хотя Ратмир сел на весла и не мог больше зажимать рот девочке!

Сладушка послушно лежала на дне лодки и смотрела на звезды, вспыхивающие в темном небе. А потом — аркой сомкнулись над речкой ветви деревьев и звезд видно не стало… Разбойничьим посвистом приветствовал своих лесной страж.

— С добычей вернулись! — крикнул ему Ратмир.

Из глубины Великого Леса до Сладушки донесся тоскливый волчий вой.

Глава вторая

Когда приходил к Конану новый человек, Конан долго к нему присматривался, по многу раз проверял, даже, бывало, специально подстраивал так, чтобы жизнь свою в зависимость от новичка поставить и поглядеть: как он — жизнь за командира и товарищей своих положит, или убежит, бросив раненых на растерзание врагам? Оставались лишь те, кто все испытания с честью выдерживал, кому Конан мог настолько довериться, чтобы в бою спиной к нему повернуться и не бояться ножа!

…И все равно — лишь четверых призывал на совет, четверым поверял свои тайные планы: чернокожему Мапуте, стигийцу Иссахару, северянину Айстульфу и Брикцию, аквилонскому аристократу. Благо, эти четверо не только верными были, но и посоветовать могли путное.

Первый из них — Мапута — лучший друг еще со времен стигийского плена! Их с Конаном обоих продали в школу гладиаторов, заставляли драться на арене, на радость стигийским аристократам! Божеством стигийцев был кровожадный Сет, правитель загробного царства, и жизнь стигийцами воспринималась не более чем прелюдия к смерти, после которой для них и начиналась, собственно, истинная жизнь, а посему — не было для них большей радости, чем наблюдать за кровавыми схватками гладиаторов. Вот как-то раз и поставили Конана и Мапуту друг против друга на арене, свели для смертной битвы. Красивое это было зрелище! Конан — северный варвар — могуч, огромен, но чернокожий Мапута — еще выше ростом и шире в плечах: настоящий гигант! Стигийцы говорили, будто зембабвийское племя, к которому принадлежал Мапута, в древние времена пришло с затонувшего материка — Атлантиды — оттого так велики они ростом и так нечеловечески сильны, что достойным противником для Мапуты сочли лишь дикого, неукротимого киммерийского варвара! И большинство зрителей ставили на Мапуту в том бою… Но выяснить, кто же все-таки сильнее, им не удалось. Лишь раз встретились глазами Мапута и Конан — и породнились в этот миг! Вдвоем они подняли гладиаторов на бунт. Вдвоем уводили маленький отряд уцелевших, когда бунт был подавлен. Возвращаться к своему племени Мапута не пожелал: он не сказал — почему, да Конан его и не спрашивал. Вместе они прошли через многое: разбойничали в Замбуле, плавали на пиратском судне, грабили Золотой Берег, а теперь вот — командовали отрядом наемников! Хотя, собственно, командовал Конан, а Мапута больше соглашался и подчинялся. Он как-то сразу безоговорочно признал превосходство Конана. И всегда понимал его лучше других… Во всяком случае, им не нужно было тратить слова, чтобы что-то объяснить друг другу!

Иссахар — тоже из тех, стигийских времен, но гладиатором он не был, напротив, служил при школе одним из «дрессировщиков» — обучал рабов искусству боя. Замкнутый, нелюдимый, неприветливый человек, он и тогда уже обратил на себя внимание Конана: он был не такой, как другие! Он никогда не спешил отправить к кнутобойцам упрямого раба. Он искренне радовался, когда тем, кого он учил, случалось побеждать, а если его ученики погибали — он еще больше замыкался в себе и тосковал так, словно видел в рабах людей, себе равных! И это, действительно, было необычно: не только для «дрессировщика», но и для любого стигийца, благо, они почитали себя избранным народом, а к чужеземцам относились как к человекообразным животным. Когда Конан и Мапута подняли гладиаторов на бунт, Иссахар, вместо того, чтобы вместе с другими «дрессировщиками» пытаться усмирить рабов, ворвался в дом хозяина школы и зарезал его, как борова. А потом Иссахар присоединился к восставшим… Конан думал, будто Иссахар — умнее, хитрее других, будто Иссахар предвидел, что бунт подавить сразу не удастся, потому поспешил присоединиться к восставшим, а стоит измениться соотношению сил — «дрессировщик» перебежит обратно, на сторону стигийского войска, да еще постарается загладить вину, выдав кого-нибудь из бунтарей, позавчерашних учеников, вчерашних товарищей. Но ничего этого не случилось: Иссахар оставался с ними до конца и вместе с отрядом уцелевших покинул Стигию. Конану свой поступок он объяснил ненавистью к стигийским законам, подавляющим не только любое проявление свободомыслия, но и вообще любую личную свободу: перед кровавым богом стигийцев все были равны и равно ничтожны, вся жизнь человека была посвящена вовсе не удовлетворению собственных желаний и нужд, но исполнению воли чудовищного божества, диктуемой богоизбранными жрецами. А с хозяином школы у Иссахара были какие-то личные счеты… Конан объяснение Иссахара выслушал, принял, но… Не любил он стигийцев! И не верил им. И потому следил все эти годы за Иссахаром пристальнее, чем за другими, пусть даже новоприбывшими и еще не заслужившими доверия. И Иссахар ни разу за все эти годы не дал Конану повода заподозрить себя в чем-то дурном. Он по-прежнему оставался угрюмым, неразговорчивым человеком, казался безразличным ко всему, кроме битв… Невысокий, сухощавый, смуглый, своим узким лицом и стремительными движениями он напоминал птицу. Умную, хищную птицу. Глаза его — чуть выпуклые, полузакрытые тяжелыми темными веками — казались мутными и сонными, и лишь в предчувствии боя, в предвкушении крови раскрывались и вспыхивали зеленым огнем! Иссахар был невероятно ловок, в совершенстве владел приемами боя на мечах и рукопашного боя, он первым врывался в сражение и последним — отступал. А если случалось им побеждать — а такое случалось нередко! — такое страшное торжество сияло в глазах Иссахара, что даже Конан старался не смотреть на него в эти минуты, чтобы не омрачать свою радость: он чувствовал, что боится стигийца… И все же — он назвал бы Иссахара вторым из четверых доверенных в своем отряде.

Третьим был Айстульф — как и Конан, он родился в одном из воинственных северных племен, как и Конан, был похищен работорговцами и увезен на юг. Статный, пепельноволосый, с ясными детскими глазами и обворожительной, нежной улыбкой. Конан выкупил Айстульфа на рынке рабов в Замбуле — ему, собственно, и не нужны были тогда лишние люди, но он увидел потерянный, испуганный взгляд розовощекого пятнадцатилетнего мальчишки, и вспомнил себя, такого же, пятнадцатилетнего, попавшего в лапы таких же жадных работорговцев. И пожалеть об этом порыве Конану не пришлось: в отряде Айстульфа легко приняли и сразу же полюбили, он оказался способным учеником и славным товарищем, да и вообще — такого мягкого, спокойного, доброжелательного человека, как Айстульф, Конану не приходилось встречать за всю свою жизнь! С тех пор прошло уже десять лет, Айстульф возмужал, но ничуть не огрубел и не утерял ни одного из чудесных душевных качеств. Он по-прежнему первый спешил на помощь раненому, готов был закрыть друга от вражеской стрелы и поделиться последним… Только одного он не прощал никогда: насмешек над маленьким пузатым идолом, которого сам вырезал из ясеня, обмазал собственной кровью и украсил пучком своих белокурых волос. Идола Айстульф таскал в заплечном мешке и нянчил, как девочка любимую куклу: предлагал ему пищу и питье, делал вид, будто кормит, укладывал рядом с собою спать, перед боем просил о победе, после боя благодарил или ругал, в зависимости от успеха сражения. Нельзя сказать, чтобы Конана не забавляли те действия, которые Айстульф производил над своим «богом», но опыт всей жизни научил варвара никогда не насмехаться над чужими святынями, а посему он не позволял ни себе, ни другим даже усмешки. И Айстульф платил ему страстной благодарностью! Как советник, Айстульф тоже не имел цены: ярость и алчность редко туманили ему разум и он умел найти выход из любой, даже самой отчаянной ситуации! Единственным недостатком Айстульфа в глазах Конана было миролюбие молодого северянина: примирение враждующих сторон Айстульф всегда предпочитал жаркой схватке. Но именно это качество, вкупе с обаянием Айстульфа-посланника, нередко выручало их всех.

Четвертым был Брикций, молодой аквилонский аристократ, стройный, гибкий и грациозный, с изящными маленькими руками, тонкими чертами лица и белоснежной кожей. Изо всего отряда его отличали изысканные манеры, витиеватая речь и почти девичье щегольство, а также хладнокровие, хитрость и почти сверхъестественная меткость: Конан считал, что лучшего лучника не было ни в одной армии мира! Брикций участвовал в заговоре против короля Аквилонии, был арестован по доносу своей возлюбленной, приговорен к смерти, но, благодаря щедрым взяткам и из уважения к его почтенному семейству, смертную казнь заменили на пожизненное изгнание. В тюрьме его страшно пытали, требуя назвать имена сообщников. Конан нашел его у границ Аквилонии, полумертвого от голода, с гноящимися ранами… До сих пор на спине Брикция сохранились рубцы от кнута, а на груди — следы ожогов. Брикций выжил, но простить предательства возлюбленной так и не смог, и перенес свое презрение к ней на весь женский род: за всю свою жизнь Конан не встречал более лютого женоненавистника — Брикций считал женщин вместилищем всех возможных слабостей и пороков! Впрочем и друзей-мужчин у него тоже не было, Брикций так и остался одиночкой, чужим для всех: людей отталкивал его цинизм, они боялись его язвительных шуток, метивших всегда в самое больное. Конан и сам не слишком-то любил Брикция, но внимательно прислушивался к его советам: все-таки Брикций — единственный из всех! — имел опыт государственной власти.

…В тот вечер Нежата, княжий посланец, приподнявшись в стременах и глядя в сторону заката, сообщил, что к полудню следующего дня отряд наверняка уже перейдет границы Будинеи, а посему Конан, едва стемнело и отряд расположился на отдых, позвал всех четверых в свой шатер — для последнего, решающего разговора. До сих пор радость и возбуждение, предвкушение Необычных приключении и щедрой оплаты туманили разум всем, и Конан не был исключением, но теперь — путешествие было позади и близилась встреча с врагом: непонятным, а потому вдвойне опасным! Конан хотел расспросить, что знает об оборотнях каждый из них, потому как сам он не имел твердого мнения по этому вопросу… В Киммерии детей пугали сказками о колдунах, одиноко живущих в пещерах Асгарда, ненавидящих людей и все человеческое, предпочитающих звериный образ — медведей, барсов, тигров, волков — и рыщущих ночами неподалеку от человеческих жилищ в поисках добычи. Когда-то маленький Конан и сам боялся их до тошноты, но это было до того, как он побывал в пещерах Асгарда, до того, как он узрел воочию деву-тигрицу, до того, как полюбил ее! И теперь он не мог в достаточной мере трезво рассуждать об оборотнях вообще, хотя и понимал, что волколюды из Великого Леса вряд ли имеют хоть что-то общее с оборотнями-альвами из Асгарда!

— В наших краях люди, способные к оборотничеству, к превращению в животных, считаются святыми, осененными животворящим духом земли! — печально сказал Мапута. — У нас никто и помыслить не смел бы о том, чтобы с ними воевать! Но и зла от них никакого — наоборот, они несут в себе силы добра, возрождения, мудрость наших далеких предков! Считается, что каждый род в Зембабве берет начало от какого-нибудь из священных животных, и люди этого рода сохраняют качества животного-родоначальника, почитают его, рисуют его изображения на стенах краалей и на боевых щитах — есть род Антилопы, род Паука, род Буйвола, род Льва, род Гиены, род Носорога…

— А сам-то ты из какого рода? — заинтересовался Конан.

— Я из рода священного Зайца! — гордо ответил Мапута и вздрогнул от резко прозвучавшего в тишине шатра смеха Брикция. В глазах аквилонца заплясали шальные огоньки, и бедный Мапута сжался в ожидании язвительных шуток, как в ожидании удара.

Конан мрачно посмотрел на возмутителя спокойствия, но в ответ на его суровый взгляд Брикций рассмеялся еще звонче:

— Славные зайцы водятся в ваших краях! Крупные такие и, наверное, вкусные… Только, боюсь, охота на них — дело нелегкое и опасное!

— У нас не охотятся на священное животное рода! У нас принято отправляться в лес и отыскивать совсем маленьких зайчат, выкармливать и выращивать их со всей заботой и почтением. В каждом краале должно жить священное животное рода, оно приносит благополучие и семье, кормящей его, и всему племени! А потом, в день праздника Священного Зайца, клетки с зайцами из всех краалей приносят к обители шамана, затем исполняются ритуальные танцы и песни, славящие Зайца, затем у Зайца просят благословения и прощения за пролитую кровь, а затем…

— Неужели сжирают?! — восторженно перебил рассказчика Брикций. — Никогда не слышал о людях, которые едят своего Бога!

— Мясо Священного Зайца привносит дух Его в наши тела, оно дает нам силу прожить следующий год, дает нам мудрость и ловкость… Но есть люди избранные, они ощущают особую близость к Священному Животному, способны входить в его состояние и даже целиком превращаться в него, особенно — если всему племени угрожает какая-то опасность, нападение другого племени или мор — тогда шаманы превращаются в животных и идут просить совета у богов! В животном состоянии они становятся прозорливее, ближе к Матери Земле и более угодны Отцу Небу. И нет худшего преступления, чем оскорбить шамана, обладающего священными способностями к оборотничеству! Этим наносится оскорбление и всему племени, и самому Священному Животному. Именно поэтому меня и продали в рабство — в наказание! — именно поэтому я не могу вернуться на родину! Я — изгнанник, такой же, как и ты, Брикций, — с тоскливым вздохом признался Мапута.

— А что ты натворил? Спьяну подрался с шаманом? — заинтересовался Брикций.

— Нет, что ты! — испугался Мапута. — Тем более, что шаманом в нашем селении была женщина, Майва… О, если бы ты только мог ее видеть! Стройна, как пальма! Тело гибкое и блестящее, как тело речного угря! Походка величественная, как у молодого слона! Глаза влажные, как у буйвола! Голос могучий, как у голодной львицы!

— О, Митра, какое кошмарное зрелище предстало нашим глазам! — расхохотался Брикций.

— Она была прекрасна! И горда… И она была наделена даром превращения! Я должен был почитать ее, как существо священное, но я был настолько ослеплен, настолько одурманен своей любовью, что осмелился принести к порогу ее крааля слоновьи бивни, ожерелье из зубов и когтей леопарда и два черепашьих панциря, что означало: «Я люблю тебя, прошу войти супругой в мой крааль и стать матерью моих сыновей!»

— Действительно, непереносимое оскорбление, — усмехнулся Брикций. — И за это тебя продали в рабство?!

— Увы… И я лишился возможности даже видеть ее, любоваться тем, как она исполняет танец Священного Зайца!

— Значит, и ты пострадал из-за женщины!!!

— Она была еще очень добра ко мне! — попытался защитить свою возлюбленную Мапута. — Они могли просто казнить меня; оскорбление, нанесенное шаману, смывается только кровью, но Майва так же добра, как и прекрасна, она сохранила мою никчемную жизнь!

— Добра! Добра! Твоя Майва не более добра, чем эта дрянь Лигия! И вообще, скажу я тебе, все они — глупые, злобные, бесчестные…

— Хватит, Брикций! — вмешался Конан. — Мы все хорошо знаем, что ты думаешь о женщинах, не надо повторять, тем более, что сейчас не самый подходящий момент, завтра мы будем в Будинее и нам предстоит сражаться с оборотнями-волколюдами, а вовсе не со «злобными, бесчестными бабами»!

— Кстати, об оборотнях и зайцах, — плавно перевел разговор Брикций, — в Аквилонии считается, что дворксы, жадные карлики, обитающие в горах и добывающие золото и драгоценные камни в несметных количествах, превращаются в зайцев, если им приходится перемещаться не в своем, подземном, а в нашем мире. Только заяц этот — не простой, а черный, трехногий, с горящими глазами! И встреча с таким зайцем полностью меняет жизнь человека: приносит или великое горе, или великую удачу, в зависимости от того, как человек поведет себя. Если испугаешься, пустишь в трехногого зайца стрелу, то, во-первых, ни за что не попадешь, а во-вторых, — тебя всю оставшуюся жизнь и весь твой род до седьмого колена будут преследовать неудачи! А если почтительно пойдешь следом за ним, медленно ковыляющим на трех ногах, он волей-неволей приведет тебя к своей пещере, а там, чтобы как-то от тебя отвязаться, одарит тебя сокровищами: сколько сможешь унести! Но проявлять излишнюю жадность и снова возвращаться к той же пещере с вереницей мулов и большими мешками опасно! И пещеры не найдешь, и те сокровища, которые ты забрал ранее, превратятся в пыль! А еще говорят, что, когда дворкс предлагает тебе взять, сколько хочешь, камней и золота, надо хватать, что лежит ближе к выходу, и уносить ноги! А начнешь выбирать — так в пещере дворкса чем дальше, тем красивее, тем больше золота, тем ценнее камни! — пойдешь в глубь и остановиться не сможешь, и заблудишься, погибнешь… И про волколюдов я слыхал, хотя, с тех пор, как наш народ принял благословение Митры, это считается глупым суеверием, но сказки рассказывают, будто в древние времена, когда людей было меньше, а деревьев — больше, жило великое племя «волчьих людей», хранителей деревьев… Но люди — множились, леса — убывали, а «волчьи люди» уходили вслед за деревьями: на север, в Асгард и Гиперборею, и в дикие Пиктские Пущи, и за море Вилайет, — туда, где еще сохранились островки первобытных лесов. «Волчьи люди» владели всей магией Земли и обычно они появлялись в человеческом обличье, а волками обращались только перед лицом великой опасности землетрясений, чумы, наводнений… Наверное, Мапута верно сказал: животные ближе к Матери Земле и более угодны Отцу Небу! Поэтому и наши волколюды, и зембабвийские оборотни просят даровать им Силу, заранее превратившись в зверей, чтобы не встретить отказа! Ведь люди, в сути своей, создания слабые, мерзкие и подлые, особенно — женщины!

При этих словах Брикция дружный смех слушателей взорвал тишину шатра, так что аквилонец, увлекшийся своим повествованием и, видимо, не ожидавший такой реакции, вздрогнул и зло полыхнул глазами.

— Я тоже слыхал про «волчьих людей», только у нас их «лесными людьми» зовут, — вступил в разговор Айстульф. — Они, как у нас говорят, лес берегут и карают жадных охотников. Только теперь их совсем мало стало… А еще есть «волчий пастырь» — колдун, может волком оборачиваться, может с волками говорить, ходит с ними на охоту, как вожак их, и судит, какую корову, какую овцу кому из них зарезать, на какого путника можно напасть, а какого и пощадить можно. Этот «волчий пастырь» — судья строгий, но справедливый: бедного никогда не обездолит, доброго человека всегда пощадит, волков до него не допустит! А еще есть «лесной мастер», «лесной учитель» — он не только волком, он, бывает, и медведем, и сохатым обернуться может! Детишки, в лесу заблудившись, к нему попадают, он их кормит-поит, лесной науке учит, чтобы каждое деревце, каждую травку, каждую пичугу по имени и по всем свойствам знал, а потом, когда приходит время, он своего воспитанника оборотнем делает, а облик новый сам для себя лесной воспитанник выбирает, исходя из того, какой зверь по нраву ему ближе, а затем выделяет ему «лесной мастер» участок леса, где он отныне порядок блюсти будет. Так вот, независимо от того, какой облик «лесной мастер» принял — пусть даже лось-сохатый, самая волчья добыча! — в свите у него ходят хищные звери, всюду его сопровождают: волки, лисы, рыси, росомахи. Но чаще все-таки волки…

— В Стигии про волков-оборотней я не слыхал, а вот змеи-оборотни — обычное дело, — вздохнул Иссахар. — Только добра от них ждать не приходится… Это случается во время ночных бдений жрецов в храме Сета: великий змей спускается с постамента и жалит в лоб одного из жрецов, впавших в транс. И тогда ужаленный входит в состояние змея — внешне он остается в том же, человеческом облике, но все человеческие чувства уходят из его сердца. Он становится неистово кровожаден… И прозорлив, как сам Сет! По крайней мере, в храмах Сета высоко ценят и почитают таких вот одержимых жрецов! Говорят, будто они могут, посмотрев в глаза человеку, вызнать все его тайные помыслы и желания. И на кого укажет на улице или в храме такой вот отмеченный Сетом жрец, того сразу же хватают и казнят без каких-либо лишних разбирательств. К старости тела избранников Сета покрываются чешуей, а глаза закрывает «третье веко» — твердая прозрачная оболочка — как у настоящих змей! Их все боятся… Их все ненавидят… И я не верю, чтобы хоть одно существо, по доброй воле расставшееся с человеческим обликом и принявшее облик звериный, сохранило в себе хоть крупицу справедливости и доброты! Это проклятые создания… Я верю, что человек — высшее изо всех земных тварей! А значит, люди, способные к оборотничеству, не возвышаются над нами за счет каких-то там «знаний лесных», но наоборот — спускаются на ступень ниже, по сути своей приближаясь к животным. И к ним уже нельзя относиться как к людям и им ни в коем случае нельзя доверять! Я знаю это на своем опыте… У меня был друг. Его коснулся Сет. Он стал одержимым. Внешне он оставался человеком — и я видел в нем человека! — но внутри него уже сидел змей. И в угоду своим змеиным желаниям он погубил всю мою семью! В угоду своей, змеиной «справедливости»! И внутри каждого волколюда сидит волк! Я буду уничтожать их без жалости…

— А внутри каждого человека из рода Священного Зайца на самом деле сидит зайчик, да? — насмешливо спросил Брикций, подмигнув Мапуте.

Громовой смех взорвал тишину шатра — все были рады шутке Брикция: смех разгонял страх, сгустившийся в их душах от слов Иссахара!

И, словно в ответ на их хохот, в предостережение человеческой беспечности, с северо-востока, со стороны Будинеи, донесся тоскливый волчий вой…

— Я предупредил вас! — прошептал Иссахар. — А теперь вас предупреждают они!

На следующий день, ближе к полудню, отряд наемников пересек границу Будинеи.

Границей, собственно, являлась широкая река, отделявшая земли апиан-коневодов от их северных соседей, земледельцев будинов. Огромный мост из толстенных бревен, огороженный массивными перилами, был переброшен с берега апиан на берег будинов и, что особенно удивило Конана, так это ворота: тяжелые, окованные ворота, по ту и другую сторону моста. Их охраняли всадники-пограничники в легком боевом вооружении и такие же всадники скакали вдоль берега, внимательно следя за тем, чтобы никто не попытался переправиться через реку своими силами, минуя мост. На всадниках-апианах были чешуйчатые безрукавные доспехи, плоские богато опушенные шапки с нашитыми сверху защитными бляхами, короткие черные плащи. Вооружены апиане были длинными мечами, изогнутыми, на восточный манер, бердышами с широким лезвием и тяжелыми булавами. Щиты у них были круглые с острием в центре. На лошадях были седла с коротким стременем, так что колени всадников были подняты высоко — как у степняков. У их соседей, будинов, плащи были длинные и алые, на головах — остроконечные шлемы, вместо доспеха — мелкоплетеная кольчуга. Оружие будинов — короткий широкий меч, топорик у пояса и копье в руках. Щит — продолговатый, заостренный книзу, как у северных народов. Стремена — обычные, длинные. И у тех, и у других — луки и колчаны со стрелами. Они явно не доверяли друг другу…

Нежата молча отсчитал пошлину за пересечение моста, вложил в руку пограничника-апианина. Ворота со скрипом открылись, копыта коней прогрохотали по мосту. На вторых воротах открылось окошечко, Нежата просунул в него свою нагрудную бляху. Только тогда отряд пропустили на землю будинов! Конан заметил, что лица многих пограничников с этого берега закрывают металлические полумаски-личины: словно прямо сейчас в бой! Он быстро переглянулся с Мапутой, а Брикций, как всегда вырвавшийся вперед на своем быстроногом рыжем коне, даже присвистнул:

— Сурово тут у вас!

— Да уж! — недовольно прокряхтел Нежата. — И денег сколько на пошлины уходит! Им-то хорошо, за ними — все земли, какие ни есть, только оттуда и могут ехать, а от нас — только к ним! Да и немного желающих находится у нас гостить — даже купцы избегают, неинтересно им пошлину такую платить! Тем паче, что с купцов — двойную берут: и апиане, и наш князь… За нами-то никаких земель нет, за нами — только Лес проклятый да море! Вот если бы избавиться от волколюдов и Лес повырубить, то и по морю можно было бы ходить-торговать, и никому больше пошлины платить не пришлось бы!

— Так, может, это и есть единственный вред, какой вы от волколюдов видите? — усмехнулся в лицо Нежате Брикций. — И единственная вина их в том, что вашему князю охота беспошлинно торговать?!

Нежата смутился заметно, поморщился, отвел глаза:

— Да нет, от них и иного вреда много. Детишек воруют. Зверя в лесу бить не дают. Скольких охотников уже задрали и стрелами изрешетили! Да и дровосеков тоже… Дерево у апиан покупать приходится! Виданное ли это дело, когда под боком такие леса?! Тем паче, что и апианские земли раньше нашими были! Мы с ними, считай, один народ, и земля у нас с ними одна, общая! Только сотни с четыре лет назад пришли с востока несметные полчища, ксифы-кочевники, полстраны под себя подмяли и свои обычаи насадили, а князь с дружиной за реку отступил, и за реку уж их не пустили, лютая сеча была, река вся кровью окрасилась, до сих пор в сети иной раз — меч, иной раз — шелом истлевший попадется! Выстояли мы! Хоть и мало землицы осталось у нас… Хоть и Лес проклятый под боком… Но все-таки мы — исконные земли этой хозяева, а апиане эти — рабы ксифские! — Нежата со злостью стукнул себя по коленке.

— Ох ты! А не станут ли эти самые презренные апиане следующим врагом, если удастся волколюдов уничтожить? Не пошлет ли нас князь ваш после леса — за реку, в апианские земли, чтобы, значит, ксифских рабов побить и земли вернуть более достойным, «исконным хозяевам»? — спросил Брикций, все так же пристально глядя в глаза Нежате.

Нежата густо покраснел и в маленьких глазках его, под нависшими бровями, замерцала сдерживаемая ярость:

— Ты не бойся, чужеземец, с апианами мы своим войском, без вас справимся, если что!

— А что же это вы с волколюдами своим войском не справитесь? — упорствовал Брикций.

— Боятся наши люди волколюдов! С детства ими запуганные! И Леса боятся! Чар лесных, колдовских проклятий! Они же от каждого дерева, от каждой тени, от каждого клочка тумана шарахаться будут!

— Хорошее войско…

— Хорошее! Хорошее! Ни зубов, ни когтей, ни стрел, ни ножей не побоялись бы, если бы под солнцем, в поле сойтись, но в Лесу — тут от одних шорохов обманных с ума можно сойти! А остальное — суеверия, бабкины сказки, но суеверия эти, как оказывается, сильнее княжьего приказа! Посылали целыми отрядами — и пропадали целыми отрядами! А кто вернулся… Не в себе были, даже рассказать ничего не могли…

— А может, и впрямь колдовство? — спросил, подъехав поближе, Иссахар.

— Каким-то колдовством они, конечно же, владеют, — нехотя признался Нежата. — Много чудес в Великом Лесу. Одно то, что волками они оборачиваются, чем не колдовство? Любой след в Лесу запутать могут. Все лесные твари им повинуются. Мы ж ведь не так уж много знаем о них! Они тут задолго до нас были… Но если даже и есть там колдовство — так за что же вам-то золотом платят, за тридевять земель меня за вами князь посылал? — стали б мы все это устраивать, если бы сами с ними управиться могли?! Не так все просто! И вы не так просты! Раз уж князь наш на вас разориться не пожалел…

— Ты наши деньги не считай! — угрюмо пробасил Конан. — Скажи лучше: что, вправду что ли волколюды не только зубами и когтями, но и стрелами да ножами сражаться могут?

— Стрелков, лучше, чем волколюды, во всем мире не сыскать! Двигаются бесшумно, даже по ветвям деревьев, окружают и расстреливают! Зря стрел не тратят… Кому — в сердце, кому — в глаз! Ну, а кого все же не убьют стрелой — тому по горлу ножом! Еще, конечно, кидают ножи хорошо и дротики костяные… Как в поединке — не ведаю, да и вряд ли кто может похвастаться поединком с такой тварью!

— Дротики — костяные, а ножи?

— Ножи обыкновенные, стальные!

— А откуда же у них в Лесу — сталь?

— Не ведаю! Да я уж сказал: мало мы про них знаем, они много прежде нас здесь уже жили…

— Так может, они и есть «исконные», а вы — попросту захватчики, на бесчестное дело нас толкаете? — снова встрял Брикций.

— Честное, бесчестное дело — для наемников таких понятий и быть не должно! Мы вам золотом платим! — взъярился Нежата. — Да и потом — они же нелюди поганые, колдуны подлые, оборотни! Какая уж тут честность!

— Если дело бесчестное, мы от золота вашего отказываемся и уходим! — жестко сказал Конан.

— Да честное дело, честное! — завопил Нежата. — Они же людей губят, детишек воруют! Тьфу! Пусть вам князь все объясняет, а я не могу больше с вами…

— Ладно, пусть князь объясняет. Брикций, уймись!

Брикций надменно фыркнул и поскакал вперед по дороге. Сверкали на солнце золотые кудри, белый атлас туники, золотое шитье голубого плаща, застегнутого на плече крупным сапфиром… Нежата проводил его неодобрительным взглядом:

— Ишь ты, шустрый какой! Вперед командира лезет! И не боится! И нарядный какой! Его-то, гляди, и примут за главного над вами, за Конана из Киммерии, победителя драконов! Наш бы князь не потерпел… Вмиг бы голову с плеч снес, если бы кто вперед него коня пустить осмелился!

— Это хорошо, когда князь всегда впереди, — усмехнулся Конан. — И в бою так же?

— Так к боям-то мы только готовимся…

Заночевали в поле. Раскинули лагерь, поставили шатры… Нежата уговаривал идти на постой в ближайшее сельцо: там, дескать, и баньку натопят, и перинку мягонькую для дорогого гостя из сундука поднимут, и ужин…

— И не стесняйтесь вы, привычные они к тому, чтобы ратники у них на постой останавливались, у нас ведь обычай такой, чтобы деревенские ратных людей у себя в домах привечали, кормили, поили… До сих пор никто ратным в гостеприимстве не отказывал! Хотя — если кто откажет… Князь наш суров! Главное дело для него — войско!

— Зачем же такое войско вашему князю? Страна невелика, да и соседи — не так, чтобы очень беспокойные! Апиане — мирный народ! Мне приходилось жить среди них, — заметил Конан.

— А ну как все-таки война? Ксифы опять нагрянут! Или — волколюды решат вдруг выйти из своих лесов?

— А что, случалось?

— Покуда — нет, но всякое же может… Наш князь не только в завтрашний день, но и в послезавтра смотрит!

— Любите вы вашего князя, — проворчал Конан. — Или — боитесь?

— Так тебе-то, чужеземец, что за дело? — сощурился Нежата. — Тебе золотом платят не затем, чтоб много спрашивал!

В сельцо на постой Конан идти все-таки отказался, но Нежата сгонял туда одного из своих отроков и, не успели наемники костры разжечь, как потянулись к нем деревенские с гостинцами: крынки топленого молока, хлебы, пироги с грибами и бараньим жиром, горшочки с запеченной в сметане курицей, ломти сала… Давненько не приходилось воинам так объедаться!

— Неплохо люди в Будинее живут! — радовался Айстульф, за обе щеки уминая уваренные в меду орехи.

— Так при таком князе — еще бы не жить! — вторил ему Нежата. — А ты, молодец, пока будешь у нас, осмотрись, может, так понравится, что и уезжать не захочешь! Попросишься тогда в дружину княжью, глядишь — господарь наш и пожалует тебя милостью, оставит! Ты парень видный…

Не слишком-то Конану нравились эти разговоры, да и Нежата казался ему все менее симпатичен, но еда, действительно, была хорошая, с этим спорить не приходилось! Редко в какой земле стали бы так щедро угощать странствующих воинов!

— Командир! Конан! — раздался над ухом вкрадчивый шепот. Конан недовольно обернулся…

— Брикций? Что таишься-то? Узнал что интересное?

— В деревне был… Знаешь, они эту снедь себе к празднику плодородия приготовили, а наш провожатый, Нежата, передал через отрока, что, если они нас не накормят как следует, то князь пришлет ратников и деревню спалят! И, видно, бывало уже такое, потому как они поверили, отдали нам последнее, а теперь — стонут: нечем умилостивить богов! Все нам скормили!

— Вот как, значит, — произнес сквозь зубы Конан и швырнул в костер плошку. — Вот, значит, цена их щедрости! Слезы! Страх! И ничего другого… Никогда… Нигде!

— Может, повернем назад, пока не поздно? Не нравится мне здесь, командир!

Конан молча стиснул рукоять меча. Он не умел отступать!

Глава третья

Они подъезжали к Гелону, к столице Будинеи, но Конан до сих пор не видел ни одного строения из камня: теперь он где-то даже понимал, почему князь будинов так стремится заполучить Великий Лес — дерево было основным материалом для строительства, и в искусстве обработки древесины местные жители достигли необычайной высоты! Деревянными были дома знати: высокие, со множеством пристроек, с резными наличниками, крашеными деревянными колоннами и деревянными же скульптурами каких-то мифических зверей, возлежащих на коньке крыши. Деревянными были ограды-частоколы, из-за которых на дорогу свешивались ветви яблонь, отягощенные вызревающими плодами. Деревянными были продымленные, черные избушки бедняков, в которых люди ютились вместе со скотиной и птицей, спали вповалку на шкурах, в удушливом тепле.

Будины предпочитали два цвета в одежде: красный и белый. Мужчины носили длинные рубахи, полотняные штаны и в холодные дни — подбитые мехом безрукавки и отороченные мехом шапки с матерчатым верхом. На женщинах — такие же рубахи и сверху очень пышные без рукавов платья. На головах у девушек были широкие обручи из бересты, у многих — пестро раскрашенные, сзади это головное украшение завязывалось лентой — под косой. Замужние женщины волосы прятали под платок, как-то очень сложно и громоздко навязанный поверх берестяного наголовья.

Конан отметил, что здешний народ как-то слишком неулыбчив и неприветлив: мужчины провожали воинов угрюмым, тяжелым взглядом, женщины пугливо отводили глаза, дети разбегались при приближении отряда… Конан поделился своими наблюдениями с Нежатой, но Князев посланник сначала сделал вид, что не понимает и не видит ничего особенного в поведении людей, но потом объяснил эту особенность характера будинов многолетним лютым страхом перед волколюдами.

— Они слыхали, что князь нанял чужеземных воинов для похода на Великий Лес. Но они не знают, добра или зла им ждать от этого всего… Вы ведь уедете в конце концов, если не поляжете все в Лесу. А им здесь жить! Они гадают, что же ждет Будинею, если волколюдов растревожат, но изничтожить не смогут! К тому же — они привыкли в каждом пришлом видеть волколюда, особенно — дети, их учат не доверять чужакам… Конечно, обычно волколюды, если и выходят из леса, то — поодиночке, но — не так давно, всего с год назад, они этот свой обычай нарушили, целой стаей из лесу вышли, рыскали по окрестным деревням, детей воровали, да не так, как обычно — сманивают, соблазняют чем да уводят в лес — а прямо из рук у матерей вырывали, в дома вламывались! Целая стая… И в людском облике, и в зверином… Но оттого, что много их было, легче оказалось их выследить и уничтожить! Князь ратных послал, устроили засаду, перебили всех, хотя дрались они, ох, и лихо! Одну только девку взяли живой… Следствие учинили, сжечь хотели, да только ушла она! Колдовство применила какое-то и ушла — прямо из Князевых подвалов, откуда до сих пор никто не выходил! А вот пять лет назад мы одного волколюда поймали, в Гелон доставили, потом, конечно, сожгли, но прежде он много интересного рассказал князю — про Лес, про то, как волколюдами они становятся, про главную их тайну: вот тогда-то у князя и зародился этот план, как нелюдей извести!

— А почему вы их именно сжигаете? Почему не каким-нибудь другим способом? — спросил Иссахар. — В этом тоже какой-то секрет, какой-то смысл есть?

— Смысл есть. У волколюда ведь две жизни: волчья и человеческая. В волчьем облике убьешь его — человеком возродится! Убьешь человека — волк восстанет и в Лес уйдет! А если сжечь — то тут уж ничего не остается… Мы и мертвых их жжем. Князь охотникам клич бросил, щедро платить обещал за каждого волколюда, чью голову и лапы ему, князю, в мешке привезут! Затем он их жжет… Кто-то говорит — глупое суеверие, как ни убьешь, дескать, все равно больше не встанет! А старики говорят — возрождаются волколюды. И я верю! Нелюди они… Колдуны! Если та девка из княжьих подвалов смогла уйти, то, значит, после смерти возродиться им — что плюнуть!

— Есть в этом что-то! — заметил Брикций. — Интересно, как стать волколюдом?

— А тебе зачем? — насторожился Иссахар.

— Так жизнь-то у нас с тобой какая опасная! Того и гляди — подстрелят или зарежут! Так что умение после смерти вновь возрождаться, пусть даже в волчьем образе, мне не помешало бы!

— Глупый ты какой! — рассердился Иссахар. — Я бы даже шутить так не стал! По мне — лучше умереть, но до конца человеком оставаться!

— А чего хорошего в человеческом бытии? — вздохнул Брикций. — Все это скука, тлен и суета…

…Они уже приближались к Гелону. Уже виднелись вдали, на холме, белые городские стены: столицу от возможных внешних врагов охраняла все-таки каменная крепость. И вот тут-то, в последнем на пути к Гелону сельце, Конан и его спутники впервые воочию узрели волколюда!

Их внимание привлекла беснующаяся толпа людей, вооруженных вилами, кольями и факелами, — казалось, все сельцо сошлось сюда, на крайний двор, к большому, ладному дому, украшенному двумя веселыми петушками на коньке. Мужчины ругались, женщины голосили, дети визжали… Подъехав ближе, Конан заметил тюки соломы, передаваемые из рук в руки: их подбрасывали под стены дома. Какой-то мужик тянул из хлева упирающуюся корову, девочки-подростки ловили кур и гусей… И на лицах у всех толпящихся здесь было выражение какого-то злобного торжества. Даже у детей, мечущихся под ногами вооруженных взрослых.

Конан направил коня прямо в толпу.

— Не надо, не вмешивайся! Что тебе за дело? — крикнул вслед ему Нежата.

«Если бы я никогда ни во что не вмешивался, ты не пришел бы ко мне на поклон, просить о помощи! Вся моя слава на том стоит, что я вмешивался во все, до чего мне, собственно, не было дела!» — подумал Конан, поглаживая рукоять меча. Не любил он людей с таким выражением на лицах. Здесь пахло расправой… Здесь бесновалась толпа! А Конан очень не любил, когда люди вот так сходились против кого-то или чего-то и становились толпой — в толпе нет места разуму, чувству справедливости! — люди, сбившиеся в толпу, способны совершить любую гнусность, то, на что никто из них сам по себе и не осмелился бы! Потому что за действия толпы некому отвечать… После они просто разойдутся по домам. И каждый будет винить другого…

На крыльце дома испуганно жались друг к другу три малые девчушки, цеплялись за платье красивой, стройной женщины: на ней не было ни платка, ни наголовника, недлинные темные волосы растрепаны… Перед ней, закрывая ее и девочек, бессильно сжав кулаки, стоял мальчик лет десяти — из разбитого носа текла кровь, он ее поминутно слизывал с губ… А перед крыльцом, никого к нему не пуская, последним отчаянным усилием удерживая на расстоянии озверевшую толпу, будто врос в землю крупный бородатый мужчина: он бешено вращал над головой остро отточенным широким бердышем, готовясь опустить его на голову любому, кто сделает лишний шаг к крыльцу!

— Что здесь происходит? — тихо и сурово спросил Конан. Толпа испуганно отхлынула — воин все-таки, чужестранец, на коне! — и Конан смог подъехать к самому крыльцу. Мужчина с бердышем, тяжело дыша, смотрел на Конана расширенными от отчаяния глазами: он готов был умереть, но никого не подпустить к своей семье!

Из толпы внезапно вылетела тощая старуха с узким щучьим лицом и, резко ткнув пальцем в сторону женщины на крыльце, взвизгнула:

— Ведьма!

Толпа ликующе взревела и двинулась вперед. Свистнул бердыш, едва не отрубив старухе руку. Конан выхватил меч и взмахнул им над головой:

— Стоять! Зарублю!

— Ведьма она! Волколюдка! Нелюди! Сжечь! Сжечь! — завывали в толпе.

— Молчать! — взревел Конан и указал мечом на старуху: — А ты говори! С чего взяла, что она — ведьма?

— Мы давно догадывались! Больно уж у них все ладно! И дети больно здоровые да ласковые, и работают все они больно хорошо и без устали, и хозяйство больно крепкое, и дом — полная чаша, а лет с десять, когда Некрас с княжьей службы вернулся и ее с собой привез, у них ничего не было, одна избенка покосившаяся Некрасу от родителей осталась! И за десять лет всего — так отстроились!

— Так ты ж сама говорила: работают без устали! — удивился Конан. — Еще бы не отстроиться!

— Живут они так, будто все им в радость! И мужик ее не бьет, а только все сильнее любит! Умереть за свою нелюдь готов! Мы же сказали ему: против тебя, Некрас, зла не держим, отдай нам только волчицу свою со зверенышами, мы уж душу отведем, а сам — иди на все четыре стороны! А он — умереть за нее готов! Сразу видно — ведьма, раз так приворожила мужика!

— Никто не знал, откуда он привез ее! И родные никогда ее не навещали, и сама к родным гостить не ездила! — вторили из толпы.

— И коровы у них самые молочные! И куры лучше, чем у других, несутся!

— А я гляжу сегодня: жнет и жнет, жнет и жнет, солнце уж высоко, с меня — седьмой пот скатил, а она, ведьма, жнет и поет еще! Ну, я подошла, сорвала с нее платок, а у нее — уши острые! Волколюдка! Волчиха! Мы прямо там порешить ее хотели, и порешили бы, если бы не мальчишка ее, волчонок кусачий!

— Так, хватит, мне все понятно! — угрюмо сказал Конан и оглядел толпу. — Кто у вас здесь главный?

— Староста, но его нету, в столицу, за ратниками поскакал, боится без княжьего разрешения ведьму с детенышами пожечь! Да только с этим-то мы и без старосты, и без князя, и без ратников управимся! Сожжем — больше не поднимется порчу на добрых людей наводить!

— А что, навела на кого-нибудь? — заинтересовался подъехавший Брикций.

— Навела! Навела! — истошно завопила какая-то женщина. — На моего мужа порчу навела, ведьма! Он как увидел ее в первый раз, тогда еще, десять лет назад, с тех пор и сохнет, а теперь — окончательно разум потерял: вместе со старостой поехал за ратниками!

— А ты спрашиваешь, Конан, за что я женщин не люблю! — расхохотался Брикций. — И детишек малых не пожалеет, лишь бы красивую соперницу извести!

Конан слез с коня и двинулся к крыльцу. Толпа затаила дыхание… Некрас, судорожно стиснув древко бердыша, следил за каждым шагом чужеземца.

— Я не сделаю зла твоей жене, клянусь моим оружием! — тихо сказал Конан. — Только дай мне взглянуть на ее уши!

Некрас сделал шаг в сторону. Мальчишка замешкался, но тоже отошел. Конан взошел на крыльцо и внимательно посмотрел в лицо женщине.

Даже широкие одежды не могли скрыть стройных линий ее гибкого, сильного тела — но ничего нечеловеческого, противоестественного не было ни в гибкости, ни в силе: молодая женщина и должна быть такой, если она здорова!

Лицо у нее было узкое, с тонкими прямыми чертами и, если бы Конану не сказали, что она — нелюдь, он не заметил бы совсем ничего необычного… Но что-то волчье, действительно, было в этом красивом лице! Чуть выступающие скулы. Длинные раскосые, золотисто-карие глаза. Конан осторожно отвел в сторону прядь волос… Волосы были густые и мягкие, но вполне человеческие, а вот уши — слегка вытянутые вверх, заостренные, без мочки, покрытые густым темным пухом — не бывает у людей таких ушей! И эта красивая женщина, действительно, была оборотнем! А визгливая старуха оказалась права…

Конан быстро скользнул взглядом по детским личикам, по их ушкам — круглые, розовые, совсем человеческие ушки… Детей еще можно спасти, отстоять, воззвать к справедливости, таящейся на глубине души у каждого из людей в толпе… Но эта женщина?! Как спасти ее?! Разве что силой меча?..

Спасти! Но ведь она — нелюдь! Разве он не прибыл сюда, чтобы уничтожить их всех! Убивать всех, у кого острые уши и раскосые золотистые глаза…

— Волколюдов обвиняют, кажется, в том, что они детей воруют, да? Но у этой — своих трое, ей ни к чему чужие! И вряд ли она может кого-нибудь загрызть… Разве что того, кто ее детей обидеть захочет, но за это любая женщина не то, что загрызет, но целиком сожрет! — сказал Брикций, вытаскивая меч и поворачиваясь лицом к толпе. Бородатый Некрас сверкнул на него благодарным взглядом и встал рядом, плечом к плечу, поднимая бердыш.

…Конан успел еще удивиться тому, что Брикций взялся защищать какую-то женщину — это при его-то нелюбви к слабому полу! — как со стороны дороги послышался тяжелый топот копыт и, в клубах пыли, появился отряд княжьих ратников в красных плащах.

В мгновение ока толпа рассеялась.

Командир отряда, худощавый паренек, смуглокожий и чернокудрый, как стигиец, коротко поклонился Нежате и подъехал к крыльцу.

— Ну, где здесь волколюды? — весело спросил он, обращаясь почему-то к Конану. Некрас двинулся на него, поигрывая оружием, но паренек не стал вытаскивать меч или звать своих на подмогу, напротив, примиряющим жестом, единым для всех земель, от Оми до Пиктских Пущ, он протянул вперед открытую ладонь:

— Не надо! Ну, убьешь меня, а потом-то что? Одному тебе со всеми не справиться, а чужестранцев этих князь для себя нанял, с волколюдами воевать, так что они тебе не подмога! У нас приказ: отвести вас всех в Гелон, князь посмотрит на вас и разберется, было какое зло или не было. Если не было зла — отпустит… А драться начнешь — порешат ведь тебя без суда! И что тогда с детьми твоими станет?

Некрас молча бросил бердыш в пыль, к ногам ратника.

— Вот и ладно… Собирайтесь! В княжьих подвалах вам посидеть придется. Родня какая есть, к кому детей-то отправить? — в голосе чернокудрого парнишки было столько искреннего сочувствия, что оглушенный горем Некрас снизошел до ответа:

— Нету никого…

— Нету, значит! — вздохнул ратник. — Это у тебя — нету, а у нее-то — наверняка есть! В Великом Лесу… Зачем привез ее сюда? Сам бы лучше к ним ушел, раз любовь такая… И дети целее были бы. Но об этом раньше надо было думать! А теперь — берите с собой, что есть потеплее!

Он повернулся к Конану и, сняв шлем, поклонился низко, до самой земли, так, что пышные кудри его коснулись пыли у ног Конана:

— Здравия тебе! Ты ли будешь Конан из Киммерии? — спросил он с дружелюбным любопытством.

— Ну я…

— А я — Изок, князев ратник, сотней командую! Мы ждали тебя, гадали, какой ты… А все то, что про тебя сказывают, правда, или врут половину? — улыбнулся, сверкнув ослепительно-белыми зубами, и Конан невольно улыбнулся в ответ, хотя сейчас не до улыбок было, рвали ему душу тихие всхлипывания, раздававшиеся из дома за спиной… Но Изок ему понравился!

— А что хоть ты слышал-то про меня? Расскажи, а я уж тебе тогда отвечу, что — правда!

— Ох! Это все рассказывать — если вкратце даже, то ночи не хватит!

Громовой хохот прокатился по отряду наемников и по рядам ратников.

— Мы готовы, — раздался позади приглушенный голос. «Волчиха» вновь прикрыла волосы платком, как это полагалось у будинов, надела теплую свиту и держала в руках большой узел. Некрас трясущимися руками пытался запереть дверь, потом — оставил это дело, махнул рукой безнадежно: все равно — взломают и все разворуют! Живыми бы вернуться из княжьих подвалов, не то что о добре размышлять! Старший мальчик спустил с цепи дворового пса, стоял, держа его за ошейник, не зная, что делать: корову да птицу растащили добрые соседи, а вот кому собака чужая нужна, да еще та, что, кроме хозяев, никого не признает? Малышки, одетые по-дорожному, испуганно жались друг к другу, как цыплята. Самая младшая, лет двух, стискивала в руках соломенную куколку.

Боль обожгла сердце Конана и отражение этой же своей боли он увидел в светлых глазах Брикция и в темных глазах княжьего ратника. Конан оглянулся на своих: Иссахар, ратовавший за поголовное истребление оборотней, смотрел в сторону, Мапута тяжело дышал, перебрасывая из руки в руку свое любимое оружие — короткое, широкое зембабвийское копье — словно не мог решить, на кого ему наброситься, от кого защищать этих несчастных детей, а у Айстульфа дрожали губы и глаза подозрительно увлажнились… И все же именно мягкий, нерешительный Айстульф первым нарушил тягостное молчание:

— Детей ведь необязательно в подвалы? — спросил он у Изока, спрыгивая с лошади.

— Не обязательно, но на кого же их оставить? — усмехнулся Изок. — На добрых соседушек?

— Я их под свою защиту беру, пока не решится судьба их родителей! — решительно сказал Айстульф.

Брикций удивленно присвистнул.

— Я присоединяюсь! — Мапута мгновенно оказался на земле, рядом с Айстульфом. — Пока суд да дело, в нашем лагере поживут: получше, чем в подвалах, да и не обидит никто! Конан, как ты?

— А родители доверят ли тебе, такому черному? Вы бы мать прежде спросили, как она…

— Верно. Прости, хозяйка! Прости, хозяин! Деток ваших нам доверите?

— Доверим, — вздохнул Некрас. — Все не в княжьих подвалах мерзнуть! Только, коли сиротками останутся, куда вы их денете?

Конан заметил, как вздрогнул и смертно побледнел старший мальчик, обнимая шею собаки.

— Правда ли, что вы войной на Великий Лес собираетесь? — Женщина впервые подала голос — до сих пор молчала в ответ на все угрозы и обвинения — и такая в ее голосе была тоска, что Конан пожалел, что не дал согласия вчера вечером на предложение Брикция развернуть коней и уехать прочь из этой страны, предоставив им самим решать свои проблемы!

— Для того призвали нас, — скрепя сердце, ответил киммериец «волчице». — Но с князем я еще не говорил и решения покуда не принял.

Конан ожидал, что женщина начнет убеждать его, просить, отговаривать, но она только всхлипнула безнадежно и опустила голову.

— Ладно, поехали! — скомандовал Изок и кивнул на телегу. — Туда можете сесть и узел положить… Там кандалы для вас, но, я так думаю, заковывать не обязательно, вы не оказывали сопротивления.

Айстульф взял на руки младшую из девочек, она доверчиво уцепилась за тисненую золотом перевязь на его груди. Мапута подошел к мальчику:

— Тебя как звать?

— Милонег.

— А пса?

— Бойка. Я без него никуда не пойду!

— Конечно, не пойдешь — настоящие мужчины друзей в беде не бросают, а уж лучше друга, чем пес, не бывает! Они за нас всегда на смерть стоять готовы! Я вот расскажу тебе одну историю: когда я был мальчиком — таким, как ты, — у меня был вот точно такой же пес, только звали его по-другому: Мнгаам, что на моем языке…

— А у вас там и собаки водятся?!

— Собаки везде водятся! Забирайся на моего коня, пес следом пойдет, а я тебе расскажу…

В Гелон, столицу Будинеи, Конан въехал с очень мрачным настроением!

Стены крепости, окружавшей Гелон, были сложены из белого камня; восемь сторожевых башен возвышалось над городом, а по гребню самой стены беспререрывно ходили взад-вперед лучники. Конана это удивило — обычно города так бдительно стерегли, только если ожидали скорого набега вражьих армий!

— Давно ли в последний раз воевать пришлось? — спросил он у Нежаты.

— Да вот, с ксифских войн, еще ни разу… Но ведь всякое может случиться! И потом, волколюды…

— Так со стен Леса даже и не видно!

— Все равно не след разнеживаться, наготове надо армию держать, чтоб, если что, так сразу!

Нельзя сказать, чтобы Конана удовлетворил этот не слишком вразумительный ответ, но больше он Нежату ни о чем не спрашивал.

Стены Гелона были сложены из камня, но сам город был деревянный, резной, кружевной, воздушный — дивной красоты город, дивной стройности! А княжьи палаты — и вовсе чудо из чудес, словно и не люди их строили, а искусные горные дворксы — хотя материал, гигантские бревна, казалось бы, не предполагал особого изящества! И княжьи палаты охранялись так, словно князь с часу на час ожидал нападения врага или народного бунта…

Некраса с женой увели в подвалы — деревянное резное чудо стояло все-таки на массивной каменной кладке. Младшая девчушка принялась было реветь, но Айстульф дал ей поиграть своего пузатого идола, и она позабыла про слезы.

— Господарь Будинеи, князь Бран ждет Конана из Киммерии для секретной беседы! — важно сообщил Нежата, успевший сбегать в княжьи покои. — А остальных воинов прошу проследовать вон в то здание, там казармы наших ратников, но сейчас мы для вас их освободили, а к ночи будет пир!

Все это Нежата выпалил единым духом, а Конан болезненно поморщился: не дело это — на пир звать, когда не договорились даже еще о службе! Больно уж этот князь в себе уверен… Или обычаи здесь такие? За долгую жизнь, полную путешествий и приключений, Конан успел ознакомиться со множеством самых странных обычаев, и все-таки: во всех землях прежде дело решат, а потом только на пир зовут!

В казармы, из коих изгнали ратников, наемники все-таки не согласились идти: не в их правилах было в чужом доме останавливаться и в стенах замыкаться, они любили простор, открытое небо. Не зря же шатры с собой возили! Поэтому Конан направил свой отряд на площадь — раскидывать лагерь — а сам поднялся к князю.

…Много видел он за свою жизнь «сильных мира сего», многим послужить приходилось — если платили хорошо и дело было правое! — но никогда не встречал он человека, настолько «власти предназначенного», каким был князь Бран! Властным был его холодный, проницательный, чуть насмешливый взгляд. Властным был голос — низкий и звучный. Властными были все движения, походка, осанка! Обычно люди, облеченные властью и этим гордящиеся, напоминали Конану надменных раздувшихся индюков. Князь Бран был похож — нет, не на льва, не на этого могучего, но ленивого султана, окруженного гаремом львиц, загоняющих для него добычу! — князь Бран был похож на роскошного снежного барса, одинокого охотника, полноправного властелина гор! Когда-то в юности Конану пришлось сразиться с таким вот барсом… И победить его… Но чего это стоило! Конан после месяца два хромал, как надломленный временем старец! И на всю жизнь проникся уважением к этим великолепным животным.

Возможно, князь Бран был так же опасен, как снежный барс, но Конану он понравился. Понравился хотя бы тем, что не юлил и не хитрил, желая заполучить себе на службу великого воина, но смело и прямо отвечал на все вопросы, накопившиеся у Конана за время путешествия.

Да, в его планы входит построить на берегу порт и наладить морскую торговлю, а Лес — частично вырубить, а частично — оставить в качестве своих охотничьих угодий. Нет, договориться с волколюдами невозможно: многие до него еще безуспешно пытались, но он, Бран, к тому же, еще и не считает нужным и достойным себя снисходить до переговоров с нелюдями. Он — господарь, князь, правитель Будинеи, его основной долг — обеспечить благополучное существование своим подданным. Его подданные — люди, и для него главное — быть справедливым к людям, а не рассуждать о справедливости или несправедливости, проявленным по отношению к оборотням из Великого Леса. Эдак можно дойти до разговоров о «справедливости» к волкам, задирающим коров и запоздалых путников, ведь можно же сказать, что волки, по сути, не виноваты ни в чем: такова их природа, им же тоже нужно как-то прокормиться! Или начать рассуждать о «справедливости» по отношению к коровам: не выдаивать у них молоко, а оставлять для телят, как оно, собственно, в природе и предназначено — свои же дети пусть голодают! Быть может, разные там философы, книжники, отшельники да пустынники, могут еще проповедовать милосердие и равенство всех тварей земных перед Небом и Вечностью, но Бран, князь, правитель Будинеи, не может себе позволить такого: не до того ему, когда пограничные пошлины приходится платить, древесину из-за границы везти, а под носом — такой Лес… И какие-то твари поганые его людей в этот Лес осмеливаются не пускать!

— Ладно, если взрослый муж, охотник, пойдет в Лес за дичью и не вернется! Жаль, конечно, но мужчинам погибать естественно и привычно… Но оттуда же никто не возвращается! Старуха ли одинокая на кромку Леса сходить решится, чтобы хвороста себе собрать немного, если ей его купить не на что… Я же не могу все про всех ведать и вовремя беду предупредить! А они — и старуху не пощадят… Или — дитя малое заиграется, в Лес забежит, или — глупые мальчишки исхрабрятся за орехами, за ягодами… А ведь детей они и вне Леса крадут! Кого — ложью сманивают или, может, зачаровывают, не знаю, не возвращался еще ни один… А с год назад совсем обнаглели: целой стаей разбойничали, детей прямо из колыбелей выхватывали! Не знаю уж, зачем им наши дети…

— Да, мне Нежата рассказывал, — задумчиво проворчал Конан. Теперь ему казалось уже, что изо всех из них один лишь Иссахар обладал здравым умом и оказался прав, когда остальные — размечтались о справедливости да разнежничались!

— Ну, тогда — знаешь уже. Сколько мы их ни убивали, сколько ни жгли — все равно их меньше не становится! Нет, с Лесом иным манером воевать надо, но для этого мне и нужны были воины не просто бесстрашные, но и опытные, во многих сражениях побывавшие и не боящиеся ложных суеверий!

— А как знать, какие суеверия — ложные?

Князь вздохнул тяжело, поморщился и прямо посмотрел в глаза Конану:

— Лгать не буду: много в Лесу чудес и волшебств. Эти самые волколюды и запутать могут, и завести, а то и видение обманное послать, и все звери им повинуются — оттого повинуются, что, образ звериный принимая, волколюды с ними на их языке говорят! Если бы лишить их звериного образа… Или — людского… Чтобы что-то одно оставалось для них! Вот об этом я с тобой, Конан из Киммерии, и хочу говорить! Да, есть в Лесу злые чары, чудеса, волшебства, но — не так страшны они, если смотреть на них, как оно есть, то есть ясными глазами смотреть, а когда голова забита бабкиными сказками да детскими страхами, как у моих воинов… У меня хорошее войско! Славные, храбрые молодцы, но этот страх перед Великим Лесом — словно заклятье, на моем княжестве испокон веков лежащее! Но потому-то за тобой я и послал: ведь тебе, Конан, доводилось и с великих царств снимать заклятия, да не такие, а много страшней!

Конан вообще любил выслушивать похвалы в свой адрес, тем более, что, как правило, похвалы эти были заслуженными и справедливыми, и свидетельствовали вовсе не о льстивом языке того, кто произносил их, но напротив — о его правдивости! А уж похвала от такого человека, как князь Бран… Вот уж кто попусту не будет льстить! Да и не нужно ему льстить! Если что — он и другого наймет… Значит, он действительно такого славного мнения о Конане, и в этом абсолютно прав, а значит — и в другом он прав!

И Конан задал последний смущавший его вопрос — о судьбе Некраса и жены его, посаженных в княжьи подвалы.

— Люди глупы и завистливы, — усмехнулся князь, — хотя их ненависть к волколюдам можно понять. Но здесь — все-таки больше зависти… Я уверен, они все десять лет знали, откуда она! Ее и зовут-то не по-нашему: Брегга. У них там особые имена: когда-то и они пришли сюда из далеких земель, отступили перед людьми… А теперь им отступать уже некуда!

Конан вспомнил рассказ Айстульфа, а князь продолжал:

— Я ничего не имею против подобных браков. Это не такой уж редкий случай… Хуже, когда из любви в Лес уходят! А если из Леса — да в люди… Как правило, ушедшие из Леса пытаются отказаться от волчьей части своей натуры. А все люди в моей земле — равноправны, как мои подданные! Я только тех не терплю, кто против меня восстает, или, как волколюды, подданным моим жить мешает. Конечно, в каждом случае, когда против волколюдов, среди людей живущих, выдвигаются обвинения, я обязан разобраться: мы ведь не так уж много о волколюдах знаем — может, они, действительно, порчу могут наводить! К тому же — от природы они нелюди, сколько бы к человеческому образу ни стремились… И все же — если они уходят из Леса, у них больше нет возможности оборачиваться волками! Пять лет назад удалось нам схватить волколюда-одиночку, вышедшего из Леса, — должно быть, для убийств вышел, а может, дитя украсть хотел, а может, девку себе приглядел — это уже не важно теперь, главное — схватили мы его и заставили заговорить… И теперь я знаю главную тайну Великого Леса, знаю, чем волколюды сильны и как можно победить их без большой войны, не выкорчевывая весь Лес пядь за пядью, как это пытались сделать мои предки, не заливая кровью всю Будинею! Но скажу я тебе эту тайну, только если ты согласен мне послужить, а нет — уезжай, не держу, и тайна Великого Леса тогда ни к чему тебе!

— Я послужу тебе, князь, чем могу, покуда против правды не пошлешь меня воевать!

— Да будет так! Слушай: в центре Великого Леса стоит одно гигантское дерево — говорят, от этого дерева весь Лес пошел расти! — а в дереве том сквозное дупло, и в то дупло волколюды в полнолунье проходят, чтобы обернуться… Которые — в зверей, те — с юга не север идут. Которые — обратно в людей, те — с севера на юг. И затем месяц, до нового полнолуния, в избранном облике так и ходят. В том дереве — вся их Сила, вся их магия! Без него они не смогут обернуться и так и останутся: кто — волками, кто — людьми. И, главное, они больше не смогут друг друга понимать, а без Силы — ничем управлять в Лесу не смогут, и незачем им будет людям вредить, разве — из мести… Но таких мы выбьем, а кто покорится и с людьми смешаться пожелает — пусть живут! Все по справедливости! Главное — уничтожить дерево… Если спилить нельзя, то сжечь-то можно наверняка, если пару горшков с горящим жиром в дупло забросить! Впрочем, как уничтожить — это ты сам разберешься, на месте. Главное — чтобы не стало дерева. Лишить волколюдов их Силы! Но дело это опасное, не всякому под силу, потому я за тобой и послал Нежату, Конан из Киммерии!

— Кому — не под силу, а я вот схожу туда со своими воинами и разберусь во всем, — гордо сказал Конан и, вытащив меч, положил его на стол перед Браном. — Послужу тебе, князь!

Отряд уже стал на площади лагерем, были раскинуты шатры, полыхали костры, уже и варилось что-то и жарилось, а Конан значительно проголодался и, хотя Бран обещал ему и его людям княжеский пир, не прочь был бы пёрехватить уже сейчас что-нибудь — чтобы слегка червячка заморить: всего одну баранью ножку, пару гусей, каши котелок да с полдюжины кружек крепкого местного меда! Но накинуться на пищу ему не дали.

— Конан, тебя тут ждут! — с мерзкой и многозначительной улыбкой сообщил ему Брикций.

Конан насупился было и хотел послать к Крому и дальше незваного посетителя, не дающего ему спокойно поужинать, но… Не зря же Брикций так странно ему улыбнулся!

Конана ожидала женщина. Из местных… Молодая, но, судя по головному убору, замужняя. И такая красивая! Заплаканное, измученное лицо, но такое нежное! И какие глаза! Громадные, темные, бархатные и влажные, как у лани, в длинных изогнутых ресницах. Вдоль щеки струилась, выбившись из-под платка, золотистая прядка… Конану сразу же расхотелось ужинать. А захотелось немедленно найти и жестоко покарать того, кто заставил страдать это чудесное создание!

При виде Конана женщина задрожала и вдруг упала к его ногам, обняла его запыленные сапоги и принялась громко рыдать! Конан смутился, поднял ее…

— Ты чего это, а? Кто обидел-то? Да ты говори толком, ты не плачь так, я помогу тебе, чем смогу!

Брикций расхохотался и, повернувшись к отряду, изобразил растерянно-умиленное выражение, явившееся на лице Конана в тот момент, когда женщина упала к его ногам. Грянул всеобщий ответный смех, женщина вздрогнула и разрыдалась еще горше! Конан сверкнул на Брикция яростным взглядом, хотел было подскочить к нему и треснуть как следует, но замешкался — у него на руках бессильно висела плачущая женщина — и, к тому же, его опередили. Айстульф, обычно такой незлобливый! — вдруг метнулся к Брикцию и нанес ему два коротких удара: в живот и в челюсть. Смех оборвался… Брикций медленно поднялся, откашлялся, презрительно плюнул под ноги Айстульфу и поковылял в свой шатер.

Инцидент был исчерпан.

— Как зовут тебя? — спросил Конан женщину.

— Оленя. Вдова я, — всхлипнула она, опять пытаясь повалиться ему в ноги. — Муж охотником был, волколюды задрали его! Дочка у меня была единственная! И ее нелюди сманили, украли! Ребятишки видели, как ее увели, тревогу подняли, а их уж и след простыл… Околдовали ее, сама не пошла бы! Она у меня умненькая! Сладушкой зовут ее… Сироты мы горькие… Некому за нас заступиться! Помоги, чужеземец! Я знаю: ты сильный воин, князь за тобой посылал, ты все можешь… Мне без нее не жить! Помоги! Верни мне дочку!

Конан помрачнел, стиснул зубы… Потом опасливо спросил:

— Ты думаешь, она еще жива?

— Жива! Жива! Я знаю… Я чувствую! Я же мать! — встрепенулась женщина. — Я все всегда про нее чувствую… Жива она! Помоги мне, чужеземец… Рабой твоей буду навеки!

— Я сделаю… Все, что в моих силах, и еще больше! Клянусь! И, если она жива и будет жива, я найду ее! — решительно сказал Конан.

— И я тоже буду искать ее! И сделаю все, что смогу!

Айстульф не сводил сияющих глаз с красавицы, Конан снова нахмурился, но Айстульф не заметил — для него сейчас не существовало ничего, кроме этой женщины! И Конан решил не ругать его… Раз уж Айстульф Брикция из-за нее побил!

— Ты скажи только, — продолжал Айстульф с бесконечной нежностью в голосе, — у твоей дочери такие же глаза, как у тебя? Если такие же — я сразу ее узнаю!

Женщина покраснела, потупилась.

— Нет, глазки у Сладушки — в мою матушку — голубенькие, как незабудочки… Как у тебя, воин!

Окончательно смутившись, она вдруг быстро поклонилась Конану и, подхватив юбки, опрометью бросилась из лагеря наемников! Айстульф, как зачарованный, смотрел ей вслед…

Сзади раздался сухой, язвительный смех Брикция.

Глава четвертая

В древние времена капища Двуликой богини ставились на кромке леса, в окружении деревьев, на солнечных опушечках, но со времен княжения Лагоды, с начала вражды с волколюдами, к Лесу даже жрицы Двуликой приближаться не смели, а капища перенесли: главное, то, где у идола зубы и ресницы были из чистого золота, — к реке, чуть не под самые стены Гелона, а мелкие — в низины тенистые, поросшие молодыми, непригодными для рубки деревцами. С тех пор деревца подросли и превратились в священные рощи Двуликой, но сам культ богини как-то ослаб, а за тридцать лет правления Брана — и вовсе на нет сошел: не до того стало.

Два лица было у богини, грубо из темного дерева высеченных: одно — жуткое, оскаленное — Ледеей звалось, смертью, другое — большеглазое, улыбчивое — Живея, жизнь. Из-под камня у ног Живеи — тонкой струйкой чистый родничок, под камнем у ног Ледеи — пепел да песок. В жертву Живее приносили румяные яблоки и налитые колосья — символы расцвета, плодородия, жизни. Зола печная да вечнозеленые ветви сосен и елей были угодны Ледее — как символы бренности и вечности, символы ее власти. И нельзы было приносить дары Живее и о чем-то просить ее, не одарив прежде мрачную Ледею, ибо, как Смерть и Жизнь — неотделимые стороны бытия, так Ледея и Живея — две сущности одной Двуликой богини.

Выйдя из лагеря наемников, несколько времени простояла Оленя на дороге, роняя слезы в пыль. Конан пообещал ей, что спасет дочку. Не верить ему, не надеяться на силу его меча и на твердость его слова Оленя просто не могла: очень хотелось верить, потому как не на кого больше было ей надеяться. Но в сердце лютовала боль: десять дней прошло, как исчезла Сладушка, а сколько еще пройдет, пока пойдут чужеземцы войной на Великий Лес! За такое время сколько раз уже нелюди успеют ее дочку сожрать, а не сожрут — так обратят в какое-нибудь чудовище, так, что даже она, мать родная, не сможет узнать свое дитя! Правда, чуткое сердце шептало Олене, что она дочку свою под любой личиной узнает, лишь бы жива была. А если все-таки сожрут?! При мысли об этом Оленя заливалась слезами и хотелось ей к реке побежать да в омут броситься, чтобы сразу со своей жизнью несчастной покончить! Удерживала ее лишь надежда на то, что Сладушку все же найдут, пусть даже в чужом страшном образе… И как же она тогда, без матушки?! Каково в сиротстве жить — это Оленя по себе хорошо знала и для дочери своей такой судьбы допустить не могла.

…А если не к реке, то куда ей идти теперь? Домой? К свекрови и золовушкам? Что ждет ее там, кроме попреков, тычков да насмешек? Сколь ни груб был Клемень, а все ж — хоть какая-то защита! Тогда в его присутствии мучить ее не осмеливались, хотя, как муж за порог, так волю себе давали… Но теперь?! Кто она?! Сиротина, вдова горькая! И дитя любимое не уберегла! Да и то: пока жила с ними Сладушка — все злобились да шпыняли, куска лишнего для нее жаль им было, а как с глаз долой — так сразу любима всеми стала! Что бабка, что тетки — все наперебой стремятся обвинить да обругать мать непутевую! Да только если бы искренне все это, от сердца — тогда бы ладно, но ведь не любят они Сладушку, никогда не любили и безразлична им ее судьба: жива ли она, умрет ли… Им лишь бы повод был Оленю помучить!

…А посему — незачем домой идти!

А если не домой, то куда? Куда до сих пор несла она все свои горести и жалобы, кого о милости просила, с кем радостью делилась, когда Сладушка родилась? К кому и до сих пор приходят молодые с любовными клятвами? К кому несут за благословением младенцев? Кому отдают щепотку пепла от погребального костра — чтобы путь в неведомое легок был?

К Двуликой!

В священных рощах — тишина, покой. Вода в священном источнике такая вкусная… Двуликая ни торопить, ни бранить не будет — все выслушает, все поймет! А может, и выход подскажет, знак даст?

От ожидания встречи с Двуликой у Олени даже на душе посветлело как-то, горе словно бы отхлынуло, давая отдых наболевшему сердцу.

Правда, главное капище Оленя не любила: жрицы там больно строгие, следят пристально, а золото на идоле так и сверкает: глаза слепнут смотреть на него! И присутствия Двуликой там не чувствуется. И вода в роднике какая-то обычная, с железистым даже привкусом… А в малых капищах — славно, иные из них даже и без жриц обходятся, стоят себе одиноко! Но до ближайшего даже из малых капищ — полдня шагать! Едва ли засветло доберешься, а уж домой — разве что завтра, к полудню. Хотя — быть может, так и лучше будет? Ночь провести у ног Двуликой — бояться в капище даже ночью нечего, злые люди и дикие звери в священные рощи не забредают! А дома ее все равно никто не ждет.

Под одинокой сосной в поле набрала Оленя хвои и шишек — высоко до ветвей, не добраться, хоть и положено приносить хвою свежую! — ну, да простит ее Ледея… Недалеко от рощи с яблоньки-дичка натрясла полный подол яблок.

В рощу вошла — сначала Ледее поклонилась, шишки да хвою на камень положила, снова поклонилась, коснувшись лбом земли. Но долго в оскаленный лик смотреть не стала: рано еще Сладушку поручать заботам Смерти! К Живее шла Оленя, с Живеей говорить хотела! Высыпала яблочки на камень, два самых румяных — вложила в широко раскрытые глаза идола, чтобы яснее видела ее матушка-Живея. Отпила воды у родника, умылась… И заплакала.

Старики говорят, что к каждому младенцу новорожденному, стоит в первый раз ему голосок подать, подплывают невидимками Доля Сладкая в золоченой лодочке и Доля Горькая в дырявом корыте. Подплывут, посмотрят на младенца, одарят: кто чем горазд. А вот дальше… Может Доля Сладкая с ним на всю жизнь остаться, и тогда Доля Горькая и подступиться не смеет. Может Доля Сладкая покинуть на время своего подопечного — и тогда Доля Горькая спешит воспользоваться своим мигом, жизнь человеку испортить, пока Доля Сладкая не вернулась и всю ее порчу не свела на нет! Но бывают такие несчастливцы, кого Доля Сладкая сразу после рождения покидает навсегда… И тогда уж Доля Горькая над ними от души куражится!

На Оленю Доля Сладкая взглянула мельком да коснулась слегка: красотой одарила — и в тот же миг навсегда позабыла! Матушка с батюшкой бедно жили в низкой землянке, разделенной на две клетушки: в клетушке побольше — корова стояла, в клетушке поменьше — хозяева с дочерью… Все детство Оленя в одной рваной рубашонке по земляному полу проползала, ели кашу да толченку, месяцами хлеба не видели, а все ж — любая бедность лучше, чем сиротство!

Осиротела Оленя четырех годков от роду, когда прошла по их краю Черная Хворь. Ни людей, ни скотину не щадила болезнь, умерли батюшка с матушкой, коровушка пала, и сама Оленя долго хворала, но отчего-то выжила, хоть и не на радость… Хорошо, еще кто-то в селе уцелел, позаботились о ней, несмышленой, к родне — к брату матушкиному — в чужое село отвезли!

Дядя Поплеша и тетя Одарка приняли ее без особой радости — кому ж лишний рот в радость? — но все же приняли. А уж как Оленя их любила, как благодарна была, как старалась для них — чтобы не просто веленое исполнить, но заранее все их желания угадать! И дочку их, Маршу, как родную сестрицу чтила и нежила. Каждый кусок, в том доме съеденный, каждую тряпку сношенную отрабатывать приходилось, но Олене и это в радость было: работы она не гнушалась, на здоровье тоже жаловаться не приходилось… Так годы шли, Оленя с Маршей заневестились, их уж и в хоровод принимать начали, и парни стали на них заглядываться, венки дарить.

Соперничества между девушками особого не было: поровну доставалось им и внимания, и венков, и песен под окошком, благо парни те за разным охотились, каждый выбор свой по своей мечте определял.

Марша белоручкой выросла, но Поплеша с Одаркой для единственной дочери приданое богатое скопили, а поскольку не было сынов у них, то не на сторону собирались Маршу отдавать, а сами в своем печище зятя принять готовились.

Оленя бесприданницей была, но столь умела и трудолюбива — с такой женой лет за пять на пустом месте крепкое хозяйство поставить можно!

Некрасива была Марша: мала, черна, большерота, как галчонок, но при том — взгляд дерзкий, нрав веселый, речь бойкая, с такой женой вовек не соскучишься, не закиснешь, а уж песню заведет — сердце радуется!

Оленя хороша была на диво… Нежна, величава — будто лебедь белая! Личико — розан свежий, росой умытый! Коса — живое золото: толщиной — в руку, а длиной — чуть не до пят! Нравом — кроткая, сердцем — отзывчивая, лишнего слова поперек не скажет…

Не было между девушками соперничества, пока к старосте племянник из города не приехал, Искоркой звали — видно, за рыжие волосы, потому как характером не искристый был: молчаливый, ходил неспешно, в хоровод не вступал, песен не пел. Хотя — с охоты не случалось с пустыми руками возвращаться! Да и в кулачном бою никому не уступал, местные парни быстро перестали задирать его.

Приглянулся Искорка Марше.

А Олене — полюбился, да так, что на край света пошла бы за ним, сердце из груди отдала бы, если бы только попросил!

Искорка быстро приметил, какими глазами смотрят на него «сестрицы»: Марша улыбалась зазывно, Оленя краснела до слез… Быстро растерял Искорка все свое безразличие: стал на посиделки являться, чего прежде не случалось за ним, стал у захожих торговцев ленты яркие покупать и в венки вплетать, и венки им дарил — обеим. Словно решить не мог, какая же ему больше по сердцу!

Марша все от жизни легко принимала, все ее забавляло, вот и теперь, с Искоркой, тоже. Брала от него венок и говорила Олене:

— Пусть на обеих сразу женится! Я к тебе ревновать не стану. Ты будешь хлеб печь, кашу варить, птицу щипать, коров доить, в избе мести, ну, а я… Песнями вас тешить буду, на печке лежа!

У будинов можно было брать в дом по две, по три жены, — сколько прокормишь! — хотя, конечно, более четырех даже князья не брали, нехорошо считалось. Первой жене, «большухе», особый почет, вся власть в доме. Остальные — «молодшие» — у нее в подчинении. Но все же после первой свадьбы полагалось несколько лет с одной женой пожить — не бывало так, чтобы на двух сразу женились!

Оленя готова была ждать своего любимого столько, сколько потребуется, жизнь научила ее терпению. Но второй женой быть она не могла… Она могла быть только единственной! Так и сказала Искорке, а он — не поперечил, улыбнулся, обнял ее! Оленя то единственное объятие за признание приняла и столько радостных надежд перед ней заискрилось! Перед Маршей только чувствовала себя виноватой, плакала даже по ночам, в неблагодарности себя корила.

…Их сельцо ближе всех к Большому Болоту стояло: на Болоте волколюды не так, как в Лесу, лютовали, хотя, бывало, и туда захаживали — Большое Болото все же частью Леса было, деревья там росли, зверушки бегали, особенно — когда ягодам созревать пора, много зверья тогда на Болото приходило, и охота там была — как нигде в княжестве! Опасности, конечно, были: в трясину провалиться или того же волколюда встретить, но все ж — на так, как в Великом Лесу, где больше двадцать шагов не пройдешь, а добыча — много богаче, чем в других местах, еще доступных людям. Поохотиться на Большом Болоте — особым удальством считалось. С дальних мест собирались лучшие охотники, уходили на Болото группками, на несколько ночей. А возвращались — грязные да голодные, но с добычей в заплечных мешках. Прежде чем домой отправляться, останавливались в ближайших к Болоту селах: в баньке попариться, отдохнуть да отъесться, да птиц битых ощипать, да кабанье и медвежье мясо покоптить, да пушных зверьков выпотрошить и мех к обработке подготовить. Селян за гостеприимство охотники хорошо одаривали. Ну и к девушкам, конечно, от нечего делать приглядывались! А кто ж не рад будет за удачливого охотника дочку отдать, коли молодцу приглянется? И на чужую сторону можно, если не единственная!

Вот один из этих охотников у Поплеши с Одаркой и приноровился останавливаться. Издалека приходил… Громадный, как медведь. Ловкий, как кот. Злобный, как нечисть болотная! Даже те, кто на охоту с ним ходил, перечить ему боялись: враз пришибет! А уж лучше его охотника, наверное, во всем княжестве не было! Столько зверья набивал, что уносил с трудом! Олене он страшнее любого волколюда казался, да и Марша-щебетунья с ним шутить не осмеливалась.

Другие охотники день-два под чужой крышей ночевали, а Клемень у Поплеши с Одаркой неделями гостил. Жадными глазами на Оленю смотрел… О себе рассказывал: что село у них большое, что дом богатый, не дом, а целое городище! Что сын он у батюшки с матушкой один, а есть еще пять дочек, что три из пяти — замужем уже, что зятьев под свою крышу взяли, но все равно после батюшки первый хозяин в доме — он, Клемень! Ему уж лет десять, как жениться пора, но не встречал он такой, ради которой потесниться стоило! До сих пор не встречал…

Трижды он честью сватал Оленю у Поплеши с Одаркой, трижды те давали согласие, трижды Оленя отказывала. Она все ждала, когда Искорка посвататься решится!

Силой девушку замуж отдавать у будинов было не принято, но вот силой из дома увезти… Такое случалось! Бывало, что батюшка с матушкой не согласны, тогда девушка с парнем сговариваются и бегут. А на другой день парень ей косу обрежет и к родителям пошлет, вместе с подарком — с откупным за девичью косу. Бывает, приданого за дочерью дать не могут или свадьбу многолюдную справлять не в состоянии: тогда, опять же, сговариваются, и парень девушку ночью тихонечко увозит, и присылает косу с откупным, но только в этих случаях, с тайным родительским согласием, откуп небольшой бывает, символический. Но вот если родители — согласны, а невеста — нет… Тогда против ее воли сговаривается жених с родителями, откупного за косу заранее дает, созывает ражих дружков и похищение бывает настоящее: со слезами, криками, с зажатым ладонью ртом, с мешком, на голову наброшенным, с храпящими, быстрыми конями! Если все ладно, если невеста смиряется, если не сбежит, если руки на себя не наложит, если не отобьют ее другие искатели — посылают родным срезанную косу в мешке и монету. Чтобы якобы сговор от добрых людей сокрыть. Но люди-то все равно знают… И редко кто вмешивается!

Клемень дал за Оленю сорок куньих шкурок и два тяжелых золотых браслета-запястья, украшенных малиновой шпинелью. Ни за одну невесту в их сельце испокон веков не давали столько, сколько дал могучий охотник за сироту бесприданную!

…А как кричала она, когда стаскивал ее Клемень с печки за ноги, когда волок, стиснув намертво, к коням!

И ни одно окно в сельце не зажглось, словно и не слышал никто! А старостин-то дом ближайшим был, и все те мгновения, пока валил ее Клемень, связанную, поперек седла, Оленя ждала, что вот-вот выскочит Искорка из дома с луком и колчаном, и полетят в похитителя стрелы каленые, с какими Искорка на медведя ходил!

Нет, не выскочил… Не услышал. Или просто слышать не хотел?

Через месяц женился Искорка на Марше, взял за ней богатое приданое и остался жить в доме Поплеши, спать на простынях, вытканных Оленей, носить рубахи, сшитые Оленей, полотенцами утираться, Олениными руками вышитыми!

Плакала Оленя, когда резал ей Клемень косу под корень. Плакала, когда свекровь, с перекошенным от недовольства лицом (как же: взял сынок большухой в дом безродную да бесприданную!), повязывала ей поверх берестяного оглавья узорчатый плат. Весь первый год проплакала Оленя, пока не родилась у нее дочка: счастье живое, улыбчивое!

…Может, и любил Клемень Оленю, да только ни ласковым, ни добрым он быть не умел. А вот свекровь да сестрицы-золовушки возненавидели ее с первого же взгляда! Свекровь считала, что Оленя совсем Клеменя не достойна, сердилась, что Оленя все время плачет, счастья своего не ценит, да и мужа — хоть и слушается, но не любит! А золовушки злобились на красоту Оленину. Пять их было у матушки — Беляна, Зоряна, Голуба, Улыба и Полюба — все пять, как и братец, в матушку удались: рослые, плечистые, с грубыми лицами. Три старших хотя бы мужей себе нашли, но к ним парни не за любовью тянулись, а за приданым, и всех троих зятьев пришлось к себе на двор брать, потому как у самих парней — ни кола, ни двора, некуда ни коня привязать, ни жену молодую привести… Вот и злобились Беляна, Зоряна и Голуба на свою красавицу-невестку: за нее-то Клемень знатный куш отвалил, ее-то в свой дом хозяйкой привел, она-то могла себе позволить поупрямиться, да так, что силой увозить пришлось! А младшие, Улыба и Полюба, еще больше ненавидели Оленю: за то, что даже те редкие искатели, кто еще забредал на их двор, забывали при виде Олени, зачем пришли сюда, а когда вспоминали да начинали сравнивать… Все реже и реже захаживали женихи на богатый двор Клеменя, а Улыба и Полюба в грядущем одиночестве своем винили Оленю и, как могли, старались на ней, безответной, отыграться!

Покуда Сладушка не родилась, Оленя мало внимания обращала на гнев новой родни. Покуда одна томилась среди чужих недобрых людей — все равно было: жить или умереть, потому как счастья без Искорки ей не виделось. Но когда дочка на свет появилась — другое осмысление жизни пришло! Появилась и цель: Сладушкино счастье. Хотелось, чтобы Сладушку любили все: отец, тетки, бабушка. Чтобы вся жизнь Сладушки была светлым праздником! Чтобы не приближалась к ней Доля Горькая в дырявом корыте…

Ласкова стала Оленя ко всем, покорна да услужлива. Кротостью, послушанием, работой от зари до зари старалась заслужить доброе расположение домашних. Да куда там! Быстро избаловались свекровь с золовушками, сами уже на Оленю все валили — самое трудное, самое грязное — ни минуты отдыха не давали, да еще и покрикивали, да ругали пуще прежнего.

Недоволен был Клемень, что не сына первенцем родила ему Оленя, и другие за ним тоже недовольны были. Безрадостным оказалось Сладушкино детство.

У Беляны и Зоряны — по сыну, а у Голубы — даже два! Здоровые, крикливые, драчливые! Дразнили они Сладушку, обижали, случалось даже — поколачивали. С безмолвного одобрения матерей… А Оленя — целые дни за работой — когда успеет заметить и прогнать мучителей, а когда и нет! А Сладушка редко жаловалась. Плакала, забившись в уголок… По синякам, по носу разбитому да по растрепанной косице только и видела мать, как «добры» к Сладушке двоюродные братцы. И что могла она сделать? Мужу пожаловаться? Клемень так считал: коль не смог защититься — сам и виноват! Кто сильнее, тот и прав… И всю свою жизнь по этой заповеди строил, благо, силушки было не занимать! Самой наказать зверенышей, за уши отодрать? Попыталась раз… Так золовки налетели, как коршуницы, избили Оленю и в чулан затолкали, а уж без нее и Сладушке досталось! Было бы куда уйти — ушла бы, увела Сладушку, работала бы, не покладая рук, — прокормились бы, всех земля кормит, только трудись! Да уйти было некуда: кто ж примет ее, кто ж с Клеменем будет ссориться? Вот и приходилось самой терпеть и дочку терпению учить. Что ж еще, раз такая им Доля досталась, Горькая!

А с год назад Клемень — не без материных подсказок! — начал подумывать о второй жене: скучно ему было с Оленей, он мечтал найти веселую, дерзкую, которая всю жизнь ему расцветит и сына родит. «И с приданым!» — непременно добавляла свекровь: обидно ей было трижды приданое за дочерьми отдавать, а с невестки не получить ни разу! Но только сбыться этому не дано было. Потому как князь Бран объявил, что за голову и лапы убитого волколюда будет платить золотом. А Клемень считал себя лучшим охотником едва не во всей Будинее!

Как собрался в лес идти — Оленю словно кольнуло что-то: хоть и не любила она мужа, а все же жалела, чувствовала, что не вернется! Просила его робко: «Не ходи! Боюсь я за тебя!» Но и здесь свекровь поперек нее, назло ей присоветовала: «Совсем плохая жена у тебя, раз для мужа славы великой не хочет! А что боится — так это не того, что ты в Лесу сгинешь, а того, что, выполни ты княжий указ, завоюй княжью милость, девки сотнями на шее виснуть будут, да такие спорые и богатые, что ей не чета! Боится она — хозяйку новую в дом приведешь! Какая бы ни была молодшая жена, а такой дурище, как твоя Оленя, не поклонится! Иди, сынок!» Клемень ушел… И сгинул в Лесу. Позже уже нашли его — всего изгрызенного, стрелами истыканного, с перерезанным горлом: видно, боролся долго, не с первой стрелы сумели уходить его волколюды! Нашли его на кромке Леса, видно, сами же нелюди и оттащили, убитого, чтобы в их Лесу не лежал. Они всегда так почему-то делали…

Испугалась Оленя, как привезли Клеменя — неживого, как поняла, что — вдова теперь! Золовки ревели дружно, свекровь убивалась так, что попервой даже забыла ее, Оленю, во всем обвинить. Но ненадолго забыла: как схлынули первые слезы — еще злее стала! «Что ж за жена ты такая, раз мужа не удержала, от лютой смерти не уберегла! Поперек порога лечь должна была, но — не пустить! Кому ты теперь нужна вместе с девчонкой своей?!»

Оленя и впрямь никому не была теперь нужна. Нет более бесправного создания, чем вдова, не имеющая сына! Был бы сын у нее — он теперь считался бы в доме хозяином, а мать при нем — «матерая вдова», «медведица» — всю власть в доме в руках держать могла бы! Но теперь наследовать будут племяннички, а Оленя со Сладушкой — при них из милости жить! Если, конечно, никто из мужчин этого дома не захочет взять ее себе второй женой.

Два сына у Голубы: Ждан и Зван. И третий сынок уже под сердце стучал, когда муженек ее, Барыля, пожелал Оленю молодшей женой назвать! От такой большухи, как Голуба, добра не жди… Начала Оленя потихоньку к побегу готовиться, благо — некому теперь за ними погнаться и за волосы домой отволочь! В кузовок берестяной уложила рубашки новые, праздничный платок, носки теплые. Начала сухарики припрятывать да рыбку сушить, чтобы было, чем кормиться, пока она себе работу найдет. Понемногу даже пришло сознание, что теперь она свободная! И даже радость какая-то… Оленя этой радости стыдилась и боялась, но никак не могла из сердца прогнать! Мечтала, как хорошо им будет вдвоем с дочкой, как славно заживут… Только и этим мечтам не дано было сбыться.

Пропала Сладушка. Утащили ее волколюды.

— Что ж ты за баба такая, что ни мужа, ни дитя единственное сберечь не смогла?! — вопила свекровь. — Одно зло от тебя!

— Ты скажи, глаз у тебя дурной или в детстве прокляли? Почему у тебя все неладно-то так? — злобствовали золовки.

И уйти теперь не могла Оленя: если вернется Сладушка, то ведь домой придет, в этот самый дом, потому как больше некуда! А что, если облик человеческий у нее отняли?! Кто защитит ее, кто утешит?! А значит, надо ждать. И терпеть… Терпеть!

С тихой скорбью смотрели на Оленю громадные глаза Живеи. Олене показалось даже, что по деревянной щеке идола сбежала слеза. Не смея верить, она потянулась рукой, коснулась… На пальцах осталась влага! Оленя поднесла пальцы к губам: солоно… И впрямь — слеза?!

— Неужто же так горька будет доля моя, если даже ты, матушка Живея, обо мне плачешь?! — испугалась Оленя.

И, словно в ответ на ее мольбы, ветер пронесся над священной рощей, тронул верхушки деревьев и, в шелесте листьев, Оленя услышала: «Жди!»

— Спасибо, матушка, — прошептала Оленя, кланяясь земно идолу. А когда распрямилась, то увидела, что одно из яблочек, принесенных ею для Живеи, упало с жертвенного камня и подкатилось к самым ее ногам… Оленя подняла яблоко, прижала к сердцу. По-разному матушка Живея давала понять пришедшему к ней человеку, что то, о чем молился он здесь, сбудется! Но вернее знака, чем возвращенное яблоко, быть не могло!

— Спасибо, матушка! — повторила Оленя, целуя яблоко в румяную щечку.

Сбудется вымоленное!

Значит, вернется к ней Сладушка! Значит, поможет ей могучий чужеземец, великий воин, Конан из Киммерии! А если он не поможет, то уж тот, другой, молодой, светловолосый, с незабудковыми глазами — тот уж наверняка поможет! Так уж он смотрел на нее, по-доброму, жалостливо, сразу видно: близко к сердцу принял ее беду!

При воспоминании о молодом чужеземце у Олени вдруг в груди полыхнуло и лицо загорелось ей самой непонятным смущением, и она посмотрела украдкой на Живею — не сердится ли? — но Живея-матушка, всех сирот покровительница, всех печалей утолительница, улыбалась ей!

Глава пятая

Сладушка проснулась, когда солнечный зайчик, скользнув по ее лицу, коснулся века, и хмурый серый сон, который она досматривала без особого удовольствия, вдруг взорвался и окрасился малиновыми, алыми, огненными вспышками.

Проснувшись, Сладушка не сразу даже поняла, где она: над ней гремел птичий хор, над ней шелестела листва и воздух был такой вкусный, свежий и терпкий… Лесной воздух! Сладушка открыла глаза, огляделась — и вспомнила!

Она была в Лесу! В Великом Лесу! И это был вовсе не сон, это было наяву, а сном как раз оказалась та, серая, скучная жизнь, где Сладушку обижали, где у нее не было ни одного друга! В той жизни осталась матушка… И сейчас она наверняка волнуется, грустит… Но Сладушке обещали встречу с матушкой и, быть может, даже удастся взять матушку сюда, в Лес! Обязательно надо взять ее сюда, потому что без матушки Сладушка не могла быть по-настоящему счастливой даже в этом чудесном Лесу. А возвратиться домой и расстаться с Лесом… Отныне для девочки это было равносильно смерти: если понимать слово «смерть» как «исчезновение», так, как его понимала Сладушка. Ее отец ушел в Лес — и исчез! Ей сказали, что он умер, но мертвым его Сладушка не видела, для нее отца просто не стало. Ее тоже не станет, если придется покинуть Лес. Потому что жизнь в том, внешнем, человеческом мире настолько скудна и неправильна, что и жизнью-то зваться не может: это не жизнь, а грустное существование. А настоящая Жизнь — здесь!

Здесь все, все было иначе!

Лесные люди не возделывали землю — и потому не знали хлеба — но Лес давал им все, что нужно, чтобы жить, не испытывая ни в чем нужды.

Лесные люди не рубили деревьев, чтобы построить себе дома — некоторые из детей, никогда во внешний мир не выходивших, ужаснулись даже рассказу Сладушки о жилищах, сложенных из «мертвых деревьев»! — обитатели Великого Леса жили внутри деревьев: громадных живых деревьев, в которых время выгрызло дупла, размером иной раз превосходившие обычные дома! Сладушка узнала, что дерево живет и дышит корой, по коре бегут живительные соки, а все, что внутри, может быть удалено без особого вреда дереву — надо только делать это с умением и осторожностью. Дерево — как ребенок! — нуждается в ласке… Лесные люди говорили с деревьями, пели для них, умели их лечить. Когда рождался у них ребенок — его именем называлось деревце-побратим. И в это самое деревце клали урну с пеплом, когда обитатель Леса умирал, уходил в мир иной: в тот мир, куда уходит живое дыхание всех деревьев, когда-либо загубленных людьми! Еще лесные люди умели отгибать и переплетать живые ветви так, что, вырастая, они образовывали залы, переходы, воздушные коридоры — в Великом Лесу можно было передвигаться вовсе не касаясь земли!

Лесные люди любили и понимали животных — быть может, потому, что сами умели обращаться в волков, недаром же во внешнем мире их звали «волколюдами» — когда-то и Сладушка называла их так, когда-то, когда она их совсем не знала и боялась… Теперь-то она поняла, что они — люди! Особые люди, лесные! И даже то волчье, что было в них, казалось Сладушке милее многих вполне «человеческих» качеств, присущих людям внешнего мира.

Лесные люди говорили с животными, но для этого им не нужно было знание какого-то тайного языка — ежиного, лягушачьего или птичьего — нет, они просто смотрели в глаза… Их взгляд говорил! И с помощью взгляда они получали от животного ответ на все свои вопросы! Даже пугливые ящерки, даже малые пичуги неразумные без опаски взбирались на ладонь лесного человека и погружались взглядом в его взгляд!

Лесные люди помогали животным, чем могли, но больше — старались просто не мешать им жить своею жизнью. Первые дни, когда Сладушка только познавала Лес, она тянулась к каждому живому существу — потрогать, погладить…

— Ой, ежик, толстенький какой, хорошенький, серьезный!

— Оставь его в покое, не трогай, не мешай! Пусть он идет, куда хочет… Тем более — это не он, а она! Она ищет червячков и слизнячков, она должна быть сытой, чтобы было больше молока для маленьких… Не трогай ее! Видишь: она свернулась. Она будет волноваться, может прервать охоту — и останется голодной, а с ней и малыши!

— Ах, какой котеночек — пушистенький, хорошенький, пятнистенький! Он хочет играть со мной!

— Осторожно, это рысь! Видишь, на ушках у него кисточки? Рысь — самый страшный зверь, хуже росомахи! Он-то хочет играть с тобой, но здесь неподалеку бродит его мама, ты можешь ей не понравиться, а если она решит, что ты опасна для котенка… Нам даже всем вместе не справиться с ней!

«Всем вместе» — вот что было самое замечательное в Великом Лесу! Все семь лет жизни Сладушка была одиночкой — несчастной, преследуемой, презираемой за слабость — она и представить себе не могла, чтобы кто-то захотел подружиться с ней… Мальчишки дразнили и били ее. А девочки-подружки у нее просто не было! Все девочки в селе куда больше интересовались двоюродными братцами Сладушки, нежели ею самой… Она не умела казаться интересной, она не знала никаких игр и у нее не было куклы. Мама не раз скручивала для нее из соломы человечков, шила платье и повязывала яркий лоскуток вместо платка, но всех ее куколок братцы уничтожали с такой жестокостью, что Сладушка решила: лучше вовсе кукол не иметь, чем плакать потом, собирая по соломинке! А без куклы девочки в игру ее не принимали…

…Она заснула тогда, в лодке, и пробудилась лишь наутро, и долго поверить не могла глазам своим: лежала на широкой постели в богатых покоях, но главное — все стены вокруг были переплетением живых стволов! Она думала, что попала в сказку… Стала решать: в какую же именно? Что-то похожее было в сказке о Красавице, Чудовище и Аленьком Цветочке: похищение героини и пробуждение ее в роскошно убранном покое волшебного терема. Сладушка весьма критично относилась к своей внешности: вряд ли она могла бы называться красавицей с ее белесыми ресницами, вздернутым носом и россыпью крупных веснушек! Вот если бы Чудовище увидало ее маму! Но, в конце концов, это может оказаться очень страшное Чудовище, не смеющее думать о красавице более выдающейся, чем Сладушка… Сладушка попыталась представить себе такое Чудовище — и содрогнулась! На всякий случай поискала глазами серебряный кувшин с сияющим Аленьким Цветочком… А потом за ней пришли и отвели ее совсем не к чудовищу, а к прекрасной и благородной лесной княжне, к той самой Фрероне, для которой, собственно, ее и похитили. «Она позабавит Фрерону», — так сказали похитители. Но, похоже, они ошиблись: Фрерона не настроена была забавляться. Она посмотрела на Сладушку раскосыми золотистыми глазами, и Сладушка заметила тревожную морщинку между бровей и грустно опущенные уголки рта…

— Зачем?! — бросила Фрерона одному из похитителей, тому самому, злому, который тащил Сладушку и зажимал ей рот, и Сладушка не без радости заметила, как он сжался и сник под пристальным взглядом княжны. — Зачем, Ратмир? До того ли нам сейчас? Отец будет недоволен… Своих детей не знаем, как уберечь, куда же еще и чужих?!

— Прикажи, и я отнесу ее обратно, брошу там же, где взял! Всего день пути, если по реке!

— Нет, теперь уж поздно… Неизвестно, как ее примут там, после того, как она в Лесу побывала. Люди глупы и жестоки. Они и такую маленькую не пощадят… Отведи ее к детям. И пришли мне Эрмину.

Сладушка испугалась сначала, когда услышала, что ее отведут к каким-то незнакомым детям. Волколюды… А дети их — волчата! Они могут оказаться в тысячу раз хуже, чем ее двоюродные братья, хоть и казалось ей раньше, что хуже просто не может быть… Сладушка шла и роняла слезы. Протестовать или громко плакать она не осмеливалась. Боялась, что ее накажут. И потому покорно шла за Ратмиром по бесконечным коридорам живых ветвей. Потом они спустились по лестнице и оказались на залитой солнцем полянке. На полянке были дети. К великому ужасу Сладушки — почти все мальчики! Только две девочки…

Ратмир ушел, и та, что постарше, подошла к Сладушке и принялась бесцеремонно ее разглядывать. Сладушка насупилась и стиснула кулачки… Девочка была выше ее ростом, одета по-мальчишески, но — с длинными темными косами. У нее были такие же раскосые золотистые глаза, как у Ратмира, как у Фрероны, как у всех здесь. И у нее были острые уши… Сладушка похолодела от страха. Но девочка, видимо, не была настроена бить или загрызать ее прямо сейчас: напротив — удовлетворенная осмотром, она доброжелательно улыбнулась.

— Я знаю, тебя нынче ночью привезли. Ты боишься, да? Но ты не бойся, мы людей не едим! И мы не будем тебя убивать, если только ты зверей обижать не будешь и деревья рубить не станешь.

— Да ей топора не поднять! — задиристо крикнул один из мальчишек.

Сладушка вздрогнула и отступила, но та девочка не испугалась и не смутилась: она толкнула мальчишку кулаком, одновременно зацепив ногой его ногу. Мальчишка покатился по траве. Сладушка ожидала, что он вскочит и даст сдачи, да еще остальные ему помогут…

Но мальчишка только расхохотался и подмигнул обидчице.

— Когда-нибудь научусь у тебя этому приему и тебя же с его помощью носом вниз уложу!

— Так я другой прием против этого знаю! — гордо ответила ему девочка и повернулась к Сладушке. — Не обращай на них внимания. Они еще глупые… Мальчишки вообще долго глупыми остаются! Меня зовут Итта. А тебя?

— Сладушка…

— Сладушка! Смешное имя! — заметил другой мальчишка.

— Почему же оно смешное?! — возмутилась Сладушка. — Ну… Оладушка — вроде как «Сладушка», а по смыслу получается «Вкусняшка».

— Я же говорю тебе — глупые они! — фыркнула Итта. — Я так рада, что ты — девочка! А то я здесь одна… Еще есть Линдель, но она ведь совсем еще несмышленыш! Там, в глубине Леса, в других поселениях, есть, конечно, еще девочки, но здесь нас только две.

Линдель-«несмышленыш» смотрела на Сладушку ясными, чистыми глазами, волосики у нее чуть вились и золотились, но даже у нее были острые уши, даже она была оборотнем! Сладушка не знала, что ей теперь думать! Они все были оборотнями… Но они нравились ей! Особенно — Итта… Сладушка никогда не встречала такой смелой девочки! Ей захотелось стать похожей на Итту и обязательно научиться у нее этому замечательному приему, а потом — и всем другим приемам, какие Итта только знает, а потом — вернуться домой и…

— Меня зовут Ролло, — сказал Сладушке мальчик, которого Итта опрокинула на землю.

— А меня — Хегни! Ты не сердись, я тебя не буду «Оладушкой» дразнить, если тебе не нравится. Я пошутил… Я же знаю, что по-взрослому твое имя «Услада» — очень красивое имя и тебе подходит!

— А меня — Марви!

— Якко!

— Ориен!

— Хэллир!

— Ты любишь орехи?

— А рябину в меду?

— Ты когда-нибудь пробовала молоко лосихи?

И столько доброты, столько искреннего интереса в глазах, в голосах, в улыбках этих детей!

— А скоро ты станешь одной из нас? Скоро ты пройдешь через Дерево? — спросил ее Хегни. Его волосы отливали рыжиной и веснушек у него было не меньше, чем у самой Сладушки, и потому он ей понравился больше других, но слова его привели ее в недоумение.

— Как это — через дерево?..

— Не спеши, Хегни, она же еще даже не знает, хочет ли стать одной из нас! — вмешалась Итта. — К этому надо быть готовым… Надо быть достойным подойти к Дереву и шагнуть внутрь! Но прежде мы должны научить ее лесной жизни. Если Лес ее примет…

— А это правда, что вы — оборотни?! — восторженно спросила Сладушка.

— Правда.

— Ой… А покажи, как вы это делаете?!

— Не могу. Для этого должно быть особое состояние духа, понимаешь! Когда дух настолько силен и возвышен, что он управляет твоим телом и происходящими в нем изменениями. То есть… Ну, просто надо очень сильно разозлиться или испугаться, тогда в нас вскипает волчий дух! Или же — в полнолунье пройти через Дерево. А чтобы в первый раз обратиться, обязательно нужно пройти через Дерево…

— Внутри Дерева с тобой произойдет такое, что, даже вернувшись в человеческий облик, ты останешься похожей на нас! У тебя будут такие же глаза и уши, — добавил Хегни.

— Но прежде тебе надо научиться жить в Лесу. Я буду учить тебя! — гордо сказала Итта. — Я — самая старшая!

Она огляделась по сторонам, ища того, кто осмелится ей возразить, но такого смельчака не нашлось, и она снисходительно улыбнулась Сладушке, приобняв ее за плечи.

— Урок первый! Как залезть на дерево быстро и ловко, но при этом не сделать дереву больно.

…Но учила ее не только Итта. Учили и взрослые. Понемногу… Только самому основному… Чтобы раскрыть ее душу для глубинного понимания этой жизни и этих законов. Лесные люди не считали возможным просто поставить ребенка перед необходимостью поступать «так и не иначе», как это делали взрослые во внешнем мире. Лесные люди не требовали от нее слепого послушания. Они хотели, чтобы она научилась слушать сердцем. Они хотели, чтобы она по-настоящему полюбила Лес!

И она полюбила! Лес и всех его обитателей, а главное — своих чудесных друзей… Она уже не могла назвать лесных людей «волколюдами». И она хотела стать одной из них. Действительно хотела!

Родители Итты взяли ее в свой дом. Итта стала для нее все равно что сестренка! И, каждое утро, просыпаясь от птичьего гвалта или от солнечного зайчика, упавшего на лицо, Сладушка первым делом касалась рукой стены и ощущала Жизнь: живое дерево, движение соков, бегущих вверх, к листве, и вниз, к корням… Она была счастлива здесь! Она забыла весь свой страх. Единственно — здесь не было матушки и матушка наверняка тревожилась и тосковала… Но Сладушка верила, что сможет забрать ее сюда, когда по-настоящему узнает Лес, когда пройдет через Дерево и станет одной из них.

Сладушка рассказывала своим новым друзьям о жизни во внешнем мире, о своей семье, о братьях-обидчиках. Итта возмущалась, злилась и строила планы мести:

— Вот если мы все выйдем из Леса, да как явимся туда, к ним, посмотрим тогда, кто кого обидит! Такие, как они — всегда трусы; только с теми, кто слабее, смелыми бывают! А вот если мы все…

«Мы все» — какой дивной музыкой звучали для Сладушки эти слова!

— Нас никто не отпустит из Леса, вернут с пол дороги, мы еще не вошли в тот возраст и не названы воинами, — возражал благоразумный Якко.

— Ничего страшного! Месть может подождать… Нельзя лишь забывать о ней! А мы не забудем! — кровожадно обещал Ролло.

Сладушка знала, что мстят лишь за кровную родню. Значит, ее здесь так приняли и признали, что она для них — все равно, что кровная родня, все равно, что сестра им всем!

…И ей уже не хотелось мстить былым обидчикам. Не видеть бы их никогда, не возвращаться туда и забрать в Лес матушку — вот и все! И пусть они живут себе по своим нелепым законам! Им все равно не понять, что такое быть по-настоящему счастливыми!

Сладушка научилась лазить по деревьям и каждый вечер, прежде чем отправиться спать, забиралась повыше и смотрела на луну. Луна понемногу округлялась… Ей обещали, что в первое же полнолуние она пройдет через Дерево!

— В прежние времена тебе пришлось бы несколько лет здесь жить, прежде, чем тебя подпустили бы к Дереву, но времена изменились, — серьезно глядя на Сладушку, говорила Итта. Сколько ни просила ее Сладушка рассказать, что же именно происходит внутри Дерева, Итта молчала об этом. Быть может, стойко хранила великую тайну, а может — просто не могла найти слов, чтобы описать это.

— Мы не такие, как люди. Мы тоньше чувствуем. И слух, и зрение у нас острее. Мы умеем бесшумно двигаться. Мы можем заворожить силой взгляда. Все живое в Лесу повинуется нам… Мы — не лучше и не хуже. Просто мы — другие, — говорил Сладушке Хегни. — Говорят, нас научили этому альвы в древние времена. Когда-то мы совсем не принимали чужих и не раскрывали людям наших тайн, и не позволяли приближаться к Дереву тем, кто не родился в Лесу. Времена изменились… Если бы мы не обращали людей, наверное, никого бы и вовсе в Лесу не осталось!

«Мы». Сладушка собиралась стать частью этого «мы». С нетерпением ждала полнолуния. Ей казалось, что, обратившись, она будет избавлена от опасности вернуться в ту жизнь, в тот мир. Она обретет новые возможности, новые силы. Она станет другой! Она научится защищаться… И сможет наконец защитить свою матушку! И Лес их примет, как своих детей.

…За все время пребывания в Лесу она не видела ни одного волка. Ей объясняли, что обернувшиеся уходят в глубь Леса и живут там особо, как положено волкам. Некоторые в полнолуние возвращаются к человеческому обличью, а некоторые так влюбляются в волчью жизнь, что остаются навсегда волками, и даже на совет к князю приходят в образе волков!

Часто, лежа ночами без сна, слыша издалека доносящийся хор волчьих голосов, Сладушка пыталась представить себе, как это — стать волком? Не просто научиться обращаться в зверя, но стать им по-настоящему, надолго, жить, как они живут, читать Лес, как открытую книгу — все шелесты, все запахи… Она мечтала: когда-нибудь, когда она станет старше и матушка уже не будет так за нее волноваться, она превратится в волчицу надолго и уйдет в Лес, к ним! Она поймет наконец, о чем они поют… И сама научится их песням.

Глава шестая

С Вуйко Сладушка познакомилась как раз накануне полнолуния. Они играли на полянке, все вместе, было весело, а потом Сладушка заметила его: он стоял в стороне, в тени большого дерева, сам — очень маленький, худенький, бледный, он смотрел без улыбки на их забавы и в глазах у него была такая недетская печаль, что у Сладушки защемило сердце и она вспомнила себя… Какой она была еще совсем недавно! Она вышла из круга играющих и подбежала к нему:

— Ты кто? Почему я не видела тебя раньше? Почему ты такой грустный?

Она подумала даже, что этот мальчик тоже из внешнего мира, впервые оказался в Лесу… Тем более, что уши его были скрыты под круглой зеленой шапочкой… Но тут он полыхнул на Сладушку злыми зелеными глазами и толкнул ее так, что она упала, и, падая, она успела подумать, что у людей таких глаз не бывает, такие глаза могут быть только у очень голодного волка!

— С чего это ты? — спросил она, потирая ушибленную макушку. — Я тебя чем-то обидела?

— Ты — человек, — с ненавистью прошипел мальчик. — Я знаю, ты совсем недавно оттуда! Я ненавижу всех людей! Я не играю с этими детьми, потому что они играют с тобой! Тебя следовало бы просто убить и не приводить сюда… Ни одному человеку не стать настоящим волком!

— Почему же ты такой злой? — удивленно прошептала Сладушка. — Я думала, в Лесу все добрые и счастливые… У вас здесь так хорошо!

— Да, у нас здесь хорошо! А люди не терпят, чтобы где-то было хорошо, и они хотят уничтожить Лес и убить всех нас, и они убили мою маму! Охотники убили мою маму!

— А моего папу убили в Лесу…

— Но мы же его сюда не звали! Он пришел убивать — и получил свое! Люди всегда стремились проникнуть в Лес, а теперь стали хитростью подсылать сюда своих детенышей! — мальчик смотрел на Сладушку с таким презрением, с такой гадливостью, что она попятилась от него.

— Меня сюда никто не засылал… Меня украли и привезли на лодке. Я даже плакала, думала, меня убьют, но здесь оказалось так хорошо, лучше, чем дома, — с робкой улыбкой попыталась оправдаться Сладушка.

— Тебя и следовало убить! И всех вас…

Мальчик в зеленой шапочке шагнул к ней, замахнулся, и Сладушка привычно закрылась руками, еще не веря, что здесь, в этом Лесу ей встретилось зло! Но удара не последовало…

— Остановись, Вуйко! Прекрати! Мне стыдно за тебя!

Над Вуйко, сжимая его занесенную руку, стоял высокий мужчина — совсем молодой еще, но с сединой в пышных темных кудрях, с такими же, как у Вуйко, злыми зелеными глазами.

— Но почему?! Она же человек! Она мой враг! Посмотри: у нее круглые уши! Она — та самая девчонка, которую принес Ратмир! И она даже не отпирается! Она же человек! Мы же с тобой ненавидим людей… Они убили маму…

— А ты только что едва не уподобился им. Ударить женщину! Существо, которое заведомо слабее тебя! Мой сын на такое не способен! Ты мне противен…

Жестокие слова хлестали бедного Вуйко, как плеть. Он разрыдался, но этот взрослый — его отец? — продолжал говорить, безжалостно добивая его! Сладушка вспомнила своего отца — как он дразнил ее, смеялся над ее слезами — неужели только матери способны на сочувствие, неужели все отцы на свете такие злые?!

— Да как же вы можете так говорить ему! — возмущенно завопила Сладушка. — Неужели вы не понимаете: у него убили маму, он и так горюет, ему и так плохо, а вы его ругаете, вместо того, чтобы утешить! Неужели вам совсем его не жалко? Он же сирота, нельзя обижать сирот!

Сжав кулачки, Сладушка наступала на незнакомца, которому едва ли до пояса доставала. Даже тоненькая белая косичка на затылке дрожала, так она была возмущена!

Незнакомец смотрел на нее без улыбки, недоуменно приподняв бровь. А Вуйко от удивления даже рыдать перестал и воззрился на непрошеную защитницу полными слез глазами. Сладушка поняла, что от нее ждут каких-то действий, то есть, если она не предпримет чего-нибудь немедленно, то над нею просто посмеются и никто, никогда больше не будет принимать ее всерьез! Собравшись с духом, она стукнула незнакомца кулаком по коленке… И храбро взглянула ему в лицо — правда, для этого ей пришлось запрокинуть голову.

— Вот, значит, как! — спокойно сказал незнакомец и потер коленку. — Значит, Вуйко, ты глуп вдвойне! Раз не сумел разглядеть под оболочкой круглоухого человеческого детеныша такой поистине волчьей отваги!

Вуйко снова заревел.

— Какой же вы злой! — снова вскипела Сладушка и, подойдя к Вуйко, обняла его вздрагивающие плечи. Что-то извечное, женское, материнское даже, проснулось сейчас в ее сердце и, гладя своего недавнего обидчика по голове, Сладушка приговаривала:

— Бедный! Бедный ты мой!

Постепенно всхлипывания стали реже, потом и вовсе утихли, но Вуйко не спешил размыкать ее объятий — он так тосковал по нежности! Отец смотрел на них с некоторым недоумением.

— Хватит, Вуйко, пойдем!

— Нет! Никуда он с вами не пойдет! Вы не умеете обращаться с детьми, вы — злой! И мой отец был таким же злым, как вы… И Вуйко со мной останется!

— Вот, значит, как… Что ж, я так и думал, что когда-нибудь это случится! Только не ждал этого так рано, — криво усмехнулся отец Вуйко и тронул плечо сына. — Я ухожу. Если передумаешь — догонишь.

И он действительно ушел! Сладушка задохнулась от возмущения, провожая взглядом его широкую спину, обтянутую потертой замшевой курткой.

Вуйко осторожно высвободился из ее объятий. Лицо его распухло от слез, и злоба в глазах погасла — осталась лишь грусть! Таким он Сладушке нравился больше, но и жалела она его, такого, еще сильнее: хотелось защитить, приласкать, сделать для него хоть что-то хорошее!

— Думаю, Итта не очень рассердится, если я приведу тебя, — робко начала Сладушка.

— Нет. Я пойду за ним… Я не могу его оставить теперь! И потом, он же прав. Во всем. Я — подлый и глупый. А ты — ты добрая и храбрая, спасибо тебе!

— Нет, нет, ты не подлый, не глупый, вовсе нет! Ты просто очень несчастный… И я же все-все понимаю! А уши у меня скоро тоже будут острые… Ты придешь сюда завтра? — отчего-то ей очень важным казался его ответ, и потому голос получился какой-то жалобный.

— Я приду, — твердо ответил Вуйко.

— И мы поиграем?

— Я не умею играть. Но я приду.

— А если он не пустит?

— Все равно приду. Тебя как звать-то?

— Сладушка.

— Сладушка-Оладушка! Берегись, как бы кто не съел!

Прощальным жестом Вуйко дернул ее за косичку — и ушел, не оборачиваясь, как и его отец.

«Сладушка-Оладушка! — сердилась Сладушка, переплетая растрепанную косичку. — Если кто еще имя спросит — назовусь по-взрослому: Усладой!»

На следующий день они снова играли на той же полянке, в любимую всеми лесными детьми, никогда им не надоедавшую игру: в «волков и охотника». Эта игра особенно поощрялась взрослыми, потому что считалась весьма полезной с практической точки зрения. Тот, кто «водил», был «охотником», остальные — «волками». «Охотник» искал «волков», прислушивался к каждому шороху, его целью было обнаружить «волка» и «убить», коснувшись его прутиком. «Волки» должны были прятаться, ни единым шелестом, даже дыханием не выдать себя, и, подкравшись сзади, «убить» «охотника», коснувшись его рукой. Если «волк» вовремя замечал приближающегося к нему «охотника», он мог попробовать убежать. Бежать следовало к самому большому дереву на поляне, которое на время игры назначалось Тем Самым Деревом — тот, кто успеет залезть на дерево и нырнуть в дупло, считался спасенным. «Убитый волк», соответственно, назначался «охотником».

«Охотником» в то утро был Марви — очень сильный, но не очень ловкий — ему до сих пор не удавалось догнать ни одного «волка». Зато его самого «убивали» неоднократно, что, естественно, продлевало срок его «охотничьей повинности».

Притаившись за кустами, Сладушка следила, как неуверенно, поминутно оглядываясь назад, движется Марви по поляне, и вдруг — знакомая зеленая шапочка бросилась ей в глаза! Вуйко! Он пришел! Она, конечно, ждала его, но не верила, что он осмелится уйти из дома против воли строгого отца… И вот Вуйко здесь, стоит возле старой сосны, такой маленький, такой серьезный и бледный — он пришел, он пришел ради нее! Сладушка обрадовалась этому настолько, что, забыв и про игру, и про бдительного «охотника», со всех ног побежала к Вуйко через поляну!

Бедный Марви понял только одно: «волк» выдал себя, «волк» побежал — и почему-то не в направлении Того Самого Дерева, а к старой сосне, в которой вовсе нет дупла — значит, можно попытаться догнать и «убить», и избавиться наконец от надоевшей роли «охотника». Марви бросился за Сладушкой и, коснувшись прутиком ее спины, торжествующе взвизгнул:

— Ты убита!

…Что-то полыхнуло в глазах Вуйко, что-то звериное, и он прыгнул на Марви, и опрокинул его на траву, и Сладушка могла бы поклясться, что в этот самый миг личико Вуйко как-то вытянулось вперед и во рту сверкнули острые — волчьи! — зубы! Ужас окатил ее ледяной волной. Прижавшись спиной к сосне, она смотрела, как руки Вуйко, внезапно изменившие форму, стискивают шею несчастному Марви.

— Нет, это ты убит! — страшным, чужим голосом прохрипел Вуйко и, оскалив зубы, склонился к шее Марви.

Сладушка зажмурилась, ожидая услышать предсмертный крик…

— Хватит, Вуйко! — прозвенел голосок Итты. — Ты и Марви испугал, и Сладушку! Она еще к твоим глупым шуткам не привыкла… И вообще, ты в нашей игре не участвуешь!

Сладушка открыла глаза. И Вуйко, и Марви уже поднялись на ноги, Итта заботливо отряхивала курточку Марви, а Вуйко… Он просто смотрел на Сладушку. Щеки его горели. Он улыбнулся. И зубы, и руки у него были самые что ни на есть нормальные… Показалось?! Нет! Это было! Она видела!

…Они ушли с полянки и бродили по Лесу вдвоем, рука об руку. Вуйко молчал. И Сладушка не знала, о чем говорить с ним. Прежде она и представить себе не могла такого, чтобы с мальчиком подружиться! Она и с Иттой-то в первые дни разговаривать стеснялась, разве что на ее вопросы отвечала. Но Итта — девочка! А Вуйко…

— Ты чуть было не превратился, да? Там, на полянке? — робко спросила Сладушка.

Вуйко кивнул.

— Я не люблю эту игру, — тихо сказал он. — Глупая игра. Они даже не видели никогда охотников! Они не знают, как это бывает… А я — видел. Я видел, как они побежали за моей мамой. Пока нас Эрмина уводила в другую сторону — меня и свою дочку Линдель. Я думал, мама заведет их в Лес и убежит, а они — заблудятся! Но один из них оказался хорошим лучником. Я не люблю эту игру… Не понимаю, как можно изображать охотника?!

— «Охотника» выбирают. С помощью считал очки. А следующим «охотником» становится тот, кого «убьют». Но ты прав. Это глупая игра.

Они помолчали и, наконец, Сладушка решилась спросить:

— Как ты думаешь, я смогу научиться этому? Превращениям? Как ты сегодня?

— Ты пройдешь через Дерево. И, если Дерево почувствует, что твой дух готов, оно даст тебе Силу Леса и ты станешь одной из нас.

— А как ты думаешь, мой дух готов?

— Да. Ты — храбрая. Я бы сам хотел провести тебя через Дерево, если бы был постарше… Но тебя поведет тот, кого назначат за тебя отвечать. Обычно детей проводят через Дерево родители, но тебя, наверное, княжна или сам князь. Или тот, кто привел тебя в Лес.

— Лучше было бы, если бы это был ты, Вуйко! — вздохнула Сладушка. — И лучше бы это случилось как можно скорее!

Лес вздохнул, всколыхнулся — шорохом и шелестом листьев, слабым поскрипыванием сухих ветвей — а с кроны дерева, под которым они сидели, слетел листок, первый осенний листок, золотой с зелеными прожилками. Слетел и опустился на лоб Сладушке!

— Лес тебя принял, — улыбнулся Вуйко. — Этот листок — знак! Сохрани его.

Сладушка поцеловала листочек и спрятала на груди, под рубашку.

А луна все росла, все круглилась! Сладушка тревожилась, терзала родителей Итты вопросами: точно ли в это полнолуние? не передумают ли? Ей отвечали терпеливо, что все от князя зависит, когда он решит, потому что все, из внешнего мира пришедшие и желающие остаться в Лесу, подпадают под его личную власть и ответственность, он для них — как отец… Слово «отец» ни с чем приятным у Сладушки ассоциироваться не могло, и она побаивалась этого неведомого лесного князя! Но потом — потом от ее вопросов и вовсе стали отмахиваться: что-то творилось в Лесу, словно какая-то неведомая опасность нависла над всем этим миром, все взрослые ходили какие-то хмурые, дважды князь собирал Большой Совет на Священной Поляне у Дерева, родители Итты уходили туда, а когда возвращались — мама долго плакала и долго тискала в объятиях недовольную Итту, совершенно не замечая испуганного, вопрошающего взгляда чужого дитяти, волею судьбы заброшенного в ее гнездо! После Сладушка плакала ночью и острее, чем прежде, ощущала свое одиночество, тосковала по матушке, по своей родной матушке, которой Сладушка всегда была нужна и интересна, вне зависимости от событий, происходящих в окружающем мире… Она даже подумала пару раз о том, чтобы уйти из Леса, вернуться к матушке, но — не решилась: теперь Лес стал ее миром и себя она ощущала не более чем частичкой Леса, как тот засохший листок, который она хранила в кармашке на груди. Она не хотела возвращаться туда — напротив, она мечтала еще и матушку оттуда забрать! Близилось полнолуние, но никому теперь не было дела до Сладушки и до ее обращения…

— Пойди к княжне, — посоветовала ей Итта. — Княжна детей любит, да и потом, это она призывала похищать человеческих детенышей и делать их волками… За каждого из наших убитых — человеческое дитя! Пойди к княжне, попроси ее. Должна же она чувствовать хоть какую-то ответственность за тебя! И потом, она порадуется… Тому, что ты так хочешь остаться в Лесу.

Пойди к княжне — легко сказать! Сладушке даже близко не удалось подобраться к тем пяти пустотелым деревьям, соединенным между собой переходами из живых ветвей, — к обители лесных князей! Ее гнали оттуда стражи: «Уходи, малявка, не до тебя сейчас княжне!» И она уходила… Шла к большому дереву, под которым они с Вуйко всегда встречались, садилась на выпирающий корень, тихо жаловалась — дерево умело слушать! Дерево никогда ее от себя не гнало.

…В тот вечер, когда должна была взойти над Лесом полная луна, Сладушка пришла на встречу с Вуйко в совершенном отчаянии. Вуйко опаздывал, чего обычно не случалось с ним, и Сладушка, чувствуя себя никому не нужной и всеми позабытой, расплакалась.

— Эй, Сладушка! Идем со мной скорее!

Вуйко — страшно грязный, весь в болотной жиже, без шапочки, волосы, темные и кудрявые, как у отца, намокли и слиплись — Сладушка даже испугалась, так неожиданно выскочил он, словно из-под земли…

— Ой, я не узнала тебя! Ты откуда такой?

— В болото упал! Торопился! Сегодня ведь полнолуние, а ты же хотела… А я знаю, как нам к княжне подобраться, чтобы со стражами не сталкиваться! Поклянись только, что будешь молчать, потому что это секрет, никто, кроме меня, его не знает! Ну, клянись, живо!

— Клянусь, — испугано пролепетала Сладушка.

— Слушай: княжна наша встречается с человеком из внешнего мира! Любят они друг друга… Такое не в первый раз и не в последний, но чтобы княжна!!! Такого не бывало с тех пор, как Лес стоит! Она ходит к нему на кромку Леса, там, где Лес с Большим Болотом сходится. Мы подстережем ее на обратном пути и ты ее о милости попросишь, чтобы она сегодня же провела тебя через Дерево. Проси именем Полной Луны — Полной Луне наши предки поклонялись, в такой просьбе никто никому отказать не посмеет! Идем!

— Нам нельзя на кромку, не велят…

— Не будь трусихой! Я сколько раз бывал — никто меня не выследил! Зато сам я княжну увидал, как она с тем человеком… Стоят, разговаривают — часами! — за руки держатся, а еще — видел раз, как он ее поцеловал!

— Ой!

Они бежали через Лес. Вуйко — беззвучно, мягко, как рысь. Сладушка — нет, не пошли ей на пользу уроки жизни в Лесу! — хоть и маленькая, а шуму от нее, как от медведицы! Ближе к кромке, где деревья стояли реже, Вуйко и Сладушка крались неспеша, потом Вуйко остановился, ее за руку дернул и указал пальцем:

— Вон они!

Сладушка вглядывалась, но видела лишь тени… Мохнатые тени еловых лап… Потом — шевельнулось что-то на фоне одной из темных елей. Две фигуры, слитые в объятиях в одну! И услышала — шепот…

— На что способны они? Небольшой отряд — против целого Леса! В былые времена против вас посылали армии… И где теперь эти армии? Спят на дне болота! А Лес — как стоит, так и стоял! — шептал неизвестный мужчина, обнимая княжну.

— В прежние времена люди меньше знали о нас… Я боюсь князя Брана! Он хитер… Я чувствую — ему известна наша тайна! Тайна Великого Леса… Когда я сидела на цепи в том подвале, когда князь допрашивал меня… Я чувствовала: он знает! Но хочет знать еще больше, — отвечала Фрерона. — И потом, он призвал не простых наемников! Даже мы слыхали о Конане из Киммерии… Если легенды не лгут — он всемогущ и неуязвим!

— Легенды всегда лгут!

— Нет! Если бы он не был обычным, имя его не гремело бы по всему миру… Князь знал, кого звать на помощь!

— Каким бы ни был этот Конан из Киммерии, он — человек; я сомневаюсь, чтобы он был бессмертен! Я найду способ избавиться от него, да и от его отряда… Это будет не так уж сложно, поверь мне!

— Князь найдет другого!

— Ему долго придется искать героя, подобного Конану. Мало кто осмелится явиться сюда после смерти киммерийца!

— Послушай, ты не должен… Совсем другое велят тебе долг и честь! Я не хочу стать причиной твоих несчастий! Ведь я люблю тебя…

— А я люблю тебя! Я люблю тебя больше, чем долг! Больше, чем честь! И я не считаю справедливыми действия правителя Будинеи. Я буду защищать Лес… От князя и от его наемников! Ведь, защищая Лес, я защищаю тебя! Любовь моя…

Они еще долго шептались, целовали друг друга в тени гостеприимных елей, потом княжна проводила своего друга на тайную тропку в Болоте, ведомую лишь обитателям Леса. Вернулась, еще постояла немного… И пошла. Прямо к детям, притаившимся за кочкой.

— Иди! — толкнул Сладушку Вуйко. — Падай в ноги и заклинай именем Полной Луны!

Фрерона шла в такой глубокой задумчивости, что испугалась даже, когда Сладушка выкатилась на тропинку прямо ей под ноги, — испугалась, отшатнулась и выхватила из-за пояса кинжал! Потом, разглядев, облегченно вздохнула.

— Ты откуда, девочка? Что ты здесь делаешь ночью?

— Заклинаю тебя! Именем Полной Луны! — всхлипнула Сладушка. — Помоги мне…

— Что? Что ты шепчешь? — Фрерона опустилась на колени и обняла девочку за плечи. — О чем ты просишь меня?

— О милости великой… Я хочу стать одной из вас! Именем Полной Луны…

— Именем Полной Луны, благословляющей Великий Лес своим светом! Помоги ей, княжна! — Вуйко выскочил на тропинку и встал рядом со Сладушкой. — Ты не можешь отказать… Она очень хочет!

Фрерона внимательно смотрела в лицо Сладушке. Коснулась пальцем ее ушка…

— Я тебя помню. Тебя Ратмир привез. Домой ты совсем не хочешь?

— Не хочу… Я хочу в Лесу жить и матушку сюда забрать! Прошу тебя! Именем Полной Луны!

— Не повторяй это имя так часто, — улыбнулась Фрерона и взяла Сладушку за руку. — Идем. Я чувствую — ты готова! Я проведу тебя через Дерево. И буду отвечать за тебя на Большом Совете!

Дерево стояло посреди широкой поляны. Оно действительно было огромно! Сладушка поняла, почему все лесные люди говорили о нем с таким почтением и трепетом. Наверное, такого Дерева больше нигде в мире не было! Казалось, оно касается неба кроной! Казалось, луна покоится на темных его ветвях! Казалось, звезды мерцают среди листьев! Ствол был огромен — не дерево, а дворец! Фрерона обвела Сладушку вокруг — и Сладушка не могла поверить глазам своим! Серебристо мерцала кора… А в сквозное дупло взрослый человек мог пройти, головы не склоняя!

— Когда мы войдем в дупло, ты просто закрой глаза и постарайся представить, как срастаешься с этим Деревом, становишься с ним единым существом! И, когда почувствуешь, как меняется твое тело, не пугайся… Просто сделай шаг вперед. И открой глаза!

…Мир казался совсем другим по ту сторону Дерева.

Глава седьмая

Конан хотел узнать как можно больше о тех, с кем ему предстояло сражаться. Для этого следовало почитать какие-нибудь летописи или, что гораздо лучше, ибо в чтении Конан был не силен, поговорить с кем-нибудь из стариков, хорошо знающих историю родного края. Не бывало земли, в которой Конану не удавалось бы найти такого старика, а беседы с ними оказывались, как правило, много полезнее, чем чтение летописей: старики иной раз такое припомнят, что в летописи заносить постыдились или не осмелились!

В Будинее ему указали на старика Бажена. Жил Бажен в селе — от Гелона не близко — но, похоже, стоил того, чтобы потратить день на поездку: он не только был старейшим из живущих и оставался при этом в трезвой памяти, он не только знал всю историю Будинеи, передаваемую в его роду из уст в уста, — Бажен был знаменит тем, что собирал и записывал не только легендарные, но и сказочные предания родного края. А в сказках, как не раз убеждался Конан, правды больше бывает, чем в летописях, только правду эту угадать непросто…

Конан отправился к старику Бажену и взял с собой Иссахара: верным друзьям своим, боевым коням, воины решили дать отдохнуть и попастись на сочной травке, а для скорейшего передвижения ратники князя предложили им легкую двухколесную упряжку, похожую на ксифские и стигийские колесницы, а кто мог лучше управиться с колесницей, запряженной четверкой быстрых коней, чем стигиец Иссахар?

Кони были хороши! Статные, тонконогие, нервные, с гибкими шеями и злым пламенем в глазах… Таких коней нелегко удержать и подчинить себе, но, если все же удастся, упряжка полетит, как на крыльях! Конан довольно поглаживал атласные бока коней, приплясывавших на месте и храпевших от нетерпения. Потом оглянулся в поисках Иссахара… И буквально столкнулся взглядом с незаметно подошедшим сзади незнакомым молодым человеком. Глаза у незнакомца были холодные и светлые, как большие снежинки. И взгляд… Ну, очень нехороший! Безжалостный, насмешливый, жесткий. Так смотрят на врага, обреченного на смерть. На врага, которого очень долго искал, чтобы убить. А, между тем, Конан впервые видел этого юношу.

Он был невысокий и слишком изящный для воина, с неспешной, расслабленной походкой прирожденного бездельника, с холеными руками и капризно-усталым выражением на узком, бледном лице. На нем был роскошный, шитый золотом кафтан и такой же широкий алый плащ, какой носили все княжьи ратники, но богато подбитый соболем. На пальцах — массивные перстни.

В молчании, хмуро Конан смотрел на незнакомца, размышляя, кем же он может оказаться, раз одежда и украшения на нем много великолепнее тех, что носил князь Бран. Юноша надменно усмехнулся в ответ на его пристальный взгляд и, сделав еще шажок, провел кончиками пальцев по гриве лошади.

— Княжич! — раздался испуганный возглас. Изок бежал к ним через двор со всех ног, потом вдруг словно на невидимую преграду натолкнулся: споткнулся и застыл, не сводя глаз с юноши в золотом кафтане. Страх и отчаяние были в его глазах, пока стоял он так, переводя взгляд с Конана на княжича, с княжича на Конана.

— Чего тебе? — недовольно спросил княжич.

— Бранко! Опомнись! Ты не…

Остаток фразы Изок просто проглотил: княжич метнулся к нему, сжав кулаки… Но — остановился. Не ударил.

— Княжич! Я не пойду на такое… Это неправильно!

— Мне решать, холоп! Пошел прочь… Другие найдутся!

Развернувшись на высоких, как у девушки, каблуках (с помощью коих он, видимо, тщетно пытался увеличить свой невнушительный рост), княжич пошел к резному крыльцу. Стражники едва успели отворить перед ним двери… Изок проводил его с болью во взгляде, сокрушенно вздохнул, махнул рукой и зашагал в сторону ворот. Тщетно Конан пытался окликнуть его: Изок даже не обернулся!

Конан не слишком-то понял, что же, собственно, произошло, но, в любом случае, его это насторожило. И он от всего сердца посочувствовал князю Брану: величайшее несчастье — такого наследника иметь! Мало того, что телом хил, он еще и… Что еще вменить в недостаток юному княжичу, Конан придумать не смог, но одно он чувствовал ясно: княжич совсем не похож на своего отца, княжич неприятен и, возможно, опасен. Конан решил порасспросить ратников о княжиче и, возможно, понаблюдать за ним…

Но тут пришел Иссахар, пора было отправляться в путь и Конан решил забыть на время этот странный инцидент и все свои подозрения, с ним связанные.

Дорога к селу, в коем доживал свой век старый Бажен, пролегала через поля. Мелкие пташки пугливо вспархивали из-под копыт четверки коней, уверенно управляемых Иссахаром, стайками взлетали в голубое небо. Солнце нежно пекло… Спелые, отягощенные зерном колосья склонялись до самой земли… И воздух был такой вкусный! Конану вспомнилось детство, родная деревня и горы, вспомнилась отцовская кузница и маленькая резная колыбелька, в которой и сам он в младенчестве спал, в которую позже чуть не ежегодно клали новенького братца или сестрицу, и всех их Конану приходилось баюкать и опекать, хотя он яростно протестовал, находя это занятие скучным и ненужным для будущего воина… Глупый мальчишка! Совсем не ценил тихих радостей мирного жития! Конан расчувствовался, любуясь окружающей красотой, но все же заметил, что в каждом поле за работой жнецов наблюдают по два-три ратника в алых плащах и остроконечных шлемах. Охраняют они жнецов от волколюдов? Или…

Конан не успел даже решить, что же может быть другой причиной внимания ратников к крестьянскому труду, как вдруг подал голос Иссахар, молчавший всю дорогу:

— Мне вдруг вспомнилась родина… Два раза в год — разливы Стикса. Уходя, река оставляет плодородную почву, покрытую толстым слоем водорослей. И тогда в прибрежные поля выгоняют рабов, и они трудятся, выбиваясь из сил, под неусыпным надзором воинов Сета, трудятся, чтобы успеть посадить, вырастить и собрать урожай до нового разлива. В Будинее, вроде бы, нет рабства? А присматривают за жнецами, как за нерадивыми рабами, готовыми разбежаться, едва ослабишь надзор. И мне это почему-то не нравится.

— Мне тоже, — буркнул Конан, чувствуя, как у него портится настроение под гнетом всех этих подозрений.

…Старик Бажен жил в просторной полуземлянке, третья часть которой была отгорожена под загончик для козы. Конан так и не мог понять, как же это люди делят свое жилище со скотиной! Под потолком стариковой обители в великом множестве висели связочки сушеных растений. Сам Бажен в длинной белой рубахе, с длинной седой бородой, походил на того самого снежного гнома, который, по киммерийским легендам, правит упряжкой крылатых оленей, на которых с Севера, через горы Асгарда, прилетает в Киммерию Зима.

Бажен сидел за столом и растирал в руках засушенные головки каких-то растений, отделяя семена. Казалось, он совсем не удивился при виде двоих чужеземных воинов, напротив даже, он улыбнулся и кивнул так, будто давно их дожидался!

— Доброго вам здоровья, детки! — ласково сказал Бажен и, не прерывая работы, пододвинул им крынку. — Вот, отведайте-ка, покуда я все семена не освобожу от одежек и в мешочек до весны не ссыплю… Выпейте, не побрезгуйте, на козьем молоке, на медвежьем жиру, на гречишном меду, на травках-корешках, самая сила в таком питье, для вас как раз и готовил, только простыло оно немножко, я-то вас раньше ждал, с утра еще…

— Да как же ты мог знать, что мы придем? — удивился Конан, опасливо беря в руки крынку.

— Так сон-трава подсказала мне! Собери сон-траву в мае месяце, по холодной росе, с наговорами, ее величающими, да положи в воду дождевую небесную, да при полнолунии вынь и тогда уж сушить можно, а после — под подушку клади и она тебе все-все, что случиться должно, предскажет!

От угощения отказываться вообще нехорошо, а уж тем более — Конан хотел расположить к себе старика Бажена! И, как ни пугало его содержимое крынки, надо было сделать хоть глоток из почтения к хозяину… Конан задержал дыхание, мысленно призвал на помощь Крома и отпил. Как ни странно, густое, жирное и сладкое питье оказалось не таким уж и противным! Конан протянул крынку Иссахару, но тот даже и не заметил: он внимательно рассматривал пучки растений, свисающие перед самым его носом. Старик заметил его интерес, снял и принялся разбирать одну из связок.

— Вот плакун-трава, ее надо собирать поутру в самый долгий день середины лета, от простого человека она духов злых отгоняет, а знающему может и в подчинение этих самых духов привести! Вот колюка-трава, ее в день проводов весны на вечерней заре следует собирать, она над птицами власть дает знающим, а незнающим — удачу на птичьей охоте. А это — одолень-трава, с ней любого врага одолеешь, любую девку приворожишь! Вот Девясил — девять сил в себе держит! — на макушке лета до захода солнца сорвать, истолочь…

— Эй, старик, мы ж к тебе не за травяной наукой пришли! Все равно ж нам этого всего не упомнить! — возмутился Конан.

— Знаю, деточки, — мягко сказал Бажен, продолжая разбирать растения. — Вы про Великий Лес разузнать хотите, про волколюдов, про то, как мы с ними четыре столетия соседствовали, а из тех четырех — два столетия уже войну ведем!

Давненько уже никому и в голову не приходило назвать Конана «деточкой»! И это его больше всего удивило. Он допил залпом из крынки и уже ни разу больше не осмелился перебить неторопливое повествование Бажена. А Бажен тем временем вскарабкался на лавку и достал из потайного места за печью небольшой окованный сундучок. Иссахар рванулся было помочь ему, но старик даже прикоснуться не дал к заветному сундучку: поставил на стол, покрутил перед собой, полюбовался… Конан, как ни присматривался, не смог заметить скважины для ключа. Сундучок, видно, был с секретом, и старик Бажен чрезвычайно гордился знанием этого секрета: открывать не спешил, поглаживал облупившийся рисунок. Конан усмехнулся — если нужно будет, он попросту расколет такой сундучок, как орех, и никакие секреты не помогут! Бажен нашел пальцем какое-то местечко на донышке сундучка, нажал — крышка приподнялась. В сундучке были аккуратно сложены свитки — берестяные, матерчатые, пергаментные — Бажен выкладывал их на стол, расправлял любовно.

— Вот они все! Вся история нашего княжества. Вот этот, темный, берестяной, он самый первый… Я его уже даже разворачивать боюсь, того и гляди, рассыплется! Впрочем, я наизусть знаю, о чем там… Его написал мой давний, давний предок, когда еще князь Ракша жив был… Мы ведь были великим народом! Единой землей с апианами и меланхленами… Пока не пришли ксифы. Во все времена — от Сотворения Мира! — ксифы жили войной, поклонялись мечу и нападали на соседние земли, но на протяжении долгого времени только южные соседи ксифов страдали от их набегов. А четыреста лет назад ксифы обратили жадные взоры на север, на нашу землю. Налетели, как саранча, на место одного убитого становились десять воинов, и все они — на конях, искушенные в военном деле, — а мы-то и воевать не умели толком! Они отбросили нас за реку, в те земли, которые прежде будины считали безлюдными, непригодными для житья. Возможно, ксифы погнали бы нас и дальше, чтобы полностью уничтожить наше войско, лишить любой надежды на свободу, пусть даже в далеком будущем… Будинов вел юный князь Ракша, будины отступали вместе с женами, детьми, увозили на телегах стариков, уводили скотину, и, укрыв всех беззащитных за рекой, ближе к Лесу, князь Ракша со своими ратниками стоял насмерть на берегу, и был великий бой — да вы, верно, уж слышали, не могли не слышать! — и с тех пор речка Серебрянь зовется Красной. Выстояли будины, ксифы не перешли за реку, да и вовсе вскоре ушли в свои степи, обложив захваченные земли великой данью и заставив поклоняться данников своим воинственным богам. Те, кто нынче апианами зовется, на самом деле тоже будины, но только поклоняются они не Двуликой, а ксифской богине Апи, оттого и название их пошло. Еще они многие привычки переняли у ксифов, и, поскольку ксифам понравилось свои табуны на этих землях выкармливать, апиане со временем и сами стали коневодами. Мало кто теперь поймет, что мы с ними — один народ! Что до волколюдов и Леса… Говорят, в древние времена Лес едва ли не полземли занимал, а потом — пришли люди, им понадобилась земля для посевов и древесина для построек… Теперь лишь на самых краешках земли сохранились островки Великого Леса! А люди-волки, лесные хранители, отступали вместе с Лесом, потому как без Леса они себе жизни не мыслят, и закон у них свой — лесной: такой, что прежде — Лес, деревья, травки всякие и твари живые, а только потом — человек и что там ему нужно. Волколюды — они мудрее нас, но, вместе с тем, они к зверям все-таки ближе, у них вся жизнь как-то проще… Но для нас — сложно, нам — не понять.

…Дверь в землянку с треском отворилась, и Конан, заслушавшийся, вздрогнул от неожиданности и выхватил меч, но в дверях стояли всего-то навсего две босоногие девчушки-близняшки с льняными косичками, и они обе сразу кинулись к старику и дружно затараторили:

— Дедушка Бажен! Дедушка Бажен! Батюшка с охоты вернулся, он в болото провалился, ноги себе застудил и шею, трясет его, без голоса он, горит весь! Матушка к тебе послала, в ноги поклониться! Помоги, дедушка Бажен!

Старик нехотя оторвался от свитков, кряхтя, подошел к хлебному ларю и принялся извлекать из него какие-то горшочки и связки кореньев.

— А ну-ка, идите сюда! От простуды я даю вам желчи медвежьей, пусть мать разотрет с ложкой овечьего молока, даст батюшке испить и грудь ему теплее укроет. От жара — пусть истолчет чесноку с хреном, да батюшке вашему на шею и на суставы все намажет. А от хрипоты — пшеничные отруби с укропом уварить и пить — тоже пройдет. А не пройдет — позовете меня, я приду, наговор почитаю… А сейчас гости у меня!

— Спасибо, дедушка Бажен! — хором ответили девчушки.

Одна из них унесла на ладошке комочек какого-то остро пахнущего вещества, закатанного в листок подорожника — то, что дал ей Бажен для отца.

Старик, все так же недовольно покряхтывая, вернулся к столу и взял в руки старый свиток:

— Сначала волколюды нас добром приняли, даже в Лес пускали, но требовали закон лесной блюсти, дерев не рубить и зверье не губить. Учили, как правильно грибы-ягоды собирать, урона Лесу не нанося. Давали нам мясо — они-то сами охотятся, но не как люди, на всех подряд, а выбирают послабее зверя, от которого и потомство вряд ли выживет — а мы им, в обмен на мясо, хлеб несли. И хворост давали… А вот деревья в самом Лесу рубить не позволяли вовсе! Но тогда еще и вне границы Великого Леса было много, чего срубить, из чего дома строить… Двести лет мы в мире с ними прожили. Бывало, люди уходили в Лес жить, выбирали себе в пару волколюда. Бывало — волколюд выходил из Леса. Но это — реже… Они света не любят, им привыкать долго надо к тому, что солнышко прямо в лицо светит, а не сквозь толщу листвы, как в Лесу! Так вот, двести лет — в мире, а потом — князь Лагода за отцом престол унаследовал, и вздумалось ему на Великий Лес войной пойти, чтобы больше не по лесным законам охотиться или там дерево рубить, а как самим захочется! О том, чтобы к морю рваться, как нынешний князь… Такой мысли у него, пожалуй, не было. Просто — не желал терпеть волколюдов и законов их в своей, как он считал, земле! Оно и правда, если бы удалось Лес захватить, будины богаче зажили бы, свободнее — за счет охоты, да и древесина такая едва ли не на вес золота пойдет, если гиперборейцам на корабли ее продавать! Только — не знаю, надолго ли! И что бы дальше делали, когда бы весь Лес и всю живность в нем извели под корень… Но то — не мне судить! Да и не вышло покуда… А Лагоду загрызенным в собственной постели нашли, вот так-то!

Старик рассмеялся и подмигнул, но Конан не понял его радостного намека.

— Так скажи мне, Бажен, прав-то кто изначально был?

— А это как взглянуть… Они вроде бы хозяева в Лесу и законы у них вроде бы для Леса — самые правильные. А мы вроде бы пришлые, прижились здесь из милости, да и начали на хозяев нападать. Но, с другой стороны, они ж — нелюди! А имеет ли право нелюдь-оборотень по земле ходить, и, мало того, еще и законы свои диктовать людям, ущемлять людей в их желаниях и нуждах?

Конан вспомнил слова князя Брана и то, как он во всем согласился тогда с князем… Но сейчас — он не мог бы твердо сказать, кто же прав! Много на земле всяких тварей, помимо людей да зверей. Есть еще цверги, дворксы, сайкары, драконы, те же волколюды и прекрасные альвы… И у всех — свои законы и свое право на жизнь! Но он-то человек… Он о людях, себе подобных, и должен думать, а не о Высшей Справедливости по отношению к каким-то там волколюдам! Или — к каким-то там альвам… Но при этих мыслях его затопили детские воспоминания и эта старая тоска, он вспомнил темно-зеленые глаза и мягкую шерсть тигрицы-оборотня… Нет, он не мог решить! И он молчал.

— Я считаю, что человек должен защищать свое право на жизнь и на благополучие… Защищать всеми способами, ему доступными, и ото всех, кто осмелится покуситься! Пусть волки защищают волчат, а я буду защищать детей человеческих! — твердо сказал Иссахар, поднимаясь с лавки и кланяясь старику.

Конану оставалось только последовать за другом.

В молчании возвращались они к Гелону. Уже смеркалось, поля опустели, над горизонтом догорала узкая полосочка малинового заката. Теперь уже Конана ничто вокруг не радовало, напротив даже, ему было грустно и скверно. Он никак не мог хотя бы для самого себя найти решение этого вопроса… Он не мог избавиться от сомнений. А сомневаться в правильности своих действий варвар из Киммерии не привык! С одной стороны — князь будинов и его правда. С другой стороны… С другой стороны — не только волколюды и Великий Лес, но и все остальные «нелюди», чудесные обитатели этого огромного мира, а с ними и Луинирильдэ, владычица Асгарда!

…Свистнула стрела. Пролетела возле самой щеки, обдав ветром! Вторая, третья, четвертая… Стреляли не в него и не в Иссахара — их доспехи простыми стрелами не возьмешь! — нет, невидимые лучники расстреливали коней! Один рухнул на колени, забился на земле, путаясь в упряжи… Другой взвился на дыбы, заржав от боли, и рванулся вперед!

Повозка перевернулась. Конан едва успел укрыться за ней от новой лавины стрел… А из полутьмы, с обочины дороги поднимались им навстречу хищные серые тени!

— Иссахар! Жив?

— Пока еще жив… Их не меньше двадцати!

Конан поднялся, выхватив меч и наматывая плащ на руку вместо щита… Иссахар привычно встал за спиной командира — спина к спине! — и биться насмерть…

Конан даже не успел разобрать, кто же напал на них. Подумалось — волколюды — но через миг это было уже не важно, потому что первые двое нападающих вспрыгнули на перевернутую повозку… Свистнул меч, раздался короткий вскрик и на лицо Конану брызнули горячие капли крови. Счет был открыт!

Вряд ли ночные убийцы смогли бы легко разделаться с Конаном и Иссахаром, будь они даже на открытом месте и без доспехов, а здесь была еще и опрокинутая повозка, еще живые, напуганные лошади, отчаянно ржавшие, бившие копытами, — убийцы бестолково метались вокруг, Иссахар и Конан ритмично размахивали мечами, как на уроке фехтования в школе гладиаторов! Но даже жестокие стигийские аристократы не выпустили бы на арену двадцать воинов против двоих: это был бы уже не бой, это было бы убийство! Впрочем, то, что происходило сейчас, было именно убийством. Подлым убийством под прикрытием ночной темноты… Только жертвы все еще не спешили умирать!

Вот один из нападавших спрыгнул с повозки прямо на Иссахара — стигиец принял его на острие своего верного меча, того самого, которым Иссахар убил хозяина школы гладиаторов — Конану показалось даже, что он услышал стук рукоятки, коснувшейся груди негодяя, пронзенного насквозь… Еще одному, также взобравшемуся на повозку, Конан рубанул по ногам, но — не очень удачно, потому что убийца, взвыв, рухнул на Иссахара, придавив его к земле. Конан остался один и, при виде этого, еще трое убийц рванулись вперед: первый, к счастью, споткнулся, зацепившись ногой за дышло, Конан рубанул его по голове и сделал выпад мечом в сторону следующего нападавшего, но… Удар топором в грудь, хоть и сдержанный кольчугой, отбросил его назад. Убийцы бросились было на него, навалились, но Конан сумел подняться — огромный, как медведь, атакованный охотничьими псами — принялся расшвыривать их… Иссахар тоже поднялся и успел зарубить двоих, а затем схватился с одним из нападающих — огромного роста, под стать Конану! — ранил его в руку, так, что тот выронил меч, но убийца обхватил Иссахара за пояс и они оба покатились по земле. Конан едва успел избавиться от своих противников, как увидел, как Иссахар душит, вцепившись намертво в глотку одного из нападавших, но другой, нависнув над Иссахаром, упоенно тычет ему в спину ножом: нож всякий раз отскакивал от кольчуги, но убийца не оставлял своих попыток! Взревев, Конан опустил меч ему на голову… Иссахар поднялся, стряхнув с себя труп… Они снова приготовились к обороне, и вдруг Конан понял, что стало как-то тихо… Только всхрапывали испуганные лошади и кричала вдали встревоженная птица. Но не было слышно встревоженного человеческого дыхания, топота ног, бряцанья оружия, приглушенных ругательств — никто больше не нападал на них, они остались одни, одни над мертвыми телами! Несколько минут они еще не верили тишине и своей победе… Потом огляделись по сторонам. Тринадцать человек замертво лежали на земле!

— Мне показалось, их было не меньше двадцати! — выдохнул Иссахар, вытирая меч о плащ одного из мертвых.

— Мне тоже… Может, убежали остальные? А может — почудилось… Где уж там было считать, когда они все вместе подбежали да набросились! Мне интереснее не то, сколько их было — теперь это дело прошлое! — а кто их послал и кто они вообще?

— Волколюды? Больше, вроде, некому тебе смерти желать!

Конан склонился над одним из убитых, ощупал его уши. Затем над другим, над третьим…

— Люди они! Люди…

— Тем хуже, — мрачно заметил Иссахар. — Потому что совсем непонятно становится…

Конан тем временем осмотрел коней. Два были целы, у третьего в бедре торчала стрела, но ранение не было страшным: с пару недель похромает — и все! Зато четвертый конь, в шею которого вонзились несколько стрел, умирал… Конан опустился подле него на колени, ласково погладил гриву… И вспомнил! Сегодня утром… Тонкие пальцы, небрежно касавшиеся этой самой гривы! Холодный, угрожающий взгляд! А Изок? Что он там прокричал?!

«Княжич! Я не пойду на такое… Это неправильно!»

«Мне решать, холоп! Пошел прочь… Найдутся другие!»

Похоже, действительно, нашлись и другие. Конан почувствовал, как темная ярость охватывает его сердце. Но все-таки он еще не был уверен…

Несчастный конь вздохнул в последний раз, тяжело сглотнул и умер.

…Князь был взбешен произошедшим. Его возмущение было явно искренним, потому что к негодованию примешивался страх: он, действительно, боялся, что Конана убьют прежде, чем он успеет совершить свою миссию в Великом Лесу.

— Кто мог их послать? Кто? Кто?! Кто?! — в отчаянии вопрошал князь Бран у побелевших от ужаса воевод, в срочном порядке созванных на совет.

— Если бы еще волколюды! Тогда все было бы ясно… Но ведь все подосланные — люди, самые обычные люди, будины, в прошлом — княжьи ратники! — удивлялся один из воевод, рыжебородый Горыня, которому было вменено в обязанность съездить к месту нападения, собрать мертвых и выяснить по возможности личность каждого из них.

— Ты кого-нибудь подозреваешь? — спрашивал князь Конана, но киммериец недоуменно пожимал плечами и качал головой.

Не мог же он, в конце концов, признаться, что подозревает княжича, единственного сына и наследника, и что все его подозрения основаны на нескольких странных словах, произнесенных княжичем и одним из ратных, да еще на личной неприязни, вспыхнувшей у Конана при виде княжича в первый же миг! Глубинной, тайной неприязни, смешанной с брезгливостью, которую Конан питал ко всем слабым и низкорослым мужчинам!

Хотя некоторое подтверждение своим подозрениям Конан получил на следующее же утро, когда лицом к лицу столкнулся с княжичем, выезжавшим из ворот на богато убранном белом жеребце. При виде Конана княжич качнулся в седле, даже дернул за узду, так, что жеребец встал на дыбы! И в глазах у княжича был ужас, суеверный ужас, как если бы Конан пришел сюда прямиком с кладбища, разлагаясь на глазах! А чуть позже в лагерь прискакал Изок — просто так прискакал, чтобы поклониться Конану, поприветствовать Иссахара, и все никак не мог сдержать неуместной сейчас, торжествующей, глупой улыбки!

…Изок знал, что их должны убить. Более того, Изок должен был вести убийц, но отказался. Он слишком восхищался подвигами Конана, чтобы пойти на подобную низость. Изок был счастлив тем, что они остались в живых! Но все же он не осмелился предупредить их, выдать своего княжича.

Княжич Бранко!

…Но почему?!

Глава восьмая

В небе над Будинеей стояла полная луна, словно громадный, бледный, серебристо-розовый, сияющий цветок… Княжич Бранко любовался луной, распахнув резные створки окна. Ему казалось — в полнолуние не только существа, но и предметы меняют облик, и дышится как-то по-другому, и мысли текут иначе. И странные чувства переполняли сейчас его сердце: нежность и тоска, томление и тихая радость. По темному небу, по черным ветвям стекал лунный свет в глаза княжичу, а через глаза — в самую душу… И перед ним оживали воспоминания, и вспоминались сказки, те, которые ему когда-то рассказывала его чудесная, обожаемая мамочка, и он снова слышал ее голос, и те песни, которые пела она…

Он помнил: мамочка была высокая и тонкая, как ветла, и такая легкая, что ему казалось — по воде пройдет, как посуху! Ему казалось, она — самая красивая! Теперь он знал: самой красивой она не была, она и вовсе не была красивой, и многие удивлялись выбору князя, многие — но не те, кто знал его!

Она была единственной дочерью одного из князевых воевод. Гордая, независимая, отважная, как мальчишка, она превыше всего ценила свою свободу и вовсе не собиралась выходить замуж… Никогда! Ей были чужды все милые, тихие женские радости, она презирала женскую работу; вышиванию и плетению кружев предпочитала объезжать диких жеребцов, стрелять из лука по мишеням и охотиться на Большом Болоте. Она никогда не смущалась и даже перед князем Браном не опускала глаз. Этим-то она его и пленила. И ему захотелось усмирить ее… Воистину — это было достойной князя задачей! И князь посватался, и отец-воевода был согласен (еще бы — попробуй, поперечь князю Брану!), но дочь ответила решительным отказом, и тогда князь Бран похитил ее, дав отцу-воеводе достойный выкуп за девичью косу… Но и после того, как срезанная коса была отослана отцу, молодая княгиня не смирилась: она еще не раз пыталась бежать, один раз даже почти добралась до Великого Леса, ее приходилось запирать и стеречь, как пленницу, — пока не забилось под сердцем дитя.

Княжич был слабым ребенком, очень слабым, лет до восьми даже ходить не мог… Единственный сын, наследник — и такой больной! Князь Бран даже видеть его не хотел. Презирал. Иногда мальчику казалось, что отец его по-настоящему ненавидит… Он был для князя несбывшейся надеждой. И князь предпочитал пореже вспоминать о нем. Мальчик почти не знал отца, а потому — боялся. Мамочка была всем его миром! Пока она была жива — Бранко смотрел на мир ее глазами. Когда она умерла… Когда она умерла, Бранко был уже совсем взрослым парнем — во всяком случае, по законам будинов он уже имел право привести жену в дом — ему было семнадцать. Но принять горе, как положено взрослому и сильному, он не смог. Он затворился в покоях, он не хотел видеть света, он рыдал целыми днями, перебирая и целуя ее украшения, платья, платки… Горе сокрушило его и, одновременно, ожесточило. Он ненавидел всех вокруг — за то, что они были живы, тогда как мамочка ушла навеки! Он ненавидел этот мир — за то, что мир еще существовал! Без нее… Горе могло бы сблизить их с отцом, но, вместо этого, горе развело их еще дальше. Отец еще сильнее презирал Бранко — за слабость, за то, что сын никак не хотел «становиться мужчиной». А княжич ненавидел отца за то, что Бран никак не выказал своего горя, словно и не заметил того, что жены не стало… Правда, ни при жизни ее, ни после смерти, князь Бран другой жены в дом не привел, хотя — мог бы, хотя его даже толкали на это, намекая, что Будинее нужен наследник более достойный трона и славы отца, нежели слабенький Бранко!

Два года после смерти мамочки княжич прожил словно в полусне — в воспоминаниях о ней! — без цели, без желаний, без мечты… А потом — это было год назад — Будинею захлестнула волна лютых бесчинств, творимых стаей обезумевших волколюдов. Такого не случалось прежде никогда, чтобы они не поодиночке, а во множестве, стаей покинули Лес, чтобы нападали — не таясь. Известия о происходящем проникли даже за ту завесу горя, которой окружил себя Бранко, и даже пробудили какой-то интерес… Ведь это, действительно, было событие! Реальное событие, а не те мечты о будущих завоеваниях, которыми бредили все при дворе Брана! Бранко заинтересовался… И, когда пришло известие о том, что стая разгромлена и перебита, а предводительница (девка! — волколюдица, оборотень, нежить — как только не говорили о ней!) — предводительница ранена и взята в плен, и скоро прибудет в Гелон (в клетке и в цепях, конечно же!), и для нее готовы уже подвал и ошейник, и заготавливают смолу и дрова, чтобы сжечь эту ведьму — когда все эти известия дошли до княжича, он просто не мог оставаться дальше в полумраке покоев, он вышел в мир… Чтобы спуститься в подвал и взглянуть на нее!

Он никогда не забудет, как впервые увидел Фрерону. Дверь распахнулась со скрипом, и вперед него в камеру вошли два стражника с факелами, словно боялись, что ведьма сумела как-то освободиться и может броситься на княжича из темноты… Потом он использует этот суеверный страх, чтобы помочь Фрероне! А в тот момент… Она стояла в дальнем углу, высокая и тонкая, как ветла. Грязные волосы какого-то серого волчьего цвета рассыпались по плечам, наполовину закрывали лицо, и из-под этих волос, из ледяной тьмы подвала сверкнули на него раскосые, золотистые волчьи глаза! Жутко светящиеся глаза на истомленном, прозрачном лице, и вдруг показалось княжичу, что это не волколюдица-ведьма, а та, единственная, обожаемая, навеки ушедшая смотрит на него из темноты, закованная в цепи, с шипастым ошейником на нежной шее! Он не верил глазам своим, но сходство было столь велико, что сердце всколыхнулось радостью — она вернулась! — а потом его вновь придавило горе, и он, задыхаясь от боли, поспешил уйти… Он ненавидел сейчас эту женщину в подвале! За то, что она, эта нелюдь, осмелилась принять милый, любимый, святой для него образ мамочки!

А после, ночью, Бранко все не мог заснуть, разметавшись на жаркой кровати, вспоминая мертвящий холод и беспросветную тьму подвала, где осталась она… И — не выдержал! — вытащил из сундука меховое одеяло, пошел вниз, к ней. Стражники пропустили его молча, не осмеливались спрашивать ни о чем. Бранко завернул озябшую девушку в одеяло — она уже так исстрадалась, что не осмеливалась протестовать — и потом, когда он обнаружил кровь на своих пальцах и обломок стрелы, засевший в ее плече… Он снова поднялся наверх, взял баночку с целебным бальзамом, приготовленным еще мамочкой, спустился, вытащил стрелу из ее плеча, и снова она не противилась, только вздрагивала и постанывала, когда он втирал в рану бальзам. По его приказу Изок принес пленнице горячего вина с пряностями. Князю никто не донес… Не осмелились! И по сей день молчат! Боятся… Княжичу-то ничего не будет, а с них головы запросто снимут.

Была ли уже тогда любовь? Нет, вряд ли… Просто — необоримое желание снова и снова видеть ее, вглядываться в черты лица, вспоминая те, другие, бесконечно любимые черты, навеки сокрытые землей. Потом пришло восхищение — такая храбрая, такая гордая! И — нежность — она так слаба и беззащитна!

Изок помог княжичу выкрасть пленницу — практически накануне казни! Они увезли ее к Великому Лесу… И там, на кромке, прощаясь, княжич вдруг ощутил невыносимую тоску от мысли, что и ее потеряет навеки. И тогда он сказал: «Я люблю тебя!» А она ответила: «Я старше тебя. Я некрасива. Я выше тебя ростом. И я много лет люблю другого… А он не хочет меня замечать!» Но княжич снова сказал: «Я люблю тебя! А остальное все не имеет значения… Только приди сюда в следующее полнолуние! Дай мне хоть раз еще на тебя наглядеться!». И тогда она улыбнулась. Впервые видел Бранко ее улыбку! И обещала прийти…

Он не знал тогда, что она — княжна, что равна ему по рождению. Он даже имени ее не знал! Все это пришло позже… И настоящая любовь — тоже… Они встречались дважды в месяц, в самую светлую и в самую темную ночи. Они говорили… И Фрерона показала княжичу Лес и рассказала о жизни лесных людей, и тогда Бранко понял, что не в войне, а в мире с ними — благо для Будинеи!

А князь Бран радовался, что сын его становится мужчиной, что Бранко полюбил мужские забавы — ходит на охоту на Большое Болото, и каждый раз стремится оторваться от свиты, и в сопровождении одного лишь приближенного, сотника Изока, ходит на кромку Леса, стреляет пушного зверя! Князь Бран и помыслить не мог о том, чем были на самом деле эти прогулки! Ведь княжич лук-то в руках держать не умел, а уж такого, чтобы ловкую зверушку подстрелить… Но князь Бран верил в то, во что верить хотелось. Он только поощрял походы на Большое Болото!

…Княжич Бранко стоял у открытого окна и любовался на полную луну. Впрочем, совершенно полной она была вчера, а сегодня — легкая, почти незаметная глазу тень туманила край луны… Еще совсем нескоро та самая темная ночь, но уже через день-два он устроит охоту. Ему необходимо видеть Фрерону… Рассказать ей, что покушение не удалось! И поведать ей свой новый план.

Конан несказанно удивился известию о том, что хлипкий княжич Бранко — оказывается, заядлый охотник! Да еще уходит в самые опасные места трясины в сопровождении одного лишь приближенного… В отличие от князя Брана, Конан сразу же заподозрил княжича во всех смертных грехах, а прежде всего — в сговоре с волколюдами. И эти прогулки на болото…

Когда была объявлена охота, Конан решил поехать в свите. Объяснил это тем, что надо места разведать… Посмотреть вблизи на Великий Лес. С собою взял четверых из отряда, в том числе — Брикция.

Выследить княжича, когда тот в сопровождении Изока оторвался от свиты, Конан смог. Хотя проделано все было ловко, в тот момент, когда собаки в другой стороне зверя подняли и все устремились туда. Конан умел ходить беззвучно, даже по Лесу. Ни княжич, ни Изок его не заметили. Потом Изок, ведший в поводу двух лошадей, остался на одной из полянок, а княжич пошел дальше, по узкой тропинке среди обманных коварных топей… Человек, с местностью незнакомый, легко мог бы оступиться и стал бы добычей болота, но княжич явно знал тропу, и Конан шел за ним след в след, тихо радуясь тому, что болото не ровная трясина, где все, как на ладони, видно, но, наоборот, заросло высокими камышами, и то тут, то там, виднеется наполовину поглощенное водой, заросшее лишайниками, полусгнившее дерево.

Княжич шел, не оборачиваясь, не замечая слежки. А вот Конану все время казалось, что за ним самим следят… Врожденное чутье воина и дикаря: он чувствовал на себе чужой внимательный взгляд — и не один взгляд, а несколько! — а иногда казалось, что начинал чувствовать кожей острия направленных на него стрел!

В Лесу, среди мохнатых темных елок, княжича дожидалась девушка — у нее были такие же раскосые глаза и острые уши, как у жены Некраса, да только вот красотой она никак не могла сравниться с Бреггой… Худущая, угловатая, как мальчишка, с острыми чертами лица. Княжич обнял было ее… Но она его деликатно отстранила, улыбнулась:

— Мы не одни!

Она смотрела прямо на Конана. И Конан выхватил меч… И тут же услышал скрип натягиваемых луков. Не меньше дюжины невидимых лучников нацелили стрелы ему в спину.

— Приветствую тебя в Великом Лесу, Конан из Киммерии! — звонко сказала девушка и рассмеялась.

— Ведьма! — угрюмо буркнул Конан, опуская меч.

Княжич испуганно смотрел на него.

— Надо же… У меня был план, как от него избавиться… Но чтобы прямо сюда заманить! Мне и в голову такое не приходило, — растерянно пролепетал он, и девушка снова рассмеялась, тряхнув пышными темно-пепельными волосами, распущенными по плечам.

— Зря ты признался! Я ведь думала, что это и есть твой хитроумный план, — лукаво подмигнула она княжичу, и вдруг стала серьезна. — Стражи с Болот донесли, что за тобой следит человек огромного роста, по одежде — не будин. И я сразу подумала, что это — он. Они вели вас от самой кромки. И сейчас готовы расстрелять нашего гостя по первому же моему знаку… Но я, конечно же, этого не допущу! Конан из Киммерии — великий герой, слава о его подвигах дошла даже до нас, укрытых здесь от всего мира! И я рада буду приветствовать его, как гостя, в Великом Лесу! Я — Фрерона, княжна, дочь владыки Великого Леса! Входи с миром в душе, чужеземец, и мы будем рады тебе!

Конану не оставалось ничего другого, как вложить меч в ножны и изобразить на лице приветливую улыбку.

Когда юноша из отряда наемников, сопровождавший Конана на охоте, вернулся в лагерь и сообщил, что Конан ушел вслед за княжичем в Великий Лес, отряд взволновался, но — как и всегда, быстро и четко исполнил приказ командира: снять лагерь, расположенный на время охоты у кромки Леса, и возвращаться в Гелон. И — ждать! На время отсутствия Конана командование, как и обычно, взял на себя Мапута. Лагерь был снят… И отряд ушел в город.

А Брикций — остался. Аквилонский аристократ так и не научился послушно исполнять приказы! И он не мог, просто не мог бросить в беде человека, спасшего когда-то ему жизнь… А в том, что Конан в беде, в большой беде, которую он, вполне возможно, и сам-то не осознает — в этом Брикций был уверен! Конан всегда брал на себя слишком много… И нередко его еле живым вытаскивали из всяческих переделок… И в этот раз тоже… Должен же быть хоть кто-то, кто будет его вытаскивать из этой переделки! Все они в отряде слишком привыкли к тому, что Конан непобедим, неуязвим — они чтят его, как полубога, они разучились за него тревожиться… Но Брикций носил достаточно рубцов на своем собственном теле, чтобы верить в чью-то неуязвимость!

И он пошел за Конаном в Лес. И прошел он совсем немного — почти сразу же, как исчез за спиною просвет между деревьями, а вокруг сгустилась тень — почти сразу же Брикций набрел на волколюда! «Мне всегда не везло», — успел подумать Брикций, выхватывая меч. Волколюд был страшен… И сделался еще страшней, когда прямо на глазах у Брикция начал превращаться! Челюсти вытянулись вперед, приподнявшаяся губа обнажила звериные острые зубы, руки начали менять свою форму, и кожу начала покрывать густая темно-серая шерсть, и только человеческого и оставалось, что одежда, потертая замшевая куртка, рубаха, штаны… Обуви не было, и ноги тоже стремительно менялись… Еще человеческое — длинные, темные с проседью кудри, обрамлявшие волчью морду! Не бывает у волков таких кудрей…

Брикций был так заворожен происходящим, что даже меч поднять не мог, не попытался ударить жуткую тварь, словно ждал, чем же закончится превращение.

А потом он увидел мальчишку. Совсем маленького… Босого… Темнокудрого… В зеленой шапочке… Ребенок — как он попал в Лес?! Ребенок — и эта тварь перед ним!

— Беги! Спасайся! — крикнул Брикций мальчишке и, закрыв его собою, спиной, бросился вперед, хотел полоснуть оборотня мечом…

Кто-то прыгнул ему на спину, легкий и цепкий, и рванул зубами за шею, слева, подбираясь к артерии. Брикций дернулся, попытался стряхнуть с себя этого вурдалака… И ему показалось — оборотень перед ним засмеялся, скаля волчьи зубы! Брикций еще раз взмахнул мечом…

Кровь хлынула на белую тунику, на голубой плащ, и Брикций упал, и кроны деревьев закружились перед его мутнеющим взором, и он увидел в последний миг, как волк-оборотень и маленький волчонок с темными кудрями вокруг бархатистой щенячьей мордочки склоняются к нему и ставят лапы ему на грудь.

Глава девятая

Брикцию снилось, будто его окружает стая волков. Он стоял, прислонясь спиной к жесткой коре старого дуба, пальцы крепко сжимали рукоять широкого, острого, как бритва, меча.

Медленно, очень медленно волки окружали его, дыбом стояла шерсть на загривках, в злобном оскале видны были острые белые зубы. Глаза, казалось, светились от ненависти.

Их было много. Сотни. И Брикций знал, что ему не справиться со всеми: он убьет десяток, может быть — чуть больше, он дорого отдаст свою жизнь, но он обречен, потому что, когда устанет рука, оставшиеся твари разорвут его в клочья. Их не испугает смерть сотоварищей, ибо единственная их цель — расправиться с ним, Брикцием, любой ценой.

Брикций хорошо владел мечом. Кровь рекою лилась из-под его клинка. И все больше становилось вокруг дуба убитых волков… И рука его не уставала разить страшных тварей — напротив, с каждым новым убитым волком Брикций становился все сильнее, все длиннее и острее становился клинок его меча! Брикций ликовал — он выйдет победителем из этой схватки! Но внезапно что-то изменилось вокруг… Брикций вдруг увидел, что сражается вовсе не с волками, а с людьми! Земля вокруг его ног напиталась кровью не жестоких животных, а женщин и маленьких детей… Они с ужасом уклонялись от разящей стали, но она настигала их, и они умирали в жестоких муках…

Ужаснувшись содеянному, Брикций выронил меч, и, когда тот коснулся земли, покинула аквилонца его великая сила, невыносимой тяжестью навалилась усталость, и он упал на обильно политую кровью землю.

Он видел, как бежит к нему невесть откуда появившийся мальчишка — тот словно летел по воздуху, не касаясь маленькими босыми ступнями распростертых на земле мертвых тел. В глазах его — боль и ярость… Они сияют огнем ненависти, беленькие зубки заостряются, пальцы превращаются в когти, и вот уже не маленький мальчик, а волчонок кидается на Брикция с воем, и зубы его смыкаются на шее…

Брикций содрогнулся от боли — и проснулся! Он лежал, укрытый своей собственной курткой, на постели из мягких листьев, и над головой его шумели кроны деревьев.

Была ночь и только свет небольшого костерка неподалеку кидал кровавые блики на траву и листья деревьев.

«Это всего лишь сон», — подумал Брикций и облегченно улыбнулся. Но сильная боль в горле доказала ему обратное…

Он вспомнил острые зубы «волчонка»… Это было вовсе не во сне!

«Неужели я жив?» — с изумлением подумал аквилонец, припоминая свою встречу с волколюдами. Он осторожно коснулся рукой шеи: та аккуратно была перевязана плотной материей. «Значит, Конан с друзьями подоспели-таки на выручку!»

Успокоенный такой мыслью, Брикций, морщась от боли, повернул голову к костру — и тут же рука его потянулась к поясу в поисках меча. У костра сидели те самые волколюды, мужчина и мальчик… Они тихо переговаривались. Мужчина помешивал что-то варившееся в котелке над огнем. Вкусный мясной запах разносился над Лесом. По тому, как спазмом свело желудок, Брикций понял, что голоден, очень голоден!

Но не время сейчас было думать о том, как насытиться. Его жизни, похоже, все еще угрожала опасность… А в самом деле угрожала ли ему опасность? Он не был связан. Мужчина и мальчик совсем не обращали на него внимания, занятые разговором, однако… меча под рукой не оказалось! Да и реакция у волколюдов отменная. Брикций не сомневался: стоит ему только пошевелиться, и волколюды будут рядом! Ко всему прочему, он слишком слаб для того, чтобы оказывать сопротивление кому бы то ни было!

Однако то, что ему сохранили жизнь, давало Брикцию право надеяться, что его не убьют и в дальнейшем. Лежать дальше не было смысла, к тому же становилось холодно, и Брикций с трудом поднялся на ноги.

Его пошатывало от слабости, а боль в горле сделалась просто невыносимой, но он, крепко стиснув зубы, дошел до костра и даже улыбнулся, хотя улыбка получилась не особенно радостной.

— Славная трапеза, — проговорил он шепотом; говорить громко он все-таки не мог. — Если уж вы сохранили мне жизнь, может, еще угостите ужином?

Мужчина молча указал ему на место возле костра, однако выражение лица его не стало дружелюбным, и светлые глаза, золотистые от отражающегося в них пламени, смотрели настороженно, словно говорили: «Да, мы сохранили тебе жизнь, но попробуй только сделать хоть что-то, что нам не понравится, и ты расстанешься с ней очень быстро, не успеешь даже понять, что же произошло…»

Брикций прекрасно понял смысл его взгляда.

— Вуйко! Принеси миски, — велел мужчина мальчику, и тот бесшумно юркнул к кустам.

Брикций был искренне изумлен: волколюды не только варят еду, они еще и пользуются посудой! А впрочем… Брикций вспомнил красивую жену Некраса и перестал удивляться. Однако, все большее смятение овладевало им: когда он вспоминал, с какой целью он и его друзья пришли в этот Лес, ему становилось очень неуютно. Их призвали уничтожить весь род волколюдов! А вдруг они все-таки больше люди, чем волки?!

— Почему вы не убили меня? — спросил он мужчину, который, все так же не говоря ни слова, передал ему миску с большим куском мяса.

— Мне не нужна твоя жизнь, — ответил волколюд. — Завтра утром ты покинешь Лес и никогда больше не вернешься сюда! И друзьям своим скажешь, чтобы не совали нос не в свое дело!

— К сожалению, не могу этого сделать, — пожал плечами Брикций.

— Тогда ты умрешь.

Обжигая пальцы, Брикций взялся за кусок мяса — ножа ему, разумеется, не дали, — жадно впился в него зубами. Когда от голода сводит желудок, тут уж не до церемоний!

— Я не хочу причинять вам зло, — сказал он волколюду, когда принялся за второй такой же кусок мяса. — Я не собираюсь никого убивать, если, конечно, на меня не будут нападать, но я должен еще на какое-то время остаться в Лесу, потому… Просто — потому что должен!

— Ты останешься в живых только в том случае, если покинешь Лес и никогда не вернешься, — повторил волколюд.

— Где мой меч?

Волколюд посмотрел на Брикция с нескрываемым удивлением:

— Ты намерен сражаться?

— Я вынужден. Мне необходимо остаться в Лесу.

Волколюд смотрел на него долго и пристально, потом сказал:

— Я сохранил тебе жизнь только потому, что не в моих правилах добивать раненых и… Еще потому что ты пытался защитить моего сына, пусть и не зная, кто он такой. Только поэтому! Я никогда не щадил людей, пришедших в этот Лес с оружием. У меня есть множество причин для этого… И, поверь, я убью тебя с большим удовольствием, дай мне только повод!

Брикций смотрел в глаза волколюду — и видел в них море боли и отчаяния, безбрежное и бездонное… Ярость и ненависть были на поверхности. Но там, в самой глубине, были только отчаяние и боль… А Брикций слишком хорошо знал, что такое боль!

Несколько долгих мгновений человек и волколюд смотрели друг другу в глаза, и в конце концов Брикций все-таки повторил:

— Где мой меч?!

— Ты получишь свой меч! — презрительно усмехнулся волколюд. — Завтра утром… И щадить тебя я не стану!

— Тебе и не придется! Не так-то легко со мной справиться! Если бы не твой волчонок, что кинулся на меня сзади, еще неизвестно, чем бы кончилась схватка между нами!

На волколюда его слова не произвели большого впечатления.

— Вы, люди, вы не стоите того, чтобы с вами драться честно! Вы хитры, злы и беспринципны — вы все! Однако, если ты требуешь поединка, ты его получишь… Хотя я больше чем уверен, что утром ты предпочтешь тихо покинуть Лес.

— Дождемся утра, — улыбнулся Брикций, и улыбка его не предвещала ничего хорошего.

— Дождемся утра. Если бы я верил в людскую честность, я взял бы с тебя слово, что до утра ты не предпримешь попытки сбежать, перерезав нам глотки! Но, так как я в нее не верю, то буду следить за тобой, и попробуй только сделать хоть одно неверное движение!

— Постараюсь даже не шевелиться, — язвительно ответил Брикций. — Если бы я не считал волколюдов просто дикими зверями, жадными до крови, я бы еще усомнился, что мою попытку перевернуться на другой бок ты предпочтешь принять за покушение, просто потому, что у тебя руки чешутся меня прикончить! А так…

— Похоже, мы хорошо поняли друг друга.

Брикций устроился на своей лежанке, а волколюд вернулся к костру. Мальчик уснул у ног отца, свернувшись калачиком, завернувшись в меховое одеяло.

Когда Брикций проснулся, он увидел ту же картину — мужчина сидел у костра, а мальчик спал. Уже рассветало, но солнце еще не взошло над Лесом. Брикций весь вымок от обильно выпавшей росы, размокла повязка на шее, и раны, кажется, кровоточили: что-то теплое стекало за ворот…

Аквилонец чувствовал себя отвратительно. От слабости постоянно темнело в глазах, шея распухла, плюс ко всему его еще и озноб колотил. Глядя на крепкую, сильную фигуру сидящего у огня волколюда, Брикций уныло соизмерял свои шансы на победу. Шансов не было никаких. Ему, действительно, хотелось попросить волколюда довести его до кромки Леса! А там уж он как-нибудь доберется до лагеря, где его ждут друзья. Но… Конан! Где-то в этом проклятом Лесу, один, наверняка ему грозит опасность…

Собрав последние силы, Брикций поднялся и подошел к костру. Ему казалось, что он идет уверенными шагами, гордо подняв голову. На самом деле его раскачивало из стороны в сторону, и он не опустился чинно, а почти упал у костра.

Волколюд медленно поднял склоненную в тяжелом раздумье голову и посмотрел на аквилонца. Он не спеша оглядел его с ног до головы — бледное лицо, сбившуюся повязку, — и взгляд его остановился на лихорадочно блестящих глазах человека…

— Итак, где мой меч? — спросил Брикций.

Волколюд улыбнулся. Но теперь его улыбку нельзя было назвать злой и холодной, теперь в ней было лишь недоумение перед безрассудным мужеством этого странного человека.

— Ты все еще намерен драться? — и в голосе его теперь уже не звенела ненависть: ему не хотелось убивать чужеземца. Впервые с тех пор, как он вышел на кромку Леса, как страж…

— Если ты думаешь, что я не в состоянии держать оружие в руках, то ты ошибаешься! — жалобно прохрипел Брикций, мечтая, чтобы его голос звучал твердо.

— У тебя сбилась повязка и раны кровоточат. Сядь ближе к огню, я перевяжу тебя… Вуйко!

Мальчик, который уже не спал, но лежал тихо под своим одеялом, настороженно глядя то на отца, то на чужака, поднялся.

— Принеси снадобье и… ту рубашку.

Мальчик, быстрый, как настоящий волчонок, кинулся исполнять приказание отца и вернулся мгновенно, неся какие-то листья и разорванную рубашку, один рукав от которой еще вчера ушел на перевязку раны Брикция.

Брикций не стал возражать, когда сильные и ловкие пальцы волколюда взялись за обработку его раны. Воистину, сок принесенных мальчиком листьев был целительным: режущая боль утихла в тот самый момент, когда волколюд затянул узел на повязке.

— Значит, ты твердо намерен продолжать свой путь, — проговорил волколюд, — даже ценой жизни?

Брикций не отвечал.

— Ищешь кого-то?

Аквилонец коротко кивнул.

— Да, друга.

Волколюд молчал некоторое время, поворачивая палкой медленно угасающие угли костра.

— Пожалуй, я провожу тебя, — сказал он наконец. — Ты не знаешь Леса, заблудишься… К тому же ты ранен, а запах крови может привлечь хищников.

Брикций удивленно вскинул брови.

— Ты хочешь мне помочь?

— Просто нам по пути… Как твое имя, человек?

— Брикций.

— Меня зовут Рагнахар.

Брикций так устал, что, когда они остановились на привал, он просто упал возле костра, не в силах произнести слова…

— Пожалуй, сегодня мы дальше не пойдем, — пробормотал волколюд, критически осмотрев его.

— Нет! — Брикций с трудом поднялся. — Мы должны найти его, и чем скорее, тем лучше!

— Кто он, твой друг? — спросил Рагнахар после некоторого раздумья.

Брикций не отвечал. Он не доверял волколюду настолько, чтобы рассказать ему о Конане.

Рагнахар словно прочитал его мысли:

— Если я буду знать о том, кто твой друг, то попытаюсь узнать о его судьбе.

— Каким образом?

— Увидишь.

Пока Рагнахар делал Брикцию очередную перевязку, Вуйко принялся за приготовление обеда. Он шмыгнул в Лес — и вернулся с упитанным зайчиком, которого в один миг разделал и отправил в котелок, где уже кипела вода, распространяя запах пряных трав. Волколюды не носили с собой запасов еды: стоило им остановиться на привал, и Лес тут же давал им все необходимое для обеда. Великий Лес был для них настоящим домом, они были хозяевами его и одновременно его детьми, нежными, любящими, заботливыми.

Впрочем, кое-что Рагнахар все-таки носил в заплечном мешке — это была объемистая бутыль с крепким, настоянным на травах медом.

— Нет лучшего лекарства от всех болезней, — сказал он, предлагая Брикцию отведать дивного напитка.

Они сидели у огня до позднего вечера, по очереди прикладываясь к бутыли. Брикций долго сомневался, взвешивал все за и против, прежде чем решился наконец довериться волколюду.

Рагнахар слушал, не перебивая, его рассказ о княжиче Бранко и о том, почему Конан отправился следить за ним.

— Никогда еще люди не приходили в Великий Лес с добром, — сказал он мрачно, когда Брикций закончил. — Я попытаюсь помочь тебе найти твоего друга, но только затем, чтобы вы покинули наши края.

— Разве я причинил тебе какое-то зло?! — спросил Брикций. — Ты ошибаешься, если думаешь плохо обо всех людях!

Рагнахар посмотрел на него так, что у аквилонца мороз пробежал по спине. Глаза волколюда сверкнули злым зеленым огнем, а клыки, казалось, удлинились, когда он произнес резко и отрывисто:

— Вы, люди, убили мою жену! — и он отвернулся к огню, стиснув кулаки так сильно, что ногти врезались в ладони и показались капельки крови.

Брикций не решался расспрашивать, видя ужасную перемену в лице волколюда, но тот стал рассказывать сам:

— Они гуляли у кромки Леса — Хэльмитор, ее подруга, дети — они столкнулись с охотниками и, чтобы обмануть их, моя жена побежала через болота, в то время, как Эрмина уводила детей в другую сторону, в Лес… Хэльмитор надеялась обмануть круглоухих, она была такая ловкая и гибкая, могла проскользнуть где угодно, но нашелся один… стрелок! Встретиться бы мне с ним один на один! Я нашел ее там, где настигла ее стрела. Даже мертвая, она была прекрасна, моя Хэльмитор… Она была самой красивой в Лесу и, верно, во всем мире! У нее были голубые глаза… Как лед! А волосы — такие светлые, что, когда она превращалась в волчицу, ее мех светился в ночи, казалось, в нем жили тысячи маленьких звездочек… А как красиво серебрился он в свете Полной Луны…

Рагнахар умолк на середине фразы, будто что-то мешало ему говорить дальше.

Брикций только горько усмехнулся. Неожиданно он почувствовал какую-то странную близость с волколюдом, какую не чувствовал никогда — ни с кем из людей! — словно что-то связывало их вместе… И он вдруг понял, что это было — они оба страдали из-за женщины! Правда, Рагнахар страдал от того, что слишком сильно любил ту, которой больше нет, а он, Брикций, слишком сильно ненавидел ту, которая предала его и, верно, жила теперь счастливо в Аквилонии, конечно, давно позабыв о нем!

Впервые Брикций не мог язвительно насмехаться над чьей-то любовью. Казалось, давно затянувшаяся рана в его душе снова открылась, чтобы принять в себя и ту страшную боль, что терзала сердце Рагнахара.

— Я тоже любил! — сказал он глухо. — Любил настолько сильно, что поведал своей любимой самую страшную свою тайну… И она выдала меня. Выдала меня врагам, погубила не только мою жизнь, но и всех моих друзей!

Рагнахар взглянул на него почти с ужасом. В глубине глаз аквилонца — где-то в сокровенной их глубине — он увидел отсвет дикой, звериной тоски, какой никогда не предполагал увидеть в глазах человека.

— Я кричу повсюду о том, что ненавижу женщин, их мелочность, трусость, подлость, себялюбие… Потому что боюсь признаться себе самому, что во всем виноват только я! Я должен был понимать, что из себя представляет Лигия на самом деле! Но не хотел понимать — был настолько ослеплен любовью, — Брикций говорил и чувствовал, как вместе со словами изливается из его сердца эта щемящая боль, черной рекой уносится куда-то в глубину ночи, и на душе становится спокойнее и легче. — Я ненавижу и презираю ее, Рагнахар! Но она не отпускает, по-прежнему мучает меня в снах — едва ли не каждую ночь я вижу ее глаза, ее улыбку и… Через каждую женщину, которую я встречаю на своем пути, на меня смотрит Лигия! Я безмерно устал, Рагнахар…

Никогда, ни одному человеку Брикций не рассказал бы того, что говорил сейчас волколюду. Наверное, что-то подсказывало ему, что Рагнахар действительно сможет понять, может быть, потому, что не человек и не меряет жизнь человеческими мерками! И еще — потому, что любил достаточно сильно, чтобы познать несокрушимую власть этого чувства. И он оказался прав — он прочел в зеленых, ясных, как лесное озеро глазах волколюда преисполненные печали слова: «Не знаю, кому из нас хуже!»

И эти слова не требовалось произносить вслух. Брикций и Рагнахар теперь могли понимать друг друга без всяких слов! Этой темной, беззвездной ночью, у тихо тлеющего костра, впервые в истории Великого Леса, два злейших врага — волколюд и человек — поняли друг друга!

На следующее утро Рагнахар, как и обещал, постарался разузнать о судьбе Конана. Брикций не был свидетелем встречи Рагнахара с другим волколюдом: тот оставил его вместе с Вуйко, а сам отправился куда-то в чащу Леса. Они ждали долго, а потом Брикций услышал отдаленный протяжный вой, и снова все смолкло надолго…

Когда он спросил у мальчика, что значит этот вой, Вуйко объяснил ему, что таким образом волколюды общаются друг с другом: его отец призывал к себе вестника, дабы спросить его о последних лесных новостях. Опять пришлось ждать, Вуйко успел приготовить обед, и они с Брикцием съели его почти полностью, когда появился Рагнахар.

— С твоим другом все в порядке, — ответил он на немой вопрос аквилонца. — Его приняли как гостя и собираются отвести к Священному Дереву. Я получил позволение привести тебя туда же. Так что скоро ты увидишь…

Радость от известия о том, что командир жив и здоров, омрачилась для Брикция известием о том, что Конана собираются подвести к Священному Дереву… Действительно ли как гостя? Или, может быть, хотят насильно сделать оборотнем? Вряд ли, конечно, кому бы то ни было удастся сделать с Конаном хоть что-то вопреки его воле… но все-таки!

Благодаря целебному действию трав, раны на шее Брикция заживали с удивительной быстротой. Шли по Лесу уже несколько дней, и аквилонец ловил себя на мысли, что, если бы не тревога за Конана, то он не особенно стремился бы достичь цели своего путешествия! Ему нравилось просто идти по Лесу, устраивать привалы, когда чувствовалась усталость, охотиться, когда хотелось подкрепить силы, не думать о том, как заработать деньги, как угодить очередному правителю, не думать о глупых правилах и условностях, которые люди в разных странах устанавливают словно бы для того, чтобы усложнить жизнь себе и другим! Простая и бесхитростная жизнь Великого Леса доказывала, что можно запросто обойтись и без этого всего…

Но Брикций так и не смог даже на мгновение забыть о том, что он человек и что он принадлежит тому безумному, пестрому миру, бесконечно простирающемуся вдаль. И он шел, неся за спиной лук не для охоты, а для убийства, он — опальный аквилонский аристократ, солдат-наемник, искатель приключений… человек!

А Конан в этот самый момент стоял в тронном зале лесного дворца. Это был самый удивительный дворец, какой ему приходилось видеть! Стены — сплетение живых ветвей, покрытых листьями, колонны — живые стволы… Князь Фредегар сидел на серебряном троне. Как только не представлял себе Конан в прежние времена «волчьего князя»! Зубастым, когтистым, мохнатым, получеловеком-полузверем… Сейчас, глядя на Фредегара, на его узкие руки, на тонкое, благородное лицо, обрамленное шелковистыми кудрями, встречая ответный взгляд — мудрый, всепонимающий взгляд раскосых золотистых глаз! — Конан испытывал смущение… Почти что стыд!

Они его приняли, как гостя, а он — только и думал о том, как бы сбежать, перерезав побольше волколюдов! Если не сбежал и не убил никого здесь, то только потому, что понимал: бесполезно одному сражаться против всех, а из Леса живым все равно не выбраться. Они показывали ему Лес, объясняли все про свою жизнь, про свои законы, они хотели, чтобы он понял их и больше не таил вражды! А он… Он ждал во всем подвоха, выискивал признаки колдовства, обмана. Конечно, у него есть оправдание: долгая жизнь, научившая его не доверять. Не верить тому, что видят глаза и слышат уши! И они понимали это и прощали его недоверие и даже неприкрытую ненависть… Теперь же ему было совестно — за ненависть и недоверие, за все насмешки и жестокие слова, которые он бросил своим провожатым.

Княжич Бранко и «волчья княжна» Фрерона стояли возле трона рука об руку, на обоих были зеленые венки, которыми они только что обменялись с благословения Фредегара. Как-то примет известие об этом обручении Бран, князь будинов? Конан знал уже всю историю любви Бранко и Фрероны, он видел следы от оков и ошейника на руках и шее Фрероны… Он понимал теперь, почему Бранко так желал его смерти! Понимал — и прощал княжичу… Хотя вообще-то прежде Конан думал о себе, что прощать не умеет!

Теперь он понимал очень многое в жизни и характере будинов, что прежде вызывало у него вопросы… И совсем другими глазами смотрел на князя Брана! Конан понял, что люди озлоблены и несчастны вовсе не из-за страха перед волколюдами, а по вине своего жестокого правителя, делавшего их жизнь поистине безрадостной: бесконечные поборы, бесконечный, тяжелый труд, результатами которого люди и насладиться-то не могли, потому что все шло на обеспечение армии, а еще — каждый год из каждой деревни требовали молодого парня в ратники, а если нет — так взимали дань, а недовольных карали без жалости, казнили или в рабство продавали. Да и армия-то Брану нужна была не для защиты людей от волколюдов, а для того, чтобы народ в покорности держать! А еще — честолюбивые мечты о захвате новых земель, о войне с апианами… И ведь он, Конан, едва не послужил этому человеку, едва не помог осуществлению его безумных замыслов! Он, Конан, свободолюбивый киммерийский варвар, презиравший всех владык мира и их верноподданных! Да, конечно, Бран ему понравился — как человек независимый, сильный, гордый! — и Конан обещал послужить ему, пока против правды не пошлет… И Бран тогда уже знал, что посылает наемников против правды! Или… Или, действительно, так он понимает правду?

Но для Конана, сына кузнеца, правда была другой! А Конан-воин видел целью своего существования защищать обиженных и угнетенных, защищать слабых и беспомощных, защищать простых людей от произвола армии, владык, колдунов, чудовищ — все равно от кого, лишь бы быть уверенным в своей правоте! А сильные мира сего и без него обойдутся — они найдут, как защититься от собственного народа!

Обитатели Великого Леса хотели мира. Княжич Бранко, а за ним наверняка большинство жителей Будинеи тоже хотели мира и покоя… И только князь Бран хотел войны! Для удовлетворения своего самолюбия, не думая о возможных жертвах и о последствиях своих действий.

Что вменяли в вину волколюдам? Кровожадность? То, с какой отчаянной яростью они защищали свой собственный дом, свой Лес? То, что они похищали детей? Что до последнего — князь Фредегар признал это, но объяснил, что было причиной… То же отчаяние! Попытка выжить! Сам князь всегда был против подобного… И против любого насилия. Но его не всегда слушали… Особенно те, чьих отцов, возлюбленных или детей убили охотники по приказу князя Брана! Жизнь за жизнь… Они похищали дитя и давали Лесу нового стража, ставили его на место сраженного охотничьей стрелой. Фредегар обещал, что отдаст Конану Сладушку — пусть вернет ее несчастной матери, пусть попросит прощения от имени лесного князя и пусть люди видят, что волколюды не сжирают детей и не творят над ними колдовских обрядов!

Колдовство? Магия? Лесные чары? Нет, просто знания, глубокие знания о жизни Леса, даже о той, что, казалось бы, скрыта от человеческих глаз! «Лесные люди» служат Лесу, они берегут равновесие и гармонию в природе, они знают тайный язык не только животных, но и растений, они умеют врачевать раны деревьев и направлять их рост… Они слишком остро чувствуют боль всего живого, чтобы впустить в свой дом грубых, алчных «круглоухих»!

Когда Фредегар узнал, что князь Бран приказал Конану и его людям уничтожить Священное Дерево, его глаза наполнились печалью:

— Да, я понимаю, от кого он мог узнать это… Пять лет назад… Один юноша — его звали Рагенфред — у него была возлюбленная во внешнем мире, ее отец выследил их и испугался того, что дочь встречается с… с волколюдом! Он донес людям князя, те устроили засаду, и потому Рагенфред попался им живым — обычно наши воины бьются до конца. Мы знали, что Рагенфред довольно долго оставался пленником князя Брана, а потом его сожгли… Не знаю уж, какими изуверскими пытками князь сумел вырвать у Рагенфреда нашу тайну! Рагенфред был храбрый юноша, я хорошо его помню… А прежде люди внешнего мира не знали о Священном Дереве и о том, как мы получаем наш Дар и нашу Силу. Даже в те времена, когда мы были дружны с будинами — тайна не выходила за пределы Великого Леса! Что ж… Ты хочешь увидеть Священное Дерево? Я приведу тебя к нему… Как гостя, как друга… Как величайшего из героев внешнего мира! А потом ты можешь уйти… И попытайся нам помочь. Я не прошу защитить нас от будинов, нет, я же понимаю: ты — человек, ты должен сражаться за людей, а не против них… Я прошу только мира! Объясни людям, что в нас нет зла! Что мы хотим только покоя! Поговори с ними! Тебе поверят! Они не могут не поверить тебе!

…Позже, стоя у подножия Священного Дерева, преклоняясь перед величием и могуществом Жизни, так глубоко пустившей корни в почву, так высоко взметнувшей ветви в небеса, помнившей древние времена и сотни поколений людей, сошедших во мрак и забвение, Конан вдруг понял и ощутил всю прелесть этого замкнутого мира, называемого Великим Лесом, понял и то, почему «лесные люди» так сражаются за свой мир, свой привычный уклад, почему так боятся покинуть Лес, смешаться с людьми обычными и стать частью того огромного, что называют «внешним миром» — чего, собственно, пытались добиться от них правители Будинеи со времен Лагоды, переходя потом к мысли о полном уничтожении лесного народа «волколюдов». Этот мир был совсем особенный… Более особенный, чем подземные города дворксов или пещеры цвергов. Здесь не чувствовалось течения жизни, неумолимого хода времени! Люди вросли в эту почву, как деревья… И они были защищены от многих бед внешнего мира — от бед, которые несли с собой завоевания цивилизации и развитие науки. На миг Конан даже соблазнился — а не остаться ли ему здесь: в мире покоя, тишины и проверенных временем, очень правильных законов бытия? Но внешний мир, за пределами этого мира, такой огромный и бесконечный, похожий на пестрое лоскутное одеяло, покрытое тончайшей вышивкой дорог и городов — этот мир манил неумолимо… И, коснувшись рукой серебристой коры Священного дерева, Конан знал уже, что уйдет, но прежде — принесет мир Великому Лесу!

Глава десятая

Не слишком-то радовало Сладушку возвращение домой: хоть и тосковала по матушке, но все еще не чувствовала в себе таких сил, чтобы без страха встретиться со своими давними мучителями. Поотвыкла от щипков да тычков, сердцем в Лесу отогрелась… Еще страшнее теперь казались ей братья, тетки и бабка! Лучше бы — не так, лучше бы — вернуться украдкой да и увести оттуда матушку… Да только у Сладушки, как всегда, о ее желаниях не спросили: поднял ее князь Фредегар и передал из рук в руки могучему чужеземцу с иссеченным шрамами лицом. Конечно, могла бы Сладушка вырваться, убежать, залезть на самое высокое дерево или в чаще укрыться — авось, не пропала бы, друзья бы помогли! — но не посмела. Стояла рядом с чужеземцем, роняя горькие слезы… Пока не подошел к ней Вуйко — попрощаться подошел, но в глазах его не было тоски.

— Не плачь, Оладушка! — зашептал он ей на ухо. — Ты вернешься. Ты обязательно вернешься! Лес принял тебя, ты теперь — одна из нас. Тому миру не удержать тебя! Ты вернешься… И помни о Силе!

— Ты думаешь, у меня получится? — громко шмыгнув носом, спросила Сладушка.

— Получится… Но только что из этого выйдет? Ты все-таки с Силой осторожнее будь. Испугаешь людей… И они тебя не помилуют! Люди опаснее в страхе, чем в гневе.

Подошла Фрерона, поцеловала Сладушку в лобик, протянула ей резной ларчик:

— Не грусти, маленькая! Ты ведь мне теперь все равно что дочка по лесному закону… Я тебя через Дерево провела — мне за тебя ответ держать, если что… Ты всегда в Лесу самой желанной гостьей будешь! А ларчик отдай матушке, пусть простит нас за все горести, ей причиненные, да не поминает лихом! Лиха и так у нас будет досыта…

Чужеземец поднял Сладушку и посадил на плечо.

Волколюды проводили Конана с княжичем до самой кромки и указали тропу на болоте, по которой можно было выбраться.

— Изок меня, поди, заждался! А уж тебя-то твои люди ищут — наверное, и в живых-то не чают увидеть! — весело сказал княжич.

— А как ты им свои отлучки объясняешь?

— Охотой! — княжич похлопал по охотничьей сумке, в которую волколюды предусмотрительно положили несколько убитых соболей. — Не так, как у именитых охотников, но для княжича-белоручки совсем не плохо!

Конан усмехнулся. «Княжич-белоручка» начинал ему нравиться — ему вообще нравились люди, не закрывающие глаз на свои недостатки.

— А верят?

— Еще бы не верить! Вот если бы правду сказал — тогда никто бы не поверил…

— А Изок знает?

— Знает. Он помогал мне Фрерону из темницы похитить. Он всегда и во всем мне помогал… Кроме того раза, когда я тебя убить хотел. Очень уж ты ему нравишься! Знаешь, Конан, когда мы еще мальчишками были, няньки часто собирали ватагу, сынов нарочитых горожан, чтобы они игру затеяли и меня позабавили. Я совсем слабенький тогда был, не ходил даже, все в креслице лежал. Меня так в креслице в сад и выносили. Но я любил смотреть, как другие мальчишки бегают, дерутся… Мечтал, что и я когда-нибудь… Так вот, они часто разыгрывали подвиги великих воинов, про которых в легендах рассказывают. И твои подвиги тоже… Изок особенно любил и всегда стремился исполнять твою роль в игре. Даже дрался за это право. Для него так много значило — наяву тебя встретить! А я пытался заставить его убить тебя… Я боялся тебя, Конан. Боялся, что ты согласишься служить моему отцу и тогда Лес падет, и Фрерона погибнет, потому что она — княжна, и пока она жива — чужой в Лесу править не будет! Она очень гордая… Лес любит — больше жизни!

Они шли уже пролеском — солнце пробивалось меж тонких стволов молодых деревьев. На опушке ждал Изок, стояли два расседланных коня. Изок вскочил, бросился навстречу…

— Конан! Ты жив! Как я рад… Как я тревожился за тебя!

— А мне ты, значит, не рад?! — возмутился княжич.

— Рад, княжич, рад… Но тебя ж в Лесу каждая травинка знает, с тобой ничего дурного случиться не может! А Конана запросто убить могли… Он же за тобой следить пошел — его могли за врага принять… Да и сам ты мог заметить его и убить!

— Вот это вряд ли! — надменно усмехнулся Конан, пренебрежительным взглядом окидывая щуплую фигурку княжича.

— Твои люди о тебе тоже тревожились, один даже пошел за тобой, да и сгинул…

— Брикций. Да, он в Лесу остаться решил. Вот его, действительно, едва не загрызли!

— А что за дитя ты из Лесу принес?

— Это дочка той красивой вдовы… Ее волколюды украли. А я обещал вернуть. Вот и возвращаю! — гордо ответил Конан.

Теперь уже пришел черед Бранко усмехаться скептически:

— Нет, Конан, будь на то только твоя воля, не получил бы ты девчонку! Ее сам князь Фредегар решил вернуть матери, в знак своей доброй воли… А вот вы ее спросите, хочет ли домой? Всю дорогу горюнилась да слезки роняла…

Изок отдал Конану своего коня, а сам вспрыгнул на круп коня позади Бранко.

«Самое тяжкое еще впереди», — подумал Конан после дня утомительной скачки, завидев вдали белокаменные стены Гелона.

Конан прежде всего добрался до площади, до лагеря наемников — друзей успокоить, что живы они с Брикцием, да и рассказать о чудесах, в Лесу увиденных, и о том, как переменил он свою воинскую задачу. Тревожился Конан — поймут ли его, не обидятся ли, что командир лишает их славного заработка? Хотя и прежде случалось им, разобравшись как следует, переходить на сторону тех, против кого их, собственно, нанимали! Тем паче, что теперь все по честному! — Конан у князя Брана ни платы заранее, ни задатка даже не брал!

…Зря тревожился! Так любили в отряде своего командира, так почитали, так доверяли ему! Как въехал Конан на площадь — окружили коня, прямо на руки приняли командира, земли не дали коснуться! Выслушали, ни словом не перебив, и дружно взметнули вверх мечи, единогласно поддерживая Конана в его решении — никто не усомнился в правоте его ни на миг! Даже Иссахар — хоть и мрачен был, тоже меч свой с другими поднял… Только потом спросил Конана:

— Так что же, командир, снимаем лагерь и уходим?

— Нет, прежде я должен с князем переговорить… И дождаться, пока княжич Бранко… А где дети? Три девчонки и мальчишка с собакой? Которых мы под защиту брали?

— Ушли. Родителей их выпустили, так они забрали детей и ушли. В Лес. Домой, говорят, идти незачем: соседи наверняка все растащили и порушили. Младшая так ревела, когда с Айстульфом расставаться пришлось, что он ей своего идола, божка своего пузатенького подарил в утешение!

— Вот как! — рассмеялся Конан и обернулся в поисках Сладушки. Девочка пугливо жалась в тени шатра: боялась, видно, громкоголосых вооруженных наемников. Конан поманил ее к себе, она послушно подошла. — Где Айстульф?

Айстульф нашелся быстро, и Конан указал ему на девочку:

— Помнишь ту вдову-красавицу, которая в первый день к нам приходила и просила дочку ее отыскать?

— Помню, — густо покраснев, вздохнул Айстульф.

— Так вот, я исполнил, что обещал… Это ее дочь! Ты съезди к ней, девчонка дорогу покажет… А то мне не до того сейчас, с князем поговорить надо, — сказал Конан, стараясь казаться как можно более равнодушным.

Айстульф полыхнул на него благодарными глазами.

— Спасибо, командир!

— Да что там…

…Айстульф смотрел на Сладушку с восхищением, словно на чудо какое-то невиданное, на руки поднял с великой осторожностью, словно боялся, что она растает или рассыплется. Всю дорогу расспрашивал ее про матушку, про батюшку, про нынешнее их житье, а Сладушка с удовольствием рассказывала, ей было приятно внимание, с которым слушал ее этот молодой воин, а еще приятнее было слышать, как колотится его сердце, стоит ему вслух произнести имя матушки! А когда подъехали они к дому и матушка выбежала им навстречу, причитая и плача от радости, Сладушка почувствовала, как рванулось сердце Айстульфа навстречу ей из груди, словно птица из клетки!

А потом матушка обнимала, целовала Сладушку, всю ее оглядела — ручки, ножки, носик, косичку! — не испортили ли чего колдуны-оборотни? — и снова целовала, обнимала, прижимала к груди, ласковыми именами называла, и Сладушка сама расплакалась, не понимая теперь, как же это она прожила столько времени без матушки, как же это она могла без матушки чувствовать себя счастливой! Айстульф стоял в стороне, смотрел на них с умилением… Опомнившись, Оленя кинулась ему в ноги:

— Спасибо, спасибо тебе, воин! Жизнь мою спас, счастье мне вернул, вечно благодарна тебе буду, хочешь — рабой твоей стану, прикажи — все для тебя сделаю!!!

Айстульф поднял ее осторожно — и сам поклонился ей до земли:

— И тебе за добрые слова спасибо, только не меня надо благодарить, а Конана, нашего командира! Он спас твою девочку и из Лесу привез…

Оленя смотрела на него сияющими глазами и не желала ни слышать, ни понимать, что он там на ее благодарность отвечает. Для нее главным и ясным было лишь то, что сидела она одна, каменея от горя, но въехал на двор светловолосый воин, с лицом румяным, как утренняя заря, и привез ей Сладушку, живую и невредимую. И остальное все было уже не важно!

— Матушка! Посмотри, что тебе Фрерона, княжна лесная, отдать велела! — Сладушка протягивала Олене резной ларчик. Оленя взяла его, раскрыла и ахнула: дивной красоты серебряное ожерелье — переплетение листьев и цветов, осыпанных бриллиантовыми и изумрудными каплями! Олене не то чтобы надеть — видеть-то такой красоты не приходилось…

— Вернулась-таки девчонка твоя, замухрышка эта никчемная! И, гляжу, не с пустыми руками!

Голуба! Вся зеленая от злобы!

Оленя вздрогнула и прижала к себе Сладушку… А Голуба выхватила у нее из рук дивное ожерелье, поднесла к жадным глазам… И приложила себе на грудь, верно, намереваясь отнять, чтобы в нем Барыле своему показаться. Оленя только всхлипнула жалобно — воспротивиться она не смела: боялась!

— Не тебе подарено — не тебе носить! — жестко сказал Айстульф, выхватывая у Голубы ожерелье и, с почтительным поклоном, протягивая его Олене. — Надень, красавица, порадуй меня на прощание!

…Оленя побледнела, а потом — засветилась вдруг вся, золотисто и нежно, — словно пробудилась к жизни вся ее красота, за годы жизни с Клеменем совсем было поблекшая! С улыбкой приняла она из рук Айстульфа ожерелье и застегнула его у себя на шее, и так стояла, в искристом сиянии камней, завороженно глядя на молодого воина…

— Защитничка себе нашла, беспутная! — зашипела Голуба, сперва опешившая от полученного отпора. — Мужа оплакать не успела, а уже молодца на своем дворе привечает! Ну, подожди у меня! Вот я скажу матушке!

Оленя проводила ее тоскливым взглядом и тяжело вздохнула, переводя взгляд на Айстульфа.

— Спасибо тебе, воин, за все… Только уж пойду я. Нехорошо, нам, правда, тут стоять… И соседи увидеть могут… Что они про меня подумают?

— Что дурного они могут подумать о тебе?! — возмутился Айстульф.

Но Оленя печально покачала головой и повела Сладушку в дом. Айстульф смотрел им вслед… И Сладушка несколько раз обернулась… Он был такой славный и добрый, этот чужеземец!

Угрюмо, неподвижно, с выражением величайшего упрямства на лице, до боли в пальцах стиснув рукоять меча, стоял Конан в покоях Брана. Рядом, опустив голову, стоял княжич Бранко.

Сам князь, бледный от ярости, с горящими глазами, метался, как хищник в клетке.

— Отец! Опомнись! Оглянись! До чего довело людей твое правление? Все государство? Мы стоим на грани войны! Неправедной, захватнической войны! Нам не победить! А если даже победим… Что дальше? Ты думаешь, мне неизвестны твои планы? Ты собираешься перейти через реку, напасть на апиан!

— Это наши исконные земли! — огрызался князь.

— Отец, люди доведены до отчаяния! Они несчастны! Они измучены! Так дальше не может продолжаться… Ты должен оставить свои безумные замыслы, добром это не кончится, ты должен согласиться на мир с Великим Лесом! Только мир может спасти нас…

— Согласиться на мир? А дальше? Породниться? — издевательски выкрикнул князь.

— Я люблю Фрерону, отец! — тихо, но гордо, ответил княжич Бранко. — Я люблю ее и… Конечно же, это одна из причин, по которой я хочу мира с Великим Лесом, но, поверь мне, отец, это не главная причина! Ведь я — прежде всего твой наследник, я должен думать о народе, который доверил нам свою судьбу!

— Глупец! Трус! Пустозвон! Ты не наследник мне больше! Ты недостоин меня! Ты недостоин власти! Мальчишка! Я прикажу запереть тебя и стеречь… И я пойду войной на Великий Лес, и я прикажу найти эту девку, эту волчицу, и сжечь ее, как это следовало сделать еще тогда! Всех их… А ты, Конан?

— Я согласен с княжичем: война с Великим Лесом — безумие, она повлечет за собой огромные жертвы, да и потом, волколюды совсем не так кровожадны и опасны, как тебе хотелось бы, князь! Они совсем не звери…

— Они обманули тебя! Заворожили! Одурманили!

— Нет. Я видел и слышал. Я сам говорил с Фредегаром, лесным князем. Мне случалось прежде быть зачарованным, и потому я могу судить: я был в здравом уме. Я не стану воевать против Леса!

— Но ты обещал послужить мне! Здесь, в этой самой комнате, ты обнажил свое оружие и поклялся…

— Я не клялся! Но я обещал… Я сказал, что буду служить тебе, покуда против правды не пошлешь! Но воевать за тебя и против Леса — это все равно, что против правды!

— Что ж… Я найду других воинов! А ты поплатишься за свое предательство! — князь бросился к двери, распахнул ее, намереваясь крикнуть стражу… Конан настиг его и отшвырнул назад, к стене.

— Прощай, князь, — бросил киммериец князю, выходя в распахнутую им дверь.

— Прости, отец! Я поступлю, как мне велит долг и сердце! Жаль только, что приходится против твоей воли идти! — сказал княжич Бранко, направляясь за Конаном.

Князь смотрел им вслед безумными глазами.

Стоило Олене на миг оставить Сладушку одну, как сразу окружили ее братцы двоюродные, старые недруги — словно выжидали удобного момента! Трое в дверях встали, чтобы не дать убежать, а Ждан с глумливой улыбкой медленно пошел на Сладушку. Сладушка попятилась, глядя как завороженная на его кулаки…

— Вернулась, значит, да? И что, правда, что ли, волколюд тебя унес? А может, ты сама в Лес убежала, чтобы от нас спрятаться? А вернулась зачем? Медом тут, что ли, тебе намазано? Думаешь, наверное, мы по тебе соскучились, а? — он оглянулся и подмигнул остальным. Те захихикали, предвкушая забаву, а Ждан сделал еще шаг к Сладушке. — Если кто по кому и соскучился… То это мой кулак по твоему носу!

…Ударить он просто не успел.

Все время, пока Ждан говорил, Сладушка чувствовала, как привычный страх перед братьями перерастает в ней во что-то другое: незнакомое, сильное, страшное и упоительное чувство закипало в ее душе, и она вдруг ощутила на лице дыханье Великого Леса, услышала шелест листьев, и словно молния пронзила ее — как там, внутри Священного Дерева!

В полутьме горницы было видно, как вспыхнули желтым огнем глазки Сладушки. Верхняя губка задрожала и приподнялась, обнажая длинные, острые, волчьи зубы. Пальцы рук скрючились, ногти изогнулись, затвердели и потемнели, становясь когтями. Если бы кто-нибудь додумался снять со Сладушки ее голубенький платочек, то стало бы видно: у нее теперь острые уши!

Но для Ждана и всего остального — без скрытых платочком ушей! — хватило вполне. Он побелел, глаза выкатились, рот широко раскрылся для вопля… Но вопля не последовало. Ждан молча осел на пол. Это потом он будет реветь до самого вечера, и после много-много ночей будет просыпаться с криком, мучимый кошмарными снами, и никогда больше он не обидит ни одного живого существа, и вырастет, и прослывет милейшим и тишайшим человеком в селе… Но сейчас — сейчас ужас придавил его настолько, что он почти лишился чувств. Зато остальные трое, видевшие то же самое, но стоявшие дальше, нашли в себе силы дружно завопить и кинуться прочь из горницы!

— Волколюды! Оборотни! Ведьма! Ведьма! — неслось со двора, и соседи бежали, как на пожар, но вооружившись: с вилами, косами, кое-кто из охотников — с луками и колчанами.

Мальчишки ревели, золовки бесновались, визжа:

— Ведьма! Ведьменыш! Оборотень! Волчонок! — но в голосах их слышалось куда больше злобного торжества, нежели страха.

— Волчонок! Подменыш! В костер ее! В костер!

Последнее предложение было дружно подхвачено, кто-то бросился за соломой, а Сладушку, метавшуюся по двору, попыталась поймать Голуба… Как вдруг Оленя, бледная, страшная в безумии гнева, выросла над дочерью с отточенной косой в руках! Голуба, привыкшая к кротости и безответности невестки, все-таки протянула руку, пытаясь ухватить Сладушку за платьице, — и завыла, прижимая к груди рассеченную руку! Еще кто-то бросился вперед — и снова свистнула коса, и брызнула кровь — толпа зашумела и отступила.

— На воз! Быстро! — скомандовала Оленя Сладушке.

Сладушка бросилась к телеге, стоящей среди двора. Оленя вскочила следом, хлестнула лошадей… Кто-то кинулся к ней, пытаясь остановить, но она взмахнула косой… Кто-то еще послал им вслед стрелу, свистнувшую над головой у Олени…

На полном скаку, не в силах уже удерживать взмыленных лошадей, Оленя ворвалась на площадь, в лагерь наемников. Лагерь уже снимался, да и в городе было неспокойно, ратники, горожане метались, кто куда, и пролетевшая по улицам телега лишь слегка добавила паники.

Айстульф, бросившись под самые копыта, сумел-таки осадить лошадей. Потом подошел к Олене… Она раскраснелась от ветра, глаза лихорадочно блестели, платок и наголовье она потеряла, золотые волосы, отросшие за годы супружеской жизни, рассыпались по плечам, а между ними сверкали бриллианты и изумруды ожерелья Фрероны.

— Помоги нам, воин! — еще задыхаясь, прошептала Оленя. — Они дочку мою убить хотят! Помоги, оборони нас! Век рабой тебе буду… Заступиться за нас некому…

— Не рабой, а женой мне будь, красавица! — восторженно произнес Айстульф, и тут же осекся: что, если получится, будто пользуется он беззащитностью женщины, которой и о помощи-то некого попросить? И Айстульф поспешил добавить:

— А не хочешь, если я тебе не приглянулся — будь мне сестрицей, а я братом назовусь, и никто уже не посмеет ни тебя, ни дочку твою даже пальцем тронуть!

Оленя ему ничего не ответила… Только прижала к себе покрепче дрожащую Сладушку.

— По коням! Отходим! — прогремела команда.

Конан, в полном боевом облачении, на приплясывающем от нетерпения черном жеребце, командовал отряду отступление, опасливо поглядывая направо: там, над казармами ратников, поднималось кровавое зарево.

— Княжич Бранко ратников на бунт поднял, многие за ним пошли, против князя, но еще больше — за князя, за войну, против Бранко и против нас! Надо выйти из города вместе с ними и пробираться в Великому Лесу. Там укроемся и решим, как дальше быть.

Айстульф поднял Оленю со Сладушкой, посадил их в телегу, сам взял вожжи и тронул коней… А за ними двинулись ратники в развевающихся алых плащах… А потом был бой у кромки Леса, когда настигли их верные князю воины и пытались не пустить к Лесу… А потом Великий Лес укрыл их крыльями своих ветвей…

— Знал я, конечно, что ты вернешься, — сказал Сладушке, с трудом отыскав ее в сутолоке, Вуйко. — Но не знал, что так быстро!

Впервые вооруженные люди пришли в Великий Лес с миром.

— Быть может, это — знамение новой эпохи! — вздохнул князь Фредегар, глядя на свою дочь, ласково обнимающую княжича Бранко.

Глава одиннадцатая

На Малый Совет созвал лесной князь Фредегар всех своих приближенных: тех, кто стоял во главе крупнейших родов Великого Леса, тех, кто разделял с князем власть и ответственность за жизнь лесных людей. Но в этот раз двое «чужаков», людей внешнего мира, присутствовали на Совете: княжич Бранко, бледный, как смерть, сидел справа от Фредегара, а Конан, командир наемников — слева.

По очереди вставали приглашенные на совет, говорили:

— Боюсь, что в этот раз войны не миновать. Мы все, как один, должны подняться на защиту Великого Леса. Возможно, это будет наш последний бой.

— Пора понять: или они, или мы! Мы больше не можем мирно сосуществовать рядом.

— Они переполнили чашу нашего терпения! И нам некуда отступать! Мы не можем уступить им ни пяди нашей земли, ни одного деревца! Это в прежние времена мы могли покупать годы мира такой ценой… Но теперь! Мы должны добиться настоящего мира. Навсегда…

— Это возможно только при полном уничтожении людей! Тем более, что нынешний их князь не удовлетворится мелкими подачками: ему нужно все, вся земля до моря и весь Лес!

— Надо прогнать их не только от кромки Леса, но вообще с этой земли: пусть убираются за реку, откуда пришли они четыреста лет назад!

— Да, пусть уходят… Мы предлагали им мир! Мы уступали и уступали, отступали и отступали, но всякому терпению наступает предел! Конечно, те, кто пришел к нам сейчас, могут остаться: при условии, что они пройдут через Дерево и станут частью Леса!

— Наш гость, юный князь Бранко предлагал им мир с Лесом — они отказались, им дороже их нынешний жестокий правитель и эта многовековая вражда!

— Но почему вы так уверены, что победим именно мы? А что, если — они?

— Победа или смерть! Иного выбора для нас сейчас нет! Час пробил! Нам некуда отступать! Нам придется сражаться!

Князь слушал молча — никаких чувств не отражалось на его прекрасном, благородном лице — неподвижны были и руки, прижимавшие к столу какой-то странный продолговатый сверток.

Конан с каждым словом становился все мрачнее, и ясная синева его глаз сгущалась, подобно грозовым тучам.

А Бранко становился все бледнее, губы дрожали, в глазах стояли слезы и, когда пришел его черед говорить, голос его едва не сорвался на рыдание:

— Это мой народ! Да, они не правы. Да, они оттолкнули меня. Но они же несчастны! Я вижу, до чего довело этих людей тираническое правление моего отца! И я понимаю их! Я понимаю, почему они не захотели принять меня, присоединиться ко мне, почему они не хотят мира! Вся жизнь их прошла в ненависти к Великому Лесу. В непосильном труде, в огромных жертвах… Армия моего отца высасывала из них все соки, а они не осмеливались протестовать, они боялись… А те, кто все же протестовал… Мой отец был жесток! Очень жесток… Но мысль о том, что все происходящее — на благо государства, что все это — вынужденное, перед лицом опасности, исходящей из Великого Леса… Эта мысль словно облагораживала все — и их мучения, и их страх, и отцовскую жестокость! И тут у них хотят отнять их ненависть, и получается, что вся их жизнь впустую, и все было зря — их труды, их страдания… Получается, что страдали они не во имя чего-то великого, но просто потому, что оказались трусливы и покорны… Нет, я даже не смогу объяснить как следует… Для одних их ненависть — оправдание их безрадостной жизни. Они никогда не признают, что были неправы. Они пойдут в своей ненависти до конца. Другие — и их большинство! — просто слишком запуганы. Они побоялись пойти за мной, хотя, возможно, они и хотят мира с Лесом. Они боятся, что я проиграю, и Лес падет, и тогда мой отец расправится с ними, как он расправился со многими недовольными! Те, кто пошел за мной, те, кто стал сейчас лагерем на кромке Леса… Так они же молоды! Все они, кто пошел за мной, молоды! У них впереди — вся жизнь! И они не хотят жить так, как их отцы! Они хотят бороться за свое будущее! За мир и покой! И они готовы рискнуть. Готовы погибнуть, лишь бы не жить так, как прежде. И я готов погибнуть!

— Какое это все имеет отношение к нашим-то бедам? — не выдержал один из лесных людей. — Даже если они очень несчастны и совсем не виноваты… Это не уменьшает их вины перед нами и их опасности для нас! Да, мы можем им посочувствовать, в очередной раз возмутиться жестокостью князя Брана, но от них же нам придется защищать наших детей! Наш Лес!

— Я понимаю, — прошептал княжич, уронив голову на грудь и по щеке его скатилась слеза. — Я чувствую себя таким глупым и слабым…

— И правильно чувствуешь! — буркнул Конан, не терпевший мужских слез.

— Но князь Бран — мой отец! — завопил княжич, полыхнув глазами. — Да, он жесток, он безумен, он никогда не любил меня по-настоящему, а я не любил его. Да, я пошел против него — во имя любви к моему исстрадавшемуся народу! Во имя любви к Фрероне… Но я хочу попытаться поговорить с ним… В первый раз поговорить по-настоящему! В последний раз… Прежде, чем начнется война, в результате которой не только мы с ним можем погибнуть, но и мой народ может быть полностью уничтожен! Быть может, войны еще удастся избежать… Я не верю в это. Но очень, очень надеюсь.

— Ты прав, мой мальчик! — улыбнулся Фредегар и поднялся со своего места. — Ты не просто прав: ты опередил то, что я хотел предложить Совету. Я хочу сказать, что готов пойти на переговоры с князем Браном. Действительно, в последний раз попытаться переубедить его… Я тоже в это не верю и даже не особенно надеюсь. И, в случае, если он не захочет отказаться от своих нелепых и преступных притязаний, я вызову его на поединок.

С этими словами князь Фредегар размотал слежавшийся шелковый лоскут, и единый вздох вырвался у всех присутствующих, когда они увидели, ЧТО князь принес на Совет.

Это был меч. Великолепный длинный меч в потертых ножнах, украшенных чеканными золотыми бляхами. Удобная рукоять, обтянутая черной шершавой кожей, похожей на драконью, золотая насечка в виде мелких листиков на крестовине, а головка рукояти — крупный изумруд, аккуратно выточенный и изящно ограненный. Князь не спеша вынул меч из ножен… Сверкнуло узкое отточенное лезвие… И на лезвии — золотая насечка: такие же мелкие листики, как и на крестовине, переплетались со сложными древними рунами.

— Это руны альвов. В древние времена альвы выковали этот меч и украсили его специально для человека, правившего тогда в Великом Лесу — для Эльго Мудрого, чьим прямым, хотя и далеким наследником, являюсь я! На лезвии меча — заклятье: это оружие нельзя поднимать для нападения — только для защиты Леса от посягательств всех возможных врагов, которых немало было во все времена… И все же этот меч только раз участвовал в битве и только раз попробовал крови: во время нашествия цвергов из Железного Леса — тогда мои предки выступили на стороне альвов, и лесной князь Вульфоальд вышел на поединок с королем цвергов Ратхо Жестоким. И победил. То были дни великой славы… А потом… потом началось наступление людей. И мы отступали, мы старались спасти последнее и удовлетвориться немногим, и этот прекрасный меч спал на дне сундука, потому что ни один лесной князь со времен Вульфоальда не выходил на поединок. Мои предшественники думали не о собственной славе, а о благе своего народа и о мире в Лесу. Я тоже думаю о благе и о мире, но, мне кажется, пришла пора завоевать их собственной славой, при помощи этого меча! Если князь откажется от переговоров, откажется от уступок и мира — я вызову его на поединок, как это принято между вождями великих племен: мы будем драться на глазах двух армий. И пусть победит тот, в чьем мече больше правды! Кто пойдет со мной?

— Я! — радостно выкрикнул княжич Бранко.

Но остальные члены Малого Совета, главы крупнейших родов — молчали.

И тогда поднялся Конан:

— Это безумие. Я не верю князю. Благородство неведомо ему… Ни ему, ни его воеводам. Он просто убьет вас всех… И Лес лишится владыки, и тогда он пойдет войной — и победит!

— Не смей говорить так, чужеземец! — возмутился Бранко. — Ты не знаешь моего отца!

— Нет, это ты его не знаешь, если еще надеешься мирно договориться с ним о чем-то! Я повидал людей, подобных Брану! К счастью, никогда прежде не встречал таких у власти! Он не отступится, пока жив… И любое благородство ему чуждо. Для него существует только его цель! И он пойдет на любые преступления, на любые жертвы, чтобы достигнуть своего, — в голосе Конана прозвучало что-то похожее на восхищение, и княжич не осмелился спорить с ним.

Но князь Фредегар не отказался от своей затеи: он упорно считал, что поединок между вождями двух враждующих народов может решить многовековую распрю с наименьшими жертвами. И, кроме того, князь Фредегар искренне верил, что победа в честном поединке может достаться только тому, кто дерется за правду. Князь Фредегар был уверен в своей победе…

Он созвал Большой Совет на Священной Поляне. В этот раз на Священную Поляну прибыли не только воины Леса, но и все те, кто пришел из внешнего мира и готов был сражаться за Великий Лес. Князь поведал им свое решение и показал меч…

— Кто пойдет с нами?

Тридцать воинов Леса шагнули вперед, из них князь выбрал семерых. Среди них были Ратмир и Рагнахар.

— Хоть так послужу тебе, княжна! — сказал Ратмир, отдавая земной поклон Фрероне. — Жизнь положу за отца твоего… И за жениха!

Рагнахар подвел Вуйко к Брикцию:

— Если я не вернусь, почитай его, как отца… А ты, друг, не покинь сына моего, побереги его и воспитай воином!

— Зачем это тебе нужно? Я не верю ни в какие переговоры с князем Браном… Да и Конан тоже говорит… Конан в таких вещах редко ошибается! Из этого ничего путного не будет… Останься лучше, настоящего боя дождись! Ждать недолго придется! А так — ни за что голову сложишь!

— Если сложу голову — так за князя своего! А прежде, чем в бой идти, я в глаза им посмотреть хочу! Людям… Я ведь прежде из Леса не выходил никогда, до тебя я людей и не видал! Ты знаешь, что я про вас про всех думал, когда убили Хэльмитор! Представлял вас всех какими-то чудищами несусветными… Без души, без сердца, без жалости. Алчными трусами, все живое губящими себе на потеху! А ты вот — все равно что брат мне! У меня и в Лесу-то прежде друзей не было… Ни одной родной души, кроме Хэльмитор… И теперь, прежде, чем в бой пойду, — посмотрю хоть, какие они, люди! Не могу быть слепцом и глупцом… Понять хочу… Прежде, чем начну убивать, хоть в глаза загляну им: что там?

— Ничего хорошего ты там не увидишь, — вздохнул Брикций. — Может, и мне с вами отправиться? Если погибать, так вместе, рядом!

— Тебе сейчас не то что меча не поднять — не дойти туда! И на Совет-то ты зря пришел. Того и гляди, раны откроются. И получится, что я — живым вернусь, а ты — тут помрешь потихонечку. Лучше за Вуйко присмотри. А то как бы он за мной не побежал… В силу своих запретов я уже давно не верю!

Брикций приобнял Вуйко за плечи:

— От меня не убежит!

Вуйко скептически усмехнулся…

Княжича вызвались сопровождать пятеро ратников и Изок, но Бранко взял только двоих, а Изоку препоручил распоряжаться войском в свое отсутствие.

Иссахар тоже пожелал идти с княжичем. Конан тщетно пытался отговорить его — Иссахар стоял на своем.

— Я лучше, чем кто-либо другой, смогу убедить князя! Ведь я понимаю его чувства, не так давно я их полностью разделял! Я боялся колдунов, я ненавидел оборотней… И я не признавал за ними права не только на Лес, но даже на саму жизнь! Я расскажу князю о них… О том, какие они… О том, какие у них красивые женщины и прелестные дети, о том, как они умеют любить, радоваться, о том, что они благородны и милосердны… Я смогу убедить его отказаться от этой войны, согласиться на переговоры, на мир с Лесом!

Конан слишком уважал Иссахара, чтобы воспользоваться своим правом командира и удержать его силой. Но ему было тяжело отпускать от себя стигийца.

Конан долго смотрел вслед уходящим… Он не верил, что увидит живым хоть кого-то из них.

Рядом с ним, плечом к плечу, стояла Фрерона: отец отказался взять ее с собой, несмотря на все отчаянные мольбы, и теперь уходил на смерть, унося с собой ее душу, и княжна смотрела ему вслед, уже и живой-то себя не чувствуя, потому что Бранко и Рагнахар, разломив пополам, уносили ее сердце. Так и не заметил Рагнахар ее долгой любви… Так и не успела она понять своих чувств к Бранко… Смерть теперь за всех решит! Быть Фрероне вдвойне вдовой, сиротою горькою!

…Они с Конаном встретились взглядом, и каждый увидел в глазах другого отражение своих собственных отчаяния и боли, и, горестно зарыдав, упала «волчья княжна» в объятия киммерийца.

И прежде случалось, что волколюды проходили через всю Будинею большими отрядами, но так и не бывали никем замечены: поэтому и считалось, что волколюды могут становиться невидимками или, с помощью чар, «отводить глаза» обычным людям.

Отряд, ведомый Фредегаром, словно из-под земли возник у ворот княжьего терема. Дерево, даже мертвое, подчинялось заклинаниям лесных людей — ворота распахнулись сами собой, и никто из стражников не посмел задержать «волчьего князя» и его спутников. Ратники жались, прятались друг за друга, с почти священным ужасом смотрели на Бранко и двоих его спутников, таких же ратников, прежде хорошо знакомых княжьим слугам: Бран сказал, что все изменники погибнут в Лесу, что нет смысла преследовать их, что они обречены… Обречены платить жизнью за собственную ошибку, за преступную наивность, толкнувшую их на бунт против него, Брана. Родные уже оплакали всех мятежников, считая их мертвецами… И вот — по крайней мере, трое из них живы, включая самого княжича, по которому князь Бран справил тризну, а с ними — один из чужеземцев-наемников, которых Бран, по собственным словам, уничтожил до единого человека, и с ними — заклятые враги, волколюды… Трусливые звери в человеческом обличье, не знающие ни жалости, ни чести, они стояли здесь, перед нарядным крыльцом княжьего терема, бесстрашно глядя на окруживших их ратников, и их высокий статный вождь требовал встречи с самим князем!

Князь Бран, в сопровождении воевод и приближенных, вышел к ним навстречу. Князь Фредегар сделал шаг вперед… И воеводы и приближенные отхлынули назад, словно боялись, что «волчий князь» сметет их всех одним ударом! Но Бран стоял неподвижно… Казалось, он не видит ни Фредегара, ни его спутников, не слышит обращенных к нему слов. Страшный, испепеляющий взгляд был прикован к бледному лицу Бранко. И княжич опустился на колени под тяжестью этого взгляда…

— Отец!

— Мой сын мертв. Его забрала Ледея. Я справил по нему славную тризну! И скорбь моя не имеет границ… Мой сын мертв. Он погиб, сражаясь за меня! Сражаясь за свою землю! За власть! Тебя же я не знаю. Предатель не может быть моим сыном. И не говорите здесь о мире! Мир возможен, если… Если вы покоритесь и уступите Лес, и дадите мне путь к морю, и поклянетесь служить мне верой и правдой, и сами спилите ваше Священное Дерево, и забудете о том, что могли оборачиваться волками! И никаких переговоров с врагами и предателями… Я не могу так унижать свой народ!

— Значит, поединок, — спокойно сказал Фредегар. — Как положено вождям двух враждующих народов: честный поединок в чистом поле, на глазах двух армий, и пусть победит тот, в чьем мече больше правды! Войско того, кто будет в поединке сражен, должно отступить… Так велит древняя Правда! И так будет меньше крови…

— Поединок? Неужели волколюды не только кусаться, но и меч в руках держать умеют? — глумливо ухмыльнулся Бран. — Хорошо, ты получишь поединок… Но только не в чистом поле и не на глазах двух армий, а здесь и сейчас! Незачем армию тревожить раньше срока. Я быстро управлюсь с тобой, волк!

— Отец! Ты погибнешь! В твоем мече нет правды! — в отчаянии крикнул Бранко.

Князь Бран не пожелал снизойти до ответа. Он выхватил меч и двинулся на Фредегара… И «волчий князь» не спеша освободил из ножен свое дарованное альвами оружие.

…Князь не верил в то, что «нелюдь», выросший в Лесу, может быть достойным соперником ему, воину, с раннего возраста выученному фехтованию, беспрестанно совершенствовавшему и оттачивавшему свое искусство! Он бы и вовсе не вступил в поединок, если бы мог предположить, что схватка будет серьезной! Он намеревался «поиграть» с неопытным и наивным противником, направляя бой по своему усмотрению так, чтобы со стороны смотреться красиво, а потом — проткнуть волколюда насквозь одним из испытанных, безотказных приемов! Князь рассчитывал подогреть этим поединком боевой настрой своих людей и, заодно, завоевать еще большее уважение ратников… А заодно — хоть это и не казалось ему таким уж важным! — доказать, что в его руках, в его мече правда!

Но Фредегар не позволял проткнуть себя… Князь был чрезвычайно удивлен, когда, небрежно прощупав его умение, встретил вдруг руку твердую и ловкую, с необычайной легкостью парирующую удары противника! Мечи у обоих были полуторные, но ни Бран, ни Фредегар не спешили взяться за меч обеими руками, как это было бы удобнее — оба демонстрировали окружающим высокий уровень искусства, сжимая меч одной рукой… После первых же ударов Бран насторожился и стал внимательнее к своему противнику, боясь, что поединок примет малоприятный оборот. Бран несколько раз испытал ложный выпад, стараясь обмануть Фредегара, но все его приемы оказались знакомы «волчьему князю»: стоило Брану ошибиться, открыть малейший просвет, туда тотчас со свистом устремлялся меч Фредегара, и князь будинов едва успевал отбить атаку… Бран пробовал наступать — его меч был умело отстранен и едва не выбит из рук, и на миг он остался без прикрытия, и, не отшатнись назад, Фредегар проткнул бы его тем самым приемом, который сам же князь заготовил для врага!

Тяжелый вздох прошел по рядам ратников, а воеводы заметно тревожились: князь Бран отступал! Он уже давно перестал быть господином положения в этом поединке и нуждался теперь во всей своей сноровке, чтобы хотя бы защититься! Конечно, любой из воевод мог прийти на помощь князю, крикнуть ратных — не так велико было лесное посольство! — всем вместе с ними легко было бы справиться… Но древняя Правда все еще имела власть над душами этих людей.

Никто не смел оскорбить святость поединка.

Бран, теснимый Фредегаром, уже отступил на несколько шагов. Он начал уставать, дыхание его стало прерывистым, он растерял все свое хладнокровие, он задыхался от ненависти, в то время как его противник оставался невозмутим и словно дразнил его грацией и безупречной отточенностью движений! О, это был великий бой! Это был бы великий бой и о нем сложили бы песни при любом исходе… Кроме того, который ожидал поединщиков и зрителей на самом деле!

Бран отступал. Время от времени клинки высекали голубые искры, но отпор все слабел и уступал нападению: Фредегар утомил противника и теперь делал выпад за выпадом, наносил удары, все дальше оттесняя его к крыльцу. Наконец, измученный, князь будинов решился применить свой излюбленный прием и, после ложного выпада, нанес удар наотмашь… Но Фредегар опередил его: меч альвов нырнул вниз и вверх, рассекая руку Брана от запястья до локтя. Боль заставила Брана уронить меч — глухой звон заставил содрогнуться всех присутствующих. Князь будинов еще попытался очень неловким движением взять меч в левую руку, но Фредегар пинком отбросил его оружие в сторону.

Мгновение «волчий князь» молча смотрел на поверженного противника.

— Ну, что же ты? — прохрипел Бран, прижимая к груди кровоточащую руку. — Добивай!

— Я никогда не подниму оружие на раненого, — презрительно ответил Фредегар и, повернувшись к зрителям, воздел к небу руку с мечом. — Я победил! Правда в моем мече!

…На всю оставшуюся жизнь запомнил княжич Бранко ту светлую улыбку, ту чистую радость, лучившуюся в глазах «волчьего князя» в короткий миг торжества. Солнечный луч скользнул по клинку, словно пытаясь прочесть золотые руны заклятья… А в следующее мгновенье Бран выхватил из-за пояса кривой ксифский нож и, прыгнув на спину Фредегара, одним движением перерезал ему горло. В глазах Фредегара мелькнуло удивление, изо рта хлынула кровь, и он осел на землю…

— К оружию! — взвыл Бран.

Клинки сверкнули на солнце — никто не посмел перечить ему, все поняли: мир невозможен после такого…

Рагнахар успел заглянуть в глаза троим людям. И в глазах у всех троих он видел отчаяние — и смерть! Первого он просто полоснул мечом, второго, на миг ослепленного вспышкой солнца на клинке, он с легкостью обезглавил. К третьему он рванулся, подняв над головой меч, но, подойдя на длину клинка, отбил направленный в грудь удар и, подобравшись вплотную, ударил кинжалом сбоку в шею, направив удар вниз, в грудь… Слизнул кровь с кинжала, глядя в потухающие глаза… Знакомый вкус человеческой крови! Вспомнил Брикция, его кровь на своих руках… Отбил еще один удар — в голову. Перерубил древко копья, пропоровшего спину. Две стрелы, свистнув, вонзились в его тело: одна — под ключицу, другая — чуть ниже…

— Хэльмитор, — падая, прошептал Рагнахар и, отходя, он наконец почувствовал себя счастливым.

Иссахар не успел поговорить ни с кем, а к князю Брану он даже не смог подобраться… Впрочем, это уже не имело значения для старого стигийца: он знал, что обречен, он дрался насмерть, он видел себя на арене, он вспоминал всех своих погибших учеников и был сейчас ими всеми! Громадные змеи свивались в кольца вокруг него, а он рубил, рубил, рубил, без устали, без жалости… И, когда он упал с разрубленной головой, не кровь, а жаркое солнце Стигии залило светом его глаза!

Ратмир видел смерть Рагнахара и, прежде, чем самого его ратники подняли на копья, успел пожалеть Фрерону: и отца княжна не дождется, и с Рагнахаром у нее не сбылось!

Бранко видел, как погибли все, кто пришел сюда с ним.

Сам он был дважды ранен и теперь остервенело бросался на копья, надеясь найти свою смерть, но князь Бран кричал ратникам: «Живым! Возьмите его живым!» — и никто не осмелился на последний, смертельный удар, а потом что-то тяжелое опустилось на голову Бранко и свет померк перед его глазами…

Очнулся он уже в темнице — в том самом подвале, из которого освободил когда-то Фрерону! — его руки были скованы цепью, и ошейник, усеянный шипами, сжимал его шею. «Бедная моя! Как же ей было больно», — думал Бранко, лежа на холодном полу, боясь лишний раз шевельнуться — при каждом движении шипы глубже впивались ему в шею.

«Бедная моя! Как-то она все это примет? Как переживет? Кто ее утешит, кто за нее теперь заступится?» — думал княжич, глядя в беспросветную темноту. Он хорошо знал отца и не сомневался в том, что ожидает теперь его!

Вуйко внезапно проснулся и сел на постели — Брикций вздрогнул от неожиданности, даже мед из кружки, подносимой к губам, себе на грудь выплеснул!

— Ты что? Приснилось страшное?

Вуйко был бледен — зубы оскалены, глаза горят! — волчонок… Того гляди — бросится к горлу!

— Что с тобой, Вуйко? — Брикций подошел и сел рядом.

— Отец умер, — тихо сказал Вуйко и такая уверенность была в его голосе, что Брикций содрогнулся.

— Что ты! Нет… Тебе приснилось…

— Я знаю. Его убили. Я видел, как… И они только что приходили ко мне. Отец и мама. Вместе. Отец рад, что его убили. Он может теперь быть с мамой навсегда… Мама поцеловала меня, — он замолчал, глядя перед собой страшными, пустыми глазами. Брикцию стало вдруг холодно от этого взгляда.

— Здесь никого не было, — прошептал Брикций, чувствуя себя трусом и глупцом.

Руку Брану перевязали и наложили берестяной лубок. Тела убитых оттащили на задний двор, завтра сожгут прилюдно, чтобы больше не встали, не убежали бы в Лес серыми волками!

Князь молчал. Ему было страшно. Молчали и воеводы, в растерянности толпившиеся вокруг. Им было стыдно… Такого позора, как сегодня, не случалось в Будинее испокон веков! Оскорбить святость поединка… Нанести удар из-за спины… Перебить послов, пришедших говорить о мире! Воеводам было очень стыдно… И страшно! Теперь уже войны с Лесом не избежать. И это будет жестокая война, до последнего человека, до последней капли крови, до последнего дерева… Победа или смерть! Воеводам было страшно… Ведь древняя Правда была не на их стороне!

Глава двенадцатая

Неподвижно и прямо, словно каменное изваяние, сидела княжна Фрерона на троне своего отца. Бледное лицо застыло маской глубокой скорби, и ни одной слезы не упало из ее глаз с того страшного мгновения, когда посланец из внешнего мира принес свиток-письмо от князя Брана с извещением о гибели лесного посольства и пленении Бранко. Князь Бран требовал выдачи всех изменников и бунтовщиков во главе с Конаном и обещал быть милосердным, если его войска без боя войдут в Великий Лес. Посланец князя, ратник в алом плаще, стоял на коленях перед троном лесных князей: он отказался вернуться к своему войску, попросил убежища в Лесу и рассказал правду о гибели Фредегара и о кровавой резне во дворе княжьего терема. Склонив обнаженные головы, стояли перед княжной члены Малого Совета, главы крупнейших родов, а чуть в стороне — те самые «бунтовщики и предатели», чьей выдачи добивался князь Бран: сотники и командиры, ушедшие вслед за Бранко в Лес вместе со своими сотнями и отрядами, и среди них — друг княжича, Изок, и предводитель наемников, Конан из Киммерии. На поляне, перед дворцом лесных князей, также в молчании и с непокрытыми головами стояли воины Леса, ратники княжича, наемники… Они ждали. Ждали, когда выйдет княжна на высокое крыльцо и объявит о своем решении, и отдаст приказ. Хотя они уже заранее знали, каким это решение будет — потому что другого и быть не могло! Не отступать. Не сдаваться. Сражаться до последнего за свой лесной дом.

Ратникам княжича было тяжелее всего: если их выдадут — то погибнуть от рук своих же, бывших друзей и соседей, а если придется сражаться — и того хуже, ведь этих же самых друзей и соседей убивать придется… Но никто не роптал, никто не лелеял тайной мысли прийти с повинной головой к князю Брану, сдаться на его милость. Все жалели Бранко… И Фредегара. Все они были воины — хоть и не участвовавшие прежде ни в единой сече — но все равно: немыслимым казалось им отныне состоять на службе у человека, нарушившего правила честного поединка и уничтожившего мирное посольство!

Воины Конана скорбели об Иссахаре. А Брикций — еще и о друге своем, так странно обретенном и так быстро ушедшем. Забыв о свежих еще ранах, он пришел сюда, на поляну, с мечом у пояса, с луком и полным колчаном за спиной, готовый к битве, готовый погибнуть, но отомстить! Рядом с Брикцием стоял Вуйко с широким охотничьим ножом на поясе. У Брикция язык не повернулся велеть мальчишке остаться дома… Да и какое право он имел запрещать? Да и какой смысл имели бы запреты? Каждый в Великом Лесу чувствовал на себе дыхание смерти, и каждый, кто мог держать в руках оружие, готов был сражаться за жизнь.

Долгим было ожидание… Пока не прибежал с кромки Леса один из стражей: толпа расступилась перед ним, он птицей взлетел на крыльцо, ворвался в тронный зал…

— Княжна! Войска князя Брана движутся к Лесу, он растянул их в одну линию, от болот до реки… Идут под развернутыми знаменами. Готовятся дать бой. Выслали еще одного глашатая, но он в Лес не вошел, боится: они считают, что того, прежнего посланника мы убили. Князь Бран ответа требует…

Мгновение Фрерона молчала, все такая же неподвижная, застывшая, но потом глаза ее, замутненные горем, прояснились, в них затеплилось живое чувство… Гнев! Праведным гневом полыхнули глаза княжны, когда она поднялась с серебряного трона и резким движением отшвырнула свиток, до того прижатый к груди.

— Передай посланнику, что мы принимаем бой!

Сверкнули обнаженные клинки, воины издали боевой клич, и он был тут же подхвачен там, на поляне, за живыми стенами лесного дворца!

Конан стоял на кромке — на границе Леса — и тени деревьев, сгустившиеся и удлинившиеся к вечеру, надежно скрывали его и других наблюдателей от глаз и стрел ратников князя. Войско князя стало лагерем вдоль всей границы Леса достаточно близко — два полета стрелы! В сумерках полыхали костры, много костров, целая вереница огней… И в свете этих огней Конан мог видеть — и оценить! — войско Брана. О, недаром это войско считалось делом всей жизни князя! Это было не просто скопище вооруженных людей, но прекрасно обученная, слаженная, умеющая повиноваться сила. Всадники, колесницы, пешие воины и лучники… Все в алых плащах, в остроконечных шлемах, с продолговатыми щитами и короткими широкими мечами — интересно, как же они, когда дело дойдет до битвы, будут отличать «своих» от «врагов»?! Конан тяжело вздохнул и до боли в пальцах стиснул рукоять меча, словно пытаясь напитаться силой и холодной мудростью древнего оружия. Нет ничего страшнее и хуже таких вот войн, когда брат идет на брата… И последствия таких войн всегда ужасны, несомненно ужаснее, чем последствия любой, даже самой жестокой захватнической — или освободительной — войны! Вне зависимости от того, какая из сторон победит… Это ведь сейчас они — армия, а после сражения они будут просто люди, и как они станут жить с ответственностью за это, как они вернутся домой, как посмотрят в глаза соседке, чьего сыночка зарубили в той самой «славной» битве — того самого сыночка, с которым когда-то вместе пускали берестяные кораблики по реке, а потом, призванные в рать княжьей волей, звались земляками и ели из одного котелка! Даже нечего думать о победе в такой войне, даже незачем строить планы атак… Все равно эта война — погибель для будинов!

…Другой наемник, командир наемников, будучи сейчас на месте Конана, подумал бы: «Тебе-то что за дело, как они потом будут жить? Думай о том, чтобы самому сейчас спастись! И ребят своих живыми увести из этого «гостеприимного» края!» Возможно, не так уж это было бы неразумно так мыслить, но Конан из Киммерии всегда мыслил иначе, и о себе он думал в последний черед, и потому имя его гремело по всему миру, от Оми на Востоке до Пиктских Пущ на Западе, от ледяной Гипербореи до раскаленного солнцем Зембабве!

— Князь Бран! — прошептал Конан. — Они ведь повинуются князю! Они боятся князя… И именно по его вине не удалось добиться мира между Будинеей и Великим Лесом! Это он перерезал глотку Фредегару, чтобы не оставалось у будинов иного пути… А если князя не станет?! Что тогда? Неужели же они по-прежнему будут рваться в бой, если некому станет их подгонять? Если князя не станет…

— О чем ты, Конан? — встревожено спросил его Изок.

— Мне пришла одна занятная мысль… И я поймал ее за хвост, чтобы разглядеть получше! Вот если бы знать наверняка, жив ли еще княжич Бранко!

— Думаю, жив… Князь держит его где-нибудь, чтобы судить потом, после победы над Лесом. Насколько я знаю старого Брана… Он никого не отпустит в мир иной, не насладившись его страданиями! Даже своего собственного сына! Думаю, князь хочет, чтобы Бранко прежде увидел его победу и крушение своих надежд… Да, думаю, Бранко жив!

— Знать бы только, где его держат… Знать бы точно, где раскинут шатер самого князя! И тогда я мог бы ручаться за нашу победу… За победу малой кровью!

— Надо послать разведчика, — неуверенно предложил Изок.

— Сам догадываюсь, что надо поступить именно так! Но кто пойдет? Ты? Я? Кто-то из твоих ребят? Их всех знают в лицо… Кто-то из моих? Еще хуже… Кто-то из волколюдов? Так князево войско наверняка настороже! Послать кого-то, кого не заподозрят, а лучше — вовсе не заметят, чтобы так прополз в их лагерь, что и травинка бы не шелохнулась, и тень не упала… Разве что ежика какого или лесного котенка мелкого? — безнадежно усмехнулся Конан.

— Я пойду! — прозвенел позади них высокий голосок. Конан резко обернулся, хватаясь за оружие… Перед ним стоял маленьких темнокудрый мальчишка в замшевой курточке и зеленой шапочке. Зеленые глаза смотрели зло и упрямо. — Я пойду!

— Да как ты смел подслушивать? Да кто ты вообще такой? Подполз, как змееныш, и… Да я тебя сейчас! — рассердился Конан и попытался схватить мальчишку, собираясь задать ему хорошую трепку… Мальчишка ловко увернулся и рассмеялся. Конан просто опешил от такой наглости!

— Вот видите! Подполз, как змееныш, и все подслушал! Я давно здесь стою! А вы меня и не заметили! И ни одна травинка не шелохнулась, и тень не упала! И в князевом лагере никто меня не заметит, а заметят — не заподозрят! — торжествующе выкрикивал мальчишка.

— Так уши-то у тебя наверняка острые! — вздохнул Изок.

— Острые… Но я же в шапке!

— А ну как шапку снимут? В костер ведь бросят тебя, живьем!

— Риск есть, — спокойно согласился мальчишка. — Но он вполне оправдан! Лучшего разведчика вам все равно не найти! Ну, пожалуйста! Должен же я хоть что-то сделать, раз воевать мал!

Мальчишка и впрямь был юркий и верткий, и раз уж сам Конан не заметил его приближения… Да, он прав, лучшего разведчика им не найти! И у него больше шансов вернуться живым, чем у взрослого… Но все же — совсем ведь дитя! — как можно брать на душу такую страшную ответственность?! Конан покачал головой:

— Нет, не могу! Что я матери твоей скажу? Как в глаза ей посмотрю, если что?

Легкая тень пробежала по лицу мальчишки, губы страдальчески изогнулись:

— Нету у меня матери. Убили ее охотники по князеву приказу… И отца нет. Он с князем Фредегаром ушел…

— Понятно.

— Это будет моя месть! А месть — свята! Все равно ведь пойду туда… Вам назло… Хоть прирежу кого-нибудь из них во сне… Тогда точно поймают — и вы же будете виноваты!

— Ах ты, паршивец! — снова возмутился Конан.

— Лучше вы мне точно скажите, что я должен сделать и разузнать!

Конан все еще колебался, но Изок положил руку ему на плечо и прошептал:

— Если войско князя войдет в Лес, этот мальчик погибнет — вместе с другими детьми!

Конан кивнул. И повернулся к мальчишке:

— Месть — свята! Как тебя зовут?

— Вуйко. Сын Рагнахара!

— Слушай, Вуйко… Нам надо точно узнать: во-первых — где расположен шатер князя Брана, чтобы именно туда нанести главный свой удар, а во-вторых — жив ли княжич Бранко и где его держат, чтобы освободить его как можно скорее и с его помощью предотвратить кровопролитие… Сможешь?

— Смогу!

— Ты умеешь рисовать карты?

— Да. Примерно… Но вы поймете. Я возьму с собой полоску бересты и иголку! Ну, я пошел?!

Вуйко ободряюще улыбнулся Конану и беззвучно растворился в лесном полумраке.

Оленя колдовала над мясной похлебкой. Айстульф стоял рядом, по-собачьи тоскливым взглядом сопровождая каждое ее движение. Оленя время от времени окликала Сладушку и, если дочери рядом не оказывалось, начинала метаться в поисках — боялась снова потерять ее в этом страшном, темном Лесу…

Несколько раз Айстульф порывался заговорить — и каждый раз заготовленные слова замирали у него на губах: он боялся, что не сможет как следует выразить обуревавшие его чувства.

Наконец, Айстульф не выдержал и, подойдя к Олене, решительно остановил движение ее руки, быстро-быстро нарезавшей репу. Оленя выронила нож… Но глаз не подняла, только дрожали длинные ресницы.

— В бой мне завтра, — прошептал Айстульф. — Может, умереть придется… Так ты скажи мне все-таки… Чтобы знал я… Кем ты стала бы мне, если бы я жить остался: сестрой или супругою?!

— Супругою, — чуть слышно ответила Оленя, утыкаясь лицом в его плечо.

Вуйко чувствовал: кто-то следит за ним, кто-то беззвучно идет за ним следом, замирая всякий раз, когда мальчик оглядывался. Только человек, поживший в Лесу, может так двигаться… И все же не мешало бы избавиться от непрошеного соглядатая! Такая уж миссия у него: требует секретности! Конечно, можно было бы бросить нож, но… Вдруг — свой? Да и неоткуда взяться чужому… И Вуйко, выждав удобный момент, не просто обернулся, но прыгнул назад, пружинисто и ловко, как кошка. Преследователь слабо пискнул, сдавленный его руками…

— Сладушка! Ты?

— Я, — виновато всхлипнула Сладушка.

— Зачем ты пошла за мной?! Возвращайся немедленно! Немедленно, слышишь! Это… Это опасно! Это не для маленьких девчонок! И не для девчонок вообще!

— Ну и пусть! А я все равно с тобой пойду…

— Как же ты меня выследила?!

— А вот так… Увидела, как ты идешь… В сторону Болота! И лицо у тебя такое было… Решительное. И ты все время за рукоять ножа держишься. Я так и подумала, что ты воевать идешь. Ну так я тебя не оставлю!

— А я тебе не позволю!

— А кто ты такой, чтобы запрещать мне что-то?! — капризно воскликнула Сладушка, отбрасывая руки Вуйко. — Ты мне не матушка, не батюшка и даже не братец! Пойду — и все тут…

Вуйко не нашел, что бы возразить ей, а потому смирился.

— Только смотри, не мешай мне! Не пищи, ни визжи, веди себя тихо и не задавай вопросов!

Сладушка радостно кивнула.

…Вуйко оставил ее на краю лагеря, в кустах. А сам пошел разведывать. Он умел красться беззвучно; проскальзывал в тени палаток, стараясь не попасть в отблеск костров. Он быстро нашел шатер князя — сплошь затканный золотом, окруженный тройной шеренгой ратников! Если и была у Вуйко шальная мечта — забраться потихоньку в этот шатер, да и прирезать князя собственноручно, отцовским ножом охотничьим! — то теперь с мечтою этой пришлось расстаться, и Вуйко, отколов от воротничка иголку, принялся царапать на кусочке бересты… Вот — Великий Лес, вот — Большое Болото, вот — речка Красная, вот — лагерь, охранительная полоса костров, вот — одинокая сосна — славный ориентир! — и как раз недалеко от сосны — цель: шатер князя. Тщательно зарисовав все и отлежавшись, чтобы унять встревоженное дыхание, Вуйко отправился назад, к Сладушке, размышляя о том, как бы ему и второе поручение Конана выполнить…

И вот тут-то юного разведчика постигла неудача. Один из ратников всюду возил с собой собачку — славную, маленькую, желтенькую, кривоногую собачку, во время скачки она сидела в сумке, притороченной к седлу, а на стоянках развлекала хозяина и его сотоварищей: на задних лапках ходила, танцевала, подавала лапку, лаяла по команде… И — без команды тоже лаяла, если чувствовала постороннего: кого-то, кто мог быть угрозой для обожаемого хозяина. Собачка учуяла Вуйко…

Вуйко не бежал, а летел, зная уже, что не уйти, что он уже переполошил половину лагеря, за ним гнались по пятам и каждый миг он ожидал, что сейчас, вот именно сейчас между лопаток вонзится стрела, и он упадет, чтобы уже не встать… Ему не было страшно. Не было жалко жизни. Он жалел лишь о том, что не выполнил поручение Кочана, ничем не помог Великому Лесу, никак не отомстил за родителей. Он бежал и вспоминал мать… Как она уводила охотников за собой, в то время, как они с Эрминой и Линдель бежали в Лес. Он подумал о Сладушке… И ему пришло озарение. Он понял, как доставить план Конану!

…Вуйко вынырнул из кустов перед Сладушкой, сзади слышались топот, крики, заливистый лай собачонки.

— Вот, возьми! — Вуйко сунул в руки Сладушке свиток бересты. — Отнеси Конану, это важно… Беги! Я уведу их!

Он метнулся назад прежде, чем она смогла хоть что-то понять…

— Вот он! Держи! Хватай! — взревели преследователи.

«Отнеси Конану, это важно…» Сладушка засунула бересту в нагрудный кармашек, туда, где лежали остатки раскрошившегося листа, и побрела к Лесу, стараясь двигаться как можно тише. Сердце ее упало, когда шум погони, доносившийся издалека, внезапно оборвался…

Конан внимательно изучил план, нацарапанный на бересте. Руки киммерийца слегка дрожали, и он даже не пытался унять эту дрожь. Черная ярость окутала его душу… Он не сомневался, что мальчишка заплатил за этот план жизнью! И теперь, даже если бы все войско встало на защиту князя Брана, они не смогли бы остановить Конана: Бран был приговорен.

Они ударили с первыми рассветными лучами, в тот самый тихий час, когда серо-розовый свет только разливается по небу, когда холодная роса омывает листья, когда все живое замирает — ночные звери ушли на покой, дневные еще не проснулись — и кажется, что весь мир затаил дыхание в ожидании восхода. Было так тихо! Но боевой клич и топот копыт взорвали тишину… Только ратники и отряд Конана — только те, кто привел в Лес лошадей. Нападение должно было быть стремительным, чтобы принести успех… Они ворвались клином, пропоров дремлющий лагерь князя, как стальная змея, оставляя за собой путь, усыпанный мертвыми телами. Княжьи воины метались в растерянности — никто так и не смог оказать должного сопротивления, разве что те три шеренги, охранявшие шатер Брана…

Конан яростно рубил, а в мозгу его стучало: «За что?! За что?! Почему они защищаются?! За что они умирают?!» — но эти мысли не могли остановить его меч, ослабить силу удара… Конан знал, что прав! А они… Они — виноваты! Тем, что продолжают отстаивать жизнь своего тирана! Тем, что кто-то из них пролил вчера кровь лесного ребенка… Тем, что никто из них не одумался, не попытался защитить мальчишку от разошедшихся товарищей… А теперь — как доблестно они защищали князя! Меч Конана опускался со свистом — и снова взлетал, обагренный кровью! Вот чей-то бердыш обрушился на плечо, кольчуга лопнула, горячая волна боли прокатилась по телу… Стрела пропорола щеку… Ничего, шрамы — украшение мужчины! Вот перед Конаном вырос широкоплечий, кряжистый, рыжебородый воин в роскошно опушенном плаще и в шлеме с золотой насечкой — Конан узнал воеводу Горыню и миг помедлил, и Горыня успел нанести удар: удар меткий. Тяжелый меч опустился на шлем Конану, слегка оглушив, затем соскользнул, ударил в раненое плечо… Конан пошатнулся — успел отразить второй удар щитом — и рухнул на колени… Но от третьего удара Конан увернулся и, отбросив щит, воспользовался тем, что Горыня наклонился от усилия вперед, — рубанул с размаху по шлему Горыни! Воевода уткнулся в землю…

Конан ворвался в шатер. Кровь стекала по кольчуге, Конан чувствовал, как с каждым мигом слабеет рука; кровь заливала лицо, исказившееся от боли и гнева, кровь капала с лезвия меча… Конан был страшен. Но князь даже не вздрогнул, даже не приподнялся с подушек… Он смотрел на Конана из полутьмы, сверкая глазами в бессильной ярости. Бледное лицо, рука закована в лубок… Конан снова вспомнил снежного барса — раненого, загнанного в пещеру, беспомощно ожидающего, когда охотник нанесет последний удар.

— Что ж… Добивай! — прохрипел Бран.

— Я не убиваю раненых, — угрюмо ответил Конан, вытирая меч о края плаща. Он совершал ту же ошибку, что и «волчий князь» на том памятном поединке, но Конан иначе не мог. Не мог осквернить свой меч подобным убийством! Он уже успел подумать, что ни за что не повернется к Брану спиной… Когда из-за спины у него вылетела стрела — и вонзилась в горло князю Брану! Бран сполз с подушек, захлебнувшись кровью… Жизнь уже ушла из его глаз, но ненависть еще тлела на дне их.

Конан развернулся, намереваясь ударить того, кто посмел… Перед ним стоял Брикций — бледный, с закушенной до крови губой.

— Как ты мог? — вяло возмутился Конан. — Раненого старика…

— Рагнахар был моим другом. А Вуйко — сыном… Месть свята!

Конан выбрался из шатра, нашел Изока:

— Бери свою сотню и скачи в Гелон. Я не хочу большого сражения… А вы ведь — все равно, что княжье ратники, никто и внимания не обратит… Надо освободить княжича Бранко и везти его сюда. А мы пока отступаем, чтобы крови не лить…

— Ты сам весь в крови! — встревоженно воскликнул Изок. — Тебе нужен целитель, эта рана на плече — она опасна…

— Ничего, — поморщился Конан. — Не первая рана, не последняя… Руку не срубили — и ладно! Привези княжича… Пусть поговорит с ними… Они послушаются его. Вот увидишь — послушаются! Он теперь князь…

Изок обернулся, созывая своих ратников.

…Они промчались, подобно урагану, ворвались в город, взяли приступом тюремные подвалы. Стражники не особо сопротивлялись — они слишком потрясены были известием о смерти князя, хотя и не поверили до конца бунтовщикам… Все-таки подобная ложь была бы слишком чудовищным кощунством! И тот, кого они так бдительно стерегли, мог оказаться теперь их владыкой… Стражники не стали сражаться. Они просто разбежались.

Изок нашел княжича в самом дальнем подвале… Он содрогнулся при виде цепей и ошейника — он и предположить-то не мог такого! И Бранко был не один… На руках у него лежал мальчишка — совсем маленький мальчишка, темнокудрый, бледный, — княжич пытался хоть как-то согреть его… Приблизившись, Изок узнал Вуйко. В плече и в боку мальчика торчали обломки стрел, на губах запеклась кровь… Но он открыл глаза, услышав голоса и скрип дверей.

— Изок? Тебя — тоже?

— Нет, Вуйко, мы победили! Благодаря тебе, Вуйко… Твой план… Конан шел по нему…

— Сладушка…

— Да, она принесла нам твой рисунок!

Вуйко удовлетворенно улыбнулся.

— Мы победили? Как? — Бранко вскинулся, забыв про шипы ошейника, не замечая того, что они впиваются в кожу.

— Бранко, князь объявил Лесу войну… И… Словом, он убит. Конан хотел — меньшей кровью… А теперь — ты князь, и Конан хочет, чтобы ты говорил с войском. Чтобы убедил их сложить оружие.

— Отец убит… И теперь… Мир, да? Мир с Великим Лесом?

— Мир! И ты женишься на Фрероне. И ваш ребенок унаследует всю землю, от Красной реки до моря. И Будинею, и Лес! Только надо поспешить…

Княжич застонал, растирая освобожденные от оков руки.

— Рубцы останутся, — рассеянно прошептал он. — Князь — с рубцами, как у каторжника! А что же с мальчиком?! Мы не можем его везти!

— Я найду кого-нибудь, кому можно доверить его, — пообещал Изок.

И он нашел. Одна из поварих — единственный человек, не убежавший из страха перед ворвавшимися в князев терем мятежниками! — она закладывала в печь пироги и тихонько пела… А когда Изок вбежал на кухню, спокойно посмотрела на него, вытирая полотенцем масляные руки. Она была юная и пухленькая, беленькая и румяная, с тяжелой светло-русой косой: сама — как пышный пшеничный хлебушек, только из печи! Изок, залюбовавшись, забыл на миг, зачем прибежал сюда. Но потом опомнился и сказал, стараясь казаться суровым:

— Мальчишка у меня… Раненый. Ты пригляди за ним, согрей и найди лекаря. И смотри у меня, головой за парня ответишь!

Повариха, все с тем же невозмутимым достоинством во взгляде, подошла и посмотрела на Вуйко, которого вслед за Изоком внес на кухню ратник. Густые собольи брови грозно сошлись над переносицей — и она выхватила Вуйко из неловких рук воина.

— Смотри, как бы тебе головой ответить не пришлось! До чего довели ребенка…

— Да это не мы, — растерялся Изок.

— «Не мы»! — передразнила его девушка. — А я разбираться не буду! Ухвачусь за уши и голову отверну!

Она прижалась щекой к пылающему лбу Вуйко и выбежала из кухни… Ратник с трудом перевел дух:

— Ох, и грозна же!

— Хороша, — вздохнул Изок.

Княжич Бранко скакал на своем белоснежном жеребце сквозь ряды ратников, еще вчера готовых спалить Лес по приказу своего старого князя, а сегодня — радостным ревом приветствовавших князя молодого… Мчавшегося во весь опор к девушке в белом платье и зеленом плаще, ожидавшей его у кромки Великого Леса. Подскакав, княжич осадил коня и, не спешиваясь, взметнул свою возлюбленную в седло, и помчался назад, к войску, и войско взревело еще громче, взлетели в воздух шлемы, приветствуя князя Будинеи и лесную княжну… Да, конечно, они видели, что у девушки — раскосые золотистые глаза и острые уши, а волосы распущены по плечам и отливают на солнце серо-стальным, волчьим цветом. Она была волколюдица — нелюдь! — но отчего-то это радовало всех их еще сильнее, и они еще больше уважали юного князя за это… Он нес на своем седле не просто возлюбленную свою, не только будущую их княгиню — он вез им мир! Мир на долгие времена!

Вихрем ворвался Брикций в светелку поварихи — и тут же едва не получил по лбу большой деревянной ложкой:

— Ишь ты, скорый какой! Стучаться надо! И вообще — не звали тебя! У меня ребенок больной, видишь — лекарь с ним, занят… А ну, вон отсюда!

Брикций опешил от такой наглости… А девушка встала перед ним, упершись в крепкие бока округлыми руками, и явно не намереваясь его впускать. За ее спиной он, действительно, увидел седого старика, склоненного над распростертым на кровати Вуйко.

…Обычно при виде любой женщины Брикций вспоминал Лигию — и начинал ненавидеть! Но сейчас — сейчас он не мог ее вспомнить, утонченный образ Лигии затмевала эта маленькая повариха с деревянной ложкой в руках и пунцовыми от гнева щеками. Вот уж у кого ни в чем не было сходства с Лигией…

— Я его отец, — пролепетал Брикций…

И ложка с треском опустилась ему на лоб. На этот раз он не успел остановить карающую руку!

— Отец! Да тебя убить мало! — заголосила повариха. — Ты погляди только, что с ребенком сделали! Где ты был, когда в него стрелы пускали? Где ты был, я тебя спрашиваю, когда его в подвал бросили?! Отец! Не отдам тебе мальчишку! Мой будет! Не достоин ты его! Вон как он у тебя отощал… Да и сам ты тощий какой — смотреть противно! Как только позволяют таким детей воспитывать?! Убить тебя мало, право слово! Сам раненый, едва на ногах держится, а еще мальчишку требует! Наглый какой! Пойдем, перевяжу тебя, переодену в чистое да накормлю, а то помрешь еще, а мне за тебя головой отвечать перед тем, чернявым…

Брикций, оглушенный, уже ничего не требовавший — да и не собиравшийся требовать, он просто проведать Вуйко хотел — покорно поплелся за поварихой. Разрешил перевязать себя, переодеть в просторную женскую рубашку, поел похлебки с горячими пирожками, которые девушка подкладывала ему щедрой рукой, не переставая его же ругать…

Ее звали Доброгневой — очень подходящее имя!

Через месяц Брикций на ней женился и увел ее в Великий Лес. И Вуйко называл их «отцом» и «мамой», и у них родилось пятеро собственных сыновей, и частым гостем в их доме была Сладушка, у которой, что ни год, рождались сестренки… И ни одного братишки! Что, впрочем, не особенно печалило Айстульфа — ведь все его дочери были похожи на Оленю!

Конан с отрядом покинул Будинею. Троих воинов он оставил здесь. Иссахар погиб, но, как он пожелал когда-то, он до конца оставался человеком… А Брикций — ушел в Лес и прошел через Священное Дерево, и уши у него заострились, а в глазах появились золотые искорки. Айстульф женился на Олене и тоже остался в Будинее, вступив в дружину молодого князя Бранко. Конан скорбел об Иссахаре, а за остальных он был рад, пожалуй, но отчего-то ему все равно было грустно… Как всегда, когда друзья покидали его, чтобы осесть где-то и строить собственный дом… А его по-прежнему ждали дороги!

…И как-то раз, на одной из дорог, ведущих их к новым приключениям, на одном из привалов, во сне или наяву — Конан так и не смог понять, наяву это было или во сне! — ему явилось дивное виденье: огромное дерево — много выше, чем даже Священное Дерево волколюдов! — в короне из солнечных лучей, и с листвы его падали капли золотой, медовой росы, и всюду, где падала капля, пробивался из земли юный росток… Конан почему-то не удивился совсем, словно ждал этого видения. Он шагнул к сияющему дереву — и вдруг увидел на его месте высокую, величественную женщину в изумрудных одеждах, в короне из солнечных лучей. Она была прекрасна, совершенна — совершеннее, чем альвы! — покой и радость исходили от нее, и там, где она ступала, пробивался из земли юный росток… Она улыбнулась и протянула руку, и коснулась губ Конана, и он ощутил медовый вкус золотой росы, и почувствовал, как все тело его наливается юной силой!

— Благодарю тебя, воин! Благодарю тебя за детей моих! — сказала женщина. И исчезла. И только юные ростки, зеленевшие там, где мгновение назад была сухая, выжженная земля, подсказали Конану, что эта женщина все же — была! И в том, кто была она, варвар тоже не усомнился ни на миг: Идунн, богиня плодородия! Что ж, он вполне заслужил ее благодарность!

Content

Тито Брас
Конан. Великий лес

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая