Томин Юрий Геннадьевич

Повесть об Атлантиде

Юрий Геннадиевич Томин

ПОВЕСТЬ ОБ АТЛАНТИДЕ

Повесть об Атлантиде

1. Всадник, указывающий на запад

Первыми показались чайки. Они кружились за островом, над невидимым плесом, проваливались и снова взмывали вверх.

Чайки всегда провожали пароход до самой пристани.

Дважды беззвучно пыхнул и растаял над мысом дымок, и спустя несколько секунд, когда уже казалось, что звуки угасли, не долетев до берега, послышались два коротких гудка.

— «Мария Ульянова», — неуверенно сказал кто-то, но тут же добавил, — а может, «Спартак»…

— А может быть, «Лена»! — насмешливо отозвались из толпы, собравшейся на берегу. — А может быть, «Салехард»!

Неудачливый отгадчик — длиннорукий парень в высоких кожаных сапогах и брезентовой робе, на которой поблескивали присохшие рыбьи чешуйки, — привычным жестом сбил на затылок шапку.

Стоящий впереди всех начальник пристани коротко бросил, не оборачиваясь:

— «Спартак».

Он был самым главным сейчас — невысокого роста начальник в новом кителе, с выглядывающим из кармана обгрызенным мундштуком трубки. Он мог прогнать всех с дебаркадера, и тогда ему не нужно было бы прятать в стоячем воротнике подбородок, ободранный до крови безопасной бритвой. Но он никого не прогнал, только вытянулся еще прямее, еще строже.

Начальнику было девятнадцать лет.

Пароход вышел из-за мыса и повернул с Енисея в широкое устье Тунгуски. Первый пароход короткой, четырехмесячной, навигации. И потому, что он был первым, ему пришлось идти дольше обычного. Торопя и подталкивая запоздалые льдины, он спускался по Енисею, и с каждой стоянкой пустели его трюмы, и на всем пути, на дебаркадерах или просто на голых ступенчатых берегах, встречая его, толпились люди.

Заскрипел борт пристани под навалившейся тяжестью. Пароход остановился, сопя и отдуваясь, обдавая людей запахами разогретого масла и кухни.

Первым на трап шагнул начальник пристани. За ним, толкаясь, грохоча сапогами, звеня ведрами, повалила толпа. Шли по делу и без дела: за пивом — с ведрами, за мандаринами — с мешками, шли повидать знакомых из команды, побродить по палубам, посидеть в ресторане за столом с накрахмаленной скатертью и, после надоевших за зиму столовских котлет, съесть что-нибудь дорогое и вкусное. А вернее, шли потому, что так уже повелось встречать первый пароход — с шумом и суетой, как встречают запоздалого гостя.

Парень в брезентовой робе первым пробрался к буфету и теперь шел обратно, держа в поднятой руке несколько пачек «Беломора». Сегодня он встал с рассветом и восемнадцать километров отмахал веслами по воде, потому что ему надоело курить махорку.

Наконец все успокоилось, гости разбрелись по проходам и салонам, и тогда на берег сошли первые пассажиры. Их было четверо.

Один из них — в защитном плаще, с полевой сумкой на боку — взобрался на крутой берег, поставил чемодан на землю и сел на него. Сняв фуражку, он провел рукой по седеющим волосам, потер подбородок ладонью и сказал сам себе:

— Барбос! Небритый. Нечесаный. Тьфу!

Слова прозвучали сердито и громко. Двое ребят, сидевших на краю обрыва, засмеялись.

— Смешно? — прищурился пассажир.

— Ничего!.. — ответили ему.

— Давно демобилизовался? — серьезно спросил пассажир, показывая на тельняшку, выглядывающую из-под расстегнутой рубахи одного из ребят.

— Порядочно, — в тон ему ответил обладатель тельняшки.

— Тогда покажи, как пройти на базу экспедиции.

Мальчишка в тельняшке махнул рукой.

— Вон туда, — до бани и налево.

— Все понятно, — сказал пассажир, — только непонятно, где баня.

Мальчишки снова рассмеялись, а пассажир, не дожидаясь ответа, подхватил чемодан и зашагал вдоль улицы.

Потом мимо ребят прошел человек в полушубке. На ремне через плечо он нес большую корзину и перевязанный веревками тюк. В одной руке его был мешок, за другую держалась девочка лет двенадцати. Он увидел ребят и, тяжело дыша, тоже спросил, где база.

Девочка остановилась рядом с ним. Вздернув подбородок, она смотрела куда-то в сторону. Она сразу не понравилась ребятам и тем, что шла налегке, даже не пытаясь помочь отцу, и тем, что не обратила на них внимания, и даже тем, что на спине у нее, поверх ватника, лежала толстая светлая коса, перевязанная зеленой лентой. Ребята долго смотрели ей вслед. Когда она споткнулась, переходя бревенчатый мостик, мальчишка в тельняшке сказал нарочно громко:

— Телка! За ручку идет и то спотыкается.

Все так же не оборачиваясь, девочка замедлила шаги, и мальчишка понял, что его услышали.

Последним по откосу взобрался парень. Он нес пальто на руке и с сожалением поглядывал на свои поцарапанные светло-серого цвета ботинки. Он остановился, и мальчишки удивились нездешнему его виду, шелковой рубашке с галстуком и круглой, похожей на бочонок сумке, стянутой поверху красным шнурком.

Он как-то удивительно не подходил к тому, что было вокруг: к потемневшим от дождей бревнам, сложенным на берегу, к скрипучему деревянному тротуару, к широкой, с лужами, улице, в конце которой зеленела зубчатая стена тайги.

Конечно, он был нездешний.

Если бы этот красивый темноволосый парень умел читать мысли, то, может быть, он сказал бы изумленным ребятам, что ботинки надеты не для фасона, а просто потому, что у него других нет, и что, несмотря на лужи, ему понравился старинный бревенчатый городок, стоящий на скрещении двух великих сибирских рек, и что, наконец, ему только двадцать три года, и сейчас он взволнован, так как начинает жить, в сущности, совсем заново.

Но, обращаясь к мальчишкам, он сказал совсем другое:

— Послушайте, ребята, вы — школьники?

— Ну, школьники, — ответил мальчишка в тельняшке.

— А где же ваша «нушкола»? — улыбнулся парень.

— Чего?

— Если вы «нушкольники», то, очевидно, учитесь в «нушколе», а не просто в школе.

И если бы умели ребята читать мысли, то они поняли бы, что это не подковырка, а просто парень — человек веселый, для которого все кругом ново, необычно; ему очень хочется с кем-нибудь поговорить, а о чем — безразлично.

Но ребята не умели читать мысли, а мальчишка в тельняшке обиделся почему-то на слово «очевидно».

— Если ты такой грамотный, сам найдешь, — сказал он.

Парень смутился и, что было уж совсем некстати, покраснел.

— А ты не очень вежливый, — сказал он.

И, как это бывает у застенчивых людей, пытающихся скрыть свое смущение, последние слова прозвучали не добродушно, как он хотел, а насмешливо.

Мальчишка ничего не ответил.

Парень подхватил чемодан, резко повернулся и зашагал по тротуару.

— Девчонке, той — правильно, противная… — сказал другой мальчишка.

— И ему правильно… «Очевидно»! — передразнил мальчишка в тельняшке. — Пойдем, Юрка.

Ребята пошли по мостовой, отряхивая на ходу штаны, выпачканные желтой землей. На углу они расстались. Мальчишка в тельняшке двинулся наискосок через улицу, не обходя лужи, шумно разбрызгивая воду резиновыми сапогами. Его приятель свернул в переулок. Ежась от вечернего холодка, он вприпрыжку пробежал до дома и уже хотел свернуть в калитку, как вдруг увидел у самого забора тонкую голубую тетрадь.

Он поднял ее и на странице, припорошенной влажной землей, прочел первую фразу:

«На острове Азорида, на склоне горы, обращенном к морю, стоял всадник, указывающий на Запад…»

2. Неожиданная встреча

В Усть-Каменской школе занимались весь июнь.

В тот год зима была слишком холодной даже для этих краев. В январе морозы доходили до шестидесяти. Жгучий, тяжелый туман висел над бревенчатым городом. По ночам скулили, царапали двери собаки, просясь в сени. Лопались и свивались в кольца возле столбов телефонные провода. По утрам, грея моторы, натужно ревели самолеты, но, порычав и посердившись, оставались на посадочной площадке, не осмеливаясь подняться в промороженное, белесое небо.

Занятий в школе не было целый месяц.

Теперь же, наверстывая упущенное за зиму, приходилось Юрке с Петькой заниматься в июне, да еще во вторую смену.

Юрка и Петька, удрав с уроков, ходили встречать первый пароход. Димка не ходил. Есть у Димки в таких делах какое-то особенное чутье, которое подсказывает ему, когда все сойдет гладко, а когда — нет.

И в прошлый и в позапрошлый год Димка ходил встречать пароход, а в этот не пошел.

Но именно в этот год пришел на урок директор и сделал перекличку. И как об этом догадался Димка и догадался ли, или все вышло само по себе, — Юрка с Петькой не знают. Во всяком случае, сейчас они завидуют Димкиной беззаботности, и, подойдя к школе, невольно замедляют шаги.

— Да бросьте вы, — говорит Димка, — ничего не будет.

— Тебе уж наверняка не будет… — мрачнеет Петька — Не мог предупредить…

— Да я не знал. Честно — не знал…

— Непонятный ты человек, Димка, — вздыхает Юрка, думая о предстоящей расправе: — Не поймешь, когда врешь, а когда — правду…

Димка смеется.

Четыре урока просидели Юрка с Петькой, поглядывая на дверь, прислушиваясь к шагам в скрипучем коридоре. А перед пятым, который вместо уехавшей учительницы физики проводил директор, стало на душе у Петьки особенно скучно.

Представил он себе, как придет домой… Мать торопливо нарежет хлеба, поставит перед ним тарелку с ухой. Поболтает Петька ложкой в тарелке, спросит, не нужно ли принести воды. Сходит к колодцу за водой, в магазин — за сахаром. Вернувшись, возьмет топор, пойдет в сараюшку и будет колоть дрова. Набросает этих дров целую гору. И по молчаливой Петькиной услужливости поймет мать, что опять у него неприятности в школе.

— Тебя, мам, директор просил зайти… — скажет Петька.

Тогда сразу изменится, станет некрасивым и злым лицо матери, будет она кричать, накричавшись, — заплачет. И будет маленький Сенька — Петькин брат — смотреть на нее испуганными глазами.

В такие минуты хотелось Петьке, чтобы случилось с ним какое-нибудь несчастье. Например, хорошо было бы умереть. Не насовсем, конечно, а как-нибудь так, на несколько дней. И чтобы при этом все видеть и слышать. Будут приходить люди, жалеть его, говорить о том, какой он хороший парень и как рано умер. А главное, будут говорить о том, что были к нему несправедливы. Придет, конечно, директор и тоже признает свою вину перед всеми. А Петька будет лежать, гордый и неподвижный, и встанет лишь в самую последнюю минуту. Тогда все обрадуются и будут плакать от счастья. Но ничего с Петькой не случалось. И мать, наплакавшись, надевала новое платье и уходила в школу объясняться.

Наверное, так будет и сегодня.

Шумно грохнули крышки парт, по-особенному четко и быстро поднялся класс, когда на пороге показался директор. Как всегда, он чуть задержался у входа, оглядывая ребят выпуклыми черными глазами, и поморщился, услышав чересчур громкое, чересчур дружное «здрасс!..»

Преувеличенная почтительность учеников раздражала директора, но он никак не мог от нее избавиться и, в конце концов, привык к ней, привык к тому, что ученики не смотрят ему в глаза, будто все время ждут от него какой-нибудь неприятности.

Он был очень толстым человеком, как говорили, — от какой-то болезни, и, по неписаному закону, как большинство толстых людей, был человеком добрым. Он искренне огорчился, узнав, что Димка Полуянов зовет его за глаза «пузырем», вызвал Димку и долго объяснял ему, что смеяться над физическими недостатками нечестно и даже позорно. Димка охотно пообещал, что больше не будет, но прозвище осталось и продолжало гулять по школе.

Каждый раз, возвращаясь после разговора с директором, успокоенная, но еще сердитая мать говорила Петьке:

— Дураки вы все — ты и Димка твой! Золотой он человек, умный… А вы смеетесь… Разве это смех — над чужим несчастьем! — И, конфузливо улыбаясь, вдруг добавляла: — А все же он — полный… ужасно полный.

В этот раз директор пришел не один.

— С сегодняшнего дня у вас новый учитель физики — Виктор Николаевич Рябцев. Виктор Николаевич будет также вашим классным руководителем, — сказал директор, глядя почему-то на Петьку, и, кивнув учителю, вышел из класса.

А Петька, не успев порадоваться тому, что история с пароходом, кажется, сошла с рук, снова похолодел, глядя на красивые светло-серые ботинки учителя.

— Итак, друзья, давайте знакомиться. Меня зовут Виктор Николаевич.

Учитель говорил, хмуря брови, стараясь казаться уверенным и взрослым. Но все видели, что он очень молод — наверное, только что кончил институт, — и, может быть, начинал сейчас свой первый самостоятельный урок. И, мгновенно оценив эту напускную строгость, ребята заулыбались открыто и весело.

Не улыбнулась только аккуратная девочка Соня, сидевшая на первой парте. Она достала тетрадь и, зачеркнув фамилию старой учительницы, написала на первой странице: «Преподаватель физики — Виктор Николаевич Рябцев».

Учитель открыл журнал.

— Аленов Юрий.

— Я… — сказал Юрка, не поднимая глаз на учителя.

— Исаев Петр.

Петька поднялся с места медленно, так медленно, что учитель успел выкликнуть второй раз:

— Исаев Петя… Его нет сегодня?

— Я здесь.

Виктор Николаевич взглянул на Петьку, увидел уголок тельняшки, черный жесткий чубик и сразу вспомнил вчерашнюю встречу на берегу.

Они смутились оба — ученик и учитель.

И, как тогда на берегу, Виктор Николаевич почувствовал, что начинает краснеть, и попытался овладеть собой. «Это нелепо — краснеть перед классом… перед мальчишкой», — подумал он и… покраснел еще больше. Он встал и, пытаясь скрыть смущение, словно в задумчивости, подошел к окну. Но это тоже было нелепо, потому что Петька продолжал стоять столбом и, поняв своим ребячьим чутьем состояние учителя, смотрел на неге уже без страха, даже с усмешкой.

Из ребят только Юрка знал, в чем тут дело. Он сидел сгорбившись, опустив глаза, надеясь, что его не узнают.

— Садись! Что же ты стоишь! — резко сказал Виктор Николаевич.

— Вы мне не разрешали садиться, — вежливо ответил Петька.

За этой вежливостью скрывались торжество и непонятное учителю злорадство.

И внезапно Виктор Николаевич почувствовал неприязнь к этому мальчишке, который держался независимо и дерзко, но в то же время так, что замечание сделать было не за что. Учитель понимал, что от умения поладить именно с такими вот мальчишками зависит его авторитет и дружба с классом. Он был готов любить всех и хотел, чтобы все любили его. Он шел на первый урок взволнованный и радостный. Но его оттолкнули. И это было очень обидно.

Виктор Николаевич торопливо закончил перекличку и начал урок. Но до самого звонка он чувствовал на себе неприязненный Петькин взгляд и поэтому сбивался и, нервничая, стирал мел ладонью, хотя тряпка лежала рядом.

После звонка в коридоре его догнала аккуратная девочка Соня.

— Виктор Николаевич, — сказала она, глядя на учителя круглыми честными глазами, — вчера Петя Исаев и Юра Аленов ушли с двух последних уроков…

— А почему ты мне об этом говоришь?

— Вы же наш классный руководитель. Нашей прежней учительнице я всегда сообщала о том, что делается в классе.

— Прежней учительнице… — растерянно повторил Виктор Николаевич.

— Да, — твердо сказала девочка Соня. — Она уехала потому, что у нее была холодная квартира. Я знаю, где вы живете; я видела вас вчера. У вас тоже холодная квартира…

— Вот что, — решительно сказал Виктор Николаевич, — я попрошу тебя больше никогда не делать подобных сообщений. Никогда! Ни мне, ни кому-нибудь другому… понимаешь?

— Понимаю, — кивнула Соня, — но почему?..

— Потому, что это нечестно! Потому, что это непорядочно! Когда я учился в школе… Знаешь, что мы делали с такими учениками? Мы их… В общем плохо им было! — выпалил Виктор Николаевич.

— Меня будут бить, если узнают, — покорно сказала Соня. — Но ведь никто не знает…

Виктор Николаевич взглянул на Соню, и на мгновение у него мелькнула мысль, что она над ним издевается. Но лицо ее было серьезно. Нет, конечно, она говорила то, что думала.

— Что же ты хочешь? — спросил он.

— Я — ничего, — ответила Соня. — Но прежняя учительница…

— Я думаю, что ты неправильно понимала свою учительницу, — перебил Виктор Николаевич. — Ты просто ошиблась. Иди домой и подумай о том, что в классе учатся твои друзья. Ты только представь на минуту, что они — твои друзья. Ты сама все поймешь…

Виктор Николаевич вошел в учительскую и закрыл за собой дверь. А девочка Соня посмотрела ему вслед с недоумением.

3. Затонувшие острова

(из голубой тетради)

«… На западе равнина круто обрывалась у Великого моря.

Из-за горизонта, из призрачных и пустынных далей приходили к острову смирные, зеленые волны. Но у берега, ощутив под собой дно, волны зверели, становились на дыбы, свивались в упругие тугие валы. Вздрагивали скалы, принимая привычную тяжесть. Между камнями, покрытыми зеленым и бурым пухом, в расселины, в трещины врывались лохматые струи; они сталкивались, шипя вздымались в воздух, чтобы через мгновение упасть обратно.

На дне, подчиняясь медлительному и суровому ритму волн, плавно покачивались стебли водорослей. Словно от ветра пригибались и снова распрямлялись лепестки бледных морских цветов, похожих на распустившиеся астры.

Изо дня в день море вылизывало землю и все, что могло унести, уже унесло с собой, и поэтому даже у берега вода была прозрачна и наполнена светом, как небо перед восходом солнца. Когда море было спокойным, из глубины выплывали пестрые пучеглазые рыбы. Они шевелили кисейными плавниками, лениво тыкались носом в камни, Словно проверяли, стоит ли по-прежнему над водой этот остров. Потолкавшись у берега, они уплывали в море, погружались в глубину, пересекая косые, шевелящиеся полосы света.

Там, в бархатном илистом мраке, лежали на дне граненые колонны с вырезанными на них письменами и знаками; узорчатые решетки ограждали исполинские лестницы, вырубленные на склонах подводных гор; горбились золоченые купола храмов, похожие на остроконечные шлемы.

Если бы обитатели глубин умели думать, они удивились бы мозаичным стенам, составленным из кусочков разноцветного камня, просторным дворцам, открытым для ветров и солнца, медным жертвенным чашам, боевым палицам, вырезанным из слоновой кости, изображению Великого Змея, раскинувшего свои крылья над морем.

Все это было сделано когда-то руками людей.

И все это поглотило море.

Лишь каменный всадник по-прежнему стоял тысячи лет, не замечая, что все вокруг изменилось, и на уцелевшем клочке земли нет больше тех, кому он указал путь той ночью, когда рушились горы и звезды падали с неба на землю.

Раньше здесь была страна, лежавшая на двух островах.

На островах росли цветы и травы, не известные ныне. Там были деревья с высокими гибкими, как хлысты, стволами; на них зрели плоды, дающие питье, пищу и целебную мазь.

Зерно, брошенное в землю, через полгода отдавало тысячу зерен, и люди никогда не знали голода.

В густых лесах жили стада диких слонов, но они не нападали на людей, а приходили к их жилищам и становились их слугами.

И те, кто первыми увидели эту землю, поразились ее щедрости, красоте, богатству и сказали: „Будем жить здесь“.

Они построили дворцы, вырыли каналы, воздвигли город, ставший их столицей, и назвали его Атлантидой в честь Великого моря, по которому они сюда приплыли.

И когда они рыли землю, то в глубине находили столбы и плиты, отесанные человеком, извлекали доски, покрытые письменами, и догадывались, что не они были первыми на этой земле, но не понимали, куда ушли жившие здесь до них.

Еще откопали они каменное изваяние: человека, стоящего во весь рост, с одной рукой, протянутой к небу, а другой повернутой так, будто он сыпал что-то из горсти на землю. Глаза его были закрыты, а на одежде высечены знаки двух лун и крылатый змей, заслоняющий солнце. Люди, не понимая этих рисунков, оставили изваяние стоять там, где его нашли, — на склоне горы, с которой были видны и остров и окружающее его море.

Сделав все необходимое, они стали жить, не заботясь о будущем, потому что плодородная земля снабжала их всем в изобилии. Предание говорит, что жители Атлантиды были счастливы…

Они проводили время в развлечениях: женщины украшали себя золотом и орихалком — чудесным металлом, который с наступлением ночи начинал светиться тусклым таинственным блеском; мужчины достигли такого совершенства в воинских упражнениях и защищались так искусно, что, состязаясь боевым оружием, не могли нанести друг другу даже царапины; дети атлантов не страшились прыгать в воду с самых высоких скал; смеясь и играя, они заплывали далеко в море — туда, где кувыркались в воде веселые горбатые рыбы.

Наконец настало время, когда атланты достигли такого успеха в науке, в искусстве украшения своих жилищ, что, казалось, превзошли невозможное. Они предсказывали движение звезд и направление ветра. Они вырезали из камня оконные решетки, тонкие как паутина; они научились извлекать краски из цветов и металл из земли. Из садов Правителя Атлантиды даже при легком ветре доносился нежный и тихий звон. Если ветер усиливался, то сады звучали громче, заглушая грохот прибоя; над городом, разрастаясь, вставала грозная мелодия, и тогда казалось, будто поют и земля и воздух. Это была песня садов, где все травы, кусты и деревья были сделаны из чистого золота и орихалка.

Так жили атланты.

И еще много времени прошло, прежде чем они узнали о неизбежном, и тогда к ним пришел страх…»

* * *

— Юра, ложись спать!

— Я сейчас, папа.

Голос отца ленивый, дремотный. Юрка знает: стоит посидеть тихонько несколько секунд, и отец снова заснет. Вчера он провел в воздухе восемь часов, мотаясь над тайгой на своей «шаврушке»[1], и теперь проспит, наверное, до полдня. Раньше Юрке было немного обидно, что отец работает не на больших машинах и никогда не поднимается выше тысячи метров. Садится на петляющие таежные реки — от берега до берега можно камнем добросить, — на глухие озера, на Енисей, на каменистые пятачки в дальних станках.

Но в прошлом году при посадке «шаврушка» напоролась брюхом на топляк, и весь отряд искал отца больше суток. Тогда Юрка впервые понял, что эти невысокие стрекочущие полеты «с правом выбора посадочной площадки с воздуха» куда опаснее, чем полеты на двухмоторных рейсовых «ИЛах». И с тех пор он стал замечать, что отец иногда, придя домой, засыпает над ужином, а ночью часто разговаривает во сне.

— Юра!

— Сейчас, мам.

Но от матери не отвяжешься так просто. Она встает, надевает халат и выходит из спальни. На пороге останавливается, жмурится, ослепленная солнцем.

Два часа ночи. В конце улицы поднимается оранжевый шар. Облака и дымки над трубами выкрашены в алый цвет. В неярком утреннем свете все кажется угловатым и резким. От собаки, спящей посреди улицы, тянется непомерно длинная, лохматая тень.

С Енисея доносится дурашливый крик гагары.

Юрке не хочется спать. Он, будто нечаянно, сдвигает локтем портфель, закрывая лежащую сбоку тетрадь, и просит:

— Еще полчаса, мам.

— Ложись сейчас же! Завтра опять не добудишься. Неужели тебе дня не хватает?

— Мне к завтра сочинение… — хитрит Юрка, — я скоро кончу.

— Не в первую смену… успеешь…

Несколько минут они спорят шепотом, боясь разбудить отца. Потом Юрка покоряется, начинает раздеваться. Когда мать уходит, он встает с постели, вытаскивает из-под портфеля голубую тетрадку и ложится снова.

Тетрадь исписана мелким неразборчивым почерком, многие слова перечеркнуты, сверху надписаны новые. Юрка читает тетрадь второй день, читает, как ребус, угадывая, подбирая слова, складывая их из пляшущих закорючек.

Ни Димке, ни Петьке он пока ничего не сказал, рассчитывая удивить их сразу, когда прочитает все.

Загадочно и странно то, что написано в тетради. Непонятно, как очутилась тетрадь у их дома, кто написал все это. И очень хочется, знать, где находится страна с красивым, как будто знакомым именем — Атлантида.

Юрка — мечтатель и завистник. Он завидует коршунам, которые часами парят в небе без единого взмаха. Эти глупые птицы не понимают, какое им дано счастье — летать над землей. Они могут летать в дальние страны, над большими городами, горами, джунглями, могут увидеть все, о чем Юрка читал только в книгах. Но коршуны никуда не летят, а кружатся на одном месте и, даже когда заметят добычу, спускаются вниз как-то лениво.

Юрка завидует шкиперам дощатых смолистых барж. Хоть и медленно, но все же движутся, не стоят на месте пузатые караваны, расползаются по рекам, доходят до самого моря. Но шкипера — небритые, босые — сушат на крышах своих будок бязевые рубашки, курят и, кажется, тоже не понимают своего счастья.

Юрка завидует всему, что движется, летает, грохочет, по рельсам, пылит на дорогах, завидует всем героям и путешественникам, а то, что он видит кругом, кажется ему обыкновенным и скучным.

— Мне уже скоро тринадцать лет, — говорит он отцу. — Всю жизнь я живу в Усть-Каменске.

Отец хохочет, и тогда Юрка обижается. Даже отец не понимает, как это было бы здорово — просыпаться каждый день в новом городе!

Засыпая, он видит лазурные волны и дома, из окон которых выплывают рыбы.

Голубая тетрадь попала в надежные руки.

4. Большой и маленький

Когда у Юрки появлялось желание помечтать, он шел на пристань.

Юрке всегда позарез нужны слушатели. Но слушатели тоже любят говорить о себе. Они только и ждут конца твоей фразы, чтобы вставить: «Ну, это что! А вот я… А вот у меня…» И хотя Юрка совершенно точно знает, что именно он — не собеседник! — сейчас может сказать самое главное, приходится уступать. Иначе — невежливо.

А язык распухает от невысказанных слов.

«Скучные человечки, — с тоской думает Юрка, — все о себе да о себе… Кому это интересно?» И бредет на пристань, к Павлу.

Павел — странный. Иногда он такой взрослый, что к нему не подступишься, особенно на виду у людей. Юрка знает: Павел хочет казаться старше. Все, по мнению Юрки, хотят казаться старше, чем они есть на самом деле. Но в своей комнатке на дебаркадере Павел другой. Он показывает приемы борьбы «самбо» или поет песни под гитару. Его песни мало понятны Юрке: о девушках, ожидающих на берегу, или:

«Все трое, они не вернулись домой.

Они утонули в пучине морской…»

Но Павел умел слушать. И это — главное.

Матрос, стоявший у перил дебаркадера, в ответ на приветствие, спросил:

— Опять пришел?

— Опять, — сказал Юрка.

— Если еще раз увижу на дебаркадере с вашими удочками, — поломаю и в воду брошу. Ходите… палубу топчете.

— Павел Алексеевич дома? — спросил Юрка.

— На что он тебе? Он тебе — друг? — Матросу явно было скучно.

— Не знаю, — ответил Юрка.

— Ага… — глубокомысленно и лениво сказал матрос. — А что же ты знаешь?

Юрка начал злиться.

— Где Павел Алексеевич? — повторил он.

— Тренируется, — матрос кивнул в сторону Тунгуски, но тут же спохватился: — Так что ты знаешь? Значит, ничего не знаешь. А ведь в школе учишься! Так вот, учти: удочки поломаю — раз! Поскольку я не рыжий — за сопляков палубу драить…

Юрка смерил глазами расстояние до трапа.

— Я знаю, — сказал он, — вы не рыжий. Вы — лысый.

Матрос, который даже в столовой не снимал шапки, замер с открытым ртом. Но он не успел сделать и шага. Юрка, замирая от ужаса и восторга, уже мчался по берегу. А вслед ему неслись слова, которые взрослые никогда не должны говорить детям.

Остались позади последние дома поселка. На откосе, словно матрешки в сарафанах, стояли треугольные щиты мигалок с фонарными головами. Высоко проплывали облака — густые, плотные. В нагромождении округлых башен, клубков, человечьих профилей, отражавшихся в воде, виделись Юрке очертания города.

Там жили рослые, смуглокожие и сильные люди. Они говорили звонкими голосами, носили белые одежды и плавали между островами по голубым проливам.

Оранжевые витые раковины, вынесенные волнами на берег, тысячелетиями хранили в себе шум прибоя.

По ночам трубили слоны в лесах.

Звенели золотые сады Правителя.

На мраморных лестницах, опираясь на копья, стояли стражи.

Удивительная страна! В ней все было совершенно, все подчинялось людям и служило им.

Солнце близилось к горизонту. Предзакатный ветер прошумел в елях; от берегов, обгоняя друг друга, помчались по воде полосы ряби. Юрка поднялся наверх, уселся на краю каменистого обрыва.

По реке заходили частые крутые всплески. Ветер, усиливаясь, срывал гребешки, гнал против течения комки белой пены. Из-за поворота показалась ветка[2]. На дне ее, вытянув ноги, положив на колени форменную фуражку, сидел начальник пристани. Он плыл вдоль берега, отталкиваясь веслом, потом повернул к середине. Лодка пошла боком к волне, и даже с берега было слышно, как звонко, будто по пустой бочке, бьет вода в ее тонкие борта. Теперь стало видно, что волны не такие уж маленькие: на середине реки, когда лодка ныряла вниз, они скрывали ее невысокие борта, и тогда казалось, что человек сидит прямо в воде.

Доплыв до другого берега, начальник пристани повернул обратно. Он словно нарочно выбирал места, где волна была выше и круче. На середине он перестал грести, поставил ветку боком к волне и поплыл по течению, пошевеливая опущенным в воду веслом. Юрка, видя, как поднимаются у бортов гребни всплесков, передернул плечами. Ему стало зябко при мысли о том, что брызги попадают на сидящего в лодке.

Начальник пристани колобродил по реке с полчаса. Наконец он пристал к берегу ниже того места, где сидел Юрка, вылез из лодки, вытащил из кармана кисет и принялся набивать трубку.

— Здравствуй, Пал Алексеич, — негромко сказал Юрка.

Начальник пристани вздрогнул и выронил спички. Он обернулся с виноватой улыбкой на лице, но, увидев Юрку, насупился.

— Видел? — спросил он, пнув сапогом лодку.

— Видел, — подтвердил Юрка. — Волна сегодня приличная.

Начальник пристани подозрительно взглянул на него и, втягивая щеки, усиленно засопел, раскуривая трубку. Морщась от дыма, он яростно сосал мундштук, но трубка не разгоралась. Он не умел курить трубку — это было ясно.

— Ты чего тут сидишь?

Юрка съехал на ногах по откосу, подошел ближе.

— Да я так… — сказал он. — В общем, посоветоваться надо. Ты знаешь чего-нибудь про Атлантиду?

— Атлантиду? — Павел подумал немного. — Это, наверное, справочник по Атлантическому океану. Вроде лоции. Рифы там указаны, течения… А то есть еще эфемериды…

— Страна?

— Какая там страна! Таблицы. По ним вычисляют положения звезд. Название, правда, красивое. А так — одни цифры.

— Нет, Атлантида — страна. Знаешь, Пал Алексеич, какая страна? Хочешь, я тебе расскажу? Я никому не говорил, а тебе расскажу.

— Давай, — согласился Павел.

И Юрка рассказал.

Он рассказал то, что прочитал в тетради, и то, что уже сам успел придумать. Окончив говорить, он посмотрел на Павла, ожидая удивления и восторга.

— Может быть, это все выдумано? — сказал Павел.

— Как же выдумано! — чуть не крикнул Юрка, — Это такая страна! Там даже солнце, почти никогда не заходит!

— Чудак человек! У нас за Полярным кругом солнце по полгода светит, а где ж там пальмы?

— Это было давно, — упрямо сказал Юрка. — Она утонула. И не обязательно за Полярным кругом.

— В тетради не написано, где она?

— Нет.

— Может быть, это здесь было? — в голосе Павла слышался смешок и снисходительность взрослого.

Но Юрка в таких делах не признавал шуток. Он даже не заметил откровенной улыбки Павла.

— А ты знаешь, — обрадовался он, — я тоже думал, — может, здесь?

И оттого, что Юрка не принял шутки, Павлу стало неловко.

— Может, — неожиданно подтвердил он и так же неожиданно нашел объяснение: — Я тебе скажу, Юра: раньше здесь был совсем другой климат. И пальмы были, и мамонты. Я читал… А еще раньше было море. Где мы сейчас стоим, — это дно моря. Даже не море — океан. В океане, наверное, были острова, на, островах жили… обезьяны. То есть сначала — обезьяны, а потом люди, — спохватился он, заметив подозрительный взгляд Юрки. — Я слышал, что где-то в тундре, под вечной мерзлотой, нашли целый поселок, а во льду — замороженного человека, очень древнего…

— А бивень… помнишь? Бивень нашли у нас в огороде! — заторопился Юрка. — И костяную фигурку! Только голова обломана.

— Помню, — ответил Павел и внезапно почувствовал, что уже пройдена та грань, когда можно обернуть все шуткой. А еще подумал, что если сейчас он откажется от своих слов, то обидит Юрку на всю жизнь.

Павел продолжал рассказывать.

И тогда встали из пепла города Помпея и Геркуланум. Поднялись со дна морей груженные дублонами испанские каравеллы. Анды, стряхнув с себя пыль обвалов, обнажили города перуанских инков.

Павел далеко не всё знал и не всё помнил. Они вспоминали вместе, вспоминали прочитанное и услышанное. Это были обрывки книг. А может быть, — снов. Ведь человеку никогда не снится будущее, а только — прошлое. И это прошлое, приукрашенное фантазией, засверкало небывалыми красками. Все было мраморное, золотое, вечное.

Но так уж всегда получалось, что им редко удавалось договорить до конца. Наступил вечер.

— Иди домой, — опомнился Павел. — Влетит. Да и мне пора.

— Ничего, — сказал Юрка, — меня не бьют. Меня словами воспитывают. Только словами — хуже. Других выпорют — и всё. А меня — словами.

— Конечно хуже, — согласился Павел. — Словами человека до чего хочешь можно довести. Ты не говори, что меня здесь видел…

— Не понимают они! — горячо сказал Юрка. — Если у тебя — мечта, так что ж особенного!

— Не понимают, — вздохнул Павел. — Я уже три рапорта написал. Не пускают.

Не один Юрка, многие знали о том, что начальник пристани мечтает о больших плаваниях. Трубка, лоция Баренцева моря, которую он знал наизусть, и якорек, выколотый на руке, не сделали его моряком, но он был неукротим в своей тяге к морю.

Рапорты в Управление возвращались обратно с обидными резолюциями. Он писал новые.

Матросы пристани посмеивались, видя, как он болтался в волну на плесе, вырабатывая устойчивость против морской болезни. А он, дождавшись сильного ветра, выходил снова.

— Так ты не говори, что видел меня, — повторил Павел.

— Я не скажу.

— Ну, будь здоров. На пристань с удочкой приходи! Я скажу, чтобы тебя пускали! — крикнул Павел уже с реки.

— Ладно! — ответил Юрка и, вспомнив матроса, засмеялся. Нет, дорога на пристань теперь закрыта.

Насвистывая, Юрка зашагал по берегу.

Солнце уже село. Над горизонтом неподвижно висели раскаленные облака.

5. Продолжение знакомства

Дома сгрудились над берегом, словно бежали и остановились у обрыва в испуге. В просвете между домами виднеется искрящаяся полоска — кусочек Енисея. Окна класса распахнуты настежь. С реки слышатся гудки. Идут плоты, баржи. Не оставляя за собой волны, буравят воду наливные самоходки. Колесные буксиры молотят плицами по облакам, разбивая их вдребезги. И все мимо, мимо… В Игарку, в Дудинку — к морю.

По улицам бродят пьяные от жары собаки.

Небывалое лето пришло в Усть-Каменск!

Петькина парта у окна. Солнце печет ему затылок, слова учителя доносятся будто издалека. Гораздо лучше слышно, как тоненько и сварливо визжит пила на лесопилке.

Впереди, рядом с Димкой, сидит Юрка Аленов. Петьке не видно его лица, но по напряженной Юркиной спине и по тому, как он вздрагивает, когда учитель повышает голос, Петька угадывает: Аленов читает. Книга прижата снизу к крышке парты, сквозь щель видно две-три строчки — потом все придется перечитывать заново. Но, как видно, это не смущает Юрку. Он всегда умеет выбрать книги, которые интересно читать даже по строчкам.

Петька вздыхает и начинает шарить по карманам. В карманах пусто. Вчера мать стирала брюки и выгребла все подчистую.

Петька обводит взглядом потолок. Он гладкий, белый, ни одной трещинки. Скучно!

Не глядя, привычным движением он протягивает руку и дергает за ленту, вплетенную в косу соседки. Это Соня. Прежняя учительница посадила ее рядом с Петькой, чтобы она на него влияла. Но Соня не может влиять на Петьку, она боится его. Она отодвигается молча и, по-прежнему глядя прямо на учителя, начинает заплетать косу.

Скучно!!

Наконец, не выдержав, Петька привстает и заглядывает через Юркино плечо. Что он там читает?

— Исаев…

«Ну, конечно! Стоит пошевелиться — и уже готово!»

Другим тоже делают замечания, но Петьке кажется, что ему чаще. Еще кажется, что его фамилию учитель произносит со злорадством, четко разделяя слоги: «И-са-ев!» Когда приходится отвечать, то Петька говорит нарочито грубоватым тоном. Все в Викторе Николаевиче вызывает у Петьки неприязнь: то, что он украдкой поглядывает в план урока, лежащий на столе, и очки, которые учитель надевает, когда волнуется, и манера говорить — очень правильно и четко. Петька не сумел бы объяснить, почему то или иное ему не нравится. Вот не нравится — и всё!

Виктор Николаевич давно заметил эту неприязнь. Он человек прямой, и проще всего ему было бы отозвать Петьку в сторонку и спросить: «Слушай, Исаев, ты чего злишься?» Тем более, что ему мешают работать косые Петькины взгляды, он чувствует их даже спиной. Но Виктор Николаевич уверен, что в ответ получит грубость, и потому не спрашивает. Он завидует старым учителям, у которых все получается просто. А у него не получается. И к урокам он готовится особенно тщательно… Но все же сорвется иногда с языка не то слово, а он не умеет сделать вид, что это в порядке вещей, что так и нужно. Это большое искусство — владеть собой, когда тридцать человек смотрят на тебя. А такие, как Исаев, замечают всё. Нужно постоянно следить за собой. И за ними нужно следить.

— Исаев! — Виктор Николаевич назвал Петькину фамилию машинально, просто потому, что он в этот момент думал о нем.

Петька поднимается за партой — оскорбленный и торжествующий:

— Чего «Исаев»? — в голосе его вызов. Но учитель не принимает вызова.

— Извини. Я оговорился. Аленов, повтори, что я объяснил.

Юрка вскакивает. С колен его сползает и плюхается на пол тетрадь.

— Вы объясняли… Вы объясняли, что вы оговорились!

Класс — в восторге. Класс корчится от смеха. Смеются откровенно и щедро — вовсе не потому, что так уж смешно. Просто есть повод посмеяться. Даже учитель старается подавить улыбку: губы его дрожат, глаза становятся круглыми и веселыми. Ведь сегодня — последний день занятий.

— Что там у тебя, Аленов, под партой? Давай сюда.

— У меня? Ничего нет. — Юрка подвигает ногой тетрадь поближе к Димке.

— Полуянов, подними и дай мне.

Димка в нерешительности смотрит то на учителя, то на Юрку. Наконец он делает выбор и протягивает руку под парту.

— Виктор Николаевич… — Юрка почти умоляет. — Вы поймите!.. Это нельзя показывать. Никому! Честное слово!

— Что там у тебя?

— Тетрадь.

— Хорошо, — говорит учитель, — я не буду читать твою тетрадь. Но пусть до звонка она полежит у меня на столе.

Нет, Юрка не хочет! Он боится. Взрослые слишком благоразумны и рассудительны. Они понимают много и вместе с тем мало. То, что ты строил всю жизнь, они могут разрушить одной улыбкой или одним словом. Нет, Юрка не хочет!

А Димка уже тянет руку… Тогда Петька, нырнув под парту, хватает тетрадь и прячет ее в карман. Учитель так и не разглядел ничего: мелькнуло голубое и скрылось.

— Исаев, дай сюда.

— Я не отдам.

— Почему?

— Это не мое.

— Исаев… — учитель говорит спокойно, но уже не улыбается. — Слушай, Исаев. Вас тридцать человек в классе… Если меня не будет слушаться один, то не будут и остальные. Мне просто не справиться одному. Ты должен отдать тетрадь.

— А вы… когда учились в школе… вы бы отдали?

— Я бы отдал. И ты должен отдать.

— Нет.

— Почему?

— Это не мое.

По классу прокатывается сдержанный смешок. Учитель краснеет.

— Исаев, выйди из класса.

— За что?

— Выйди, или уйду я!

«…или уйду я!» — эти слова безотказно действуют даже на самых строптивых. Но не на Исаева.

— А за что?!

Притихший класс испуганно и почтительно смотрит на Петьку.

— Если ты сейчас же не выйдешь, — медленно говорит учитель, — то я буду требовать исключения.

Теперь уже и Петька понимает, что перегнул. Но подчиниться просто так тоже невозможно… Поэтому он выходит из-за парты, направляется к двери, но на пороге задерживается.

— Я вам ничего не сделал, вы не имеете права кричать, — говорит он, хотя Виктор Николаевич вовсе не кричал. Наоборот, голос учителя неестественно спокоен.

Петька закрывает дверь, и учитель слышит, как он, удаляясь, нарочито громко стучит каблуками по полу.

— Полуянов, пожалуйста, догони Исаева, скажи ему, чтобы он после урока пришел в кабинет директора.

Димка вылетает из класса. Остальные настороженно следят за учителем: что же теперь будет? Ничего. Только рука Виктора Николаевича, протянутая к доске, чуть дрожит: линия, которая должна быть прямой, получается криво. Виктор Николаевич стирает ее, снова чертит, опять стирает. Наконец все в порядке.

— Итак, мы говорили о том, что на каждого человека давит столб воздуха весом более десяти тысяч килограммов. Почему же его не расплющивает такое давление?..

* * *

После урока Виктор Николаевич и Петька идут к директору. Петька шагает сзади — руки за спиной, — как арестант. Виктор Николаевич немного остыл и уже жалеет, что не постарался справиться сам. Получается, будто он совсем беспомощен. Но слово сказано.

— Можно к вам, Платон Яковлевич?

— Угу… — говорит директор, не отрываясь от бумаг, но, заметив Петьку, добавляет: — Входите, пожалуйста, Виктор Николаевич.

Учитель не знает, с чего начать разговор. Жаловаться на Исаева? Рассказать о встрече на берегу? О том, что они давно уже почти враги — он и мальчишка? Нелепо!.. И учитель говорит:

— Платон Яковлевич, Исаев сегодня сорвал урок… Я не знаю, что с ним делать.

— Опять Исаев! — мохнатые брови директора ползут вверх, изгибаются, как гусеницы. — Что же, Исаев, выгнать тебя в конце учебного года?

— Я ничего не сделал, — глухо отвечает Петька.

— А все-таки?..

— Я не отдал ему тетрадь.

— Кому это «ему»? — повышает голос директор.

— Учителю.

— У учителя есть имя!

Петька молчит.

— Что за тетрадь?

— Не знаю.

— Это твоя тетрадь?

— Нет.

— Чья же?

— Одного ученика.

— Какого ученика?

Петька молчит.

— Почему у тебя оказалась чужая тетрадь?

Петька молчит. Он смотрит директору прямо в глаза и, конечно, не подозревает, что он — именно Петр Исаев — нравится директору больше, чем любой из учеников Усть-Каменской школы. Но директор не имеет права любить одних больше, чем других. Поэтому он говорит по-прежнему строго:

— Ты знаешь, Исаев, что будет, если я на педсовете поставлю вопрос о твоем исключении?

Петька молчит.

— Я думаю, что исключать не нужно. Он исправится. Ты ведь исправишься, Исаев? — произносит Виктор Николаевич и чувствует, что слова его казенны и неуместны. Непримиримая правда живет в этом мальчишке, и он несет эту ребячью правду наперекор всему, до конца верный своему «я». Он ошибается, но не лжет.

«Его нужно не исправить, а направить», — думает Виктор Николаевич. И впервые смотрит на Петьку даже с некоторым дружелюбием. Но Петька еще не научился угадывать чужие мысли и понимать взгляды. Он понимает слова. И от этих слов, оттого, что за него заступился учитель, который привел его на расправу, в груди Петьки лопается какая-то струнка.

— Я не исправлюсь, — говорит он, не сдерживаясь более. — Я никогда не исправлюсь! Уйду из школы и буду работать! Я не хочу быть каким-нибудь интеллигентом!

— Значит, ты не хочешь быть интеллигентом, — медленно и сурово говорит директор. — Хорошо!

Он достает лист бумаги и карандаш, кладет на стол.

— Садись сюда. Пиши.

— Что писать? — недоуменно спрашивает Петька.

— Пиши: «Я не хочу быть интеллигентом».

Петька растерян. Разве существует какое-то особое наказание за то, что человек не хочет быть интеллигентом?

— Пиши!

Петька с опаской берет карандаш, присаживается на край стула и выводит: «Не хочу быть ин…» — здесь он задумывается, но ненадолго. Мотнув головой, решительно дописывает: «… тилегентом».

— Ясно, — говорит директор. — А грамотным, просто грамотным человеком ты тоже не хочешь быть? В одном слове — три ошибки!

Петька изумлен совершенно искренне. Он даже забывает, что говорит с директором.

— Три!? Платон Яковлевич, честно?..

Директор усмехается. Он видит Петькину растерянность, но не хочет насладиться его позором.

— Иди, Исаев. И помни: прежде чем написать или сделать что-нибудь, надо думать. А еще помни, что разговор — этот — последний. Понял?

— Понял.

У двери Петька задерживается и, сознавая, что все кончилось, спрашивает уже из озорства:

— Маме сказать, чтобы в школу пришла?

— Брысь! — директор хлопает по столу, и Петька, счастливый, вылетает за дверь.

— Вот вам Исаев, — говорит директор, прислушиваясь к перестуку Петькиных каблуков. — Видели? Прикрикнешь — смеется, пожалеешь — обидится. Знаете почему? Отец у него погиб на лесосплаве… Мать целый день занята. Да еще брат маленький… Мальчишка в доме — хозяин. Работы хватает: дрова возит из тайги, посуду моет, иногда и обед сварит. Но ведь все же — мальчишка… Надоест, вырвется из дома и куролесит: там нашумит, тут надерзит. Стали говорить: «хулиган». А потом так и пошло: что ни сделает — хулиган. Говорили, говорили, а он и поверил, что правда, — хулиган. Вот теперь и доказывает. В прошлом году он на плоту чуть не до Игарки уплыл. На мать обиделся. Хотел сам себе на жизнь зарабатывать. А по-моему, все у него от гордости. Готов со всем светом на кулачках… Вы никогда не задумывались над тем, чем сильнее всего можно обидеть мальчишку? Превосходством. И снисходительностью. Мы, взрослые, почему-то стесняемся разговаривать с ними, как равный с равным. Мы имеем право на гордость, самолюбие, любовь и ненависть… А они — нет? Они все понимают и чувствуют, как мы, только меньше знают. Их честность — это честность без оговорок. Они беспощадны к тому, что им не нравится. Они строят себе свой мир и не любят насмешек. Только очень искренний и простой человек может быть принят ими, как равный. Обмануть их невозможно. Я всегда оцениваю себя по тому, как ко мне относятся дети. И я был бы счастлив, если бы кто-нибудь из моих учеников пригласил меня играть в футбол. Тот же Исаев… Он всегда неправ, но всегда честен. Вы еще очень молодой учитель, Виктор Николаевич… Я знаю, что Исаев порой просто невыносим… Но сейчас — совсем о другом. Я понимаю, что пока вам трудно. Помочь вам — моя обязанность. Но я могу дать только единственный и главный совет: держитесь всегда так, чтобы ваши ученики приглашали вас играть в футбол. Извините меня, это не лекция. Это — я сам.

— Я хочу, чтобы им всем было лучше… — отвечает Виктор Николаевич после раздумья. — А они не понимают… Скажите, Платон Яковлевич, — долго так будет?

Директор смеется. Он такой большой и грузный, что в такт смеху начинает вздрагивать стол и лампа на нем, и в чернильнице ходят фиолетовые волны. И только теперь Виктор Николаевич верит, что слова директора — не лекция.

А Петькин путь прям, как стрела: по коридору, с разбегу в дверь и — каникулы.

Юрка и Димка ждут у ворот.

— Исключили?

— Ну да! Поговорили просто. На свою тетрадь.

— Петька… — растроганно говорит Юрка. — Я отдам тебе два патрона шестнадцатого калибра. Ты у меня просил, — помнишь?

— А чего у тебя в тетрадке?

Юрка раздумывает несколько секунд.

— Ладно. Я никому не говорил, а вам скажу. Айда на берег!

Возбужденные и радостные, они мчатся по улице, потом — по берегу. Они швыряют портфели с откоса и скатываются вниз в облаках пыли. Они перестали быть учениками. Впереди — лето!

6. Тайна острова Азориды

(из голубой тетради)

«С севера к Атлантиде подступали высокие горы. После захода солнца долго, будто остывая, розовели их вершины. Горы нависли над страной. Они пугали людей своей молчаливостью и казались безжизненными. Только те, кому не было места внизу, уходили в горы. Так поступали приговоренные к смерти, если им удавалось бежать. В горы ушли однажды двадцать рабов, назначенные в жертву ненасытному Солнцу. Солнце было богом атлантов, луна — братом бога. Но рабы не хотели умирать во славу чужих богов. Ночью они задушили обоих стражей и ушли в горы.

Они шли всю ночь и к утру забрались так высоко, что с любого открытого места в городе можно было видеть черные точки, ползущие по камням… потом — по снегу… потом… Потом они исчезли. Их не стали преследовать, ибо знали — оттуда никто не возвращается.

А Солнце получило других.

В этой прекрасной и богатой стране было много рабов. От поколений рабов, завезенных первыми атлантами, произошли новые поколения. Многие из детей, родившись рабами, не знали об этом, пока не вырастали, пока раскаленное клеймо не касалось их спин, и тогда они начинали работать наравне с остальными.

Иногда корабли привозили новых: широкогрудых, с черно-лиловой кожей, с курчавыми волосами — из страны, где за душными лесами лежали раскаленные пески, или — гордых, с золотистой кожей, с глазами черными и блестящими, как влажные сливы — они были с островов моря, лежащего на востоке, за узким проливом.

Многие из них были так же стройны, мускулисты и красивы, как свободные жители Атлантиды. Но жили они в пещерах, выкопанных прямо в земле, и только наиболее искусным из них разрешали строить хижины. Среди них были оружейники, изготовлявшие мечи, которыми перерубали медные полосы толщиной в руку; были резчики, вырезавшие цветы из кости; камнетесы, пригонявшие громадные плиты так, что между ними нельзя было просунуть волос; были кузнецы, которые ковали ошейники и цепи для самих себя.

И среди них не было ни одного, кому не снилась бы родина. Одни помнили ее сами. Те же, что родились здесь, узнавали о ней из колыбельных песен. Ночью рабы были свободны. Сны уносили их далеко в море: они плыли вдоль знакомых берегов, волны подхватывали их лодки и выбрасывали на родную землю. Они подолгу лежали на влажном песке, вдыхая запах соли, видели зеленовато-голубую кромку леса и столбы дыма, поднимавшиеся над деревьями. Там были их хижины. Они вставали и шли к дому, не оглядываясь, уверенно, потому что снова были свободны.

А утром их поднимали окрики стражей, и они опять принимались рыть землю, рубить камень, таскать воду в сосудах из шкур, и Солнце — неутомимое, беспощадное божество — не мигая, смотрело на них сверху и жгло их спины.

Рабы выполняли все тяжелые работы, и потому труд свободных атлантов был легким и радостным. И в своих песнях атланты прославляли себя самым мудрым и великим племенем на земле, ибо верили, что только великий народ может покорять другие народы.

Но однажды появился среди них истинно великий и мудрый. И он был раб.

Он родился здесь, на острове Азорида. Он был строен и гибок, и мышцы его были крепче слоновой кости. Он был рабом, но высоко держал голову, и его господин — жрец храма Солнца — если бы не был стар, то не взял бы его к себе в дом, ибо раб, который смотрит в глаза своему господину, — плохой раб. Но жрец был стар и плохо видел, он был доволен.

Раб заменял ему глаза и уши. Когда жрец, напрягая зрение, рисовал священные письмена или расположение светил на небе, раб стоял сзади, покорный, готовый к услугам.

Он слушал споры своего господина с другими жрецами, но никто не замечал, как порой улыбка скользила по губам раба. Жрецы часто говорили вздор.

За десять лет, прожитых у служителя Солнца, раб узнал больше, чем его господин за всю жизнь.

Он изучил множество наречий и первым прочел письмена, высеченные на плитах теми, кто жил на этой земле прежде атлантов. Он был первым, кто раскрыл тайну каменного человека, стоявшего с рукой, поднятой к небу, а другой протянутой так, будто он сыпал что-то из горсти на землю.

Так он узнал о неизбежном.

Письмена говорили об исчезнувших народах, которые жили здесь до атлантов. Трижды селились на этой земле люди, и трижды наступал день, когда вскипало море, содрогалась земля и громадные волны обрушивались на берег. Сверху падал град из камней, пепел и лился черный горячий дождь.

Люди пытались спастись в домах, в пещерах, но дома рушились, своды пещер смыкались — вещи восставали против людей и переставали им повиноваться.

Письмена говорили, что в это время крылатый змей поднимался с гор, закрывал солнце, и день обращался в ночь.

А потом приходила волна, заслонявшая небо. Она докатывалась до подножия гор и все, что встречала на своем пути, уносила в море.

И тогда боги, живущие под землей, в гневе колебали горы, земля лопалась, дыша огнем, целые острова с городами, лесами и со всем, что было на них, скрывались под водой. И еще долго не было света и не наступал день.

Те, кому удалось остаться в живых, в ужасе бежали прочь, через море, которое по ночам освещали две луны. И последние из них оставили эти письмена и каменное изваяние бога, обрушившего на них свой гнев.

Письмена говорили, что путь их лежал на запад. А еще было написано, что всех, кто поселится на этой земле, постигнет такая же участь.

И раб, ужаснувшись тому, что узнал, нарушил закон и первый заговорил со своим господином.

— Еще не поздно, — сказал он. — Море спокойно. Мы можем уйти. Ты должен освободить мой народ — на новой земле вы найдете новых рабов.

Старый жрец окаменел от изумления, а когда он пришел в себя и увидел, что раб не лжет, его охватил великий гнев.

— Ты превзошел меня. Это так, — сказал он тихо, но в голосе его слышалось шипение змеи. — Ты узнал то, что не дано знать мне — служителю бога. Это так. Но никто больше не узнает об этом. Ты — раб. Ты болтлив. Ты умрешь сегодня.

На звук гонга вбежали воины, но раб расшвырял их и ушел. В эту минуту он был силен, как стадо слонов, ибо понимал, что теперь его жизнь как никогда нужна народу. Он был раб, но в сердце его жила любовь к людям. Эта любовь придала ему силу. Он ушел в горы, а позади него, на тропе остались лежать десять храбрейших воинов Атлантиды.

С наступлением темноты он спустился вниз, тайком пробрался к жилищам рабов и всю ночь пробыл там. А перед рассветом ушел, теперь уже надолго.

С тех пор страх поселился в стране атлантов. Они пели прежние песни и смеялись, делая вид, что ничего не случилось, что они ничего не знают: стоит ли придавать значение угрозам раба! Но они видели суда жрецов и правителя, стоящие наготове в гаванях, и когда они смеялись, то в их глазах не было веселья. Вместе со страхом росло возмущение против жрецов, грозивших смертью каждому, кто покинет эту обреченную землю; и, чтобы заглушить недовольство, жрецы устраивали празднества и чаще обычного приносили жертвы Солнцу. А те, чьи дома стояли у подножия горы, слышали глухие удары, доносящиеся из-под земли. Иногда им слышался звон металла о камень, иногда — шум обвала. Они думали, что это боги, живущие под землей, пробивают себе дорогу, и в страхе покинули свои жилища.

Но под горой в пещере жил человек. У него не всегда было вдоволь еды, он часто страдал от жажды, но день и ночь рубил камень. Он торопился, потому что, единственный из всех, уже слышал подземный гул и понимал, что конец близок.

И однажды днем он вернулся.

Он прошел через весь город, но никто не посмел прикоснуться к нему, потому что он пришел оттуда, откуда никто не возвращается. Толпа следовала за ним по пятам. Он остановился на берегу. Внизу было море.

— Уже скоро… — устало сказал он. — Я вижу, — вы не вняли мудрости живших здесь до вас — вы остались. Но не ради вас, а ради моего народа, на который вы надели цепи, я сделал это… Придет день… вздрогнет земля… море хлынет на берег… обрушатся скалы… Так было трижды и так будет снова. Так говорят письмена… И тогда на склоне горы встанет каменный всадник… Он укажет дорогу тем, кто останется в живых… А ушедшие на восход погибнут, ибо там закипит море… Так говорят письмена.

Его слушали молча, ужасаясь его словам. Он был раб, и жизнь его не стоила горсти песка, но никто не посмел прикоснуться к нему.

Юноша, натянувший тетиву лука, опустил свое оружие. Но тетива выскользнула из его рук. Стрела задела ногу раба; из раны полилась кровь. Когда люди увидели кровь, они очнулись и внезапно поняли, что перед ними стоит обыкновенный человек — раб, нарушивший закон трижды.

И они молча, с лицами, искаженными злобой, бросились на него. Теперь каждый протягивал к нему руки, словно его смерть могла избавить от страха перед неизбежным, будто он, а не сами они обрекли себя на смерть, поселившись здесь.

Те же, что были из его племени, остались неподвижными. Они не могли помочь ему. Они тоже были рабы, и у них не было оружия.

Внизу было море. Вода, пенясь, облизывала камни. Сверху волны казались маленькими, как рябь на песке.

И он прыгнул в море.

Шум прибоя заглушил всплеск. Стоявшие впереди увидели, как показалась над водой черная голова и, ныряя, покачиваясь, стала удаляться от берега.

Пришел вечер. Плоское большое солнце коснулось горизонта. Его лучи скользнули по поверхности моря. И, пока не наступила ночь, в багровых всплесках мерцала черная точка. Она то скрывалась за гребнем, то появлялась снова и становилась все меньше.

В той стороне, куда плыл человек, не было земли, а только — море.

Потом наступила ночь…».

* * *

Юрка отложил тетрадь.

— А дальше? — нетерпеливо спросил Петька. — Он спасся?

— Не знаю. Здесь больше ничего не написано.

С минуту они молчали. Юрка ждал вопросов; он знал, что вопросы будут.

— Откуда у тебя эта тетрадь?

— Просто нашел. На улице. Я сам думал, — откуда она? Может быть, ее потерял какой-нибудь писатель?

— Какие у нас писатели! — засмеялся Димка. — Чего им тут делать? Комарье считать?

— Да, — задумчиво сказал Юрка, — пожалуй, у нас только и можно — комаров считать. А здорово все это: остров… море. Живут себе!.. Наверное, там круглый год можно купаться. Знаете, ребята, я еще когда до вас прочитал, подумал: все-таки раньше не так было. Ну, в древности… Люди какие-то были… благородные, что ли, смелые. Вот прыгнул человек со скалы и поплыл…

— Хорошо бы туда с пулеметом! — сказал Димка. — Они на тебя с копьями, а ты их метров на двести подпустил и — очередь. А когда победишь, то станешь у них вроде царем.

— Из тебя, Димка, хороший царь получится, — уверенно сказал Петька. — Я раньше все думал: на кого ты похож? А потом догадался — на царя.

— Да нет, — смутился Димка, — я совсем не так… Я думал: рабов можно было бы освободить и сделать у них вроде коммунизма.

Снова помолчали ребята. Они дружили давно. Часто спорили. Иногда ссорились. Но сейчас почти одинаковые мысли были у них. Впрочем, даже не мысли, скорее картинки: яркие, разноцветные, но чем-то похожие друг на друга. Из всего этого складывалось что-то красивое, мужественное, не похожее на теперешнюю жизнь.

Когда-то давно поднялась над морем страна Атлантида, потом снова ушла в море, загадав людям загадку на тысячу лет. О ней слагались легенды и песни, и многим из них тоже тысячи лет. Такова судьба древнего. Оно прекрасно всегда, ибо человеку свойственно мечтать о прекрасном.

— Может, остров и сейчас стоит где-нибудь? — сказал, наконец, Петька. — Не нашли еще.

— Нужно разыскать, кто потерял тетрадку, — предложил Димка. — Он, наверное, знает. Только сначала — переписать. Перепишешь, Юра?

— Я-то перепишу, — сказал Юрка и даже привстал от волнения, — Но вы еще ничего не знаете!.. Самого главного!

И он рассказал о замороженном человеке и об океане, который ушел отсюда много лет назад. Возбуждаясь все более, он говорил, размахивая руками, и, наконец, когда кончились все слова, остановился. Он сам верил тому, что говорил. И вера эта передалась ребятам, потому что они хотели этого. Атлантида придвинулась так близко, что нужно было протянуть руку и прикоснуться к ней.

Впереди лежала дорога новых открытий и невиданной славы.

7. Новые земли

По реке Тунгуске — быстрой, прозрачной, стиснутой скалами — вдоль отвесных каменных берегов плыла на восток лодка. Лодка была окрашена в оранжевый цвет. Издали могло показаться, что по течению плывет ломтик апельсина. Но лодка шла против течения: там, где позволяли, берега, — бечевой, в узких местах — на веслах.

Гребли все поровну и тянули поровну, но капитаном был Петька. Его никто не выбирал, просто так уж повелось, что Петька был капитаном.

А лодка будто и не двигалась вовсе: за одним горбатым мысом открывался второй и третий, и десятый, но все они были похожи один на другой.

В лодке лежали: рваная палатка с заплатами из мешковины, два котелка, три удочки, мешок с продуктами и дырявый спасательный круг с полустертой надписью «САХ…» Из круга сыпалась почерневшая от старости пробковая крошка. Но именно этот круг, да еще шест на носу, с флагом, раскрашенным акварельной краской, придавали лодке вид настоящего судна.

Голубоватые холмы обступили реку. По их спинам, стирая с листвы солнечный золотистый глянец, бесшумно двигались тени облаков. Ни дымка, ни собачьего лая. Ни звука.

Если подняться на вершину холма, то можно увидеть, что высокое небо не в силах охватить этот простор и далеко, на горизонте загибается вниз, словно вырезая из земли громадную чашу. Эта чаша наполнена солнцем и теплым ветром. А ты стоишь в центре чаши.

Если крикнуть, то крик твой полетит над рекой, отражаясь от черных и коричневых скал, и когда он, поблуждав, наконец, вернется, то кажется, что он облетел землю.

В первой половине дня ребята, наслаждаясь свободой, шумно веселились. Они кричали, пели песни, какие знали, а когда приходилось тянуть бечеву, то по берегу шли чуть ли не вприпрыжку. Даже капитан временами переставал хмурить брови и, вскочив на ноги, начинал орать что-нибудь бессвязное, но обязательно громкое и ликующее:

— Мы плывем!.. Урра! Поднять паруса! Равняйсь!

А вокруг стояла тайга — спокойная и необъятная. Этот беспредельный мир нельзя было разбудить звуками. Он был слишком велик.

Ребята быстро устали. Юрка натер мозоль на ладони и теперь греб, придерживая рукоятку весла пальцами брезгливо, как держат дохлую кошку. Димка натер плечо бечевой. Петька сбил ногу о камень. Если бы так продолжалось и дальше, то через два — три дня на ребятах не осталось бы живого места. Но известно, что подобные неприятности случаются лишь в первый день: руки еще не привыкли к веслам, кожа на пальцах не огрубела.

— Поесть, что ли? — Димка сказал это таким тоном, будто есть ему не хотелось, а просто было жаль продуктов, которые могли испортиться.

— Правда, Петь, давай пристанем, — поддержал Юрка, бросая грести.

Петька ничего не ответил. Он сплюнул за борт и пересел на весла. Он греб с шиком, сильно откидываясь назад, и рвал весла из воды так, что долго еще за кормой крутились, буравили воду маленькие воронки.

— Ты не очень-то… — сказал Димка. — Можешь силу не показывать, сами грамотные.

— А кто капитан, — я?

— Ну ты.

— Значит, — всё… Был уговор грести до двух, а сейчас — двенадцать. Так на вас продуктов не напасешься!

Бунт был подавлен. Но Петьки тоже хватило ненадолго.

— Ладно, — сказал он через полчаса, — пошли к берегу. Я вам не лошадь — за всех грести.

Они пристали в небольшой бухточке и вылезли на горячие гладкие плиты. Над берегом нависла стена леса. Сюда не проникал ветер. Воздух был густой и теплый. Лучи солнца столбами уходили в воду между камнями. В воде блестками вспыхивали мальки.

— Давайте рыбу ловить! — загорелся Юрка.

— Нет, сначала — поесть, — вздохнул Димка.

Петька взял топор и, раздвинув кусты, вылез на берег.

— Зачем, Петь? — крикнул Димка. — Пойдем в тайгу, там костер разведем.

— В тайге — тень, комарья полно. Сожрут. Чисти картошку, я сушняку принесу.

Костер развели прямо на камнях. В котелок навалили всего понемногу: картошки, крупы, кусок колбасы. И уже сами полетели туда угольки, крупинки сажи, а когда варево закипело, сверху выступила грязноватая пена. Юрка снял пену ложкой.

Поставив котелок на камень, сели вокруг него и, отломив по куску хлеба, принялись черпать что-то желтоватое, пахнущее дымом и очень вкусное.

— Посуду надо вымыть, — сказал Петька, когда поели.

— Конечно, надо — согласился Димка, растягиваясь на каменной плите.

— Только вечером… — уточнил Юрка. — Все равно еще будем варить.

Лишь сейчас почувствовалось, как ноют натруженные мышцы.

Нелегка жизнь путешественника, но зато как приятно лежать на спине, слышать торопливый говорок речных струй и сознавать, что ты сам себе хозяин. Прямо над тобой бездонное небо, такое просторное и чистое, что кажется, звенит оно, как звенит раковина, поднесенная к уху. Этот звон то затихает, то усиливается, пока глаза не начинают слипаться… И вот уж лень шевельнуть рукой и прикрыть глаза от солнца.

— А хорошо бы всегда так. Чтобы лето… Чтобы можно было идти, куда хочешь и плыть, куда хочешь, — сказал Юрка. — Я вот, когда вырасту, буду путешествовать. Год работать, год путешествовать.

— Всегда нельзя, — отозвался Петька. — Вырастешь — и все кончится. Я дальше седьмого класса учиться не буду. Пойду к рыбакам. Значит, и каникул у меня больше не будет.

— Ты же в летную школу хотел.

— Мало ли что хотел. Трудно матери. У меня вон Сенька — ему шесть лет всего.

— А может быть, мы на самом деле найдем что-нибудь, — сонным голосом проговорил Димка, — город старинный или… слоновую кость… Дадут премию. Тогда я в Закарпатье уеду, там фруктов полно…

— Я бы тоже уехал, — сказал Петька, — да разве с моими двинешься. Скучно у нас, ребята, в Усть-Каменске, верно? В других местах и люди какие-то другие. Читаешь книгу и видишь, все не так, лучше как-то, красивей. А вот о нас, например, можно бы книгу написать? Ну, про наш поселок, про нашу жизнь…

— Навряд ли… — ответил Юрка.

— И я думаю, что нет, — продолжал Петька. — Мы от всех на отшибе. Это так называется — город. А промышленности никакой, только рыба да лес. И пароходы — раз в неделю. И зима — полгода. А где это Закарпатье, Дим?

Но Димка не ответил. Он спал.

А Петька не мог спать. Он был не слишком разговорчив — дерзкий, упрямый Петька, — но сейчас он с особенной остротой почувствовал, что лето и тишина — все это временное. Еще год — и он перейдет в восьмой класс, но дальше учиться не станет, пойдет работать. И тогда уже каникул не будет. Петька рано научился думать. Он был горд и упрям.

— А в летную школу меня бы приняли, — говорил Петька. — У меня здоровье — сто процентов. Только туда после десятилетки принимают. А может, есть такие школы, что после семи классов?.. Слышишь, Юрка?

Но и Юрка уже спал. Он прижался щекой к горячему камню, и на лбу его выступили капли пота. Петька поднялся, взял черпак и принялся вычерпывать воду из лодки.

Ребята проспали часа полтора. Проснувшись, они увидели Петьку сидящим на камне. Около него болталась в воде связка рыбы.

— Клюет?

— Штук тридцать… Здорово клюет! На ужин уху сварим, только чистить сами будете.

— Сравнил! — возразил Димка. — Ловить — это удовольствие, а чистить — работа. Я бы тоже мог ловить сколько хочешь.

Петька свернул удочку.

— Надо плыть.

— А может быть, половим?

— Всю не выловишь, — степенно сказал Петька. — К вечеру нужно домой успеть, а то в другой раз не пустят. Отчаливай!

И снова медленно, вздрагивая под напором быстрого течения, потащилась вверх лодка, похожая на дольку апельсина.

Было уже часов шесть, когда из-за поворота показался остров. Он стоял посреди реки, огражденный барьером из камней. На дальнем конце его виднелся утес, по склону которого карабкались вверх точеные стволы сосен.

Вогнав лодку между камнями, ребята поднялись на вершину утеса. Он круто обрывался к воде. Река, плавно извиваясь, приносила к подножию утеса темную воду, но, поравнявшись с островом, река начинала играть золотыми искрами, а на закате она превращалась в широкую огненную ленту.

— Это будет наш остров, — сказал Юрка. — Мы назовем его Азоридой. Мы первые его открыли.

— Давайте ставить палатку, — распорядился Петька. — Поздно уже, домой пора. А завтра вернемся. Никто ее тут не возьмет.

Ребята спустились вниз и, сев в лодку, переплыли протоку. Димка остался у лодки. Юрка и Петька поднялись по откосу за еловыми лапами — на подстилку. На острове не было елей.

Они поверху прошли немного вдоль берега и вдруг увидели девочку. Она сидела у воды, подтянув колени к подбородку. Она не шевелилась, и сначала ребята подумали, что это просто обломок камня. Петька первый разглядел ватник, накинутый на плечи, и толстую светлую косу, перевязанную зеленой лентой.

— Та самая, — удивился он, — помнишь? На пароходе приплыла. «Телка». Чего она тут сидит?

Действительно, странно было здесь, вдали от жилья встретить человека, который не тащил лодку, не нес на плече ружье, а просто сидел и смотрел на воду.

— Она нас не видит, — Петька перешел на шепот. — Давай ее напугаем.

— А как?

Петька огляделся. На краю откоса лежал пень, вынесенный половодьем.

— Давай на нее топляк спустим!

— Расшибет…

— Ничего не расшибет. Что она, — дура? Увидит — отскочит. Тут метров пятьдесят; он долго будет катиться. Да мы еще крикнем…

Юрка улыбнулся. И правда, — что здесь страшного? А девчонка, видно, зазнайка, попугать не вредно.

Ребята раскачали пень, навалились и спустили его вниз. Он покатился сначала медленно, неуклюже переваливаясь с боку на бок, потом пошел быстрее, быстрее, толкаясь пружинящими корнями, подскакивал, распластываясь в воздухе, как громадный паук.

— Э-э-й! Берегись!

Девочка поднялась на ноги. Пень катился на нее; вслед за ним осыпались земля и мелкие камни.

— Берегись! — уже не веселым, а страшным голосом заорал Петька.

Девочка стояла неподвижно. И только когда пень уже полетел мимо, совсем рядом, и шумно плюхнулся в воду, она неловко отпрыгнула в сторону.

— Вот дура!.. — восхищенно сказал Петька и крикнул: — Эй ты! Возьми глаза в руки!

— Бежим!? — шепнул Юрка.

— Бежим! — Петька помчался вниз большими прыжками.

Юрка не сразу последовал за ним. Он собирался бежать совсем не в ту сторону.

— Тебе чего, жизни не жалко? — крикнул Петька, подлетая к девочке. — Видишь обвал и стоишь, как очумелая! Мы и то перепугались.

Подошел Димка, привлеченный шумом.

Девочка молчала. Она холодно и нахально, как показалось Петьке, взглянула на него.

— Откуда вы? — спросила она наконец. — Вы не из лагеря?

— Из какого еще лагеря?

— Вы не из лагеря, — уверенно продолжала девочка. — Я вас не знаю.

Она стояла спиной к воде. Солнце вызолотило нити волос вокруг ее головы. Они светились. По реке, покачиваясь, уплывал пень, теперь еще больше похожий на паука, барахтающегося в воде.

Ребята молчали. Невозмутимость девочки была непонятной. Они ждали визга, крикливой брани, чего угодно, но не такого спокойствия.

— А тебя я помню, — подумав, сказала девочка, обращаясь к Петьке. — Когда мы приехали, ты был на берегу. Что здесь обвалилось, — камень?

— Ты же видела…

— Нет, я не видела. Я слепая.

Никогда в жизни не видел Димка такой растерянности на лицах друзей.

— Совсем слепая? — глупо спросил Юрка.

Девочка молча повела плечом. И Петька, гордившийся тем, что никогда не краснеет, покраснел так, что, казалось, из щек его брызнет кровь. Юрка выглядел не лучше. Димка еще ничего не понял, но ему тоже было неловко.

— Ну, мы пойдем… — Петька неуклюже затоптался на месте. — Пойдем? — повторил он так, словно спрашивал у девочки разрешение. — Домой пора. До свидания.

Ребята двинулись к лодке, торопливо, не оглядываясь. Это было очень похоже на бегство. Но, пройдя несколько шагов, Петька остановился.

— Как тебя зовут? — крикнул он.

— Лена. Вы придете еще?

— Завтра, — решительно сказал Петька. — В крайнем случае — послезавтра. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, — повторил и Юрка, хотя солнце еще не закатилось и пока что был день, а не ночь.

— Чудно… — проговорил Димка, садясь в лодку. Ничего другого он придумать не мог, но надо же было что-то сказать.

Оранжевая лодка отошла от берега и по оранжевой реке поплыла на закат.

8. Лена

На острове Азорида у подножия утеса стояла палатка, залатанная мешковиной. Солнечные пятна расцветили ее бока. Она была похожа на шкуру леопарда. Дырявый круг с надписью «САХ…» висел на сучке дерева. И, конечно, над костром — котелок, из которого выплескивалось на угли бурое варево.

Путешественники отличаются от прочих людей тем, что они открывают новые земли. Кроме того, они всегда голодны. Они много едят. Правда, иногда они умирают от недостатка пищи, но это бывает только в пустынях. А здесь — тайга. Здесь рыба ловится на червя, на муху, на хлеб и на тухлое мясо. Если мясо свежее, то ловится и на свежее. Здесь бродят непуганые лоси, а на кедрах сидят глухари. Как же тут умереть с голода!

Дома путешественники едят из чистых тарелок, брезгливо вылавливают лук из супа и лепят хлебные шарики. Здесь они, обжигаясь, глотают смесь из рыбьих разварившихся костей, угольков и подгоревшей крупы. Хлеб облеплен иголками хвои, в похлебке муравьи, вместо скатерти мешок… Песок скрипит на зубах. Но вкусно! Неслыханно вкусно!

Здесь уха пахнет дымом, а дым — ухой! Дырявая палатка с хвойным колючим полом — это твой дом. Так пусть же пойдет дождь, чтобы можно было залезть внутрь и, слушая, как барабанят по полотну капли, наслаждаться тем, что над головой есть крыша! Это совсем не тот дождь, что развозит грязь на улицах.

И вода из реки, в которой плавают зеленоватые пылинки — ее пьешь пригоршнями, — это не вода из крана.

И вареный лук в супе — это не тот лук!

Остров Азорида впервые услышал стук топора. Рубили ветки, тесали колья. Петька привез охапку еловых лап. Трудились на совесть. Даже Димка, который не очень любил работать, притащил две сухие лесины для костра. Остров исходили вдоль и поперек, но не нашли ни мамонтовых бивней, ни медных щитов.

Может быть, развалины древних городов лежали рядом, за ближними холмами? Юрка представлял, как он увидит потрескавшуюся каменную лестницу, поросшую травой. По ней он спустится вниз, в подземелье.

Таинственный свет падает на груду оружия, сваленного в беспорядке, на сундуки, окованные железными полосами… Но Юрка проходит мимо, ему не нужны сокровища. А в дальнем углу пещеры, на мраморном постаменте сидит бог, похожий на старого индейца. Он сделан из чистого золота. Юрка дотронется рукой до изваяния, и оно бесшумно повернется. Сдвинутся каменные плиты, и откроется новая лестница, ступеньки которой ведут вглубь, в темноту. А там…

— Ты думаешь, она придет?

Юрка в недоумении посмотрел на Петьку.

— Кто придет?

— Ну, она… Лена.

— Откуда я знаю? А зачем она тебе?

— Так… Интересно, как она сюда попала.

— Зачем она тебе? — повторил Юрка. — Она же… слепая.

— «Слепая»!.. — Петька презрительно посмотрел на друга. — Дурак ты — вот и всё! Мы же ее убить могли!

— Ну и иди к ней! — рассердился Юрка. — Что-то ты больно раскомандовался. Бери лодку и — пожалуйста…

— Ну и пойду!

Петька, захватив весла, спустился к реке. Поглядывая наверх, он долго громыхал уключинами. Ему не хотелось ехать одному, он не очень-то представлял, что за разговор может получиться с этой девочкой. Ведь пень-то действительно был здоровый… и «телку» она, наверное, не забыла. Петька еще раз взглянул наверх. Юрка отвернулся и засвистел «Широка страна моя родная». Тогда Петька рывком столкнул лодку на воду и прыгнул в нее.

Переплыв протоку, он поднялся на берег. Узкая тропа вела в тайгу. На проплешинах сырой земли — отпечатки маленьких каблуков. Петька прошел метров сто и остановился, увидев Лену. Она шла довольно быстро, — видно, дорога была ей хорошо знакома. Внезапно она остановилась и, чуть приподняв голову, прислушалась. Петька тоже насторожился — услышал шумное дыхание. Не сразу он понял, что это было его дыхание.

— Кто здесь?

— Это я… — помолчав, ответил Петька. — Помнишь, мы были позавчера?

— Вы из Усть-Каменска?

— Ага.

— А зачем вы сюда приехали?

— Мы здесь так… ищем… А ты?

— Мы тоже ищем. Мы ищем нефть. Я из лагеря.

Девочка подошла ближе.

Петька пытливо вглядывался в ее лицо. У нее были серые глаза — совсем не слепые! — большие и чистые, только смотрели они не на него, а немного в сторону.

— Нефть? А мы и без нефти… как-нибудь! Пойдем к нам, — неожиданно предложил Петька.

— Это далеко?

— Да вон остров, видишь? То есть, я говорю: близко… — спохватился Петька. — Метров триста… Через протоку.

— Пойдем. Только ненадолго. Если я ухожу надолго, за мной всегда приходят.

Оглядываясь, Петька двинулся к берегу. Девочка — за ним. И снова Петьку поразило ее спокойствие. Она шла так уверенно, будто не было ветвей, протянувших лапы поперек тропы, будто не было впереди крутого спуска, где она могла свалиться. У Петьки даже мелькнула мысль, что она притворяется слепой.

— Ты не бойся, — сказала Лена, когда Петька остановился, поджидая ее. — Я хорошо знаю дорогу. Сейчас будет ветка, я за нее всегда держусь, когда спускаюсь на берег.

— Здесь — сосна, — поправил Петька. — Это корень от сосны. Он из земли вылез.

— Я думала, ветка, — сказала Лена.

Когда они подплыли к острову, Димка и Юрка с удивлением уставились на них сверху. Петька в нерешительности стоял около лодки, не зная, протянуть ли девочке руку… Наконец он протянул ей весло. Ведь весло — не рука. Они поднялись к палатке.

— Вот… Димка и Юрка… — сказал Петька, махнув рукой в сторону друзей. Димка в крайнем недоумении вздернул плечами до ушей. Петька погрозил ему кулаком.

— А что вы здесь делаете? — спросила Лена.

Теперь уж Юрка сделал страшное лицо и замотал головой, глядя на Петьку. Тайна есть тайна!

— Мы так просто… путешествуем.

Лена засмеялась.

— Разве путешествуют просто так? Вот Сергей Михайлович путешествует, Тоня… Они ищут нефть. А вы — просто так?

«Слепая — и смеется, — подумал Юрка, — неужели ей не обидно, что она слепая?»

— Кто ищет нефть, — спросил он, увильнув от прямого ответа, — какая Тоня?

— Из нашего лагеря. У нас — экспедиция. Мой отец тоже работает, только мы ненадолго. Мы осенью уедем в Одессу, к профессору Филатову. А когда я поправлюсь, вернемся.

— Ты разве больная? — спросил Димка.

— Я слепая. А профессор Филатов лечит слепых.

О своей слепоте девочка говорила так, будто это была легко излечимая болезнь. Димка покачал головой, но сомнений вслух не высказал.

— От него еще никто не уехал, чтобы не поправиться, — продолжала Лена. — К нему со всей страны едут, и он один всех лечит.

— Здорово! — сказал Юрка. На самом деле ему вовсе не казалось, что это так уж здорово. Не может же один профессор вылечить всех.

Но, видно, крепко верила девочка в профессора Филатова. Она разговаривала так просто и улыбалась так легко, как не улыбаются несчастные люди. И как-то само собой получилось, что ребята перестали всматриваться в ее лицо, исчезло ощущение неловкости, а когда сняли котелок с костра, то пригласили и Лену. Она не отговаривалась, только сказала:

— У меня нет ложки.

Две алюминиевые ложки со звоном столкнулись перед ее лицом. Немного погодя нерешительно брякнула о них третья, Димкина. Она взяла Димкину.

— Хорошо здесь, — сказал Юрка, поглядывая в быстро пустеющий котелок. — Жалко только, что нас на один день — больше не отпускают. Давайте, ребята, отправимся дня на два — три, заплывем тогда подальше, походим по тайге, берега осмотрим как следует. Пойдем левым берегом, он высокий, с него все видно.

— На левом без нас уже ходили, — сказал Димка. — Там и в прошлом году меряли чего-то, вышку поставили.

— Нет там никакой вышки.

— Вышка есть, — вмешалась Лена. — Это геодезический знак. Она у Сергей Михалыча на карте тоже есть, он говорил.

— Айда на скалу! — предложил Петька. — Посмотрим, заодно маршрут выберем: куда плыть.

Ребята взглянули на Лену: брать ее с собой или оставить здесь? Подъем крутой — еще случится что-нибудь.

Лена положила на траву ложку. Она не отказалась бы лезть на скалу и куда угодно, она пошла бы с ребятами в тайгу, поплыла бы через реку… У нее давно уже не было друзей. Дети ее возраста держались с ней осторожно. Никто не задевал ее, никто с ней не спорил. Но это как раз и было обиднее любой обиды. Она не чувствовала себя равной среди них.

Она знала, что сейчас ребята смотрят на нее. И о чем они думают, она тоже знала.

— Вы меня отвезете обратно? — тихо спросила Лена.

И ребятам, чьи мысли она угадала так точно, стало неловко.

— Зачем? Пойдем с нами! — горячо возразил Юрка.

— Скала пустяковая…

— Мы тебе поможем!

— Я вам помешаю, — уже веселее сказала Лена.

— Да брось ты ломаться! — выпалил Петька. — Что ты — маленькая?

Трудно было придумать что-нибудь умнее грубоватых Петькиных слов. Впрочем, он ничего не придумывал, такой уж он был, Петр Исаев… Он просто сказал ей это, как равной. И, уже не стесняясь, они взяли ее за руки и потащили вверх по склону утеса. Раза два она ударилась ногой об обломки камней, через которые перепрыгивали ребята, но не поморщилась, а засмеялась.

— Вон вышка, на холме! — торжествующе крикнул Димка. — Говорил я вам: на том берегу все исхожено.

Они уселись на каменистой площадке.

Со стороны реки утес обрывался отвесной стеной. На краю, на глыбе гранита наклонившаяся сосна судорожно вцепилась корнями в камень.

— Здесь высоко? — спросила Лена.

Димка лег на живот, свесив голову вниз.

— Не очень. Так себе…

— А ты прыгни, — предложил Петька, — тогда и узнаешь: очень или не очень.

— Сам попробуй. Чего других подзадориваешь!

— Ну и прыгну, если нужно!

— А если не нужно?.. — ехидно спросил Димка.

Петька покосился на Лену.

— Я-то прыгну…

— Живот заболит, — сказал Димка. — Прыгнул один такой…

Все могло кончиться иначе, если бы не Лена. Поспорили бы, кто прыгнет, а кто нет, и спустились бы вниз. Но рядом была Лена…

Мальчишки! Даже не очень храбрые, даже чуточку трусливые, вспомните, какими смелыми становитесь вы, когда рядом есть человек, который может удивляться, восхищаться вами, может оценить вашу храбрость. Разве вы поступили бы иначе, чем Петька?

Он молча разделся. Подошел к краю. Бронзовый мальчик в лучах солнца стоял на краю пропасти. Это было красиво! Почти как там, в голубой тетради…

Притихший Димка понял, что дело нешуточное. Но он ничего не сказал. Сказал Юрка:

— Петь, может, там камни…

— Считай до трех!

— Раз… два… три!

Петька по-прежнему стоял на краю!

— Ты очень быстро, — сказал он, — я еще не выбрал место.

Лена уже не улыбалась. Она слышала плеск воды далеко внизу.

Утес был высоким — метров двенадцать.

— Раз… два… два с половиной… два с четвертью…

Петька оттолкнулся изо всех сил и полетел ногами вперед.

Ему нужно было прыгнуть как можно дальше, чтобы не попасть на камни.

Вытянув шею, Лена прислушалась. Снизу прилетел шум всплеска. Ребята увидели: в облаке пены и пузырьков Петька скрылся под водой. Потом они увидели светлое пятно, которое, извиваясь, маячило, казалось, у самого дна. Когда пузыри унесло, стало видно, что Петька, по-лягушечьи дрыгая ногами, плывет под водой от берега. Но Лена не видела этого.

— Где он? — спросила она.

— Порядок! — ответил Юрка. — Сейчас вынырнет.

Петька вынырнул метрах в двадцати от берега. Хлопая по воде руками, взбивая пену, он поплыл к острову. Ребята, захватив его одежду, сбежали вниз. Петьку снесло течением, и он еле успел выбраться на самый край острова.

— А вода холодная! — крикнул он издали. — Как зимой!

Лена, которую второпях позабыли на скале, спускалась сама.

— Что же вы ее бросили! — сказал Петька, натягивая штаны прямо на мокрые трусы. — Подожди, — крикнул он Лене, — я сейчас!

Петька побежал ей навстречу. Она подала ему руку и что-то сказала. Он ответил. Потом они поговорили еще немного и спустились вниз.

— А я не знала, что вы ищете страну, я думала: вы просто так, — сказала Лена, продолжая разговор с Петькой. — Где эта страна?

Юрка укоризненно взглянул на Петьку, но промолчал.

— Ну и рассказал! — буркнул Петька, поймав его взгляд. — Ну и что? Я еще не то расскажу… И тетрадку прочитаю. Может, запретите? Дай тетрадку, Юрка!

— Почему это — ты? Тогда я сам прочитаю! Твоя тетрадь, да?

— Тетрадка общая. Дай сюда!

— Вот! — ответил Юрка, складывая фигу. — Видел? Я ее нашел, а не ты!

Сейчас это был совсем незнакомый Юрка — решительный и грозный, как наседка. Петька понял, что Юрка не уступит, и сдался.

— Лена, — сказал Юрка, доставая тетрадь, — об этом никто даже не знает. Но тебе мы скажем. Только ты никому не рассказывай. Ладно?

— Она не расскажет… — вставил Димка. — Только подружке: два слова на ушко… По секрету — всему свету.

— У меня нет подруги, — просто ответила Лена.

И Димка понял, что слова, которые годятся для всех, не подходят для этой девочки.

— Лена, — сказал Юрка, — мы еще ничего не нашли. Мы не знаем, где эта страна. Может быть, ее здесь и нет. Я тебе лучше прочитаю…

И Юрка стал читать с выражением, как читают по радио. Страница за страницей, снова шли атланты своим путем — от расцвета к гибели. Петька внимательно следил за лицом Лены. Она хмурилась, если Юрка запинался, и Петька начинал ерзать на месте: ему казалось, что он прочитал бы гораздо лучше. Когда же раб остановился у края скалы, то Лена откинулась назад, словно тоже увидела перед собой пропасть.

Тогда Петька, изнемогая от зависти, вскочил на ноги, схватил обломок камня и изо всей силы треснул им о ствол дерева.

— Чего ты? — спросил Юрка, закрывая тетрадь.

— Ничего… Мое дело…

— А пальмы на что похожи? — спросила Лена.

— Они вроде сосны: листья на макушке, а наверху живут обезьяны, — пояснил Юрка.

— Я уже забыла, какая сосна. Где мы раньше жили, было много елок. Если я представляю какое-нибудь дерево, то мне кажется, что это елка. У нее шишки красные и зеленые…

— Зеленые — летом, — сказал Петька, — а осенью — коричневые. Тебе уже домой нужно?

— Мне не нужно… Только меня уже давно ждут. Вы меня отвезете?

— Сейчас отвезу, — заторопился Юрка.

— Вот! — сказал Петька, складывая фигу. — Пойдем, Лена.

— Ты же ездил! А мне тоже погрести хочется!

— Вот!.. — повторил Петька.

И Юрка уступил. В конце концов, не он, а Петька прыгнул со скалы.

Лодка пересекла протоку. Петька высадил Лену на берег.

— Приходите к нам в лагерь, — пригласила она на прощанье. — Вот по этой тропке… Она идет прямо к лагерю. Придете?

— Придем, — ответил Петька. Он оттолкнул лодку и уже с реки крикнул: — Обязательно придем! Только все вместе…

— Я и зову всех вместе, а не тебя одного, — засмеялась Лена.

Но Петька уже не слышал ее. Он греб к острову. Вода с шипеньем разбегалась от носа лодки. И так ладно лежали в ладонях рукоятки весел, так приятно было ощущать упругое сопротивление воды, что он греб все быстрее и быстрее, и лодка, подойдя к берегу, вылетела на него с разгона чуть ли не наполовину.

9. О тех, кто ищет

По-прежнему оставалась неоткрытой страна Атлантида.

Она лежала где-то рядом, на земле, которая раньше была дном моря, а теперь поросла тайгой. Стоит только забраться поглубже в тайгу, и можно найти то, что до сих пор не нашли другие. Не нашли потому, что не искали или были слишком ленивы, или не умели мечтать.

В двухдневное плавание ребят не отпустили. Даже пригрозили, что совсем запретят всякие путешествия, если они хоть раз не вернутся к вечеру. Они долго уговаривали родителей, но те были неумолимы. Родители тоже не умели мечтать.

И снова плыли ребята по знакомым местам к острову, на котором осталась дырявая палатка. На этот раз они высадились на берег в том месте, где впервые увидели Лену. Тропа с отпечатками маленьких каблуков привела их к поляне. Они осторожно выглянули из кустов.

На дальнем конце поляны стояли две палатки. Рядом с ними — балок[3] на полозьях, прицепленный к трактору. Людей не было. Возле балка сам по себе крутился движок. Сам по себе тянулся из-за палаток дым. Какой-то прибор на треноге равнодушно уставился стеклянным глазом в небо. Во всем чувствовалось спокойствие, бездумье и лень. Лишь работяга-движок трясся и отплевывался колечками дыма, словно негодовал, что его заставили работать в такую жару.

Ребята не сразу заметили человека, который лежал на поляне возле зеленого ящичка и курил.

Потом с просеки на поляну вышли еще двое. Они несли большую катушку, с которой сматывался провод, и двигались молча, не оглядываясь, как будто им было все равно, что сзади них растягивался и ложился на траву провод. Юрка, не любивший простых объяснений, тут же придумал: наверное, они провинились в чем-нибудь, и в наказание их заставили таскать по лесу эту катушку — без цели, без смысла; а чтобы они не убежали, конец провода привязали к дереву.

Впрочем, когда двое подошли ближе, стало видно, что они очень устали.

Возле пикета[4], воткнутого в землю, они осторожно поставили круглую коробочку величиной с банку из-под консервов и присоединили к ней провод.

Человек, лежавший возле зеленого ящика, подошел к ним и сказал что-то. В ответ один из них показал на часы. Человек вернулся к ящику и, сказав несколько слов в телефонную трубку, махнул рукой: «Давай, тяни дальше!» Двое, ступая тем же тяжелым и размеренным шагом, скрылись в лесу.

Спустя несколько минут через поляну быстро прошла девушка в майке, в брюках, заправленных в сапоги, и скрылась в балке. Увидев ее, человек у телефона оживился: теперь он уже не лежал, а, стоя на коленях, горячо доказывал что-то в трубку. Окончив разговор, он подбежал к балку, но сразу вернулся и снова принялся доказывать.

Кажется, затевалось что-то интересное.

Девушка, выскочив из балка, побежала по просеке вдоль линии. Время от времени она наклонялась и осматривала что-то.

Двое рабочих вышли из леса с пустой катушкой. Навстречу им, с другого конца поляны, вышли еще двое с такой же катушкой. Откуда-то из тайги прибежал парень в брезентовой куртке, нырнул в балок, и тотчас же из балка вышли еще двое и разошлись по линии в разные стороны. Парень в куртке торопливо зашагал обратно.

Теперь все пришло в движение. Казалось, над поляной раскручивалась гигантская спираль, захватывая все большие участки тайги, будоража людей, заставляя их двигаться быстрее, подчиняя их ритму, в котором давно уже потерялось ворчливое стрекотанье движка. Движок не поспевал за людьми. Спираль раскручивалась, и в центре ее теперь был человек с телефоном.

Движение покоряло, захватывало, и ребята, сидевшие на траве в своем убежище, давно уже поднялись на ноги. Им тоже хотелось бежать куда-нибудь, что-то тянуть, что-то делать.

И вдруг все остановилось. Замолк движок. Ребята с удивлением переглянулись; им казалось нелепым, что напряжение, с которым работали люди, могло кончиться просто так.

Человек у телефона смотрел в сторону балка, у которого собрались теперь почти все рабочие. Из балка высунулась чья-то голова.

— Готово?

Вопрос прозвучал негромко. Но над поляной стояла такая тишина, что можно было расслышать шепот.

— Готово.

— Давай!

Человек у телефона выпрямился. Затем коротко рубанул воздух ладонью и крикнул:

— Огонь!

Где-то вдали лопнул громадный, туго натянутый барабан. Легкий, еле заметный толчок потряс почву. Грохот взрыва раскатился по лесу, и птицы взвились с деревьев вертикально вверх, будто ими выстрелили из рогатки.

Ребята сдвинулись теснее, ожидая, что за первым взрывом последует второй, может быть еще ближе и оглушительнее.

Но все было спокойно.

Снова застрекотал движок.

Человек у телефона, закуривая, чиркнул спичкой.

Осмелев, ребята вылезли из кустов и подошли к девушке в майке.

— Где тут Лена? — деловым тоном спросил Петька, второпях забыв поздороваться.

Более догадливый Димка высунул голову из-за его плеча:

— Здрассте!

— Здравствуйте, — засмеялась девушка, — лучше поздно, чем никогда. Сергей Михайлович, — крикнула она, — здесь делегация к Лене!

Из балка вышел человек в серой парусиновой куртке. Волосы у него тоже были серые — пополам с сединой. На круглом лице — большой, удивительно добрый нос, в руке — карандаш и очки.

— Вот так встреча! — сказал он, уставившись на Петькину тельняшку. — Как дела, матрос? Давно мы с тобой не виделись.

И Петька, всегда готовый встопорщиться, как ерш на крючке, улыбнулся. Он тоже узнал того, кто приехал с первым пароходом и ругал себя «барбосом».

— Ничего дела… — ответил он. — А где Лена?

— Ах, Лена… — протянул Сергей Михайлович так, словно раздумывал, стоило ли сообщать ребятам такую тайну. — Лена скоро придет, она купаться пошла. Будете ждать?

— Подождем, пожалуй, — ответил за всех Петька.

— Ждите. А я пойду дело докончу. Потом потолкуем; нужно проверить, что вы за люди. Ладно?

Сергей Михайлович вошел в палатку, и сейчас же оттуда вылетели и шлепнулись на траву три складных стула.

— Садитесь, мальчики, — пригласила девушка.

Ребята из вежливости посидели немного на стульях, но потом встали.

— Правильно, — засмеялась девушка, — я их тоже не люблю. На траве лучше. Вы из Усть-Каменска, мальчики?

— Ага.

— Лена про вас рассказывала. Кто из вас Петька?

— Я… А что?

— Ничего. Про тебя тоже рассказывала.

— Правда, что вы нефть ищете? — спросил Димка.

— Правда. Только не нефть, а нефтеносные пласты. Там может и не быть нефти.

— Понятно, — сказал Юрка. — А зачем искать, если там ничего нет?

— Мы не всегда можем точно определить, есть ли в этом месте нефть, но по тому, как залегают пласты под землей, можно узнать, где она может быть, а где ее наверняка нет. Потом геологи пробурят скважину и узнают точно.

— А вы разве не геологи?

— Мы — геофизики. Как бы вам объяснить…

— Чего тут объяснять, Тоня! — крикнул Сергей Михайлович из палатки. — «Гео» — «земля», «физика» — «природа». Ходим по земле, видим под землей. Спим тоже на земле. Все ясно.

— Почти так… — улыбнулась Тоня. — Но в нашем ведении не только земля, а и небо, и океаны, и землетрясения…

— Бывают такие землетрясения, — сказал Юрка, — что проваливаются целые города, даже страны. Бывают?

— Страны — не знаю, не слыхала. Да и города не проваливаются, а разрушаются. Может еще затопить, если город на берегу моря…

Ребята переглянулись.

— Вы долго будете искать нефть? — спросил Димка.

— До весны, — сказала Тоня.

— Всю жизнь! — сказал Сергей Михайлович, выходя из палатки. — И другим еще останется. Вы не представляете, хлопцы, как мало мы знаем о том, что делается у нас под ногами. В небо летят ракеты… Телескопы направляются на звезды, до которых свет идет тысячи лет… Даже самолеты и те поднимаются на двадцать километров. Человечество стремится вверх! А по земле мы ползаем, как мухи по глобусу. Самая глубокая шахта — несколько километров. На такую же глубину опустился человек под воду. Это ничтожно! До Марса шестьдесят миллионов километров, но я уверен, что на Марсе человек будет раньше, чем опустится на шестьдесят километров под землю.

— Самолеты тоже нужны, — возразил Петька. — Особенно реактивные.

— Конечно, — засмеялся Сергей Михайлович, — разве я говорю, что не нужны? Ты ведь, наверное, летчиком будешь?

Петька вздохнул.

— А мне, хлопцы, хочется… только вы не поверите… Мне хочется топнуть ногой изо всей силы и, как в сказке, провалиться под землю — не очень глубоко — километров на сто.

— Не очень… — подтвердил Димка. Ребята рассмеялись.

— Да! На сто! Но только чтобы обязательно вернуться обратно. Иначе нет смысла. Я должен рассказать, что там внутри. Ведь никто толком не знает этого…

— А правда, что внутри земли, в самом центре — шар из чистого золота? — спросил Димка. — Говорят, только оно расплавленное…

— Золото — ерунда, — отмахнулся Сергей Михайлович.

Плеск воды заставил ребят обернуться. По ручью, шлепая босыми ногами, брела Лена.

— Ленушка, иди сюда, к тебе гости пришли.

Очень хорошо и ласково сказал Сергей Михайлович это «Ленушка».

— Никто так не умеет находить необыкновенные вещи, как Ленушка, — сказал Сергей Михайлович, беря девочку под руку. — Она — прирожденный следопыт. Вверх по ручью они вместе с Тоней нашли ванну, выдолбленную в камне. Там вполне теплая вода и можно купаться. Кроме того, она всегда знает, где мои очки.

— А где ваши очки? — смеясь, спросила Лена.

— А правда, где? — Сергей Михайлович похлопал свободной рукой по карманам куртки. — Наверное, в палатке.

Очки он держал в другой руке. Дужкой они упирались Лене в бок. Она потянула за дужку.

— Так и знал!

Сергей Михайлович выглядел очень рассерженным. Лена смеялась.

Ребята так и не поняли: игра это или на самом деле Сергей Михайлович всегда терял очки. Но они видели, как покорно нагнулся Сергей Михайлович, когда Лена потянулась надеть ему очки, и поняли, что он добрый и любит Лену.

— Папа скоро придет? — спросила Лена.

— Наверное, завтра, Ленушка. А мы тут с ребятами разговорились… Они золотом интересуются.

— Расскажите им про цунами, дядя Сережа.

И Сергей Михайлович рассказал о цунами — волне, которая приходит из океана и смывает целые города. Эту волну, которая возникает при землетрясениях под водой, почти не заметно вдали от суши. Но она способна пересечь океан. Когда волна подходит к берегу и попадает на мелководье, она вырастает до сорока метров в вышину. Она смывает на своем пути все… И если берег пологий, вода забирается далеко на сушу — бешеный поток, под его ударами рушатся самые крепкие постройки. Отступая, вода уносит людей и обломки в океан.

— А потом находят эти города? — спросил Юрка.

— Конечно, — сказал Сергей Михайлович. — Только не города, а то, что от них осталось. Города приходится строить заново.

— Главное — найти… — туманно сказал Димка.

— Чего их искать! — удивился Сергей Михайлович. — Они на карте есть.

— А которых на карте нет?.. — допытывался Димка.

— Раз на карте нет, — значит, вообще нет.

— Дядя Сережа, — сказала Лена, — я вас все хотела спросить: в Одессе бывает цунами?

— Нет, Ленушка, — мягко ответил Сергей Михайлович, — в закрытых морях не бывает цунами. Черное море — закрытое.

Из тайги донесся треск сучьев. Трое мужчин, заросших, облепленных пухом, вышли на поляну.

— Чертова паутина! — сказал один. — По всему лесу летает. Здравствуйте, товарищ начальник.

— Здравствуй, Леша. Как дела?

Леша махнул рукой с таким видом, будто дела — хуже некуда.

— Участок закончили…

— Молодцы! А что ты такой сердитый?

— Да паутина же! Пока шли, все глаза позалепило.

Леша снял шапку, сосульками рассыпались густые волосы. Из-под бровей блеснули глаза — совсем молодые. Он выглядел очень солидно со своей бородой, но лет ему было не больше тридцати.

— Будем лагерь переносить? — спросил он.

— Дня через три. А где Строганова потеряли?

— Там он, со всем барахлом остался, — ответил Леша и повторил громче: — слышишь, Лена, батька твой имущество караулит. Тебе привет прислал.

Пока, сняв куртки, пришедшие плескались у ручья, Сергей Михайлович снова подошел к ребятам.

— Ну, Ленушка, скоро будешь прощаться со своими приятелями. Через три дня перебираемся на новое место.

— Вы далеко уходите? — спросил Петька.

— Километров на пятнадцать.

— Вы придете к нам? — спросила Лена.

— Не знаю… — покачал головой Петька. — Если бы дня на два-три… За один день не успеть. Мы лучше завтра зайдем. Можно? — он взглянул на Сергея Михайловича.

— Можно. Обязательно можно. А пока давайте закусим. Как там у тебя, Антонина?

— Кипит, — отозвалась Тоня.

На маленьком столике у палатки в алюминиевых чашках дымился борщ. В котле лениво булькала картошка с тушенкой. Поели и борща и картошки.

— Вот как мы живем, — приговаривал Сергей Михайлович: — И первое и второе…

— А бывает — ни первого, ни второго, — откликнулся Леша. — Аж кишки в животе громыхают, как пустая посуда.

— Бывает, — согласился Сергей Михайлович. — Вот, хлопцы, жалко, что уходим, мы бы из них, — он кивнул на ребят, — геофизиков сделали. Есть у них в лицах что-то бродяжье. Только они, кажется, в летчики собираются… А уж если на земле что-нибудь открывать, то не меньше, чем алмазы или золото, так? А ведь золото, хлопцы, — это металл прошлого.

— Никакого золота нам не нужно, — заявил Петька.

А Юрка добавил:

— Главное — чтобы была романтика.

Сергей Михайлович внимательно посмотрел на него.

— Да, это главное, — сказал он, помолчав, и спросил негромко: — Леша, как ты думаешь, есть у нас романтика?

— Я этой романтики сегодня полные сапоги набрал, — засмеялся Леша. — Иду, а там, понимаешь, промоина… Ну, я и влез чуть не по уши.

— Такой-то романтики везде достаточно, — улыбнулся Сергей Михайлович. — А я думаю: романтики нет.

— Как нет! — изумилась Тоня.

— А так… Есть люди — разные: мечтатели, мужественные, добрые… Есть нытики, трусливые, просто слабые. И разные люди по-разному видят одно и то же. Помню, еще студентом, я видел кота, которого привезли на дачу. У него были изумленные, по-человечески изумленные глаза. До этого он жил в комнате. А здесь все было большое и светлое… Небо и солнце, и пушистые деревья… Новые звуки. Необычные запахи. И, конечно, если кошки умеют думать, он думал тогда, что это страшно интересно — жить на свете. А потом привык. Через неделю кот уже бегал воровать к соседям в погреб и не оглядывался по сторонам. Бывают и люди, которые очень быстро привыкают к тому, что видят вокруг себя. И только тот, кто всю жизнь смотрит на мир так, будто увидел его впервые, кто никогда и ни к чему не остается равнодушным, тот каждый день открывает новое и удивительное. Для него романтика всюду, потому что он сам романтик.

— Что же, по-вашему, выходит? — спросил Леша. — Где человек ни работает, какая у него профессия — это неважно? Важно, какой он сам.

— В общем — да.

Леша улыбнулся и подмигнул ребятам.

— Сергей Михайлыч, — нараспев сказал он. — Уважаемый товарищ начальник… Короче так: ведь бывают специальности, ну, скажем, героические. Вроде летчиков или саперов. Не за тот рычажок дернул и — крышка. А бывают обыкновенные, вроде нашей. Есть разница?

— Уволю я тебя, Леша, за такие слова, — пригрозил Сергей Михайлович.

— Да нет, без смеху… Вы отвечайте.

— Что нам спорить? Давай лучше у хлопцев спросим. Нравится тебе наша специальность? — обратился Сергей Михайлович к Юрке.

— Конечно нравится, — сказал Юрка. — У вас совсем другое дело… Как раз у летчиков обыкновенная, а у вас — нет. Я же знаю: у меня самого отец летчик. Для него летать — ерунда. Он по восемь часов летает.

— Понятно, понятно, — поддакнул Сергей Михайлович. — И в туман летать не любит?

— Не любит. Но летает, если нужно.

— И сильного ветра не любит?

— Да…

— И садиться на полянки вместо аэродрома ему совсем не нравится?

— Не нравится, — подтвердил Юрка, не понимая, куда клонится разговор.

— А садится?

— Конечно. Но ведь это же так… работа.

Петька, который уже давно елозил по траве, вскочил на ноги.

— Работа, работа! — крикнул он. — А реактивные!.. Быстрее звука! Тоже — работа?

— Про реактивные я не говорю, я про обыкновенные.

— А хоть и обыкновенные! Полетай на морозе в открытой кабине!

— Да чего ты мне рассказываешь! — возмутился Юрка. — Получше тебя знаю.

— А знаешь, так молчи!

— Не замолчу.

— Нет, замолчишь!

Петька сделал шаг к Юрке. Юрка выставил вперед плечо.

— Бей его! — развеселился Леша. — Если так не переспорить, — бей по зубам. Сразу поймет. Кулак все объяснит.

Вид у спорщиков был грозный. Чересчур грозный, чтобы можно было не смеяться. Вслед за Лешей рассмеялись и все остальные.

Петька и Юрка снова уселись на траву, потому что драться, когда все смеются, не имеет смысла.

— Странное дело, — сказал Сергей Михайлович. — Одному не нравится летать в туман, а он летает. Другой считает свою специальность обыкновенной, но не вылезает из тайги шестой год. Третий говорит, что летать — ерунда, а четвертый готов защищать летчиков… кулаками. Спросим пятого. Ты как думаешь, Лена?

— А я… — не сразу ответила Лена. — Я сама не знаю… Я бы пошла работать все равно куда… — она не договорила и ушла в палатку.

— Вот и выходит, что я — барбос… — растерянно сказал Сергей Михайлович. — Какая глупость! — Он встал и тоже направился в палатку.

Так окончился спор о профессиях и о романтике, которая то ли есть, то ли нет, но которую все почему-то ищут за тридевять земель.

Когда ребята прощались, Сергей Михайлович сказал Юрке:

— Спорили, спорили, и выходит — зря? Так и не решили, какая профессия интересней… Верно, Юра?

Юрка взглянул на Сергея Михайловича, вздохнул и сказал:

— Знаете, Сергей Михайлович… Только вы не обижайтесь. Вы — хитрый, — и побежал вдогонку за ребятами.

10. Урок борьбы

Два удивительных события случились в Усть-Каменске.

Первое — в доме Петьки.

Его мать, вернувшись с работы, увидела Петьку, сидевшего за столом в одной тельняшке. Рядом — Сенька, склонив голову набок, морщил лоб, пыхтел и нетерпеливо двигал локтями.

— А вот и не так… — приговаривал Сенька. — А мамка не так шьет.

Получив подзатыльник, Сенька мотнул головой, но стерпел: пожалеть было некому, и потому реветь не имело смысла.

Оба так увлеклись, что не заметили, как пришла мать.

Первым ее увидел Сенька. Он улыбнулся, но тут же вспомнил о подзатыльнике и захныкал.

Мать подошла к столу, заглянула через плечо сына и ахнула.

Петька пришивал пуговицу к рубашке.

В этом не было бы ничего удивительного, если бы за иглу взялся кто-нибудь другой. Но Петька!.. Он вечно ходил с растерзанным воротом; если какой-нибудь забор в Усть-Каменске красили утром, то можно было не сомневаться, что вечером на Петькиной рубашке окажется свежая полоса; когда он подружился с мотористами, на штанах появились пятна мазута. Он заходил к рыбакам и возвращался облепленный рыбьей чешуей. Но все эти мелочи не смущали его, как не смущает промасленный комбинезон рабочего человека.

И вдруг — пуговица.

Закончив работу, он отпилил нитку тупым ножом и только тогда, взглянув на мать, пояснил:

— Она уже давно оторвалась, а ты не замечала. Что я, обязан без пуговицы ходить?

— Да ты бы сказал, Петенька, — смутилась мать.

— Чего тут говорить. Делов-то… А ты, мам, лучше купи мне рубашку.

— Да что это тебя на одежду потянуло? Обожди — сошью.

— Нет, мам, купи. Ты шить долго будешь, а мне обязательно для завтра нужно. Пойдем, купи сейчас.

— Зачем она тебе сейчас, новая?

— Нужно…

— Обожди хоть до получки: три дня осталось.

— Ничего ты, мама, не понимаешь! Ну займи. Мне сейчас нужно, а потом можно опять продать.

Мать качала головой и удивлялась. Но Петька стоял на своем и, в конце концов, потащил ее в магазин.

Второе событие произошло в доме Аленовых в тот же день.

— Папа, — спросил Юрка, — как ты думаешь, если человек — слепой, его можно вылечить?

— Смотря какая слепота. Одного можно, другого нет.

— Ну, если он совсем такой, как другие люди. Глаза у него обыкновенные, даже не заметно, что он не видит.

— Не знаю, Юра, я ведь не врач. Зачем тебе это знать?

— Потому, что я глазным врачом буду. Я уже решил!

— Уже решил — рассмеялся отец. — А почему не хирургом или невропатологом?

— Ничего смешного нет, — обиделся Юрка. — Ты ведь не знаешь, как некоторые переживают. Им видеть все хочется, а они не могут.

— Ой, Юрка, опять, наверное, новую книжку прочитал… Ты же путешественником хотел быть.

— Я и буду путешествовать. Буду ездить и лечить. Другой, может быть, десять лет собирается к профессору поехать, а тут я сам поеду.

— Маша, слышишь? Юрка наш специальность переменил. Глазным профессором будет!

— Слышу, — отозвалась мать. — Обедать идите, профессора, суп стынет.

Вот так всегда! В самые ответственные, в самые важные минуты твоей жизни, когда в душе у тебя просыпается что-то благородное, когда решается твоя судьба и ты ждешь совета, на столе появляется… суп.

Это глупо! При чем тут суп? В эту минуту ты можешь совершить подвиг. Но родители привыкли к тому, что ты фантазер; они смотрят на тебя с добродушной усмешкой и не хотят, не могут понять, что ты говоришь серьезно. Они шутят… Это легче — отшутиться, чем ответить по-настоящему. А ведь так хочется, чтобы с тобой поговорили серьезно хоть один раз в жизни!

Глядя на Юрку, отец и мать улыбаются — совсем не обидно, даже ласково. Но именно поэтому никогда не узнают они о девочке со светлой косой, которая смотрит так, будто старается разглядеть что-то очень далекое.

Вечером Юрка и Петька встретились на улице. Они поговорили о разных делах, но, как и полагается мужчинам, ни словом не обмолвились: один — о новой рубашке, другой — о своем решении стать врачом.

Потом они пошли к Димке, чтобы договориться назавтра выехать пораньше. Димкин дом стоял с края, у самой тайги. Здесь было тихо. Дорога поросла мелкой пыльной травой, и лишь на середине пролегла колея, пробитая аэропортовскими бензовозами.

Димка сидел прислонившись к забору; в руках у него была глиняная кошка со щелью в голове — копилка. Он тыкал в щель палочкой, обмазанной клеем.

— Ты чего делаешь?

— Хочу деньги достать, посчитать. Мелочь вытряс, а бумажки не вылезают. Разбивать жалко.

— Много у тебя?

— Рублей восемь.

— А мы и не знали, что у тебя деньги есть, — сказал Петька. — Когда на лодку собирали, ты три рубля дал. Хитрюга ты, Димка.

— Так то совсем на другое… Я на ружье собираю. Сами же будете просить пострелять.

— Ладно, копи, нам не жалко. Только нечестно это — втихомолку.

— Да чего ты ко мне привязался! — обозлился Димка. — Твои деньги?

— Подожди, Петь, — сказал Юрка, видя, что разговор поворачивает не туда, куда нужно. — Мы, Димка, собираемся на два дня поехать…

— Вам хорошо, если отпустили, а меня не пускают.

— Нас тоже не отпустили, мы решили: будь что будет, уедем — и всё! Поднимемся выше острова и уйдем в тайгу. В тайге мы обязательно чего-нибудь найдем.

— Да… Найдешь с вами… — протянул Димка. — Будто приклеились к этому острову. Ну, уедем на два дня: попадет только, и всё зря.

— Почему зря?

— Потому…

— Нет, ты скажи — почему? — настаивал Петька.

— Да уж знаю почему… — Димка осторожно вытянул из щели трехрублевку и положил ее рядом на траву. — Потому, что вы за этой девчонкой бегаете. Тоже мне, нашли «Спящую красавицу».

— А ну, повтори!

— Ну и повторю.

— Ну, повтори!!

— Повторю! «Спящая красавица»…

— Еще повтори!!!

— «Спящая…»

Бац! Копилка вылетела из Димкиных рук. Димка отскочил в сторону, но тут же, устыдившись, бросился к Петьке; его кулак встретился с Петькиным. Клацнули костяшки пальцев. И от боли каждый из них стал сильнее вдвое. Они молотили друг друга по чем попало, бестолково размахивая руками. Нет больших врагов, чем недавние друзья. Не на жизнь, а на смерть! Не «до первой крови», а до полной победы! Забыты правила честной драки. Димка лягнул ногой, не попал. Петька обхватил его за шею, покатились по земле пыльным клубком. Юрка схватил Димку за ногу, стараясь оттащить его в сторону, и ни за что получил каблуком по колену. Он пытался растащить их за плечи, но они цеплялись друг за друга, и Юрке досталось локтем по носу. Разозлившись, Юрка пнул ногой Димку, но попал в Петьку, разозлился еще больше и отошел в сторону.

Устав, ребята на секунду прекратили драку и, держа друг друга за руки, лежали на дороге.

— Повтори!.. — услышал Юрка хриплый Петькин голос.

— Спящая… — ответил ему свистящий шепот, и снова на дороге в пыли замелькали ноги и головы.

Впрочем, все это продолжалось не очень долго.

Петька почувствовал, как чьи-то руки оторвали его от земли и, уже не соображая ничего, лягнул ногой что-то мягкое.

— За что же меня?.. — послышался знакомый голос. Рядом с ребятами стоял Виктор Николаевич.

— Исаев?!

Ну, конечно, Исаев. Опять Исаев! Стоит Исаеву провиниться, и учитель тут как тут. Можно подумать, что он специально следит за ним.

— Не буду я больше учиться! Уйду из школы! Чего вы за мной следите? — крикнул Петька. — Каникулы сейчас…

— Я не следил за тобой, — пересиливая себя, мягко ответил Виктор Николаевич. — Просто шел мимо и увидел драку.

— Они не дрались, Виктор Николаевич, — вмешался Юрка, — они поспорили, кто сильнее. Они боролись.

Виктор Николаевич смотрел то на одного, то на другого. «Вот и встретились, — думал он, — и снова Исаев… Сказать ему, что драться нехорошо?.. А разве он сам не знает этого? Пригрозить? А разве, научившись бояться, он научится уважать?»

Как никогда, хотелось сейчас Виктору Николаевичу сказать Исаеву что-то такое, чтобы этот резкий парень понял его и не смотрел на него такими злыми глазами. Ученик Исаев великолепно знает, что можно, а что нельзя, но он — мальчишка. А ведь даже самым примерным мальчишкам не всегда удается делать только то, что можно.

Но учитель Рябцев не нашел нужных слов. Эти слова нашел бывший мальчишка — Витя Рябцев.

— Разве это борьба! — пренебрежительно сказал он. — Настоящая борьба прекращается, когда кто-нибудь окажется на лопатках. Каждый из вас уже по нескольку раз проиграл. Я видел, как вы катались…

Ребята недоверчиво взглянули на учителя. Неужели он действительно не понимает, что они дрались?

— Тут важно установить, кто первый оказался на лопатках, — озабоченно продолжал учитель. — Я издали ее видел. А ты видел, Аленов?

— Кажется, Димка.

— Он… — буркнул Петька, не любивший ни в чем уступать первенства.

— Нет, — ты! — возразил Димка. — Сначала ты на спину упал.

— А вы попробуйте снова. Я буду судьей, — предложил учитель.

У Петьки и Димки было достаточно синяков, но Виктор Николаевич словно и не замечал этого. Глядя исподлобья, ребята положили руки друг другу на плечи. Они еще не остыли, и ни один из них не хотел уступать. Впрочем, их руки соприкоснулись мягко, и уже в этом движении заключалась частица мира.

Некоторое время они топтались на одном месте, затем Димка упал, увлекая Петьку. Они возились на земле. Петька навалился на Димку, пытаясь перевернуть его на спину. Вот одна лопатка коснулась земли… Димка рванулся, и Петька, воспользовавшись этим, упал на него сверху, пригвоздив к земле.

— Неправильно, — сказал Димка, отряхиваясь, — под лопатку можно было руку просунуть. Я на мостик встал.

— Ничего не поделаешь, Дима, — вздохнул Виктор Николаевич. — Все было верно. Но по правилам нужно проводить не одно состязание, а целый матч, скажем, из пяти, партий. Только тогда можно установить, кто сильнее. Ну, это вы уж без меня…

— Да не боролись мы… — пробормотал Петька.

Учитель засмеялся:

— До свиданья, чемпион.

Ребята молча смотрели вслед учителю. Он ни разу не обернулся.

— Так ты поедешь на два дня, Дима? — спросил Юрка.

— А думаешь, — не поеду?! Пропадать, так вместе!

— Ладно, — сказал Петька, ковыряя каблуком землю, — как-нибудь не пропадем.

— А ты зря злишься, — довольно миролюбиво заметил Димка, — он все-таки ничего… Только молодой очень… опыта нет. Был бы у него опыт, он бы нас так зажал: не пикнули бы.

— Ладно, разберемся… Вон твоя копилка лежит. Не разбилась?

— Чего ей сделается, — сказал Димка.

11. Экспедиция уходит

В лагере уже не было ни балка, ни трактора. Рабочие переносили экспедиционное имущество, увязывали, укладывали, вьючили на лошадей и по двое, по трое уходили в тайгу. На поляне стояли аккумуляторы, приборы под чехлами, валялась прогоревшая печка. Палатки сняли. Лишь прямоугольники пожелтевшей, мятой травы указывали место, где они когда-то стояли.

Среди этой суматохи ребята чувствовали себя ненужными, особенно Петька в своей новой светло-голубой рубахе. Впрочем, на них не обращали внимания. Только Сергей Михайлович кивнул им издали да Тоня поздоровалась, пробежав мимо. Они потолкались на поляне, обошли ее кругом. Лены не было. Все были так заняты, что ребята не решились спросить, где она.

Наконец к ним подошла Тоня.

— Лена уже ушла, мальчики.

— Куда ушла?

— На новое место. Там ее отец.

Ребята думали, что Тоня сейчас скажет о том, что Лена их ждала и, уходя, просила передать привет и просила прийти, если можно. Но Тоня ничего не сказала. И вообще она выглядела как-то странно, казалась расстроенной и смотрела на ребят, поджав губы, будто сердилась.

— Она ничего не говорила? — не вытерпел Юрка.

— Ничего… — Тоня помолчала. — Знаете, мальчики, у Лены большое горе: умер профессор Филатов. Мы только вчера узнали. А ведь она так надеялась… Мы не хотели ей говорить, но она случайно услышала. — Тоня, махнув рукой, отошла в сторону.

Ребята повернули и молча пошли к реке. Их окликнули.

— Что ж вы уходите, не попрощавшись? — сказал Сергей Михайлович, подходя к ним. — Больше, возможно, не увидимся.

— До свидания, — сказали ребята.

— Всего хорошего, хлопцы. Я передам Лене, что вы приходили. — Он сдвинул брови, словно вспоминая. — Вот такое дело, хлопцы… У нее только и свету было, что профессор. Она ведь недавно ослепла, года полтора… Они с отцом все деньги собирали на поездку. Матери у нее нет. Отец к нам нанялся, чтобы заработать побольше. Осенью собирались ехать…

— Что уж теперь ехать… — сказал Петька хмуро.

— Нужно ехать, — твердо проговорил Сергей Михайлович. — Человек умер, а дело его не умерло. Остались ученики, осталась клиника. Суть не в этом… Понимаете, хлопцы, что значит, когда теряешь надежду? Лена верила в профессора, — понимаете? Не в дело его, а в него лично… Она знала одно: Одесса, профессор Филатов — и через месяц она здорова. Теперь нет профессора… Она плачет, и мы ничего не можем с ней поделать.

По тому, как произнес Сергей Михайлович это «мы», ребята поняли, что несчастье Лены — несчастье общее. Видно, так полагается у тех, кто живет бродячей и трудной жизнью: они привыкли делить работу и хлеб, и горе на всех поровну.

— Ну, а вы, путешественники, далеко собрались? — спросил Сергей Михайлович.

— По реке поплывем. А там посмотрим…

— Через порог пойдете?

— Пойдем.

— Думаете, там она?

— Лена? — спросил Петька.

— Атлантида…

— Чего? — спросил Юрка.

— Я же говорил: она расскажет, — сказал Димка. — Она обещала никому не рассказывать…

— А я и есть никто, — улыбнулся Сергей Михайлович. — У меня — в одно ухо влетело, в другое вылетело. Только Атлантида, хлопцы, не здесь; она на дне Атлантического океана, в районе Азорских островов. Хотя… Ученые до сих пор спорят о том, где ее искать. Одни помещают ее в Средиземном море, другие — в Черном, и даже — в северных морях…

— А здесь ее не может быть? — спросил Юрка.

— Здесь?.. — Сергей Михайлович прищурился и внимательно посмотрел на Юрку. — А может быть и здесь! — весело сказал он. — Ищите. Только не заблудитесь, чтобы вас потом искать не пришлось. Вот возьмите, — он протянул им компас.

— У нас есть компас.

— Такого нет.

Такого компаса, как часы, с ремешком, у ребят действительно не было.

— Ну, прощайте. Может, встретимся… Спасибо вам за Лену.

— Почему — за Лену?

— Подрастете — поймете. — Сергей Михайлович по очереди пожал всем руки и ушел.

Через несколько минут цепочка рабочих скрылась в тайге. Постепенно замолкли их голоса, и тогда стали слышны другие звуки: шелест высокой травы, скрип стволов и птичье крикливое веселье.

А ребята думали о людях, ушедших в тайгу. Эти люди шли напрямик, не выбирая дороги.

Дороги соединяют города. Многие ходят по дорогам. Это удобнее. А есть другие — их целое племя, — они не выбирают гладких путей, они идут по неудобной земле: через болота и горы, через леса и пустыни. Но там, где они прошли, вырастают новые города. И после них остаются дороги. Наверное, есть какая-то сила, которая заставляет человека сворачивать с утоптанных троп туда, где труднее. Ребята смутно ощущали в себе частицу этой силы. Им тоже хотелось идти вперед и искать, но они не знали, куда нужно идти и что нужно искать.

— Пойдем за ними потихоньку. Может, не так далеко?.. — сказал Петька.

— Зачем? — спросил Димка.

— Так…

— А как же Атлантида? — спросил Юрка.

— Ему теперь Атлантиды не нужно, — сказал Димка. — Он теперь… — Димка осекся.

Петька, сжав кулаки, смотрел на него по-взрослому жестко и прямо. И в том, что он не говорил ничего, а только смотрел, было больше угрозы, чем в любых словах. Димка понял, что в этой драке ничьей не будет.

— Мы же договорились… — растерянно сказал он. — Мы же все вместе…

Петька резко повернулся и пошел к реке.

* * *

Дул холодный ветер. Река взъерошилась, как ковер, который погладили против ворса. Над землей плыли рыхлые сероватые облака — предвестники непогоды. Перед порогом течение стало быстрее. Приходилось часто сменяться на веслах.

Вода разбивалась о нос лодки. Звонкие мелкие волны дробно и часто шлепали по бортам. На поверхности реки стали появляться воронки. Временами казалось, что кто-то под водой хватает весла, дергает, мешая грести.

Порог открылся перед ними — с камнями, окутанными гривой пены. Вода металась между камнями, побелев, словно от ярости. Лишь в середине оставался узкий проход, куда вспухшая река вливалась тугим жгутом.

Вдоль берега, босиком, оступаясь на скользких камнях, ребята тянули лодку.

— Обратно будет легко! — Петька кричал. Здесь нельзя было разговаривать тихо. — Спустимся по фарватеру!

Юрка и Димка замотали головами. Они не против приключений, но с порогом шутить не стоит. В этом месте гибли катера. А бывало, — и люди.

— Вода поднялась! — снова закричал Петька. — Проскочим…

Где-то наверху шли дожди. Река распухала на глазах, как тесто. Она облизывала берега, поднималась все выше, уносила гнилые, скатившиеся сверху стволы. В низовьях притоки текли вспять.

Ребята прошли порог, но течение было таким сильным, что долго еще им пришлось тянуть лодку бечевой.

Ветер крепчал. С высокого берега он нырял в реку, как в колодец, поднимая суетливую волну.

Ребята шли против ветра и против течения. Наконец им надоело тянуть лодку, они вытащили ее на берег и, поднявшись по откосу, вошли в тайгу.

12. Огонь

Тайга гудела под напором ветра. Он дул упорно и ровно, как будто там, у берега океана, открылась гигантская дверь, выпустив на волю невиданный сквозняк.

Над тайгой торопливо бежали к югу низкие грязноватые облака. Сосны, голые с северной стороны, тянули вслед им искривленные ветви. Все подчинялось сейчас ветру. Лишь солнце с разбегу ныряло в облака и, казалось, неслось на север.

Раньше ребята никогда не заходили в тайгу так далеко. Здесь стоял необжитый, неуютный лес, без дорог, без троп. Местами он был так плотен, что старые деревья не могли упасть и умирали на весу, опершись на ветви соседей. На полянах стояла уже подсыхающая и потому звонкая трава. В глубине леса среди стволов блуждали синеватые тени. В неподвижности тайги было что-то вечное и пугающее.

Но ребята родились и выросли здесь. Они знали, что тайга — это тайга. И не более. Они знали, что всё, имеющее уши и ноздри, разбегается от человека, идущего по тайге. Только очень осторожным, и терпеливым удается увидеть лес таким, какой он есть. И уж, конечно, у них не было никаких страхов. Ребята просто не думали об этом.

Перешагивая через лесины, они брели на север. Трава смыкалась за ними. Идти было трудно. Двигались молча и шли до тех пор, пока им не стало казаться, что они идут очень давно и, наверное, река осталась далеко позади.

На самом деле было пройдено километра два.

— Что же мы все идем да идем… — сказал Димка. — И ничего нет.

— А ты думал, тебе сразу все будет?

— Есть хочется, — настаивал Димка, — а картошку в лодке оставили. И крупу тоже. Если будет дождь, крупа вымокнет. Пойдем обратно.

Ребята давно уже чувствовали усталость и голод. И когда Димка сказал об этом, всем стало легче, потому что никто не хотел признаться первым.

Но все устали и потому, прежде чем идти назад, легли на траву и несколько минут лежали молча. И тут Юрка впервые почувствовал, что игра, кажется, приходит к концу. А еще он подумал, что искать интересно тогда, когда что-нибудь находишь, хотя бы изредка.

Петька же думал о том, что если бы с самого начала они направились на восток и шли весь день, то, может быть, догнали бы экспедицию. Тогда он сказал бы Лене, что в Одессу ехать обязательно нужно, потому что надеяться и искать все-таки лучше, чем сидеть на месте.

А Димка думал о Закарпатье; там, говорят, даже зимой полно фруктов. Больше о Закарпатье он ничего не знал, даже не знал, где оно находится.

Так они лежали усталые и молчали, пока не ощутили какую-то едва уловимую перемену в тайге. Это были звуки: еле слышные шорохи, потрескивания. Они были кругом. Но сначала ребята ничего не видели.

— Гляди! — крикнул Петька, посмотрев наверх.

Верхом, навстречу ребятам, шли белки. Их было очень много. Ярко-рыжие — почти красные, и просто рыжие с темными хвостами, и коричневые с полоской вдоль спины, — словно подгоняемые ветром, они катились по веткам, точными прыжками переносились на другое дерево. Там, где расстояние было слишком велико, они винтом спускались вниз по стволам и перебегали по земле. Движения их были суетливы: казалось, они без цели сновали вверх — вниз по ветвям. И все же в этом беге было направление и был смысл. Они шли к реке.

Великое переселение белок!

Ребята вскочили на ноги, и сразу поток разделился на два рукава, обтекая место, где они стояли, но не задержался ни на секунду.

— Они убегают… — шепотом сказал Димка. — Чего они испугались?

— Как много!.. — сказал Юрка.

Затем они увидели лося. Он пробежал совсем близко — грузный и бесшумный. Он даже не повернул к ним головы, словно это были пни, а не люди.

Ребята стояли изумленные и встревоженные. Какая-то непонятная сила привела в смятение лес; он больше не таился от людей, и значит, сила эта была страшнее человека.

— Чего они боятся? — спросил Петька.

Запах гари докатился до них. Теперь не нужно было ни объяснять, ни спрашивать. Не было никакой таинственной силы.

Над деревьями проносились полосы дыма, пока еще прозрачные и легкие. Ребята посмотрели назад, где воздух был еще прозрачен, затем — вперед, где уже начали туманиться контуры стволов…

Им хотелось убежать. Им хотелось остаться.

Мальчишки любят огонь. Взрослые тоже любят, хоть и притворяются, что костер в лесу — необходимость, а не развлечение. Кому из тех, кто бродил по лесу, хоть раз в жизни не приходилось складывать кучу хвороста в десять, в двадцать раз больше, чем нужно! И не затем, чтобы сварить еду, а просто так — посмотреть, что получится. Стоит, прикрывая лицо локтем от нестерпимого жара, и улыбается.

Сейчас огня не было ни сбоку, ни сзади. Дорога для отступления была открыта. Ребята двинулись вперед. Они хотели только взглянуть и уйти.

Чем дальше они шли, тем плотнее становился дым. Почему-то пропал ветер; он поднялся наверх, а внизу было тихо. Низины, заполненные дымом, были похожи на озера. Мальчишки переходили их вброд и облегченно вздыхали, выйдя на высокое место. Внизу было тихо. Но тишина — не такая, как раньше. Теперь лес не таился, он был пуст. Голубой туман висел в воздухе, и деревья, будто одурманенные этим туманом, стояли поникшие и безучастные.

Ребята думали, что они увидят фонтаны искр, пламя, идущее стеной, веселую злобу огня, от которого становится жутко и радостно. Но они видели только дым. Сначала это было просто не интересно, потом стало страшно. Им казалось, что дым заполнил весь свет и что теперь в какую сторону ни иди, не будет конца этим белесым полосам и озерам в низинах.

— Я не пойду дальше, — сказал Юрка.

Ребята остановились.

— У меня в ушах звенит от дыма, — сказал Димка.

Петька подумал секунду.

— Ладно, — сказал он, — там и дальше, наверное, нет ничего…

Петька хотел отступить с честью, но это не удалось. Снова что-то переменилось в лесу. Когда они обернулись назад, то увидели, что дымная стенка чуть колыхнулась, дымные озера полезли из берегов, ленты и полосы зашевелились. Может быть, это объяснялось случайным порывом ветра… Но в движении была согласованность. Дым пошел в наступление, со всех сторон он тянулся к ним.

И тогда, сорвавшись с места, они бросились бежать — плечом к плечу, стараясь не отставать друг от друга, потому что сейчас каждый из них больше всего боялся остаться один.

Димка споткнулся и со всего маху грохнулся на землю. Пока он лежал, ребята успели сделать всего несколько шагов, но Димке показалось, что они удаляются быстро и навсегда.

— Стой, ребя-та-а!.. — крикнул он, вскакивая.

Они остановились.

— Дураки! — выдохнул Димка, подбегая к ним. — Не видите, что упал?!

— Не ори, — ответил Петька. — Мы тебя бросили, что ли? Видишь — ждем.

Они побежали снова.

Впереди все тонуло в белом горьком тумане. Поддавшись страху, они уже не могли остановиться и бежали наугад, туда, где было светлее.

Они бежали втроем — плечо к плечу, — потом их стало двое.

Юрка отклонился на несколько метров, чтобы обогнуть упавшее дерево. Он все время видел ребят, и вдруг нога провалилась в пустоту; он покатился вниз, цепляясь пальцами за сухую, комковатую землю.

Он ничуть не ушибся. Все тело его было сейчас в том напряжении, когда не чувствуешь ни ушибов, ни боли. Вскочив на ноги, Юрка крикнул вверх, в серую муть, плывшую над головой:

— Я здесь! Сейчас вылезу!

Никто не откликнулся.

Юрка бросился вверх, но земля осыпалась под его ногами. И он побежал по дну оврага, отыскивая место, где можно выбраться.

Овраг не имел конца.

Под ногами хлюпала вода. Юрка понял, что это ручей. И понял, что остался один; один в горящем лесу — это все равно, что один во всем мире. Если бы у него было время, — может быть, он заплакал бы… Но он торопился — нужно было куда-нибудь бежать, все равно куда. И Юрка побежал вниз по долине ручья. Он выбрал верное направление, но не потому, что выбирал, а потому, что вниз бежать было легче.

Когда полчаса спустя ручей вывел его к реке и он увидел стоящую у берега лодку и ощутил тот же холодный, тугой ветер, то это показалось ему чудом — величайшим из чудес, которые бывают только во сне и которым трудно поверить.

Но тут он вспомнил о Димке и Петьке. И ему показалось уже, что не они его, а он их бросил, и Юрка подумал о том, как это должно быть невозможно и страшно вернуться домой без них.

Тогда он решил, что будет ждать их здесь хоть месяц.

А потом — заплакал. Теперь у него было время для этого.

* * *

Исчезновение Юрки ребята заметили почти сразу. Но «почти» — это очень много, когда летишь сломя голову.

— Стой! — крикнул Петька. — Где Юрка?

— Он тут был…

— Давай обратно!

— Ты посмотри, я здесь подожду, — сказал Димка.

Петька вернулся назад. Он помнил: когда перелезали через дерево, Юрка был рядом. Петька обошел дерево, заметил овраг, заглянул в него. Там никого не было.

— Юр-а-а!..

Дым спеленал звуки; лес не зазвенел, не откликнулся эхом, как прежде.

Петька подошел к Димке.

— Нет его… Давай вместе искать.

— Как же искать?.. — торопливо заговорил Димка. — Смотри, чего тут кругом… Мы сами не выберемся! Знаешь, Петь, он, наверное, вперед ушел.

И это объяснение вдруг показалось Петьке очень правильным. Он поверил ему сразу и без колебаний, потому что хотел поверить. Оставаться на месте было куда страшнее, чем идти вперед.

И они побежали дальше.

А дым становился все плотнее. Он оторвался от земли, окутал стволы; все стало нереальным, расплывчатым, мутно-серым. Сами того не зная, потеряв направление, ребята бежали по большому кругу. Они уже прошли самую далекую от огня точку и теперь снова приближались к нему.

Впереди посветлело. Они бросились туда. Пелена дыма осталась за спиной, и ребята увидели огонь.

Внизу он был не буйный, а какой-то ползучий. Пламя падало с верхушек деревьев, растекалось по земле извилистыми, удобными для него путями. Но вверху огонь шел по кронам сосен и кедров, и в глубине леса черно-рыжие языки сливались в один лохматый костер. Дым рвался вверх, но, прижимаемый ветром, опускался на землю за спинами ребят.

Они стояли на большой поляне. Но даже здесь струи воздуха были горячими и шершавыми. Они кололи щеки тысячами иголок, и казалось, что кожа на лице натянулась до предела и готова лопнуть.

Ребята повернулись и бросились в белесую муть, из которой только что вышли. Они бежали и чувствовали, что сердце каждого из них как будто переместилось в виски. Удары пульса стучали в голове все настойчивее и громче.

Петька с разбегу влетел в какой-то куст и, запутавшись в ветвях, повис на них. Несколько секунд он не двигался. Потом крикнул:

— Димка!

Димка оглянулся. Он даже остановился, чтобы повернуть назад. Он даже сделал один шаг по направлению к Петьке…

— Димка!.. — снова позвал Петька. Голос его был прерывистым и приглушенным.

И Димка вдруг испугался этого голоса. Жалость к самому себе пробудилась в нем — острая, беспощадная жалость. Ведь и он, Димка, мог бы лежать вот так и кричать таким голосом. Но этого не должно быть! Он еще может бежать… Он выберется… У него болит голова и стучит в висках, но он выберется…

И Димка скрылся в дыму. Он продолжал свой бессмысленный и бесконечный бег по большому кругу. Петька видел Димкину спину. Потом она исчезла. Только сейчас Петьке стало по-настоящему страшно. Он рванулся. Ветви отпустили его. Снова поплыла под ногами земля.

Петька тоже бежал по большому кругу…

Он не знал, сколько времени продолжался этот путь. Помнит лишь, что споткнулся, упал и рука его ощутила что-то мягкое и теплое. Это был Димка.

Два больших круга пересеклись в одной точке!

Димка потерял сознание, он был все равно что мертвый… Но Петька обрадовался ему, как живому. Петька толкал его и тряс. Димка не шевелился. Тогда Петька взял его за руку и потащил волоком по земле. У него оставалось совсем немного сил. И он вовсе не был героем… Просто Димка, даже такой, как сейчас, был нужен Петьке. Петька не хотел оставаться один — это было страшнее всего.

Но сил у него оставалось совсем немного. Через сотню шагов он повалился рядом с Димкой.

Они не слышали звона лопат и стука топоров. Они не видели людей, которые шли по лесу, вырубая просеку, чтобы преградить путь огню. Они не слышали голосов тех, кто звал их.

Петька словно сквозь сон почувствовал, как его настойчиво трясут за плечи. Чей-то голос, далекий и назойливый, словно комариная песня зудел в ушах: «Аленов… Аленов… Аленов…»

Петька открыл глаза и увидел над собой лицо учителя. Он не удивился и не обрадовался. Учитель всегда караулил его. Все было правильно.

— Аленов… Петя, где Аленов? Ты слышишь? Где Юра Аленов?

— Он там… — еле выговорил Петька.

— Где там? Покажи!

Но голос снова стал превращаться в писк… потом пропал совсем. Вместо лица учителя почему-то появилось лицо матери. Но и оно быстро исчезло…

13. Вода

Тот же ветер, что гнал пожар по лесу, приволок с океана тучи. В среднем течении Тунгуски шли долгие обильные дожди. Метеосводки с постов в эти дни были кратки и скучны:

«Дождь…» — вздыхала Тура.

«Дождь», — соглашался Искуп.

«Дождь…» — уныло подтверждала Вахта.

Потоки воды стекали по лощинам; соединяясь в разбухшие ручьи, сливались в Тунгуску. Ручьи стали речушками, речушки — реками, и мутная, вздувшаяся Тунгуска торопилась сбросить в Енисей лишнюю тяжесть.

Тучи, пройдя восточнее, миновали Усть-Каменск, но дождевая вода пришла вместе с рекой. Тунгуска поднялась почти как весной. Она разметала штабеля леса, сложенного на берегу, мимоходом слизнула катер, поднятый на катки для ремонта, и оборвала чалку паузка[5], который стоял выше порога. На этом паузке была Лена.

Она сидела на корме в низенькой будке, заваленной мотками провода, спальными мешками и вьючными ящиками. У борта хлюпала вода. Отставший лист фанеры хлопал по крыше. Паузок кренился, скрипел днищем по гальке, отходил и снова ударялся о берег.

— Ну и пусть, — шептала Лена, кусая губы. — Пусть… Так и надо.

Она чувствовала себя одинокой. Час тому назад она слышала, как звонко хохотал Леша, когда на него обвалилась палатка. «Почему он смеется? — подумала тогда Лена. — Разве это обязательно смеяться?» Ей казалось, что после смерти профессора Филатова все должно замереть, утихнуть, остановиться… Люди не могут, не должны смеяться, когда приходит такое несчастье. А Леша смеялся… И другие — тоже.

Лена обиделась и ушла. Ей не хотелось ни с кем разговаривать. Ей хотелось быть одной.

— Ну и пусть… — шептала Лена, вкладывая в эти слова обиду на Лешу, на ветер, который хлопал фанерой, на Сергея Михайловича, который вздумал перенести лагерь в другое место, куда уже не смогут, наверное, прийти ребята.

Все было плохо сейчас в этом мире.

Толчки внезапно прекратились. Прогромыхала по борту и шлепнулась в воду доска, перекинутая с берега.

— Ну и пусть! — сказала Лена, не понимая еще, что это означает.

Она вылезла на палубу и удивилась наступившей тишине: уже не скрипела галька под днищем, не стучала доска, смолк ветер. Только волны коротко и зло били в борта.

Она поняла, что паузок сорвало течением, но даже не очень испугалась. Это было еще одно несчастье, не слишком большое, потому что река — не море и где-нибудь паузок все равно прибьет к берегу.

В это время Сергей Михайлович, освободившись от дел, отправился проведать Лену. Вместе с ним был Леша, который должен был забрать с паузка спальные мешки. Выйдя к реке, они не увидели паузка и в первую секунду подумали, что ошиблись местом.

— Мираж! — усмехнулся Леша. — Только в миражах видишь то, чего нет, а здесь — наоборот. Так, товарищ начальник?

— Это не мираж… — бледнея, сказал Сергей Михайлович. Он показал на обрывок веревки, обвязанный вокруг корневища. — Там же порог, Леша!

Посмотрев вдаль, они увидели паузок, плывший вниз по течению.

без единого слова, даже не взглянув друг на друга, они бросились вперед. Ноги вязли в скрипучем песке, бежать приходилось короткими шажками, как по льду. Они перепрыгивали через камни и падали. Они не знали, чем и как можно помочь, они просто бежали.

— Тайгой!.. Напрямик! — крикнул Леша.

В этом месте Тунгуска делала большой крюк. Они побежали напрямик, продираясь сквозь кусты, оставляя на ветвях клочья рубашек. Ветка, отброшенная Лешей, хлестнула Сергея Михайловича по лицу. «Хорошо, что не в глаза, — подумал он машинально. — Если в глаза, — не успеть…»

Ободранные, они скатились с обрыва и увидели лодку. Они не раздумывали, почему оказалась здесь эта лодка, а прыгнули в нее и отплыли от берега.

— Сергей Михайлович, куда? — спросил Юрка.

Только тут они заметили, что в лодке сидит мальчишка.

— Вылезай! — крикнул Сергей Михайлович.

Но вылезать было уже некуда. Паузок приближался к порогу, лодка — к паузку. Они должны были спастись вчетвером или вчетвером погибнуть.

Лодка с разбегу ударила в бок паузка. Лены на палубе не было. Сергей Михайлович ухватился за брус и, оттолкнув ногами борт лодки, прыгнул на палубу. Он не рассчитал толчка, — лодка зачерпнула воды. Леша последним рывком весла успел снова прижать ее к паузку. От толчка она накренилась, хлебнула еще воды и стала медленно погружаться. Леша вытолкнул Юрку на палубу паузка и, ухватившись за скобу, тоже влез наверх. Когда Сергей Михайлович вывел Лену из будки, лодка, поблескивая оранжевыми бортами, разворачивалась в нескольких метрах от паузка.

На подступах к порогу течение стало быстрее. Берега плавно и стремительно неслись мимо.

— Якорь! — крикнул Сергей Михайлович.

На носу рядом с бухтой веревки лежал самодельный якорь — большая кошка, согнутая из толстых прутьев. Леша бросился туда и, столкнув якорь в воду, торопливо обмотал конец веревки вокруг бруса. Веревка побежала за борт. Быстро растаяла бухта. Паузок вздрогнул — веревка натянулась, но тут же ослабла. Через секунду — снова толчок, и снова паузок, дернувшись, поплыл дальше. Самодельный якорь скоблил дно, не зацепляясь.

Сергей Михайлович сжал губы. Лена почувствовала, как напряглась его рука. На носу Леша по-прежнему бормотал что-то сквозь зубы, словно колдуя. Течение относило паузок к правому берегу, мимо фарватера, — на камни.

Но вот, рванувшись, туго натянулась и запела веревка. Паузок развернуло. Заклокотала вода, разбиваясь о нос. Остановились берега. Понеслись мимо хлопья пены, мутные всплески, обглоданные водой ветки.

До порога оставалось меньше километра.

Четверо на борту по-разному приняли случившееся. Сергей Михайлович — нахмуренный, серьезный — поглядывал на берег, рассчитывая что-то. Юрка старался не смотреть на бешено мчавшуюся воду. Леша ругался. Лена еще ничего не понимала.

Натянувшаяся веревка под напором воды гудела басовито и глухо. Ветер, помогая течению, натягивал ее до предела. И опять легким толчком дощаник сорвался с места, но, пробежав метров пятьдесят, снова остановился. Самодельный якорь держал плохо.

— Почему мы не плывем к берегу? — спросила Лена.

— Сейчас, Ленушка, сейчас… — озабоченно ответил Сергей Михайлович. — Мы пока встали на якорь. Нужно посмотреть, к какому берегу удобней пристать.

Заметив невольное движение Юрки, Сергей Михайлович показал ему рукой: «Молчи!» Юрка слабо мотнул головой. Он с отчаянием и надеждой смотрел на Сергея Михайловича, но тот сам не знал, что делать. Он подозвал Юрку, усадил его рядом с Леной.

— Посиди пока… — Он старался говорить спокойно. — Сейчас что-нибудь придумаем, — и ушел к Леше.

— Ты как меня нашел? — спросила Лена. — А где остальные?

— Я… так… увидел — и поплыл… Я не думал, что ты здесь. Это случайно.

— А где Петя и Димка?

— Они дома, — солгал Юрка. Он подумал, что самое главное сейчас, — чтобы Лена ничего не узнала. Юрке было страшно, но он старался подавить в себе страх. Это как бы снимало с него часть вины за то, что двое остались в лесу. И он заговорил торопливо и громко, пытаясь голосом заглушить страх:

— Мы были в лагере… Ты уже ушла… Сергей Михайлович подарил нам компас… Ты приходи к нам, когда будешь в поселке. У меня есть друг — Павел, он умеет играть на гитаре…

— Ты почему так кричишь? — спросила Лена.

— Я всегда говорю громко, — ответил Юрка.

А на носу совещались Сергей Михайлович и Леша. Юрка видел, как Сергей Михайлович раздевался. Затем он подошел к ним в одних трусах.

— Ленушка, я сейчас до берега поплыву. Понимаешь, весел-то у нас нет, лодку мы упустили. Куда еще унесет, пока к берегу пристанем… А я веревку зацеплю на берегу — паузок и прибьет течением.

— Вода холодная, замерзнете, — поежилась Лена.

— Да… Холодная, — сказал Сергей Михайлович. — Но я не замерзну, я в детстве рыбий жир пил. — Он старался говорить весело и даже улыбался, но в глазах его не было веселья.

Юра испуганно взглянул на него, затем — вниз, где окутанные пеной, маячили камни порога. Сергей Михайлович перехватил его взгляд.

— Ты рыбий жир пьешь, Юра? — спросил он.

Юрка не ответил. Ему было не до шуток. Но Сергей Михайлович и не ждал ответа. Разговаривая, он обвязывал вокруг пояса тонкую веревку.

Сергей Михайлович подошел к борту. Юрке на мгновение показалось, что это — продолжение шутки.

Но Сергей Михайлович прыгнул.

Течение подхватило его и, прежде чем над водой показалась его голова, невысокий бурунчик всплеска унесло далеко за корму. Вынырнув, он поплыл к берегу. Юрке казалось, что руки его двигаются слишком медленно по сравнению со стремительным бегом реки.

Веревка расстелилась по воде, выгнувшись широкой дугой. Река тянула ее из рук Леши, и он уступал ей, потому что держать веревку — значило держать пловца.

Прошла минута. А может быть, — час.

Уже далеко, внизу, на фоне камней мелькали над водой руки и в провалах между невысокими крутыми волнами маячила черная точка — голова. Неожиданно веревка ослабла. Течение вытянуло ее вдоль реки. А Юрка увидел, что Сергей Михайлович плывет уже не к берегу, а от берега.

И пока его не унесло туда, где вода горбилась и кипела, можно было разглядеть, как — все так же упорно и так же медленно — поднимаются над водой руки.

Потом они скрылись из вида.

— Он уже на берегу? — спросила Лена.

— Он отвязался… — растерянно проговорил Леша.

— Леша… — еле выговорил Юрка.

— Что — Леша? Что — Леша?! Я плавать не умею, — понимаешь? Я в степи вырос!.. Понимаешь? Разве я бы сам не поплыл! — заорал Леша, внезапно озлобясь. — Конец нам тут! Вот!..

У Лены задрожали губы.

— Где дядя Сережа? — спросила она.

Юрка посмотрел на нее и внезапно почувствовал, что на смену страху пришла злость. Такая же как у Леши, злость против ненавистной реки, против порога и дурацкого самодельного якоря! Ему хотелось броситься в воду, молотить по ней кулаками.

— Я умею плавать, Леша…

— Ну?.. — недоверчиво, но уже тише сказал Леша. — Ты что, парень, плыть хочешь?

— Я умею хорошо плавать. Я знаю… Нужно по фарватеру, а не к берегу. Там проход есть. Я позову кого-нибудь.

— Плыви, — тихо ответил Леша. Он нагнулся к Юрке и прошептал ему на ухо: — Плыви, парень… Все равно тут — крышка. Не погибать же девчонке.

На мгновение у Юрки промелькнуло сожаление, что Лена не видит его сейчас. А когда он встал на корме, то снова стало страшно.

Река горбилась и шипела, как рассерженный кот.

— Я сейчас прыгну, — неуверенно сказал Юрка.

Леша стоял рядом. Он не сделал ни одного движения, не сказал «прыгай» и не сказал «останься».

И Юрка прыгнул.

Вынырнув, он обернулся, и паузок показался ему маленьким коробком. Снова понеслись назад берега. Подводные струи ударяли в живот тугими комками.

Рядом выплыла и завертелась маленькая воронка. Юрка метнулся в сторону, но она догнала его и, скользнув по ногам, растаяла.

Юрка взглянул вперед, где должен был открыться узкий проход между камнями, но за волнами ничего не увидел. Он только чувствовал, что вода бежит все быстрее. Она стала упругой, как резина, она мяла и ощупывала его тысячью цепких холодных вихрей.

А потом навстречу ему бросились узкие каменные ворота. Берега исчезли. Небо, смешавшись с пеной, хлестнуло его по лицу. Раз… Еще раз!.. Совсем близко Юрка увидел гладкий бок камня. Камень прыгнул назад и скрылся. В памяти Юрки остался неподвижный завиток волны, стоявший у гладкого лба камня.

И даже когда его вынесло к берегу и он вылез из воды, то все еще помнил этот завиток, который стоял почему-то прямо, застывший, как на фотографии. Если бы его спросили, страшно ли было, когда он плыл через порог, он не знал бы что сказать. Он не запомнил ничего, кроме ощущения быстроты, воды, плеснувшей в лицо, и этой странной кудрявой волны.

Выбравшись на берег, Юрка перебежал косу, поднялся наверх и скрылся в тайге. Он торопился и не заметил, что на песке рядом с его следом тянулась цепочка следов, оставленных чьими-то босыми ногами.

14. Ветер

Тот же ветер, что пригнал тучи, расстелился по Енисею. Ему было где разгуляться на широких, в несколько километров, плесах. Против устья Тунгуски, где встречались два течения, волна была особенно сильной. Водяные холмы суматошно плясали на одном месте, сталкивались с размаху; одни бежали дальше по Енисею, другие заходили в Тунгуску; подгоняя друг друга, доходили до пристани, били в ее борта звонкими оплеухами.

Отголоски шторма мешали начальнику пристани сосредоточиться. Он сидел в своей комнате на втором этаже дебаркадера. На столе перед ним стояла пишущая машинка, которую он выпросил на полдня.

Начальник писал заявление.

Волна плеснула в борт. Начальник пристани поморщился, встал, походил по комнате, затем снова присел на краешек стула и, неуверенно тыкая пальцами в клавиши, отпечатал еще несколько слов. Перечитав заявление, он уже собирался вынуть бумагу из машинки, но в это время без стука вошел пристанский матрос.

— Бакен, Паша, сорвало на плесе, вот что, — сообщил он. — В аккурат красный бакен-то, а несет его на ту сторону. Неприятность может получиться, кто фарватера не знает…

Начальник, взяв бинокль, вышел на палубу. Вдали от пристани, посреди плеса толкалась на воде красная пирамидка. Ее снесло к левому берегу — беда невелика, если бы там не было отмели. На ней бакен мог задержаться, и тогда пароход, который попытался бы — как и положено — пройти между бакеном и левым берегом, сел бы на мель.

— Непорядок, — нахмурился начальник. — Надо плыть…

— Куда плыть, Паша? — возразил матрос. — С того берега теперь на катере не выгрести — шторм. Да и не наше это дело: пусть обстановочный пост смотрит.

— Раз мы заметили, — значит, наше.

— Это правильно… Только ведь — шторм.

— Неси весла, — распорядился начальник. — На карбасе поеду.

Матрос принес весла. Потоптавшись на месте и поскоблив затылок, он тоже спустился в лодку.

— А ты еще куда? Вылезай! Один управлюсь! — прикрикнул начальник. Его внезапно охватила веселая, лихая удаль.

Матрос поупирался немного, но Павел настоял на своем. В конце концов он был главным на этой пристани.

Когда лодка вышла на плес, ветер навалился на нее, и Павел, загребая одним веслом, с трудом выдержал направление. Нет хуже бестолковой речной волны. Она коротка и крута, и лодка, не умещаясь на ней, врезается носом в воду. А сзади уже догоняет другая, она разваливается и, шипя, лезет на корму.

Ветер срывал гребни волн, дробил их и нес над рекой водяной пылью. Река дымилась. Лодка вставала на дыбы. Вода уходила из-под весел. Когда Павел заносил весла назад, то чувствовал упорное сопротивление ветра. Воздух стал неподатливым, как вода. Это был настоящий шторм!

Над головой Павла промелькнула чайка. Ветер швырял ее, как лоскут бумаги. Павел смахнул рукавом брызги с лица, посмотрел ей вслед и усмехнулся. Даже чайка не могла справиться с этим штормом!

Тяжелее всего было буксировать обратно бакен. Если бы не ветер, то Павел не справился бы с ним. Но на обратном пути ветер помогал ему.

Пока он устанавливал бакен и привязывал к нему якорь, в лодку набралось порядочно воды. Лодка лениво переваливалась через волны. Вода перекатывалась от борта к борту, увеличивая крен, но вычерпать ее Павел не мог, потому что нельзя было бросить весла.

Поставив бакен, он повернул к берегу.

В эту минуту и подошла волна…

Она была большая, но подкралась незаметно и ударила сбоку. Хлестнула в борт и на секунду встала над ним прозрачной, пузырящейся стенкой. Гребень обрушился на колени Павлу, и лодка, сразу огрузшая, уже не смогла взобраться на следующую волну и часть ее приняла в себя. Павел повалился на борт. Лодка перевернулась, обнажив занозистое белесое брюхо.

Вода была теплой — это единственное, что Павел сообразил, прежде чем новая волна подхватила его и швырнула в сторону. Павел нырнул в эту волну, пытаясь пробить ее, и ухватился за лодку. Ему удалось это сделать. Он взобрался на днище и вцепился ногтями в мягкие, разбухшие доски.

Подняв голову, он увидел, как внезапно раздвинулись берега. Где-то далеко-далеко, за частоколом лохматых всплесков, виднелась пристань. Но даже и теперь Павел не испугался. Для этого он был слишком занят. Волны перекатывались через него. Вода хлестала в лицо, наваливалась на плечи, стараясь оторвать руки от днища, и он изо всех сил цеплялся за доски. Он не очень-то хорошо плавал, начальник пристани, и сейчас, прижимаясь щекой к шершавому днищу, надеялся, что с берега его видели и вышлют помощь.

Наконец он отыскал щель и запустил в нее онемевшие пальцы. Стало чуть легче. Он даже приноровился задерживать дыхание и уже не глотал воду, когда волны накрывали его.

Павел приподнял голову, чтобы посмотреть, не идет ли помощь. Новая волна заставила его припасть к доскам, но все же он успел разглядеть перевернутую лодку, которая плыла невдалеке от него. Он узнал ее сразу, — только одна лодка в Усть-Каменске была выкрашена в такой цвет. Она плыла, поблескивая яркими бортами, и волны, перекатываясь через нее, вспыхивали на миг оранжевым светом. Словно освещенные этим светом, возникли перед глазами Павла призрачные купола Атлантиды, и лицо Юрки — удивленное и восторженное, и шест с флагом, раскрашенным акварельной краской. Все это промелькнуло в одну секунду и исчезло. Осталась оранжевая лодка — пустая и беспомощная.

Случилось что-то недоброе… Может быть, — страшное. Нельзя ждать! Нужно немедленно собрать людей и идти на розыски!

А люди — на берегу.

А берег — в полутора километрах.

И человек, который только что цеплялся за доски, обламывая ногти, напрягая последние силы, чтобы удержаться на них, вдруг сам отпустил руки и поплыл к берегу.

С трудом удалось сбросить сапоги. Они утонули. Удалось снять китель. Он тоже пошел ко дну. А Павел плыл — плыл, стиснув зубы, глотая воду, путаясь ногами в лохмотьях разорванных брюк.

Но берег был слишком далеко. Берег мотался вверх и вниз, такой же взлохмаченный и пьяный, как и все вокруг. С каждой секундой небо раскачивалось сильнее и сильнее, и уже трудно было понять, откуда приходят крутые, бьющие в лицо волны.

А Павел плыл… И когда его, обессиленного, в последний раз подняло волной, то последнее, что он увидел, — это катер, который был так же далеко, как и берег. Даже дальше…

Катер, переваливаясь с боку на бок, несколько часов бродил по плесу. Он подобрал обе лодки. И ничего больше.

Наступила ночь, и катер повернул к берегу.

15. Несколько великих открытий

Город Усть-Каменск живет двумя жизнями.

Одна — со всей страной. Это газеты и радио. Газеты опаздывают дней на пять. Их не выбрасывают, прочитав, а складывают бережно и хранят. Радио, конечно, приходит вовремя. Трансляцию первомайского парада слушают, собравшись на площади у столба с динамиком, хотя радио — почти в каждом доме. Никто не устанавливал такой порядок — это обычай. Почту привозят пароходы и самолеты. Самолеты не задерживаются здесь надолго: чиркнут колесами по грунту — и снова в небо.

Это все одна жизнь.

Другая — лес, который валят в тайге, рыба, которую ловят в Енисее, продукты и товары, идущие через Усть-Каменск чуть ли не в сотню станков. Для этой, другой жизни в Усть-Каменске существуют свои отметки времени, своя хронология. Здесь говорят: «Это случилось за два дня до прихода „Иртыша“». Или: «Помнишь, когда лось в поселок пришел?» А после нынешнего лета, наверное, долго еще будут говорить: «Когда учитель обгорел…», или: «Когда экспедиция паузок на пороге угробила…»

В Усть-Каменске не любят бросаться словами. Здесь зимой замерзает ртуть в термометре. Здесь Енисей треплет и переворачивает рыбачьи лодки на плесах. Самые простые, обыденные дела требуют от людей мужества. Потому-то и не в ходу в Усть-Каменске такие слова, как «мужество» или «героизм». Здесь говорят: «сделал правильно». «Правильно» означает высшую похвалу.

Про учителя тоже сказали: «Правильный парень!»

И про Сергея Михайловича: «Правильно, что поплыл, а то бы всем — крышка».

И про Юрку… Только о нем добавляли: «Молодец», потому что он все-таки мальчишка и от него нельзя требовать того, что от взрослых.

В тот день Виктор Николаевич часа два искал Юрку в тайге. Он вернулся обожженный, в разорванной одежде и ботинках, которые никогда больше не станут светло-серыми.

Юрка же прибежал в поселок гораздо раньше, весь в ссадинах и мокрый. В милиции он увидел Сергея Михайловича.

— Зачем ты пришел? Иди домой. Ты простудишься, — сказал ему Сергей Михайлович, и голос его был спокоен — чудовищно, непостижимо спокоен.

— Почему вы сидите? — крикнул тогда Юрка. — Они же там!..

— Где там?

— На Тунгуске!

Теперь удивился Сергей Михайлович.

— О ком ты говоришь?

«Он сошел с ума, — подумал Юрка. — У него в руке стакан с чаем и он сошел с ума…»

— Почему вы сидите!? — крикнул он снова.

— Ничего не понимаю, — сказал Сергей Михайлович. — Идем, я тебя провожу домой. Ты переволновался…

Юрка растерянно оглянулся. В комнате больше никого не было. Тогда он бросился к двери, но Сергей Михайлович схватил его за руку.

— Юра, вспомни… — мягко сказал он. — Вы прилетели на вертолете… Мне только что звонили: вертолет сел. Всех сняли. Ты тоже прилетел на вертолете… Ты вспомни…

— Нет, — сказал Юрка, — я плыл… мы думали, вы утонули…

И когда Сергей Михайлович понял, наконец, о чем говорит Юрка, он отпустил его руку и обнял Юрку за плечи.

— Вот оно что, — сказал он наконец. — Я не знал… Ничего, Юрка… И вообще… извини. Я не знал…

Итак, Лену и Лешу сняли с паузка вертолетом. А полтора часа спустя обломки паузка проплыли мимо Усть-Каменска.

И только начальника пристани не нашли.

Матрос, следивший за ним в бинокль, вызвал катер, но, когда катер подошел к лодке, на ней никого не было. Никто так и не понял, почему утонул Павел. Ведь он мог продержаться на лодке полчаса даже и в такой шторм.

Вот сколько событий случилось в один день в городке Усть-Каменске, стоящем на скрещении двух могучих сибирских рек.

Но пришли новые дни. Они принесли новые события и несколько действительно великих открытий, о которых нужно рассказать, прежде чем наступит зима, навалит снегу и городок Усть-Каменск, может быть, снова покажется безжизненным и скучным.

Юрку на радостях засадили дома. Его мать, вспоминая тот злополучный день, всякий раз принималась плакать от жалости к Юрке, к себе и оттого, что все могло кончиться гораздо хуже. Откуда-то она притащила громадный замок, примкнула лодку на цепь и сказала, что Юрка не должен ходить на берег, если не хочет, чтобы она умерла раньше времени. От отца Юрка узнал, что Петьку и Димку вынесли из леса.

А дня через три появился под окном сам Петька. Он поманил Юрку, но тот замотал головой: «Не могу! Заперли…» Петька провел ладонью по горлу, что означало: «Выходи, очень нужно!»

Юрка вылез в окно, и Петька сказал, что утонул Павел.

Юрка шел по улице, и дома казались ему маленькими, будто он смотрел на них в перевернутый бинокль. Сам того не замечая, он шел к Димкиному дому, ибо все, что они делали, они делали втроем и, прежде чем идти на пристань, нужно было вызвать Димку.

— Не надо… — сказал Петька. — Зачем он нужен?

Юрка не понял его слов да и не старался понять. Он любил Павла. В комнате на дебаркадере они подолгу толковали о больших плаваниях. Никому из них ни разу не удалось договорить до конца… И Павел, единственный из всех, принимал всерьез Юрку и его смутные планы.

Димка без разговоров вылез в окно. Как видно, его тоже заперли.

— Жалко! — сказал он. — А тебе?..

— Ты лучше молчи, — ответил Петька. — Не твое дело.

И Димка съежился и замолчал, будто Петька имел право говорить ему такие слова. Но Юрка снова ничего не заметил.

На дебаркадере их встретил старинный враг — пристанский матрос. Вчетвером они поднялись наверх.

Из машинки торчал лист бумаги, исписанный плотно прилегающими друг к другу строчками.

— В аккурат он писал, когда я зашел, — сказал матрос, — Где-то машинку достал… Не знаете, чья машинка?

Юрка вынул бумагу и пробежал глазами несколько первых строчек.

— Читай вслух, — сказал матрос. — Это надо читать вслух.

И Юрка ничуть не удивился его словам и начал читать:

«Начальнику Енисейского пароходства

Рапорт

Я родился в 1936 году в селе Майма. Наше село стояло в тайге. После начальной школы мне пришлось ходить в другую школу, за пять километров, чтобы окончить семь классов. Я хотел учиться, а характер у меня был твердый, и я не пропускал уроков осенью и в распутицу, а зимой в мороз. Мой отец был малограмотный, хороший охотник. С малых лет я научился стрелять и охотился на белку не хуже других. Когда я ходил по тайге, я всегда-всегда думал о том, как буду жить, когда стану взрослым. Вы, товарищ начальник, наверное, тоже много думали, пока не выбрали свою профессию.

Каждый раз я думал о разном и никак не мог решить, чего же мне хочется. Я понимаю, что нужно быть твердым и добиваться какой-то одной цели. Но у меня раньше не было никакой цели. Я объясню почему.

Мы жили в глухой тайге. Кругом лес и больше ничего. Только по реке плавали пароходы и баржи, а над селом иногда пролетали самолеты. Конечно, я читал книги, и в школе нам рассказывали о различных государствах. Но книги — это одно, а видеть все своими глазами — совсем другое.

Есть у нас в тайге цветы, называются „неразлучники“. Прозвали их так потому, что они всегда растут парами, на одном корню. Если один засыхает, то засыхает и другой. Они поднимаются весной и цветут недолго, но у них очень приятный и сильный запах.

Я, товарищ начальник, могу написать вам еще десять страниц про цветы, и вы прочитаете и вообразите, как они выглядят и какой у них цвет. Но вы никогда не сможете вообразить, какой у них запах. Он — особенный. Чтобы его почувствовать, нужно прийти в то место, где они растут.

Я думаю, что все вещи на земле, как эти цветы, имеют что-то свое, особенное. Их нельзя понять по книге или учебнику, а нужно увидеть своими глазами. А я очень мало что видел, живя в тайге, плохо разбирался в жизни, и у меня не было своей цели.

Помню, когда я в первый раз увидел трактор, то сразу решил: буду трактористом. Потом к нам пришли геологи, и я решил: буду геологом. Так каждый раз, когда мне встречалось что-нибудь новое, я менял свои решения. А в нашей стране может быть сто тысяч разных специальностей. Как же мне было выбрать одну, такую, чтобы на всю жизнь?

После семилетки мне предложили поступить в речное училище. Я спросил у отца, идти или нет. Отец сказал: „Я в твои годы в первый раз штаны надел, а ты в капитаны целишься. Рано еще. Поработай в колхозе“. А мать сказала: „Иди. Речникам хорошо платят“.

Я пошел в училище и учился на хорошо и отлично. Тогда мне казалось, что я нашел свою настоящую специальность. Но летом мы были на практике на самоходке „Урал“ и спустились по Енисею до самого моря. Там я увидел большие морские корабли. Они стояли у причалов. А когда они уходили в море, я смотрел им вслед с берега.

Не думайте, товарищ начальник, что меня привлекал плеск волн и прочая романтика. Не знаю, как это объяснить, только я понял, что не успокоюсь, пока не попаду на такой корабль.

После училища меня направили в Усть-Каменск начальником пристани. Но вы, наверное, знаете, что никакого особенного порта здесь нет, а мое звание „начальник“ нельзя понимать иначе, как насмешку. Работы у меня немного, а зимой — совсем нет. На мое место можно назначить человека, который уже не способен плавать. А меня прошу перевести в морское пароходство, хотя бы простым матросом.

Убедительно прошу Вас не отказать в моей просьбе, потому что Вы — коммунист и должны понимать, что без моря мне жить невозможно.

До свиданья.

Начальник пристани П.А. Зырянов».

— Я в газету пошлю, — сказал матрос, когда Юрка окончил читать. — Пусть напечатают.

А Юрка неожиданно для себя подумал о том, что Павел за целый год так и не научился курить свою трубку. Эта мысль показалась Юрке нелепой и неуместной, он гнал ее от себя, но не мог прогнать и даже совершенно отчетливо представил себе эту трубку с колечком на мундштуке, как будто сейчас это было самое главное. Потом он вспомнил, что Павел каждый день брился. Павел думал, что от этого вырастет борода. Но борода не росла… и над ним смеялись. А он хотел стать моряком… писал рапорты… и плавал в шторм. Да, вот что было самое главное! Он хотел стать моряком и не стал им…

Внезапно Юрке захотелось пройти по Усть-Каменску — из дома в дом — и прочитать этот рапорт, чтобы все узнали, какой человек был Павел. Ему хотелось рассказать о нем горячо и красиво.

И это было открытие первое.

Когда они вошли в поселок, он спросил:

— Думаете, напечатают про него в газете?

— Конечно, — не задумываясь, ответил Димка. — Это же смех, если не напечатают!

А Петька снова сказал, не называя Димку по имени:

— Молчи. Не твое дело…

На этот раз Юрка заметил, что Димка замолчал и не огрызнулся, чего с ним раньше никогда не бывало.

* * *

Лена снова ушла в тайгу. Ушли Сергей Михайлович и Леша.

Атлантида так и осталась неоткрытой.

Голубая тетрадь лежала на подоконнике. О ней вспоминали, но не вслух, а про себя и, вспоминая, улыбались, потому что это всегда приятно — вспоминать о детстве.

Однажды Петькина мать посоветовала:

— Вы бы к учителю сходили. Обгорел ведь, вас искавши…

— Мы и сами думали, — сказал Петька, — только мне неудобно…

— Чего неудобно-то?

— Ты ничего не знаешь, — ответил Петька.

Но все же они пошли в больницу. Они шли, как прежде, — плечо к плечу, — но Юрка видел: что-то произошло между Димкой и Петькой. Во всяком случае, Димка вел себя странно: то засмеется без повода, то без повода нахмурится. А если в разговор вступал Петька, то Димка сразу становился покорным и тихим. Казалось, он не Димка, а только мальчишка, который притворяется Димкой.

— Вы чего, поругались? — спросил Юрка.

Димка, не отвечая, искоса посмотрел на Петьку.

— Ну да еще… — сказал Петька.

И тогда Димка с готовностью подхватил:

— Ничего мы не поругались! Откуда ты взял?..

В палату они вошли вдвоем. Петька остался внизу, у окна.

Виктор Николаевич лежал, обвязанный бинтами.

— Здравствуйте, Виктор Николаевич! Как вы себя чувствуете? — вежливо спросил Димка.

— Благодарю вас, уже неплохо, — еще вежливее ответил учитель и рассмеялся. — Садитесь на кровать, дипломаты.

Ребята осторожно присели на пустую кровать напротив.

— Если увидит сестра, — влетит. Увидит врач, — еще больше влетит. Но все равно — спасибо. Как вы сюда прошли?

— Да это не я… — смутился Димка. — Это они… А я так… за компанию. И вообще, вы не думайте… Мы — навестить. А прошли обыкновенно, никто не видел.

К стеклу, сплющив нос, приложился Петька, но, заметив, что его увидели, сразу исчез.

— Откройте-ка окно, ребята, — снова засмеялся Виктор Николаевич.

Юрка, открыв окно, свесился с подоконника. Некоторое время слышно было, как он перешептывался с Петькой. Доносились слова: «неудобно», «да брось ты», «все равно видел». Потом в окне показалась смущенная Петькина физиономия.

— А-а, это ты, — сказал учитель. — Ну, лезь сюда.

— Ладно, я так… — пробормотал Петька.

— Ты все еще сердишься, Исаев? Что же, мы так никогда и не помиримся?

Петька от негодования чуть не свалился вниз.

— Да я не сержусь! Почему вы думаете?

— Мне показалось, что раньше… Впрочем, это не важно. Расскажите лучше, зачем вы в огонь полезли.

— Мы не нарочно, — сказал Димка. — Мы искали…

— Что искали?

Димка посмотрел на Юрку: сказать или нет? Юрка кивнул.

— Мы искали Атлантиду!

Ребята ожидали, конечно, что учитель удивится, но они не думали, что он так удивится. Виктор Николаевич даже приподнялся на подушке.

— Атлантиду?! Почему Атлантиду?

— Да знаете, Виктор Николаевич, есть такая страна, — сказал Юрка. — Вернее, — была. Давно, несколько тысяч лет назад, что ли. Она затонула. Вот мы и думали: может быть, она здесь была. Ведь раньше здесь было море. А потом оказалось, что она в Атлантическом океане. А знаете, какая это красивая страна! Там все из мрамора и золота!

— Я-то знаю… — задумчиво протянул Виктор Николаевич. — Странно… А ну, признавайтесь, вы тетрадь нашли? Голубая. «На острове Азорида, на склоне горы, обращенном к морю…» — Виктор Николаевич запнулся.

— «…стоял каменный всадник, указывающий на Запад», — подсказал растерянный Юрка. — Виктор Николаевич!..

— Правильно — каменный, — кивнул учитель. — Теперь я знаю, что за тетрадку вы мне не хотели отдать. Она была в кармане моего пальто. Я потерял ее в день приезда.

— Я же говорил тебе, что не писатель! — обрадовался Димка, вспомнив давнишний спор. Но Юрка не слушал его.

— И все это — правда? — спросил он.

Снова проплыли перед Юркой мраморные дворцы и башни, снова возникла в памяти чудесная сказка о белоснежных городах, стоявших над голубым морем. И слова Виктора Николаевича были как бы продолжением его мыслей:

— Это правда, ребята, и вместе с тем неправда. Тут все перемешалось. Раньше я мечтал открыть Атлантиду. В книгах о ней было слишком много догадок и мало достоверного. Я не нашел точных ответов в книгах и тогда сам придумал ее…

— А все-таки — придумали, — с сожалением сказал Юрка.

— Да нет! Атлантида на самом деле была! Понимаете? Была! Но никто не знает, какая она. А я придумал для себя такую, какую мне хотелось, где я сам стал бы жить. Вот она и стала для меня правдой. Она была не похожа ни на одну страну в мире! Я прожил в ней до шестнадцати лет. А потом… потом я вырос. Вместе с отцом я проехал от Москвы до Ташкента и удивился: как много у нас городов. Затем проехал от Ташкента до Красноярска и опять удивился: как их еще мало… Всюду строили… но к северу и к югу от этих строек лежали совсем неизведанные земли. Вот как у вас… Не знаю, как вышло, но я стал забывать Атлантиду. Ведь открывать интереснее, чем придумывать. Это не очень понятно? Я попробую объяснить…

— Не надо, — сказал Юрка. — Я, кажется, понимаю. Я давно уже понимаю… У меня был друг. Павел Алексеевич… Он был очень смелый и мечтал стать моряком. И никто не думал, что он такой смелый. А теперь про него напишут в газете…

А Димка и Петька смотрели на учителя так, будто увидели его впервые. Им казалось, что на кровати сидит и размахивает забинтованными руками почти такой же, как они, мальчишка. Этот мальчишка придумал себе страну и играл в нее. Он тоже искал… И тоже не находил. И, быть может, потому стал теперь понятнее и проще.

И это было открытие второе, пока еще не осознанное.

— Раньше я бы ни за что не подумал, что это его тетрадка, — сказал Петька, когда они вышли из больницы.

И всем было понятно, что это действительно могло быть только раньше.

Вечером Юрка долго не ложился спать.

Он бродил по комнате, думал, и неожиданно ему захотелось рассказать обо всем, что произошло с ними в это лето. Но рассказывать было некому.

И тогда Юрка, повинуясь какому-то смутному, но властному чувству, присел к столу и взял лист бумаги. Он долго сидел над этим листом, грызя карандаш. Потом написал: «Наш поселок называется Усть-Каменск. У нас часто бывают морозы. Много комаров. Мы живем у самого Енисея и Тунгуски…»

Юрка писал и чувствовал, что слова перестают подчиняться ему, что их слишком мало, что они совсем не такие, как мысли. Ему хотелось написать вовсе не так, а стройнее и громче. Ему хотелось, чтобы слова кричали, как трубы.

Он зачеркнул все и начал снова. Но и новые слова показались ему бессильными и чужими. Буквы — с наклоном влево — легли на страницу ученической строчкой. И Юрка подумал, что нужно попробовать написать прямо, как пишут взрослые.

Так он просидел до полночи.

А когда пришла мать и загнала его в постель, он сказал ей:

— Знаешь, мама, я буду писателем.

Это было открытие третье.

16. Дорога

В конце августа потемнели в тайге озера, поплыли по ним листья: золотые кораблики с иззубренными бортами. Под холодным ветром зацвела тайга, вспыхнула, сжигая летнюю красу. Но осеннее пламя не греет. И пароходы, пришедшие с севера, гудели простуженными басами, будто уже хлебнули зимы там, у моря.

В конце августа уезжала Лена.

Она пришла в Усть-Каменск вместе с отцом и Сергеем Михайловичем. В тот же вечер они разыскали дом Аленовых. Отец Лены долго тискал руку смущенному Юрке, смотрел на него с удивлением и говорил: «Ну… Вот, значит, как! Думал: побольше ты, постарше…»

Потом Лена с Юркой сидели на бревне у дома. Юрка рассказывал ей о пожаре, о начальнике пристани. Лена похудела за эти дни. Толстая коса, перекинутая через острое плечо, казалась непомерно тяжелой. Лена слушала рассеянно. Улыбалась вежливо, но грустно. Может быть, ей не хотелось уезжать?

Юрка смотрел, как она шевелит губами, будто повторяя про себя его слова, и внезапно подумал, что хорошо было бы, если бы Лена училась в их классе. Затем так же внезапно подумал о себе: красивый ли он? Сейчас ему очень хотелось быть красивым.

Как великую тайну, он сообщил Лене, что твердо решил стать писателем. Он думал, что она удивится. Но она сказала:

— Да? А вот Петя говорил, что он будет летчиком. Летчиком — не хуже.

И Юрке стало очень обидно.

Потом пришел Петька и сел на бревне, как хозяин.

— Здравствуй, Лена.

— Здравствуй, — сказала Лена. — Я завтра уезжаю.

— На «Иртыше»… — сказал Петька.

— Ты придешь нас провожать?

— Придем.

— Пароход уходит, в девять часов.

— В девять двадцать, — сказал Петька.

Они замолчали. Но молчали они как-то по-особому, словно не хотели разговаривать при Юрке. Юрке стало еще обиднее, и он ушел в дом. Его не задерживали. Когда он выглянул через несколько минут, они все еще молчали. А когда он выглянул во второй раз, то их уже не было. И уж это было так обидно, что он лег в кровать не раздеваясь.

Впрочем, спал Юрка крепко.

Утром зашел за ним Петька, и они вместе отправились к пристани.

На берегу стояли Сергей Михайлович и Лена с отцом. Димки не было.

— Где Дима? — спросила Лена.

Сразу все забеспокоились и стали строить догадки о том, где Димка и почему его нет, как будто сейчас это было важнее всего.

Пароход прогудел один раз.

— Давайте прощаться, — сказал Сергей Михайлович. — Дима, наверное, не придет.

— Ну… — отец Лены пожал Сергею Михайловичу руку. — Будем здоровы! Спасибо тебе за все.

— Обратно к себе вернетесь или сюда? — спросил Сергей Михайлович.

— Не знаю. В станке-то у меня дом… дом можно продать, конечно…

— Как же ты не знаешь, папа, — сказала Лена. — У, нас семилетки нет и десятилетки нет… Я ведь учиться буду.

— Вот и я говорю: дом продать можно…

— У нас школа хорошая, — поддержал Юрка.

Пароход прогудел дважды.

Лена с отцом поднялись по трапу и встали у перил.

Пароход прогудел трижды. Словно просыпаясь, вздохнула машина; из-под кормы, пенясь, обгоняя друг друга, вынеслись узловатые вихри.

Пароход уже отошел на полметра, когда Петька, внезапно сорвавшись с места, влетел на дебаркадер и прыгнул на борт.

— Адрес!.. — крикнул он Лене в самое ухо. — Забыла адрес! Улица Свердлова… восемнадцать…

Петька прыгнул обратно. На пароходе загалдели, засмеялись, но из динамика, висящего на мачте, рванулся марш и заглушил все.

Пароход уже вышел в Енисей, и чайки поднялись с воды, провожая его, когда к пристани сбежал запыхавшийся Димка. Он взглянул на ребят, и на лице его — красном и потном — появилось недоумение, даже обида.

— Как же так?.. — сказал он. — Я за него пять рублей заплатил! И ошейник купил… — Он вытащил из-за пазухи щенка, грязного, как швабра. — Я за ним в Сургутиху бегал. У нас таких нет, настоящая лайка! Я хотел подарить…

— Придется себе оставить, — сказал Сергей Михайлович. — Все равно он бы им только помешал в дороге.

— Он уже через год будет птицу облаивать! — обиделся Димка.

Сергей Михайлович рассмеялся, но спорить не стал.

— Ну, прощайте, хлопцы, — сказал он. — Мне — далеко.

— А где вы теперь?

— Километров сорок. Но мы вернемся к весне и опять встретимся. Я вам расскажу, что нашли мы, вы мне — о своих поисках.

— Мы больше не будем искать, — сказал Юрка.

— Почему? Искать нужно. Только не заходите слишком далеко… Я думаю так: земля велика, но она круглая и можно считать, что любой городок — даже самый маленький — стоит на вершине мира. Ваш Усть-Каменск расположен ничуть не хуже.

По берегу ребята проводили Сергея Михайловича до первой мигалки.

— А я решил вот что: все-таки буду учиться дальше, — сказал Петька, когда они расстались с Сергеем Михайловичем. — Верно? После семилетки в летные школы не принимают, я узнал точно. Я сегодня говорил матери, а она сказала: «Разве я для тебя чего-нибудь жалела? Это ты сам придумал не учиться». И сама заплакала. А когда я говорил, что не буду учиться, она тоже плакала… Вот и разбери, чего им хочется!

— И я решил, — сказал Юрка. — Я в последний раз решил! Только я сейчас не скажу. У меня пока не получается… Смеяться будете.

— А я, — сказал Димка, — истратил все деньги, и вышло — зря.

— Жалко? — спросил Петька.

— Ха! — ответил Димка. — Плевал я на деньги! Собака лучше. Мне ничего не жалко! Я могу ее подарить даже… Хочешь, тебе подарю? И ошейник отдам. На! — он вынул из-за пазухи щенка и сунул его Петьке.

Петька не брал. Но Димка снова протянул щенка. Петька легонько оттолкнул Димку. Димка толкнул Петьку плечом. Петька толкнул еще сильнее. А Димка его — уже изо всей силы.

Но это не было дракой. Это был мир, которого так настойчиво добивался Димка.

А Юрка так и не узнал, что же произошло между ними.

Они поднялись наверх, на дорогу, которая упиралась в зубчатую стену леса. В последний раз они оглянулись и увидели караван барж, за ним — другой. На палубах барж стояли трактора, грузовики и еще какие-то машины, закутанные брезентом. Караван поворачивал в Тунгуску.

— С чего бы это? — удивился Петька. — Раньше всегда мимо ходили. Чего они тут не видели?

— А я знаю, — сказал Димка. — Я вам говорил: в прошлом году здесь тайгу меряли. Теперь будут дорогу строить. В Байките руду какую-то нашли. Говорят, на весь Союз хватит и еще останется.

— Ври! До Байкита сотня километров будет; им через тайгу не пролезть.

— Я же говорю: дорогу сделают. Им это — раз, два и готово, у них машины такие.

— Айда, караван встречать!

— Пошли!

И ребята направились обратно, к пристани. Сначала они двигались шагом, потом побежали. Они не умели ходить медленно. Они торопились к новым открытиям.

Рассказы

Алмазные тропы

На середине залива Венька перестал грести и прислушался. Гудение, доносившееся из-за ближнего островка, становилось все громче. Венька сквозь кулак посмотрел на искрящееся под солнцем море. Сначала он увидел верхушки мачт, затем над камнями показалась невысокая рубка, и наконец из-за мыса выполз весь МРТ[6]. Некоторое время судно шло прежним курсом, но вдруг свернуло на солнечную дорожку, которая вела прямо к лодке.

Венька засмеялся и налег на весла. Лодка двинулась по кругу. Траулер снова повернул, нацелившись носом в корму лодки. Венька, несколько раз гребнул одним правым. Тогда и на траулере до отказа положили руль вправо. Но все же судно шло по большому кругу, а лодка по малому и между ними по-прежнему оставалось метров сто чистой воды.

— Венька, паршивец! — загремел рупор на траулере. — Венька, стой! Утоплю!

Это означало, что траулер сдался. Венька снова засмеялся и бросил весла.

Вычертив на воде широкий круг, судно подошло к лодке. Из рубки вылез рулевой — парень в коричневом свитере и тапочках на босу ногу.

— Венька!.. — грозно сказал он. — Это тебе что, пятнашки?

— А я и не слыхал, что вы идете, — серьезно сказал Венька. — Вот когда «Чайка» идет, — издалека слышно.

Матросы, стоявшие у борта, заулыбались. Рулевой раньше ходил на «Чайке» и был переведен на МРТ за то, что опоздал к выходу в море.

— Ладно, закрой варежку, — буркнул рулевой.

— Хорошо. Закрою, — отозвался Венька.

Он слегка шевельнул веслами, и лодка стала медленно удаляться от судна.

— Вень, а Вень, — сказал рулевой уже другим тоном. — Погоди. Письма разбирал?

— Разбирал.

— Есть мне?

— Есть.

— Честно?

— Ага.

— А если врешь?..

— А если не вру? — сказал Венька.

— А каким почерком — мужским или женским? — крикнул один из матросов.

По борту прокатился смех. Траулер больше месяца болтался в неспокойном Баренцевом море. Теперь он возвращался на базу, и команда была готова смеяться самой незамысловатой шутке.

— Женским, — ответил Венька.

Рулевой был нездешний. Венька знал, что он ждет писем от какой-то Богаткиной Елены из Калинина.

— Венька, а в кино что идет?

— Итальянская, — сказал Венька. — Детям до шестнадцати…

— А в другом?

— Немецкая. Тоже — до шестнадцати…

— Плохо твое дело, — усмехнулся рулевой.

— А я смотрел, — сказал Венька, — барахло. Все время целуются.

Легкий ветерок понемногу относил лодку от траулера. Приходилось говорить все громче и громче. Веньке было приятно, что ради него остановилось посреди залива судно и что команда, прежде чем сойти на берег, хочет узнать все новости от него, Веньки.

Когда же, наконец, гукнув сиреной, траулер полным ходом пошел к базе, Венька вспомнил, что он так и не спросил, скоро ли вернется с промысла судно отца.

Вздохнув, Венька развернул лодку и поплыл к правому берегу.

За кормой вытянулась солнечная дорожка. Она переливалась остроугольными блестками ряби, будто кто-то щедрый прошел здесь и проложил тропу, усыпав ее драгоценными камнями — алмазами.

У подножия синих гор, обступивших залив, стояли дома рыболовецкого совхоза. Через час Венька пристал к берегу. Захватив обернутый клеенкой пакет с письмами, он выпрыгнул из лодки.

Наверное, его заметили издалека. Он шел между рядами домов, а из окон то и дело высовывались головы и спрашивали:

— Венька, мне нету?

— Нету.

— Венька, нам есть?

— Нету, — отвечал Венька. — Сегодня никому нету, одному только.

Из сарая, где хранился всякий хозяйский припас, вышел моторист Илья Зыков.

— Здорово, помор! Все почтальонишь?

— Ага, — сказал Венька. — Илья Иванович, где мне Шаврова найти? Ему письмо заказное. Говорят, он у вас, а я его не знаю совсем.

— Покажь.

Моторист повертел конверт, посмотрел зачем-то на свет, и на его лице появилась довольная и, как показалось Веньке, ехидная улыбка.

— Так, так… — сказал он. — Шаврову П. Е… Все верно. Разыскала-таки… — Он нагнулся к Веньке и прошептал: — Он там, в сарае, поплавки навешивает. Ты пойди вручи. Он отказываться будет, так ты не отступай, упирайся.

— Почему отказываться? — удивился Венька.

— Будет. Такой человек…

В сарае возле растянутой сети стоял высокий парень лет тридцати. Он был до пояса голый, и на груди его Венька разглядел татуировку: кошка гонится за мышкой.

— Здравствуйте, вам письмо, — сказал Венька.

Парень взял конверт, мельком взглянул на него и сунул Веньке обратно.

— Ты почем знаешь, что мне?

— А вы — Шавров П. Е.?

— Ну?..

— Вот… письмо… — растерянно повторил Венька.

— А ты кто такой?

— Не знаю… — сказал Венька.

— Ты — почтальон?

— Нет, я только помогаю.

— А раз не почтальон, так и не суйся. Нет у меня никаких родственников и писать мне некому. И вообще катись отсюда.

— Но ведь вы — Шавров П. Е.? — недоумевал Венька.

— П. Е. или еще кто — не твое дело.

Венька, окончательно сбитый с толку, вышел из сарая.

— Не берет? — спросил Зыков.

— Нет.

Зыков шагнул к двери и негромко проговорил в темноту сарая:

— Пашка, ты чего над парнем выстраиваешь? Он дело делает… Бери письмо. Ну!

Шавров грохнул о землю связкой поплавков, подбежал к Зыкову.

— Ты мне кто, милиционер? — зло сказал он. — Твое дело — чтобы мотор был в порядке. А в мои дела не лезь!

— Я-то тебе никто, — усмехнулся Зыков. — А ты сам кто? Я вот бригаду соберу, разберемся с тобой за такие дела.

Шавров косо взглянул на ничего не понимавшего Веньку и пошел прочь от сарая. У Веньки пересохло во рту от неожиданной обиды. Его еще никогда так не встречали.

— Ты все-таки вручи, — сказал Зыков. — Понимаешь, важно это.

— Не буду, — угрюмо сказал Венька.

— Ну, как хочешь. Только дело тут вот в чем: есть у него в Ленинграде парнишка. Пять лет. Это он от него прячется и от жены, чтобы денег не посылать. Сам рассказывал — хвалился, что теперь его не сыскать. А она, видишь, разыскала… Надо бы в суд, а она по-доброму — письмо прислала.

Венька взглянул на Зыкова. Шутит? Нет, лицо Зыкова серьезно. «Как же так?.. Прячется… денег жалко… Почему?» Венька представил себе отца, который вдруг начал прятаться от него. А мать сидит за столом и пишет письма… Ерунда! Не может отец никуда прятаться, — и нет у него на груди никаких кошек!

Венька стиснул письмо во вдруг вспотевшем кулаке и побежал вслед за Шавровым.

Шаврова он застал в общежитии, одного.

— Получите письмо, пожалуйста, — сказал Венька.

Шавров неожиданно улыбнулся, подошел к двери и плотно прикрыл ее.

— А ты молодец, — проговорил он почти весело. — Настойчивый. Давай мы с тобой так сделаем: напишем на уведомлении «адресат выбыл». И делу конец. Будь другом…

— Нельзя это…

— Да ты не думай, что я за просто так, — Шавров подмигнул. — Держи. Твой будет.

На столе лежал охотничий нож-кинжал. Красные ножны, пластмассовая рукоятка. На лезвии — канавка. «Чтобы кровь стекала», — подумал Венька, холодея от мысли, что стоит только протянуть руку, и нож навсегда перейдет к нему.

Но Венька не протянул руки.

— Получите письмо, — умоляюще сказал он. — Мне ехать пора.

— Ладно, — Шавров спрятал нож в ящик стола. — Обожди минуту. — И вышел.

Прошло полчаса. Никто не приходил. Выйдя на крыльцо, Венька увидел кучку людей, собравшихся у лодок. Они готовились к выходу в море. Где-то среди них промелькнула белая мичманка Шаврова.

Венька спрыгнул с крыльца и побежал к берегу. Шавров был там.

— Получите письмо, — с отчаянием сказал Венька.

— Ну ты… — вполголоса проговорил Шавров. — Тихо! Завтра получу.

Но Венька, бледный от обиды, стоял, держа в вытянутой руке письмо, и твердил:

— Получите… получите.

Еще минута — и он заплакал бы.

Рыбаки, заметив неладное, подошли ближе. Серьезно и хмуро они смотрели на Веньку и Шаврова, не понимая еще, в чем дело.

— Ну давай! — Шавров усмехнулся и с нажимом расписался на уведомлении. — Пропадай моя зарплата…

Венька положил уведомление в карман и побрел к своей лодке. Шавров крикнул ему вслед:

— А ты нож не украл? Вернусь — проверю.

— Засохни, Павел, — сказал один из рыбаков. — Это же Венька. Почтарь, больше никому нету?

Венька, не оборачиваясь, помотал головой.

Пока тянулась вся эта история, наступил отлив. Море ушло из-под лодки, и теперь она лежала метрах в трех от воды. Венька толкал ее и раскачивал, наваливаясь на борт, но не мог даже сдвинуть с места. Наконец он понял, что одному ничего не сделать, забрался в лодку и сел на скамью. Покусывая губы, он смотрел, как море отступает все дальше и дальше. Движение это было похоже на ход минутной стрелки в часах: кажется, видишь его и в то же время не видишь. Но стоит ненадолго закрыть глаза, а потом взглянуть снова, и заметишь, что стрелка ушла на одно деление. Или море отступило еще на полшага.

— Загораешь, почтарь?

Венька обернулся. Сзади стояли две незнакомые женщины. Опустив на землю корзину с солью, они насмешливо улыбались. Венька насупился: прозевать отлив — дело позорное для помора. Но он же не виноват…

Женщины взялись с двух сторон за колки и столкнули на воду лодку вместе с сидящим в ней Венькой.

— Спасибо нам… — донеслось с берега.

— Ой! Спасибо! — спохватился Венька.

Женщины засмеялись и подхватили корзину.

Снова легла за кормой огненная полоса. Она всегда сопровождала Веньку. Он кружил по заливу, и вслед за ним кружило солнце, и Венька плыл не оглядываясь, зная, что нужно грести так, чтобы солнечная тропа ложилась в след лодки. Казалось, он сам прокладывал эти тропы.

Над грядами, обступившими залив, неподвижно висели кучевые облака. Они были словно продолжение гор. По их склонам скатывались к воде потоки света. Все искрилось и сверкало вокруг, и сейчас Веньке казалось нелепым, что на свете бывают такие, как Шавров.

Метрах в тридцати от лодки бесшумно высунулась из воды голова нерпы. Она смотрела на Веньку сторожкими, округлившимися в вечном страхе глазами.

— Получите и распишитесь! — крикнул Венька.

Голова скрылась беззвучно, как растаяла. И Веньке стало вдруг весело и легко, будто он отомстил Шаврову.

Лодка шла вдоль берега. Далеко впереди виднелся островок. Он поднялся над морем вместе со своими деревьями и валунами; он вздрагивал и колыхался, удерживаясь в воздухе каким-то чудом. С этого места Венька всегда загадывал, сколько осталось гребков.

— Тысяча двести, — сказал он сам себе и начал считать: — Раз и… два и… три-и-и-и…

Насчитав шестьсот, Венька обернулся. Островок все еще был далеко. Тогда Венька начал грести длинными гребками, подолгу задерживая над водой весла.

— … тысяча сто…

Он услышал за спиной легкие шлепки волн о берег. Это означало, что до острова осталось метров тридцать. Венька коротко и часто захлопал веслами по воде.

— Сто один, сто два…

На тысяча сто девяносто седьмом гребке лодка вылезла на камни. Венька, довольный, разогнул ноющую спину. Прошлый раз он ошибся на целых десять гребков.

Забравшись на покрытый лишайником валун, он развернул пакет с едой: два куска хлеба с маслом, проложенные жареным палтусом, — завтрак и обед, все вместе.

Поев, он лег на живот и некоторое время лежал неподвижно, чувствуя, как просачивается сквозь одежду тепло нагретой солнцем глыбы. Звонко чмокали волны, накрывая верхушки камней, уходящих в море. Когда Венька закрыл глаза, ему показалось, что валун под ним вздрагивает и покачивается, как лодка.

Но спать было некогда. Венька сполз с камня и подпрыгнул несколько раз на одном месте, чтобы прогнать сон. Когда он отплыл метров на пятьсот, островок опять приподнялся над водой. Венька снова начал считать гребки. Теперь он не оглядывался и не приноравливался, и потому до берега насчиталось совсем несуразное число — семьсот тридцать три.

Сразу у моря начинался и уходил к небу крутой каменистый склон. Здесь не было тропы, и Венька полез наверх, цепляясь за жесткие, как проволока, кусты можжевельника. На вершине холма он постоял немного и начал спускаться в долину, перепрыгивая с камня на камень.

У небольшого домика — временной базы геодезистов — стояли рабочие. Они заметили Веньку. Один из них нагнулся к треноге и навел на мальчика трубу теодолита.

— Привет почте! — крикнул он. — Что не по-людски ходишь?

— А как хожу? — спросил Венька.

— Посмотри.

Венька заглянул в трубу. Сначала он ничего не понял. Небо и земля поменялись местами: облака плыли внизу, гора опрокинулась, и сосны висели на ней вершинами вниз, как сосульки. Венька догадался, что и он в этой трубе шел вверх ногами.

— А вы сами пройдите, — предложил он. — Вон хоть до того камня.

— Мы уже уходились, с весны ходим, — сказал рабочий, который смотрел в трубу. — Кому принес?

— Лизунову.

— Значит, как раз мне.

Хрустнул мятый конверт. Лизунов развернул письмо. Он читал, и лицо его постепенно становилось растерянным, и на нем появилась недоверчивая улыбка. Венька подумал, что Лизунов сейчас тоже будет отказываться от письма. И внезапно он почувствовал острую неприязнь ко всем этим людям. А еще Веньке стало до боли обидно, что Лизунов видел его идущим вверх ногами.

Но улыбка на лице рабочего растекалась все шире. Он хохотнул, сначала хрипло и неуверенно, потом — громче и, наконец, сорвав с головы шапку, хлопнул ею о землю.

— Почтарь, — сказал он, — это как же называется? Ты понимаешь, как это называется!

— Заказное. Тут расписаться надо, — сказал Венька на всякий случай.

— Да я кровью распишусь! — заорал Лизунов. — Ребята!.. Сестренка маленькая такая была… В сапожках еще… А мороз — термометры позамерзали! В войну еще… От поезда отстала. Мы и на радио писали. В «Комсомолку»! Как в воду… Главное, мороз, а она в сапожках… А теперь нашлась! Газета разыскала! — Лизунов говорил торопливо, словно пересказывая кадры кинофильма, возникавшего перед его глазами.

— Ну, значит, с тебя причитается, — сказал кто-то за спиной Веньки.

Но Лизунов сейчас ничего не слышал.

— Так еще и замуж вышла! — говорил он с какой-то отчаянной радостью: — Ведь всего четыре года было… А теперь у нас в Мурманске с мужем. Вот чудачка, а!

Он сунул Веньке фотографию. Венька увидел стройную девушку в полосатом платье. Она стояла прислонившись спиной к полотну, на котором были нарисованы горы с белыми верхушками, похожие на бутылки из-под шампанского. Над горами летел самолет «ТУ», по горам скакал всадник, а у подножия горы застыл поднятый на волне океанский пароход. У девушки было испуганное лицо, словно она боялась, что всадник вдруг оживет и рубанет ее своей саблей.

Пока Венька рассматривал фотографию, из дома вышел начальник отряда.

— Пойдемте, товарищи. Пора, — сказал он. — А ты, Лизунов, что сегодня такой веселый?

— Вот, товарищ начальник, сестренка нашлась!

— Ага, — сказал начальник, — значит, с тебя сегодня причитается. — Он взглянул на Веньку. — Ты принес?

— Я.

— Молодец. Как зовут?

Венька нахмурился. Сейчас его спросят: сколько лет? В каком классе? Какие отметки? Просто удивительно, до чего одинаково думают все взрослые.

Но начальник больше ничего не стал спрашивать.

— В следующий раз обязательно мне принеси, — строго сказал он.

— Если будет, — принесу.

— А я сейчас телеграмму напишу. — Лизунов взял Веньку за плечо, повернул к себе. — Отправишь?

— Отправлю.

— Диктуй, я запишу, — сказал начальник, вынимая из планшетки блокнот.

— Значит, так… «Здравствуй, дорогая сестренка, точка».

— Точки не надо, — подсказал Венька. — Она три копейки стоит.

— Нет, пускай с точкой, как положено, — торжественно сказал Лизунов.

Когда телеграмма была написана, Лизунов протянул Веньке три рубля.

— Столько не надо, — сказал Венька. — Нужен рубль. А сдачу я принесу, если будет.

— Бери, бери. На конфеты себе оставишь. Зря, что ли, ездил!

— Нельзя, — сказал Венька. — Мы ведь все бесплатно делаем.

— Кто это «мы»?

— Весь класс. Мы договорились: пускай каждый сделает за каникулы десять полезных дел.

— И сколько ты уже сделал? — спросил начальник.

— Не знаю. Те, кто в городе разносят, они по письмам считают. У них уже больше тысячи. Да еще газеты… Они все выполнили.

— А у тебя сколько?

— Шестнадцать.

— Маловато, — начальник искоса взглянул на Веньку.

— А я виноват, что ли, — сказал Венька.

— Ну-ка иди сюда. — Начальник достал из планшетки карту и разложил ее на ступеньке. — Покажи твой сегодняшний маршрут. Где ты был сначала?

— В совхозе.

На синюю гладь залива легла карандашная черта.

— Потом к нам?

— Да.

Вторая черта прошла вдоль берега и уткнулась в сопку.

— Потом домой?

— Домой.

Третья черта снова пересекла залив, соединив две первых.

— Километра двадцать два — двадцать три, — сказал начальник. — Сколько же ты сегодня отвез писем?

— Два.

— Так это как считается — одно дело? или полдела? или четверть?

— Не знаю, — сказал Венька. — У них мотор сломался, вот я и езжу.

Рабочие засмеялись. А Венька вдруг подумал с испугом, что шестнадцать писем — это совсем немного, и что когда осенью ребята будут на сборе рассказывать о своих делах, то ему и рассказать будет нечего.

Венька взглянул на Лизунова. Тот был занят письмом. Он перечитывал его, время от времени изумленно вздымая брови и покачивая головой. Улыбка не сходила с его лица.

Венька вздохнул, засунул поглубже в карман лизуновскую трехрублевку и побрел к подножию холма. Он поднялся уже до половины склона, когда снизу прилетел еле слышный крик Лизунова:

— Венька-а-а… будь здоров… спасибо, Венька-а-а!..

На тропе, уходящей в горы, стояли семь человек. Они махали Веньке руками.

Вечернее солнце, остывшее и усталое, медленно катилось по вершинам гряд. Синее стали горы. Кое-где с островов сползали на воду языки тумана. Но по-прежнему ложилась в след лодки огненная тропа с черными дырами воронок от весел.

А над притихшим заливом, в такт ударам весел, звучали привычные слова счета:

— Две тысячи двести пять… две тысячи двести шесть… две тысячи двести семь…

Так устроен компас

Еще в конце мая сплыла по реке последняя льдина, ослепительная, как весна. Стрелками поднялась молодая трава. Оттаяли промороженные до звона кедры. Даже вытертые ледоходом береговые кусты вдруг расцвели и зазвенели.

На земле дымятся бурые прошлогодние листья, корежатся от тепла, сворачиваются в трубки; дымятся серебристые от мха стволы, дымится опавшая хвоя. Кажется, сам воздух дымится, и под кронами елей лучи солнца протянулись голубыми столбами.

Зимой в тайге сто дорог, — иди, куда хочешь. А сейчас валежник затаился в густой траве, всякому проходящему норовит дать подножку. Луговины стали болотами, поляны — озерами. Путь по тайге извилист и труден.

Из леса на обогретую солнцем поляну вышел паренек. Поведя плечами, он поправил мешок за спиной, посмотрел назад и, мотнув головой, сплюнул. На его скуластом лице появилась гримаса неудовольствия.

— Ну долго ты там? — крикнул он.

— Иду-у, Сеня-а-а!.. — отозвался кто-то из тайги.

Из-за дерева вынырнул мальчик, такой же скуластый и тоже с мешком. Он встал на четвереньки, сопя пролез под лесину, через которую только что перешагнул Семен, и улыбнулся.

— Жарко…

— То тебе жарко, то тебе холодно… Давно бы дома были!

— Я и так бегом бегу, — сказал мальчик, ничуть не обижаясь, — я ведь не лошадь. — Видно, ему понравилось это сравнение, и он повторил еще раз: — Конечно, я не лошадь.

— Не мели! — приказал брат. — Идем!

— Я расстегнусь? — мальчик оттянул воротник ватника и покрутил шеей. — Жарко!

— Не смей! — сказал брат и зашагал дальше.

— Ну, тогда вот!.. — крикнул мальчик, срывая с головы шапку. — Ладно?

— Ладно, — ответил брат, не оборачиваясь.

Они шли уже часа три. В мешках, которые висели у них за спиной, лежало по восемь килограммов муки; груз разделили поровну. Но сил у них было совсем не поровну. Младший быстро устал и все время отставал.

На стройку, куда их послала мать, они приплыли пароходом. В магазине была мука двух сортов: белая и белоснежная. Они купили белоснежной и теперь шли напрямик, тайгой, потому что на обратную дорогу не осталось денег.

Роса ещё не высохла. Маленькие солнца выглядывали из каждой капли. Мальчик с сожалением смотрел, как они скатывались вниз и гасли под каблуком. Ему надоело идти молча.

— Сень, а за муку нам не попадет? Мамка сказала купить по тридцать.

— А купили по пятьдесят. И всё! — ответил Семен.

Мальчик, придерживая мешок, пробежал несколько шагов, догоняя брата. Нога поскользнулась на мокрых листьях. Он упал. Мешок стукнул его по спине, вспыхнуло белое облачко и плавно опустилось на землю.

Мальчик не двигался, прижавшись щекой к траве, смотрел, как, сев на каплю росы, шевелилась, словно живая, и быстро темнела пылинка. Подниматься с прохладной земли не хотелось.

Брат остановился. Мальчик вскочил и, глядя себе под ноги, принялся стряхивать листья с ватника.

— Последний раз я с тобой пошел! Понял?

Мальчик ничего не ответил, проверил, не развязался ли мешок, и двинулся вслед за братом. Некоторое время слышалось только шуршание травы и треск сучьев под ногами. Постепенно с лица мальчика сошло выражение озабоченности, он улыбнулся каким-то своим мыслям и, не выдержав, снова крикнул:

— Сень, а скажи, почему большие всегда кричат на маленьких? Нет, ты скажи, — а?

Семен не отозвался.

Через полчаса сзади снова послышалось:

— Сеня-а-а, подожди-и-и!..

Задержавшись, Семен услышал торопливую припрыжку и шумное дыхание. Он видел, что брат старается изо всех сил, но все-таки раскрасневшийся, путающийся, ногами в траве мальчишка вызывал у него раздражение. Семен тоже порядком устал. Но он не хотел показывать этого, а разговаривал с братом сурово потому, что самый простой способ скрыть свои слабости — это свалить их на другого.

— Давай, давай!.. Устал, что ли?

— Тебе хорошо, у тебя сапоги, — сказал мальчик. — А у меня ботинки. В них уже чавкает. Слышишь? — В его голосе не было ни малейшей обиды. Так уж повелось, что старшие всегда кричат и командуют. Так было всегда. И будет вечно. И, в конце концов, к этому можно привыкнуть.

Семен посмотрел на мокрые ноги брата, взглянул на свои толстокожие, добротные сапоги и впервые за всю дорогу не нашел, что ответить.

— Ладно, — сказал он после раздумья, — снимай. Сейчас костер разожжем.

Через несколько минут они сидели у костра, и мальчик, протянув к огню побелевшие, словно выстиранные ступни, снова попытался завязать разговор:

— Сень, а ведь тебе дома влетит за курево! Придем, мамка скажет: «Дыхни». Дыхнешь, а?

Семен, занятый раскуркой громадной, неуклюже слепленной самокрутки, негодующе мотнул головой, поперхнувшись дымом.

— А мне что… — торопливо сказал мальчик. — Мне ничего… Я-то не скажу. Она сама узнает. Сень, а правда, что на Гнилом покосе комары лакшеевскую корову сожрали?

— Их и здесь хватает, — ответил Семен и дунул дымом, стараясь попасть в самую середину плотного комариного облака. — А насчет коровы: рога да шкура остались. А так — всю высосали.

— И кости?

— Нет, кости вроде тоже остались. Только никто их не видел. Сам-то Лакшеев на покос не лазил — побродил с краю. Говорит: рога торчат на серёдке. А может, это и не рога, а сучок.

— Может… — согласился мальчик. — Только коровы у него теперь нет.

— Сейчас на Гнилой идти можно, только если ветер дует, — продолжал Семен. — Иначе заедят. Самое их время.

— Точно. Они сейчас вылупляются, — подтвердил мальчик. — А ты бы пошел?

— Ну да!.. С тобой еще я пошел бы! — внезапно рассердился Семен. — Ты на твердом-то месте ровно хромой!

— А один?.. — настойчиво допытывался мальчик.

— Вот смола! Чего пристал!

Не хватило у Семена духу ни соврать, ни правду сказать. Июнь — комариный месяц. Ступи ногой — и везде, где есть хоть немного воды и тени в ложбинах, в прибрежном тальнике, на болоте, — вскинется в воздух звонкий, серый клубок. Можно задыхаться в накомарнике, мазаться дегтем, залезть в самую середину костра — бесполезно. Среди миллионов всегда найдутся тысячи, которые не боятся ни дыма, ни дегтярного запаха, ни взмахов рук. А на Гнилом покосе комаров было столько, что даже лоси обходили его стороной в это время.

— Нет, я бы ни за что не пошел, — сказал мальчик.

— Может, мы тут и заночуем? — сердито спросил Семен, которому этот разговор был явно не по душе.

— Я сейчас… — заторопился мальчик. — Видишь, ботинки от огня скорежились, не надеть. А горячо! — обрадовался он, сунув ногу в нагретый ботинок. — Вот всегда бы так!

Семен просунул руки в лямки мешка и, не оглядываясь, пошел вперед. Он прошел всего несколько шагов и вдруг, провалившись куда-то ногой, упал набок. Мальчик засмеялся и крикнул:

— Последний раз я с тобой пошел! Понял? — и умолк, увидев, как внезапно изменилось лицо брата. — Ты чего, Сень? — шепотом спросил он, подбежав к брату и потянул его за плечо. Тот приподнялся на руках, и удивление на его лице сменилось выражением страха и боли. Он медленно опустился на живот, загреб горстями траву и потянул ее к себе, выдирая с корнем.

— Сеня-а! — в ужасе крикнул мальчик. — Сеня-а-а!

— Нога-а… — простонал Семен.

Он не шевелился, только пальцы его то сжимались, то разжимались. Услышав голос брата, мальчик немного успокоился.

— Ты за меня держись, — сказал он, опускаясь на колени и подставляя плечо.

— Уй-ди! — сквозь зубы ответил Семен.

Мальчик в растерянности смотрел на беспомощную фигуру брата. По растрепавшимся волосам Семена деловито, словно ничего не случилось, сновали муравьи. Нога, застрявшая в отнорке, изогнулась необычно — вбок. Так не должны гнуться ноги.

Мальчик прополз до отнорка и стал выдирать траву.

— Уй-ди! — И, уже не сдерживая боли, Семен застонал.

— Сейчас, Сеня, откопаю только. Откопаю и пойдем, — заторопился мальчик. Он скоблил ногтями проплетенную корнями землю. В глубине она была сухой и твердой.

Когда пальцы мальчика касались сапога, спина Семена вздрагивала и напрягалась.

— Теперь можешь?

Семен перевалился на спину, попытался сесть, но каждое движение отзывалось беспощадной болью.

— Не могу… — с усилием сказал Семен. — Один… дойдешь? Сашок… позови людей.

— Ты попробуй, Сеня… Я дороги не знаю.

— Дурак! — крикнул Семен. — Я ногу сломал! — И снова заговорил тихо, отделяя слова большими паузами: — У меня… в кармане… компас. Достань. У стрелки один конец красный… Видишь?

— Вижу.

— Иди, куда… показывает, — выйдешь к реке… Кричи… На той стороне Байкит… Только никуда не сворачивай…

Черная коробочка с дрожащей стрелкой лежала на ладони мальчика.

И внезапно ему стало страшно.

Небо над головой. Тайга. Тишина. Все это было громадно по сравнению с маленькой пугливой стрелкой.

— Иди, Сашок, — проговорил Семен. — Как-нибудь… Никуда не сворачивай.

Беспрерывно оглядываясь, мальчик пошел через полянку.

— Не сворачивай! — крикнул Семен ему вслед.

Деревья расступились и сомкнулись сзади. Шум шагов не стихал сразу, и за спиной долго еще что-то шелестело и потрескивало. Шорохи разлетались по сторонам, стукались о стволы деревьев, приходили обратно. В молчании тайги было что-то затаенное. Казалось, вот-вот все вокруг, взорвется, закружится и понесется вперед со свистом и уханьем. Внезапно обострившийся слух улавливал каждый шорох, и мальчик побежал, стремясь уйти от этих, сходившихся со всех сторон звуков. Только раз он остановился, чтобы взглянуть на компас, и сразу же почувствовал, как ноют натруженные лямками плечи. Второпях он забыл снять мешок.

Мальчик скинул мешок, поставил его на сухом месте, у подножия дерева. Отойдя несколько шагов, оглянулся. Мешок, пятнистый от солнечных лучей, пробивавшихся сквозь листву, сливался с обомшелыми бугорками, и мальчик не сразу отыскал его взглядом. «Потом не найти, — подумал он, — пропадет…» — вернулся и снова вскинул мешок за плечи.

Лес впереди посветлел. Над головой распахнулось небо. Далеко впереди, ломаясь в теплых струях, плыла в воздухе кромка леса. По сторонам раскинулось кочковатое желтое поле. Ему не было конца ни справа, ни слева. На маслянистой воде между кочками застыло тусклое, неживое солнце. Тяжело и неподвижно обвисли длинные стебли болотных трав. Это был Гнилой покос. Мальчик узнал его сразу, хотя раньше никогда не видел. Узнал по свинцовому блеску воды и по еле уловимому звону, который, как говорили, всегда стоял в июне над Гнилым покосом.

Красный конец стрелки показывал прямо на болото. Мальчик встряхнул компас; стрелка заметалась под стеклом, покачалась из стороны в сторону и снова замерла в прежнем положении. Тогда он осторожно стал поворачивать коробочку, надеясь, что стрелка все-таки показывает неверно. Может быть, она зацепилась или случилось что-нибудь другое… Ведь это неправильно, что он, восьмилетний мальчик, должен идти прямо туда, где, наверное, валяются рога дурной лакшеевской коровы. Но как он ни старался обмануть стрелку, она упрямо показывала на болото.

А если не сделать так, как показывает стрелка, Сенька останется лежать в лесу с ногой, изогнутой нелепо, как ложка в стакане с чаем.

И мальчик пошел прямо. Он ступил на податливую, пружинящую, как матрац, землю и сразу провалился по колено. Маленькие юркие пузыри защебетали возле ноги. Болото вздохнуло, неохотно выпуская ногу. Второй шаг был таким же трудным. Но скоро земля стала тверже, и он пошел быстрее. И тогда снова послышался тихий неумолчный звон. Он висел над болотом — монотонный, идущий со всех сторон, как будто звенели и земля, и воздух.

На кистях рук шевелилось что-то прилипчивое и колючее, как шелуха. Комары! Мальчик не заметил их сразу потому, что их было слишком много. Они облепили одежду и каждую клеточку голой кожи. Мальчик побежал, но серое облако по-прежнему плыло над головой — живое, беспокойное, неутомимое.

Кончилась твердая поляна, и нога с размаху погрузилась в трясину. Мальчик упал плашмя. Кочки охотно расступились. Что-то холодное цепко схватило за ступню. Он рванулся. Колыхнулся мягкий живот земли, вздрогнули соседние кочки. Болото не отпускало.

И тогда мальчик заплакал. Он не думал ни о чем в этот момент, он слишком устал и измучился, чтобы думать. Он просто лежал и плакал.

Комары облепили лицо и шею, но он уже не чувствовал боли. Он провел рукой по лицу. Комары посыпались в воду. Но на смену им с тупым комариным бесстрашием бросились новые.

Мальчик оперся руками на кочки и начал осторожно раскачивать ногу. Трясина отпускала неохотно, по сантиметрам. Выдернув ногу, он прополз несколько метров и встал. Промокший мешок стал еще тяжелее. Лямки врезались в набухший ватник, но тяжесть мешка не ощущалась отдельно: он как бы слился с одеждой, припаянной водой к телу.

Мальчик разжал кулак. Пучок травы скатился с ладони. Компаса не было.

И тогда он снова заплакал.

Но слезы мешали видеть. Он вытер глаза кулаком, лег на живот и принялся шарить в илистой воде между кочками. Перед лицом запрыгали пузыри. Склонившиеся над головой кустики травы показались ему непомерно большими, как деревья. Они закрыли горизонт и солнце. На краях стеблей четко выделялись зазубрины. И мальчику вдруг показалось, что он стал очень маленьким, как муравей, и может теперь ползти по этим стеблям и не проваливаться больше в воду.

Наконец он нащупал коробочку компаса и с трудом встал на ноги. Под стеклом, в желтой воде по-прежнему неподвижно стояла стрелка.

Мальчик пошел вперед. Оступаясь на кочках, разбрызгивая воду, он шел с бесстрашием бесконечно уставшего человека.

Под ногами перестало чавкать. Колючая ветка хлестнула по лицу, и это было даже приятно: будто почесала зудевшую кожу. Показались прибрежные кусты, но мальчик не увидел их. Он уже почти ничего не видел: брови и веки оплыли от укусов, кожа стала упругой, как сырое тесто.

Он сел на песок у самой воды. Услышал гудок и клёкот воды за кормой. Снизу шел пароход. На пароходе играло радио, и до берега доносилась музыка, вздохи машины и громкий разговор. Звуки не смешивались и были слышны каждый в отдельности. Говорил уверенный густой голос:

— … А в Красноярске на самолет — и в Сочи. Вода — двадцать девять градусов… Пальмы! Мандарины прямо с дерева! Представляете?

Мальчик разлепил пальцами веки. Пароход шел близко. У перил лицом друг к другу стояли двое мужчин.

— Э-э-э-э-й, дя-а-денька! — крикнул мальчик.

— Мандаринов еще нет, — ответил другой голос, — они в октябре…

— Э-э-э-й, сто-о-йте! — снова крикнул мальчик и замахал руками.

На этот раз его услышали. Мужчины повернулись, и один из них тоже помахал рукой. Вдоль берега, шипя, прокатилась волна. Пароход скрылся за поворотом.

Перед глазами мальчика поплыли большие искрящиеся шары. Все происшедшее сегодня, казалось, было давным-давно. И очень хотелось спать. Он прижался щекой к мокрому песку и подумал устало: «Сенька, наверное, умер…»

«Сенька умер… Сенька умер…» — застучало в висках, и, когда смысл этих слов дошел до сознания, мальчик вскочил на ноги. Вернее, ему показалось, что вскочил. Он поднялся медленно, с трудом расстегнул ватник и сбросил его вместе с мешком. Затем снял штаны и прикрыл ими мешок с промокшей мукой.

Из-за кустов выплыла лодка. Две женщины, сидя между копенками сырого сена, не спеша гребли по течению. Они увидели мальчика и бросили весла.

Он стоял по пояс в воде, съежившись, и всхлипывая. Потом шагнул вперед, поплыл, мотая головой, крестя воду неуклюжей мальчишечьей саженкой. Плыл он как-то странно: правая рука загребала ладошкой, левая — кулаком.

— Купальщик! Дурной! — крикнули женщины.

Мальчик поднял голову из воды, и они увидели его распухшие, слепые веки.

Когда его втаскивали в лодку, из разжавшегося кулака выкатилась и упала на колени одной из женщин черная коробочка компаса.

…К вечеру Семен уже лежал в больнице. А мальчик только через два дня увидел солнце.

Его спросили:

— Зачем полез в болото? Обойти не мог?

— Сенька сказал: «Не сворачивай», — ответил он.

— Ну, а вплавь-то зачем? Ширина здесь — километр, а то и больше. Утонул бы…

— Сенька сказал: «Не сворачивай», — упрямо повторил мальчик и нахмурился. — У меня был компас… И стрелка показывала все время прямо. Я же не виноват, что он так устроен.

Мой друг Степка

В субботу на уроке географии Степка Хокканен получил двойку. Я считаю, что получил он ее за свой язык.

Говорят, будто финны народ неразговорчивый. Степка — финн, но болтает почище любого. Из-за этого мы с ним и дружим. Мне нравится, что он может ответить на какой хочешь вопрос. Даже если не знает, — соврет, но ответит. А Степке нравится, что я больше молчу или поддакиваю и он может говорить сколько влезет. Меня всегда хвалили за скромность. Раньше мне было это приятно, и теперь я вырос такой скромный, что самому противно. Иногда возьму и просто для себя начну придумывать какую-нибудь историю. Получается не хуже, чем у Хокканена. Но при нем не могу, он меня забивает. Еще мне нравится, что Степка умеет становиться бешеным, когда захочет. Если, скажем, на нас по дороге из школы нападут ребята с турбазы, то у Степки лицо сразу делается красным, а на шее надувается жила. Он швыряет портфель в грязь и идет прямо на турбазовских, размахивая кулаками. Турбазовские разбегаются, хотя в этот момент ничего не стоит дать Степке в поддыхало, потому что, размахивая руками, он закрывает глаза.

Сначала мы со Степкой дружили просто так, из-за того, что рядом живем. Но потом нам понравилось и мы договорились дружить на всю жизнь. Мы решили все делить пополам. Один раз Степка достал семь кованых крючков. Он сразу отдал мне три и себе взял три, а лишний бросил в колодец. Потом мы целый день доставали крючок магнитом, чтобы он не попал кому-нибудь в ведро.

А когда еще весной к нам приезжал папин товарищ, охотник, и оставил полпачки патронов, я тоже принес их Степке. Он стащил у отца ружье, мы ушли в лес подальше и начали подбрасывать свои шапки и стрелять в них по очереди. Степка стреляет лучше меня: он попал в свою шапку, а я нет. Поэтому его выпороли, а меня нет, и он злился на меня целую неделю.

И все-таки я завидую Степке. Пускай бы и меня пороли: по крайней мере все кончается очень быстро, да потом еще жалеют. Меня вот не жалеют нисколько. Как начнут родители воспитывать, так и воспитывают по два часа — даже уроки делать некогда. И все примеры приводят из своей жизни, будто они были такие золотые — прямо серебряные. Мне надоест их слушать, и я начну кашлять. А они и кашель используют.

— Вот, ходишь — душа нараспашку… Видишь, к чему это приводит? Так и до чахотки недалеко! А мы ведь тебе только добра желаем…

А по-моему, если желаешь человеку добра, то не надо все время об этом говорить, потому что к таким словам привыкаешь и никакого добра уже не заметно.

Я один раз даже не вытерпел и сказал:

— Во-первых, не чахотка, а туберкулез! А во-вторых, теперь туберкулез вылечивают пенициллином, как дважды два!

После этого мне еще час объясняли, что я грубиян, и спрашивали, почему я начал портиться, хотя раньше был скромным. Хоть бы про скромность не говорили! Мне эта скромность хуже туберкулеза.

Вот Степка, небось, не скромный. Зато и делает, что хочет. Захотел — и влюбился в Нину Полянскую. Об этом весь класс знает, потому что с некоторых пор Степка стал толкать ее на переменках. А Полянская тоже влюбилась в Степку; она всегда говорит: «Ты, Хокканен, дурак! Дождешься…», но никогда не жалуется. Теперь им весь класс завидует.

В субботу Степка доказывал, что двойку он схватил из-за Полянской, но я все-таки думаю, — за свой язык.

Анна Наумовна спросила Степку строение атмосферы. Он объяснил, почему внизу воздух плотный, наверху — разреженный, но на какие слои делится атмосфера, забыл. Анна Наумовна стала ему задавать наводящие вопросы. Степка видит, что ему все равно не вспомнить, и начал, как обычно, Анну Наумовну заговаривать. Она его спрашивает про слои, а он говорит:

— Ага, Анна Наумовна, в верхнем слое совершенно дышать нечем. Я вот читал: один раз туда орел нечаянно залетел и задохнулся без воздуха.

(Про орла он, конечно, выдумал.)

— Хокканен, тебе понятен мой вопрос? — сказала Анна Наумовна. — Ответь четко и ясно: на какие слои делится атмосфера земли? Ну… Тропо…

— Ага, Анна Наумовна… Если на реактивном самолете лопнет кабина, то летчика раздавит воздушной волной. Внизу очень плотный воздух.

Анна Наумовна рассердилась.

— Стыдно, Хокканен, не знать таких вещей! Даже если ты не читал учебник… В наш век — век спутника! — об этом знает каждый школьник. Во всех журналах написано. Ты хоть журналы читаешь?

«Век спутника» — любимое выражение Анны Наумовны. Когда запустили спутник, она прибежала в класс с газетой и весь урок читала нам сообщение и объясняла устройство приборов, которые там установлены.

И ребята тогда здорово обрадовались, что наши запустили спутник вперед всех и что нас в тот день не спрашивали по географии. С тех пор Анна Наумовна всегда говорила «век спутника», если на нас сердилась.

Степка, услыхав про спутника, понял, что дело плохо, и уже мечтал о тройке. Но в это время Полянская нарисовала на промокашке рожу с длинным языком и потихоньку показала Степке. Если бы это сделал кто-нибудь другой, то Степка стерпел бы, как миленький… А тут у него даже уши зашевелились от злости. Но Полянскую он сейчас тронуть не мог и сказал Анне Наумовне:

— Я читаю журналы, Анна Наумовна. В одном журнале написано, что в нашей школе есть всякие ненормальные художники…

Анна Наумовна даже покраснела.

— Ты о ком, Хокканен?

Степка испугался, что она приняла на свой счет, и заторопился:

— Я не про вас, Анна Наумовна! Честное слово, не про вас…

Этим оправданием он только испортил дело.

— Иди на место, Хокканен! За ответ — три, за поведение — единица, в среднем — двойка. И останешься после уроков, я с тобой поговорю.

После уроков мы остались вместе. Анна Наумовна подошла к нам в коридоре.

— Хокканен, — сказала она, — почему ты не можешь сдерживать свой язык? Если тебя спрашивают урок, ты говоришь бог знает о чем, только не о том, что нужно. Что это за орлы? При чем тут летчики, художники?

— А чего она…

— Кто «она»?

— Да тут одна. Только я не про вас, честное слово!

— Я не интересуюсь твоими секретами, — сказала Анна Наумовна. — Я только хочу, чтобы ты вырос знающим и умным человеком. Завтра ты придешь в школу и будешь заниматься со мной дополнительно, пока не ответишь по всему материалу за неделю.

— Завтра воскресенье!

— А ты думаешь, Хокканен, что мне интересно заниматься с тобой в воскресенье? У меня есть семья. У меня двое ребят, ты сам знаешь… Но все же мне приходится сидеть с тобой в воскресенье.

— Да, — повторил Степка. — Приходится сидеть в воскресенье. Да еще в век спутника.

Я стоял рядом. Мне ведь тоже было обидно, потому, что мы в воскресенье собирались идти смотреть, как взрывают гранит в карьере. Но все-таки Степка зря сказал про спутника. Анна Наумовна покачала головой и ушла.

— Она еще у меня дождется! — сказал Степка.

— Не хвались, Степка, ничего ты ей не можешь сделать.

— Да нет, не Анна Наумовна, а Нинка…

— Ты же в нее влюбился!

— Я ее уже два часа ненавижу, — сказал Степка.

Пока мы шли домой, я все время думал, как объяснить Степке, что он зря сказал про спутника. А Степка уже про это забыл. Он такой: если сам забыл, то думает, что и другие быстро забывают.

* * *

В воскресенье утром мы со Степкой отправились в школу. Мне хоть не нужно было, но я пошел — все равно дома делать нечего. До нашей школы, если бегом по дороге, всего пять минут. Но Степка уговорил меня идти лесом к Мраморному озеру, потом повернуть к железной дороге, а потом уже — в школу. Он сказал, что на свежем воздухе у него лучше работает голова и он хочет все повторить вслух.

В лесу было много снега. Мы набрали полные валенки, пока выбрались на тропку.

Конечно, Степка повторять ничего не стал. Он шел впереди и все время старался незаметно тряхнуть ветку, чтобы меня обсыпало снегом. Потом стал петь песню, которую слышал по радио: «Кольцо души-девицы я в море уронил…»

Кроме этой строчки, он ничего не помнил, но ему очень нравились слова «души-девицы». Дойдя до этих слов, он всегда начинал смеяться. Я сказал ему, чтобы он хоть немного повторил. Но когда Степка поет про девицу, с ним разговаривать невозможно. Лишь один раз он остановился, задрал голову и сказал:

— Эх, атмосфера какая синяя!.. Почему, Мишка?

Вышли мы на Мраморное озеро. Там у лунки сидел человек с удочкой. К нам, на Карельский перешеек, каждое воскресенье приезжают из города, но мы никогда не видели, чтобы ловили на Мраморном. Там и летом нет ничего, кроме раков.

— Клюет? — спросил Степка.

Человек этот очень обрадовался, когда Степка его спросил. Наверное, ему надоело сидеть одному.

— Все утро клевало, — сказал он и похлопал по рюкзаку, — килограмма три поймал. Да все мелочь. А сейчас не клюет, как обрезало.

Нам было смешно. Мы-то знали, что в Мраморном нет ни рыбешки. Там вода гнилая. Но Степка тут же сказал, что в озере водятся зеркальные карпы.

— Нет, карпа я ни одного не поймал, — вздохнул человек, — все окуни.

Мы ушли, а он остался ловить зеркальных карпов. Мы ничего ему не сказали. Рыбаки, они все ненормальные, все равно он просидит до самого вечера. По крайней мере, хоть будет думать, что может поймать рыбину, и от этого ему станет веселее сидеть.

Только мы со Степкой вошли в лес, как услышали совсем рядом выстрел. Потом кто-то крикнул:

— Держи, держи! Уйдет!

— Чего они его, руками ловят, что ли? — сказал Степка. Он думал — заяц.

Вдруг справа от нас затрещали кусты и выбежал лось. Увидел нас и — в сторону. Мы сами испугались не меньше его. Глаза у него дикие! Видно, злой был или это от страху…

И тут наперерез лосю из кустов выскочили двое таких… Ну, вроде дачников — в бурках. И ругаются, как пьяные. Лось прыгнул через куст. Легко; легко прыгнул, — чуть ногами шевельнул. Мне даже показалось, что он на землю не опустится, а так и улетит.

Дачники в него сразу из двух ружей — баб-бах!

Лось упал на землю, присел на задние ноги. Потом повалился рогами в снег. А сам еще дышит, и у него под брюхом снег красный.

Дачники закричали:

— Сергей Сергеевич, идите сюда! Готов!

Видим, по кустам еще один ломится. Ветки раздвигает и тоже ругается. Вылез на поляну.

— Где он? А-а, вот он, голубок! Не стреляйте! Я сам добью.

Наставил ружье и выстрелил два раза прямо в упор. Лось голову запрокинул, дернулся и затих. Тогда этот, Сергей Сергеевич, скомандовал:

— Встаньте поближе, я вас увековечу.

Дачники подошли к лосю, поставили ему ноги на спину и ружья взяли наперевес, как часовые. А он достал из-за пазухи фотоаппарат и щелкает. Потом сказал:

— Теперь меня давайте.

Я стою, а мне лося жалко, ну прямо, как человека. У нас их много развелось, — к самым домам подходили. Мы со Степкой для них в магазине соль покупали, они соль любят.

Степка тянет за рукав: «Идем поближе, посмотрим» — а я не хочу идти, потому что боюсь на лося смотреть. Но Степка настоял. Мы подошли и говорим: «Здравствуйте!»

— Здравствуйте, если не шутите, — говорит Сергей Сергеевич, — Вам что нужно?

— Мы — посмотреть, — говорит Степка.

— Вы что, одни? Или еще с вами есть кто-нибудь?

— Одни. У вас «зауэр три кольца»?

— Нет, у меня «ижевка», — отвечает Сергей Сергеевич, а сам озирается и ногой притоптывает.

Я взглянул на лося и отвернулся, чтобы мне его еще больше жалко не стало. Глаза у него открытые, а в них все отражается: деревья, облака и даже я — только все очень маленькое.

— Ну и ладненько, — говорит Сергей Сергеевич, — поглядели, а теперь шагайте.

— Почему? — спрашивает Степка. — Вам лесу жалко?

— Тебе еще объяснять! Ну, шагай, не порть атмосферу!

Как он сказал про атмосферу, у Степки даже глаза стали круглые.

— А ваше какое дело!

— Брысь! — говорит Сергей Сергеевич, а сам все озирается.

Степка отошел немного и вдруг кричит:

— А разрешение у вас есть, чтобы лося убить?

Тут они все трое затоптались на месте, а один дачник говорит:

— Пойдемте, Сергей Сергеевич, ну его к черту…

А Степка орет:

— Покажи разрешение! Покажи, а то отца позову!

Сергей Сергеевич — к нему. Степка отпрыгнул в сторону и опять:

— Нет разрешения? Да? Па-а-па! Иди сюда-а-а!

Они как услышали про папу, — ружья под мышки и заторопились. Мы тогда совсем догадались, что никакого разрешения у них нет. Они просто браконьеры и жулики.

Степка подскочил ко мне и шепчет:

— Мишка, пойдем за ними!

— А что мы сделаем? Нам одним не справиться.

— Куда-нибудь они придут, не будут в лесу ночевать. Позовем людей и задержим. Они ведь жулики!

Дачники вышли на тропу. Идут и на нас оглядываются. Степка шагает сзади метров на пятьдесят и орет во всю глотку:

— «Самовольный отстрел лося карается принудительными работами сроком на один год или штрафом пятьсот рублей!»

У Степки отец — егерь. Дома у них висят плакаты с правилами охоты. Степка их наизусть выучил. Кончилось про охоту, он заорал про рыболовство:

— «Воспрещается ставить переметы более чем на пятьдесят крючков, а также…»

Я смотрю, дачники чуть не бегом побежали. Меня смех разбирает: такие здоровые, а от нас удирают. Но когда Степка стал орать про переметы, Сергей Сергеевич не выдержал. Повернул обратно и — за Степкой. Степка — назад, а я растерялся и стою. Он несется прямо на меня; лицо у него красное, и топает, как бык. Но, видно, ему очень хотелось самого Степку измолотить. Он мимо меня пробежал, будто и не заметил. Мне даже обидно стало. Я ему от обиды шепчу вслед: «Браконьер!» — но голос у меня тихий, мне и самому еле слышно.

А Степка пробежал немного по тропе и свернул в лес, прямо по снегу. Сергей Сергеевич — за ним, завяз по самый свой меховой полушубок. Стоят они друг против друга метрах в двадцати. Сергей Сергеевич ругается, а Степка орет:

— Па-а-па! Иди-и сюда-а-а!

Сергей Сергеевич шагнет вперед, Степка шагнет назад. Сергей Сергеевич — назад, Степка — вперед. Сергей Сергеевич плюнул и побежал обратно. А Степка — ему вслед, на весь лес:

— Браконьер чесоточный! Все равно не отстану! — и снова: — «Лица, виновные в нарушении вышеуказанных правил, привлекаются к уголовной ответственности…»

Степка совсем осмелел, прямо на пятки им наступает. А они табуном несутся, и от них — пар.

Скоро мы выбежали на какую-то совсем незнакомую дорогу.

— Сейчас мы их сцапаем, — говорит Степка. — Машина пойдет или еще кто…

Вдруг дачники свернули с дороги. Смотрим, на обочине стоит машина, синяя «Победа». Они в эту машину — плюх! машина — фырк! — и уехали. Мы даже номера не разглядели. Стоим посреди дороги.

— Зря ты их напугал, — говорю я Степке. — Не нужно было про уголовную ответственность… Нужно было сделать вид, будто мы отстали, а потом следить. Хоть бы номер записали!

— Я и не хотел их пугать. Это я от злости. Я же не знал, что они напугаются.

В этот момент над нашим ухом что-то как загудит. Обернулись. Видим — грузовик. Шофер из кабины высунулся и грозит кулаком.

— Не понимаете, что дорога скользкая? Из-за вас, из-за паразитов, только в тюрьму сядешь!

А я вижу, у Степки глаза забегали, забегали. Значит, придумал что-то.

— Товарищ водитель, мы не нарочно. Мы в больницу к брату идем. Подвезите нас, пожалуйста, до Приозерска.

— Какой еще брат?

— Мой, — отвечает Степка. — Ему живот резали.

Шофер помолчал и спросил:

— А сколько лет твоему брату?

— Пять.

— Дела-а, — удивился шофер, — такого малька режут. Ну, садитесь.

Сели мы в кабину. Проехали немного. Шофер спрашивает:

— А что доктора-то говорят? Живой будет?

— А он и не живой, — отвечает Степка.

— Хоронить, значит, едете?

— Нет… У меня брата и сроду не было.

Шофер как тормознет, аж машину занесло.

— Вылезайте, паршивцы!

— Товарищ водитель, — говорит Степка, — я же вам честно признался. Я и врать не хотел, только, если мы говорим правду, нам ни за что не верят. А если соврем, — верят. Нам обязательно нужно быстрей в милицию.

— К сестре? — спрашивает шофер.

— Нет! — говорит Степка. — Честное пионерское!.. — и рассказал про лося.

— А без вранья нельзя было? Сказал бы правду, я бы и так подвез.

— Да нет, — говорит Степка, — я уж знаю… Тут обязательно нужно, чтобы кто-нибудь заболел или умер. Иначе ни за что не подвезут.

Шофер засмеялся и тронул машину. И всю дорогу ему чего-то смешно было. Даже чуть на корову не наехал.

Подвез нас до самой милиции, вылез из машины и тоже пошел с нами. В милиции — дежурный. Лейтенант. Молодой такой, румяный. Степка ему все рассказал. И еще прибавил для убедительности, что они все с кинжалами. Я стою и завидую: я бы никогда про кинжалы не придумал. Но у лейтенанта и без кинжалов глаза разгорелись.

— Номер заметили?

— Нет, не заметили.

Лейтенант снова сел.

— Тюхи! Как же я их задержу!

И вдруг шофер говорит:

— Слушай, лейтенант, раз такое дело, — грузись в мою машину. Эти ворюги из города, не иначе. Мы их на шоссе догоним. На шестьдесят первом километре — пост ГАИ. Ты позвони, пусть задержат. Какого цвета машина?

— Синего, — говорит Степка.

Все так и вышло, как сказал шофер, ну прямо точно. Через час мы их догнали. Только видим, — не одна синяя «Победа» стоит, а целых четыре. Пассажиры повылезали, ругаются, руками размахивают. Один кричит, что он в театр опаздывает, другой на самолет торопится.

А один, в пыжиковой шапке, стучит кулаком по капоту и твердит:

— Да вы поймите! Она же не синяя! Не синяя! А ультрамариновая! Уль-тра-ма-ри-но-ва-я!

— Ну, дадут они тебе жару, лейтенант, — говорит шофер.

Лейтенант вылез из кабины. Они все — к нему.

— Это вы нас задержали?!

— Как на улице хулиганы, так их нет!

— Дайте вашу фамилию!

— Раз в неделю отдохнуть не дают!

А Степка бегает вокруг нашей «Победы» и орет:

— Вот эти, товарищ лейтенант! Идите сюда! Вот эти!

Такой шум стоит, будто бетономешалка работает.

Лейтенант то одного уговаривает, то другого, но они не слушают. Дядька в пыжиковой шапке тянет его за рукав к своей машине и все кричит, что она ультрамариновая. Я сижу в кабине, и вылезать чего-то не хочется. Ведь на самом деле не лейтенант все затеял, а мы.

Но тут был еще инспектор ГАИ, который их задержал. Спасибо, хоть он помог. Встал около лейтенанта и говорит:

— Товарищи, хватит кричать. Лейтенант исполняет свой долг, а вы портите ему нервы. Был приказ — задержать синюю «Победу»… А вы, граждане, простояли всего полчасика, но зато помогли задержать преступников. Теперь можете ехать; кроме этой машины… Спасибо, — снимает перчатку и протягивает руку. — И вам спасибо. И вам.

Они поворчали еще немного и уехали. Даже фамилию не записали. А тот, который на ультрамариновой, еще свой адрес оставил, как свидетель.

Инспектор говорит лейтенанту:

— Ну, вы, лейтенант, теперь сами разберетесь?

— Так точно, товарищ капитан.

— Счастливо. — Сел на свой мотоцикл и уехал.

Пока шум был, дачники сидели в своей «Победе». А когда лейтенант к ним подошел, вылезли. Стоят и злятся.

— Ваши документы!

— Прошу вас, — говорит Сергей Сергеевич.

Лейтенант проверил документы и мнет их в руках.

— Здесь речь шла о преступниках, — снова говорит Сергей Сергеевич. Вид у него злющий, прямо благородный. — Очевидно, это — мы?

Другие двое стоят молча, тоже изображают, будто сердятся.

— Предъявите разрешение на отстрел лося.

— Может быть, вы объясните, в чем дело? Какого лося? Вы что-нибудь понимаете, друзья? — Сергей Сергеевич оборачивается к своим.

А они стоят, как святые. Один из них говорит:

— Ничего не понимаю! Просто цирк какой-то…

— В лесу вами убит лось. Вот эти двое ребят указывают на вас.

— Эти двое хулиганов, — говорит Сергей Сергеевич и от своего благородства чуть не лопается. — Эти двое хулиганов могут выдумывать все, что им угодно. Но отвечать будете вы. Мы действительно были в лесу, но никакого лося не видели. И даже не истратили ни одного заряда. Я не обязан перед вами отчитываться, но все-таки покажу… Взгляните на стволы, — переламывает свою «ижевку», а стволы внутри — как зеркало. Значит, вычистили по дороге.

— Ты можешь показать это место? — спрашивает лейтенант Степку.

— С дороги я не найду. А вот пойдемте к нашему дому, потом — к Мраморному озеру, тогда сразу найду.

А они на Степку даже внимания не обращают.

— Вот видите, они сами путаются, — говорит Сергей Сергеевич. — Я даже допускаю, что где-то в лесу убит лось. Допустим, мы сделаем глупость и придем на это место. Что дальше? Вы спросите у лося, кто его убил?

— Да они же убили! — кричит Степка. — У него еще подлости хватает говорить!.. Мишка, скажи ему!

Я стою, и мне как-то неудобно. Я в жизни не видел, чтобы так врали. У лейтенанта вид тоже растерянный. Ведь и правда, даже если придем на то место, все равно не докажешь. Мы-то думали, что они сразу по-честному сознаются…

Шофер молчал, молчал и говорит:

— Я этим огольцам вот как верю! А ты — это Сергею Сергеевичу — просто жук навозный!

— Да это какой-то бандитизм! — возмутился Сергей Сергеевич. — Задержали… оскорбляют! Верните немедленно документы! А я этого так не оставлю, — я в «Правду» напишу!

— Жалуйся на меня своей бабушке, — говорит шофер. — Поехали, лейтенант, ничего ты им не докажешь.

Лейтенанту, вижу, никак не хочется документы возвращать. Повертел он их в руках, покраснел даже, но отдал.

А Степка стоит, чуть не плачет, и на шее у него жила надулась. Я думал, он сейчас станет бешеным и кинется на них. Но он бросился не на них, а к «Победе». Схватил с сиденья фотоаппарат и побежал по дороге. Сергей Сергеевич побледнел сразу и — за ним.

— Стой, негодяй!

Только не ему со Степкой гоняться. Пробежал метров сто и пошел шагом. А Степка мчит, как заведенный.

Лейтенант растерялся, глаза у него стали круглые, как у кошки. Говорит мне:

— Это что же такое? Вы и вправду хулиганы!

Сергей Сергеевич остановился, даже идти не может. Тогда и Степка остановился. Лейтенант кричит:

— Отдай сейчас же!

А Степка далеко — еле слышно:

— Не… не пойду… он мне морду набьет.

— Давай в машину! — говорит лейтенант шоферу. — Догоняй его!

Я еле-еле успел прыгнуть в машину. Проехали мы мимо Сергея Сергеевича, а Степка никуда не бежит. Повесил аппарат на сучок, вышел на обочину и стоит, ждет. Довольный такой.

— Стой! — кричит ему лейтенант.

— Я и стою, — говорит Степка, а у самого — рот до ушей.

Лейтенант спрыгнул, схватил Степку за руку и втолкнул в кабину.

— Я с тобой в Приозерске рассчитаюсь!

— Да, товарищ лейтенант… — начал было Степка.

— Молчи! Разговаривать с тобой не хочу.

— Да вы сначала послушайте…

— И слушать не хочу!

— Пожалуйста… — говорит Степка.

И мы уехали. А фотоаппарат остался висеть на сучке.

Приехали в Приозерск. Лейтенант написал шоферу какую-то бумажку. Шофер ушел. Нас лейтенант посадил за перегородку. Сам сидит, молчит. Уж тут даже и я не выдержал.

— Товарищ лейтенант, да честное слово!.. Хоть идемте в лес…

Лейтенант молчит, бритвой на столе чертит. Потом встал.

— Пойдемте.

Мы идем по улице и думаем: «Куда он нас ведет? В тюрьму, что ли?» А он идет впереди и не оборачивается. На улице уже темно, удрать можно, как дважды два. Но мы же не виноваты, чтобы нам удирать. Даже и не собираемся. Я Степке шепчу:

— Зачем фотоаппарат отдал? Там же они все засняты у лося…

Но Степка тоже молчит. Обиделся на лейтенанта.

Пришли мы в столовую. Лейтенант купил чаю и пончиков.

— Ешьте.

Мы хоть и обиделись, но стали есть, потому что были голодные. Лейтенант сидит, на скатерти узелки завязывает и сам не ест. Потом говорит:

— Слушайте, ребята, давайте по-честному… Убили лося или нет? Или вообще никакого лося не было?

Степка жует и молчит. Я говорю:

— Убили.

— Я вас отпущу, — продолжает лейтенант, — только скажите правду. Если они действительно убили, то жаловаться не будут и я еще это дело разберу. Можно следователя пригласить, экспертизу… Я номер «Победы» записал. А если ничего не было, то мне из-за вас влетит. Так хоть скажите, чтобы заранее знал.

Степка вынул изо рта недожеванный пончик и положил на тарелку.

— Вы с нами разговаривать не хотите, сами сказали.

— Хочу. Только не врите.

Но Степка не любит, чтобы все было просто. Говорит:

— Закройте глаза.

— Не дури.

— Ну, тогда отвернитесь.

Лейтенант вздохнул, но отвернулся. Степка вынул из кармана кассету от фотоаппарата и положил на стол.

— Пожалуйста.

— Это что еще?

— А то, — говорит Степка. — Пока он за мной по дороге бежал, я кассету вынул. Они, когда лося убили, стали сниматься. Теперь можно карточки отпечатать. Там все ихние морды с ружьями.

Лейтенант как вскочит со стула.

— А ты не засветил?

— Ну да еще… Что я, не знаю? Я смотал сначала. Хотите, можно хоть сейчас проявить? У меня тут фотограф знакомый.

— Ну, нет… — говорит лейтенант. — Хватит мне ваших знакомых! Я в лабораторию отдам. А сейчас идемте, домой провожу.

— А как насчет пленки? — спросил Степка. — Может, расписку дадите.

Лейтенант засмеялся.

— Будет тебе расписка. Из какой школы?

Степка сказал. Лейтенант нас немного проводил, остановил на дороге машину, и мы доехали почти до самого дома.

В понедельник Анна Наумовна вошла в класс — и сразу к Степке.

— Хокканен, ты почему не явился?

— Я шел… Только не дошел.

Ребята засмеялись, а Полянская покраснела. Наверное, она за воскресенье еще больше в Степку влюбилась.

— Что ты не дошел, мне известно. А вот почему не дошел, — объясни.

— Мы с Крыловым жуликов ловили.

Ребята еще сильнее хохочут. Они-то Степку знают и никак не думают, что он — всерьез. Даже Анна Наумовна губы прикусила, чтобы не засмеяться.

— Поймали?

— Поймали. Не самих жуликов, а фотографии… Но это все равно. Лейтенант следователя вызовет.

Анна Наумовна нахмурилась.

— Ну, вот что, Хокканен. Хватит мне этих летчиков, художников, жуликов, лейтенантов, следователей…

— И орлов! Орлов! — кричат ребята.

— И орлов… Останешься после уроков на два часа. У меня будет с тобой последний разговор.

В это время открывается дверь и заглядывает учитель физкультуры.

— Хокканена и Крылова — к директору.

— Что там такое? — спрашивает Анна Наумовна.

— Понятия не имею. Пришел кто-то из милиции.

Анна Наумовна даже побледнела.

— Мальчики, что вы натворили, говорите быстро.

А мы и сами напугались. Идем в кабинет, а у меня в ногах какие-то пузырики бегают. Анна Наумовна идет с нами. Постучались. Смотрим, у стола сидит наш лейтенант. Директор карточки в руках вертит.

— А-а, сыщики, — говорит директор. — Ну что, Хокканен, зашили живот твоему брату?

Лейтенант смеется. Вот уж действительно, — ничего на свете скрыть нельзя.

Директор тоже смеется.

— Вот товарищ лейтенант говорит: двое, из нашей школы… Мне сначала и невдомек — кто это мог быть? Но как про живот услыхал, сразу догадался — Хокканен! А с ним и Крылов, конечно.

Директор протянул нам карточки, а там все точно, как было: лось и они с ружьями. Жалко только, что нас не видно. Надо было нам пораньше из кустов вылезти.

Анна Наумовна заглянула через мое плечо.

— Боже мой, какое варварство! Значит, вы действительно помогли задержать этих людей?

— Можно сказать, — целиком их заслуга, — подтвердил лейтенант.

— Что же с ними теперь сделают?

— Судить будут. Я все материалы уже к следователю направил. Ребятишек в суд вызовут свидетелями, вы не пугайтесь.

— Теперь не испугаемся, — говорит директор.

И лейтенант ушел. Оставил нам на память две фотографии.

Одну карточку Степка подарил Полянской, а другую мы приклеили к забору и расстреляли снежками.

Я тебе верю

Кассирша аэропорта приподнялась со стула. Перед окном кассы стоял мальчик лет двенадцати, в летной канадке с капюшоном.

— Ты один хочешь лететь?

Мальчик кивнул.

— А откуда у тебя деньги?

Рука с деньгами выскользнула из окошка. Настороженно глядя на кассиршу, мальчик начал пятиться к выходу.

— Подожди.

Мальчик метнулся к двери. Но в этот момент проход загородила широченная фигура летчика.

— Задержите его!

Большая ладонь легла на плечо мальчика. Он рванулся. Ладонь легко, почти без усилия отстранила его от двери.

— В чем дело?

— Ах, это вы, Гога… Вот мальчик какой-то странный… Хочет один лететь. И деньги у него…

— Понятно, — сказал летчик, — сейчас разберемся.

Мальчик головой едва доставал до пояса высокого летчика.

— Что же, будем молчать? — спросил летчик. — Как зовут?

— Пусти!

— Не могу я тебя отпустить, — сказал летчик. — Ты объясни сначала, — куда летишь? Зачем? Может быть, я сам тебя повезу. Надо же мне знать. У нас порядок такой…

Задрав острый подбородок, мальчик смотрел на летчика, и губы его дрожали.

— Пусти! Не ваше дело!

— Чистый хорек! — засмеялась кассирша.

Летчик сердито взглянул на кассиршу. Та покраснела.

— Идем, — сказал летчик. — Поговорим по дороге.

Они шли вдоль ангаров, и рука летчика по-прежнему лежала на плече мальчика.

— Ты из дома удрал, верно?

— Ну да еще! — сказал мальчик.

— Тебя как зовут?

— Федя.

— В поселке живешь?

— В поселке.

— А кто твой отец?

— У меня нет отца.

— А мать?..

— У меня нет мамы, — сказал мальчик. — Пусти. Больно!

— А ты не убежишь? Даешь слово?

— Даю.

Летчик остановился и убрал руку с плеча.

— Вот и хорошо, — сказал он. — Всегда лучше, чтобы честно…

И в эту секунду мальчик бросился к забору. Он с разбегу прыгнул, навалился животом на заостренные доски частокола, перекатился на ту сторону и побежал к Енисею, топча запыленные кустики картофельной ботвы.

* * *

Уже вечером летчик шел вдоль стоянки «шаврушек». Возле одной из машин он остановился, постучал носком сапога по дутику[7] и сказал вполголоса:

— Как дела, шавруха? Тебе не скучно одной?

Машина молчала.

— Ты никого здесь не видела?

Машина молчала.

— Ты не видела человека, который продал свое честное слово? — уже громче повторил летчик и прислушался.

Но машина молчала, изо всех сил молчала!

— Ну?..

И вдруг «шаврушка» вздохнула протяжно и шумно:

— Пш-ш-фу-у…

— Давно бы так, — сказал летчик. Он шагнул к борту и откинул крышку багажника. В тесном закутке, скрючившись, лежал мальчик с красным от напряжения лицом. Он задерживал дыхание больше минуты.

— Слушай, Федя, — сказал летчик, — почему ты бегаешь и прячешься? Может быть, ты — жулик?

— Сам ты жулик, — сказал мальчик и заплакал.

Летчик подхватил его под мышки и поставил на землю.

— Я тебе не верю, — строго сказал он. — Ты слово продал. Может быть, ты и плачешь нарочно.

Федя перестал плакать.

— Не продал… — с вызовом сказал он.

— Почему же ты от меня убежал?

Федя отвернулся.

— Ну вот что, — сказал летчик, — идем. Покажешь, где твой дом. И не вздумай убегать — на этот раз догоню.

Они пересекли поле и оказались на дороге, ведущей к поселку. Федя шел посередине, загребая ногами.

— Перестань пылить, — сказал летчик. — Ты человек, а не бензовоз.

Федя ничего не ответил, но пылить перестал.

— А в багажник ты зря полез, — продолжал летчик. — Все равно его открывают перед вылетом: зажимы складывают. — Ну, Федор, понял теперь?

Федя отвернулся и снова начал пылить.

Летчик нахмурился.

— Напрасно я с тобой связался. Тебя, пожалуй, прямо в милицию надо бы отвести.

— Ну, ведите! — крикнул Федя, резко повернувшись к летчику. — Чего же вы не ведете?!

— Не веду потому, что сам такой был.

— Как я жулик, да? — звонко спросил Федя.

— Нет, не жулик. Такой же дурной.

Они молча прошли через весь поселок и скоро оказались на дальнем его конце.

— Где твой дом?

— Там остался.

— Почему же ты не показал?

— Забыл.

— Хорошо, идем обратно, — спокойно сказал летчик. — Постарайся не забыть на этот раз.

Через двадцать минут они снова стояли на дороге, ведущей к аэропорту.

— Ну?.. — спросил летчик.

— Забыл! — упрямо сказал Федя.

Летчик внимательно и строго взглянул на Федю. На лице мальчика ни смущения, ни страха, только — вызов. Летчик отступил на шаг и вдруг расхохотался.

— А ты упрямый! — проговорил он сквозь смех. — Только я тоже упрямый. Вы не знаете, где живет этот мальчик? — обратился он к женщине, проходившей мимо.

Женщина широко открыла глаза и с любопытством посмотрела на Федю.

— Ой, знаю! — сказала она. — Или натворил чего? Вон под зеленой крышей, — видите? Ихний — рядом.

— Спасибо, — сказал летчик.

— Да я лучше провожу, — заторопилась женщина. — Чего он наделал?

— Спасибо, — повторил летчик. — Теперь я сам найду.

— Ой, да тут и трудов-то нет ничего, — настаивала женщина. — Я вас и до крыльца доведу. Парень-то у вас в порту нахулиганил или как?

Летчик скосил глаза на Федю.

— Да тут такое дело… — серьезно сказал он. — Дом поджег.

— Неужто?! — ахнула женщина.

— Ага, — подтвердил летчик. — Каменный дом — с одной спички.

Федя отвернулся и фыркнул. Летчик легонько шлепнул его по спине, и они двинулись к дому с зеленой крышей.

— Балабон! — строго сказала женщина. — Язык-то без костей!

* * *

— Вор… вор… — тетка сидела на кровати, приложив ладони к вискам. Раскачиваясь, она почти пела: — Во-ор… сын моей сестры растет вором…

Деньги, свернутые рулончиком, лежали на столе. Когда тетка умолкала, слышно было, как бумажки похрустывают, распрямляясь. Но затем снова наполнял комнату ее голос. Казалось, где-то в углу запутался и дрожал в паутине бесконечно долгий звук: «и-и-и-и…»

— Грела его… кормила… Господи! Все в гнездо свое… все-то дом… Господи!

Летчик, стоя у двери, молча смотрел на тетку.

— Послушайте, — сказал он наконец, — мальчик с утра на аэродроме. Он не ел целый день.

— А я… — сказала тетка. — Он подумал, когда я ела? Кто об этом подумал?

— Ты ела утром! — крикнул Федя. — И деньги не твои! Они — за папу.

— Молчи, вор, — сказала тетка. — Неблагодарный вор!..

Федя сорвался с места, выбежал в сени, хлопнул дверью.

— Послушайте, так нельзя…

— Уходите, летчик, — сказала тетка. — Бог с вами, я вас не звала.

Летчику вдруг стало жарко. Нагнув голову, он шагнул в сени. Ему тоже хотелось хлопнуть дверью.

Федя был во дворе.

— Давно здесь живешь?

— Два года и три месяца.

— …И три месяца, — задумчиво повторил летчик. — Ну, пойдем, проводишь меня немного.

— Зачем?

— Затем, — сказал летчик. — Познакомимся. Придешь в следующий раз на аэродром — будет у тебя там знакомый. Ты с ребятами дружишь?

— Дружу. Только на улице. Домой она не пускает.

— Хорошо, — сказал летчик. — Идем.

Федя нерешительно потоптался на месте.

— А слово я не продал, — сообщил он. — Я когда говорил, фигу в кармане держал.

— Ну и что?

— И то… — сказал Федя. — Тогда не считается, вот что.

* * *

Отец погиб в апреле 1945 года в воздушном бою над чешским городом Братиславой. Федя родился через два месяца после его смерти. Два года назад ушла в тайгу и не вернулась Федина мать — инженер по лесному делу. Мальчик остался у тетки, которая недели две горевала и плакала. Тетка не умела плакать без слов.

— Ей теперь все равно, — говорила она. — А мне за что такое? За что?

Феде нестерпимо было видеть ее опухшее от слез лицо и то, как она привычно и торопливо крестится после еды, но тут же, взглянув в окно, выбегает на улицу и визгливо, краснея от натуги, начинает орать на ребят, играющих возле дома. Феде нестерпимы были ее разговоры с богом, которого она, кажется, жалела, как и себя, но которому все-таки жаловалась на свою долю, на погибшую сестру и на самого Федю.

Бог висел на стенке в углу. Это был человек с усталым взглядом, как будто измученный бесконечными теткиными просьбами. Из своего угла он печально смотрел на тетку, слушал ее брюзжанье и, казалось, сам готов был крикнуть ее же словами:

— Господи, да когда же все это кончится!

Когда тетка вытирала полотенцем тарелки или стирала Федину рубаху, то с лица ее не сходило выражение скорби и, как ни странно, тихой внутренней радости. Ей было приятно, что она мучается и что мучения эти видны всем, в том числе богу и Феде. Тетка любила страдать и умела это делать…

— Может, она и не сестра маме? — сказал Федя летчику. — Мама к ней не ходила. Она была веселая… И фамилии у них разные.

Свесив ноги в канаву, они сидели у дороги на полпути к аэродрому.

— Чудачина ты, — отозвался летчик. — У твоей мамы фамилия мужа.

— Папина?

— Да.

Федя опустил голову и зябко повел плечами. Стало тихо. В этой тишине плыл далекий, еле слышный звон. Он доносился сверху. Высоко над поселком шла четверка самолетов с лихо заломленными назад крыльями. Они появились прямо из неба и растворились в небе, оставив после себя розовый пенистый след.

— Почему они у нас не садятся?

— Это военные машины, — сказал летчик. — Знаешь, на какую высоту они забираются? Там небо уже не голубое, а темно-синее, и даже днем светят звезды.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. — Летчик поднялся, отряхнул брюки. — Ты приходи на аэродром, летать научу. Спросишь Гогу Сизова. Договорились?

— Приду, — сказал Федя.

* * *

Федю пускали всюду, даже в радиорубку. Его видели то в ремонтных мастерских, то в кабине тягача-буксировщика, то в учебном классе, где на стенах висели пропеллеры и разрезанные цилиндры на досках.

Но больше всего Федя любил полеты с Гогой.

В этих полетах Федя сидел на пилотском кресле, Гога — справа, пассажиром.

Федя сжимает ручку управления, ноги его лежат на педалях. Он слушает негромкие команды летчика.

— Крен влево!

Ручка плавно идет влево. Только ручка! Ноги замерли на педалях. Ни в коем случае нельзя качнуть педалями. Не вираж, а крен. Только ручка!..

— Выравнивай! — и сразу: — Правый вираж с набором высоты!

Правая педаль… ручка на себя и чуть вправо… Еще на себя… «Здорово! Молодец! Я молодец!..»

Федя косится на Гогу. Тот отрицательно покачивает головой.

— Ты свалил машину в штопор, — с огорчением говорит он.

Штопор! Вихляясь волчком, земля несется навстречу самолету. Она приближается с каждой секундой… Левая педаль утоплена до отказа. Ручка от себя или на себя? Постой, как же ручка?.. Кажется так! Теперь хорошо! Хорошо? Снова взгляд направо.

— Какая была высота?

Федя, чувствуя неладное, на всякий случай прибавляет:

— Тысяча метров.

— Нет, — говорит Гога. — Высота была двести метров. Ты у нас покойник.

— Я тороплюсь, когда ты командуешь, — говорит Федя. — Лучше я сам.

— Ну что ж, давай сам.

Короткое движение руки к щитку… Стартер… газ… еще газ… Ручка на себя… еще на себя… Все точно, все как нужно! Гога уже не хмурится. Значит, все в порядке. Над головой плывут облака… Если не смотреть на поле и самолеты, стоящие на нем, то кажется, что «шаврушка» постепенно отрывается от земли и уходит в полет. Спокойный горизонтальный полет. Никаких виражей. Тут Федя не собьется. Легкими покачиваниями педалей и ручки он выравнивает машину.

— Где мы? — Гога смеется. Но теперь Федю не запутаешь.

— Какой ветер?

— Южный.

«Южный», — значит, взлетали прямо на юг. Прошло минут пять…

— Внизу — Канготово!

Гога хохочет, показывая чуть ли не все тридцать два зуба. «Чего ему так смешно?»

Еще через пять минут:

— Где мы?

— Под нами — Искуп.

Внезапно Гога приподнимается и, опершись руками о борт, выпрыгивает из машины на поле. Ну, это уже свинство! На «шаврушках» летают без парашютов.

Федя встает с кресла и вытягивается, разминая ноющую спину.

— Ты уже покойник! — сердито говорит он. — Высота была двести метров. Ты разбился насмерть.

Вместо ответа Гога показывает на рукоятку тормоза. Она отведена до упора. Колеса схвачены намертво. Значит, не было никакого полета. В лучшем случае «шаврушка», завывая от натуги, проползла на брюхе несколько метров.

Федя смотрит на тормоз и краснеет.

— Ну, довольно, — говорит Гога. — Идем в столовую.

И Федя понуро бредет за Гогой в столовую.

* * *

Вечером Федя долго ворочается на скрипучей раскладушке, поставленной рядом с кроватью Гоги. Теперь он часто ночует в авиагородке. Тетка не обижается: расходов меньше.

Федя вздыхает, переживая дневную неудачу.

— Да ладно тебе… — говорит Гога. — Ты ведь просто не взлетел.

— А штопор?

— Ну, штопор — это да, — соглашается Гога. — Тут ничего не скажешь.

— А думаешь, я скоро научился бы летать?

— Скоро. Только торопиться не следует. Сначала школу закончи.

— А на реактивные меня возьмут?

— Не знаю, — говорит Гога. По тому, как несколько раз подряд вспыхивает папироса, Федя догадывается: Гоге неприятно напоминание о реактивных.

— Не знаю, — повторяет он. — Это не от нас зависит. Понимаешь?

— Понимаю.

На самом деле Федя многого не понимает. Не понимает, например, какие могут быть нелады со здоровьем у Гоги, на плечах которого разлезаются кожанки пятьдесят второго размера. Но это так. Гога пришел в отряд с военного аэродрома, где он летал на реактивных. Гога — истребитель. А теперь он возит тюки с почтой и смирных боязливых пассажиров с их приклеившимися к губам кривыми улыбками. Он мечтает вернуться в истребительную авиацию. Говорят, что в одиночных полетах, когда его никто не видит, Гога с ревом носится над тайгой, гоняется за орланами, пикирует, вытряхивая из машины душу. Гогины пассажиры рассказывали, что во время полета он поглядывает на них в зеркальце, укрепленное над головой, и загадочно улыбается. Пассажиры наливались тихим ужасом и замирали, видя эту улыбку — им были известны слухи о Гогиных одиночных полетах. А Гога вел машину бережно, как детскую коляску. Но пассажиры, вылезая из кабины, никак не могли отделаться от чувства, что они избежали смертельной опасности, и на прощание подозрительно долго тискали Гогину руку.

Федя знает все это. И потому нарочно грубовато, чтобы убедительнее звучали слова, он говорит в темноту:

— Ну и что… Тебя возьмут обратно. Только ты не кури. Это же вредно.

— Есть не курить! — Окурок, вычертив огненную дугу, летит на пол.

— Спим?

— Спим.

Через несколько минут Федя приподнимает голову с подушки и спрашивает:

— Гога, а ты правда орлов гоняешь?

— А ты сам как думаешь?

— Я не знаю. Разве можно?..

— Нельзя.

— Значит, не гоняешь. Правда?

— Я уже сплю, — говорит Гога.

* * *

Гога часто уходил в полеты. Он летал в самые отдаленные станки, сплавные пункты, расположенные в верховьях рек. Там не было места для посадки больших «ИЛов», и Гогина «шаврушка» садилась на каменистые пятачки, на извилистые речушки, на гнилые озера — с риском напороться на корягу.

Впрочем, остальные пилоты отряда летали по тем же трассам. Они кляли низкую облачность, боковые северные ветры, топляки, прячущиеся под водой, стреноженных лошадей, вылезающих на самую середину площадки.

Но все же они летали. И даже поговаривали, что авиация в наш век — дело безопасное: ведь пешеходы гибнут чаще, чем летчики. Пилоты не любили задумываться над тем, что из таких полетов можно и не вернуться. Неисправность? Случайность? Ну что ж!.. Плюхнется где-нибудь в тайге. Поищут… Найдут!

Но все же, когда Гогина «шаврушка», поблескивая матово-зелеными крыльями, уходила в воздух, Федю охватывало беспокойство. Он без толку слонялся по аэродрому и надоедал диспетчеру вопросами.

Однажды ему пришлось поволноваться всерьез.

В конце июля отряд топографов остался в тайге без продуктов. Постоянной радиосвязи с ними не было, и они два дня звали в эфире открытым текстом, пока их не услышал радист аэропорта.

На поиски вылетели три машины.

Тянул холодный низовой ветер. Он окутал тайгу моросящим дождем; все было одинаково серо. Два пилота прилетели к вечеру на последних каплях бензина. Гога не возвращался.

Федя вышел на крутой енисейский берег и стоял, вглядываясь в мутную мглу, повисшую над рекой.

Самолет появился уже в темноте. Еле перевалив через край обрыва, он бесшумно пронесся над головой. Мотор не работал, и Федя слышал, как тоненько посвистывает воздух в расчалках. Едва не задев крышу гостиницы, машина приземлилась на огородах.

Это мог сделать только Гога. Он возвращался, набирая высоту, пока не опустели баки и не задохнулся мотор. В темноте он вывел машину прямо к авиагородку и, не дотянув до аэродрома, каким-то чудом умудрился разглядеть внизу свободный клочок земли. Он единственный разыскал отряд и сбросил продукты.

В этот раз Гога нарушил инструкцию. Но если знаешь, что где-то рядом люди варят суп из коры, то трудно заставить себя жить по инструкции. И Гога, получив от командира хорошую взбучку, был счастлив в этот вечер.

Утром тягач выволок машину на поле. Она была невредима.

— А если бы ты разбился… — сказал Федя.

— Я не могу разбиться, — ответил Гога. — На этой машине нельзя разбиться, она может сесть где угодно.

— Нет, можешь, — сказал Федя. — Мой папа ведь разбился… — И вдруг впервые Федя с ужасающей отчетливостью ощутил, что Гога — тоже летчик и тоже может погибнуть.

— Можешь! — повторил он с обидой.

Гога осторожно поправил капюшон на спине Феди.

— Хорошая у тебя канадка, — сказал он. — Береги ее. Это славная канадка.

— Папина.

— Я так и думал.

Гога помолчал минуту. Снял фуражку, положил ее на траву.

— Твой отец погиб на войне…

— Все равно — можешь.

Снова рука летчика разгладила несуществующие складки на капюшоне. Не глядя на Федю, он спросил:

— А ты бы ко мне пошел жить?

— Я?!

— Ну да, ты.

Федя недоверчиво взглянул на летчика.

— Ты… нарочно?

— Я таких шуток не знаю, — ответил Гога.

Больше Гога ничего не сказал. Но с этого дня между ними установилось молчаливое согласие, как будто все уже было решено, будто был уже назначен день, когда Федя уйдет из теткиного дома. И, проходя по пыльным туруханским улицам, Федя внимательно оглядывал дома, вывески магазинов, словно старался запомнить все это накрепко; все-таки жаль расставаться с городом, в котором вырос.

* * *

Шел август. По утрам бензовозы прокладывали на росистой траве темные колеи. Из оврагов, ложбин тянуло накопленным за ночь холодом. В студеном августовском небе далеко разносилось стрекотанье моторов. Гога давно обещал взять в полет Федю, но погода часто портилась, и в редкие летние дни пилоты едва успевали управляться со срочными грузами. Федя уже перестал надеяться. И вдруг Гога сказал, что они летят завтра.

Было тихо и солнечно. «Шаврушка» поднялась с аэродрома и ушла на запад, чтобы вернуться спустя четыре часа, после несложной посадки в Янов-Стане.

Но в срок она не вернулась.

Аэропорт по радио запросил Янов-Стан. Самолета Гоги там не видели. Не прилетел он ни к вечеру, ни утром следующего дня.

Все восемь самолетов отряда поднялись в воздух и ушли на поиски. До темноты тарахтели над тайгой моторы, и пилоты, креня машины, до ряби в глазах вглядывались вниз, надеясь увидеть зеленые плоскости «шаврушки». Но тайга умела хранить свои тайны. Восемь машин, одна за другой, вернулись ни с чем.

В бревенчатом доме аэропорта с этажа на этаж, врываясь в кабинеты, в диспетчерскую, металась Федина тетка. Голос ее был слышен в самых глухих уголках здания:

— Убийцы!

Измученные пилоты боком, как виноватые, проходили мимо нее; кассирша, выписавшая вчера пассажирский билет для Феди (деньги платил Гога), сидела в своей комнатке, испуганно вздрагивая. Но голос проникал и в ее комнатку, и под наушники радиста, и за обитую войлоком дверь кабинета начальника аэропорта — пронзительный, наполненный каким-то исступленным торжеством голос:

— Убийцы!

* * *

В двухместной открытой кабине Федя сидел рядом с Гогой. Далеко внизу проплывали ослепительные извивы рек. Круглая плоская, как блин, земля плавно покачивалась под брюхом машины. От этого слегка кружилась голова. При виражах земля вставала на ребро, и Федя видел, как уже не внизу, а сбоку скользит по ней, словно по стенке, тень самолета. Федя — серьезный и напряженный — вытянулся на сиденье, всем телом ощущая толчки и покачивания машины. Стенки кабины были тонкими, и сама вздрагивающая «шаврушка» казалась маленькой и хрупкой; вначале Федя боялся даже пошевелиться.

Но страх постепенно прошел. Федя повернулся к Гоге и несколько минут наблюдал, как тот управляет машиной.

Все было удивительно просто. Гога сидел чуть сгорбившись, сжав ручку управления. Короткими толчками он посылал ручку то вперед, то назад и слегка, словно разминая ноги, пошевеливал педалями. Одно движение переходило в другое, будто Гога танцевал медленный танец. Движения эти были едва заметны. Феде казалось, что если Гога уберет ноги с педалей и бросит ручку, то «шаврушка» и без него будет продолжать тот же спокойный и прямой полет.

Но вот Гога повернул голову к Феде и… Лишь на секунду остановилась в одном положении ручка, прекратили пляску педали… И сразу же поплыла вбок земля, горизонт накренился и встал под углом. Нет, оставлять управление нельзя было даже на секунду!

Примерно через час полета Гога толкнул Федю в бок и кивком показал вниз, за борт самолета. Федя, осторожно вытянув шею, взглянул на землю. Под ними, чуть впереди, тяжело махая крыльями, стоял на месте косяк гусей. Федя не сразу понял, почему они еле двигаются. Грузные, неуклюжие птицы летели чуть медленнее самолета.

Тень машины упала на стаю. Гуси чаще замахали крыльями. Теперь уже они летели чуть быстрее «шаврушки» и постепенно уходили все дальше. Гога прибавил газ. Мотор заревел громче. Гуси, словно подхлестнутые этим ревом, рванулись изо всех сил. И снова они летели немного быстрее.

Федя засмеялся. Гога мельком взглянул на него, поправил рукой шлем и плотнее уселся в кресле.

Ручка плавно ушла вперед. Взметнулся вверх и исчез горизонт. Федя почувствовал, как тело его, став необычно легким, приподнялось с кресла, словно стремилось оторваться от самолета. Он хотел крикнуть: «Не надо!» — но тут же его прижало к сиденью — выравнивая машину, Гога обрушился на косяк. Отчаянно махая крыльями, гуси разлетались в стороны. И Федя, понимая, что все уже кончилось, охваченный радостью победы над своим страхом, крикнул: «Догнали! Догнали, Гога!»

И вдруг один из гусей метнулся навстречу машине. То ли он обезумел от ужаса, то ли в глупом своем гусином бесстрашии думал напугать врага… Расплывчатой тенью он мелькнул над щитком, и Федя услышал глухой удар. Самолет вздрогнул, заходил ходуном в неистовой, бешеной тряске.

Прежде чем Федя успел шевельнуться, даже прежде чем он успел напугаться, рука Гоги протянулась к щитку и выключила зажигание. Тряска прекратилась мгновенно, как и возникла. Наступила тишина. И в этой тишине стремительно понеслась навстречу земля.

Федя с ужасом, с последней надеждой взглянул на Гогу. Гога сидел слегка подавшись вперед; его глаза сузились, будто он прицеливался. У Гоги была твердая рука. «Шаврушка» планировала, оседая, но шла ровно, как по нитке. Гога тянул, сколько мог. Но внизу была тайга, сплошная тайга. Она щетинилась навстречу машине пиками елей…

Последним движением ручки, в последнем точном расчете Гога бросил «шаврушку» вниз, на прогалину, поросшую невысокими молодыми елочками.

Федя почувствовал, как рука Гоги опустилась на его плечо, вдавила в сиденье. И сразу же в брюхо машины хлестнули частые удары. Федю оторвало от кресла и швырнуло вперед, на приборную доску. Он успел разглядеть надвигающуюся стену плотного леса. Она закрыла горизонт и, подпрыгивая, перекашиваясь, мчалась навстречу, вырастая с каждым мгновением. Над головой Феди мелькнули ветви, он ощутил сильный удар и потерял сознание.

…На прогалине стояла тишина. От одного ее края до другого тянулся широкий коридор, пробитый в высокой траве. В этом коридоре, вздрагивая, словно от испуга, медленно распрямлялись молодые ели.

Открыв глаза, Федя увидел над собой темно-зеленое небо. В голове расплывалась тупая боль. С рассеченного лба на канадку падали капли крови. Постепенно прояснилось зрение, и лишь тогда Федя понял, что видит не небо, а зелень еловых лап. Гоги рядом не было.

Перевалившись через борт кабины, Федя спустился на землю. Голова болела невыносимо, и Федя с трудом заставил себя оглядеться по сторонам.

Гога лежал метрах в пяти впереди искалеченного самолета.

Каждый шаг болью отзывался в затылке, и, подойдя к Гоге, Федя опустился на колени.

— Гога… — позвал он.

Летчик молчал. Он лежал ничком у подножия дерева, и левая рука его была вытянута и сжата в кулак, будто он все еще держал ручку.

Федя осторожно приподнял его тяжелую голову и заглянул в лицо.

— Гога!

Гога открыл глаза и посмотрел на Федю непонимающим, хмельным взглядом.

— Сейчас… — сказал он спокойно и равнодушно. Он шевельнул рукой, как будто хотел поднести ее к голове, и на лице его появилось выражение боли и радости.

— Ты жив? — спросил он.

— Голова очень болит.

— Ты жив, Федька! — повторил Гога. — Помоги мне сесть.

Федя потянул его за кожанку. Гога, опираясь рукой о землю, приподнялся и прислонился спиной к дереву. На лице его выступил пот, и он снова закрыл глаза.

— В кабине, в боковом кармане… аптечка… принеси.

Федя с трудом добрел до машины. Свесившись в кабину, он достал аптечку. Гога открыл ее одной рукой и обмотал Федину голову широким бинтом. Кровь перестала течь.

— Теперь нужно достать брезент, он в багажнике. Помоги мне встать.

Федя присел. Гога обнял его за шею, и они оба, покачиваясь, поднялись на ноги. Голова Феди гудела, но все же он заметил, что каждое движение дается Гоге с большим трудом.

— Почему ты не можешь идти сам? — спросил он.

— У меня внутри что-то неладно. Кажется, ребра…

Они вытащили брезент и расстелили его у подножия той самой ели, о которую ударился Гога.

Так они просидели ночь, а наутро услышали далекий рокот мотора. Он погудел чуть слышно и стих.

— Они могут нас не найти, — сказал Гога. — Мы шли километров на тридцать южнее трассы. А машина врезалась в самую гущу — сверху не видно. Понимаешь, Федор?

— Да.

— Ты можешь идти?

— Сейчас. — Федя поднялся на ноги. Все поплыло, закружилось перед глазами. — У меня будто лопнула голова, — сказал Федя. — Я хочу идти и не могу.

— Это получилось глупо, — сказал Гога, глядя прямо на Федю. — Я не должен был этого делать. Но я пугал их не раз, когда летал один… Они всегда разлетаются. Их нельзя сбить, даже если хочешь. Этот дурак ударился о винт, и полетела лопасть… Я не оправдываюсь, малыш… Когда мы вернемся, мне не будет пощады!

— Я никому не скажу, — ответил Федя. — Ты не думай…

— Спасибо, — медленно проговорил Гога. — Спасибо, Федор. Но я сам себе не дам пощады. А теперь я должен идти. Если я встану, то дойду. Я не бросаю тебя, — понимаешь? Все дело в том, что они могут нас не найти. Отсюда километров двадцать до реки. Но они ищут совсем не там. Помоги мне чуть-чуть.

И снова мальчик опустился на четвереньки, а взрослый навалился на него грузным своим телом. Гога поднялся и встал, покачиваясь, а Федя сел, потому что не мог даже стоять.

— Оставляю две плитки шоколада, это весь бортовой НЗ. — Гога бросил к ногам Феди шоколад, ракетницу и три толстые гильзы с ракетами. — Ракетница заряжена. Если услышишь мотор, стреляй вверх. Шоколад постарайся растянуть на два дня. Завернись в брезент сам, — я не могу наклоняться.

Федя с трудом понимал слова. Все плыло перед глазами от нестерпимой боли в голове, и все, кроме этой боли, было ему безразлично. Когда он поднял голову, то, как сквозь туман, увидел высокую фигуру летчика, которая, странно вздрагивая и покачиваясь, постепенно скрылась за деревьями.

Федя сидел не шевелясь, — малейшее движение причиняло боль. Он не думал ни о себе, ни о Гоге, не думал о том, найдут их или нет, — ему было сейчас все равно.

Рядом — искалеченная «шаврушка» уткнулась крылом в землю. Теперь она принадлежала тайге и как бы стала ее частью. Она была мертва, и мальчик равнодушно смотрел на ее стрекозиный профиль, уже не удивляясь тому, как нелепо выглядит ее поплавок, уткнувшийся в разворошенную муравьиную кучу. Есть ему не хотелось. Муравьи облепили плитки шоколада. Но Федя даже не протянул руки, чтобы спрятать плитки в карман.

К вечеру снова послышался гул мотора. Он приближался, нарастая, и вот уже гремел совсем близко. Федя нащупал рукой ракетницу и выстрелил вверх. Рокот мотора начал удаляться. Превозмогая боль, Федя еще дважды закладывал толстые гильзы в ствол и стрелял вслед уходящему самолету. Но пилот не заметил ракет.

Где-то на западе уходило за горизонт невидимое солнце. Между деревьями поползли голубые ручьи тумана. В глубине леса потрескивали стволы, отдавая тепло короткого дня.

Федя плотнее закутался в брезент, но долго не мог уснуть и почти до утра просидел, прислушиваясь к звукам, доносящимся из темноты. Он не пугался этих звуков, — ему было все равно.

Утром на брезенте выступили капли росы. Федя шевельнулся, и капли, сбивая одна другую, покатились вниз, образовав в складке маленькую лужицу. Федя двумя руками приподнял край брезента, поднес его ко рту и только тогда понял, что ему очень хочется пить.

Это было утро третьего дня.

Вскоре снова донесся шум самолета.

Мальчик слушал приглушенный рокот, и в его затуманенной голове возникла неясная, но назойливая мысль, что оставшаяся ракета — последняя и что он не имеет права просто так выпустить ее в небо. Дальнейшее Федя делал почти машинально. Он поднялся и, нетвердо ступая затекшими ногами, направился к самолету. Забравшись на поплавок, он открыл сливной кран. Толстая струя бензина из чудом уцелевшего бака ударила в землю. Федя слез, отошел метров на пять и, спрятавшись за дерево, выстрелил из ракетницы в бензиновую лужу. Пламя факелом взметнулось вверх.

Над тайгой потянулся дымный след.

* * *

Спасательный отряд, высланный к месту пожара, указанному пилотом, обнаружил Федю метрах в пятидесяти от сгоревшего самолета. Когда его спросили о Гоге, он уже не мог говорить и только слабо махнул рукой в сторону реки.

Гогу нашли на другом берегу реки. Он стоял прислонившись к стволу дерева и медленно сползал вниз на подгибающихся ногах. Но он не упал, а выпрямился и снова начал сползать, и снова выпрямился. Он не имел права падать потому, что встать уже бы не смог. Эти двадцать километров он шел почти сутки — от ствола к стволу, в густой, по пояс, траве, спотыкаясь о гнилые лесины. И за все сутки Гога ни разу не лег и даже не сел: он боялся, что не сможет подняться.

Когда его заметили, он, еще не видя людей, отпустил ствол дерева и, наклонившись, почти падая, перешел к следующему.

До поселка ему оставалось километра два.

Их доставили на одном самолете и положили в больницу. У Феди оказалось сотрясение мозга. У Гоги было сломано четыре ребра.

Ночью Гога потребовал врача.

— Что с мальчиком?

— Вам обязательно знать сейчас? — сказал врач. — Для этого вы меня подняли с постели? Вы должны лежать спокойно и не задавать вопросов.

— Я очень прошу вас… — сказал Гога.

— У него сотрясение мозга.

— Что ему может помочь?

— Ничего. Только покой.

— Он будет жить?

— Наверное.

— Он выздоровеет полностью?

— Возможно.

— Позовите пилота… — сказал Гога.

— Какого пилота? Сейчас ночь!

— Любого пилота с рейсовой машины. Они ночуют в гостинице.

— Я еще не сошел с ума! — сказал врач.

— Я вас очень прошу, — повторил Гога.

Он добился своего. Пилот пришел.

— Слушай, друг, — сказал Гога, — ты когда будешь в Красноярске?

— Завтра.

— А обратно?

— Послезавтра.

— Привези профессора. Тебе доктор объяснит, какого нужно.

— Ему не нужен никакой профессор, — сердито сказал врач, — ему нужен только покой.

— Я не хочу вас обидеть, — Гога умоляюще взглянул на врача. — Но мне не приходится выбирать. Я хочу, чтобы он жил.

— Немедленно спать! — крикнул врач, окончательно выйдя из себя. — А вы, товарищ, отправляйтесь домой!

* * *

Сентябрь сыпал с неба пригоршни колючей крупы. На берегу, в ожидании первых морозов, уже стояли на катках катера. Навигация заканчивалась. Из-за окна доносились в Федину комнату басы пароходов. Больница стояла на откосе над самой пристанью.

Феде уже разрешили ходить. Раза три появлялась тетка. Она сидела у постели, роняя на белый халат слезы, и советовалась с Федей, в какой суд лучше подать — в здешний, или прямо в Москву. Она хотела получить с Гоги какие-то деньги за увечье.

Приходили ребята из Фединого класса; белые халаты топорщились на них, говорили они почему-то шепотом. Ребята чувствовали себя неловко и быстро ушли, оставив на табуретке пахнущие весной апельсины.

— А я уезжаю… — сказал им Федя на прощанье.

Пилот все-таки привозил профессора, который, как и врач, рассердился, сказал, что нечего было поднимать панику, и улетел, даже не взяв денег.

В один из октябрьских дней Гога пришел к Феде в больницу.

— Я уезжаю сегодня, — сказал он. — Это последний пароход.

Федя ждал этих слов. И все же сразу что-то сжалось в груди и медленно поползло вверх, перехватывая горло. Федя отвернулся, чтобы не расплакаться.

— А я… — наконец выговорил Федя. — Меня выпишут завтра…

— Я не забыл уговора. Понимаешь, Федор, мне нужен год, чтобы снова стать человеком. Я добьюсь этого. Мне не верят сейчас. И они правы, что не верят…

— Я никому не говорил про гуся, — тихо сказал Федя. — Они приходили спрашивать, а я ничего не сказал.

— Да разве в этом дело! Через год… ты веришь в клятвы? Я клянусь — через год я заберу тебя отсюда! А сейчас и ты не имеешь права мне верить. Меня исключили из комсомола…

— Пускай… — сказал Федя.

— Мне запретили полеты.

— Пускай.

— Меня перевели в другой отряд. Я не могу смотреть ребятам в глаза.

— Пускай, пускай! — упрямо повторял Федя. — Чего ты мне объясняешь. Ты сам не хочешь… И я… И не надо…

— Не обижайся, Федор, — Гога обнял его за плечи, но Федя вырвался и подошел к окну. — Я даю слово — через год… Сейчас нельзя. Я сам еще не знаю, что со мной будет.

Гога ушел, сказав на прощание пустые слова: «Будь мужчиной». Но Федя не хотел быть мужчиной.

Федя стоял у окна и видел Гогу, идущего с чемоданом к пристани. Трап прогибался под тяжестью его шагов. Поднявшись на пристань, Гога обернулся, и Федя резко отодвинулся от окна.

Басистый гудок — один длинный, другой короткий. Под его мощным напором дрогнуло стекло. Федя почувствовал это лбом. Заторопились грузчики, вкатывая по трапу последние бочки.

Второй гудок проревел и утонул в сером промозглом тумане, опустившемся на реку.

Матрос на пристани подошел к тумбе и начал неторопливо сматывать канат.

Федя толкнул раму, вскочил на подоконник и, как был, — в серых больничных штанах и халате — бросился вниз по откосу. Он ворвался на пароход вместе с третьим гудком, перепрыгнул через какие-то корзинки и сразу же увидел мокрый прорезиненный плащ Гоги.

— Я хотел тебе сказать… — проговорил Федя.

Но машина уже работала, и пристань медленно уходила от парохода.

— Ерунда, — засмеялся Гога. — Я сам хотел… Ты понимаешь, Федор! Мы купим тебе одежду на первой же остановке.

Капроновые сети

Дом стоял на берегу Енисея над самым обрывом.

Внизу была пристань.

Весной первые пароходы, расталкивая запоздалые льдины, угрожающе басили:

— У-у-у, стоишь еще?

И эхо приносило ответ:

— Стою-у-у…

Покосившийся дом держался цепко. Берег, уступая напору вешних вод, оползал, рушился, и край обрыва подходил к дому все ближе. Между бревнами появлялись щели. Из них вываливались клочья белесого, будто вываренного мха. Зеленая от плесени крыша прогнулась. А дом стоял…

И вот только что я получил письмо от отца. Он пишет, что дом рухнул. Мне кажется, я вижу Степана. Он грозит кулаком мне и Севке.

И только теперь я понимаю, что мы победили навсегда.

* * *

Никто не знал, откуда приехал к нам Степан Жуйков. Он как-то сразу обжился и купил этот старый дом на откосе. Дом достался ему почти задаром: никто не хотел в нем жить, знали — рано или поздно обвалится. И ветка у Степана появилась очень скоро. И снасти, как у всех, купил в магазине.

Редкий день, идя в школу, мы не встречали его «ЗИЛ» по дороге. От лесозавода до склада на берегу — метров восемьсот. Туда — с досками, обратно — пустой. Рейсов двадцать в день… И ведь уставал, наверное, черт железный!

А в семь вечера — хоть часы проверяй — он уже сидел в своей ветке. И путь один — наискосок через Енисей. А дальше, кто его знает… Плесы у нас широкие, попробуй угляди.

Отец ругал себя последними словами за то, что дал ему прописку. Но ведь кто знал тогда.

Рыбаки наши на Степана здорово злились, хотели даже облаву устроить. Собирались, собирались и не собрались — времени нет.

Только рыбнадзор не отступался. У них дело на принцип пошло — кто кого. Степан с рыбнадзором такую штуку выкинул — по всем пристаням неделю смеялись. Они с вечера засели его караулить у Монастырского острова. Был у них полуглиссер, восемьдесят сил. Часов в пять утра показался Степан. Гребет домой, не торопится. Он один, их трое. У них — восемьдесят сил, а у него весла да руки. Ветка, правда, узенькая, быстрая: даже на спокойном ходу у носа — бурунчик.

Они запустили мотор и — наперерез. Метров пятьсот до Степана. А он — лопасть в воду, ветка — волчком, и пошел… Да как пошел! Кто с берега смотрел, говорят, просто удовольствие получили. Весло у него в руках как соломина. Ветка летит, будто ее кто-то из-под воды толкает. А полуглиссер — сзади, только что не отстает. У него мотор был установлен неправильно, что-то там с центром тяжести не в порядке: воду грудит перед собой, а на редан не выходит. До протоки — с километр. Успеет Степан к протоке, — все, не найдешь. Но Степан поплыл не к протоке, а прямо к берегу. Так на пятьсот метров впереди и подошел. Вылез и закурил. Рыбнадзоровцы обрадовались: «Нервы не выдержали». Выпрыгнули на берег. В носу ветки — сеть, на дне — рыба: два чира, штук десять пеляди. Сгоряча они даже не сразу разобрались.

— Акт подписывать будешь?

— Буду, — сказал Степан. — А насчет чего акт?

— Насчет незаконного лова рыбы.

— Разве новый закон вышел?

— Закон старый. Достукался, статью получишь.

— А ты мне не грози, — сказал Степан. — Я пуганый… Может, сетку измеришь?

Тут рыбнадзоровцы опомнились. Даже мерять не стали, прикинули на руку — законная сеть, двадцать пять метров. И улов законный — кило десять.

— А почему не остановился?

— Разминка, — сказал Степан, — вроде утренней гимнастики.

В тот же день отец вызвал Степана к себе в милицию.

— Жуйков, — сказал он, — слушай, Жуйков, в последний раз я тебе говорю — прекрати!

— Это вы об чем, начальник?

— О том же. Прекрати безобразничать.

— Я что, обидел кого? — спросил Степан. — Иль подрался? Или напился?

— Слушай, Жуйков, — сказал отец. — Ты мне ваньку не валяй. Я тебе голову кладу — не уйдешь. Один раз поймал — предупредил, теперь поймаю — срок получишь.

— Так вот вы об чем, — сказал Степан. — Нет, этим не занимаюсь. Бросил. Как обещал… Я себе не враг.

— Нам ты враг, — сказал отец.

Степан повел плечом.

— Это не разговор, начальник. Ты мне не грози. Я советский человек, ты советский человек. Можешь… если что… По закону! А оскорблять не имеешь права.

— Вор ты, Жуйков, — сказал отец. — Бессовестный ворюга. Паразит социализма.

— У меня план — сто двадцать процентов. Я при случае могу и в райком сходить.

— Иди, — сказал отец.

Конечно, никуда Степан не пошел. По-прежнему разъезжал днем на своем «ЗИЛе», а ночью рыбачил на Енисее в одному ему известных местах.

Он возвращался часов в шесть на лодке, заляпанной рыбьей кровью. Он был настолько уверен, что даже не смывал кровь. Прямо с берега направлялся к своей машине и весь день крутил баранку, сжимая ее в пальцах, изрезанных острыми крючками. Мы с Севкой удивлялись его выносливости. Неужели жадность может сделать человека таким сильным?

Мы удивлялись и не любили его, как и все. Однажды вечером мы подкрались к дому на откосе. Было воскресенье. В этот день Степан обычно оставался дома. Мы заглянули в окно. Степан сидел за столом и зевал, глядя на лампу. Больше он ничего не делал, только зевал. И нам вдруг стало страшно. Мы вдруг ощутили, что вокруг совсем пусто, что мы одни и за нашими спинами — темный и холодный овраг. На цыпочках мы отошли от дома. Севка пошарил по земле руками. Он поднял что-то и размахнулся. Гулко грохнуло в крышу. По доскам, шурша, покатились крошки земли. Скрипнула дверь, на крыльце появилась серая тень.

— Кто балуется?

— Я, — прошептал Севка.

Затем дверь хлопнула снова. И было уже совсем не страшно.

Вот тут-то Севка и сказал, что мы можем поймать Степана. Все дело в том, сказал он, что рыбакам, и правда, некогда. А наш рыбнадзор охраняет километров двести реки; они не могут все бросить ради Степана. А мой отец, сказал Севка, уже старый, он только грозится, но все равно ничего не сделает. Просто ему не справиться.

— Он уже поймал один раз, — возразил я.

— Тогда Степан не прятался, а сейчас прячется. Нужно его выследить. Можешь принести бинокль?

— Нет, — сказал я потому, что обиделся за отца.

— Тогда я сам, — сказал Севка.

На другой день я принес бинокль.

Шел июнь. Не было ни дня, ни ночи. Мы ложились спать и вставали при свете солнца. Дома уснуть было очень трудно. А на берегу Севка уснул в первое же дежурство. Когда я пришел его сменять, он сказал, что Степан, наверное, не выезжал.

— Не ври, — сказал я. — У тебя на щеке отпечатались травинки. Давай лучше дежурить вместе.

В следующий раз мы пришли на берег часа в два. Было очень тихо. Так тихо, что слышно было, как течет река. Невдалеке от берега полоскались в воде гагары. Когда они хлопали крыльями, у меня сжималось сердце. Мне казалось, что шум разносится по всему плесу. Я так долго смотрел на реку, что мне стало чудиться, будто она вспухает и вода поднимается горбом все выше и выше.

Наконец мы увидели черную полоску, которая медленно ползла против течения у другого берега. Потом она ткнулась в кусты и исчезла.

— Там протока, — сказал Севка. — Там много проток. Запоминай как следует.

Примерно через час ветка вышла из протоки и направилась к поселку. Мы легли над самым обрывом и по очереди смотрели в бинокль. Когда я взглянул в последний раз, то увидел лицо Степана так близко, что даже мог различить капли пота у него на лбу. Степан торопился, чтобы не опоздать на работу.

Несколько дней я выпрашивал у отца лодку.

— Не дам, — сказал он. — Был уже разговор, и хватит.

— А если мне очень нужно?

— Не дам, — повторил отец. — Это тебе Енисей, а не Днепр какой-нибудь.

— И даже не Парана, — сказал я.

— Что?

— Парана. Есть такая река в Южной Америке.

— Ну и ладно, — сказал отец.

— А есть еще Рио-Гранде…

— Ну и ладно. Лодки ты все равно не получишь.

— Между прочим, это одна и та же река.

— Только попробуй взять лодку, — сказал отец.

Но я попробовал. Ведь если мы поймаем Степана, нам все простят. Я даже как-то не подумал, что мы можем его и не поймать.

Когда отец уснул, я прокрался в его комнату, вынул из кобуры пистолет, вытряхнул на ладонь ключ и положил пистолет обратно. Хуже всего было то, что пришлось трогать пистолет. Но Севка сделал почище: он принес отцовское ружье, правда, — без патронов. За это ружье давали моторную лодку, но Севкин отец не стал меняться. Такого ружья не было по всему Енисею: три ствола — два рядом, дробовые, и один пулевой — сверху.

Часа в три ночи мы подплыли к протоке, загнали лодку в тальник и стали ждать.

Ночь была солнечная и безветренная. Все вокруг гудело от комаров. Мы отгоняли их от лица, но они садились на спину, на ноги и кусали сквозь одежду. Мы отмахивались руками изо всех сил, но они умудрялись садиться даже на руки. Через полчаса у меня вся кожа пропиталась комариным ядом и зудела так, будто ее натерли песком.

— Интересно, кого бы они жрали, если бы мы не приехали? — сказал Севка.

— И не остроумно, — ответил я.

Мы просидели около часу, и комары так нас искусали, что мы чуть было не поссорились.

Степан появился неожиданно. Когда мы услышали плеск весла, он был уже метрах в десяти. Мы замерли. Минут пять, пока ветка не скрылась за поворотом протоки, нельзя было даже шелохнуться. До сих пор не понимаю, как я это выдержал. Когда я, наконец, приложил ладонь ко лбу, раздувшиеся комары стали лопаться с треском, как семечки.

Затем мы поплыли вверх по протоке. Наши весла булькали громче, чем у Степана, просто удивительно, до чего громко. Мы плыли долго, наверное полчаса, пока не увидели ветку, вытащенную на берег. От нее уходила в тайгу еле заметная тропинка.

Мы спрятали лодку в заводи. Я вылез на берег и осмотрелся. Не было видно ни Енисея, ни поселка. Я взглянул на Севку.

— Мы только посмотрим, — шепотом сказал Севка.

— Лучше брось ружье, — сказал я.

— Украдут. — И Севка, тихонько раздвигая кусты, пошел вперед.

Тропа вывела нас к поляне. Степан был там. Он ходил от дерева к дереву и развешивал самолов. Настоящий самолов! Метров пятьсот шнура и штук двести стальных крючков. На дальнем конце поляны стоял маленький шалашик. На кольях, воткнутых в землю, были растянуты сети. Несколько рядов сетей — метров триста крепкой капроновой ячеи. Целое богатство! Попади оно в руки рыбнадзора, Степан получил бы года два, не меньше.

Мы пригнувшись стояли в кустах. Степан прохаживался между деревьями. И мы не знали, что делать.

Севка держал ружье, и комары облепили его лицо и руки. Особенно — руки. Казалось, на них надеты серые перчатки. Я видел, что Севка дергает щекой, чтобы прогнать комаров. Но они сидели, как приклеенные. Севка поднял ружье к плечу.

— Руки вверх!

Степан вздрогнул и выронил из рук самолов. Звякнули крючки. Степан медленно обернулся.

— Руки вверх!

Из куста смотрели на Степана три ствола.

— Товарищ, брось баловаться, — негромко сказал Степан.

— Следуйте вперед! — сказал Севка и высунулся из куста.

У Степана вдруг стало очень удивленное лицо. Он не поднял рук, а медленно пошел на нас.

— Руки вверх! — с отчаянием повторил Севка.

Степан подошел к Севке сбоку. Он взялся рукой за стволы, вытащил из куста упирающегося Севку и хлестнул его по лицу. Севка упал. Все так же медленно Степан разомкнул стволы, посмотрел их на свет и треснул ружьем о березу. Приклад отлетел. Степан подобрал его и швырнул Севке вместе со стволами.

— Хорошее ружье было, — сказал он.

И только тут я понял, что стою и ничего не делаю. Я подскочил к Севке.

— Тронь еще, тронь!

— Иди гуляй, — сказал Степан. — Милицию я уважаю.

Севка поднялся на ноги. Из носа у него текла кровь, а щека была просто синяя. Он стоял и смотрел на Степана. Комары снова облепили его распухшее лицо. А он стоял и смотрел, и не плакал.

— У-ударь… еще… — сказал он.

— Иди, иди. Хватит с тебя.

— Ну, ударь!

Степан усмехнулся и пошел к своим сетям.

Севка постоял еще немного, подобрал обломки ружья, и мы побрели к лодке.

Дома меня ждал отец. Он даже не пошел на работу.

— Ты зачем трогал пистолет? — спросил он.

— Я не трогал.

— Тебя спрашивают: ты зачем трогал пистолет?

— А ты не клади ключ в кобуру, — сказал я.

Отец начал расстегивать портупею. Я стоял неподвижно. Отец отстегнул ремень, сложил его вдвое и подошёл ко мне.

— Дай слово, что больше не будешь.

Но в эту минуту я так ненавидел Степана, что не боялся ничего на свете.

— Ну, будешь еще?

Я молчал.

Отец покраснел и несильно стегнул меня по руке. Этого я и ждал. Я бросился в свою комнату и заперся на крючок. Я слышал, как отец ходил по комнате и зачем-то передвигал стулья. Потом он подошел к двери.

— Борис…

Я не откликнулся.

— Борис, надо все-таки уметь отвечать за свои поступки. В прошлом году утонули трое, — ты помнишь?

Я молчал.

Отец вздохнул. Снова послышались шаги. Хлопнула дверь. Я вышел из комнаты. Ключ от лодки лежал на столе. Под ним — записка: «Боря, сегодня я приду поздно. Пообедай в столовой». Рядом с запиской лежал рубль. Я подумал, что все-таки люблю отца больше всех на свете.

После обеда я пошел к Севке. Дверь открыла его мать. У нее были заплаканные глаза.

— И этот явился, — сказала она. — Морда опухшая и глаза красные. Или вы вместе были?

— Где были? — спросил я.

— Вот и я спрашиваю: где были? Кто ружье поломал?

— Какое ружье?

— Сам знаешь какое. Говори, — где были?!

— Нигде не были, — ответил я. — Просто на лодке катались.

— Ты к нему лучше не ходи, — сказала Севкина мать.

Севка пришел ко мне только через неделю.

— Ты никому не говорил?

— Нет.

— И не говори.

— А может, лучше показать рыбнадзору это место?

— Там уже ничего нет.

— Откуда ты знаешь?

— Значит, знаю, — сказал Севка. — И не говори никому, я сам найду.

— А как же я?

— Я тебя позову потом.

— А мне теперь отец ключ оставляет, — сказал я.

Севка помолчал немного.

— Борька, деньги, которые на палатку… я Ломакину отдал. Он мне теперь лодку дает.

— Теперь можно на нашей. Возьми деньги обратно.

— Он не отдаст, я уже ездил, — сказал Севка. — Я ведь не знал… Зато у него лодка легкая.

— Ну и езди один!

— Тебе-то что? Тебя ведь не тронули.

Севка ушел. Я даже не понял, за что он на меня обиделся. Зато вспомнил, что Севкина мать не велела мне приходить к ним. И я решил: больше мы не дружим.

Севка, прибежал ко мне дней через пять.

— Борька! Вот здорово! Идем скорей!

— Между прочим, меня это не интересует, — сказал я.

— Да брось ты, Борька! Я нашел… Поехали теперь на твоей.

Как ему удалось разыскать новый тайник Степана, — не знаю. Наверное, он целый день пропадал на реке, потому что у него кожа задубела от солнца.

Мы поехали днем, когда Степан был на работе. На этот раз пришлось плыть еще дальше.

Мы вышли на поляну. Сети были развешаны на кольях. Самолов, как и раньше, растянут между деревьями, в несколько рядов. Стальные крючки раскачивались на поводках и, сталкиваясь, звенели, как колокольчики.

Севка вынул две бритвы.

— Зачем? — спросил я. — Давай сдадим в рыбнадзор.

— Нет, — сказал Севка, — пусть знает, что это я…

Севка подошел к сети и полоснул ее поперек.

— Пусть попробует заштопать, — сказал он и полоснул еще.

— Режь самолов!

За полчаса мы искромсали сети, самолов, отрезали крючки и утопили их в Енисее. Мы ушли, а на поляне осталась груда тонкой капроновой паутины. Но и этого Севке показалось мало. В поселке он разыскал на берегу ветку Степана и пробил ее молотком в трех местах.

В воскресенье утром мы нарочно пришли на берег.

Степан был у своей ветки. Он накладывал заплаты из жести и прибивал их тонкими гвоздями. Он ни разу не взглянул на нас, хотя мы ходили совсем рядом. Положив последнюю заплату, он поднял голову и спросил:

— Ты лодку испортил?

— Я, — сказал Севка.

— Ну, подойди сюда, если ты такой храбрый.

— Иди сам.

Степан поднялся на ноги. Севка наклонился и подобрал булыжник.

— Ах ты, сопля… — буркнул Степан и шагнул вперед.

Севка поднял руку с булыжником. Я схватил его за плечо.

— Не надо, Севка!

— Правильно, милиция, не давай ему ходу, — засмеялся Степан.

— Не лезь, куда не спрашивают, — сказал мне Севка со злостью. Он бросил булыжник и полез в гору. Степан опять засмеялся.

— Ворюга! — крикнул я и побежал вслед за Севкой. Теперь уже я ничуть не жалел, что мы изрезали сети.

В понедельник днем, когда мы шли по улице, нас догнал груженый «ЗИЛ» Степана. Поравнявшись с нами, Степан заглушил мотор. Он высунулся из кабины и спросил почти весело:

— Ты сети порезал?

— Я, — сказал Севка.

Степан рывком выпрыгнул из кабины. Он сделал это так быстро, что мы даже не успели опомниться. Мы пробежали всего несколько шагов, и он схватил меня, потому что я бежал сзади. Я увидел его перекошенный рот и лицо — совсем не такое, как на берегу, и даже не такое, как там, на поляне. Мне показалось, что он сейчас убьет меня. И я закричал на всю улицу. Я кричал и видел, что Севка повернулся и бежит ко мне. Я видел, что в домах распахиваются окна. Но люди в окнах были слишком далеко. Сейчас я надеялся только на Севку. И вдруг Степан отпустил мою руку.

Я обернулся. Рядом стоял отец. И теперь уже он держал Степана за руку.

— В чем дело?

— Ничего, товарищ начальник, — сказал Степан. — Вот, хотел поймать и к вам отвести.

— Что случилось, Борис?

— Лодку испортили, — сказал Степан. — Днище пробили. Совсем новая лодка, товарищ начальник.

— Идем со мной! — приказал отец. — Ты, Жуйков, приступай к работе. Я разберусь… поскольку есть от тебя такое заявление.

Отец привел нас в отделение, в свой кабинет.

— Кто это сделал?

— Я, — сказал Севка.

— Мы, — сказал я.

— Зачем?

— Он вор, — сказал я. — У него сетей, как в колхозе. И самолов.

— Откуда тебе известно?

— Все так говорят, — торопливо проговорил Севка.

— Не пойман — не вор, — строго сказал отец. Он достал из кармана пять рублей. — Иди отдай за починку.

— Я не пойду.

— Тогда я пойду, — сказал отец, — Ты понимаешь, как это будет хорошо…

— Ладно, — сказал я, — пойду.

Мы направились к двери, но отец остановил нас.

— Слушайте, друзья, вам зачем лодка нужна?

— Мы просто катаемся, — ответил Севка.

— И далеко?

— Нет, мы вдоль берега, — сказал я.

— Так, так. — Отец покачал головой. — Ну, ладно…

Деньги мы сунули Степану под дверь. Наверное, он страшно удивился, когда их увидел.

Почти месяц Степан не выезжал на реку. И мы уже праздновали победу, хотя и старались не попадаться ему на улице.

А в конце июля ветка снова вышла на Енисей.

На нашей лодке мы возили для колхоза сено с дальних покосов, и выслеживать Степана нам теперь было некогда, так же как и взрослым.

Однажды мы проплывали мимо знакомой протоки, и Севка предложил подняться вверх, к тому месту, где мы встретились со Степаном в первый раз.

С Енисея тянул холодный ветер. Комаров не было и в помине. Мы не нашли старой тропы и долго плутали в тальнике, пока не отыскали поляну. Мы вышли на поляну и увидели… сети. Новенькие капроновые сети! Я даже не поверил своим глазам. Или Степан думал, что мы больше не придем на это место?

Но Севка не стал раздумывать.

— Давай бритву, — сказал он.

А я оглядывал поляну. Мне казалось, будто что-то здесь изменилось.

Вот шалаш… Береза, о которую Степан сломал ружье… Ну да, береза! Она лежала посреди поляны, выворотив из земли корни, покрытые пластами мха. А возле нее сидел… Степан. Он смотрел на нас, он упирался руками в землю, и колени его ног были вывернуты в разные стороны.

И я сразу вспомнил, что сегодня мы не видели его «ЗИЛа».

Я подался назад.

— Ребята… Ребята, идите сюда… не трону.

Мы подошли ближе и поняли, что случилось. Береза придавила Степану ноги. Она была не маленькая. Только очень сильный человек мог бы освободиться. Степан освободился. Но идти он не мог. Ноги были перебиты.

Наверное, я чувствительный. В эту минуту мне было очень жалко Степана. И я сразу простил ему все. Но на Севкином лице сочувствия не было. Правда, он первый подхватил Степана под руку.

Это очень трудно — волочить сквозь тальник такого тяжелого человека. Ветви тальника упругие, как пружины. Они цеплялись за нас и за ноги Степана. Но он молчал, только часто закрывал глаза и скрипел зубами.

Мы положили его в лодку. Севка привязал к корме ветку, которую мы не заметили, когда вылезли на берег. На носу ветки мокрой грудой лежал самолов. Половина ветки была забита окровавленной стерлядью.

Полдороги Степан лежал неподвижно. Мы думали, что он потерял сознание. Но на середине Енисея он открыл глаза.

— Севка… — сказал он. — Слышь, Севка… Скинь самолов.

Севка молча продолжал грести.

— Севка… ведь посадят… вылечат и посадят…

Севка молчал.

— Ребята… у меня в комнате деньги… под подоконником. За рыбу выручил. Мне не нужно. Берите себе. Ключ — вот он…

Степан попробовал повернуться на бок, чтобы залезть в карман. Но повернуться он не смог. Он прислонился головой к борту и смотрел на нас не мигая.

— Боря, — громко сказал Севка, — когда пристанем, ты беги в милицию, а я его покараулю.

Некоторое время Степан лежал молча. Потом он заговорил хрипло, с большими паузами:

— Кого караулить?.. Меня? Не убегу… не на чем… Скинь самолов, Севка. Я тебе ружье куплю… новое… взамен того…

— Нет, — сказал Севка.

— Ты мне сети порезал…

— Порезал, — сказал Севка.

— …Сотни на две… Я же ничего… А что ударил, — извини.

Севка наклонил голову и стал грести еще быстрее. Берег был уже близко. Степан приподнялся на руках.

— Не знал я, что ты такой, — сказал он, морщась. — Я ведь все равно что раненый… Мне… может… не ходить больше… А ты — предатель. Не смогли честно. Значит, — так?

Севка покраснел и бросил весла.

— А кто самолов ставил? Мы!? — крикнул он. — А сетка?!. Незаконная!.. А я — предатель? — Севка подтянул ветку и рывком перевернул ее. Самолов плюхнулся в воду и пошел на дно. Из-под борта вынырнула окровавленная, но еще живая стерлядь. Она слабо виляла хвостом, пытаясь уйти в глубину. — На! — крикнул Севка. — Сам ты предатель!

Мы подошли к берегу. Перевернутая ветка тащилась сзади.

Севка выпрыгнул из лодки и, не оглядываясь, пошел прочь.

Степан уехал от нас, как только вышел из больницы.

* * *

Письмо отца лежит передо мной. Я засовываю его в карман и бегу на улицу. Я втискиваюсь в телефонную будку и долго уговариваю коменданта вызвать Севку с третьего этажа, комната тридцать девять.

— Севка! — ору я в трубку. — Ура! Дом обвалился!

— Ты спятил? Или ты уже сдал экзамен? — спрашивает Севка.

— Нет, — кричу я, — просто мне очень хочется съездить домой! Поедем?

— Летом можно, — говорит Севка.

— Приходи, есть интересное письмо.

— Лучше ты… — говорит Севка. — Мне некогда.

Я швыряю трубку на рычаг и бегу к остановке.

Ферзь

Сначала мы сидели рядом. Вернее, сидел я, а мальчишки, встав коленками на скамью, смотрели, как мечутся в железной яме потные шатуны.

Потом, усевшись, они драматическим шепотом говорили о язях, которые до Канева берут на пареный горох, а ниже — хоть обрежь! — на кукурузное тесто. В их словах была такая убежденность, что я совершенно ясно представил себе подводную стенку, перегородившую Днепр напротив Канева. По обеим сторонам стенки толклись заговоренные язи.

Я молчал и слушал.

Так я узнал, что на левом берегу Днепра осколков от снарядов и сейчас столько, что если пошарить хорошенько, то можно построить машин на целую МТС. Недавно «один» нашел исправный автомат, сначала пострелял, а потом уже сдал в милицию. А под Каневом местные жители до сих пор глушат рыбу немецким толом. Но когда такую же штуку проделал дачник, они возмутились и отвели его к председателю сельсовета. Дачник заплатил пятьдесят рублей и был доволен: мог получить пять лет!

Мальчишки ехали в Канев к какой-то бабке Алёне. С именем «Алёна» у меня всегда связывалось представление о девочке, золотистой, как подсолнух, длинноногой и звонкой. А тут — бабка! Да еще я подслушал, что бабка «никого не обязана кормить задаром», и тот из мальчишек, кому она не была бабкой, везет с собой двадцать рублей денег.

Видно, хорошо дружили эти мальчишки: ведь только старые друзья могут придумать такое — поменяться мешками с едой.

Ревниво поглядывая друг на друга, они развязали свертки и долго хохотали, когда обнаружили, что обоим матери завернули картофельные котлеты. Они съели половину, а остатки выбросили за борт — чайкам.

— Коля, — сказал один, — давай купим лимонаду: у меня тридцать копеек есть.

— А мне мамка сказала: не менять.

— Менять нельзя, — подтвердил второй. — Разменяешь — уплывут. Да у меня хватит. — Он побежал к буфету, но скоро вернулся. — За бутылку берут. Шесть копеек не хватает.

Конечно, после этого лимонаду захотелось еще больше.

— Знаешь, Колька, давай твою десятку разменяем. Потом бутылку сдадим и доложим. А бабке скажем, что тебе мелкими дали. Все равно — десятка.

Коля вздохнул и сунул руку за пазуху. Он пошарил с одной стороны, с другой. Над сдвинувшимися бровями вдруг заблестели капельки пота. Он растерянно посмотрел на меня, словно спрашивая: «Ну как же это?!» — затем похлопал ладонями по груди и принялся шарить во всех карманах. Потом расстегнул куртку, и я увидел цветастый ситцевый кармашек, пришитый к подкладке голубой ниткой; Над кармашком торчала большая расстегнутая булавка.

— Колька, потерял, что ли?

— Н-не знаю… Ты не брал?

— Честное слово! Разве я не понимаю, что это не шутки!

Мальчики принялись выворачивать карманы, искали за подкладкой, перетряхивали мешки. Конечно, они понимали, что чудес не бывает, но искали долго и настойчиво.

— Кончай, чего уж там, — сказал Коля. — Мама сама положила. Вот и булавка тут…

— Давай еще посмотрим. Может, ты переложил и забыл. Бывает так.

— Нет, Вовка, ничего я не забыл. Это когда мы у. пристани на канате кувыркались… Выпало — и всё.

— А может, украли?

— Да… Как же… воровать у меня. Сам потерял.

— А знаешь, Колька, давай все равно поедем! Думаешь, нужны ей твои деньги? Она просто так сказала.

— Никуда я не поеду. Ты ей внук, а я кто? Вот доедем до Ходорова, сойду. Муж там у моей тетки — шофер, в Киев ездит. Отвезет. А что мне дома будет… Знаешь ведь…

Мальчишки притихли и долго сидели молча.

Пароход подошел к пристани, тиснул бортом занозистый бок причала и закачался на своей же волне.

Несколько нетерпеливых пассажиров прыгнули на пристань, не дожидаясь, пока спустят трап.

— Тю!.. Граждане! Поимейте совесть! — крикнул матрос. — От морока! Як бешеные!

— А вы, товарищ матрос, исполняйте свои обязанности, — отозвался один из прыгунов. — Исполняйте! А если мы неправильно поступили, объясните, что и как, в соответствии с распорядком.

Но матросу некогда было объяснять. Яростно мотнув головой, он столкнул на палубу трап, грохнувший, как вязанка дров.

Я уже встречался с этим рассудительным гражданином.

Придя на речной вокзал за час до посадки, я бродил по залу ожидания и от скуки принялся читать правила поведения для пассажиров. Это были обычные правила, где после слова «воспрещается» шли четыре колонки мелкого текста. Они воспрещали многое, до чего пассажиры никогда бы не додумались сами, и налагали на человека такое количество обязанностей, что, по моему мнению, их следовало бы утверждать всенародно.

В дальнем конце зала хлопнула дверь. Послышался крик: «Па-а-берегись!» Я оглянулся. В проходе между скамьями шел маленький носильщик с двумя чемоданами. Он шагал быстро и кричал «па-а-берегись» пронзительно и неутомимо, как сирена. За ним шел мужчина с пиджаком, перекинутым через руку. Он двигался так уверенно и стремительно, что я невольно проводил его взглядом и поискал глазами дверь, в которую они должны были выйти. Но в зале ожидания была только одна дверь. Они прошли в конец зала, и носильщик осторожно поставил чемоданы на пустую скамью. Мужчина расплатился, сел на скамью и, сосредоточенно глядя прямо перед собой, принялся обкусывать ногти.

Второй раз я встретил его на верхней палубе. Наш пароходик, отчаянно шлепая по воде плицами, полз мимо наклонившейся к Днепру Лавры. Путаясь в зелени, взбегали по холмам лестницы, над балками повисли игрушечные мосты. На вершинах холмов, словно высеченные из скалы, стояли глыбы одиноких домов. Медленно разворачивался и уплывал назад древний Киев, похожий издали на остров Буян.

— Вот где надо жить! — произнес кто-то рядом со мной. Это был все тот же рассудительный мужчина. Говорил он так уверенно, что невольно захотелось возразить. Я сказал как раз обратное тому, что думал:

— Почему именно здесь? Город как город. Ничего особенного.

Он немного подумал и спросил:

— Вы, конечно, москвич?

— Нет, я из Ленинграда.

— Н-да… Беспокойный город Москва. Очень беспокойный.

— Я из Ленинграда.

— В Москве хорошо работать, а жить — в Киеве.

Мои слова отлетели от него, как целлулоидные шарики. Я обиделся.

— В Киев нужно было приезжать в сорок четвертом году, — резко сказал я. — Тогда не было башенных кранов. Киевляне таскали кирпич носилками.

— А вы, собственно, чего сердитесь, молодой человек? — ответил он, глядя на реку. — Вы недовольны тем, что на земле есть города лучше Ленинграда? Но ведь это правда. Мы не любим говорить правду. Такова жизнь.

Он говорил, как камни ворочал, и подержанный афоризм насчет правды тоже был произнесен веско, даже с наслаждением.

— Дело не в том, что мне нравится, а в том, кто мне не нравится, — ответил я запальчиво.

Наверное, я сказал бы еще не одну глупость, но в это время первые капли дождя хлестнули по палубе, и я спустился вниз, возбужденный, как человек, которому помешали додраться.

Трижды прогудел гудок. Провожающие бросились к трапу. Напротив нашей скамьи один из них поскользнулся на каком-то темном предмете и побежал дальше. Предмет отлетел к стенке. Это был бумажник.

Мальчишки, как по команде, взглянули на меня. Я закрыл глаза и прислонился спиной к переборке. Скоро послышался шелест денег и шепот:

— Вовка! Тридцать четыре рубля!.. И письмо. А документов нет.

— Здорово! Кто же его потерял? Может, он? (Это про меня.)

— Нет, он с места не вставал.

— Колька, здорово как! Ты же и бабке можешь отдать и нам останется!

— Не знаю, Вовка… Страшно. Может, обыскивать будут.

— Кого обыскивать, дурной! Тут, может, тыща человек и всех — обыскивать?

— А человек, который потерял?.. Может, у него последние.

— А у тебя не последние? Тоже кто-то пользуется. В общем, смотри… Мне-то не нужны. Я бы, может, отдал. Только перемет мы с тобой вязали и горох собирали… Зря, выходит?

— Домой ехать страшно, попадет мне, — жалобно сказал Коля.

— Идем отсюда, — заторопился Володя. — Идем. Вдруг он видел. Там посмотрим.

Мальчишки подобрали мешки и бегом помчались на корму. Я не стал их задерживать. Нужно будет, — найду, успеется.

Я поднялся и пошел в салон почитать газеты. Там за шахматным столиком одиноко сидел мой рассудительный знакомый.

— А-а, ленинградец, — пробасил он, увидев меня. — Партию в шахматы?

Я неплохо играю. Мне захотелось посмотреть, какое у него будет лицо, когда он проиграет.

— Давайте!

Мы расставили фигуры.

— Студент? — спросил он, делая ход.

— Студент, холост, не привлекался, — ответил я. Не знаю почему, мне хотелось грубить ему. Может быть, потому, что он и говорил и делал все так, будто оказывал мне милость.

— Это хорошо, что не привлекались, — сказал он без тени улыбки. — Если бы привлекались, то жизнь ваша была бы испорчена. А так вы еще можете… Н-да… Можете занять свое место в жизни.

— Место в жизни может занять всякий, — буркнул я, с ужасом чувствуя, что начинаю говорить его же словами…

— Нет, не всякий, — возразил он, — а только тот, кто стремится к достижению своей цели. Каждый солдат хочет стать генералом. Каждый лезет вверх, хочет быть не тем, что он есть. Каждый добивается, и так далее… Такова мораль. Таков распорядок жизни.

— По-моему, существует одна мораль, — сказал я, — мораль честного человека.

— Вы правы. Но в жизни каждый поступает совокупно со своей моралью. Как сказал один писатель: «Жизнь дается один раз и прожить ее надо неплохо…» Отсюда и исходите.

Я с трудом понял, что он имеет в виду Николая Островского.

— Вот вы, — продолжал он, — давеча рассердились, когда я сказал правду. Правду не любят все. Но одни умеют это скрывать, а другие не умеют. Тот, кто не умеет скрывать свои чувства, никогда не займет положения. Это — закон жизни.

— Слушайте, — спросил я, — кем вы работаете?

— Это неважно. Не думайте, что я хочу показать свое превосходство. (В том, что превосходство есть, он, кажется, не сомневался!) Я критикую вас как старший товарищ. Вы еще молоды. А люди не прощают ошибок.

— Во-первых, — я покраснел, — никто ни у кого не просит прощения.

— Во-вторых, — прервал он меня, — пойдемте обедать. Я голоден. Мы доиграем после.

По проходу он шел уверенно, не оглядываясь. Очевидно, само собой разумелось, что я иду следом. Буфетчик, двигавшийся навстречу с корзиной хлеба на плече, посторонился. «Почему? — подумал я. — Почему он даже ходить умеет так, что ему уступают дорогу?»

В ресторане, заказывая обед, он спросил:

— Борщ, конечно, украинский?

— Так точно, флотский, — ответил официант.

После обеда я долго рылся в карманах, разыскивая десятку. Он не шевельнулся, не сделал даже попытки предложить деньги. Но сказал:

— Пойдете ужинать, — зайдите за мной. Платить буду я.

Он снисходительно соглашался быть моим должником! Теперь стало ясно: я ненавижу его! Но в то же время он чем-то притягивал меня. Помню, в детстве я ходил по краю крыши. Это было жуткое и сладостное чувство опасности. Оно и отталкивало и притягивало одновременно. Хотелось и убежать прочь, и остаться. В отношениях моих с этим человеком тоже было ожидание; оно не могло кончиться просто так. Не хватало какой-то точки. Там, на крыше, я услышал испуганный крик матери и сам испугался так, что лег на теплое ребристое железо и не двигался, пока меня не сняли. А здесь? Что будет здесь? И внезапно я понял, чего я жду. Мне хотелось хоть на секунду увидеть его растерянным. Пусть буфетчик толкнет корзиной, пусть матрос хлестнет его крепким словцом… Чтобы выражение слоновьей снисходительности хоть на минуту сошло с его лица! Мне хотелось содрать с него самоуверенность, как корку с апельсина! Но я чувствовал, что не могу этого сделать. Я не находил нужных слов и злился.

Мы вернулись в салон. Никогда еще в жизни я так не хотел выиграть. Но положение на доске было не в мою пользу. Напрасно я уверял себя, что нервничаю и потому делаю неверные ходы. Просто он играл лучше. Это было ясно.

— Игра! — сказал он, забирая моего слона. — Игра! Но похоже… Вот! — Он взял с доски ферзя и повертел его в пальцах. — Вот главная фигура жизни! Обратите внимание: ходит прямо и по диагонали. Все мы хотим ходить по диагонали. Простор! Но достигают единицы. Таков распорядок жизни.

— И ферзям дают по шее, — ответил я.

— В шахматах — да, — серьезно сказал он, — но не в жизни. Ферзь есть ферзь.

— Слушайте, — спросил я, — почему вы так плохо думаете о людях?

— Молодой человек, я ничего не думаю. Я просто говорю с вами как старший товарищ. Люди есть люди. Кстати, у меня на пароходе украли бумажник. Рублей тридцать… Пустяк… Деньги я храню в другом месте. Но сам факт говорит за себя. Люди есть люди.

— Бумажник! А вы… стойте! Вы его потеряли, может быть?

— Эх, молодой человек, — грустно сказал он, — какой вы еще студент!

— Обождите! Я сейчас вернусь! — Я вышел — нет, выбежал! — в коридор.

Палуба верхняя! Палуба нижняя! Нужно найти этот проклятый бумажник! Салон на корме. Третий класс. Нужно принести и шлепнуть его на стол. Все, что я любил, все, во что верил, честь и совесть моя, моих друзей и всех мальчишек мира — все было сейчас в этом бумажнике! Буфет. Коридоры. Еще раз палубы. Мальчишек не было. Злость и обида поднялась во мне. С каким наслаждением взял бы я сейчас этих мальчишек за шиворот! Конечно, есть подлецы! Есть воры! Наверное, на земле каждый день пропадают сотни бумажников и, может быть, статистики ведут учет кражам. Но даже статистики не идут прямым путем от цифр к людям, как делает это оставшийся в салоне ферзь. То, что мальчишки не вернули бумажник, — это случайно. И матери, если узнают, будут пороть их за это. Прав я, а не ферзь. Но что можно сказать ему сейчас? Мне очень не хотелось идти в салон, но я вернулся.

— У вас не украли бумажник, — сказал я устало, — вы потеряли его. Я видел…

— Простите… — сказал он. — Что вы видели? И… где вы видели?

— Там… На палубе.

— Так, так… — сказал он с непривычной торопливостью и оглянулся.

И в этот момент проснулся и пискнул репродуктор. «Товарищи пассажиры! Гражданина, потерявшего бумажник, просят зайти в радиорубку. Повторяю…»

Он стоял посреди комнаты, расставив ноги, и тупо смотрел на репродуктор. Впервые в его глазах появилось — не радость, нет! — беспокойство!

Я подошел к репродуктору и до отказа повернул регулятор. Голос зазвенел, забился под потолком громко и радостно: «…потерявшего бумажник…»

— Идите! — крикнул я. — Идите в радиорубку! Или вы думаете, что там уже очередь?

И вот тут-то голос его зазвучал по-человечески, гневно. Он сказал раздельно и четко:

— Спек-такль! — И, хлопнув дверью, вышел из салона.

Ночью я поднялся на палубу. Наш пароходик, качаясь на ленивой ночной волне, ласково терся о бок пристани. Внизу кто-то осветил фонариком воду: в зеленоватом круге стояла остромордая рыбешка, похожая на отточенный карандаш.

Сонный матрос спустил трап. По трапу на берег сошел только один пассажир — мальчишка с мешком за спиной. Вслед ему крикнул приятель:

— Так как же, Коль? Может, приедешь?

— Может… — сказал Коля. — Только навряд ли.

Мальчишка шагнул в тень и пропал. Некоторое время слышался хруст песка, но его заглушил гудок парохода. Я спустился вниз, лег на скамью и, прижавшись спиной к теплой переборке, уснул злой и счастливый.

Шутка

Когда я вошел в класс, на местах оказались всего несколько человек. Остальные сгрудились в углу возле Кости Радужного. Он что-то рассказывал. Увидев меня, ребята со смехом расселись по своим партам. Впрочем, «расселись» — это не то слово. Они разбежались по классу, толкаясь, перепрыгивая через парты, стараясь нашуметь как можно больше. В проходе у окна они устроили «пробку». Они давили друг на друга, делая вид, что очень торопятся: им не терпится сесть на место, но… Ничего не поделаешь — «пробка»!

Я ждал. Я уже успел привыкнуть к своему классу. Они считали, что в первые десять минут после каникул им позволено все. Эти десять минут — их право, которое они сами себе присвоили. Я не оспаривал этого права. Мой класс любил делать вид, что поступает так, как ему хочется. И я давно уже решил, что не стоит изображать из себя непримиримого человека, который не может подарить им десять минут. Наконец они уселись.

— Здравствуйте, шестой «а»! — сказал я.

— Здравствуйте, Юрий Васильевич, — отозвался один.

— Юрий Васильевич, здравствуйте, — сказал другой.

— Здравствуйте! Здравствуйте! — говорили они по очереди, и, наконец, из дальнего угла класса послышалось тихо, но отчетливо:

— Юрий, здравствуйте, Васильевич!

Да, это был мой класс. Они ничуть не изменились за две недели. Здороваться по очереди (опять же в первый день) было их выдумкой, которой они очень гордились.

— Ну, каникулы кончились, — сказал я.

— Каникулы кончились, — грустно повторил Костя Радужный.

— Кончились каникулы… — вздохнули на первой парте.

— Совсем кончились, — донеслось из угла.

— Начисто! — подтвердили на первой парте.

Они говорили, ничуть не скрываясь, и смотрели прямо на меня и сияли от удовольствия потому, что поступали так, как им хотелось.

— Ну и хорошо, — сказал я. — А теперь достаньте новые тетради в клетку. Мы приступаем к изучению алгебры.

Защелкали замки портфелей, в последний раз стукнули крышки парт, и в классе установилась тишина. Десять минут прошло.

— Итак, — начал я, — раньше мы с вами имели дело только с числами. Если нам нужно было произвести сложение, мы писали так.

Я подошел к доске и написал:

2 + 3 = 5.

— Теперь представьте себе, что нам нужно записать сложение не двойки и тройки, а каких-то двух других чисел. Любых. Как поступить в этом случае? Давайте попробуем заменить цифры буквами. И я написал на доске:

Вместо 2 подставим a

Вместо 3 подставим b

Тогда имеем:

2 + 3 = 5 или a + b=…

Я не успел написать, чему равна сумма. С последней парты, где сидел Костя Радужный, послышался шепот. Потом зашептались другие. Кто-то хихикнул, и вслед за ним рассмеялся весь класс.

— В чем дело? — спросил я.

За партой поднялся Радужный. Весь класс с надеждой смотрел на него.

Костя радостно объявил:

— Юрий Васильевич, вы лучше напишите другие буквы, а то мы все равно будем смеяться.

— Почему?

— А потому, — сказал Костя, — что, когда мы читаем эти буквы, у нас получается не «а» плюс «б». Получается «а» плюс «ве».

Снова раскатился по классу дружный смех. Теперь все смотрели уже не на Костю, а на вторую парту в левой колонке, где сидели Аня Мельникова и Володя Ефремов.

Я сделал вид, что ничего не понял.

— Сядь, Радужный! Ты прекрасно знаешь, что в математике русское «ве» читается как «бе».

И я дописал:

a + b = c

Ребята уткнулись в свои тетради. Еще минута, и формула эта, в том смысле, в каком понимал ее Костя, была бы забыта навсегда. Но Костя считался самым остроумным человеком в классе. Он очень дорожил своей славой.

— Юрий Васильевич, — сказал он, — если вы пишете «а» плюс «ве», то справа нужно поставить другую букву…

— Какую букву? — спросил я, глядя прямо на Костю. Я думал, что он не посмеет сказать, и тогда все кончится само собой. Но если можно рассмешить класс, Костя себя не щадит.

— Букву «л»! — выпалил он.

Опять грохнул смех. Кто-то от восторга затопал ногами. Аня Мельникова покраснела. Володя Ефремов сидел, повернувшись к окну, и не отрываясь смотрел на белую равнину замерзшей бухты. Он как будто ничего не слышал, но я видел, как медленно, почти незаметно он отодвигается от Ани на край скамейки.

— Радужный, выйди из класса! — сказал я.

На другой день Костя привел в школу мать. Она теребила руками углы платка и усталым голосом говорила привычные извинения. Я всего второй год работаю в школе, и мне было неловко, что передо мной извиняется и просит за сына такая пожилая женщина. Я был рад, когда она ушла.

Два дня Радужный боялся даже шевельнуться, и я уже забыл об этой истории с буквами. В конце недели я вызвал к доске Аню.

— Напиши алгебраическую сумму.

Аня взяла мел и аккуратно вывела на доске:

a + b —

Рука ее задержалась всего на секунду, но это решило дело.

— Эл! — донеслось из глубины класса.

— Кто это сказал?

— Я, — встал Радужный. — Извините, Юрий Васильевич, вы же сами говорите, что у меня язык бежит впереди мыслей. Я только подумал, а оно само вырвалось.

Я видел, что Радужный говорит правду: «оно» действительно само вырвалось.

— Тебе нужно извиняться не передо мной.

— Конечно, — сказал Костя. — Я понимаю, Юрий Васильевич. — Он взглянул на Аню и вежливо — слишком вежливо! — произнес:

— Извини, Аня, — затем обернулся к Володе. — И ты, Ефремов, извини, пожалуйста.

Костя вздохнул и поморщился. Он страдал. Он просто изнемогал от раскаяния. В голосе его было столько нежности, что шестой «а» прямо-таки взвыл от восторга.

Аня положила мел и, ссутулившись, пошла к своей парте. Она подняла крышку и села на самый край скамьи, словно боялась испачкаться о Володю. Володя покраснел и сжал кулаки. Мне показалось, что он сейчас бросится на Радужного.

Но шестой «а», самый дружный, самый горластый класс нашей школы, не научился еще быть добрым. Он не замечал ничего. Ему было весело, и он смеялся, а все остальное не имело никакого значения.

Эту историю с формулой надо было прекратить, пока не поздно.

— Вот что, друзья, — сказал я, когда ребята немного успокоились. — Это очень скверно — то, что сейчас делается.

И я произнес речь. Прекрасную речь! Я говорил о том, что на грубость можно ответить грубостью, на удар — ударом. Но что можно сделать, когда над тобой смеются? Не оскорбляют, не бьют, а только смеются… Можно прикрыться от кулака и от пули… Но от смеха защиты нет!

Я говорил долго и горячо. Мне самому понравилась моя речь. Я гордился тем, что нашел понятные ребятам слова. Они слушали внимательно, и, когда, закончив, я спросил: «Ясно?» — они хором отозвались: «Ясно!»

В тот день у меня было великолепное настроение.

А на следующее утро перед уроком на бортике доски появилась надпись:

a + b = любовь

Я заметил ее сразу, как только вошел. Я обвел взглядом класс.

Передо мной сидели ангелы: локти на партах, тетради развернуты, возле каждого — промокашка. Внимательные, серьезные, с честными глазами. Они не замечали никакой формулы! Они пришли сюда учиться, только учиться…

Надо сказать, я здорово разозлился из-за того, что моя вчерашняя речь пропала даром. И я уже думал начать разбирательство. Но пока я перелистывал журнал, мне пришла в голову мысль, что этого как раз не следует делать. Ведь получалось так, что каждое мое слово, сказанное в защиту Ани и Володи, оборачивалось против них. Я только лишний раз привлекал внимание ребят к этой формуле.

— Дежурный, сотри с доски.

Класс вздохнул: пронесло!

Урок прошел спокойно.

В перемену ко мне подошел Володя.

— Юрий Васильевич, можно, я пересяду на другую парту?

Я был классным руководителем и должен был спросить: почему? Но я не спросил, хотя во мне все сильнее поднималось раздражение. Мне уже надоело делать вид, что я ничего не понимаю.

— Хорошо, садись.

— Спасибо… — сказал Володя и ушел, так и не взглянув на меня.

Во время большой перемены в учительскую вошел Коля Боков.

— Юрий Васильевич, — прошептал он, отведя меня в сторону, — ведь ребята поступают нехорошо. Я про «a» + «b».

— Отвратительно. Вот и скажи ребятам, если это повторится…

— Конечно, — сказал Коля. — Какое нам дело, если они влюбились! — Он посмотрел на меня, словно проверяя, как я отнесусь к этому слову.

— Хорошо. Что же ты хочешь?

— Это не по-пионерски, — сказал Коля.

Странный был парнишка Боков. Он очень любил говорить правильные слова. Уже не в первый раз он подходил ко мне с такими разговорами. И вид у него был какой-то правильный: румяные щеки, белый воротничок, гимнастерка аккуратно собрана сзади. Порядочный, скромный мальчик. Но я знал, что Боков тайно завидует Радужному. В прошлом году они долго соревновались в остроумии. Но класс не оценил Колиных острот, — всем было видно, что он очень старается. Получалось умнее, чем нужно. Класс предпочел Радужного.

«Что ему нужно от меня сейчас?» — подумал я.

— Верно, не по-пионерски, — повторил я вслед за Боковым. — Только почему ты говоришь об этом мне? Скажи тому, кто пишет на доске глупости. Ты знаешь, кто написал?

Боков покраснел.

— Ну… Вообще… как бы сказать…

— Радужный?

— Ну… вообще… я сам-то не видел…

Боков опустил голову. Пальцы его забарабанили по пряжке. Всем своим видом он показывал, что я угадал правильно.

— Ну что же, — я пожал плечами, — если ты не видел, тогда и говорить не о чем. Иди в класс.

После уроков я задержал Радужного.

— Слушай, Костя, если я еще увижу на доске эти надписи, будет худо.

— Кому?

— Тому, кто пишет.

— Да ведь ничего особенного нет, — сказал Костя. — Мы просто шутим. А они уж очень заводятся. Вы же знаете, если человек обижается на шутки, его еще больше хочется дразнить.

— Да за что их дразнить? — возмутился я.

— Так… Ну, ходят они всегда вместе… Письма друг дружке пишут… Чего им писать, если они рядом живут? Смешно ведь. Вот смотрите, Юрий Васильевич, видите, Мельникова идет?

Я взглянул в окно. По двору школы медленно шла Аня. Она миновала ворота, осмотрелась и повернула за угол дома. Костя расплылся в улыбке.

— А за углом Ефремов стоит! Думает, он хитрее всех… Смотрите, смотрите! Видите, где забор?..

В просвете между домами снова появилась Аня. Но теперь рядом с ней шел Володя.

— Во как! — торжествующе воскликнул Костя.

— Ну вот что, Радужный, — сухо сказал я. — Или на доске больше не будет этих плюсов, или…

— А это не я писал, — беззаботно сказал Костя.

— Кто же?

— Не знаю.

— А я тебе не верю.

— Пожалуйста, — Костя сделал обиженное лицо. — Мне всегда не верят. Если что, так — Радужный…

Но я-то уже насмотрелся на Костю. Он в любой момент мог сделать лицо, какое угодно. И я, конечно, не поверил ему. Я оказался прав, потому что с этого дня надписи прекратились.

Прошел целый месяц. Класс как будто забыл о Володе и Ане. И они, уже не скрываясь, уходили из школы вместе, хотя по-прежнему сидели на разных партах. Я был доволен, что все забыто и ничто больше не отвлекает класс от занятий.

Но я ошибался. Они ничего не забывали. Вернее, кто-то из них…

Наш городок небольшой, наполовину деревянный, наполовину каменный. С трех сторон окружает нас кольцо высоких гряд, и лишь в одном месте кольцо это размыкается, чтобы пропустить море. Море подходит к городу широкой бухтой. Школа стоит на пригорке, у самой бухты. И это плохо.

Даже сквозь двойные рамы доносятся грохот якорных цепей и тарахтенье мотоботов. Ребята, увидев в окно траулер, идущий в море, начинают спорить — куда? Одни говорят — на Айновы острова, другие — на Великий. Начинают спорить они в перемену, но спор иногда затягивается. Тогда спорят и на уроке, только шепотом.

Левее, пониже школы, течет река Нива. И это тоже плохо. Приливная волна заходит в реку, и ребятам, сидящим у окна, доставляет необъяснимое удовольствие следить за подъемом воды и гадать, скоро ли скроется островок на середине реки.

Для учителя самое хорошее время — зима. Она у нас долгая. Не летают гидросамолеты, стоят траулеры. Залив белый и ровный, не на чем задержаться взгляду. Нива, промерзшая, покрытая снегом, не шелохнется. А над ней отвесная стенка утеса — «Барыня». Кругом камень да снег. Хорошо! Зимой даже успеваемость лучше.

Но эта зима была какая-то особенная.

В один из февральских дней, войдя в класс, я увидел, что ребята сгрудились у окна, выходящего к Ниве. Они толкались, лезли друг на друга, смеялись. Они были так возбуждены, что мне пришлось потратить пять минут, чтобы их успокоить.

— Что вы там увидели?

— А вы посмотрите, — сияя, сказал Радужный.

Я подошел к окну. Плоская белая Нива. Пушистые от инея провода высоковольтной передачи. Баркасы на берегу, занесенные снегом. Все обычно… И вдруг я увидел: «Барыня»! На темной отвесной стене «Барыни» громадными белыми буквами было выведено:

A + B = Л

Буквы большие, почти в рост человека.

Я повернулся к ребятам. Они сразу притихли.

— Ну что ж, молодцы!.. — сказал я.

Они переглянулись. По выражению моего лица они, конечно, поняли, что я не собираюсь радоваться вместе с ними.

— А может, это и не мы… — пробурчал кто-то в глубине класса.

И тогда они задвигались и зашумели. Они закричали: одни с обидой, другие — с возмущением, третьи — просто так, чтобы покричать:

— Да! Не мы!

— Не мы, Юрий Васильевич!

— Мы сами не знаем!

— Мы что, виноваты?

Я посмотрел на Радужного. Он тоже кричал что-то, но, встретившись со мной взглядом, осекся, выпятил губы и уткнулся носом в парту.

«Он!» — подумал я.

После уроков я снова задержал его. Я был настолько уверен, что разговаривал с ним очень сурово. Он стоял, покраснев, надувшись, и отрицал все. Он не писал на доске. Он не писал на скале. У него даже нет краски, пускай хоть обыск делают.

— Но кто же тогда?

— Не знаю, — угрюмо ответил Костя. — А если знал бы, не сказал. Пусть сам признается.

Я ничего не добился от него.

Положение было не очень приятное. Ребята, кажется, действительно не знали, кто написал буквы. Но кто-то один в классе должен был знать. Как заставить его сознаться? Я был уверен, что это делал Радужный. Но как заставить сознаться Радужного, если он не хочет? И вообще, кто я такой — учитель или сыщик?

Итак, я все больше запутывался в этой истории. А она, кажется, еще только начиналась. С этого дня все, что имело отношение к Володе и Ане, отражалось на скале. Они перестали друг с другом разговаривать. Это заметил я, а уж ребята и подавно. И немедленно на «Барыне» появилась надпись:

A + B =?

Буква «Л» была переделана на знак вопроса — громадный знак вопроса, видный, наверное, с любой возвышенной точки города.

В один из вечеров я пошел к «Барыне». В глубине души я надеялся, что мне повезет и я встречу там писавшего эти буквы.

Я перешел Ниву, утопая в глубоком снегу. В сумерках поднималась надо мной громада «Барыни». В обход, по крутому склону, я взобрался до половины утеса и подошел к началу узкого карниза. Мне захотелось вблизи посмотреть на эти буквы. Карниз косо шел вверх. Он был шириной в три ладони, с неровными, источенными краями.

Я осторожно ступил на него и, прижимаясь грудью к скале, сделал первый шаг. Нашарив рукой небольшой уступ, я уцепился за него и сделал второй шаг. Крутой склон остался слева, совсем рядом. Но все же это был склон, а не отвесная стена. На нем можно было стоять, прыгать и даже падать. А за спиной была пустота… Я слышал, как глубоко внизу с тихим шорохом текут струи поземки. Это просто удивительно, как можно спиной чувствовать пустоту. Она рядом, она притягивает, и в такие минуты самым большим счастьем кажется стоять на твердой земле, просто стоять и ничего больше.

Голые пальцы коченели от холода. Пересиливая себя, я сделал третий шаг. Перекладина буквы «А» находилась на уровне живота. Опустив одну руку, я колупнул чешуйку застывшей белой краски и слегка качнулся. Всего на несколько сантиметров… Стена медленно поплыла от меня. Не успев еще ничего подумать, я протянул руку и опять схватился за выступ.

Надо признаться, что эти несколько секунд были самыми неприятными в моей жизни. Когда я вернулся на склон и начал спускаться, то у меня дрожали ноги и рубашка прилипла к спине. Мне было жарко, несмотря на мороз градусов в двадцать пять.

Только дома я осознал, насколько рискованным было мое путешествие. А ведь тот, кто писал эти буквы, пробирался по карнизу, держа в руках кисть и банку с краской. Видно, шутник этот был не из трусливых. И все то же подозрение вернулось ко мне. Радужный! Радужный, который не щадит ни себя, ни других, если можно заслужить одобрение класса.

Через несколько дней я встретил Володю и Аню у кинотеатра. Я хотел подойти к ним и сказать, что не стоит обращать внимания на глупую и злую шутку. Но Володя увидел меня раньше, чем я подошел, и, резко повернувшись, зашагал прочь.

— Володя! У меня же билеты! — крикнула Аня.

Володя остановился. Лицо его, освещенное синим огнем рекламы, показалось мне очень злым.

— Можешь порвать свои билеты, — сказал он, глядя куда-то между мной и Аней.

Он быстро пошел по улице и скрылся за углом. Я посмотрел на Аню. Она с трудом сдерживала слезы. Я не умею утешать девочек и снова — в который раз! — сделал вид, что ничего не заметил.

Володя и Аня дружили давно, ребята говорили: с первого класса. Нужно было во что бы то ни стало прекратить проделки неизвестного «художника». И я вызвал Бокова.

— Коля, ты, кажется, знаешь, кто писал на доске. Он же, наверное, пишет и на «Барыне». Скажи мне — кто? Я не буду его наказывать. Мы вместе с тобой пойдем сейчас к этому ученику и поговорим с ним. Иначе ему будет хуже — рано или поздно это откроется.

Боков смутился. Я понимал его. Никогда и никому из ребят я не задавал подобных вопросов. Но все-таки я настаивал.

— Ну?

— Не знаю, Юрий Васильевич.

— Я не верю, что ты не знаешь. Но дело не в этом. Разве ты не понимаешь, что это просто подло — так относиться к товарищам. Ведь они ваши друзья.

Боков переступил с ноги на ногу и одернул рубаху. Он не глядел на меня. Этот разговор был ему явно неприятен.

— Да весь класс не знает, — сказал он. — Все хотят узнать и не могут.

— А кто писал на доске?

— На какой доске?

— В самом начале четверти. На бортике.

— А вы разве не знаете?

— Нет.

Боков проглотил слюну. Брови его сдвинулись над переносьем. Он думал, мучительно думал. Я подошел к окну, чтобы не мешать ему; пусть решает сам.

— А почему вы спрашиваете меня? — осторожно спросил Боков.

— Я же объяснил. Мне показалось, что ты знаешь.

Боков снова помолчал.

— Нет, — сказал он наконец, — я тоже не знаю.

— Ну, тогда иди. Считай, что этого разговора не было. Понял?

— Конечно! — горячо воскликнул Боков. — Конечно! До свиданья, Юрий Васильевич.

Он ушел. Честно говоря, я не был на него в обиде. Я думал о себе и о том, что, пожалуй, напрасно стал учителем.

Белый знак вопроса по-прежнему маячил перед нашими окнами. Он постепенно бледнел и скоро стал едва заметен среди светлых прожилок кварца, рассекавших «Барыню». К маю его уже почти не было видно. Надпись не обновлялась. Я решил, что Боков все-таки сообщил о нашем разговоре неизвестному «художнику».

Наступил день 1 Мая. По главной улице ребята шли к морю, чтобы зажечь костер. Они двигались шеренгами по восемь человек, взявшись за руки, веселые и дурашливо-шумные. Володя с Аней были в одной шеренге, рядом. И так же, как все, они пели песни и бросали в передние ряды комками мокрого снега.

А третьего мая на «Барыне» засияла свежая надпись:

A + B =!!!

В этот день ни Мельникова, ни Ефремов не пришли в школу.

Я объяснял урок, и внутри у меня все кипело. Не знаю, что я сделал бы, попади мне под руку этот «художник». Ребята, видно, чувствовали мое настроение. Никто не смотрел в окно, никто не улыбался. Они сидели тихие и немного растерянные.

Прозвенел звонок.

— После уроков — собрание! — бросил я и вышел из класса.

Последний урок я проводил не в своем классе. Примерно в середине урока мне послышалось какое-то бормотанье, как будто вдали говорили несколько человек сразу. Звуки доносились с улицы. Продолжая объяснять, я подошел к окну. Возле «Барыни» стояла толпа. Два человека отделились от этой толпы. Они несли третьего.

Еще не веря своей догадке, я взглянул на стену, туда, где был карниз. Буква «A» и половина буквы «B» были замазаны чем-то черным.

И, уже не глядя на тех двоих, я знал, что они несут Володю Ефремова.

Они поднялись на гору, направляясь в поликлинику. А я все стоял у окна и никак не мог вспомнить, на чем я прервал объяснение.

Я вернулся к столу. Ребята смотрели на меня с недоумением.

— Мне нужно отлучиться на пятнадцать минут. Сидите тихо, — сказал я и вышел из класса.

Я прибежал в поликлинику без пальто. Оттолкнув сторожа, который пытался меня задержать, я вбежал в операционную. Человек в белом халате мыл руки. Володи не было.

— Что с ним?

Доктор повернулся.

— Нужно лучше смотреть за своими детьми, молодой человек, — сказал он, нахмурясь.

— Он не мой… Что с ним?

— Пожалуй, пожалуй, — задумчиво отозвался доктор, — вы еще слишком молоды для такого сына. Так почему тогда вы лезете в операционную?

— Я учитель.

— Значит, надо лучше смотреть за своими учениками, — невозмутимо произнес доктор и принялся вытирать каждый палец в отдельности.

— Я вас спрашиваю, что с ним? — Мне хотелось убить этого доктора.

— Ничего особенного. — Доктор вытер одну руку и принялся за другую. — Вашему, как вы говорите, ученику повезло так, как везет один раз в жизни. У него вывих плечевого сустава. Сейчас он поорет немного, пока мы будем вправлять, и через несколько дней будет здоров. А теперь будьте любезны, выйдите.

— Спасибо! Спасибо, доктор! — сказал я.

Я вернулся в школу к концу пятого урока. Класс встал мне навстречу.

Они уже все знали, я понял это по их лицам.

— Что же будем делать? — спросил я.

Класс молчал. Вид у ребят был растерянный.

— Юрий Васильевич, он поправится?

— Не знаю. Об этом нужно было думать раньше.

Радужный стоял, наливаясь краской. Внезапно он крикнул:

— Это не мы!.. Не мы! Никто не знает…

Словно по команде, ребята сорвались со своих мест, бросились к столу и обступили меня. Они кричали все сразу. В этом шуме ничего нельзя было понять.

Я обводил взглядом ребячьи лица — негодующие, обиженные, возмущенные…

«Нет, не из моего класса…» — с облегчением подумал я и вдруг увидел Бокова. Он не кричал. Он стоял позади всех и глядел в пол.

— Тихо! — сказал я.

Ребята не унимались.

— Тихо! Я знаю, кто это сделал.

Шум оборвался, как будто выключили радио.

— Садитесь.

Ребята расходились очень медленно.

— Я знаю, кто это сделал. Пусть признается сам.

Молчание.

— Тогда я буду спрашивать. Скопин, ты?

— Не я.

— Богатырева?

— Ой, Юрий Васильевич!..

— Радужный.

Радужный выдохнул воздух и мотнул головой.

— Кленов?

— Юрий Васильевич, разве…

— Боков?

Боков поднялся. У него дрожали губы, и, скажу по-честному, на какое-то мгновение мне стало его жалко.

— Почему… я…. нет…

— Ты или нет?

— Юрий Васильевич! — заорал Радужный. — Смотрите, ребята! На валенках… краска! Белая краска!

Ребята снова вскочили.

— Юрий Васильевич… — дрожащим голосом сказал Боков. — Можно вам одному?.. Можно с вами выйти?

— Нет, говори при всех!

Боков отвернулся и, не глядя ни на кого, пошел к выходу.

— Ребята, он забыл портфель! — воскликнул Костя.

Несколько человек подбежали к парте Бокова. Портфель, тетради, лежавшие сверху, авторучка и недоеденный завтрак пролетели через весь класс и шлепнулись у двери.

Боков не подобрал ничего. Он ушел, и класс проводил его молчанием.

Вечером Боков догнал меня на улице.

— Юрий Васильевич, — сказал он, заглядывая мне в лицо, — это не я. Честное слово, не я!

— Почему же ты ушел из класса и ничего не объяснил ребятам?

— Все из-за краски… Я только подавал банку с краской. На меня случайно капнуло, а писал не я. Я рядом стоял.

— Кто писал?

— Мой знакомый. Он из другой школы. Я с ним почти не дружу… Я рассказал ему, а он говорит: «Давай напишем!» А я согласился… Но я только краску подавал… и еще размешивал… Извините, Юрий Васильевич. Больше не буду. Я ведь честно признался… Хотите, я вам его адрес скажу? Красная улица, дом девять, квартира…

— Не нужно квартиры, — перебил я. — Думаю, Боков, тебе лучше уйти из нашей школы. Самому.

— Я же честно признался… — растерянно повторил Боков.

На другой день мать Бокова принесла заявление о переводе сына в другую школу. Она даже не пыталась увидеться со мной и прошла прямо к директору. Директор не возражал.

За лето надпись на скале выгорела, поблекла, и осенние дожди стерли ее окончательно.

Володя давно уже совсем здоров. Но они с Аней по-прежнему сидят на разных партах.

Яичница

Их было двое на этом острове, поросшем кривоногими соснами, приземистыми кустами черники и можжевельника.

Кордон стоял на берегу небольшой бухты. У самого кордона начиналось озеро. Оно тянулось вдоль всего острова, отделенное от моря прозрачной стенкой деревьев.

Выводки крохалей доверчиво подплывали к самому кордону, но на них не хотелось даже смотреть. Эти двое должны были охранять, а не убивать.

Орнитолог в зеленой, с множеством карманов, штормовке сидел у самого берега и записывал что-то в блокнот. Немного поодаль на груде ломких, высохших фукусов лежал, опершись на локоть, длинный, костистый мальчуган.

Мальчик смотрел в бинокль. В светло-зеленом овале плыли перед глазами волны с рассыпающимися белыми верхушками. Он поднимал бинокль медленно, и так же медленно уходили вниз волны, а на смену им появлялись новые. Затем овал перерезала полоса прибоя и показалась двугорбая вершина острова. На одном из горбов стояла решетчатая мигалка. До нее было семь километров, и, глядя в бинокль, можно было пересчитать доски, которыми она обшита. Чуть ниже мигалки находилась станция заповедника, скрытая мысом.

Мальчик слегка повернул голову. Мигалка прыгнула влево, со сказочной быстротой промелькнули склоны материкового берега и перед глазами задрожала труба рыбзавода.

До города было шестнадцать километров; в тихую погоду оттуда доносились гудки паровозов и музыка.

Они второй день сидели посреди залива, отрезанные штормом.

Опустив бинокль, мальчик взглянул на орнитолога. Тот по-прежнему писал. Он сидел у воды как раз на таком расстоянии, чтобы брызги прибоя не долетали до него. Мальчик с неприязнью подумал, что этот человек, наверное, все делает как раз и в меру.

Неделю тому назад они, пятеро юннатов, приплыли из города на станцию заповедника. Им сказали, что попали они не вовремя: идет кольцевание птиц, заниматься с ними некому. Но если они хотят, то могут работать помощниками, — по одному на каждого сотрудника.

Конечно, они хотели. Они стояли кучкой у домика станции, и к ним подошел этот сухощавый орнитолог в штормовке.

— Я выезжаю сейчас. Один может поехать со мной. Работа трудная, — сказал он и, не оглядываясь, направился к лодке. Видно, ему было совершенно безразлично, кто отправится с ним.

Орнитолог отвязал лодку от бона, положил в нее весла. Наверное, он так бы и уехал один, если бы Виктор, решившись, не подошел к нему.

— Садись. Грести умеешь?

— Умею. Я в этом году участвовал в соревнованиях, — сказал Виктор, ожидая обычного вопроса: в каких соревнованиях, какое место?

Вопроса не последовало.

Орнитолог греб коротко, едва окуная весла. Так гребут люди, привыкшие к большим переходам.

— Можно, я погребу?

— Здесь не соревнование. Здесь — работа.

Орнитолог сидел на средней скамье, Виктор — на корме, лицом к нему. Взгляды их часто встречались, и орнитолог хмурился. Он привык к одиночеству.

Покатые спины островов вытянулись вдоль залива, как корабли, плывущие строем.

Лодка подошла к небольшой луде[8]. Орнитолог сделал около нее круг, чтобы выгнать птенцов на берег. Заметив лодку, птенцы спешили к берегу и, уткнувшись носом в камни, замирали, покачиваясь, как игрушечные кораблики.

— Большинство птиц гнездится на лудах, — сказал орнитолог тоном педагога поневоле.

— Я знаю, — отозвался Виктор.

Орнитолог выпрыгнул на берег, наклонился и поднял крачонка. Он сделал это так осторожно, будто брал в руки горячую картофелину.

— Смотри, как это делается.

— Да я умею, — сказал Виктор. — Я еще в прошлом году…

Орнитолог — будто и не слышал. Он распрямил ногу крачонка и сомкнул вокруг нее полоску серебристого металла с насеченными цифрами.

— Самое главное — не повредить ногу.

— Я знаю, — сказал Виктор. — Дайте мне колец, пожалуйста.

— Ты будешь ловить птенцов и приносить мне.

— Зачем же вы мне показывали? — спросил Виктор. Его начинал раздражать этот человек.

Орнитолог нахмурился.

— Иди левым берегом. Только осторожно, не наступи. Они прячутся в камнях.

Они шли, каждый по своей стороне, разделенные полоской суши шириной в тридцать метров. Пойманных птенцов Виктор отдавал орнитологу, и тот бережно, но деловито принимал их в руки и через несколько секунд выпускал с кольцом на лапке. Все это делалось быстро и молча. Молчание тяготило Виктора. Орнитолог не обращал на него внимания, и Виктор подумал, что если он подойдет и вместо птенца протянет руку, то орнитолог так же молча окольцует ее и так же отойдет, не оглянувшись.

— Ему не больно? — спросил Виктор, отдавая очередного птенца.

— Это необходимо, — ответил орнитолог.

«Я больше не скажу ему ни одного слова», — подумал Виктор.

Через несколько минут он поймал первого гагачонка. Маленький темно-коричневый комочек лежал в его ладонях и беспомощно тыкал в палец широким клювом. Он был мокрый и дрожал. Виктор подбежал к орнитологу.

— Он, наверное, больной. Можно, я возьму его себе?

— Он здоровый, — сказал орнитолог. — Железы выделяют еще мало смазки, пух намокает. Оставь его в покое. У тебя он сдохнет через день.

— У меня?!

— У меня — тоже, — сухо сказал орнитолог.

В первый день они объехали по большому кругу еще пять дальних луд. У Виктора от усталости рябило в глазах. На последней луде ему уже казалось, что весь берег усеян выводками, и он часто наклонялся и накрывал ладонью камень вместо птенца.

На обратном пути орнитолог больше часу греб коротко и мерно, как машина. Мимо проплывали сонные острова на сонной воде. Полуночное солнце вдруг спряталось за горизонтом, и сразу острова потемнели и сгорбились.

Виктора разбудил толчок лодки о бон. Он вылез и побрел к дому.

— Подожди, — остановил его орнитолог, — на чем ты будешь спать?

— У меня там спальник.

— Есть хочешь?

— Я привез еду.

— Ясно, — орнитолог посмотрел на часы. Было половина первого. — Мы выезжаем в шесть… — Он взглянул на Виктора, потом еще раз — на часы. — Хорошо, — в восемь часов.

— Я могу и в пять, — угрюмо сказал Виктор.

— Здесь распоряжаюсь я, — спокойно сказал орнитолог.

Виктор побрел к дому, нарочито громко шаркая подошвами. Поднявшись на крыльцо, он увидел орнитолога уже в лодке. Тот греб в море.

В комнате, на спальных мешках, постланных прямо на полу, вповалку, как солдаты, спали друзья Виктора. Развернув свой мешок, Виктор мгновенно уснул.

Почти сразу же его потрясли за плечо. Виктор, приготовившись к этому еще во сне, вскочил на ноги. Он стоял, покачиваясь, и постепенно, как на фотобумаге, проявлялась перед его глазами комната, залитая солнцем.

— Иди позавтракай, — сказал орнитолог. — В той комнате на столе каша и чай.

— У меня есть свое, — Виктор потянулся за рюкзаком.

— Свое возьмешь с собой. Сейчас уже девять часов.

Через полчаса они были уже далеко от берега. И снова молчание, нарушаемое лишь частыми шлепками весел. Снова мимо плыли острова, впаянные в зеркало моря. В этот день им нужно было посетить только один остров. До него было двадцать километров.

Пять часов, без отдыха, раскачивался орнитолог на своей скамье. Выпрыгнув на берег, он приподнялся на цыпочки, потянулся, и на лице его на миг появилась улыбка. Ему было приятно разогнуть спину.

На этом острове они закольцевали тринадцать птенцов. «С обратной дорогой приходится по три километра на каждого птенца», — мысленно подсчитал Виктор.

Перед возвращением они присели поесть. Орнитолог достал из рюкзака хлеб, колбасу и термос. Виктор достал затвердевший батон, колбасу и пачку печенья. Они сидели на плоских камнях, и между ними лежала еда, сложенная в общую кучу. Они пили чай из одного пластмассового колпачка и резали хлеб одним ножом. Они сидели рядом, оба усталые, оба невыспавшиеся, — люди, делавшие одно дело. Виктор ожидал, что орнитолог заговорит с ним или положит руку ему на плечо — в общем сделает что-то такое, за что Виктор простит ему все сразу.

Орнитолог пил чай, перекладывая горячий колпачок из руки в руку. Затем он стряхнул с колен крошки.

Виктор ждал.

Орнитолог поднялся, и Виктор понял, что разговора не будет. Он взглянул на орнитолога почти с ненавистью. Вряд ли тот понял, о чем думал Виктор, но что-то, может быть, выражение лица мальчика, заставило его произнести пустые слова:

— Тебе понравилось на этом острове?

— Да.

— Мы окольцевали серебристую чайку. Это не часто удается.

— Я буду грести, — хмуро сказал Виктор.

— Хорошо, — согласился орнитолог.

За пять дней, постепенно суживая круги, они объехали дальние острова, и теперь на их участке оставалось всего несколько луд в самом центре залива. Никогда прежде Виктору не приходилось работать так много. Но все же орнитолог работал больше. Когда Виктор ложился спать, орнитолог садился в лодку и плыл по каким-то своим делам на ближние острова. Он почти не спал, это было видно по его обветренному исхудалому лицу, по спекшимся губам, в которых вздрагивала изжеванная папироса. Но в движениях его оставалась все та же нервная легкость. У него было длинное худое лицо, и Виктор однажды подумал, что орнитолог похож на голодную собаку.

С каждым днем орнитолог торопился все больше. Обычно они возвращались позже всех и раньше всех уходили в море. Орнитолог был беспощаден к себе, но это не давало ему права быть беспощадным к другим.

Виктор разыскивал птенцов, греб, делил с орнитологом еду. Но даже в лодке, когда на веслах сидел орнитолог, Виктор не позволял себе уснуть. Он не хотел уступать. Он родился у моря и в свои тринадцать лет был высок и костист, как шестнадцатилетний. В нем текла кровь его дедов-поморов, и в нем жило тяжелое дедовское упрямство. Он скорее умер бы, чем показал, что ему трудно. Но орнитолог не замечал ничего. Он не замечал подчеркнутой старательности Виктора. Он был равнодушен к неприязни мальчика, как был бы, наверное, равнодушен к его любви. И за это Виктор почти ненавидел его.

Но рядом с ненавистью жило другое.

Виктор вырос у моря и знал, что такое труд. Против воли он отмечал неутомимость этого человека, который даже не счел нужным сообщить свое имя и отчество. И Виктор злился, потому что сам не мог разобраться во всем.

На пятый день к вечеру вершины материкового берега окутались грязными облаками. Задула моряна. Виктор и орнитолог находились в это время на небольшой луде, прикрытой от ветра островом. Закончив обход, орнитолог мельком взглянул на широкий пролив, отделявший их от базы. На середине пролива, гонимые ветром, плясали барашки.

— Кажется, застряли, — сказал орнитолог.

Виктор молчал. Он не хотел ни решать, ни советовать.

— Придется плыть на кордон — переждать.

— Ветер слабый, — хмуро отозвался Виктор, глядя на носки сапог.

— Здесь слабый, мы за островом. Посмотри, что делается в салме.

Взгляд Виктора скользнул к середине пролива. Там, как лоскуты бумаги, мотались под ветром чайки.

До острова, на котором стоял кордон, было метров триста. Через десять минут они уже входили в небольшой домик, стоявший на берегу бухты.

Летом кордон пустовал. Две железные кровати с продавленными сетками занимали половину комнаты. У стены — печка с дверцей, прикрученной проволокой. На столе — кулек с солью. На стене, обклеенной старыми обоями, жирно написано чернилами: «Наблюдатель Васильев — браконьер».

— На чердаке должно быть сено, — сказал орнитолог и вышел.

Скоро он возвратился с охапкой слежавшегося сена и разложил его на одной из кроватей.

— Можешь ложиться. Я пока спать не буду.

Виктор исподлобья взглянул на него.

— Дождусь полного прилива, нужно вытащить лодку, — пояснил орнитолог.

— Я тоже не буду спать!

Орнитолог пожал плечами и, присев к столу, вытащил из сумки тетрадь.

Виктор сел на кровать. Через минуту ему захотелось вытянуть ноги. Через две минуты он спал.

Утром, проснувшись, Виктор долго лежал, не открывая глаз, ожидая, что его сейчас потрясут за плечо и придется вставать. До никто не приходил его будить. Повернув голову, он увидел орнитолога, который спал, прижавшись щекой к раскрытому блокноту. Руки его, со сцепленными пальцами, были протянуты вдоль стола.

«Лодка!» — вспомнил Виктор. Осторожно, стараясь не скрипеть пружинами, он слез с кровати и вышел на берег. По небу бежали рыхлые низкие облака. На другом берегу бухты кланялись ветру недоростки-березы. Оттуда доносился глухой шум и через равные промежутки времени над камнями, уходящими в море, вздымались снопы брызг. Кордон был хорошо защищен от ветра. В самой бухте было сравнительно тихо. Лишь иногда заходила сюда шальная волна, накатывалась на берег и, едва коснувшись кормы лодки, рассыпалась пеной и брызгами.

Лодка была вытащена на берег по самой большой воде. Значит, орнитолог все-таки караулил ее.

Постояв у воды, Виктор побрел к озеру, которое начиналось в полусотне метров от кордона. У самого берега он спугнул выводок крохалей. Утка, тревожно озираясь, поплыла к середине; за ней, как нанизанные на одну нитку, потянулись утята. Их можно было подбить палкой.

Виктор вернулся к кордону.

Орнитолог уже стоял возле дома и смотрел на середину пролива, где вздымались неторопливые волны. Отсюда они казались игрушечными, но Виктор знал, что даже моторные баркасы остерегаются выходить в море в такую погоду.

— Старайся не ходить без нужды около озера, — сказал орнитолог, не оборачиваясь. — Не стоит беспокоить выводки.

Виктор промолчал.

— Ну что ж, можно спать дальше. А жаль… Очень жаль! Ты будешь спать?

Вопрос был обращен прямо, и не ответить было нельзя.

— Нет.

— Захочешь есть, — ложись спать.

Виктор давно уже хотел есть. Вчера они позавтракали, но продуктов с собой не взяли, рассчитывая вернуться рано.

— Я не хочу есть, — сказал Виктор, решив быть суровым до конца.

Орнитолог вошел в дом. Виктор слышал, как скрипнула кровать. Этот скрип показался ему нестерпимо обидным. Он понимал, что орнитолог не мог ничего поделать, но он должен был вести себя как-то иначе.

«Если хочешь понять, каков человек в море, нужен шторм», — вспомнил Виктор слова отца. Вот и пришел шторм. Но не было ни борьбы, ни громких команд, а только шум ветра, скрип кровати да щемящая пустота в желудке.

Первый день на острове не принес никаких изменений.

Утро второго дня — тоже. Виктор побродил в кустах, набрал пригоршню незрелой матово-зеленой черники. От нее было вязко во рту и болели десны. Они оба выспались на неделю вперед, и теперь Виктор, лежа на груде высохших водорослей, от нечего делать разглядывал в бинокль городские дымы. Где-то там, у рыбзавода, стояли на якорях два траулера, принадлежавшие заповеднику. Они-то могли выйти в море. Но Виктор не ждал помощи. Наблюдатели часто уезжали на несколько дней. Искать их не будут; во всяком случае, — так быстро.

Отложив бинокль, Виктор смотрел на спину орнитолога, обтянутую зеленой штормовкой. Он понимал, что сейчас можно было только ждать. Но то, что этот человек и теперь оставался самим собой и так же, как раньше, писал в блокноте, почесывая карандашом голову, вызвало раздражение.

Виктор поднялся и побрел в лес.

— Только не ходи к озеру, — сказал орнитолог.

— Как же!.. Там выводки, — с вызовом проговорил Виктор. — Они могут умереть со страху.

Орнитолог с удивлением посмотрел ему вслед и снова уткнулся в блокнот.

Виктор прошел несколько метров, и путь ему преградила упавшая береза. Она еще жила — листья были зелеными. Где-то он читал: если надрезать кору березы, то из нее потечет сладкий сок. Виктор сунул руку в карман, чтобы достать нож, и вынул… конфету. Он сразу забыл о березовом соке. Самая настоящая конфета в обертке, на которой была нарисована земляника! Медленно развернув конфету, Виктор положил ее на ладонь. Она пахла земляничным вареньем.

Виктор посмотрел в просвет между деревьями, где виднелась неподвижная, каменно-жесткая спина орнитолога. Пальцы Виктора сжались. Все так же глядя прямо на орнитолога, он сунул конфету в рот и с наслаждением, будто мстил, размолол ее зубами. В эту минуту ему очень хотелось, чтобы орнитолог обернулся.

Потом Виктор скатал бумажку в шарик, бросил его в черничный куст и вышел на берег.

— Иди сюда, — позвал орнитолог.

Виктор подошел.

— Смотри, — сказал орнитолог, — как оживают в воде водоросли. Видишь вон там, до них еще не дошел прилив, — они мертвы. И посмотри на те, что в воде. Они распускаются, как цветы.

Виктор изумленно взглянул на орнитолога.

— Вы говорите со мной, чтобы мне меньше хотелось есть?

— А тебе очень хочется?

— Нет.

— Тогда возьми, — орнитолог достал из кармана смятый кусок хлеба.

Чувствуя, что краснеет, Виктор заложил руки за спину.

— Я не возьму, — тихо сказал он.

— Послушай, мне приходилось голодать и больше. Ты понимаешь, я ведь все равно есть не буду.

Голос орнитолога был прежний. Он не просил и не требовал, но Виктор знал: орнитолог не будет есть этот хлеб. Виктор протянул руку и взял хлеб.

— Я думаю, до утра мы будем дома, — сказал орнитолог.

Виктор отступил на шаг, повернулся и быстро пошел вдоль берега, прижимая хлеб к груди. Вдруг окрепшие ноги несли его через камни легко, почти без усилий. Сейчас он не чувствовал ни голода, ни усталости. Все заглушил нестерпимый стыд.

Виктор вышел на мыс. Ветер, свалившись с верхушек деревьев, ударил его в спину. Оступаясь на скользких, покрытых водорослями камнях, он подошел к воде. Отсюда была видна лишь крыша кордона.

Виктор размахнулся и швырнул хлеб так далеко, как только мог.

Потом он присел на камень и долго смотрел на двугорбую вершину за проливом. Семь километров вспененной воды лежало между ним и этим островом. Там было вдоволь хлеба. В двадцати метрах от мальчика все еще маячил на воде бурый комок. Его несло на камни Виктор подумал, что если хлеб прибьет к берегу, то будет очень трудно отказаться от него второй раз. Подумал он также и о том, что все-таки поступил честно, и от этой мысли ему захотелось плакать.

Виктор отвернулся и стал смотреть на луду, на которой их застал шторм. Она была совсем близко. Отсюда Виктор мог различить большой камень, возле которого его ударила клювом крачка. Там было ее гнездо. А в кустах можжевельника на макушке луды он нашел гнездо гаги: восемь больших теплых яиц в пуховой корзинке…

Внезапная догадка заставила Виктора подняться на ноги. Восемь крупных яиц! Триста метров до великолепной горячей яичницы! И он может это сделать потому, что остров защищает от ветра путь к луде и волна здесь не так велика.

Орнитолог сидел в лодке и вычерпывал воду консервной банкой. Солнце, проглянувшее в тучах, светило ему в лицо; лицо, обтянутое обветренной кожей, с желваками на скулах — лицо очень усталого человека. Виктор подобрал валявшуюся на берегу банку и тоже принялся вычерпывать воду. Он боялся, что орнитолог спросит его, зачем он убежал, но тот ничего не спросил.

— Через два часа полный прилив, — сказал, наконец, орнитолог. — Нужно столкнуть лодку. Мне кажется, ночью будет тихо.

Но Виктору сейчас не хотелось, чтобы утих шторм. Он привезет восемь крупных яиц… Они съедят их — по четыре на каждого. Виктор поплывет, даже если шторм разыграется еще сильнее…

Волны облизывали подсохшие камни и откатывались назад, в море. Каждая следующая волна заходила чуть дальше предыдущей, но все же прилив надвигался мучительно медленно. Виктор отвернулся. Когда он снова посмотрел на воду, первый ряд фукусов уже всплывал на волне. До полного прилива оставалось полтора часа.

И он пришел вовремя, возвестив о себе звучным шлепком но корме лодки.

— Взялись, — сказал орнитолог. — Только очень не напрягайся, у тебя закружится голова.

Виктор ухватился за колок. Он тянул изо всех сил, и голова у него закружилась, а перед глазами поплыли разноцветные шары.

— Теперь нужно ее постепенно сталкивать, когда вода будет уходить, — сказал орнитолог. — Я буду смотреть, а ты иди ложись. Я позову.

— Я сейчас лягу, — согласился Виктор. — Только я забыл вам сказать: я видел десять мертвых птенцов… Там, у озера… где кормушка… Они плавают в воде.

— Какие птенцы? Что за чушь?!

— Десять штук. Они плавают кверху брюхом, — упрямо повторил Виктор.

Это была заранее придуманная ложь.

— Идем, покажи.

— У меня кружится голова, — сказал Виктор.

И это не было ложью.

— У кормушки?

— Да.

— Я сейчас приду, — сказал орнитолог.

Как только орнитолог скрылся в лесу, Виктор столкнул лодку. Он греб, торопливо, чтобы выйти из бухты, прежде чем вернется орнитолог.

В бухте вода была сравнительно спокойной. С моря сюда приходил невысокий накат. У выхода в море Виктор придержал лодку. Совсем рядом, отделенные незримой чертой, шли вдоль острова разваливающиеся, шипящие волны. Они были неторопливы и неутомимы. Им не было конца.

Виктор нерешительно поднял весла, затем опустил, снова поднял и понял, что если промедлит еще несколько секунд, то уже не найдет в себе мужества и повернет обратно. Виктор взглянул на берег и увидел орнитолога. Тот бежал, оступаясь на камнях, и что-то кричал.

Виктор сделал гребок. Лодка пересекла черту.

Волна легко и цепко подхватила лодку, вздыбила ее и с наслаждением шмякнула носом об воду. Заплясал, наклоняясь и раскачиваясь, берег. Лодка опустилась в провал, и над бортом выросла зеленая стена с прожилками пузырьков и пены. Виктор, холодея, ткнул веслами в эту стену, и лодка медленно полезла наверх. Она взобралась на гребень и снова шлепнулась об воду обнажившимся днищем.

Вода уходила из-под весел. Виктор ловил веслами ускользающую воду, стараясь держаться вразрез волне. Ему было страшно. Так страшно, как никогда в жизни. И сейчас в голове у него проносились несвязные мысли о том, что раньше он делал много плохого: грубил матери, ссорился с друзьями из-за пустяков. Но теперь… Если все кончится хорошо, будет не так. Он станет жить справедливо и честно. И в то же время он видел все, что было вокруг: раскачивающийся берег, потеки смолы в пазах лодки, свои пальцы с посиневшими ногтями и белую фигуру человека, стоявшего на мысе.

А руки Виктора сами делали то, что нужно, и лодка почему-то не переворачивалась. Волна стала меньше. Виктор понял, что прошел самое опасное место — мелководье. Он рассчитал правильно. Остров прикрывал от ветра. Настоящий шторм начинался дальше, за лудой, к которой он плыл.

Но и того, что ему досталось здесь, было вполне достаточно.

Когда лодка, поднятая волной, вылезла на камни, Виктор не сразу нашел в себе силу выйти. Некоторое время он просидел неподвижно, не обращая внимания на гулкие удары в днище. Вылез он прямо в воду. Подтянул лодку. Опять закружилась голова.

На макушке луды Виктора атаковали крачки. Они поднялись в воздух и по очереди пикировали на него, злобно, не по-птичьи взвизгивая. Закрывая лицо руками, он подошел к гнезду. Гага тяжело вымахнула из куста. С отчаянной материнской храбростью она плюхнулась рядом и заполоскала крыльями, отводя Виктора. Виктор положил в шапку восемь тяжелых теплых яиц. Чувствуя, как странно подгибаются и слабнут ноги, он спустился к лодке.

И все повторилось снова.

Опять раскачивалась и валилась набок лодка. Опять раскачивались небо и берег, и полоса бешеной воды у входа в залив… и странно-белая фигура орнитолога на мысе.

Виктор вошел в бухту.

Орнитолог стоял на берегу в одном белье. «Он разделся, чтобы плыть», — подумал Виктор. Сейчас он почти любил этого человека.

— Ты выдумал вздор с птенцами ради этой прогулки? — тихо спросил орнитолог.

— Да, — отозвался Виктор. — Да! — повторил он звонко, потому что сейчас был счастлив. — Вы бы меня все равно не пустили.

— Ты негодяй, — сказал орнитолог. Он повернулся и пошел к кордону, ничего не прибавив.

«Он не понимает… он думает, я просто так…» — промелькнуло в голове Виктора. — Подождите! — крикнул он. — Посмотрите, что я привез.

Виктор подбежал к орнитологу и протянул ему шапку, полную яиц. Он взглянул орнитологу в глаза и засмеялся, чтобы показать, что не сердится.

— Ясно, — сказал орнитолог. Виктор увидел, что лицо его покрылось пятнами. — Скажи, — кто дал тебе право грабить гнезда, которые мы охраняем?! Меня отпустили с фронта, понимаешь? С фронта! Там умирали люди, а меня отпустили потому, что здесь некому было охранять птицу. Ты знаешь, что гагачьих гнезд всего несколько сотен? И наш заповедник единственный в Союзе?

Виктор растерянно молчал. Слова орнитолога — гневные, несправедливые слова — хлестали, как кнутом.

— Ты знаешь, что наши работники неделями не вылезают из лодок? Я живу здесь пятнадцать лет… Ты еще не родился, когда я сюда приехал. Ты хочешь стать биологом? Ты — юннат… Нет, ты только считаешь себя юннатом, браконьер! Тебе хочется есть? Мы голодаем всего два дня… А гага… она выводит птенцов один раз в год… Ты думаешь, что совершил подвиг, но ты поступил, как трус! Твой желудок оказался сильнее тебя.

Виктор, подавленный, оскорбленный, стоял опустив голову и молчал, потому что боялся расплакаться.

— Ты взял их в том гнезде? — спросил орнитолог.

— Я взял их… не для себя, — Виктор проглотил комок и заговорил громче. — Я хотел вам… Я не ел ваш хлеб. Выбросил в море…

— Что?

— Я не браконьер! Понятно вам!? — крикнул Виктор. — Можете подавиться своим хлебом!

Орнитолог вздрогнул. Медленно подошел к лодке, расстелил на дне штормовку и завернул в нее яйца. Затем натянул брюки, сапоги, столкнул лодку и прыгнул в нее. У Виктора мелькнула сумасшедшая мысль, что орнитолог собирается утопиться.

— Вы что?.. — спросил он испуганно.

— Отвезу яйца, — сказал орнитолог спокойно, как прежде. — Иди в дом. И без фокусов, — ясно?

— Нет, не ясно, — сказал Виктор и остался на берегу. Лодка скрылась за мысом. Виктор прошел вдоль берега и, прячась за деревом, стал наблюдать за ней. Волны швыряли лодку, высоко подбрасывая то нос, то корму. Казалось, она должна была перевернуться каждую секунду. Виктор стоял прислонясь к дереву, и каждый раз, когда лодка, накреняясь, катилась в провал с гребня волны, у него замирало сердце. Он со страхом думал, что орнитолог может не вернуться.

Но орнитолог вернулся. Он дважды прошел этот путь и вылез на берег мокрый, держа в руках свернутую штормовку. Затем началось странное.

Орнитолог вошел в дом с пучком водорослей и банкой в руках. Поливая водой из банки, тщательно вымыл плиту. Потом принес сухих веток и, наломав их об колено, разжег огонь. Виктор, лежа на кровати, с удивлением наблюдал за этими действиями, закрывая глаза, когда орнитолог поворачивался к нему.

Плита нагрелась. Орнитолог развернул штормовку и достал два крупных гагачьих яйца. Он вылил яйца на плиту. Запах еды, смешавшись с запахом дыма, заполнил комнату. Виктор до боли прикусил губу.

— Иди ешь, — позвал орнитолог.

Виктор не пошевелился.

— Я ведь вижу, что ты не спишь.

— Не буду, — сказал Виктор, не открывая глаз.

Орнитолог снял с плиты запекшийся неровный блин с двумя желтыми кружками и положил его на стол.

— Ешь, — сказал он устало и, тяжело ступая, вышел из комнаты.

Виктор поднялся с кровати, заглянул в окно. Орнитолог, прямой и тощий, стоял на берегу и смотрел в море.

Рука Виктора протянулась к яичнице. Он отломил сбоку кусочек хрустящей прозрачной пленки, положил его в рот и ощутил невыносимо сладкий привкус горелого. Презирая самого себя, но не в силах сдержаться, он разрезал подгоревший блин на две части и съел большую, посыпав ее крупной солью.

Затем он лег на кровать и уснул.

Ему снилась волна, которая вышла из моря и гналась за ним по земле, вырастая все выше. Виктор бежал вдоль какой-то улицы, где стояли дома с заколоченными дверями и окнами. Он стучал в двери, но никто не отзывался. Волна настигала его, и Виктор плакал во сне.

Ночью его разбудил орнитолог.

Море было спокойно, и через полтора часа они подошли к базе.

Навстречу им вышел заспанный наблюдатель.

— На кордоне отсиживались? — спросил он, позевывая.

— На кордоне, — ответил орнитолог.

— Я так и думал. Есть хотите?

— Накорми мальчика. Только много не давай, — он не ел двое суток.

— Ну? — удивился наблюдатель. — И как? Ничего?

— Ничего, — сказал орнитолог.

— Герой, — ухмыльнулся наблюдатель.

— Займись делом, — сухо сказал орнитолог.

Наевшись, Виктор отправился в комнату, отведенную ребятам. Все так же, на мешках, постланных на полу, спали четверо. Наверное, они очень устали. Ни один из них не пошевелился. Виктор залез в свой мешок и долго лежал с открытыми глазами. В голове у него все еще шумело море.

За дощатой перегородкой звякнула тарелка, и чей-то голос, наверное, наблюдателя, прошептал:

— Юннатов завтра отправляем… А как твой-то держался, ничего? Трудновато ведь мальцу двое суток…

— Он не малец, — сказал орнитолог. — Вот что… у нас, кажется, есть место лаборанта? Я займу его до сентября.

— Для него?

— Да.

— Такого пацана!.. Вы же студентке отказали!

— Он не пацан, — сказал орнитолог. — Я возьму его. Если… если, конечно, он согласится.

Виктор приподнялся и сел, прислонившись спиной к стене. Он сидел долго, пока не утихли за перегородкой двое.

На полу дружно сопели ребята. Виктор лег на живот и потянул одного из них за ногу.

— Вовка, — прошептал он. — Вовка, слушай, чего скажу…

Вовка поднял голову, посмотрел на Виктора оловянными глазами и снова уткнулся в подушку.

Виктор легонько щелкнул его по затылку и вышел на крыльцо.

Спать ему не хотелось.

Счастливый день

Павлика разбудил здоровенный желтый шмель. Он летал у окна и противно зудел, стукаясь о стекло. Павлик слез с кровати, подошел к окну и толкнул створки. Мягко зашлепали по стеклу листья; прохладная ветка сирени влезла в комнату, стряхнув на подоконник несколько капель. Шмель свечкой взвился вверх, вспыхнул под солнцем золотой бусиной и исчез.

— Вот так шмель! — сказал сам себе Павлик.

Заранее морщась, он подошел к рукомойнику, поддал носик ладонью и потер лоб и одну щеку.

Ходики на стене показывали девять часов.

— Вот так часики! — сказал Павлик.

В соседней комнате распластались по полу солнечные квадраты. С удовольствием ступая по горячему полу босыми ногами, Павлик подошел к столу. Сдернув газету, прикрывавшую еду, он взял кринку с молоком и пил, пока не захватило дух. Потом очистил яйцо, съел его без хлеба и важно подумал, что сегодня он, если захочет, то может не есть хоть весь день.

Отец с матерью рано утром уехали в город покупать телевизор. Вчера Павлик, узнав, что они уезжают на целый день, обрадовался и еще с вечера начал придумывать, что он будет делать.

Отломив кусок хлеба, он вышел на крыльцо. Солнце уже высоко поднялось. Над лугом извивались и таяли в воздухе прозрачные змейки. День был жаркий.

Павлик высоко поднял руку и стал крошить хлеб. Едва первые крошки упали на ступени, со всех сторон — из-за дома, с огорода, из-под сарая — помчались к крыльцу куры. Последним прибежал соседский белый петух. Куры, толкаясь и ссорясь, полезли на крыльцо, а петух стал прохаживаться перед домом, подозрительно поглядывая на Павлика. Павлик запустил в него коркой. Петух подскочил и вякнул что-то, наверное выругался.

Прямо с места Павлик прыгнул вниз через три ступени. Ноги разъехались на горячем песке, и Павлик упал. Лежа на спине, он с любопытством смотрел на петуха, который метался вдоль забора, не находя лаза.

Сегодня не было ничего запретного: хочешь — иди на речку, хочешь — на пруд, кататься на плоту, или — на железную дорогу; если приложить ухо к рельсу, то можно услышать как идет поезд. И Павлик никак не мог решить: что же выбрать! Ему хотелось всего сразу.

Он встал и вышел на улицу.

За редким забором соседнего дома копал землю лопатой мальчик с белыми ресницами.

— Жека… А Жека!.. — позвал Павлик.

Жека вывернул большой ком земли, стукнул по нему лопатой и стал внимательно рассматривать.

— Жека, — шепотом спросил Павлик, — Жека, ты чего, а?

— Червей копаю. Не видишь?!

Павлик вздохнул. По началу разговора было ясно, что с Жекой сегодня ничего не выйдет. Жека берет в компанию Павлика только в самом крайнем случае, когда нет никого другого. Павлик уважает его и немного побаивается. Он все делает так, как скажет Жека, даже не спорит с ним никогда. Жека сильный — он может взять Павлика за руки и кружить по воздуху. И ловкий — он может ездить верхом. Жека умеет надувать лягушек через соломину…

— Дай я покопаю, — предложил Павлик.

Жека молча вывернул еще один ком.

— Ну, дай!.. — повторил Павлик.

— И без тебя никак не накопать! Сейчас Витька придет, а у меня нет ничего.

— Ты с ним пойдешь?

— А с кем еще?..

— Можно, я пойду?

— Больно умный! — отрубил Жека.

Павлик постоял, помолчал и пошел прочь. Жека крикнул ему вслед:

— А у меня капроновая жилка есть. И крючок кованый… Дачник подарил!

Жека просто хотел похвастаться. Но Павлик подумал, что его дразнят. Он обиделся и стал думать, как бы сделать так, чтобы Жека у него чего-нибудь попросил.

Вот, например, если у Жеки сгорит дом… Жека придет к Павлику и попросит удочку. «У тебя же есть капроновая жилка», — ехидно скажет Павлик. «У меня теперь ничего нет, — грустно ответит Жека и заплачет. — Жилка сгорела, и дом — тоже, и все вещи… Дай твою удочку половить». Тогда Павлик засмеется и скажет: «Помнишь, ты не взял меня на рыбалку? Теперь и я тебе ничего не дам».

Павлику так ясно представился этот разговор и умоляющее лицо Жеки, что он улыбнулся и помотал головой от удовольствия.

Во дворе Павлик взял грабли и направился за сарай, где в тени лежала груда старой щепы. Он разгреб щепу и, прямо с земли, стал собирать червей в две банки сразу. Сзади послышались шаги. Павлик знал, что это Жека, но не обернулся.

— Много накопал? — спросил Жека.

— Две полбанки, — ответил Павлик.

— Дай мне чуть-чуть. У меня только три штуки, а сейчас Витька придет…

Павлик засопел, чтобы не рассмеяться. Лицо у Жеки было как раз такое, будто у него сгорел дом.

— Бери, мне и совсем не нужно, — сказал Павлик.

После такой щедрости Жека, конечно, должен был взять Павлика с собой. Но он забрал червяков и ушел. «Это все из-за Витьки», — решил Павлик и стал думать про Витьку. У Витьки тоже может сгореть дом. Тогда он придет к Павлику и будет проситься переночевать на одну ночь. Павлик даже зажмурился, чтобы лучше представить лицо Витьки. И Витька встал перед ним как живой. Он долго умолял Павлика. Наконец он заплакал и даже стал биться головой о ель, что росла у них во дворе. Павлик смотрел на него и смеялся безжалостным смехом. А потом ушел навсегда из дома и сделался машинистом электрички.

В этот момент снова пришел Жека.

— Ты Витьку не видел?

— Никого я не видел.

— Обещал в шесть разбудить, а сейчас уже девять…

— Уже десять, — злорадно сказал Павлик. — Он и не придет вовсе.

— Еще как придет… — не очень уверенно возразил Жека. — Мы позавчера договорились. А он никогда не обманывает.

— А кто у тебя колесо от тачки украл? — напомнил Павлик.

— Колесо? Подумаешь, колесо… — Жека повел плечом и внезапно обозлился. — Ему вообще верить нельзя! Он всегда врет!

— Ага! Он такой… — с готовностью подтвердил Павлик.

— Я еще ему ноги повыдергаю! — пригрозил распалившийся Жека.

— Ага! — звонким голосом подтвердил Павлик. — Хорошо бы, у него дом сгорел! Да?

Но Жека не понял его.

— Нет, дом не надо, — сказал он. — У них дом новый. Пойдешь со мной?

— Я?!

— А то кто, свинья? — усмехнулся Жека.

Павлик не обиделся. Наоборот, он засмеялся еще громче Жеки, хотя и понимал, что смеется над собой.

— Только ты вот чего… — сказал Жека. — Котелок возьми, будем уху варить. Я бы взял, да неохота домой идти.

Павлик бегом бросился в дом и вынес белую эмалированную кастрюлю. Он знал, что ему попадет за кастрюлю, но это будет когда еще… А сейчас надо было торопиться, пока у Жеки не изменилось настроение.

Пыльная дорога привела их к лугу, расчерченному валками скошеной травы. Они перепрыгнули через канаву и зашагали по стерне, шаркая ногами, чтобы не уколоться.

День был безветренный и жаркий. Над лугом стоял неумолчный звон. Это кузнечики пели свои песни. В небе грелись под солнцем белые облака. «Почему они никогда не загорают? — подумал Павлик. — Ведь у меня тоже спина сначала белая, а потом становится коричневая… А они целый день жарятся и — хоть бы что. Правда, бывают темные облака, но это — тучи. Может быть, туча — это облако, которое загорело?»

Ребята поднялись на полотно железной дороги и зашагали по шпалам. Тревожно свистя, вылетела из леса электричка. Они уступили ей дорогу.

— Два машиниста! Видел? — воскликнул Павлик.

— А хоть двадцать два… — пробурчал Жека. — Все равно по шпалам идти — хуже нет. Через одну наступать — широко, а на каждую — очень узко. Им же все равно как дорогу строить, придумали бы такую, чтобы ходить было удобно.

— Ага, — согласился Павлик. Он хотел еще спросить, почему в будке два машиниста, но в это время из придорожных кустов вылез толстый дачник в резиновых сапогах и с рюкзаком. В руках он держал спиннинг и несколько удочек, связанных пучком. Все снаряжение у этого человека было совершенно новенькое: сверкающая катушка на спиннинге, зеленые бамбуковые удочки, сапоги, оставляющие на песке четкий рубчатый след. Ремешки на рюкзаке были такими гладкими и блестящими, что их хотелось лизнуть.

— Ого! — сказал дачник, подходя к ним. — Тоже рыбаки?

Павлик и Жека молча уставились на него.

— Чего же вы молчите? — спросил дачник, стараясь казаться очень веселым. — Может быть, вы думаете, что я Карабас-Барабас?

— Не… — сказал Жека.

— Вот и хорошо! — весело воскликнул дачник. — Я такой же рыбак, как и вы. Люблю с удочкой посидеть. Рыболовы самый лучший народ, — верно?

— Не… — сказал Жека.

— А кто же лучше?

— Мы не знаем.

Дачник громко засмеялся и подмигнул ребятам, отчего лицо у него сразу стало такое, будто он собирался заплакать.

— А хотите, ребята, я вам крючков дам? — неожиданно предложил он. — У меня всякие есть. И кованые и заглотыши… Я вам крючков дам, а вы мне места покажете, где лучше клюет. Вы, наверное, тут все места знаете?

— Не… зачем… — угрюмо сказал Жека.

Но дачник не унимался. Он достал из кармана стеклянную баночку, отвинтил крышку и высыпал на ладонь горку крючков. Тут были и черные, и желтые, и большие, и маленькие, были даже белые, каких Павлик никогда не видел. Павлик шагнул вперед, но Жека дернул его за руку.

— Мы пойдем, дядя, — сказал Жека.

— А как же наш уговор? — все еще бодрым голосом спросил дачник. — Возьмете меня с собой? А я… — он полез в карман. — А я вам полтинник дам.

— Не… — сказал Жека, переминаясь с ноги на ногу.

Дачник заморгал глазами, сердито швырнул крючки в банку. Лицо у него было такое обиженное, что Павлику стало его жалко, и он хотел сказать, что никаких мест они не знают. Но Жека уже тянул его в сторону. Они шли насыпью, и Павлик несколько раз оборачивался, чтобы взглянуть на этого толстого, шумного и странного человека.

— «Карабас-Барабас»… — передразнил Жека. — Места ему покажи! Боров толстый!

— А крючки хорошие. Да, Жека? — сказал Павлик. — А кто это Карабас-Барабас?

— Тут один… — Жека сплюнул на рельс. — Ты не знаешь.

И Павлик с уважением подумал, что Жека очень умный и смелый.

Сойдя с дороги, они еще долго шли лесом, пока не вышли к низинке, где в берегах, заросших осокой, пряталась ленивая речка Орлинка.

Над темной водой летали голубые стрекозы. Невдалеке от берега торчали две камышины. Паутина, растянутая между ними, блестела, как жестяная. Прямые стрелы осоки, прибрежные кусты, облепленные пухом, зеленая ряска и листья кувшинок — все было неподвижно, все застыло, разморенное солнцем. Такая стояла над Орлинкой тишина, что, когда лягушка нырнула в воду, то шлепок раскатился, как выстрел.

На цыпочках, чтобы не распугать рыбу, ребята подошли к реке. Забросив удочку, Павлик замер.

У самого берега плавало на воде отражение солнца. Поплавок медленно сносило течением в этот ослепительно желтый круг. Павлик жмурился от нестерпимого света, он боялся пошевелиться, чтобы не рассердить Жеку.

Но Жека не выдержал первым.

— Тут один окуня поймал. Здоровый! — сказал он шепотом.

— Ага, — так же шепотом отозвался Павлик.

— До войны тут, знаешь, сколько окуней было? Немцы всех поглушили снарядами.

— Ага! — подтвердил Павлик, и ему сразу представился толстый немец, бросавший в речку снаряды. Немец был похож на дачника с удочками.

— Жека, — холодея сказал Павлик, — а Жека… Этот дачник — шпион, может быть?

Но тут у Жеки клюнуло, и он вытащил окуня.

— Вот это да! — заорал Жека. — Вот это шпион! Попался!

Павлик вскочил, забыв про дачника.

— Ура! Шпион!

— В тюрьму шпиона! — крикнул Жека.

— В тюрьму шпиона! — завопил Павлик.

Жека набрал воды в кастрюлю и выпустил туда «шпиона». Они ползали на коленях возле кастрюли, рассматривая окуня, и тыкали в него веточкой, чтобы он растопырил свои колючки. Наконец окунь перевернулся кверху брюхом, и ребята возвратились к удочкам.

Больше они ничего не поймали, хотя просидели часа три.

— Давай уху сварим, — предложил Жека.

— Из одной рыбины?

— А мы воды нальем побольше.

— Окуня нужно с кишками варить, — солидно сказал Жека. — Навару больше будет. Иди за дровами.

Павлик принес сухих веток. Жека сложил их крест-накрест и поджег. При солнечном свете пламени почти не было видно, — будто сами по себе раскалялись, начинали светиться ветки. Костер прогорел очень быстро.

— Говорил я тебе, — толстых неси, — недовольно сказал Жека. — Лучше я сам принесу.

Жека ушел, а Павлик встал на четвереньки и начал дуть под кастрюлю изо всех сил. Ему очень хотелось, чтобы уха сварилась, прежде чем придет Жека. Он дул, пока не закружилась голова; угли под кастрюлей гудели, но вода не закипала.

Пришел Жека и швырнул возле костра охапку сучьев.

— По дороге дровину уронил, — сказал он по-прежнему недовольно. — Иди подбери.

И Павлик, чувствуя себя виноватым, вскочил и побежал искать дровину, даже не спросив, где она лежит.

— Не та, — сухо сказал Жека, когда Павлик притащил еловый сук.

Павлик, покрасневший от усердия и раскаяния, стоял подле костра и думал: что бы такое сделать? Как умилостивить Жеку? Как ни странно, в глубине души Павлик был на его стороне. Может быть, тем самым отстаивал он свое право распоряжаться и командовать, когда вырастет такой же большой.

— Порядок в танковых войсках, — сказал Жека. — Пусть уварится. Купнемся?

Не дожидаясь ответа, он сдернул штаны, рубашку, приплясывая, сбежал к реке и прыгнул в воду. Павлик, так же приплясывая, побежал за ним и с нарочитой неловкостью, болтая ногами, стараясь поднять как можно больше брызг, обрушился в речку.

— А я в штанах!.. — крикнул он, вынырнув. — Я нарочно! В штанах прыгнул!

— Ура! — ответил Жека, нырнул и схватил Павлика за ногу.

Павлик, набрав воздуха, тоже нырнул, нащупал руками голову Жеки и притянул ее к себе. Они столкнулись лбами и открыли глаза.

— Бурл-бул… — сказала Жекина голова, выпустив серебристый пузырь.

— Блуп… — ответил Павлик.

Они вместе вынырнули на поверхность и захохотали. От смеха у Павлика сразу отяжелели руки. Он хотел перестать смеяться, но от этого засмеялся еще сильнее и окунулся с головой. Ему стало страшно, но он ничего не мог поделать — даже под водой ему хотелось смеяться.

То погружаясь, то выныривая, хохочущий и бледный Павлик кое-как добрался до берега и, обессиленный, растянулся на траве.

Мимо прошлепал Жека.

— В воде смеяться нельзя, — назидательно сказал он. — В прошлом году одна, знаешь, как нахлебалась? Чуть не до смерти! Сама тонет и смеется.

Прижавшись щекой к траве, Павлик Молча смотрел, как Жека танцевал на одной ноге, стараясь другой попасть в штанину. Жека подошел к костру и застыл, бессмысленно, как показалось Павлику, глядя на огонь. Затем он схватил ветку, поддел кастрюлю и швырнул ее в сторону.

— Иди скорей!

Павлик, прежде чем подошел, понял, что случилось. Чудесная новая кастрюля с белыми, блестящими боками… От копоти она стала совершенно черной! Вода выкипела; эмаль потрескалась и отлетела во многих местах. На дне припекся и чадил бурый комок с головой окуня.

Кастрюля тихо потрескивала, остывая.

— Нужно ее в воду, — решил Жека.

Он зацепил кастрюлю палкой за ручку и понес к реке. Ни он, ни Павлик не подумали, что этого нельзя было делать. Попав в воду, горячая кастрюля совсем облупилась.

— Тебе попадет?

Павлик кивнул.

— А ты скажи, будто её цыгане украли. Как раз они утром проходили, — я видел.

— Правда? — с надеждой спросил Павлик.

— Честное пионерское, чтоб мне провалиться! Они если даже и не украдут… все равно на них подумают. Потому, что они настырные.

Павлик чуть улыбнулся: все-таки Жека — настоящий друг.

Через минуту они уже гоняли кастрюлю по лугу, пока она не свалилась в речку.

— Теперь ей крышка, — с удовольствием сказал Жека.

— У нее крышка, и ей крышка! — засмеялся Павлик.

— И у дома крыша! — подхватил Жека.

И все вместе это было так смешно, что они повалились на траву и смеялись до слез, болтая ногами в воздухе. Павлик вспомнил, как здорово он искупался в штанах, и подумал, что теперь они будут ходить с Жекой каждый день.

— Жека, — начал он.

— Крышка! — отозвался Жека.

И опять раскатился взрыв хохота. Голоса ребят, отраженные стеной леса, возвращались обратно, и казалось, что лес смеется вместе с ними.

Потом они, усталые, лежали рядом и смотрели в небо. Облака стояли на месте, а земля неслась под ними, как большой корабль. Далеко, на дне голубого провала, с неторопливым рокотом проплыл пузатый жук.

— Вертолет, — сказал Жека. — Лес тушить полетел, наверное.

— Почему лес?

— Сухо. Горит везде. Ты бы хотел лес тушить?

— Ага… — лениво сказал Павлик.

— И я бы хотел. Говорят, скоро вертолеты будут всем продавать. Для личного пользования. С велосипедным мотором. А милиционерам и почтальонам — бесплатно. Бензин у них будет специальный, химический.

— Химический… — засыпая, пробормотал Павлик.

Они спали долго. Сквозь сон Павлик слышал, как вертолет прилетел снова. Он кружился над ними и грохотал все громче, но никак не мог улететь. Потом он стал стрелять из пушки, и Павлик проснулся.

Огромная сизая туча с оплавленными золотыми краями шла над лесом. Резкий удар грома хлестнул по земле, и лес ухнул и пригнулся, смятый порывом ветра.

Жека тоже проснулся и вскочил на ноги. Подобрав удочки, они бросились к опушке и укрылись под большой елью. Отсюда был виден притихший луг и кусты над рекой, замершие, будто скованные страхом. С минуту стояла настороженная, недобрая тишина. Затем где-то далеко зародился и стал приближаться глухой шум. Он двигался быстро, как поезд. И когда он подошел вплотную, на землю обрушился дождь. Плотная серая занавеска опустилась на луг, и только на другом берегу Орлинки, над багрово-красным обрывом тянулись к земле золотые нити.

— Как на елке! — шепотом сказал Павлик.

Ель недолго спасала их от воды. Сверху зачастили тяжелые холодные капли.

— Бежим домой по дождю, — предложил Жека, — все равно мокро.

Павлик поежился.

— Бежим, под дождем теплее.

Они выскочили из леса на поле, и ливень, хлестнув им в спину, вымочил с головы до ног в одну секунду. Это было даже приятно, — как будто окунулся в теплую воду.

Вдоль дороги, по канаве мчался коричневый бурный поток. Вода, исхлестанная дождем, пузырилась и кипела. Жека влез в канаву и пошел против течения.

— Я иду по реке босиком! — крикнул он.

И тотчас же Павлик спрыгнул в канаву и побрел вслед за Жекой, не обращая внимания на щепки и мелкие камни, больно ударявшие по ногам. Все это вместе: и быстрая мутная вода, и капли дождя, секущие спину, и краешек голубого неба, показавшийся на горизонте, и даже то, что вокруг не было ни души, — все это было так прекрасно, что Павлику захотелось сделать что-нибудь особенное.

— Жека!

Жека обернулся.

Павлик подогнул ноги и сел прямо в воду посреди канавы. Тараща глаза и кривя рот, чтобы было еще смешнее, он захлопал по воде ладонями.

Жека расхохотался и двинулся дальше. Павлик вскочил и пошел за ним, распевая:

— Дождик, лей, лей, лей!

Этот дождик чимбалей!

Дождик, лей, лей, лей!

Этот дождик чимбалей!

Размахивая руками, он маршировал под эту песню и загребал ногами, разбрызгивая воду.

Дождь прекратился сразу, как будто завинтили кран. Ребята вышли на околицу. В самом конце широкой и прямой деревенской улицы медленно уходила за горизонт половинка солнца.

— Вот это да! Часов девять, — сказал Жека.

Павлик, прищурившись, взглянул на солнце, от которого оставался уже лишь узкий ломоть.

— Полдесятого, — сказал он наугад.

На крыльце магазина сидел промокший дачник с рюкзаком. Он угощал пивом пастуха и все спрашивал о местах, где хорошо клюет рыба. А пастух пил пиво, сочувственно кивал головой, но помалкивал. Он тоже не знал таких мест. Павлик подумал, что, если он найдет такое место, то обязательно приведет туда дачника и даже не возьмет за это крючков.

Они обогнали колхозное стадо.

Коровы шли медленно. Павлик подошел к одной и похлопал ее по влажному, дымящемуся боку. Раньше он никогда так не делал, но сегодня ему почему-то ничто не было страшно. Сегодня был удивительный, счастливый день.

У Жекиного дома они встретили Витьку.

— Чего ж ты! — сказал Витька Жеке. — Я тебя ждал, ждал, а тебя, оказывается, и вовсе нету.

— Это я тебя ждал! — вскинулся Жека.

— Нет, я, — уперся Витька.

— Витька, он правда тебя ждал, — храбро вмешался Павлик.

Витька презрительно взглянул на него.

— Ты еще тут… Молчи, пока не получил.

Павлик потихоньку подвинулся за спину Жеки.

— А вот и не получит, — сказал Жека, делая шаг вперед.

— А вот получит! — Витька сделал шаг назад.

— А не получит! — уже громче сказал Жека, делая еще шаг вперед.

— Еще и ты получишь! — Витька отступил сразу на два шага.

— Не получу!! — грозно сказал Жека и двинулся на Витьку, выставив вперед плечо.

Витька отбежал на несколько метров.

— Колесо украл! — крикнул Павлик, чувствуя себя в безопасности.

— И еще украду! — заорал Витька. — Всю тачку украду!

Жека нагнулся и поднял камень. Витька скрылся за углом забора.

— Не приду к тебе никогда… — донеслось издали.

— И не надо! Не надо! — заорал Жека. — Мы теперь с Павликом!.. Лучше не приходи в наш конец!

«Мы с Павликом…» Услышав эти слова, Павлик ощутил в себе такое мужество, что подобрал камень, брошенный Жекой, и побежал к забору. Но Витьки уже не было.

— Завтра опять пойдем, — предложил Жека, когда Павлик вернулся. — Верно?

— Ага! — с восторгом сказал Павлик. — Еще и не туда… Еще больше наловим!

— Я тебя разбужу, — сказал Жека. — Только ты вот что… кастрюлю захвати. Может, много наловим, тогда еще сварим.

Павлик задумался. Напоминание о кастрюле отозвалось в низу живота легким холодком. Дома ждала мать. Она, конечно, заметила пропажу. Но Павлик не мог отказаться от своего счастья. Если Жеке нужна кастрюля, она будет!

— Я принесу, — ответил Павлик. — У нас есть еще три. Еще побольше той.

И Павлик храбро поднялся по ступенькам крыльца.

Примечания

1

«Ш-2» — двухместный самолет-амфибия.

2

Ветка — челн, выдолбленный из цельного ствола дерева.

3

Балок — будка, домик.

4

Пикет — кол, отмечающий точку на местности.

5

Паузок — дощаник, небольшая плоскодонная барка.

6

МРТ — малый рыболовный траулер.

7

Колесо, выпускаемое при посадке на землю.

8

Луда — безлесный островок.

Content

Томин Юрий Геннадьевич Повесть об Атлантиде

Юрий Геннадиевич Томин ПОВЕСТЬ ОБ АТЛАНТИДЕ

Повесть об Атлантиде

1. Всадник, указывающий на запад

2. Неожиданная встреча

3. Затонувшие острова (из голубой тетради)

4. Большой и маленький

5. Продолжение знакомства

6. Тайна острова Азориды (из голубой тетради)

7. Новые земли

8. Лена

9. О тех, кто ищет

10. Урок борьбы

11. Экспедиция уходит

12. Огонь

13. Вода

14. Ветер

15. Несколько великих открытий

16. Дорога

Рассказы

Алмазные тропы

Так устроен компас

Мой друг Степка

Я тебе верю

Капроновые сети

Ферзь

Шутка

Яичница

Счастливый день

Примечания