Иван Погонин

По следам фальшивых денег (сборник)

Ограбление в Гостином дворе

Пролог

Международный курьерский поезд Гамбург – Париж прибыл в столицу Франции точно по расписанию. Как только он остановился, из спального вагона на платформу Gare du Nord вышел ассистент[1] нарвской криминальной полиции Йозеф Клопп[2]. Это был сорокалетний поджарый мужчина, одетый в дорогой костюм последней моды и мягкую летнюю шляпу. Мужчина обернулся и подал руку жене. Очутившись на дебаркадере, супруги стали вертеть головами и вскоре увидели тех, кого искали. К ним спешил невысокий плотный усач лет шестидесяти пяти, за которым едва поспевала пятидесятилетняя стройная дама.

– Осип Григорьевич! – Усач, улыбаясь во весь рот, обнял Клоппа, после чего поцеловал ручку его супруге. – Баронесса! Ну наконец-то! Как мы рады!

Мужчины еще раз обнялись, а дамы расцеловались.

– Как доехали? – спросила супруга встречающего.

– Это какой-то кошмар! – Та, которую усач назвал баронессой, скривилась. – Мы попали в шторм, нас так качало, так качало, я думала, что мы не доплывем!

– Настя, капитан говорил, что качка была всего три балла, нам абсолютно ничто не угрожало, – улыбнулся Осип Григорьевич.

– Врал твой капитан, врал, чтобы пассажиров успокоить. Сейчас же сдай обратные билеты. Домой поедем только на поезде!

– Это же сколько надо будет делать пересадок! В два раза дольше получится. И дороже во столько же. В конце концов, я на службу опоздаю.

– Лучше проведем лишние пару суток в пути, зато будем уверены, что доедем живыми. А на службу телеграмму пошлешь, скажешься больным. Сдавай, я сказала! Мечислав Николаевич, где тут можно сдать билеты на паром?

– Все, все покажу, обо всем расскажу, не волнуйтесь. Я специально выхлопотал у себя в конторе на сегодня отпуск, чтобы быть вашим чичероне. А почему Иван Осипович не прибыл?

– У Иогана Йозефовича экзамены, – ответил Клопп. – Да он и сам не захотел. «Мне, – сказал, – с вами неинтересно будет всякие картины да скульптуры разглядывать».

– Что ж, вы его одного дома оставили? – ахнула жена Мечислава Николаевича.

– Одного. Парню шестнадцать лет. Я в его годы уже служил.

– Я так переживаю за мальчика, Татьяна Федоровна, так переживаю! – Баронесса поднесла к глазам платочек.

– Ничего с ним не случится, – повторил господин Клопп. – Мечислав Николаевич, командуйте!

Кунцевич велел таксисту вести их на rue du Helder, где в доме 8 размещался Hotel du Tibre.

– Я всегда в этом отеле останавливался, когда бывал в Париже по службе. Отличные номера и великолепный сервис, за весьма умеренную плату – что еще нужно туристу? С этим отелем, господа, у меня связаны самые теплые воспоминания.

– Знаю я твои воспоминания, – пробурчала Татьяна Федоровна. – Блондинки да брюнетки.

Бывший сыщик ничего не ответил, только покачал головой.

После того как гости французской столицы вошли в номер гостиницы, чета Кунцевич стала раскланиваться:

– До вечера, Осип Григорьевич, только до вечера. Сейчас располагайтесь, разбирайте багаж, обустраивайтесь, отдохните с дороги, а в семь мы с Татьяной Федоровной за вами заедем и повезем вас обедать.

После обеда, который по времени больше соответствовал русскому ужину, Клоппы поехали в гости к Кунцевичам. Жил бывший чиновник департамента полиции в хорошо обставленной трехкомнатной квартире на rue Jobbé Duval.

Хозяева и гости расположились с бокалами в гостиной.

– Ну-с, какие планы на завтра? – спросил Мечислав Николаевич.

– У меня каждая минута в Париже расписана. – Анастасия Александровна достала из ридикюля записную книжку. – В Ревеле я купила прекрасный, еще довоенный путеводитель, во время дороги его внимательнейшим образом изучила и составила график осмотра города. В Париже я не хочу терять попусту ни одной секунды.

– Вот что значит немецкая педантичность! – усмехнулся Кунцевич. – Получается, что мои услуги вам не требуются?

– Ну почему же? Если это не будет вас затруднять, мы с большим удовольствием и благодарностью воспользуемся ими. Тем более что с момента издания справочника многое могло поменяться. – Баронесса фон Клопп вопросительно посмотрела на хозяина.

– Вы даже не представляете, как много здесь изменилось после войны. Завтра же я куплю вам новейший путеводитель. К сожалению, все две недели вашего визита я сопровождать вас не смогу – служба-с, но каждое воскресенье я ваш покорный слуга.

Когда дамы перешли на разговоры о последних веяниях французской моды, мужчины вышли на балкон и уселись в шезлонги. Тараканов закурил, Кунцевич сделал большой глоток из бокала.

– А все-таки наш эриванский коньяк лучше французского, – сказал он, чмокнув губами. – Вот только нет его здесь, не сыщешь. – Бывший полицейский грустно вздохнул: – Ну, Осип Григорьевич, как жизнь, как служба?

– Служу-с, не тужу. Жалованье хорошее, у нас в Эстонии полиции плохо платить нельзя. Сын в последний класс гимназии перешел, жена учительствует, дом купили, кур завели. Счет в банке. Все хорошо. – Клопп вздохнул. – Ну а то, что имя пришлось поменять, так что ж теперь. Для своих я все равно Оськой Таракановым[3] остался. Ну, а вы как?

– У меня тоже все отлично. Правда, коммерсант из меня не вышел, и магазин я свой недавно продал. Поступил в одну фирму, бухгалтером, но это так, больше от скуки, чем для денег, деньги, слава богу, есть. Служу, хожу по бульварам, сижу в кафе, пью коньяк, книжки читаю. Кстати, о книжках! Я сейчас. – Мечислав Николаевич встал, сходил в комнату и вернулся с небольшой книгой в мягком переплете. – Вот-с, не приходилось читать?

Тараканов взял томик в руки. «Аркадий Кошко. Записки русского Шерлока Хольмса» – прочел он на обложке.

– Аркадия Францевича?

– Да, его. Лично подарил, вот-с, полюбуйтесь – с автографом.

– Жаль старика, мало пожил.

– Да… Он же был на три года моложе меня. А что вы хотели – жизнь-то у него была не сахар. Остался со всей семьей без всяких средств, принужден был служить простым приказчиком. Сильно переживал по этому поводу. Чтобы как-то свести концы с концами, рассказики стал писать, его в газетах печатали. Мы, кстати, с ним из-за его рассказов сильно поссорились.

– Из-за рассказов? – Тараканов улыбнулся. – Что же в них не так?

– Зря, зря вы, Осип Григорьевич, улыбаетесь! – вскипел Кунцевич. – Тут нет ничего смешного. Вот-с, вот-с, полюбуйтесь!

Он открыл книжку и с ехидством в голосе стал читать:

– Чиновнику К., о котором я упоминал уже в деле об убийстве Тиме, было поручено и дело Гордона. Промучившись тщетно с месяц, он, расстроенный, явился ко мне за советом. «Попробуйте, – сказал я ему, – позондировать почву в Южной России. Раз ходят слухи, что тут орудовали греки, то попытайтесь поискать в Ростове-на-Дону, в Кишиневе, в Одессе…» Вот, видите, видите, что он пишет: «Явился ко мне за советом…» Это я-то к нему за советом! Да он сам ко мне постоянно советоваться ходил! К тому же, когда Гордона обнесли, он в Питере не служил, он уже в Москве сыском командовал!

– Успокойтесь, Мечислав Николаевич. Ну подумаешь, перепутал Аркадий Францевич, кто к кому ходил за советом, немудрено, лет-то сколько прошло!

– Нет, он специально так написал, специально. За советом!.. По-другому все было.

* * *

– Барин, барин, проснитесь, вам со службы телефонируют.

Просыпаться жутко не хотелось. Лег он вчера поздно, да и с коньячком ошибся, понадеявшись на неприсутственный день и возможность выспаться. Чертыхаясь, Кунцевич встал с постели, долго искал ногами туфли, не нашел и босиком пошлепал к телефону.

– У аппарата.

– Мечислав Николаевич, это Филиппов. Берите извозчика и езжайте в Гостиный двор. Низ Зеркальной линии, сорок шестой нумер. Ювелирная торговля Гордона. Кража, говорят, чуть ли не на полмиллиона. Я уже выезжаю.

Через полчаса Кунцевич был на месте. Он поздоровался с курившим на улице полицмейстером Келлерманом и зашел в галерею. Дверь в магазин Гордона была открыта. Дежурный сыскной надзиратель, прибывший на место происшествия раньше всех, стоял у входа вместе с околоточным и двумя городовыми.

– Ты почему, Никифоров, место происшествия не осматриваешь?

– Дык господин следователь не пускают, велел нам всем здесь стоять.

«Боится Середа, чтобы чего-нибудь к рукам наших орлов не прилипло. И правильно боится», – подумал Кунцевич и вошел в магазин.

От вспышки подожженного полицейским фотографом магния чиновник на мгновение ослеп. Когда глаза вновь обрели способность видеть, он, поздоровавшись с присутствующими, оглядел помещение. В магазине царил полный разгром: стеклянные шкафы и витрины были не только опустошены, но и перевернуты. На полу там и сям валялись серебряные портсигары, ложки и солонки. В кирпичной перегородке, отделявшей торговое помещение Гордона от соседней писчебумажной лавки, было проделано отверстие, через которое без труда пробрался бы человек средней комплекции.

Кабинет хозяина располагался в глубине магазина и был так мал, что там смогли разместиться только письменный стол и несгораемый шкаф. Ящики стола оказались взломанными, а на боковой стенке шкафа зияла выплавленная дыра, примерно в четверть квадратного аршина. Рядом с сейфом валялись два коловорота, фомка и два рашпиля.

За столом сидел сам владелец. Обхватив голову руками, он раскачивался на стуле и бормотал что-то на своем родном языке. Рядом с владельцем стоял фельдшер, который на немой вопрос Кунцевича отрицательно помотал головой.

Коллежский асессор вышел из кабинета и увидел, что Середа уже успел выпроводить из магазина фотографа и теперь диктовал своему письмоводителю протокол осмотра места происшествия.

– Виктор Николаевич, вы Филиппова не видели?

– Я здесь, Мечислав Николаевич. – Голос начальника звучал из соседнего магазина сквозь дыру в стене. – Идите к нам!

В соседней лавке кроме Филиппова находились ее хозяин – купец второй гильдии Воронов, и помощник начальника сыскной Маршалк.

Когда Кунцевич зашел в магазин, Филиппов сказал лавочнику:

– Вот, Александр Иванович, познакомьтесь – коллежский асессор Кунцевич, будет непосредственно заниматься этим делом. Поговорите с ним. Мечислав Николаевич, а вы, как с Александром Ивановичем закончите, побеседуйте с ювелиром, я думаю, он к этому времени отойдет.

– Слушаюсь.

Филиппов с Маршалком вышли, Кунцевич повернулся к Воронову:

– Ну, милейший, рассказывайте.

– Я же только что…

– А придется повторить. Сначала мне, потом следователю, потом на суде, коли мы злодеев найдем, – сказал Кунцевич.

– Ну раз так надо… Видите ли, сегодня мой магазин работать не должен был, Троица, праздник великий. Вчера закрылся пораньше, пришел домой, отобедал, всенощную отстоял, думал сегодня выспаться. А тут такое. В половине девятого телефонируют, приезжайте, вас ограбили! Я на извозчика – и мухой сюда. Дверь в лавку – нараспашку. В лавку зашел, а там темнота. На дворе белый день, а у меня в лавке – темно. Смотрю на окно, а оно какой-то зеленой клеенкой завешено. Я клеенку снял, обернулся, мать честная! В стенке – дыра. Ну, я все сразу и понял. Больше и сказать нечего.

– Понятно. Много у вас народу служит? – спросил Кунцевич.

– Да вдвоем справляемся. Я и приказчик.

– Приказчика на праздник отпустили?

– Ну да, в деревню. Он из Петербургского уезда. Я разрешил ему завтра к десяти приехать. Завтра Духов день, тоже никакой торговли.

– А кто вам телефонировал?

– Не знаю, кто-то из сторожей, не помню.

– Вы вчера во сколько торговлю закончили?

– Около пяти вечера, я же говорю, хотел всенощную отстоять, надо было подготовиться. А приказчика я еще раньше отпустил, в двенадцать.

– Много ли было покупателей?

– Да как обычно. Чтобы сразу – так два-три человека, три посмотрят, один купит.

– Позвольте осмотреть ваш магазин? – спросил Кунцевич.

– Мой? А зачем? Впрочем, осматривайте, конечно.

Лавка Воронова по площади уступала магазину Гордона раза в три.

– Александр Иванович, я у входа заметил нумер вашего магазина. Почему он с литерой? Почему у вашего соседа справа – сорок пять, у Гордона – сорок шесть, а у вас – сорок пять «А»?

– Дело в том, что раньше моя лавка и магазин господина Гордона были одним помещением, которое занимало дамское ателье. Потом ателье съехало, и из одного помещения сделали два – дверь в разделяющей стене заложили.

Магазин Воронова состоял из торгового помещения, закутка-кабинета хозяина и комнатенки-склада. С окна торговой залы свешивалась новенькая зеленая клеенка. Кунцевич подошел к пролому и осмотрел кладку. Она была в полкирпича. Заглянув в дыру, коллежский асессор увидел перед своим носом лаковые штиблеты следователя.

– Виктор Николаевич, тут клеенку мазурики на окне оставили.

– Изыму, изыму, Мечислав Николаевич. Сейчас здесь протокол допишем и к вам перейдем.

Кунцевич обернулся к Воронову:

– Александр Иванович, я увидел у входа в ваш магазин деревянные ставни. Вы их вчера запирали?

– Нет-с. Всегда запираю и вчера хотел, но когда стал закрывать, увидел, что одна петля из стены вырвана. А плотника звать уже некогда было, домой торопился. Я и не закрыл. Но сторожа предупредил, чтобы смотрел в оба.

– Так-с. А замочек у вас в двери плевенький.

– Да. На ставнях замок навесной, хороший. А в двери действительно дешевый, я все больше на ставни полагался. Да и не лазят воры в писчебумажные магазины. Наш товар сбыть нелегко. Мы сами его сбываем ни шатко ни валко.

– Ну что ж, спасибо. Я вас попрошу все, что вы мне сейчас рассказали, написать собственноручно. Сверху поставьте адрес и нумер телефона. Я буду у Гордона. Когда напишите, будьте любезны, занесите мне написанное, а потом можете быть свободны. Все равно с такой дырой никакой торговли у вас сегодня не будет.

– А как быть с магазином?

– А что магазин?

– Ну как же, дверь я закрою, а пролом-то останется. Позвольте, я каменщиков приглашу, они вмиг все заделают?

– Нет, пока нельзя. Мы должны сначала все осмотреть и описать.

– Ну тогда я подожду.

– Воля ваша.

* * *

Когда Кунцевич вышел в галерею, в Гостиный двор зашел полицейский надзиратель Игнатьев:

– Здравию желаю, ваше высокоблагородие!

– И тебе здравия, Петр Михайлович, а то вид у тебя уж очень нездоровый! Морда – как будто на ней овес молотили, – заметил Кунцевич.

– Так сегодня день должен был быть неприсутственный, вот вчера и позволил себе…

– Ну ладно, пойдем со мной в контору двора, купцов попытаем.

* * *

В конторе по случаю Троицы никого не оказалось. Старосты артели сторожей тоже на месте не было. Вся их ночная смена столпилась у запертых дверей конторы и гудела вполголоса. Когда Кунцевич и Игнатьев приблизились к сторожам, гул сразу смолк.

– Как же это вы, братцы, такую кражу прошляпили? – укоризненно спросил чиновник для поручений.

Сторожа молчали.

– Кто по Зеркальной линии сегодня ночью дежурил?

И на этот вопрос ответа не последовало.

– Не хотите со мной разговаривать? Или стесняетесь? Игнатьев, сходи-ка, братец, вниз, кликни пяток извозчиков, подряди их за казенный счет до Офицерской, мы этих молчунов сейчас в сыскную повезем, там будем их разговаривать учить.

В толпе сторожей послышался гул.

Черный как смоль сторож с бородой-лопатой закричал:

– Ванька, чего ты молчишь! Всех нас под цугундер подвести хочешь? Он воров упустил, ваше благородие, этот вот, Ванька Зотов. – Сторож взял за плечо паренька лет двадцати, стоявшего в заднем ряду, и вытолкал его вперед.

Кунцевич грозно посмотрел на парня:

– Ну рассказывай, Зотов!

– Дык я чего? Нешто я нарочно? Я наоборот! Ты-то, Фома, вовсе спал, я один всю галдарею обходил!

– Я спал? Да что ж ты врешь, гадина! Не верьте ему, ваше высокоблагородие. Я всю ночь глаз не смыкал. В ретирадник я отходил, по нужде, а не спал.

– Цыц всем! Зотов со мной, остальным никуда не расходиться.

Вышли на Невский. Мечислав Николаевич достал серебряный портсигар, раскрыл и протянул сторожу. Зотов к папиросе прикоснуться не решался.

– Кури, братец, кури. Я сам-то не курю, для приятелей держу, так что угощайся смело.

– Благодарю, барин. – Паренек взял предложенную папиросу, прикурил своими спичками и с наслаждением затянулся. – Табачок-то у вас больно хорош!

– Плохого не держим. Ну, рассказывай.

– Стало быть так. Фома с Микитой спать завалились. А мне говорят: «Ходи, Иван, да гляди в оба». Ну, я и ходил. Тем более мне и не спалось. Я к вашим ночам не привык ишшо. Какая же это ночь? У нас в деревне ночью темно, а в Питере книжку можно читать без свечи, коли грамотный.

– Давно из деревни?

– На Красную горку и приехал. Земляк в артель устроил, старый он уже, на покой собрался, а меня, стало быть, на свое место.

– Понятно. Новенький. Старые-то сторожа небось измываются?

– Не то чтоб измывались, но работы у меня поболе, чем у них. И сплю меньше, и верчусь больше, и за «сороковками» им бегаю, а дохода, почитай, нет.

– Как это нет?

– Дык забирают все заработанное. На залог я денег занял. Вот «катю» отдам, тогда и буду жалованье получать, а пока только за одни харчи стараюсь.

– Тяжело тебе. Ну да ладно, хватит жалиться, давай про утро сегодняшнее рассказывай.

– Ну так вот. Часов в восемь это было.

– Постой, откуда знаешь, что восемь часов, у тебя часы есть?

– Нет, на часы ишшо не заработал. Когда я Суконную галдарею обходил, на башне часы восемь пробили. Ну обошел я эту галдарею, свернул на Зеркальную и вижу: идут мне навстречу три барина. У каждого барина – по большому… – Сторож замялся. – Не знаю, как назвать, ваше высокоблагородие. И чемодан, и не чемодан… такие, из кожи. Доктора с ними ходют.

– Саквояж?

– Вот, сыкваяш, точно! Только у докторов эти вояши маленькие, а у тех господ большие, поболе иного чемодана будут. Стало быть, вышли из лавки, пошли в мою сторону, со мной поравнялись, один и спрашивает: «На Невский мы правильно идем?» Я им, да, дескать, верно, ну они и пошли далее. Они в одну сторону, я в другую. К лавке бумажной подошел и тут вспомнил, что хозяин просил за ней приглядывать, ставни на ней сломались, и закрыл он ее на один только дверной замок. Я дверь подергал, а она и открылась. Я внутрь заглянул, мать честная! Окно занавешено, а в стенке дыра виднеется. Я оборачиваюсь – тех господ и след простыл. Я на Невский выбежал, в одну сторону посмотрел, в другую, нет никого. Видать, на извозчика сели. Я бегом всех будить, все всполошились, бегают, орут, а толку нет. Потом старшой приказал нам всем у конторы собраться и полицию ждать. Ну мы и ждали. Вот и все, барин.

– Понятно. А как те господа выглядели?

– Ды я их не рассматривал. Чернявые какие-то, навроде жидов, но не жиды.

– Это ты почему решил?

– Носами они на жидов не особливо похожи.

– Может, кавказцы или греки?

– Может и греки, не знаю, я греков отродясь не видовал.

– А одеты как?

– Как? Как господам положено, в спинжаках да шляпах. Ну вроде как вы.

– Понятно. Ты где живешь?

– Так артель наша на энтом дворе и обитает. В подвале у нас комнаты приспособлены.

– Игнатьев, – повернулся Кунцевич к полицейскому надзирателю, – запиши-ка его рассказ да других сторожей поспрашивай, если чего путное услышишь, тоже запиши. Пиши побольше. Чувствую, глухое это дельце, поэтому чем больше мы бумаги испишем, тем легче нам потом будет перед начальством оправдываться.

* * *

Гордон пришел в себя, но продолжал держаться за голову, раскачиваться и причитать: «А зохен вей, зохен вей!»

– Владимир Алексеевич, разрешите представиться – коллежский асессор Кунцевич. Мне поручено искать ваше имущество.

– В том-то все и дело, милостивый государь, что это не мое имущество! Не мое!

– Как не ваше?

– Вы что думаете, если бедный еврей торгует золотом и бриллиантами, то все это золото и бриллианты его? Нет! Мое здесь только серебро, а оно на месте! Я не был богачом, а теперь я нищий! Даже если я продам все, что у меня есть, я не смогу рассчитаться! Меня посадят в долговую яму! Я всю оставшуюся жизнь просижу в этой яме! Что будет с моими детьми? Как вы думаете, что будет с моими детьми?

– Владимир Алексеевич, успокойтесь, в наше время в долговые ямы уже не сажают. Не ваши вещи, говорите? А чьи же тогда?

– Чьи вещи? Вещи очень серьезных и хороших людей. Эти люди мне доверяли. Они сказали – Зеев! Вот наши вещи, делай свой маленький гешефт. Я взял их товар под вексель, я торговал, я делал свой гешефт, я кормил семью. А теперь нет ни товара, ни денег, остались одни векселя. А по ним надо платить, очень скоро надо платить. А зохен вей!

– Владимир Алексеевич, послушайте меня. Я буду искать ваши вещи. И постараюсь их найти. Я приложу все силы. Я опытный полицейский. Прослужил уже почти двадцать лет и за это время много чего нашел. Но! Вы должны мне помочь. Если вы мне будете помогать, я найду ваши вещи. Если не будете, то найти их будет очень тяжело, практически невозможно.

– Я все понял. Сколько?

– Кхм. Я имел в виду совершенно не это. Хотя бюджет сыскного очень невелик, и деньги на расходы по розыску не помешают. Но, повторяю, я говорил не о деньгах. Знаете, как мы ищем воров? Мы их ищем по вещам. Ведь они украли ваше золото и бриллианты не для того, чтобы ими любоваться, а для того, чтобы их продать, а деньги потратить. Вы знаете, когда я бывал в Гостином, я всегда останавливался около вашей витрины и любовался выставленными там вещами. Ах, какие это были вещи! Ведь среди них не было и двух одинаковых?

– Конечно, не было, вы что? Это же не фабричные изделия для плебса. Это настоящие произведения искусства!

– Это очень хорошо. Поэтому второе, что вы должны сделать, – это составить самую подробную опись похищенного. С указанием всех примет, всех нюансов, по которым можно узнать, что вещь украдена именно у вас. Привлеките хозяев вещей и сделайте это как можно быстрее. Ну а первое, что вы должны сделать – это ответить, как можно подробнее на мои вопросы.

– Так спрашивайте скорее!

* * *

На совещании, проходившем в кабинете Филиппова, присутствовало все руководство сыскного отделения. Докладывал Кунцевич:

– Общая стоимость похищенного составляет более чем двести пятьдесят тысяч рублей. Из несгораемого шкафа украли две с половиной тысячи рублей наличными, саквояж с необработанными бриллиантами на тридцать восемь тысяч и несколько особенно ценных колье, брошей и других изделий. Из витрин и оконной выставки – две дюжины золотых часов, десяток золотых портсигаров, десятки колец, браслетов и брошек. Одного золота украдено пуд с четвертью. Большую часть похищенного Гордон брал у других ювелиров под векселя, расчет по которым должен был состояться после реализации. Самый крупный его поставщик-кредитор – известный брильянтщик Анисимов. Сегодня вечером он уже побывал в Гостином и излазил весь магазин.

– Чего искал? – спросил Филиппов.

– Я так понимаю, проверял, не Гордон ли украл у себя бриллианты.

– А вы, Мечислав Николаевич, что по этому поводу думаете?

– Это направление в розыске отбрасывать нельзя, тем более что все серебро, принадлежащее лично Гордону, оказалось в целости. Но все-таки я в инсценировку не верю. Во-первых, имущество не застраховано. Если бы Гордон задумал обокрасть сам себя, то непременно купил бы страховой полис. Получив по нему деньги, он мог рассчитаться по векселям и надеяться на дальнейшее взаимовыгодное сотрудничество со своими поставщиками. Теперь же они против него ополчатся, и больше товар под вексель дать не захотят. Ну а во-вторых, уж очень он удручен случившимся, его увезли из магазина на карете «Скорой помощи». Во время беседы с ним я притворства не заметил. Впрочем, может быть, он великолепный артист.

– А почему он имущество не застраховал, не спросили?

– Спросил, но ответа вразумительного не услышал. Но судя по тем сведениям, которые я о нем собрал, полис он не купил из-за скупости.

– Скуп?

– Чрезвычайно. Приказчиков в черном теле держит. Прекрасно знал, что дверь между его магазином и лавкой Воронова заделана кое-как, а синенькую каменщику на переделку пожалел. В пятом году, во время смуты, почти все гостинодворцы провели к себе в магазины электрическую сигнализацию, которая срабатывала при открытии окон и дверей. Гордон тоже провел. Но когда волнения успокоились, большинство проведших сигнализацию платить за ее обслуживание отказались. В результате в половине лавок она бездействует. Не платил за сигнализацию и Гордон.

– Понятно-с. Ну господа, у кого какие будут мысли?

Поднялся Маршалк:

– Разрешите, Владимир Гаврилович?

– Прошу вас, Карл Петрович.

– Благодарю. Я считаю, что надобно проверить по адресному столу всех выбывших сегодня из столицы, особо обратив внимание на поляков. Уроженцы Царства Польского славятся такими проделками, кроме того, мы недавно получили сведения о приезде в столицу целой шайки этих господ. Еще надо приказать агентам проверить меблированные комнаты, все на тот же предмет.

Филиппов посмотрел на Кунцевича:

– Что скажите, Мечислав Николаевич?

Несмотря на то что Маршалк честно пытался вникнуть во все тонкости сыска, не считал зазорным просить чиновников объяснить ему что-то непонятное и должностное превосходство свое никак не выпячивал, Кунцевич испытывал к нему глухую неприязнь.

В начале мая Филиппов задержал его после утреннего совещания.

– Мечислав Николаевич, вы, наверное, уже слышали, что у меня скоро будет новый помощник – некто Маршалк, бывший псковский полицмейстер?

– Нет, не слышал.

– Я ратовал за вас. Привел кучу доводов. И о ваших успешных расследованиях рассказывал, и о том, что вы меня уже дважды замещали и справились замечательно. Но вас не утвердили. Вы же в свое время взыскания имели. Арест отбывали, увольняли вас без прошения…

– Так это было почти двадцать лет назад! Меня с той поры ни разу не наказывали, только награждали, у меня более десятка поощрений!

– Поощрения – поощрениями, а формуляр у вас все равно замаран. Да и хлопотали за Маршалка.

– Так бы сразу и сказали.

– Я ничего сделать не мог, вы не обижайтесь.

– На обиженных воду возят, Владимир Гаврилович. А обижаться мне действительно некогда. Разрешите идти, делом заниматься?

– Ну вот…

Кунцевич ответил:

– Простите, Карл Петрович, а вы не знаете, сколько человек в день выписывается из столицы?

– Признаться нет, не знаю.

– Около пяти тысяч. В день. Это в среднем в течение года. Летом гораздо больше. А если они выписались накануне? Или выпишутся завтра? В таком случае надобно проверить пятнадцать – двадцать тысяч человек, а это – год работы всему сыскному. И потом, может, они вовсе в столице не прописывались? Приехали, поселились где-нибудь на островах у знакомого без прописки, дело сделали и уехали. Что же касается меблирашек, то это тоже, по-моему, пустая трата времени. Их в столице много, а народу у нас мало.

– Ну а вы что предлагаете? – спросил Филиппов.

– По моей просьбе Гордон предоставил подробнейшую спецификацию пропавших вещей. Его приказчики постарались. В описи не только перечислены все пропавшие ценности, не только указан точный вес металла и камней каждой из них, но весьма искусно все вещи и нарисованы. Кстати, на большинстве драгоценностей имеются отметки «З. Г.» – клеймо ювелира Гутмана, мастерская которого изготовила основную часть похищенного. С места также были изъяты воровские инструменты. Я их показал нашему главному специалисту по шниферам и их гитарам[4]. – Кунцевич указал на скромно сидевшего в дальнем углу кабинета начальника летучего отряда Петровского. – Леонид Константинович осмотрел инструмент и сказал, чей он. Это работа некоего Андриадаки, греческого подданного, проживающего в Ярославле, Леонид Константинович там с ним и познакомился. Андриадаки раньше был отчаянным взломщиком, но сейчас по старости от дел отошел и занимается изготовлением инструмента. Первостатейный мастер, славится не только в империи, но и за границей.

– За всю Европу говорить не буду, но в Австро-Венгрии точно, – вставил со своего места Петровский.

Кунцевич продолжил:

– Игнатьев нашел извозчиков, отвозивших троицу от Гостиного двора. Грабители наняли две пролетки без ряды[5] до Николаевского вокзала.

– Полагаете, уехали? – поинтересовался начальник.

– Скорее всего, уже уехали, но не утром и не с Николаевского. Господа эти – люди опытные. К краже готовились долго. Об этом говорит и набор инструментов, и то, что они знали о заделанной двери, и то, что ставню нарочно сломали, чтобы Воронов ее не закрыл. А на двери такой замок, который даже я за полминуты перочинным ножом открою. А раз люди опытные, то знали, что мы допросим сторожей и найдем извозчиков. На Троицу, в восемь утра, когда большинство магазинов закрыто, их у Гостиного двора два-три стоит, и все сторожам известные. Могли сделать вид, что уезжают, чтобы мы их в городе не искали. Судя по описанию сторожа Зотова, работали гости с юга – армяне, бакинские татары, греки. Задумали и исполнили все блестяще: в предпраздничной толчее незаметно сломали ставень на двери в писчебумажном магазине, для этого достаточно петлю аккуратно фомкой поддеть. Вечером, после ухода Воронова, открыли лавку и затаились в ней до закрытия всего Гостиного двора. Ночью они разобрали стену в том месте, где раньше была дверь. Ограбили магазин, и утром, как только открыли двери галерей, ушли. Рассчитывали, что в Троицу в лавках никого не будет и кражу обнаружат только завтра. Если бы Зотов дверь не подергал, мы бы с вами сейчас не здесь сидели, а продолжали бы праздновать. А за сутки из столицы уходит несколько десятков поездов и пароходов. Да и доехать за это время можно аж до Берлина. Но мне кажется, что, несмотря на то что кража обнаружена сразу же, раскрыть ее «по горячим следам» не удастся. – Чиновник для поручений вздохнул: – Нам известен состав шайки – трое мужчин южной наружности. Я думаю, действовать надобно как обычно: с описи снять копии, с рисунков – фотографические снимки, немедленно разослать их по всем банкам, ломбардам и крупным ювелирным магазинам не только обеих столиц, но и всей империи. Дать надзирателям поручения послушать, что говорят о краже понизу. Послать кого-нибудь – я предлагаю Игнатьева – в Ярославль, к Андриадаки. Ну и ждать. Вещи рано или поздно всплывут.

Филиппов побарабанил пальцами по столу:

– Лучше бы рано. Мне уже телефонировали из разных высоких мест. Мечислав Николаевич, земля ваша, вы этой кражей и занимайтесь. Все, что сказали, – исполняйте. Алексей Иванович, – обратился Филиппов к делопроизводителю, – готовьте циркуляр о розыске вещей, всем чиновникам – напрячь надзирателей и агентов. Пусть обратят особое внимание на мазуриков с юга и на поляков, их мы все-таки со счетов сбрасывать не будем. Игнатьев пусть готовится в Ярославль, получает командировочные. За работу, господа.

* * *

Андриадаки молчал. Не отпирался, не выдумывал разных историй, а просто молчал. Не отвечал ни на один вопрос. Игнатьев бился с ним три дня, потом, поняв, что старого вора разговорить никакими средствами не удастся, плюнул и вернулся в Питер. Сведений снизу получили минимум. «Обчество» шептало, что греки неплохо поднялись. Но что за греки и где их искать, выяснить не удалось.

А вскоре дознание по делу о краже у Гордона Кунцевичу и вовсе пришлось отложить, так как его вместе со всей сыскной бросили раскрывать другое, очень важное преступление – из библиотеки Зимнего дворца было вынесено множество ценного имущества.

По штату заведующему Императорскими библиотеками камергеру Щеглову полагалось два помощника, один из которых был старшим. Эту должность уже не один десяток лет занимал библиофил, член Кружка любителей русских изящных изданий, коллежский советник Леман. Должность второго помощника с 1905 года замещал герой последней войны подполковник Осташков. В сражении под Мукденом он был серьезно ранен в голову, долго лечился в Петербургском военном госпитале, к строю стал непригоден и за свои заслуги сразу после выписки был назначен в библиотеку.

По словам Осташкова, уже непосредственно после назначения на должность он заметил, что Леман «двуличный человек, занимающийся тайными делами». Осташков неоднократно докладывал об этом заведующему библиотекой, но тот, как впоследствии показывал Осташков, «находясь под влиянием оккультизма», оставлял эти заявления без последствий. На самом деле заведующий считал, что все эти жалобы – результат тяжелого ранения подполковника.

Но Осташков не успокаивался. Он лично стал следить за Леманом, вскрывал его стол, рассматривал содержимое случайно забытого кошелька и тому подобное.

Наконец удача улыбнулась отставнику. В мае 1908 года он нашел в письменном столе Лемана пять квитанций казенного ломбарда на какие-то медали.

Осташков долго добивался разрешения обозреть залоги, и только 7 июня ему это удалось.

Сопоставив заложенные медали с теми, что должны были храниться в Лобановском зале Зимнего дворца, настырный библиотекарь обнаружил, что одна из них – золотая медаль в память столетнего юбилея Министерства внутренних дел – заменена на позолоченную копию.

Осташков показал свою находку Щеглову, после чего заведующий библиотекой наконец-то ему поверил. Стали проверять другие медали и обнаружили, что поддельными заменены практически все. Доложили по начальству, и машина розыска завертелась.

Следствие выяснило, что Леман украл множество редких гравюр, литографий, золотых медалей, ценных книг, рукописей и акварелей. Ему даже удалось утащить из Зимнего дворца довольно внушительную золотую, украшенную бриллиантами крышку альбома с видами Константинополя, поднесенного Его Императорскому Величеству турецким султаном. Библиотекарь увел и восемь бриллиантов с портрета болгарского княжича Бориса.

Леман сразу же сознался в содеянном. Он рассказал о том, что в период с 1904 по 1908 год украл, а потом частью заложил, а частью продал на лом почти все собрание золотых медалей, принадлежавшее государю императору, подменив их позолоченными фальшивками. Так же он поступил и с некоторыми золотыми и платиновыми монетами из коллекции царя. Не отрицал он и кражу крышки с альбома и бриллиантов, снятых с портрета княжича. Он утащил золотой перстень с сапфирами, множество литографий, в том числе литографированных портретов царской семьи.

Всего от продажи похищенного Леман выручил более 20 000 рублей. Свое преступление Леман объяснял стесненными жизненными обстоятельствами.

После этих признаний практически весь личный состав сыскной стал рыскать по ломбардам, книжным магазинам и букинистическим лавкам, обыскивал квартиры частных лиц и присутственные места. Найденные раритеты свозили в Литейную часть. Смотритель полицейского дома хватался за голову, костерил на чем свет стоит сыскную и всех на свете библиотекарей, затем освободил одну из камер и велел складывать вещественные доказательства туда. Он учредил у этой камеры круглосуточный пост, дверь ее открывал и закрывал только собственноручно, а ключ от нее повесил себе на шею и не снимал его, даже когда ходил в баню.

Публика по делу проходила все интеллигентная, богемная, кололась быстро, поэтому концов обнаружилось столько, что Филиппов был вынужден начертить на большом листе бумаги целую схему и ежевечерне после совещания исправлял ее и дополнял, внося новые фамилии, адреса и названия книг, гравюр и монет. Несмотря на успехи, работы предстояло еще много.

* * *

Как-то после утреннего совещания Филиппов попросил Кунцевича остаться. Когда остальные чиновники покинули кабинет, начальник сказал:

– Мечислав Николаевич, по библиотечному делу надобно проверить одного человека. Тайный советник Кухарский Павел Викентьевич, член совета министра путей сообщения, известный коллекционер гравюр, литографий и иностранных книг. Осташков видел его несколько раз в кабинете у Лемана. Я думаю, неспроста он туда ходил. Кроме вас, эту проверку проводить некому. Сами посудите: Мищуку поручить? Он, конечно, чиновник способный, но будет переть на рожон. Алексееву, Петровскому, Бубнову? Эти и вовсе не годятся, им только мазуриков колоть. Тут ведь и происхождение важно, тайный советник с крестьянином совсем по-другому, нежели с дворянином, разговаривать будет. А породу он сразу увидит. А вы дворянин, потомственный, все тонкости политеса знаете. Да и Зимний в вашем районе, так что действуйте.

* * *

Тайный советник жительство имел в доме 9 по Забалканскому проспекту. Кухарский был не только чиновником особых поручений при министре путей сообщения, но и преподавал в ведомственном институте, в связи с чем ему и была положена казенная квартира.

Когда горничная проводила его в гостиную и пошла докладывать хозяину, Кунцевич огляделся и удивился, прямо скажем, небогатой обстановке. Готовясь к визиту, он узнал, что тайный советник обходился услугами горничной и кухарки, своего выезда не имел, занимал скромные четыре комнаты.

Все стены гостиной были увешаны литографиями и гравюрами, они висели так плотно, что невозможно было определить рисунок обоев. Ожидая хозяина, Кунцевич разглядывал картинки.

В комнату вошел высокий худой человек лет шестидесяти, с седой бородой. Одет он был по-домашнему – в короткий халат, просторные брюки и тапочки.

– Чему обязан? – несколько высокомерно спросил он.

– Ваше превосходительство, я коллежский асессор Кунцевич, чиновник для поручений сыскной полиции. Имею отдельное поручение судебного следователя санкт-петербургского окружного суда коллежского советника Александрова провести дознание по делу о краже из библиотеки его величества. Ваше превосходительство, я буду краток, насколько это возможно. У следствия есть веские основания полагать, что часть похищенных гравюр находится в вашей коллекции. В связи с этим мне поручено произвести у вас обыск. На улице ожидает участковый пристав с городовыми. Целью обыска является отыскание похищенных гравюр и литографий. Я в искусстве не силен, поэтому буду вынужден изъять все гравюры и литографии, которые обнаружу в вашей квартире, естественно, с подробнейшей описью. Все изъятое я сдам следователю, а он пригласит сведущих людей, и они уже определят, что ваше, а что государя нашего императора. На это уйдет, я думаю, не более месяца-другого. Правда, из-за дефицита помещений вашим вещам придется находиться в одной из камер Литейной части, но там на-дежная охрана – стоит городовой. Вы, конечно, можете жаловаться, но уверяю вас, что, во-первых, все в рамках закона, а во-вторых, когда украдены вещи самого государя, от ваших жалоб вам пользы не будет. Вред возможен.

Тайный советник буквально упал в кресло. Он вынул из кармана халата платок, вытер со лба капли пота и безвольно махнул рукой на соседнее кресло.

– Садитесь, не стойте… – проговорил он срывающимся голосом, а потом искательно спросил: – Скажите, а нет ли другого выхода?

– Конечно, есть, – ответил, усаживаясь в предложенное кресло, Кунцевич. – Вы добровольно выдаете все, я подчеркиваю, все, что вам продал Леман, даете честное слово, что больше ничего из похищенного не имеете, я составляю протокол без пристава, ну а понятыми запишем тех, на кого вы укажете.

– Дело в том, что Леман мне ничего не передавал, – тихо сказал тайный советник.

– Ваше превосходительство! – Кунцевич покачал головой.

– Дослушайте, пожалуйста. Так вот, Леман мне ничего не передавал. Ничего, что принадлежало бы не ему. Леман – коллекционер со стажем, и мы с ним действительно обменивались кой-какими экземплярами. Я был очень удивлен, когда узнал о краже. Он производил впечатление честнейшего человека. Но тем не менее в моей коллекции действительно есть кое-что из царской библиотеки. Но эти гравюры я купил. Купил в книжном магазине на Литейном. Его держит некто Мылов. Вы можете спросить у него. И только после того, как мне стала известна история с Леманом, я понял, что эти гравюры похищены.

– Простите, а как вы это поняли?

– Еще в тот момент, когда я покупал гравюры, я обратил внимание, что на них стоят штампы библиотеки. Но книжник уверил меня, что происхождение гравюр ему хорошо известно, что они принадлежат вдове академика Зичи. Я позже побывал у вдовы и купил у нее еще несколько аналогичных гравюр, после чего совершенно успокоился. Я подумал: ну мало ли откуда у академика гравюры со штампами царской библиотеки? Он мог их получить в дар, в награду, купить у библиотеки, наконец. Но потом всплыла эта история. Поверьте, я хотел вернуть гравюры добровольно, но побоялся ответственности.

– Скажите, а на тех гравюрах, что вы купили у вдовы академика, тоже были штампы?

– Нет, на тех не было.

– Ну хорошо. Наш уговор в силе. Несите гравюры, будем писать протокол. Пригласите свою прислугу.

– А зачем прислугу?

– Понятыми. Положено по закону не менее двум понятым присутствовать.

– А можно без дам? Видите ли… Гравюры носят характер весьма откровенный, и дамам, тем более моей прислуге, видеть их никак нельзя.

– Позвольте посмотреть.

Тайный советник сходил в свой кабинет и вернулся с большой картонной папкой. Внутри находилось восемь листов, переложенных тонкой калькой. Едва взглянув на верхнюю гравюру, Кунцевич тут же отвернулся.

– Да-с. Обойдемся, пожалуй, без понятых.

* * *

В книжном магазине на Литейном, 58 торговал сам хозяин. Определив в госте солидного покупателя, он рассыпался веером и по каждой книге, на которую гость обращал свое внимание, давал исчерпывающую справку.

Осмотрев несколько фолиантов, Кунцевич спросил:

– А нет ли у вас интересных гравюр?

– Вас что конкретное интересует?

– Французы, позапрошлый век – начало прошлого.

– Есть! Франсуа Буше, Фрагонар. Восемнадцатый век, состояние великолепное. Прекрасное вложение капитала, они дорожают буквально каждый день. Ну и, кроме того, это особенные экземпляры – с весьма легкомысленными сюжетами… что вы хотите, французы! Изволите взглянуть?

– Ну что ж, покажите.

Посмотрев на гравюру, Кунцевич поднял глаза на книжника:

– Скажите, любезный…

– Мылов, Федор Григорьевич, к вашим услугам.

– Федор Григорьевич, а у нас в отечестве такими изображениями разве дозволяется торговать?

– Даже не думайте сомневаться! У нас фирма солидная. Это же история! Вас же, например, не смущают нагие статуи в Эрмитаже?

– Статуи в Эрмитаже такими вещами, как на этой вашей гравюре, не занимаются! Вещица, конечно, интересная, но таковую надобно держать глубоко в сундуке, чтобы, не дай Бог, девице какой на глаза не попала. А впрочем, позвольте, я еще раз взгляну.

– Конечно, конечно!

Кунцевич аккуратно взял офорт и подошел к окну. На оборотной стороне гравюры красовался императорский орел и штемпель библиотеки Зимнего дворца.

– Вы знаете, я, пожалуй, возьму эту гравюру. Нет ли у вас таких же?

Обрадованный торговец выложил перед Кунцевичем еще один офорт. Орлы были и на нем.

– Это все?

– Да, было десять листов, но восемь я уже продал.

– Федор Григорьевич, а что, приказчиков у вас нет?

– Не держу-с, один справляюсь.

– Тогда закрывайте лавочку. – Кунцевич достал из бумажника свою полицейскую карточку и показал книготорговцу.

* * *

С книжником разговаривал сам Филиппов. Мылов уверял, что на штампы и орлов просто не обратил внимания и что гравюры имеют прекрасно известный ему источник происхождения – являлись частью коллекции покойного академика Зичи.

Филиппов усмехнулся:

– Вы хотите сказать, что член Академии художеств и персональный живописец трех последних императоров гравюры из своей коллекции снабжал штампами императорской библиотеки?

– Вовсе нет, просто человек, у которого я их приобрел, был другом его семьи, и я подумал, что вдова начала через него распродавать свою коллекцию.

– А кто вам их продал?

– Рундальцев, Михаил Викторович, он тоже академик, живописец, недавно прекрасно изобразил императора.

Филиппов достал из коробки сигару, не спеша закурил:

– Федор Григорьевич, о происхождении гравюр вы не знать не могли.

– Я не…

– Я вас прошу меня не перебивать. На листах отчетливо видны штампы императорской библиотеки. Вы, прежде чем купить гравюры, обязательно их проверяли на предмет подлинности, и просто не могли не заметить штампов. Значит, о краже знали. А за покупку краденого срок полагается.

– Я не знал.

– Ну, это вы присяжным рассказывать будете. Может быть, они вам и поверят. Хотите испытать судьбу?

– А что, этого можно как-то избежать? – Мылов посмотрел в глаза Филиппову.

Тот нимало не смутился:

– Если нельзя было бы, стал бы я с вами разговоры разговаривать? Конечно, можно. Мечислав Николаевич мне доложил, что протокола пока не составлял. У вас два варианта: мы сейчас пригласим понятых и оформим протокол. Или же дадим вам лист бумаги, и вы напишете объявление[6]: так, мол, и так, купил несколько гравюр, увидел на них государевы знаки – и сразу в сыскную, добровольно выдавать! Какой вариант выбираете?

– Конечно, второй. Для этого, видимо, понадобятся средства? Но у меня их не так много. Деньги все, знаете ли, в обороте, и вынуть их оттуда скоро нельзя. Но я могу товаром. У меня есть очень редкие дорогие книги!

– А кто тут говорил о деньгах? Денег нам с вас не надо, нам государева жалованья хватает. За второй вариант мы потребуем услуг иного рода. Вам надо будет встретиться с Рундальцевым и расспросить, откуда он взял гравюры. Согласны?

– Шпионить я не буду! – потупив голову, ответил книжник.

– А вас шпионить никто не заставляет. Вас просят узнать, кто подставил вашего товарища, кто продал ему похищенные у государя гравюры. Я вам даю слово, что мы сделаем все возможное, чтобы ни у вас, ни у Рундальцева в связи с этим делом не было никаких проблем. Ежели, конечно, вы оба не причастны к краже. Ну так как? Ночевать домой пойдете или в Спасскую часть?

Колебался Мылов недолго:

– Домой.

– Вот и хорошо. Я свое слово сдержу, в себе я уверен, а вот в вас нет, поскольку вижу вас в первый раз. Поэтому сделаем так. Протокол Мечислав Николаевич все же составит. Понятыми пригласим людей надежных, которые ни в жизнь не проболтаются. Протокол этот я положу в свой стол. Вместе с вашим объявлением. Когда поговорите с Рундальцевым, я при вас протокол порву. Вздумаете нас обманывать – порву объявление. И еще. Вы сейчас же должны сказать, кому продали другие гравюры.

* * *

Через три дня Кунцевич вновь зашел в магазин Мылова.

– Федор Григорьевич, добрый день! Как торговлишка? – весело поприветствовал сыщик книжника.

Букинист скривился:

– Спасибо, ничего. Не будем тянуть кота за хвост. Разговаривал. Он приобрел гравюры у некоего Шлот-гауэра, писца библиотеки Зимнего дворца.

– Вот как! – Кунцевич радостно присвистнул. – У Рундальцева остались еще какие-либо вещи, купленные у Шлотгауэра?

– Я не знаю. Во всяком случае, мне он больше ничего не предлагал.

– Ну что ж, Федор Григорьевич, как только я закончу дознание, мы опять встретимся и порвем протокол. Я надеюсь, вам не надо повторять, что все наши с вами разговоры должны остаться тайной, ведь прежде всего это в ваших интересах?

– Не надо, не повторяйте.

* * *

При обыске у Шлотгауэра нашли кое-какие мелочи из царской библиотеки. Несмотря на это и показания такого уважаемого свидетеля, как придворный живописец Рундальцев, Шлотгауэр вину свою отрицал. Это обстоятельство, впрочем, не помешало следователю выписать постановление о заключении Шлотгауэра под стражу.

* * *

5 июля 1908 года в столичную сыскную полицию поступила телеграмма от начальника сыскной части Ростова-на-Дону коллежского регистратора Блажкова, в которой последний сообщал о том, что ювелир Канторович доставил ему серьги и кольцо с бриллиантами, в точности совпадающие по внешнему виду с описанием и рисунками похищенных у Гордона. Установлено и лицо, отдавшее гарнитур на комиссию. Блажков просил указаний. В Ростов полетела телеграмма: «Принять меры к розыску другого похищенного Гордона имущества тчк чиновник сыскной выехал». Маршалк, заменявший находившегося в отпуске Филиппова, отправил в Ростов Кунцевича. Поскольку командировка получилась внезапной, прогонных, суточных и на путевые издержки коллежский асессор не получил и ехать пришлось на свои.

– Я подготовлю ходатайство, Мечислав Николаевич, но его разрешение займет около недели, как только деньги получим, так сразу вам и вышлем, – виновато говорил помощник начальника сыскного отделения.

Кунцевич усмехнулся:

– Знаю я, как эти ходатайства разрешают. Вы уж, Карл Петрович, как деньги получите, так пошлите их телеграфным переводом, а не почтовым, у меня своих-то в обрез.

Чиновник для поручений заскочил домой, привычно собрал дорожный саквояж, облачился в новенький чесучовый костюм и канотье и помчался на вокзал.

Отправился он на скором, беспересадочном, со спальными вагонами. Поезд вышел из Петербурга в половине девятого вечера, и в половине девятого утра приехал в Москву.

В Первопрестольной поезд стоял три часа. На Земляном Валу Кунцевич нанял извозчика и приказал везти его в Большой Гнездниковский.

Начальник московской сыскной полиции Аркадий Францевич Кошко бывшему своему сослуживцу обрадовался, повел в ресторан, завтракать.

– Ну как Питер?

– Питер стоит, что ему будет. А Первопрестольная как?

– Ох, не спрашивайте, Мечислав Николаевич, не спрашивайте. По распоряжению Гарина из сыскной уволено 95 процентов личного состава[7]. Все расхлябано, преступления растут в ужасающей пропорции, а сотрудников у меня отобрали, и приходится их создавать заново в незнакомых для меня условиях. Но, кажется, тьфу-тьфу-тьфу, дело налаживается. А вы к нам какими судьбами?

– Я проездом в Ростов. О краже у Гордона слышали?

– Ну как же, все газеты пестрят. Ниточка появилась?

– Да, самый кончик.

– А я так и думал, что следы на юг приведут! Искренне желаю вам удачи!

Коллеги тепло распрощались.

Из Москвы поезд вышел в 11.45, а в шесть вечера следующего дня уже был в Ростове.

Выйдя на дебаркадер, Кунцевич стал оглядываться в поисках встречающих. Никого, похожего на полицейского, в округе он не заметил. В это время к вагону подбежал какой-то мастеровой – средних лет мужчина, в пиджаке, несвежей сорочке и без фуражки. Лицо у мужчины покраснело, дышал он тяжело.

– Господин Кунцевич?

– Да, это я, – сказал коллежский асессор, а про себя подумал: «Они что, писца встречать прислали, что ли? Совсем не уважают!»

– Разрешите представиться, ваше высокоблагородие, – заведующий сыскной частью Ростово-Нахичеванского городского полицейского управления, коллежский регистратор Блажков.

Кунцевич с подозрением уставился на говорившего.

– У меня и билет с собой есть. – Мастеровой стал лихорадочно рыться в карманах и наконец извлек потрепанный кусок картона. Столичный гость придирчиво сравнил оригинал с фотографией и только тогда поверил, что перед ним глава ростовских сыщиков.

– Яков Николаевич?

– Точно так-с, ваше высокоблагородие!

– Давайте без чинов. Зовите меня Мечислав Николаевич.

– Слушаюсь, ваше высоко… Мечислав Николаевич. Позвольте саквояжик?

От вокзала дорога поворачивала налево и вела в гору. Извозчик, беспрерывно понукая лошаденку, повез их по Большой Садовой. Главная улица города произвела на Кунцевича приятное впечатление – широкая, мощеная, на панелях установлены электрические фонари, посредине – трамвайные пути.

– Где вы меня, Яков Николаевич, квартировать определили?

– Я думал, вы у меня остановитесь. Жена была бы рада. Она уже и стол накрыла.

– Я весьма рад вашему гостеприимству, но стеснять вас не буду.

– Вы ни в коей мере меня не стесните.

– Нет, нет. Я человек холостой, иной раз люблю покутить, у меня могут быть дамы. Ну не вести же их к вам? Поэтому везите меня в гостиницу. А в гости я к вам обязательно зайду. Как дела переделаем – так и зайду, отведаю стряпню вашей супруги.

– Понял-с. В какую гостиницу прикажите?

– А какую порекомендуете?

– Из тех, что в центре, – «Астория», «Нью-Йорк», «Москва», «Гранд-отель». Этот вообще на Большой Садовой.

– Вот и давайте в «Гранд-отель». И сегодня никаких дел. Я более двух суток в поезде, надобно привести себя в порядок. Дела начнем завтра. Во сколько у вас присутствие начинается?

– В девять.

– Замечательно. Значит, в восемь тридцать жду вас у гостиницы.

Заняв трехрублевый номер, Кунцевич принял ванну, побрился, сменил сорочку и пошел в гостиничный ресторан ужинать.

* * *

Утром Яков Николаевич не опоздал. На этот раз он был в белоснежном летнем форменном кителе, фуражка тоже была на своем месте.

Чиновник для поручений поздоровался с начальником ростовского сыска, сел в его пролетку и, когда она тронулась, сказал:

– Ну, а вот теперь рассказывайте.

– Значит, так: циркуляр ваш получил своевременно, ориентировал всех чинов и агентов, разослал по участкам. Четыре дня назад ко мне явился ювелир Конторович и принес гарнитур с клеймом Гутмана. Ему же гарнитур принесла для продажи некая Антонина Лучина. Это личность в Ростове известная. Кафешантанная певичка, но не без таланта. Ну и красотой Бог не обделил. Такие дамы без мужского внимания никогда не остаются.

– Вы с певицей беседовали?

– Никак нет-с, ее в городе не было, вчера вечером только вернулась.

– Отлично. Я с ней сам поговорю. Других ювелиров проверили?

– Проверили. У двоих нашли несколько вещиц, похожих по описанию на ваши, – у Герша Беленького и Нахима Несселя. У остальных ничего не нашли. Нескольких проверить не удалось – они уже уехали в Нижний Новгород, готовиться к открытию ярмарки. Беленький и Нессель показали, что бриллианты продали какие-то неизвестные им греки. Драгоценности я у них забрал, положил у себя в кабинете в сейф. Вы их у меня заберете? – с надеждой спросил ростовский сыщик.

– Пока не знаю, как розыск пойдет. А что, опасаетесь?

Блажков вздохнул:

– Опасаюсь. Хоть у нас в сыскном и суточное дежурство установлено, я упросил полицмейстера еще и городового на ночь в моем кабинете оставлять. Мои надзиратели в любой момент могут на происшествие сорваться, а кабинет у меня в первом этаже, да и окно на двор выходит.

– Придется немного потерпеть, Яков Николаевич.

– Понятно… – вздохнул ростовский сыщик. – Сейчас куда ехать изволите: ко мне, или сразу к Лучиной?

– Сейчас визиты дамам делать рано, поэтому поедем к вам, познакомите меня с личным составом, ну и камушки я посмотрю.

– Слушаюсь.

* * *

Ростовская сыскная часть помещалась в первом полицейском участке, в двух крохотных комнатенках. Одну комнату занимали два стола и шкаф с картотекой, в другой находился кабинет начальника. Рядом со столом руководителя сыска был приставной столик, на котором помещался новенький «ундервуд». По клавишам пишущей машинки с энтузиазмом долбила премилая барышня. Увидев незнакомого мужчину в роскошном костюме, барышня свое занятие прекратила и заулыбалась.

– Екатерина Андреевна, будьте любезны, сходите… ээээ… в канцелярию, посмотрите, есть ли почта, – строгим голосом приказал Блажков.

– Я уже была, Яша, почта – вот. – Барышня указала пальчиком на довольно большую кипу бумаг.

– А вы еще раз сходите, вдруг новая поступила. – На красного как рак Яшу смотреть было больно. Он взял барышню за локоть и буквально вытащил ее из кабинета. В коридоре послышался его яростный шепот.

– А интересные у вас сотрудницы служат, – сказал Кунцевич, когда Яков Николаевич вернулся.

Тот стал оправдываться:

– Кредит на канцелярские нужды маленький, толкового писца на пятнадцать рублей в месяц не найдешь. А Екатерина Андреевна согласилась. Я ее братца-гимназиста писцом оформил, он в гимназию ходит, а Екатерина Андреевна служит. Мечислав Николаевич, не говорите об этом, пожалуйста, никому.

– Конечно, конечно. Надеюсь, остальные сотрудники не гимназисты?

Блажков представил ему своих сыщиков. Трое из них оказались совсем молодыми людьми, одетыми бедно, но опрятно. Внешний вид четвертого – сорокалетнего мужика с лихим чубом, позволял сделать однозначные выводы не только об отсутствии у него высшего образования и богатой родословной, но и о наличии ряда вредных привычек. Зато последний, пятый надзиратель выглядел истинным щеголем. Безупречный пробор, нафабренные и завитые кверху усики, белоснежная сорочка, тугой галстук. Кунцевич без труда угадал в нем соплеменника.

– Губернский секретарь Яхневский, – представился поляк.

Начальник и столичный гость уселись в кабинете, куда Катенька принесла самовар. Ставя его на стол, она белозубо улыбнулась Кунцевичу.

Проводив барышню-писца долгим взглядом, коллежский асессор обратился к Блажкову:

– Ну что, Яков Николаевич, как служится, хватает работы?

– Хватает. Я иной раз неделю дома не бываю, сплю в кабинете. У нас в городе сто пятьдесят тысяч душ обоего пола, а в сыскной кроме меня всего пять околоточных. И на сыскные расходы пятьсот рублей в год дают. В эту зиму город из положенных на отопление денег только половину выделил, печку топили раз в день, утром на службу приходишь – вода в графине замерзшая. Единственные ценные вещи в отделении – шкаф несгораемый и пишущая машинка. И те не от казны получены – это награды за успешные розыски.

– А сотрудники как работают?

– Поначалу никак не работали. Когда сыскную часть в шестом году создали, народ в нее набирали по принципу – или в сыск, или со службы без прошения. Они в участках баклуши били, и здесь этим заниматься пытались. Я первые две недели один работал. Потом понял, что не смогу так долго. Пошел к полицмейстеру и сказал: или выгоняйте меня, или дайте мне самому работников себе набрать. Полицмейстер разрешил. Троих я сразу выгнал. На их место пригласил людей с улицы. Взял мальчишек, вчерашних гимназистов. Без опыта, разумеется. Но зато с большим желанием работать. Из тех, кто был, оставил Вельяминова. Он, конечно, с зеленым змием борется, и не всегда успешно, но сыщик, что называется, от Бога. У него и раньше своего околотка не было, по всему городу работал. Где какое дело заковыристое – Мирона звали. Потом еще одного выгнал. Был тут один, коллежский секретарь. Бывший поручик, из армии его вышибли, он в полицию пришел, так его даже помощником пристава не взяли, определили в околоточные, а потом в сыскную спихнули. Пытался меня строить. Любимая присказка у него была: «У меня звез-дочек на погонах больше, чем у всех вас, вместе взятых». Ну, много у тебя звездочек, молодец, работай, молодежи пример показывай. Ан, нет. На службу попозже, со службы пораньше, вместо работы реальной – работа бумажная, мол, меры принял, ничего не обнаружил. Один талант был – доносы писать. Долго я с ним мучился, пока не выжил. Тут Мстислава Яхневского к нам перевели. Его в Лодзи социалисты к смерти приговорили, больно хорошо он их эксы раскрывал. На него не нарадуюсь. Вообще сейчас всеми доволен.

– А сами-то как начальником стали? – поинтересовался столичный гость.

– Я по полиции двадцать лет служу, с городовых начинал. Последние восемь – околоточным. В пятом году чин выслужил, а после указа[8] назначили меня помощником пристава в четвертый участок. Полгода я там не прослужил, как у нас сыскное образовали. Командовать им никто из приставов и помощников не хотел. Ростов – город богатый, купеческий, тут в каждом участке по сто предприятий. Земля кормит. А в сыскном что? Пулей попотчуют если только. Народ-то у нас бедовый. Меня, как самого младшего по сроку службы в классной должности, начальником сыска и выбрали. – Блажков тяжело вздохнул: – Разговорился я что-то.

– Да, Яков Николаевич, mea lingua mea inimica est[9]. Но вы не переживайте, я не из болтливых. Ну, давайте отобранные вещи, я их внимательно посмотрю.

– Ваше высокоблагородие, Конторович ко мне каждый день ходит и награду требует.

– Награду? Какую награду? – удивился Кунцевич.

– Так все газеты пишут, что Гордон обещал за любые сведения о грабителях двадцать пять тысяч.

– А, вы про эту награду? Можете передать Конторовичу благодарность от меня лично и от питерской сыскной в целом. А денег от Гордона он вряд ли дождется. Я вам совершенно официально заявляю: Гордон в градоначальство с предложением награды не обращался. Я вот, например, ищу его драгоценности на свой счет.

* * *

Певица Лучина жила во втором этаже трехэтажного дома на Московской улице, занимая квартиру из шести комнат. Дом был новым, снабженным всеми современными удобствами. Кунцевич покрутил дверной звонок, передал открывшей дверь горничной трость, канотье и свою визитную карточку. Его провели в дорого и со вкусом обставленную гостиную, где он сел в предложенное кресло. Ждать пришлось минут пятнадцать.

Хозяйкой оказалась красивая, полная дама лет тридцати пяти. Когда она вошла в комнату, Кунцевич поднялся и склонил голову в поклоне.

– И асессор, и для поручений, и из Петербурга, давненько у меня таких гостей не было. – Голос певицы полился серебряным ручейком. – Прошу, садитесь. Чем же моя скромная особа заинтересовала столицу? Какое относительно меня имеете поручение?

– Дело вот в чем, Антонина Ермолаевна. Примерно с неделю назад вы отдали на реализацию ювелиру Конторовичу вот этот бриллиантовый гарнитур. – Кунцевич вынул из кармана кольцо и сережки.

– И вы приехали из Питера, чтобы его купить?

– Нет. Я приехал из Питера, чтобы его забрать.

– То есть как, забрать?

– Антонина Ермолаевна, этот гарнитур первого июня сего года был похищен из магазина ювелира Гордона среди множества других вещей. Об этом писали все газеты.

– Я газет не читаю. Не так я стара, чтобы газеты читать. И потом, почему вы решили, что именно этот гарнитур был похищен? На нем что, написано?

– В том-то и дело, что написано. Извольте посмотреть. Вот видите маленькие буковки «Зело» и «Глаголь», видите? А вот рисунок этого гарнитура, сделанный ювелиром в день ограбления. Вот описание. Все сходится в точности. У меня к вам один вопрос: как похищенное оказалось у вас?

– Это подарок.

– Чей?

– Как вы смеете!

– Антонина Ермолаевна, вы думаете, что я преодолел без малого две тысячи верст, чтобы хамить дамам? Если так, то вы ошибаетесь. Я прибыл сюда исключительно для того, чтобы открыть кражу. По закону я имею полномочия опрашивать лиц, причастных, вольно или невольно, к преступлению, и даже их задерживать. И отправлять в Питер. Этапным порядком.

– Что? Меня в кандалах? По этапу? – На глазах артистки появились слезы.

Кунцевич вскочил:

– Ну что вы, что вы, я думаю, до этого не дойдет. На лиц, совершивших кражу, вы не походите по приметам. От вас требуется только одно – честно рассказать, как драгоценности оказались у вас. И я оставлю вас в покое.

Лучина поднесла к глазам платочек:

– Ну хорошо, я вам отвечу. Это подарок одного моего знакомого.

– Как зовут вашего знакомого, позвольте поинтересоваться? Где жительство имеет?

– Ах, не знаю, ничего не знаю. Зовут Георгием Ивановичем. Фамилию не спрашивала, визитов к нему домой не делала. Да и не наш он, не ростовский.

– Почему вы так решили?

– Городок-то у нас маленький, своих-то греков, ну естественно, из полированных, я всех знаю.

– А он грек?

– Грек, я уж грека ни с кем не перепутаю.

– Как вы с ним познакомились?

– Недели три назад, после концерта он прислал мне роскошный букет с запиской. Ну я позволила ему прийти ко мне в уборную. Он как ко мне зашел, так сразу кольцо и подарил. И этим меня совершенно очаровал. Другие мужчины только разговоры разговаривать горазды, а как до дела доходит, все норовят на бирюзовых сережках отъехать. А этот – бриллианты, да сразу, не зная даже, буду я к нему благосклонна или нет. Настоящий жентельмент. Ой, как он умеет ухаживать! Шампанское рекой, рестораны, мотор круглые сутки, с ним не жизнь, а сказка. Эх, жаль, недолго эта сказка длилась. – В голосе певицы послышалась неподдельная горечь.

– Исчез, не попрощавшись?

– Почему, попрощался. Явился с букетом, сообщил, что уезжает, мол, дела требуют срочного отъезда. А кроме букета – коробочка с сережками. Я же говорю – жентельмент.

– Когда это было?

– Три дня мы с ним встречались, и он исчез. Я иногда думаю: а не приснился ли мне он?

– Чего же вы подарок такого кавалера ювелиру снесли?

– У меня бриллиантовый гарнитур уже есть. А тут на левом берегу дачка прелестная продавалась. Деньги мне были нужны, одним словом.

– А как выглядел ваш воздыхатель?

– Высокий, красивый. Волосы черные, бороду бреет, усы роскошные, прямо как у вас! Староват правда, лет пятидесяти. Одет великолепно. Говорит с приятным акцентом.

– Вот вы сказали, он вас на моторе катал. Сам управлял автомобилем?

– Нет, с шоффэром. Месье Ришелье, он у купца Чурилина служит. Да и мотор Чурилина. Жорж… Георгий Иванович, видимо, его в аренду взял.

– А где господин Чурилин жительство имеет?

– Да вы любому извозчику скажите, чтобы он вас до дома Чурилина довез, у нас всякий его адрес знает. Только Николай Иванович уже с месяц как на воды уехал.

– На воды? Тэк-с. Ну тогда он мне и не нужен. Я найду с кем у него дома потолковать.

* * *

Оказавшись в тесном кабинете начальника ростовской сыскной, француз-шофер запирался недолго. Под напором Кунцевича, говорившего с мусью на его родном языке, и красноносого Вельяминова, говорившего с мусью на матерном русском, Ришелье, заручившись клятвенным обещанием сыщиков не сообщать ничего его хозяину, признался, что в середине июня за пятьдесят рублей и бензин подрядился возить на хозяйском авто компанию из трех мужчин. Познакомился он с ними на вокзале, когда провожал Чурилина. Из Ростова он отвез их в Таганрог, на следующий день забрал их от таганрогской почтово-телеграфной конторы на Александровской, в Ростове высадил у магазина братьев Коган на Большой Садовой, отсюда же вечером и забрал и опять повез в Таганрог. Там двое мужчин вышли, а месье Жорж, старший в их компании, велел везти его обратно в Ростов. На Московской месье Жорж приказал остановить у нововыстроенного дома, скрылся в подъезде и через полчаса вернулся с дамой. По Ростову они катались до утра, за отдельную, естественно, плату. На рассвете он отвез месье Жоржа и его спутницу на ее квартиру, а сам поехал в Таганрог за друзьями нанимателя. Такая веселая, хорошо оплачиваемая, но хлопотная жизнь продолжалась у месье Ришелье три дня. Он устал, измучился, перепутал день с ночью и потом с неделю приходил в себя. На четвертый день он отвез месье Жоржа в Таганрог. Там месье Жорж дал ему сто рублей, поблагодарил за службу и попрощался. Больше он никого из своих пассажиров не видел.

Кунцевич долго расспрашивал француза о приметах его пассажиров, заставлял вспоминать их разговоры, мельчайшие, незначительные детали.

– Вы знаете, господин комиссар, спутники месье Жоржа показались мне людьми неинтеллигентными, мне даже кажется, что они раньше сидели в тюрьме. А вот сам месье Жорж – прекрасно воспитанный человек и весьма недурно говорит по-французски. Он бывал в Париже, и мы с ним мило беседовали о моем родном городе. Он говорил мне, что до того восхищен столицей Франции и так по ней скучает, что готов ехать туда хоть сию минуту. Шутить изволил, спрашивал, можно ли доехать до Парижа на моей машине. Я сказал, что хотя мой автомобиль и не совершал еще таких длительных путешествий, но вполне себе дотянет до Парижа, но только в том случае, если будет ехать по европейским дорогам. В России дороги не совсем хорошие, они для моего автомобиля будут представлять трудность, поэтому я честно заявил, что из Ростова до Одессы машина не доедет, а вот, скажем, из Варшавы до Парижа – запросто.

– До Одессы? А почему именно до Одессы?

– Когда месье Жорж узнал, что моя фамилия Ришелье, он засмеялся и спросил, не могу ли я отвезти его на моем автомобиле в Одессу. Ему через два дня надо было быть в Одессе у памятника моему однофамильцу. Но я честно ответил…

– Простите, а как вам показалось, он на самом деле собирался в Одессу или шутил?

– Не знаю, не могу сказать.

Два следующих дня все ростовские сыщики, за исключением Яхневского, которого Кунцевич отправил в Таганрог, обходили ювелиров. После длительных бесед почти все торговцы драгоценностями признались, что и к ним наведывались какие-то пришлые греки с весьма выгодным предложением. Сделки не состоялись по разным причинам: у некоторых ювелиров отсутствовали оборотные средства, а ждать продавцы не желали, некоторые, читавшие газеты и объявления департамента полиции, побоялись приобрести камешки. Но никто из них, кроме Конторовича, в сыскную не пошел – по судам же затаскают! Их не прельстили и газетные сообщения об обещанной Гордоном награде, ростовские ювелиры прекрасно были осведомлены о «щедрости» своего столичного коллеги, газетам поверил только Конторович.

Яхневский вернулся из Таганрога вечером 10 июля.

– Есть в Таганроге пристав, первым участком заведует, подъесаул Облакевич, Александр Христофорович, – начал он докладывать. – Вы, ваше высокоблагородие, когда в столице будете рапорт об успешном расследовании этого дела писать, не забудьте его в нем упомянуть. Человек на своем месте. Я, как таганрогскому полицмейстеру о нашем деле доложил, так он меня сразу к Облакевичу и отправил. Узнав, что клиенты наши, скорее всего, греки, Александр Христофорович попросил меня подождать в гостинице, а вечером вызвал к себе и рассказал, что трое греков, схожие по приметам с нашими мазуриками, в сопровождении дамы, русской, прожили в Таганроге четыре дня, с тринадцатого по шестнадцатое июня, и затем на поезде номер одиннадцать Баку – Одесса убыли из города. Все это приставу рассказал его человек из местных греков, которых в Таганроге много. Имен разыскиваемых, к сожалению, узнать не удалось. На вокзале я узнал, что поездная бригада, которая в этот день обслуживала поезд, сейчас едет из Одессы и завтра будет в Ростове. Стоянка поезда три часа. Успеем всех опросить.

* * *

Пассажирский поезд Одесса – Баку имел вагоны только 1-го и 2-го классов, причем и те и другие были оборудованы местами «для спанья». Обер-кондуктор и проводник сразу же вспомнили богатых и щедрых пассажиров.

– Они, ваше высокоблагородие, пожелали в одном купе разместиться, а билеты предъявили в разные. А в том купе уже два места было занято. Пришлось им с пассажирами договариваться, ну и за беспокойство коньяком их угощать, – рассказал проводник.

– Самому-то коньяк перепал?

– Я очищенную[10] предпочитаю, а вот на чаек получил хорошенько. Но такие комбинации правилами не воспрещаются, ежели все согласные.

– Сошли они где?

– В Одессе.

* * *

Послав Маршалку телеграмму с сообщением о том, что выезжает в Одессу, и просьбой направить командировочные деньги в адрес одесского полицмейстера, Кунцевич написал начальнику подробный рапорт, который Блажков обязался передать по принадлежности с обер-кондуктором ближайшего поезда, следовавшего в столицу.

Еще одну телеграмму он отправил Гордону: «Напал на след ваших вещей тчк пришлите помощь ваших приказчиков Одессу тчк пусть справляются обо мне начальника одесского сыскного тчк Кунцевич».

В Одессу чиновник для поручений поехал на бакинском поезде, отъезжающем в 9 вечера. Из экономии взял билет во второй класс. Кушаний супруги начальника ростовского сыска он так и не отведал.

* * *

Через день в 8.45 утра Кунцевич был в Одессе.

Никто его не встречал. Подойдя к извозчику, Мечислав Николаевич спросил:

– А что, любезный, есть в городе «Гранд-отель»?

– Конечно, есть, барин, на Херсонской.

– Далеко ли от него до полицмейстерского дома?

– Рукой подать.

– Отлично, вези.

Приведя себя в порядок и позавтракав, Кунцевич пешком отправился в полицейское управление.

Одесским сыском командовал помощник полицмейстера губернский секретарь Черкасов. Несмотря на то что присутствие уже началось, на месте его не было.

Дежурный пристав извинялся:

– Ваше высокоблагородие, телеграмму минут двадцать как получили. Я на вокзал надзирателя тотчас послал, но вы уже изволили уехать. А начальник ночью в облаве участвовал, они только в шесть утра домой ушли.

– Понятно, понятно, я не в претензии. Когда начальник прибудет?

– Я ему тотчас телефонирую, он недалеко живет, думаю, минут через двадцать на месте окажется.

Губернский секретарь приехал через полчаса.

Перед Кунцевичем предстал ровесник, невысокий, худощавый, с мешками под глазами.

– Прошу, ваше высокоблагородие, – Черкасов указал на свой кабинет. Помещение, занимаемое одесской сыскной, было гораздо больше, чем ростовское.

– Я прошу прощения, что не встретил, всю ночь конокрадов ловили.

– Поймали?

– Какое там! У меня раньше в штате одиннадцать городовых было, прикомандированных от участков, в этом году их почему-то обратно откомандировали, взамен денег дали на наем агентов. А для этого время нужно. Да и желающих днем с огнем приходится искать. Вот и работаем вдесятером на полмиллиона населения. Вчера почти весь личный состав по одной наводочке на облаву водил, а мазурики утекли – не хватило у меня народу колечко полностью замкнуть. А вы к нам какими судьбами? Я телеграмму сейчас посмотрел, там написано – оказать помощь, более ни слова.

– О краже у Гордона слыхали?

– Слышал. Неужели к нам ниточка привела?

– Скорее всего, да. Скажите, много в городе ломбардов и ювелиров?

– Ломбард один, но имеет несколько отделений. А ювелирных магазинов и мастерских – около пятидесяти.

– Сколько человек мне в помощь выделить сможете?

– Ваше высокоблагородие! Дел невпроворот, одного, максимум двух смогу временно предоставить.

– На большее я и не рассчитывал. Дайте одного, но самого толкового. И вот еще что: я в средствах ограничен, но экипаж мне крайне необходим. Ничего не посоветуете?

– А что, разве Гордон вас разъездными не снабдил?

– И вы газет начитались? Ни копейки я не получил не только от Гордона, но и от родного МВД. На свои путешествую.

Черкасов недоверчиво посмотрел на Кунцевича. Поняв, что столичный сыщик не шутит, сказал:

– Здесь я вам, пожалуй, помочь смогу. Мой пристав Порошенко имеет тещу. А у той свой извозный промысел. Она вам кого-нибудь подберет. И недорого.

– За это спасибо. У вас справочника городского нет?

– Есть «Вся Одесса».

– Можно ее на время у вас позаимствовать?

– Сделайте милость.

Начальник сыска подошел к книжному шкафу и достал потрепанный том «Всей Одессы»

– Это за пятый год, свежее нет.

– Там, наверное, уже много несоответствий. Я, знаете ли, план города в книжном магазине приобрел и хотел на нем всех ювелиров отметить.

– Я у полицмейстера попрошу, у него «Вся Одесса» новая.

– Не сочтите за труд, пришлите книжку мне в «Гранд-отель». А пока эту давайте.

– Я вам «Всю Одессу» с Донским пришлю, это мой самый толковый надзиратель. Сегодня я разрешил всем, кто участвовал в засаде, прийти к двенадцати, как только он явится – я его сразу к вам.

– Премного благодарен. И последняя просьба. Не сегодня, так завтра сюда должны явиться несколько гордоновских молодцов, их тоже ко мне пошлите.

* * *

Надзиратель сыскной части одесского градоначальства не имеющий чина Донской оказался тридцатилетним мужчиной, одетым по-мещански – в «спинжак» и сапоги бутылками. Звали сыщика Петром Егоровичем.

Через час общения Кунцевич понял, что, несмотря на свой простоватый внешний вид, сыскной надзиратель умен, по-хохляцки хитер и не зря каждое двадцатое число расписывается в раздаточной ведомости.

Вместе они отметили на карте месторасположения всех ювелирных мастерских и магазинов, ломбарда и его отделений.

– Сколько хлопцев от ювелира ожидаете, ваше высокоблагородие?

– Зови меня Мечислав Николаевич. Я думаю, что если он двоих пришлет, то это будет очень хорошо.

– Ювелирных магазинов под пятьдесят, но в основном все в центре, на Дерибасовской, Ришельевской и Полицейской, то есть, по-новому, Кондратенко. Ну, еще на Екатерининской.

Кунцевич внимательно разглядывал план города. Дерибасовская и Кондратенко шли параллельно, и под прямым углом пересекали как Ришельевскую, так и Екатерининскую.

– По магазинам я буду ходить один, тебя ювелиры могут знать, а нам свой интерес к ним афишировать не нужно. Ты же, Петр Егорыч, своих людей порасспрашивай, не знают ли они чего про греков, которые в столице большое дело провернули.

* * *

Весь вечер и следующий день Кунцевич не спеша обходил ювелирные магазины, попутно любуясь прекрасной одесской архитектурой. В каждом магазине он требовал показать ему лучший товар, внимательно разглядывал браслеты, кольца и серьги, обещал подумать и уходил. К обеду он обошел около двадцати торговых заведений. Ювелирных изделий с клеймом «З.Г.» ни в одном из них ему не показали. Отобедав в «Баварии» на Дерибасовской, чиновник для поручений решил, что на сегодня работать хватить, и вечер посвятил осмотру города.

Улицы Одессы радовали чистотой и опрятностью. Они были вымощены гранитом, на панелях росли акации, источавшие приятный запах и дающие тень. Кунцевич не торопясь дошел до Ланжероновской, полюбовался на здание оперы, затем поднялся до Екатерининской, осмотрел памятник Императрицы, дошел до Николаевского бульвара, по лестнице спустился на Приморскую, к порту, посмотрел на лес мачт и пароходных труб, на многочисленные снующие туда-сюда ялики и лодки, почувствовал на лице приятную свежесть морского ветерка. Поднявшись на механическом подъемнике к памятнику Ришелье, прогулялся по Николаевскому бульвару, посидел на скамейке в тени его платанов. Потом взял извозчика и поехал в гостиницу.

В холле гостиницы сидел Донской. Они поднялись в номер.

– Я задание людям дал, Мечислав Николаевич, обе-щали поразузнать. Но пока ничего. А у вас как успехи?

– У меня тоже ничего. Завтра продолжу.

– Ну, тогда я пойду, а то начальник вечером опять облаву затеял, я хотел перед ней хоть пару часиков поспать.

– Ступай, Петр Егорыч.

Минут через пять после того, как ушел сыскной надзиратель, в дверь робко постучали.

– Войдите.

На пороге стоял щуплый господин в сюртуке и шляпе котелком.

– Господин Кунцевич? Разрешите представиться – Соломон Равикович, старший приказчик торгового дома «Гордон и К°».

– Весьма рад, господин Равикович. Давно приехали?

– Буквально только что с поезда. Из полицейского управления меня к вам направили.

– Прекрасно. С постоем определились?

– Да. Я остановлюсь у дядюшки, он здесь неподалеку живет.

– Очень хорошо, присаживайтесь, поговорим о деле.

Через час гость стал прощаться.

– Ваше высокоблагородие, хозяин вам велел передать. – Приказчик достал из кармана сюртука запечатанный конверт.

Когда гость ушел, Кунцевич открыл конверт. В нем лежала записка и сторублевая купюра. Коллежский асессор выругался.

* * *

Бриллианты нашел Соломон. Ему было поручено обходить магазины на Арнаутской и Преображенской. Соломон почему-то начал обход не из центра, а от вокзала. Посетив единственный ювелирный на Арнаутской и ничего там не обнаружив, он зашел в первый из пяти магазинов на Преображенской. Держал это заведение одесский второй гильдии купец Александр Авраамович Львовский. Равиковичу даже и спрашивать ничего не пришлось. До боли знакомые серьги он увидел прямо в витринной выставке.

Через полчаса к магазину подкатили две пролетки, в одной из которых сидел усач в прекрасной чесучовой паре и щуплый господин в котелке, а на другой – мещанин в сапогах бутылками и городовой. Еще через час Львовского вывели из магазина в наручниках, усадили в пролетку, куда запрыгнул и мещанин. Городовой сел рядом с извозчиком, и экипаж понесся к полицейскому управлению. Кунцевич стоял около магазина с небольшим кожаным саквояжиком в руках.

– Вот что, Соломон. Телеграфируйте своему хозяину о наших с вами успехах и попросите незамедлительно прислать денег на расходы, а то мне уже за гостиницу платить нечем.

– Так я же вам вчера вручил денег.

– Сто рублей? А вы знаете, сколько я уже потратил? Одни билеты чего стоят!

– Хорошо, хорошо, я телеграфирую, но боюсь, много хозяин не пришлет.

– Черт возьми, пусть пришлет хотя бы немного. Телеграфируйте, что из-за нехватки средств чиновник собирается прекратить розыски и вернуться в Петербург.

* * *

– Я и рад бы, всей душой рад, но ничем не могу вам помочь. Вещи эти я купил у неизвестного мне господина. Одет господин был прилично, вид имел интеллигентный, продажу бриллиантов объяснил смертью жены и стесненным материальным положением, в общем, никаких подозрений он у меня не вызвал. Ну а то, что я не узнал в проданном товаре вещи Гордона, то тут да, каюсь, дал, как говорится, маху. Невнимательно прочитал ваше объявление. Впредь обещаю читать более внимательно. И прошу меня отпустить, у меня торговля по вашей милости стоит.

Кунцевич внимательно смотрел на Львовского, стараясь угадать, врет тот или говорит правду. Но угадать у него не получалось.

В кабинет заглянул Черкасов:

– Ваше высокоблагородие, на минуточку Кунцевич вышел в коридор.

– Полицмейстер спрашивает, долго ли мы Львовского держать будем, – спросил Черкасов.

– А чем его интерес вызван, не знаете?

– Знаю. Приятельствуют они.

– Понятно. Скажите господину полицмейстеру, что скоро я Львовского отпущу.

Кунцевич заглянул в соседний кабинет. Там гордоновский приказчик в присутствии Донского подсчитывал стоимость изъятых у Львовского драгоценностей.

– Тысячи на три, ваше высокоблагородие.

– Да-с, негусто. – Чиновник для поручений подошел к столу, на котором лежали брошка, три кольца с бриллиантами, серьги и браслет.

Он взял браслет в руки.

– А все-таки вещи у вашего хозяина замечательные. – Кунцевич, любуясь игрой камней, вертел браслет в руках. Тут он увидел, что к его замочку привязана суровая нитка. Положив браслет на стол, коллежский асессор осмотрел другие драгоценности. На них никаких ниток не было.

– Соломон, видите нитку? Зачем она здесь?

Приказчик внимательно осмотрел браслет.

– Нитка не наша. Не знаю… А впрочем… В ломбардах на такие нитки привязывают ярлычок с нумером квитанции.

– Вот оно как! Петр Егорыч, запри вещи в сейф, поедем еще раз в гости к Львовскому.

Им повезло. Хозяин ювелирного магазина был человеком аккуратным, бумаги портил мало, поэтому корзина для мусора в его кабинете наполнялась долго. Ярлычки они нашли на самом ее дне. Судя по надписям, они были выданы Главной конторой одесского городского ломбарда.

– Это где? – спросил Кунцевич Донского.

– На Полицейской, то бишь на Кондратенко.

– Соломон. Езжайте туда и аккуратно, я повторяю, аккуратно посмотрите, нет ли там вещей вашего хозяина. Если они там есть, скажите, что будете покупать, попросите отложить, и мухой в сыскную, я еду туда.

Стремительно войдя в кабинет, Кунцевич с порога обратился к сидевшему на стуле под охраной городового Львовскому:

– Александр Авраамович, из-за вас страдает моя честь!

– Что? Что такое? – Ювелир хлопал глазами.

– Ну как же, из-за вас мне пришлось обмануть начальника одесской полиции. Я сказал ему, что скоро вас отпущу. А мне придется вас арестовать. Выходит, я его обманул!

– Меня арестовать? За что?

– Как за что? За кражу бриллиантов в магазине Гордона.

– Послушайте! Хватит надо мной издеваться. Я же вам русским языком объяснил – я купил…

Чиновник для поручений разозлился:

– А теперь ты меня послушай! Вот эти ярлычки мы изъяли из твоего кабинета. Получается, что бриллианты ты купил не у неизвестного лица, а в ломбарде. Зачем скрывал?

– Я не понимаю… Какие ярлычки, какой ломбард! Это все бред.

– Не знаю. Может, бред, а может, не бред, – сказал Кунцевич, успокаиваясь, – впрочем, следователь разберется. Вы со следователем, ведущим дело Гордона, не изволите быть знакомы? Ну как же! Господин Середа, двадцать восьмым следственным участком столицы заведует. Милейший человек! Но чтобы во всем разобраться, он должен вас увидеть и лично с вами побеседовать. В общем, придется вам в Санкт-Петербург проехать. Виктор Николаевич человек справедливый. Законник! Я думаю, что повода содержать вас под стражей он не найдет. И сразу же вас отпустит. Только попадете вы к нему, даст Бог, через месяц! И не в вагоне первого класса в столицу поедете, а этапным порядком. Я сейчас составлю постановление о вашем личном задержании. Основания у меня железные – у вас краденые вещи изъяты. Сам буду здесь продолжать дознание, а вас в столицу по этапу отправлю. Сколько я в вашем богоспасаемом городе пробуду, даже я не знаю. Пока вернусь, пока дознание подобью, пока оно все канцелярии пройдет, глядишь, к концу лета Середа его на руки и получит. А вы это время проведете сначала в арестантском вагоне, а потом в общей камере Спасской части. И заметьте, в общей камере! Не в дворянской. Вы же не дворянин, не чиновник? А, Александр Авраамович, стоит оно того? Ну?

– Вы правы, не стоит. – Львовский опустил голову.

– Тогда расскажите правду, и я вас никуда отправлять не буду.

Ювелир тяжело вздохнул:

– Один из оценщиков ломбарда – мой приятель. Ломбард никогда не дает за вещь ее цены, максимум – половину, иначе ломбард прогорит. Когда хорошие вещи оценивает мой приятель, он сообщает закладчику мой адрес. Я покупаю у закладчика ломбардные квитанции, выкупаю вещи и продаю их в своем магазине за настоящую цену. Плохо от этого никому не становится, закладчик, кроме денег от ломбарда, получает деньги от меня, ломбард получает залоговые деньги, мы с приятелем делаем небольшой гешефт. Квитанции на эти вещи мне принес один грек. Вещи у него оказались действительно стоящими, и я купил все квитанции.

– Ну вот! А вы говорили бред! Больше ничего этот грек вам не предлагал?

Львовский отрицательно помотал головой.

– Александр Авраамович! – Кунцевич погрозил ему пальцем. – Вы опять перестали быть со мною откровенны. У этого грека столько драгоценностей, что не предложить их вам он просто не мог. Рассказывайте, рассказывайте, коли начали. А то основания для вашего визита в столицу могут и не отпасть.

Ювелир буквально вжал голову в плечи:

– Он предлагал еще несколько квитанций. Но те вещи, которые по ним заложены, я не видел – грек заложил их в другом отделении ломбарда, не в том, в котором работает мой приятель. Я решил сначала их посмотреть, а потом дать греку ответ.

– Посмотрели?

– Да. Они стоят тех денег, которые грек за них просит.

– Когда и где вы встречаетесь?

– Завтра, в двенадцать, в кофейне «Фанкони», на Екатерининской.

– В каком отделении ломбарда заложены другие драгоценности?

– В первом, на Тираспольской.

– Александр Авраамович, я надеюсь, вы нам этого грека покажете?

– Что ж мне с вами делать, покажу! – Тут ювелир поднял голову: – Скажите, а нельзя все это оформить соответствующим образом: дескать, я к вам добровольно пришел, драгоценности принес и все рассказал? В таком случае я мог бы рассчитывать на обещанную Гордоном награду…

– Сейчас сюда придет старший приказчик господина Гордона, вы с ним на эту тему и побеседуйте. А мне фамилию вашего приятели назовите, пожалуйста.

* * *

Несмотря на громогласные возмущения Львовского, Кунцевич все-таки выписал постановление о его аресте и поместил ювелира в арестантское помещение при городском полицейском управлении, правда, в дворянскую камеру. Минут через двадцать после этого дежурный городовой попросил питерского гостя зайти к исправляющему должность полицмейстера коллежскому советнику Кисляковскому. Чиновник для поручений выждал пятнадцать минут и поднялся на второй этаж полицейского дома.

– Заходите, заходите, – полицмейстер встал из-за стола, подошел к Кунцевичу и крепко пожал ему руку. – Вот-с, уполномочен передать. – Коллежский советник взял со стола четыре радужных бумажки и протянул их Мечиславу Николаевичу. – Только что получены из Петербурга, от господина Маршалка.

– Благодарю, – сказал Кунцевич, пряча деньги в бумажник. На душе у коллежского асессора заметно повеселело.

– Ну, как продвигается розыск? – спросил Кисляковский, жестом приглашая садиться.

Столичный сыщик кратко рассказал об успехах.

– Прекрасно, прекрасно. Скажите, э… а господин Львовский действительно замешан?

– Мне пока не до конца понятно, Евлампий Владимирович. В ближайшее время я собираюсь провести несколько мероприятий, после которых все станет ясно.

– Скажите, а есть ли необходимость в содержании Львовского под стражей? Он человек солидный, серьезный, с положением, при капитале. Ну не станет же он бегать!

– Арест ювелира – мера необходимая. Если он прикосновенен к делу, то заключение под стражу лишит его возможности снестись с другими злоумышленниками. Ну а если неприкосновенен, то сразу же после задержания грека я Александра Авраамовича отпущу. Ему всего просидеть-то и придется одну ночь.

– Понимаю, понимаю-с. – Полицмейстер поднялся, давая понять, что прием окончен. – Значит, завтра Львовский выйдет на свободу?

Кунцевич тоже встал:

– Если он окажет содействие розыску и у меня не останется сомнений в его причастности. Честь имею.

Когда коллежский асессор вернулся в выделенный ему кабинет, там его уже ждали Соломон и Донской. Приказчик доложил, что в витрине главной конторы ломбарда вещей Гордона нет. Кунцевич послал его на Тираспольскую, велев явиться с докладом в гостиницу, Донскому же сказал:

– А ты, Петр Егорович, езжай-ка в ломбард. Зайди погляди на оценщика Урицкого, о котором нам Львовский рассказал, запомни его личность, а как он службу окончит и домой пойдет, ты его тормозни, но только в каком-нибудь малолюдном месте. Пусть тоже посидит до завтра, а то вдруг надумает к приятелю заглянуть, узнает, что мы его забрали, и побежит к закладчику. Я постановление написал, ты туда его лета и звание впиши и отведи в арестантскую, пусть его вместе со Львовским посадят. Есть у тебя кто-нибудь, кого можно к ним подсадить?

– В дворянскую? Так быстро не найду.

– А ты постарайся, Егорыч, постарайся. Все, я в гостиницу. Завтра утром приходи, часов в десять, покумекаем, как нам этого грека посподручнее будет спеленать.

Через час в гостиницу пришел Соломон. Он сообщил, что на Тираспольской в витрине лежит портсигар, похожий на украденный у Гордона, но его пока не продают, срок заклада не вышел.

– Я на телеграф по дороге заглянул, ваше высокоблагородие, хозяин прислал вам еще сто рублей. – Приказчик передал чиновнику купюру.

– Прекрасно! – сказал Кунцевич, пряча очередную «катю» в бумажник и потирая руки. – А не поддержать ли нам, Соломон, по этому случаю Министерство финансов?[11] Или ты коньяк предпочитаешь?

– Так я любому угощенью рад.

– Тогда по коньячку. Будь другом, распорядись, чтобы в нумер бутылочку подали.

* * *

В одиннадцать с половиной утра 16 июля 1908 года Кунцевич уселся в кресло на открытой веранде кофейни «Фанкони», заказал кофе, раскрыл «Одесский листок» и стал делать вид, что читает. Примерно через двадцать минут на немноголюдной веранде появился седовласый мужчина лет шестидесяти, дорого и со вкусом одетый. Он посмотрел по сторонам, сел за свободный столик и тоже заказал кофе. Ровно в двенадцать в кафе вошел Львовский. Ювелир имел такой подавленный вид, что коллежский асессор испугался за успех операции. Но седовласый человек, с которым раскланялся Львовский, признаков беспокойства не проявил. Он встал, пожал Александру Авраамовичу руку и пригласил за свой столик. Однако ювелир садиться не стал. В это время на пороге появился Донской в сопровождении городового. Кунцевич допил кофе, аккуратно свернул газету и направился к греку. Тот уже заметил и городового, и чиновника для поручений, привстал было со стула, но тут же безвольно на него опустился.

– Разрешите? – не дожидаясь ответа, Кунцевич уселся за столик грека.

– Что вам угодно?

– Мне угодно с вами познакомиться.

– А я знакомиться с вами не желаю.

– Придется, милостивый государь, придется. Начну первым – коллежский асессор Кунцевич, чиновник для поручений Санкт-петербургской столичной сыскной полиции. С кем честь имею?

– Николай Аристархович Каравья, комиссионер, – неохотно пробурчал грек.

– Ну и чьи же вы поручения выполняете?

– Разных лиц.

– А бриллианты продавать кто вам поручил?

– Какие бриллианты?

– Краденые.

– Я никаких краденых бриллиантов не продавал.

– Замечательно. Придется вам, милостивый государь, как говорится, пройти.

– Я, конечно, с вами пройду, но это произвол. Я буду жаловаться.

– Жалуйтесь.

В сыскной грека обыскали и нашли закладную квитанцию, выданную первым отделением одесского городского ломбарда на два кольца с бриллиантами, золотой портсигар и часовую цепочку.

Обрадованный этой находкой, Кунцевич спросил у задержанного:

– Где проживать изволите?

– Малый Фонтан, сорок семь, в собственном доме.

– Так вы домовладелец! Избиратель.

– Нет, я греческий подданный.

– Скажите же мне, господин греческий подданный, откуда у вас эта квитанция?

– Я купил ее у неизвестного мне господина.

– Все понятно, дальше можете не продолжать. Сейчас мы оформим необходимые бумаги и поедем к вам в гости.

– Я вас не приглашал.

– А мы без приглашения. Обыски обычно без приглашения проводят.

* * *

Грек жил в миленьком домике, вместе с весьма симпатичной дамой лет двадцати трех. Она представилась Евгенией Головко, вдовой.

– Кем Николаю Аристарховичу доводитесь? – поинтересовался чиновник для поручений.

– Падчерица я его, маменька моя покойная с ними в браке состояли.

– Мадам Головко, господин Каравья, предлагаю добровольно выдать все имеющиеся у вас украденные бриллиантовые и золотые изделия.

– Таковых не имею, – заявил грек.

– Да вы что, какие бриллианты? – удивилась его падчерица.

– Ну что ж, тогда будем искать.

Донской, дежурный помощник пристава Александровского участка Логинеско и трое городовых начали обыск. Домик был хоть и небольшой, но плотно заставленный мебелью – комодов, шкафов и прочих разных хранилищ в нем было предостаточно. Обыск длился уже более трех часов, но результатов не приносил.

Кунцевич и Донской вышли на улицу, надзиратель закурил.

– Да-с, ситуация препаршивейшая, – сказал столичный сыщик с досадой. – Не найдем ничего, придется отпускать. Его слова о неизвестном мужчине, продавшем квитанции, нам крыть нечем. Не я отпущу, так следователь, а я еще и получу за незаконный арест.

– Спокойные они больно, ваше высокоблагородие, вот что меня настораживает, – проговорил Донской.

– Да, я это тоже заметил. Уверены, что мы ничего не найдем. Да-с, обидно.

Они вернулись в дом. Грек и Головко уже не смотрели на полицейских, а разговаривали между собой и даже посмеивались.

– Хозяюшка, нет ли водицы испить? – попросил один из городовых. – А то умаялся, взопрел совсем.

– Почему же нет, есть. И даже не вода, кваском вас угощу, я знатный квас только вчера сделала. Только за ним в подпол надо слазить, – ответила городовому дама.

Грек едва заметно дернулся.

– И я бы от холодного кваса не отказался, – пристально смотря на грека, сказал Кунцевич. – Позвольте, я вам помогу, мадам.

Подпол находился под кухней. Головко зажгла керосиновую лампу, подняла люк и стала спускаться вниз. Чиновник для поручений полез за ней, светя себе электрическим фонариком.

Спустившись, коллежский асессор осмотрелся. Тусклый свет фонаря осветил полки с банками варений и солений, кадушку квашеной капусты, бочонок с квасом.

«Драгоценностей у него должно быть много. Это шкатулка, корзинка или сверток. В бочке с капустой, в бочонке, в варенье? Может быть, но хлопотно. Шкатулку так не укупоришь, чтобы туда рассол или квас не попал, а сверток или корзину тем более. Но грек занервничал. Значит, где-то здесь». Он стал светить на пол и внимательно его разглядывать. По следам около кадушки с капустой было видно, что ее недавно переставляли с места на место.

– Донской! Попроси-ка у хозяина лопату и спускайся сюда, а то я уже весь костюм угваздал.

Один из городовых отодвинул кадушку, другой принялся копать. Рыл он недолго – жестяная коробка из-под леденцов была закопана неглубоко. В ней были обнаружены пять квитанций на заложенные бриллианты, выданных разными отделениями одесского городского ломбарда, дамские золотые часы с шейной цепочкой, две пары серег – с рубинами и сапфирами, кольцо с бриллиантами, золотая галстучная булавка с жемчугом, колье с уже вынутыми камнями и с десяток оправ от серег, также без камней.

Кунцевич вылез из подвала, отряхнул брюки и предъявил находки греку и его падчерице.

– Ну-с, и зачем же вы нас обманывали? Теперь и вам, мадам, придется с нами прокатиться. Собирайтесь.

* * *

Доставив задержанных в полицейское управление, Кунцевич сразу же направился к начальнику сыскной.

Тот сидел за заваленным бумагами столом и что-то усердно писал. Увидев питерского гостя, Черкасов поднялся:

– Здравия желаю, ваше высокоблагородие!

– И вам не хворать, Андрей Яковлевич, и давайте без чинов. Тем более что я к вам опять с просьбой.

– Слушаю?

Кунцевич рассказал о своих находках.

– Надо проверить все отделения ломбарда, причем проверить разом, поэтому мне нужна помощь всего вашего отделения.

– Помогу, чем смогу.

– Спасибо. Вот смотрите.

Кунцевич развернул перед начальником одесского сыска карту города.

– Я тут сделал отметочки. Правление ломбарда и его главная контора находятся на улице Кондратенко в доме нумер двенадцать. На моей карте эта улица старым названием обозначена – Полицейская. Первое отделение на Тираспольской, дом двадцать шесть, второе – на Большой Арнаутской, теперь просто Арнаутской, в доме пятьдесят семь, третье – по Малому переулку, в доме десять, четвертое, вечернее, – по Екатерининской, дом семнадцать. Пятое отделение – мебельное, шестое – громоздких вещей, в них ювелирные изделия не принимают. Ну и седьмое – улица Степовая, дом сорок четыре. Судя по карте, это на самой окраине. Если верить «Всей Одессе», то режим работы ломбарда таков: главная контора и первое отделение от девяти до четырех, второе и третье от девяти до трех, вечернее от пяти до девяти. Седьмое не указано, но, очевидно, тоже до трех. Проверку во всех отделениях надобно производить внезапно и разом, чтобы злоумышленники, коли они там служат, друг другу не смогли ничего передать. Поэтому поступим так: завтра, без пятнадцати три, в главную контору, первое, второе, третье и седьмое отделения должны войти ваши классные чины и надзиратели. По двое на отделение. К каждой этой паре надобно взять городовых, чтобы перекрыли выходы. Я думаю, человека три на отделение хватит. У грека в доме мы нашли квитанции из отделений на Большой Арнаутской и на Екатерининской, кроме этого, при нем была квитанция из отделения на Тираспольской. Вещи, обозначенные на этих квитанциях, надобно изъять. Пусть ваши люди сидят в отделениях до моего прибытия. Двери закрыть, никого не впускать и не выпускать. Мы с гордоновским приказчиком будем объезжать все отделения по порядку. Соломон будет осматривать вещи и указывать на похищенные. Ваши люди станут писать протоколы и опрашивать служащих, а мы тем временем помчимся в следующее отделение. Завтра организуйте команду городовых из участков. Всех соберите у себя не ранее половины третьего, объявите задачу и выдвигайтесь. В седьмое отделение, до которого ехать дольше, отправьте пристава пораньше. Все должны четко уяснить, что начинают проверку не ранее чем без четверти три. Вот опись похищенного у Гордона и фотографические карточки. Можете размножить?

– Опись перепечатаем, да и карточки до завтра наш фотограф сделает.

– Разъясните всем подчиненным главную примету: клеймо «З.Г.». Теперь вечернее отделение. Оно открывается в пять. Поэтому его оставим на закуску. Но в три около этого отделения должен дежурить наряд переодетых городовых и надзиратель. Если кто-то из служащих придет в неурочное время, то его надобно задержать и ждать нас. Вроде все. Ах, да. Ювелира и Урицкого до завтра не выпускать. Пусть еще денек посидят.

– Жена Урицкого сегодня в участок приходила, заявление подала о его пропаже, я на вечернем рапорте у полицмейстера слышал. А сам Евлампий Владимирович очень недоволен-с.

– Ничего. Мадам Урицкая скоро со своим блудным мужем встретится, а до недовольства его высокоблагородия мне никакого дела нет. Проконтролируйте, пожалуйста, чтобы Каравья и Львовский ни в коем случае не общались между собой. Ювелира и оценщика вообще лучше отправить куда-нибудь в участки. Там, правда, дворянских камер нет, но одну ночку и в общей посидят, ничего с ними не сделается. Ну все. Я в гостиницу, время уже позднее, спать лягу, набегался за день.

* * *

Ни в одном из отделений ломбарда вещей Гордона, кроме тех, которые были указаны в квитанциях, изъятых у Каравьи, найдено не было. Соломон долго вертел в руках разные кольца, брошки и браслеты, но ни в одном из этих ювелирных изделий хозяйского так и не признал.

Оценщики отделений ломбарда, выдавшие изъятые у Каравьи квитанции, припомнили, что вещи им сдавала женщина. Им показали Евгению. Двое оценщиков сказали, что Головко на закладчицу сильно похожа, а третий уверенно ее опознал. Непрерывно плачущую вдову увели в камеру.

Кунцевич распорядился организовать за домом Каравьи наблюдение. Дежурить стали Донской и городовой Александровского участка. Они разместились в гостиной, целыми днями играли в стукалку, пили квас, ели варенье и квашеную капусту. Пару раз городовой бегал за сороковками. Рядом с домом располагалась извозчичья биржа. Кунцевич договорился с тещей Порошенко, чтобы там всегда был хотя бы один ее извозчик.

Первым чиновник для поручений допросил грека. Несмотря на серьезные доказательства, тот свою вину упорно отрицал:

– Я вам уже говорил, что квитанции и драгоценности я купил у неизвестного мне мужчины. Позарился на дешевизну. А закопал их в подпол, так как воров боюсь, наш город славится ворами и грабителями. Я уже старый человек, живем мы с Женей вдвоем, прислуга приходящая, защитить нас некому, вот и боюсь.

Головко сначала тоже все отрицала, но когда Кунцевич наудачу спросил, понравились ли ей Петербург и Таганрог, опять расплакалась и заявила:

– Не собираюсь я из-за него в тюрьме сидеть. Пишите, милостивый государь, все как есть расскажу. – Задержанная поудобнее устроилась на стуле. – Есть у батюшки приятель один, тоже грек, зовут Георгий Иванович, фамилия Карабас. Он в Одессе постоянно не живет, наездами бывает, и всякий раз, как приедет, у нас останавливается. У него свой пароход есть, на нем он к нам из Греции своей и приплывает. Мужчина хороший, да и деньжата у него водятся. Не скупой. И вот в начале нынешнего марта он к нам опять прибыл.

– На пароходе?

– Ну конечно!

– А вы его в порту встречали?

– Зачем в порту, он к нам домой на извозчике приехал.

– Почем же вы знаете, что в Одессу он на пароходе прибыл?

– Так Георгий Иванович сам мне сказал. Он всегда на пароходе.

– А вы этот пароход видели хоть раз?

– Нет, не трафилось.

– А чем он занимается?

– А он по коммерческой части, торгует чем-то, вот только чем, не знаю, он не говорил, а я и не спрашивала. У Георгия Ивановича в Одессе и приказчики есть, они к нам много раз заходили.

– Тоже греки?

– Греки.

– А как их зовут?

– Одного звали Спиридоном, второго Егором, а третьего – Николаем. Вы же, наверное, знаете, что у греков русские имена?

– Скорее наоборот.

– Что?

– Ничего, продолжайте, пожалуйста.

– Ну вот. Приехал Георгий Иванович в марте и прожил у нас до лета, на полном пансионе, платил исправно, лишнего себе не позволял, в общем, не жилец – находка. В конце мая уехал, и не было его недели с две. Приехал, а дней через пять позвал к себе и спрашивает, не хочу ли я на его счет в столицу прокатиться. Хотеть-то я хотела, в столице сроду не была, а только насторожилась, я ведь женщина честная. – Тут Головка несколько замялась и зарделась. – Потому-то и спросила, для какой, мол, такой надобности ему меня в столицу везти? Он объяснил, что одному путешествовать скучно, в Петербурге он никого не знает, а пробыть там придется долго – в общем, за кумпанию. Ну я и согласилась, да и батюшка был не против, езжай, говорит, Женя, развейся. Но только Георгию Иванычу я сразу сказала, что вольности никакой не допущу. Поехали, одним словом.

– А когда поехали, число не припомните?

– А сразу после Всех Святых, в понедельник, стало быть.

Кунцевич посчитал в уме.

– Восьмого?

– Может, и восьмого, не припомню уже. Значит, приехали мы в Петербург, Жорж… Георгий Иваныч взял на вокзале извозчика и повез меня по городу. Долго мы ехали. Я во время пути все глаза проглядела. Ну и красива же столица-то наша! Одесса красива, а Петербург – в сто раз краше. Тут и дворцы, и храмы, и фонтаны! Да один – лучше другого. Ехали мы ехали и наконец приехали в какой-то огромный сад. Пошли по аллее, дошли до круглой полянки, где много-много скамеек стоит. Георгий Иваныч меня на одну из этих скамеек усадил, попросил немного подождать и ушел.

– А в какой сад вы приехали, не припомните?

– Да в обыкновенный сад, с деревьями и кустами. Большой он и красивый. Там еще скульптуры везде стоят.

– А река там рядом есть?

– Да в Питере кругом одни реки, и рядом с садом была. Широкая такая река, по ней и пароход даже плыл. Вспомнила, Георгий сказал, что это летний сад. Я еще смеялась, нешто сад бывает летний или зимний? Сад он и есть сад, правда?

– Летний – это у сада название такое. Рассказывайте дальше, пожалуйста.

– Дальше. Дальше я два часа на лавке просидела! Сначала интересно было, дам все разглядывала, наряды ихние, а потом скучно стало. Тут ко мне офицер какой-то подсел, стал комплименты говорить, такой интересный, надо сказать, мужчина. Звал меня в аквариум какой-то. Я ему говорю, милостивый государь, да я на своем веку рыбы столько повидала, что она ни в один аквариум не поместится. Он давай смеяться. Обиделась я на него, отвернулась, уже хотела заплакать… Хорошо, тут Георгий… Иваныч пришел. Дал мне руку, вывел на набережную, извозчика кликнул, и мы опять поехали. Приехали снова на вокзал. Тут нас Егорка со Спиридоном встретили. Я еще удивилась, мол, чегой-то они тут делают. С собой у них были такие большие корзины. Они их в нашу пролетку положили. Георгий Иванович сошел с нее, а мне говорит: «Езжай, Женя, в багажное отделение и сдай эти вещи в багаж на поезд до Одессы». Я не соглашалась, боялась. Но Георгий меня успокоил да извозчику дал полтинник и все ему подробно приказал. Оказалось, сдавать вещи совсем не страшно. Извозчик меня к багажному отделению привез, носильщика крикнул, со мной пошел, все служителю за меня разъяснил, мне только осталось расплатиться да квитанцию получить.

– А сам Георгий Иванович не мог вещи в багаж сдать? Зачем вас посылал?

– Я не знаю. Я сама удивилась. Я у него спрашивала, а он в ответ одно твердил: «Так надо, Женя, так надо». Ну вот. Сдала я вещи, села опять на извозчика, что меня привез, и вернулись мы на то место, где Георгия Ивановича с Егоркой и Спиридоном оставили. Только Георгий Иванович был уже один. Он этого извозчика отпустил, взял меня под руку, и прошли мы с ним по улице. Шли правда недолго – только до угла. Там он другого извозчика крикнул и подрядил его до вокзала. Только не до того, на который мы приехали и на который вещи отвозили, а до другого. Приехали мы на тот вокзал, сели в поезд и поехали в город Таганрог. Я когда увидела, что мы из столицы уезжаем, так на Георгия Ивановича осерчала! Мы два дня до столицы ехали, а глядела я на нее полчаса, да и то из экипажа. Да еще в саду одну он меня бросил… Полдороги с ним не разговаривала.

– Прощения просил?

– Просил, только я не прощала, пока…

– Пока подарок не сделал? Верно? Какой подарок? Ну?

– Колечко с камушком. Вот это. – Женя протянула руку.

Кунцевич посмотрел на кольцо, встал, подошел к двери и велел дежурившему у нее городовому позвать Соломона.

Приказчик не замедлил явиться и уверенно опознал кольцо как одно из похищенных у его хозяина.

Головко рассказывала еще около часу: как они приехали в Таганрог, как поселились в какой-то квартире, как через день встретили там Егора и Спиридона, как Георгий с ними уехал в Ростов и больше не возвращался, как она опять на него обиделась, как он наконец вернулся и как они поехали домой в Одессу.

– Когда приехали, он жить к нам не пошел, где-то в другом месте поселился.

– Ну а много у него было бриллиантов?

– Ничего не видела. Пока вы сегодня под бочкой коробку не нашли, никаких бриллиантов не видела.

– Евгения! Как вас, кстати, по отчеству?

– Алексеевы мы.

– Евгения Алексеевна! Вас же три приказчика узнали. Зачем скрывать то, что уже открыто?

Головко заплакала.

– Каюсь, ваше благородие. Батюшка велел мне эти вещи по ломбардам разнести да заложить. Но то, что они Георгия Иваныча, я не знала. Батюшка сказал, что он их за долги получил.

Взяв у писца протокол допроса, Кунцевич его внимательно прочитал, заставил прочитать Головко, дал ей расписаться и велел отвести в камеру. Поскольку в полицейском доме женской камеры не было, плачущую навзрыд вдову сразу повезли в тюремный замок.

* * *

На следующий день в 9 утра Кунцевич вышел из гостиницы, взял извозчика и проехал по Греческой до Александровской. Здесь в угловом доме помещался одесский адресный стол.

– Как вы говорите, Карабас? – Начальник адресного стола Попов был сама любезность.

– Да, Карабас.

– Пожалуйте сюда. – Начальник подвел посетителя к дубовым шкафам со множеством выдвижных ящиков. – Вот-с, ввел недавно карточную систему. Намного, знаете ли, удобнее прежней дуговой. Поиск нужного листка занимает считаные минуты. Извольте убедиться. – Попов открыл нужный ящик и сноровисто стал перебирать небольшие картонные листки. – Так-с: Карабанов, Карабариди, Карабасси, Карабастов. Карабаса нету.

– Как нет, не может быть!

– Извольте сами взглянуть. – Начальник паспортного стола вытащил из шкафа ящик с адресными листками и поставил его на стол. Видите – Карабариди, а потом сразу – Карабасси. Никакого Карабаса![12]

Кунцевич повернул ящик к себе и, выхватив нужную карточку, прочел вслух:

– Карабасси, Георгий Иванович, пятьдесят один год, греческий подданный, прописан в гостинице «Одесса». А говорите, нет! Благодарю. – Кунцевич переписал все данные Карабасси в свой блокнот. – Надо же, прописан в соседнем с полицейским управлением доме! Честь имею.

В сыскном его уже ждал Донской. Оказывается, что в девять часов утра к Каравье явился старик лет шестидесяти. Донской узнал его сразу – это был хорошо известный всей одесской сыскной скупщик краденого по кличке Симка, а по фамилии Перельман. Оставив в квартире Каравьи городового, Донской поволок Симку в сыскную. У Перельмана незамедлительно был произведен обыск. Несмотря на то что у старика ничего найдено не было, Кунцевич принял решение его арестовать. Как и положено «ивану», Перельман молчал. Выписав постановление и поручив Донскому проверить гостиницу «Одесса», Кунцевич пошел к полицмейстеру.

– А, господин коллежский асессор, прошу, присаживайтесь. – Полицмейстер встретил его довольно прохладно.

– Благодарю. – Кунцевич опустился на стул. – У меня будет к вам просьба, Евлампий Владимирович.

– Просьба? Просить вы горазды, а вот обещанное исполнять… – Полицмейстер многозначительно замолчал.

– Вы про Львовского? Обстоятельства несколько изменились, ваше высокоблагородие. Отпустить я его смогу только после того, как переловлю всю шайку. Более того, считаю, что его заточение в данный момент отвечает его же интересам.

– Это как же?

– Расследование показало, что к краже бриллиантов причастна целая группа завзятых уголовных, большая часть которых пока находится на свободе. А у таких громил в головах самые разные мысли кружиться могут. А ну как задумают свидетелей устранять?

Полицмейстер вытаращил глаза.

– Вы думаете, до этого может дойти? – с испугом поинтересовался он.

– Не исключаю. И чтобы ускорить розыск, мне необходимо ваше полное содействие.

– Всегда можете рассчитывать!

– Благодарю вас. Прикажите тогда, пожалуйста, разрешить мне беспрепятственно пользоваться полицейским телеграфом. Уж очень накладно выходит слать телеграммы частным порядком. Даю вам честное слово, что все депеши буду отправлять только в служебных интересах.

– Конечно, конечно. Пользуйтесь в любое время. Я незамедлительно дам соответствующие указания.

– Еще раз благодарю. Телеграф мне нужен прямо сейчас.

Через пять минут Кунцевич диктовал телеграмму Маршалку: «Проверьте адресном столе Георгий Карабасси зпт 51 год зпт установите где жил зпт когда и кем приехал тчк ответ телеграфом тчк Кунцевич».

Отбив телеграмму, коллежский асессор отправился на Большой Фонтан, в тюремный замок к Головко.

Молодая вдова за неполные сутки, проведенные в неволе, как-то сразу постарела и подурнела. Ее платье и прическа находились в полном беспорядке, было видно, что сегодня она не умывалась.

– Евгения Алексеевна, почему вы мне всей правды не рассказываете?

– Я и так вам очень много рассказала. А теперь жалею. Я вам всю душу выложила, а вы меня в тюрьму, – укоризненно сказала женщина, а потом заплакала.

– Ну, ну, ну! Будет, будет, Евгения Алексеевна. – Кунцевич подошел к арестованной и обнял ее за плечи. Головко не отстранилась. – Вы меня поймите, освободить вас немедленно не в моей власти. Но сократить срок вашего пребывания за решеткой мне под силу. Но только в том случае, если вы мне станете помогать. Чем быстрее я закончу дознание в Одессе, тем быстрее я передам его следователю, который, я в этом просто не сомневаюсь, сразу же вас освободит. Расскажите мне про Симку.

– Что вам рассказывать, коли вы все сами знаете? – недоверчиво спросила Головко.

– Когда он к вам последний раз приходил?

– Дня через два после того, как мы из Таганрога приехали. – Она шмыгнула носом. – Он вообще батюшкин давний знакомец. Посидели, погуляли малость, меня мадеркой угощали, сами водочку пили. Потом Георгий Иваныч мне велели спать идти. Только я спать не легла, под дверью слушала.

– Ну и что услышала?

– Эх, ваше благородие, скажу как на духу. Симке они разных колец и серег продали. На двадцать тыщ сговорились! А мне, за всю мою службу, – колечко пятидесятирублевое. – Вдова опять зарыдала.

* * *

Когда Мечислав Николаевич вернулся в сыскное, то увидел, что Донской уже выполнил его поручение.

– Портье в «Одессе» у меня знакомый, я все у него узнал. Прописался грек у них восемнадцатого июня, портье божился, что вид[13] у него настоящий. Гостей грек принимал мало, приезжала к нему какая-то дама, да еще приходил Симка, а боле никого не было. А сегодня мой знакомец по требованию грека мальчика-коридорного за билетами в контору Добровольного флота посылал. Двадцать первого июля Карабасси отплывает в Константинополь. Пароход «Цесаревич Георгий» отходит в десять утра. Каюта первого класса.

– Вот оно что! – присвистнул Кунцевич. – Петр Егорыч, возвращайся в «Одессу», снимай там номер. Только оденься поприличней. Есть у тебя костюм хороший?

– Найдем.

– Прикажи коридорному, чтобы он о всех посетителях Георгия Ивановича тебе сообщал. А ты так действуй: как узнаешь, что у грека гость, – сейчас вниз. Как только гость уйдет – ты за ним. Если на извозчике уедет – запоминай номер, потом будем его расспрашивать, если пешком пойдет – мальчишку вслед пошли, найди там посмышленее.

– У меня агент есть один – реалист, книжек про Шерлока Хольмса и Лекока начитался, горит желанием преступников ловить, может его привлечь?

– Отлично, привлекай.

– Деньжата понадобятся.

– Вот тебе две красненьких, хватит?

– Должно хватить.

* * *

До двадцать первого к греку так никто и не зашел.

В день отхода «Цесаревича» в османскую столицу Кунцевич с Донским, Соломоном и двумя городовыми приехали в порт в половине девятого. Показав капитану свою карточку, коллежский асессор попросил его сообщить, когда Карабасси устроится в своей каюте. Грек прибыл на пароход за час до отхода. Выждав десять минут, Кунцевич и его спутники, вместе с капитаном зашли к Карабасси. В просторной каюте первого класса сразу сделалось тесно. Увидев непрошеных гостей, грек и бровью не повел, а услышав о цели нежданного визита, стал ругаться и угрожать.

Обыск дал блестящие результаты: в двойном дне чемодана было обнаружено множество бриллиантовых вещей, за подкладкой жилета пассажира – пять крупных бриллиантов, «петруша»[14] и квитанция батумского порта о принятии багажа, состоящего из одного чемодана. Кроме этого, в подушках дивана нашли дамскую перчатку, набитую кольцами, серьгами и брошками. Соломон вздыхал, охал, благодарил Кунцевича, Донского, капитана и даже городовых, затем сел за столик и стал внимательно сличать изъятые драгоценности с описью похищенного. Закончив свое занятие, ювелирный приказчик заметно погрустнел:

– Здесь всего тысяч на двадцать.

– Так мало? – удивился Кунцевич.

– Видите ли, ваше высокоблагородие, все эти вещи – ординарные, бриллианты в них некрупные, а наи-более ценных изделий здесь нет.

Составив протокол, Донской надел на запястья грека малые ручные связки и повел его к выходу.

Кунцевич взял сверток с драгоценностями и, приказав городовым забрать личные вещи задержанного, пошел следом за Донским.

В сыскной он составил телеграмму на имя батумского полицмейстера и, отправив Донского на телеграф, прошел в кабинет, где сидел Карабасси.

– Здравствуйте, Георгий Иванович!

– Уже здоровались.

– Ну лишний раз здоровья пожелать никогда не повредит. Кстати, поклон вам от Антонины Ермолаевны.

– Какой такой Антонины Ермолаевна? Не имею чести.

– Вот те раз! А госпожа Лучина мне сказала: как Георгия Ивановича в Одессе встретите, так передавайте от меня нижайший поклон и летучий поцелуй. Она вам поклоны шлет и поцелуи, а вы «не имею чести». Так нельзя-с с дамой.

– Послушай, вы что, надо мной издеваться? Какой Антонина Ермолаевна, какой летучий поцелуй? Я на вас жаловаться буду!

– Жаловаться? На меня? Помилуйте, чего же я вам плохого сделал? Поклон от дамы передал?

– Ну все. Я с вами более разговаривай не желай.

– Хорошо, хорошо. Не будем про госпожу Лучину. Пока не будем. Давайте лучше про другое поговорим. Про изъятые у вас драгоценности.

– Вам какое дело до моих драгоценностей?

– Были бы они ваши, не было бы мне до них никакого дела. А они не ваши, они краденые. Помните, со мной был чернявенький господин? Это приказчик известного столичного ювелира Гордона, господин Равикович. Он опознал эти бриллианты как уворованные у его хозяина в светлый праздник Святой Троицы. Впрочем, для господ Гордона и Равиковича Троица и не праздник вовсе, но для вас, для православного! Не стыдно? Грех-то какой, в такой праздник воровать!

– Послушай! Когда вы кончить надо мной издеваться? Я человек религиозный. Праздники блюду. И на Троицу всенощную стоял.

– А в какой церкви?

– Свято-Троицкой, греческой.

– А драгоценности откуда?

– Купить. Для себя купить. Капитал. Я в Турции жительство иметь. Денги копил, копил. В Турции золото – бриллиант дорогой, в России дешевый. Я свой лира взял, поехал в Россию и купить золото и бриллиант.

Кунцевич с удивлением заметил, что чем больше грек говорил, тем хуже становился его русский.

– А у кого купил?

– У много разных луди, там один, здесь один, – ответил грек.

– Ну что ж. Все ясно, Георгий Иванович, вы, скорее всего, ни в чем не виноваты. Эх, надобно бы мне вас отпустить, но не могу. Следователь велел всех, у кого найдутся драгоценности, арестовывать. Так что придется вам посидеть.

* * *

Отправив грека в камеру, Кунцевич позвал своих помощников и устроил совещание.

– Итак, господа. Бриллиантов найдено не более чем на пятьдесят тысяч рублей. Похищено в пять раз больше. Арестован только один из предполагаемых участников кражи, а их было минимум трое. И нам надобно их отыскать. Какие будут предложения?

– Знакомых обоих греков надо проверять, – сказал Донской.

– Есть ли у вас люди, которые смогут это сделать?

– Поищу. Но опять же, расходы потребуются.

– Соломон, ты слышал? Твой хозяин думает, что за розыски его вещей казна платить должна? Он на страховке сэкономил, на охране сэкономил, теперь на розыске хочет сэкономить? Такая экономия ни к чему хорошему не приведет. Ты ему отпиши о наших успехах и о наших затруднениях, пусть мошну-то развяжет.

– Сегодня же телеграфирую.

– Телеграфируй, только поделикатнее. Раскошелится ювелир, я тебя не забуду. Ну а ты, Петр Егорович, поработай с агентурой. Пообещай им там. Пусть постараются.

– Слушаюсь.

Вести из столицы пришли только на следующий день. Кунцевич как раз второй раз допрашивал Карабасси, когда в кабинет зашел Донской и положил перед ним бланк телеграммы.

«Одесса господину полицмейстеру для чиновника поручений Кунцевича тчк Георгий Карабасси зпт греческий подданный зпт проживал столице 23 мая по 1 июня меблированных комнатах Липпервезель доме 77/1 Невскому проспекту тчк Выписался за границу тчк Выяснили зпт совместно ним проживали некто Спиридон Халитопуло зпт 42 года и Николай Фекас зпт 30 лет зпт все греческие подданные тчк Выписались десятого июня за границу тчк Временно исполняющий обязанности начальника столичной сыскной полиции Маршалк тчк».

Кунцевич взглянул на Карабасси.

– Так вы говорите, всенощную в Свято-Троицкой церкви изволили отстоять?

Грек сообразил моментально:

– Я названий церкви не помню. Я Питерсбург плохо зналь. Пошел в самый близкий от отель, где остановился. У русски луди и грек вера одинаковый.

– Так вы все-таки на Троицу в столице были! А мне говорили, что в Одессе! Врали-с?

– Я не говорил, что Одесса.

– Как же не говорили, давеча сказали.

– Я путал. Я плохо понимать русски.

– Понятно. А где в Петербурге стояли?

– На Невском.

– Невский велик.

– Адрес точный не помню, недалеко от вокзал.

– От Николаевского?

– Ну, канешна, Николаевского вокзал. Другой нет на Невский! Я на этот вокзал приехаль, с него уехаль, зачем далеко стоять? Нашель отель рядом с вокзал.

– Ну и чего же вы у нас делали?

– Я в Турции живу, в город Смирна. Там у меня заведение есть – кафешантан. Барышни мне нужны, песни петь. Турецки женщин петь вера не разрешает, свой лицо не могут показать другой мужчина, а уж петь никак нельзя! А в Россия все женщин – красавицы. Вот я и приехать к вам, посмотрель барышень для мой кафе. Тут мне говориль, мой друг, что в Питерсбург самый красивый барышень и самый лючши голос. Я поехал в Питерсбург.

– Наняли кого?

– Барышень красивый много, голос корошо много, а денег просиль еще больше. Столько денег у мене нет, сколько они просиль. Не нанял никого.

– Э-э! Да вам любезный переводчик нужен, я сейчас поищу.

– Зачем переводчик! Я русски хорошо говорит!

– На родном языке вам будет удобнее.

«Ты завтра, шельма, опять от всего отопрешься, скажешь, не понимал ничего».

Переводчика Донской привел только через два часа.

– Задали вы мне задачку, ваше высокоблагородие. Сегодня день неприсутственный, никого на службе нет. Вот человека из лона семьи вырвал.

– Я ему компенсирую неудобства. Прошу, милостивый государь.

Переводчиком оказался одесский грек, служивший писцом в окружном суде. К счастью, грек владел стенографией, поэтому не только переводил, но и записывал показания Карабасси.

Из дальнейшего допроса выяснилось, что 1 июня, проснувшись после всенощной в 12 часов, Георгий Иванович пошел гулять, зашел к Кюба. Там встретил двух знакомцев. Нет, это не друзья, так, шапочные знакомые – познакомились в Константинополе в прошлом году, когда он там был по делам. Поляки. Фамилии? Пожалуйста: один Герман, другой Вяскевич. Предложили разных побрякушек оптом, он осмотрел, понял, что вещи стоящие, ну и купил часть, за 8000 рублей. Сразу все вещи купить не мог, столько денег с собой не было, поэтому через неделю поехал в столицу снова. В этот раз купил все, что предлагали. Головко с собой зачем брал? А зачем мужчина берет с собой женщину? Чтобы скрасить дорогу. Еще в первый приезд, в меблирашках познакомился с двумя соотечественниками Спиридоном и Николаем, встретился с ними и во второй свой приезд в столицу. Они собирались в Ростов, по своим торговым делам, он решил поехать с ними, поискать певиц для своего кафе в Ростове. Одну нашел, но она оказалась обманщицей, подарки брала, ехать обещала, а потом отказалась. Сразу не признался, что знаком с Лучиной, так как не хотел ее компрометировать.

* * *

Донской стучал в закрытую дверь адресного стола минут пять. Наконец дверь отворилась. На пороге стоял заспанный сторож. На упреки Кунцевича он ответил:

– Дык день неприсутственный, ваше высокоблагородие, тезоименитство вдовствующей императрицы. Никого нет.

– А ты не мог бы мне, братец, картотеку открыть, я мигом посмотрю и уйду?

– С нашим удовольствием, но никак не возможно. Начальник дверь в картотеку на особый замок запирает и ключ всегда при себе носит, чтобы, значит, в его отсутствие никто не мог с картотекой работать.

– А зачем?

– Дык были случаи, вот так же в праздник приходили, рылись в картотеке и беспорядок в ней устраивали. Начальник и запретил самовольничать. Говорит, мол, денек подождут, не убудет.

– А где он проживает, знаешь?

– Дык здесь, у него в этом дому казенная квартира. Но его там нет ноне. У ихней барыни сегодня тоже день ангела случился, в один, значит, день с ее величеством. Они с утра пораньше все на лиман и уехали, праздник отмечать. В городе нонче духота.

Кунцевич вопросительно посмотрел на Донского.

– Не найдем, ваше высокоблагородие. Там мест для отдыха предостаточно.

– Ну что ж, не буду людям праздник портить. Прав начальник твой, до завтра подождет, никуда они от нас не денутся.

* * *

Николай Фекас выписался из Одессы еще в мае месяце и больше в городе не регистрировался. А вот Спиридон Халитопуло прописан в городе был. Жил он в пригороде, на даче по Средне-Фонтанной дороге. Дача принадлежала некой Евангуле Янко.

Дом оказался пуст. Пошли по соседям. Один словоохотливый старичок рассказал, что Янко и ее хахаль уехали вчера – он внучка своего по их просьбе посылал на биржу за извозчиком. Уехали, видать, надолго, так как с собой взяли большие чемоданы.

Сломали дверь и начали обыск. На полу в кухне Донской нашел полоску, оторванную от конверта. На полоске остались фрагменты отпечатанных на машинке слов: «…ий… вар… 3».

– Что бы это могло быть? А, Петр Егорыч?

– Получили по почте письмо, конец конверта оторвали и на пол бросили. Получается – адрес. Коли адрес не писан, а напечатан – стало быть, адрес отправителя, причем такого, который много писем рассылает. Реклама какая?

– Верно рассуждаешь. Только кто рекламу будет в такое место отправлять? Те товары, которые здесь покупают, в рекламе не нуждаются.

– Ну, тогда не знаю.

– Упустили мы их, Егорыч. Эх, надо было вчера все-таки найти начальника адресного стола, испортить именины его женушке. Уехал Халитопуло. Стой. Если уехал, значит, билеты покупал. И, наверное, не на поезд, а на пароход. Карабасси собирался на родину, а Халитопуло – вслед за ним. А что, если в этом конверте были билеты? Тогда адрес – пароходной компании. А? «Вар» – это бульвар, «ий» – Приморский?

– Нет, не Приморский, на Приморском контор пароходных нет.

– Тогда какой?

– Не знаю. Итальянский, Французский, Николаевский, они все на «ий» кончаются.

– Поехали ко мне в гостиницу.

Стремительно войдя в номер, Кунцевич достал из письменного стола «Всю Одессу» и принялся ее листать.

– Николаевский, дом тринадцать, – контора Добровольного флота. Поехали туда.

В конторе выяснили, что 22 июля из Одессы ушел только один их пароход – «Царь», следовавший в Константинополь. Прибыть в турецкую столицу он должен был к вечеру завтрашнего дня.

Кунцевич помчался к полицмейстеру, а потом вместе с ним – к градоначальнику. Втроем начали составлять телеграмму на имя посла его императорского величества в Константинополе его высокопревосходительства действительного тайного советника Ивана Алексеевича Зиновьева. Градоначальник корректировал телеграмму раз десять, вздыхал и потел, все она казалась ему не совсем почтительной. Наконец телеграмму составили, и Кунцевич чуть не бегом бросился на телеграф.

* * *

Когда он забирал ключ от номера, портье сказал:

– Вас ждут, ваше высокоблагородие.

Кунцевич обернулся. С кресла в холле поднимался Гордон.

– Владимир Алексеевич! Желаю здравствовать! Какими судьбами?

– А не пройти ли нам в ваш номер, господин Кунцевич? Мне кажется, там нам будет удобнее беседовать.

– Милости прошу!

Как только они зашли в номер и уселись, Гордон сказал:

– Я ходить вокруг да около не привык. Во-первых, большое вам спасибо за розыск части похищенного, несмотря на то что найдено не так много, как мне бы хотелось. Я понимаю, что вы понесли расходы, и я готов их полностью компенсировать. Будьте любезны, составьте смету.

– Хорошо-с. Но деньги понадобятся и в дальнейшем. А сколько – одному Богу известно.

– Понятно. Тогда давайте сделаем так: Соломон останется при вас, я выделю ему некоторую сумму, коей – в разумных, разумеется, пределах – он снабдит вас, если будет такая необходимость. Ну и по результатам поисков вас ожидает премия. Скажем, один процент от суммы найденного.

– Премного благодарен.

– На сегодняшний день вы нашли вещей тысяч на пятьдесят.

– На шестьдесят. Только что мною получена телеграмма из Батума. В багажном отделении в тамошнем порту обнаружено ваших бриллиантов примерно на десять тысяч. Я телеграфировал батумскому полицмейстеру просьбу переправить их в столицу в сыскное.

– Прекрасно. Таким образом, вам причитается шестьсот рублей. Двести вы уже получили, получите еще четыреста. – Гордон достал из бумажника четыре «радужных» и положил их на стол.

– Спасибо.

– Ну а теперь я прошу вас рассказать мне все, что вам известно по делу.

Слушал ювелир внимательно, не перебивал, вопросы стал задавать только после окончания рассказа.

– А что эта певичка, не показалась вам подозрительной? Может, ее тоже стоило арестовать?

– Помилуйте! За что? Подарил ей любовник драгоценности, что же теперь, за это арестовывать? Эдак мы бы с вами всех певиц переарестовали!

– Хорошо-с. А ювелиров в Ростове вы всех проверили?

– Всех, кто был в городе.

– Кого-то не было?

– Некоторые на ярмарку уже уехали, когда я в город прибыл.

Гордон аж подпрыгнул:

– Боже мой! Как же я сразу не догадался! Ярмарка! Нижний Новгород! Именно там они и будут продавать мои бриллианты!

– Владимир Алексеевич, местная полиция извещена, и, если бы на ярмарке были проданы ваши бриллианты, нам бы уже сообщили.

– Сообщили бы! Вам сообщили только про Ростов! Нашелся один честный человек. А между тем в Одессе моими бриллиантами торговали во всех лавках. Да и в Ростове тоже! Нет, надо ехать в Нижний!

Кунцевич взял официальный тон:

– В Нижний ехать не считаю целесообразным. Разорваться я не могу, а шансов найти ваши бриллианты больше здесь. В настоящее время я жду ответа на мою телеграмму в Константинополь. Туда отправились двое предполагаемых участников кражи, их вот-вот должны арестовать и доставить обратно, в Одессу. Кроме того, у Карабасси была изъята переписка. Адресант его находится в Константинополе. Сейчас письма переводят…

Гордон набрал в легкие воздуха, уже открыл рот, но тут вспомнил, что перед ним не его приказчик, а чиновник полиции, имеющий штаб-офицерский чин, и кричать передумал.

– Хорошо-с. В Нижний я поеду сам. А вы заканчивайте здесь. Переводите, встречайте этого Халитопуло, или как его там. Как вы думаете, Филиппов сможет выделить мне способного агента?

– Не знаю, вы у самого Владимира Гавриловича спросите.

Расстались ювелир и сыщик холодно.

* * *

«Петербургская газета» от 28 июля 1908 года. «К находке бриллиантов Гордона»:

«По сведениям, полученным из Нижнего Новгорода, обыск в ювелирном магазине Когеджиева, торгующем на ярмарке, привлек к обнаружению девяти бриллиантовых вещей, принадлежащих Гордону и составляющих стоимость в 7000 руб. Прибывший сюда агент петербургской сыскной полиции отобрал бриллианты при содействии нижегородской полиции. Приведенным дознанием установлено лицо, у которого бриллианты приобретены. Производится осмотр драгоценных вещей в других магазинах ярмарки. Задержан один перекупщик бриллиантов, подозреваемый в сношениях с ворами».

«Петербургская газета» от 10 августа 1908 года:

«К прис. пов. Г. П. Цургозену явился ростовский-на-дону купец X. П. Кечеджиев и, предъявив ему несколько номеров газет, где он под фамилией «Когеджиева» фигурирует в качестве одного из похитителей бриллиантов из магазина Гордона, рассказал следующую историю:

– В Нижнем Новгороде, на ярмарке я торгую коврами и драгоценными изделиями. Бриллиантов на ярмарку я захватил с собою немного, тысяч на тридцать, не больше… 27 июля ко мне в магазин явился неизвестный мне господин, просивший показать ему невыделанные бриллианты. Покупатель показался мне странным, он очень нервничал и торопил меня, прося выложить на прилавок все бриллианты, какие у меня есть. Я подал посетителю коробку с девятью бриллиантами. Едва он открыл коробку, как с криком «Это мои бриллианты!» выбежал из магазина.

Через минуту он вернулся в сопровождении другого человека. Тут они оба представились. Первый оказался петербургским торговцем Гордоном, второй – агентом сыскной полиции.

По требованию Гордона был составлен протокол, а бриллианты арестованы, несмотря на мои возражения, что моя фирма пользуется в Ростове почетной известностью и что я крадеными вещами не торгую, а уж тем меньше не принадлежу к числу похитителей бриллиантов у Гордона.

Гордон во время составления протокола кричал, что я не знаю цены бриллиантов и продаю их вдвое дешевле рыночной стоимости!

Между тем, – закончил Кечеджиев, – все девять бриллиантов приобретены были мною еще в мае и ноябре прошлого года от ростовского антрепренера Чарахгианца, получившего в свой бенефис от публики и от артистов несколько ценных подношений.

Кечеджиев предъявил г. Цургозену свои торговые книги, в которых своевременно была записана эта покупка.

Немедленно же было сделано соответствующее заявление судебному следователю 27-го участка г. С. – Петербурга, производящему следствие по делу о похищении бриллиантов у Гордона, указаны в качестве свидетелей антрепренер Чарахгианц и другие лица.

Гордон и те газеты, которые назвали купца Качеджиева грабителем, будут привлечены к ответственности за клевету.

Может быть, все-таки г. Качеджиев сменит гнев на милость и оставит в покое как Гордона, так и газеты.

Газеты описывали только случай.

А г. Гордон просто доказал, что не годится в Шерлоки Хольмсы. Обвинение же в клевете человека, который и так подавлен горем, едва ли может доставить нижегородскому купцу слишком большое удовлетворение».

* * *

Вечером 24 июля пришел ответ из Константинополя:

«На ваше требование аресте (прочитав эти слова, градоначальник аж подпрыгнул: «Какое требование! Мы ничего не требовали, мы покорнейше просили!») Спиридона Халитопуло и Евангулы Янко сообщаем, что при содействии турецкой полиции арестована Евангула Янко тчк Спиридон Халитопуло среди пассажиров парохода Царь не значится тчк Евангула Янко будет препровождена Одессу пароходе Добровольного флота Одесса который выходит из порта Константинополь 26 сего июля тчк третий драгоман надворный советник Столица».

* * *

25 июля в номер Кунцевича явился грек-переводчик. В руках он держал коленкоровую папку, из которой достал стопку исписанных каллиграфическим секретарским почерком листков с переводом, к каждому из которых скрепкой был прикреплен оригинал.

Выдав служителю Фемиды синенькую, Кунцевич начал разбирать переписку. Через полчаса он быстро оделся и помчался к градоначальнику.

– Ваше превосходительство! Позвольте отправить его высокопревосходительству действительному тайному советнику Зиновьеву еще одну телеграмму?

– Господи, Кунцевич! Какую такую телеграмму? Вы что, хотите из его высокопревосходительства сыщика сделать? Хотите, чтобы он вместо вас жуликов ловил?

– Никак нет-с. Я бы его высокопревосходительство и вовсе не беспокоил бы, но Гордон, знаете ли. У него такие связи в столице! Потом будет кричать, что мы с вами не все сделали, что могли, чтобы его бриллианты отыскать. – Кунцевич сделал ударение на словах «мы с вами».

– Дожили! Жиды генералами командуют! – закричал градоначальник. Потом, немного успокоившись, спросил: – Чем вызвана необходимость послать телеграмму?

– Сегодня мне принесли перевод переписки Карабасси. Там есть одно любопытное письмецо из Константинополя. Пишет Карабасси адвокат по фамилии Ставридис. Он сообщает, что принял на себя защиту некоего известного Карабасси человека, арестованного по обвинению в контрабанде. И просит денег на уплату штрафа, на гонорар и «на улаживание различных формальностей». Это письмо датировано четырнадцатым июля. Следующей в пачке изъятых у Карабасси бумаг идет квитанция от пятнадцатого июля на перевод из Одесского в Константинопольское отделение Лионского кредита восемь тысяч франков на имя Ставридиса. Перевод сделан Карабасси. Вот я и хотел узнать, не арестовывался ли турецкой полицией, таможней или пограничной стражей господин Фекас. А если арестовывался, то за какую такую контрабанду?

* * *

Три следующих дня Кунцевич провел, допрашивая задержанных. Однако ничего нового узнать не удалось. Греки свои показания не меняли и по-прежнему участие в краже отрицали, Головко также ничего нового не говорила. Из бесед с ней Кунцевич понял, что дамочка не так проста, как кажется. Признательные показания она давала, только будучи припертой к стенке, но всех секретов рассказывать не спешила. Перельман после недельного молчания начал возмущаться незаконным задержанием и написал жалобы прокурору, градоначальнику и даже на высочайшее имя. Видимо, сработала тюремная почта и Симка узнал, что против него ничего серьезного нет.

Немного поколебавшись, Кунцевич все-таки освободил Урицкого и Львовского, взяв с них подписки о неотлучке с места жительства. Ювелир тут же накатал на столичного сыщика жалобу, которую, впрочем, градоначальник оставил без последствий.

Задержанные греки числились за сыскной и поэтому сидели в арестантских помещениях при полиции. Сразу же после водворения их в камеры Кунцевич настоятельно попросил смотрителя арестантских никого к задержанным не пускать и сообщать ему о всех пытавшихся их посетить. Смотритель замялся.

– Поймите меня правильно, ваше высокоблагородие… Когда я на службе буду – муха без моего разрешения к грекам не пролетит! А вот когда домой уйду… Сами знаете, какое городовые жалованье получают. Они при арестантских от участков в очередь дежурят, люди постоянно меняются. А кто из них без греха? Сунут ему рубль-целковый или зелененькую, он и растает. Пустить-то, конечно, не пустит, все-таки к арестантским человека надо через все управление полиции провести, а вот передать чего, так обязательно передаст. Не услежу.

– Хорошо-с. Тогда сделаем по-другому. Объявите своим городовым следующее: пусть берут мзду безбоязненно, пусть передают, что попросят, только после этого – вам докладывают. При этом письма, если таковые будут, пусть читают и содержимое запоминают, а лучше переписывают. Сделаете?

– Все усилия приложу.

– Ну вот и хорошо.

* * *

«Одесса» вошла в порт 29 июля в 7 часов вечера. Кунцевич наблюдал за ее прибытием в бинокль, сидя на лавочке на Приморском бульваре. Увидев пароход, он поднялся и не спеша пошел к фуникулеру.

Донской с городовым и тюремной каретой были уже на пирсе.

Янко сошла с парохода, гордо подняв голову. Расписавшись в бумагах сопровождавшего ее турецкого каваса, который ни слова не понимал по-русски, и, велев Донскому везти арестованную в тюрьму, Кунцевич пошел к капитану. Тот, сославшись на занятость и тысячу раз извинившись, передал сыщика в руки своего старшего помощника. Последний явился с объемным сверт-ком из рогожи.

– Пятенко Владимир Константинович, – представился помощник.

– Очень приятно. Кунцевич Мечислав Николаевич, чиновник для поручений столичной сыскной полиции. Ну как дамочка вела себя, хлопот не доставила?

– Только в самом начале. Поскольку от нашего посольства барышню никто не сопровождал, я за ней приглядывать поручил одному матросу, на турецкого каваса надежды-то мало. И вот, когда мы уже отходить собирались, подходит ко мне этот матрос и докладывает: «Только что, – говорит, – купила арестантка у какого-то грека целую корзину винограда». А надо вам сказать, что в стамбульском порту греки эти на яликах всегда около пароходов вертятся, дрянь всякую продают втридорога. Матросик мой взялся корзину до каюты доставить. Только уж больно большой она ему показалась, больно много там винограда было, не съесть его барыне за всю дорогу. Удивился он, пригляделся и увидел, что под виноградом что-то спрятано. Он виду не подал, корзину в каюту отнес и сразу мне доложил, а я – капитану. Тот велел корзину досмотреть. Как тут мадам возмущаться начала! Куда только жаловаться не грозилась. Но мы все равно корзину досмотрели и вот что там нашли, извольте посмотреть. – Помощник капитана развернул сверток. Там оказался полный набор мужской одежды: пиджак, брюки, жилет, манишка, туфли и даже фуражка.

– Мы после Константинополя в Константу заходили, так она, видимо, хотела переодеться и сбежать в толпе с пассажирами. Как мы это увидели, так от греха подальше заперли мадам в каюте и не выпускали до самой Одессы, авось путь недалекий.

Допрос Янко Кунцевич решил отложить до утра – пусть посидит в камере, ночь в тюрьме иногда очень хорошо память освежает.

В гостинице его ждал запечатанный конверт с телеграммой из Турции и сопроводительной запиской градоначальника.

Коллежский асессор развернул бланк и прочитал:

«Его превосходительству одесскому генерал-губернатору и градоначальнику города Одессы Генерального штаба генерал-майору Толмачеву тчк Ваше превосходительство зпт на вашу телеграмму от 25 сего июля сообщаю зпт что турецкой полицией 11 сего июля был задержан греческий подданный Николай Фекас зпт за контрабанду ювелирных изделий на сумму 32000 франков тчк 17 июля адвокатом Фекаса был уплачен штраф и таможенный сбор за провоз указанных ценностей зпт после чего Фекас был отпущен на свободу зпт а все изъятое ему было возвращено тчк настоящее местонахождения Фекаса нам не известно тчк пользуясь случаем выражаю вам свое глубочайшее почтение и преданность тчк третий драгоман миссии его императорского величества в Турции Столица».

Закончив чтение, Кунцевич телефонировал в контору Добрфлота и узнал, что ближайший пароход в Константинополь – «Цесаревич Георгий» отбывает завтра в 10 часов утра.

– Будьте любезны, – обратился коллежский асессор к портье, – приобретите мне два билета, один в первый класс, другой во второй. Я завтра съезжаю, прошу вас к восьми часам подготовить счет. Если ко мне кто придет, скажите, что я в полицейском управлении. Да, и пошлите кого-нибудь вот по этому адресу. Там проживает некто Соломон Равикович, попросите его прибыть сегодня ко мне, часам эдак к одиннадцати. И еще одна просьба у меня будет к вам лично… впрочем, здесь не-удобно. Вы в котором часу сменяетесь?

– В десять вечера.

– Тогда после десяти прошу покорнейше ко мне заглянуть.

Черкасова он застал изучающим бумаги. Вид у начальника одесской сыскной был усталый, кончики усов висели, под глазами синели круги.

– Добрый вечер, Андрей Яковлевич.

– Здравствуйте, ваше высокоблагородие. Чему обязан?

– Да вот опять пришел просить вас о помощи. Не отпустите Донского на недельку-две в Турцию?

– Одного?

– Зачем одного, со мной.

– Ну что же с вами прикажете делать? Отпущу. Только у нас на командировку денег нет.

– Гордон оплатит. Я сейчас к градоначальнику, выправляю Донскому заграничный паспорт, а вы его предупредите, пожалуйста, чтобы он завтра в порт в половине девятого утра явился. Я тут бумаги подготовил об этапировании всех задержанных в Санкт-Петербург. Туда же надо направить и изъятые бриллианты. Опись изъятого у Равиковича – гордоновского приказчика. Завтра утром он к вам придет, проведите, пожалуйста, сверку изъятых вещей и опечатайте их в его присутствии. Я только что говорил с полицмейстером, он выделит двоих городовых, а вас я попрошу выделить помощника пристава, который и повезет бриллианты в столицу для передачи судебному следователю. И найдите, пожалуйста, непьющего. Если будет время, поговорите перед этапом с Янкой, я ее так и не успел допросить. Вдруг чего важное скажет. И еще: я тут со смотрителем арестантской договорился…

* * *

Устав уголовного судопроизводства разрешал производить изъятие и осмотр почтовой корреспонденции только судебным следователям, причем исключительно с разрешения окружного суда и только у тех лиц, в отношении которых уже было вынесено постановление о привлечении в качестве обвиняемого. Для соблюдения всех этих формальностей Кунцевичу надо было доставить Карабасси в столицу, передать его Середе, дождаться, пока следователь предъявит греку обвинение и получит разрешение суда, и только потом ехать на одесский почтамт. Всего этого делать было некогда. Поэтому, когда в его номер ровно в 10 часов вечера робко постучал дневной портье, он радушно пригласил его к себе, угостил коньяком, вручил четвертной билет и изложил свою необременительную просьбу: не говорить почтальону до поры до времени, что Карабасси из гостиницы выбыл, незаметно читать все приходящие на имя грека письма и телеграммы, переписывать их содержимое и отправлять в русское посольство в Турции на его, Кунцевича, имя. Коллежский асессор вытребовал самовар и наглядно показал портье, как надо держать конверт над паром, чтобы манипуляции с письмом остались никем не замеченными. После возвращения он пообещал портье еще одну четвертную. Поколебавшись и вытребовав десятку на почтовые расходы, портье согласился.

В одиннадцать пришел Соломон. Оказалось, что на дальнейшие розыски Гордон оставил всего пятьсот рублей. Забрав деньги и выдав приказчику пятьдесят рублей в качестве награды за посредничество, Кунцевич попрощался с ним и обещал непременно навестить в Петербурге.

Собрав чемодан, он выпил рюмку коньяку и лег спать. Завтра надо было рано вставать.

* * *

Завтракал Кунцевич за одним столом с капитаном.

– Изволили уже бывать в Истамбуле?

– Нет, не бывал. Всю Европу объездил, а до Турции ни разу не добирался. Сознаюсь вам откровенно, мои исторические познания вообще не особенно глубоки, а в отношении Турции – и тем более. Где-то в закоулках памяти мерещится мне щит Олега, Ая-София, пара вселенских соборов, и если прибавить еще гаремы, фески и халву, то этим и исчерпывается мое представление о Царьграде.

– Тогда позвольте предложить вам путеводитель по столице Османской империи. Прекрасно изданная книга, с иллюстрациями, очень много полезных сведений содержит. Нам идти более суток, досконально, конечно, город не изучите, но кой-какое представление о нем иметь будете.

– Покорнейше благодарю!

– Тогда я после завтрака пришлю вам книгу с матросом. И еще: сейчас в Османской империи революция, под давлением так называемых младотурков султан был вынужден восстановить конституцию. В высших сферах идут значительные перемены. На улицах – митинги и манифестации. Словом, как у нас в тысяча девятьсот пятом. Имейте это в виду.

В каюте Кунцевич открыл книжку и углубился в чтение.

К обеду он уже знал, что за одну лиру дают восемь с половиной рублей, что в европейском квартале Константинополя, Пере, тебя поймут, если ты будешь говорить по-французски, и что греческое население города весьма обширно и занимается в основном торговлей.

* * *

В 12 часов 1 августа 1908 года «Цесаревич Георгий» вошел в Золотой Рог. Бухта представляла собой вдавшийся верст на семь в сушу залив, настолько глубокий, что пароход смог причалить к самому берегу. Выйдя на набережную, чиновник и надзиратель отдали свои паспорта турку в мундире и феске, сидящему в сарае таможни, и, пройдя таможенный и пограничный конт-роль, очутились в Галате.

По пыльной и ухабистой набережной, заставленной с одной стороны железными боками пароходов с разноцветными знаками на трубах, а с другой – сплошными кофейнями, непрерывно текли навстречу друг другу потоки разноязычного народа: невозмутимые персы, рослые негры, турчанки с закрытыми лицами, юркие греки, арабы, индусы, католические монахи, матросы всех наций, нищие, шарманщики, бухарские дервиши.

Галата оглушила уличным шумом и запахами дешевой местной пищи, доносившимися из малопривлекательных заведений. Хозяева табачных лавок, мясники, булочники, торговцы фруктами, рыбой, конфектами кричали, расхваливая свой товар, там и сям шел отчаянный торг, раздавались крики и брань. Торговали повсюду, не только в лавках, но и прямо на улицах.

«Вот она, Азия», – подумал Кунцевич.

Он знал из путеводителя, что до Перы – европейской части города, где находилось русское посольство, из Галаты проще и быстрее всего добраться по подземной гидравлической железной дороге.

Не без труда найдя станцию, сыщики сели в вагон то ли трамвая, то ли поезда. Раздался оглушительный свисток, и поезд, стремительно набирая скорость, устремился в гору. После несколько минут потемок вагон выскочил на свет божий, и они увидели, что из Азии переместились в Европу и оказались в каком-то французском или итальянском городке. Немного поплутав по узким и кривым, но чистым улочкам, руководствуясь указаниями прохожих, которые и правда в большинстве своем сносно объяснялись по-французски, россияне очутились на центральной улице квартала – Гранд-Пера. По обеим ее сторонам находились солидные, совсем европейские здания посольств, консульств и больших магазинов, церкви разных конфессий. Облик толпы изменился: преобладал европейский костюм, немало попадалось красивых француженок и гречанок. Несмотря на множество людей на улице, азиатского шума и крика большого базара слышно не было, не было и уличных торговцев. Поменяв в банке 10 рублей и получив 84 пиастра, Кунцевич кликнул извозчика и велел ехать в российское посольство.

Третий драгоман Столица вздохнул:

– Вы в такое смутное время приехали, Мечислав Николаевич, что много для вас сделать не можем. У них тут наш тысяча девятьсот пятый год происходит. Три недели назад султан конституцию восстановил, но революционэрам этого мало, они требуют все правительство поменять. Сейчас как раз идет торг между султаном и младотурками – какого чиновника в отставку отправить, какого оставить. Я дам вам письмо на имя губернатора Перы, но, боюсь, оно вам мало поможет, он на своей должности едва держится.

– Да, дело плохо, но пробовать надо, не возвращаться же мне прямо сейчас назад. За письмо большое спасибо. У меня к вам будет еще одна просьба: вы мне телеграфировали, что Фекаса турки держали под арестом. У нас и в Европе арестованных фотографируют, может быть, и в Турции существует такая практика? Нельзя ли это узнать и, если фотографирование проводилось, раздобыть его карточку?

– Хорошо, я постараюсь в этом вам помочь.

– Заранее благодарю. А хорошего проводника для меня найти можете?

– Проводника? Есть у нас один грек, писарем служит. Его я за вами и закреплю. Город прекрасно знает, да и пройдоха еще тот.

– Еще раз – огромное спасибо.

Грека звали Панайотис. Это был тщедушный мужчина, ниже Кунцевича на голову, с большим негреческим носом и постоянно бегающими глазами. Он прекрасно говорил по-русски. Внимательно выслушав чиновника, грек сказал:

– К губернатору я вам идти не советую. Его власть вот-вот кончится, со дня на день новое правительство поставит своего губернатора. Поступить лучше следующим образом: если те, кого вы ищите, еще в городе, то искать их следует в гостиницах. Фамилии их нам известны. Порядки у нас строгие, при вселении в любой гостинице необходимо предъявлять паспорт. Можно нанять несколько человек, которые походят по гостиницам и поищут Фекаса и Халитопуло. Раз воры при деньгах, то в Истамбуле они останавливаться не станут, пожелают более комфортных условий. Искать их надобно или здесь, в Пере, или в Галате. Гостиниц, конечно, много, но количество это не безгранично. Да и отели в Пере держат в основном мои соотечественники.

– Хм… Мысль разумная. А каковы будут расходы?

– Я думаю, лиры по две на брата. Всего надобно человек пять. Итого десять лир.

– Давайте сойдемся на лире на брата. Право слово, цена хорошая. Только у меня столько лир нет, где тут можно рубли поменять?

– Я охотно возьму рублями. Сорок два семьдесят пять, по сегодняшнему курсу, с вас причитается.

Кунцевич вынул из бумажника пятьдесят рублей:

– Получите, и сдачи не надо.

– Премного благодарен. – Грек ловко спрятал купюру.

В это время в комнату зашел Столица:

– Простите, чуть не забыл. Вчера поздно вечером мы получили на ваше имя телеграмму. Вот, прошу.

Кунцевич прочитал: «Пришла телеграмма Константинополя текст дословно я Византии Фельдберг».

Коллежский асессор долго не мог понять, что за Фельдберг в Византии и кому пришла телеграмма. Наконец он догадался:

«Господи, фамилию у портье я и не спросил. Выходит, он Фельдберг. А телеграмма, стало быть, пришла Карабасси из Константинополя. Некто пишет, что он в Византии. Портье на точках и запятых решил сэкономить. В принципе, желание понятное – каждая точка в международной телеграмме – двугривенный».

* * *

Два дня ожидая известий, Кунцевич осматривал Константинополь как заправский турист. В Галате он нанял себе гида из числа русских паломников, не пожелавшего по каким-то, только ему ведомым причинам возвращаться на родину. Донской ему компанию не составил, предпочитая хождению по улицам сон в отеле.

В сопровождении своего чичероне чиновник для поручений ознакомился с общим видом города с Галатской башни, посетил Ая-Софию, прогулялся по главным улицам Перы, зашел в городской сад des Petits Champs, поглядел на саркофаг Александра Великого в Оттоманском музее древностей, осмотрел мечеть султана Ахмеда, цистерну 1001 колонны, посетил Большой базар Чарши.

Вечером второго дня, возвращаясь на плохо гнущихся от усталости ногах в гостиницу, Кунцевич обратил внимание на идущего навстречу человека, несшего на груди и спине фанерные щиты с какой-то рекламой.

«Надо же, как в Лондоне. «Hotel de Bysance, chambres à partir de cinq francs». Отель «Византия», нумера от пяти франков. Как недорого, а я по три рубля в день плачу! «Византия». Византия!» В телеграммах не передают знаки препинания, если, конечно, сам не попросишь. За отдельную плату. Фельдберг не попросил. Отправитель телеграммы не в Византии, он в «Византии»!»

Сыщик достал блокнот, бесцеремонно остановил человека с рекламой и стал переписывать адрес.

* * *

Столица сумел добыть фотографию Фекаса, да не одну, а целых три: анфас, в профиль и в полный рост. Когда Кунцевич велел Панайотису прекратить поиски, тот сильно огорчился. Чиновник для поручений его успокоил:

– Не переживайте, денег назад я не потребую. Вам предстоит их отработать другим способом. Вот портрет мужчины. Пошлите кого-нибудь из своих людей в гостиницу «Византия», пусть осторожно поглядят, живет ли там этот человек. Если живет, то за ним надобно последить. Узнать, куда он ходит и с кем встречается. Смогут ваши люди это сделать?

– Не извольте сомневаться, в лучшем виде сделаем-с!

Вечером грек доложил, что Фекас в гостинице проживает, причем зарегистрирован под своим именем. В пять вечера он вышел из гостиницы, спустился в Галату и там посетил одну из портовых кофеен. По словам Панайотиса, место это пользовалось определенной репутацией у местных «деловых» людей и служило им своего рода клубом. Фекаса там приветствовали как завсегдатая. Из кофейни он не выходил долго. Желая выслужиться перед работодателем и не потерять уже полученные и частично потраченные рубли, люди Панайотиса проявили инициативу – пробрались в номер Фекаса и аккуратнейшим образом все осмотрели. Золота и бриллиантов им обнаружить не удалось.

– Так, так, так. – В глазах у сыщика загорелся охотничий азарт. – Или спрятал хорошо, или при себе держит.

– Скорее второе, ваше высокоблагородие, в номере их прятать практически негде, а мои люди хорошо искали.

– Значит, похищенное при нем. Его надо арестовывать немедленно. Едем!

Кунцевич позвонил и приказал коридорному бежать в номер Донского и просить его срочно прийти. Сыскной надзиратель явился через пять минут и вид имел только что разбуженного человека.

– Егорыч, ну сколько можно спать! Я прямо поражаюсь.

– Это я впрок, ваше высокоблагородие, дома вдоволь не поспишь.

– Немедленно едем, и револьвер не забудь. Будем арестовывать Фекаса.

Грек кашлянул.

– Ваше высокоблагородие! Нам втроем не справиться, даже с револьверами. Я же вам говорил, что эта кофейня – разбойничий притон. Они скорее нас всех там положат, чем дадут вывести оттуда Фекаса.

– Как же нам быть?

– Я предлагаю заручиться поддержкой турецких властей.

– А захотят ли они нам помочь?

– Я знаю местного пристава. Но понадобятся деньги на расходы.

– Рублями возьмете?

* * *

Панайотис привел русских сыщиков к какому-то невзрачному дому, над подъездом которого развевался турецкий флаг. Пристав, оказавшийся невероятно толстым мужчиной лет пятидесяти, был сама любезность. Усадив гостей за стол, он угостил их прекрасным кофе. Панайотис старательно переводил:

– Я не знаю, как благодарить Бога за ту высокую честь, которую вы изволили мне оказать своим посещением. Турция бесконечно дорожит дружбой с великой Россией и ежедневно возносит горячие молитвы Аллаху за драгоценную жизнь Белого Царя. Сегодняшние минуты останутся лучшим воспоминанием моей жизни, так как я, скромный и ничтожный раб моего Повелителя, удостоился счастья, ничем мною не заслуженного, принимать вас у себя!

Кунцевич растерялся и стал бормотать в ответ что-то бессвязное. Грек, нимало не смутившись, перевел:

– Всемилостивейший Паша, и для меня минуты, проведенные в вашем очаровательном обществе, – лучшие в моей жизни! И я благодарю Бога, что важное дело дало мне возможность обратиться к вам.

Лицо пристава расцвело. Договорились быстро. Полицейский, нимало не смущаясь, принял пятидесятирублевую купюру, сунул ее в верхний ящик письменного стола, что-то крикнул и, когда в кабинет забежал какой-то полицейский чин, отдал ему громкую команду.

Через полчаса в кабинет пристава втолкнули Фекаса. Воротник его сорочки был разорван, из верхней губы сочилась кровь. Руки у задержанного были связаны за спиной. Пристав встал, подошел к Фекасу вплотную и стал на него орать, а потом внезапно ударил по лицу. Грек упал на пол. Городовые тут же поставили его на ноги и стали ловко обыскивать. Из карманов были извлечены брошки, кольца, браслеты и огромных размеров бумажник. В его секретном отделении полицейские нашли 900 рублей и бланк банковского перевода на 8000 франков, из одесского отделения Лионского кредита в парижское отделение этого же банка. Получателем перевода был указан Николай Фекас, отправителем – некая М. Георги. Среди бумаг Фекаса нашли и таможенную квитанцию, согласно которой на таможне им был оставлен на хранение пакет с драгоценностями, оцененный в 32 000 франков.

Кунцевич ликовал.

Внезапно задержанный стал что-то громко и довольно грозно говорить приставу по-турецки.

– Что он говорит? – спросил Кунцевич у Панайотиса.

– Говорит, что теперь не старые времена и что у пристава будут неприятности. Говорит, что эти драгоценности он привез из России для нужд революции и что когда его друзья в новом революционном правительстве узнают о его задержании, приставу не поздоровится.

Лицо пристава стремительно меняло цвет, и к концу тирады Фекаса из малиново-красного стало белым.

Пристав прошелся несколько раз по комнате, сел за стол, стремительно встал, опять зашагал. Потом опять подошел к столу, взял в руки паспорт грека и стал его внимательно изучать. Положив паспорт на стол, обернулся к Кунцевичу и заговорил.

Панайотис слушал, разинув рот, и стал переводить только после того, как рассерженный Кунцевич дернул его за рукав.

– Пристав говорит, что не имеет права передать задержанного русским, поскольку Фекас является греческим подданным. Он немедленно свяжется с греческим консулом и передаст Фекаса и все у него изъятое греческим властям. И все переговоры мы должны будем вести с ними. Страхуется, ваше высокоблагородие.

Ни выдавать задержанного, ни отдавать отобранные у него драгоценности греческие дипломаты не спешили. Чем дольше шли переговоры, тем выше становился их уровень. Когда русский посол сообщил Кунцевичу, что по поводу возникшего инцидента им подготовлено письмо на имя греческого министра иностранных дел, коллежский асессор понял, что больше ему в Османской империи делать нечего, и купил себе и Донскому билеты на ближайший пароход, следовавший в Одессу.

* * *

В Одессе Кунцевича ждал приятный сюрприз. Через день после его отъезда в Турцию Карабасси пыталась навестить какая-то весьма симпатичная дама. Городовой принял от нее рублевку, корзинку с провизией и записку, но устроить свидание с арестованным соглашался только за 30 рублей. Таких денег у барыни при себе не было. Сговорились, что она придет на следующий день. Черкасов к ее визиту подготовился основательно. Своего знакомого городового дама на посту не обнаружила, а его коллега заявил, что мзды не берет, ему, мол, царева жалованья хватает. Дамочка была так расстроена, что всю дорогу до своего дома проплакала и, естественно, не обращала никакого внимания на двух мужчин, следовавших за ней неотлучно от самого полицейского управления. Господа эти оказались столь нахальными, что зашли в квартиру барыни вместе с ней, не спрашивая никакого разрешения. Когда дама возмутилась и сказала, что позовет полицию, один из мужчин сообщил, что делать этого не следует, поскольку полиция уже явилась, и предъявил свою карточку. Потом пригласили дворника с подручным и приступили к обыску. На вопрос сыщиков, есть ли у нее какие-либо предметы, добытые преступным путем, барыня с негодованием ответила, что таковых не имеет, но когда из рукава ее летнего сака, висевшего в шкафу, были извлечены завернутые в рогожу кольца и браслеты, сама достала из буфета два аналогичных свертка. На вопрос о происхождении вещей дама, назвавшаяся греческой подданной Марией Георги, сообщила, что изъятые у нее драгоценности были ей частью подарены, а частью оставлены на хранение Евангулой Янко, ее знакомой, уехавшей в Турцию. После того как Георги сообщили, что она арестована, дама обрадовалась, но, узнав, что в одну камеру с Карабасси ее посадить никак невозможно, вновь начала рыдать.

Всю дорогу до Петербурга Кунцевич с удовольствием читал в газетах о своих похождениях и домой вернулся триумфатором.

Следствие по этому делу длилось долго, более двух лет, а суд состоялся только в конце января 1911-го. Каравья и Карабасси получили по 3 года и 9 месяцев арестантских отделений, с зачетом 1 года и 9 месяцев предварительного заключения, Янко дали один год тюрьмы, Перельман отделался тремя месяцами ареста. Головко и Георги были оправданы. В январе 1913 года греков выдворили из России без права впредь пересекать границу империи.

* * *

Библиотекаря судили гораздо раньше. Его дело слушалось 7 октября 1908 года в Особом присутствии Санкт-Петербургской судебной палаты с участием сословных представителей. Бывшего старшего помощника заведующего собственной Его Императорского Величества библиотеки в Зимнем дворце коллежского советника Н. К. Лемана обвиняли в растрате золотых медалей, золотой, украшенной бриллиантами крышки альбома с видами Константинополя, бриллиантов с портрета болгарского княжича Бориса, ценных книг, гравюр, рукописей и акварелей. Шлотгауэра обвиняли в укрывательстве. Суд признал обоих виновными. Леман был приговорен к лишению всех особенных прав и преимуществ и к отдаче в исправительные арестантские отделения на три с половиной года, а Шлотгауэр к заключению в тюрьму на один год.

Днем позже Кунцевич обедал у Лейнера, на Невском, 18.

Дама не пришла, поэтому ел Кунцевич в одиночестве.

– Разрешите?

Рядом со столиком стоял следователь 12-го участка города Санкт-Петербурга Александров.

– Будьте любезны, присаживайтесь, Павел Александрович. – Мечислав Николаевич поднялся и пожал Александрову руку.

Только тогда, когда непрошеный гость сел за стол, Кунцевич увидел, что он сильно пьян.

– Награду уже изволили получить? – спросил следователь и неприлично икнул.

– Награду?

– Ну да. За раскрытие кражи из библиотеки.

– Да. Вот-с, полюбуйтесь. – Довольный Кунцевич протянул следователю руку, на которой сиял крупным драгоценным камнем перстень с вензелем императора.

Александров с минуту тупо разглядывал украшение, а потом поднял осоловелые глаза на его обладателя:

– А меня, батенька, обнесли! Ни черта не дали. А знаете почему? Нет? Так я расскажу. Вы ведь видели эти гравюры? Согласны, что им в притоне разврата надобно висеть, а не в царском дворце? Но как вам известно, я все найденное имущество должен передать законному владельцу. И вот, приезжаю я к Зимнему, на трех подводах приезжаю, груженных доверху. Принимайте, говорю. А они не хотят. Не наше, говорят имущество, и все. Как же говорю не ваше, если на каждой гравюре, на каждой литографии – штамп библиотеки! Полчаса уговаривал. Еле взяли. Да-с, скандал вышел. Вот за свою настойчивость и остался я без награды. Ведь всех наградили, даже ваших вольнонаемных агентов. Нет, я согласен, люди работали, старались. Вот вы, например, – соучастника разоблачили. Заслужили вы перстень с царским вензелем? Заслужили! Так и я не баклуши бил! Было указание – расследовать дело в кратчайший срок, так я следствие за полтора месяца кончил, и это по такому-то делу! Я у себя в камере ночевал! У меня один письмоводитель убежал, а другой ослеп от неустанной писанины! От меня жена чуть не ушла. И что мне за это? Шиш? Разве это справедливо? А-а, давайте выпьем, Мечислав Николаевич! Человек! Неси коньяку!

Вечер продолжили в квартире Кунцевича.

Совершенно пьяный следователь рассказывал:

– Знаете, как государь библиотекой пользовался? Нет? Приходит в библиотеку и говорит Леману, что ему хочется что-нибудь почитать; и знаете, эдак свою бородку рукой поглаживает. – Александров показал, как именно государь гладил свою бороду.

– Что прикажете, ваше величество? – спрашивает его библиотекарь. – Исторического содержания или что-нибудь из беллетристики?

– Да, да… что-нибудь. Из беллетристики.

– Из новейшей или из старой?

– Из старой… После только, потом.

– Так и уходит, ничего не взяв, – следователь засмеялся.

– Павел Александрович, я тебе больше коньяку не налью.

– Почему?

– Совсем ты от него окосел, крамольные речи говоришь! Хорошо, что я в охранном не служу, а то бы не поздоровилось тебе. Давай-ка лучше спать ложиться. Я тебе прикажу в гостиной на диване постелить.

– Нет, я домой.

– Куда ты в таком виде? Я твоей жене телефонирую, скажу, что ты у меня остался, не переживай.

Когда следователь уснул, Кунцевич налил себе рюмку, с наслаждением выпил, протер платком камень на перстне, полюбовался игрой его граней и тоже отправился спать.

– Вот как все было-то! – Мечислав Николаевич поднял бутылку, потряс и, обнаружив, что она совершенно пуста, поставил на пол. – А вы говорите, забыл Аркадий Францевич, перепутал! Ни черта он не перепутал, специально так написал!

Оба помолчали.

– Его где похоронили? – спросил Клопп.

Старый сыщик вздохнул:

– Там же, где и меня похоронят – в Сент-Женевьев-де-Буа.

– Съездим, проведаем?

– Конечно, съездим! В воскресенье и поедем.

На десятый день знакомства со столицей Франции Клопп взбунтовался:

– Что хочешь со мной делай, Настя, а сегодня я из номера не выйду. Меня уже ноги не носят.

– Ты с ума сошел? У нас только четыре дня осталось, а мы и половины из намеченного не осмотрели! На сегодня я Монмартр запланировала: Сакре-Кер, Мулен-Руж. К тому же в воскресенье я одна вынуждена была по городу ходить, когда вы с Мечиславом Николаевичем на кладбище ездили. Так что не дури, Ося, и собирайся, дома отдохнешь.

– Это когда же я отдохну? Мне на следующий день по приезде на службу. С корабля, как говорится, на бал.

– Вот на корабле и отдохнешь. Целые сутки можешь вообще с кровати не вставать, я прикажу тебе обеды в каюту носить.

– Нет, Настя, нет. Если я сегодня куда-то пойду, то завтра вообще не поднимусь. У меня ноги опухли, в ботинки не помещаются. Да и от соборов и дворцов этих я уже устал. Они у меня в голове все перепутались. Давай устроим перерыв, полежим, газеты почитаем, а?

Губы баронессы фон Клопп задрожали, на глазах появились слезы.

– Боже мой! Дикарь, сущий дикарь. Как был лаптем тульским, так и остался, никакая Европа его не берет. Я тридцать лет в Париж стремилась, а он мне предлагает в номере сидеть и газеты читать!

Крупную семейную ссору предотвратил громкий стук в дверь.

– Антре! – крикнул Клопп.

В номер вошел улыбающийся Кунцевич.

– Доброе утро, Анастасия Александровна. – Поцеловав баронессе ручку, Кунцевич поздоровался с Осипом Григорьевичем. – А я, когда к вам шел, сомневался, встали ли вы или еще почивать изволите. Сначала хотел визитную карточку с коридорным послать, но потом все-таки решился лично явиться и вижу, что не прогадал.

– Это мы еще сегодня проспали, а так каждый божий день в семь утра встаем, – проворчал Клопп. – Я дома на службу позже просыпаюсь.

– В семь утра! Это за какой же такой надобностью?

– А это для того, чтобы как можно больше времени осмотру города посвятить. Завтрак глотаем, и бегом! Так до вечера и бегаем, без всякого обеда. По тридцати-сорока верст в день делаем, как почтовые лошади.

Баронесса вспыхнула:

– Если бы ты мог меня сюда каждое лето возить, мы бы так не бегали. Мне, Мечислав Николаевич, теперь как можно больше хочется увидеть, потому что, – она уничижающе посмотрела на мужа, – в Париж я, скорее всего, никогда не вернусь, с его-то доходами.

Кунцевич улыбался все шире:

– Желание похвальное, Анастасия Александровна, но в любом, даже самом приятном времяпрепровождении иногда нужно делать перерыв. Иначе быстро насытитесь и потеряете остроту вкуса.

– Парижем насытиться невозможно, – твердо заявила мадам фон Клопп.

Кунцевич сочувственно посмотрел на ее супруга и вздохнул, но тут же опять повеселел.

– В день вашего приезда я обещал каждое воскресенье сопровождать вас в ваших экскурсиях по городу. К сожалению, в прошедший выходной мне свое обещание выполнить не удалось – мы с вашим супругом отлучались из города. Зато сегодня я совершенно свободен и к вашим услугам. Скажите, мадам, а нет ли у вас желания познакомиться с нашими литераторами?

– С литераторами! – ахнула баронесса. – С кем именно?

– В то место, куда я намерен вас пригласить, много кто захаживает. Куприн, например. Я приятельствую с господином Ходасевичем и его супругой, мадам Берберовой. Сегодня зван к ним на обед. Милости прошу со мной.

– Вы знаете Ходасевича? Боже мой! – Баронесса аж захлопала в ладоши. – Я обожаю его стихи:

В моей стране – ни зим, ни лет, ни весен,

Ни дней, ни зорь, ни голубых ночей.

Там круглый год владычествует осень,

Там – серый свет бессолнечных лучей.

Но… – в голосе Анастасии Александровны засквозило разочарование, – вас звали, а нас-то нет…

– О, на этот счет не извольте беспокоиться, у них без церемоний. Проходной двор-с.

– А во сколько надо быть?

– В пять.

– В пять! А мне совершенно нечего надеть. Ося, мне надобно в магазин, срочно.

Кунцевич притворно вздохнул:

– А вот тут я вашим чичероне быть не смогу. Совершенно не знаю, где лучше покупать дамские наряды. Давайте поступим так: сейчас я телефонирую Татьяне Федоровне, мы возьмем такси, поедем ко мне, заберем ее, и она сопроводит вас по магазинам.

– Будет ли это удобным? Может быть, у Татьяны Федоровны на сегодняшний день другие планы?

– Никаких планов у нее нет, а по магазинам она ходить обожает.

– Ну что ж, тогда мы с удовольствием принимаем ваше предложение. Осенька, ты денежек дай мне, пожалуйста.

Четыре следующих часа Кунцевич и Клопп провели в одном премиленьком кабачке на rue de Rivoli, рядом с Grand Magasin du Louvre, в котором Анастасия Александровна с помощью мадам Кунцевич все это время выбирала себе наряд. Помощнику комиссара нарвской сыскной полиции наконец-то удалось вдоволь напробоваться французского вина. Впрочем, к пяти вечера он практически протрезвел.

Берберова долго и бесцеремонно смотрела на Клоппа, а потом спросила:

– Скажите, а как вас угораздило поступить в полицию? Там же служат одни… плохие люди. А вы на плохого человека не похожи.

– Спасибо. Только отчего вы считаете, что в полиции нет хороших людей? Вы часто имели дело с полицейскими? – Клопп поставил недопитый бокал на ручку кресла и также бесцеремонно уставился на Нину Николаевну.

– Нечасто, но имела. И определенное впечатление составила.

– Что же, и обо мне у вас негативное впечатление? – с обидой в голосе спросил сидевший рядом Кунцевич.

– А в вас, Мечислав Николаевич, я до сих пор так до конца и не разобралась, – ответила Берберова, обворожительно улыбаясь. – Ну так что вы мне можете сказать, милостивый государь? – вновь обратилась она к Осипу Григорьевичу.

– В любом государстве люди, даже самые законопослушные, относятся к полиции предвзято. Мы же в какой-то мере ограничиваем каждого человека. А кому понравится тот, кто его в чем-то ограничивает? Да, и если честно сказать, очень много поводов мы, полицейские, даем для того, чтобы к нам плохо относились. Не знаю, как во Франции, а в России среди полицейских мздоимство и лихоимство всегда цвело пышным цветом. А что касается вашего вопроса, то на него у меня несколько ответов. Дело в том, что в полицию я «попадал», как вы изволили выразиться, не один раз, а целых четыре. И всегда по разным причинам. Первый раз – по нужде, исключительно ради куска хлеба, второй – потому что служба мне эта тогда очень нравилась, третий – против своей воли, по мобилизации, ну а четвертый – и из-за нужды, и из-за любви к ремеслу сыщика.

– Вот как! Целых четыре раза, говорите? Интересно, надобно будет вас на досуге об этом поподробнее порасспрашивать.

– К сожалению, Осип Григорьевич вряд ли сможет удовлетворить ваше любопытство, – вмешалась в разговор Анастасия Александровна, беря мужа под руку. – Мы скоро уезжаем домой.

– Ну не сегодня же вы уезжаете!

– Не сегодня, но встретиться еще раз с вами мы вряд ли сможем. У нас каждый день буквально по минутам расписан.

– Вот как. Ну что ж, значит, я не узнаю истории Осипа Григорьевича. Жаль, очень жаль. Ну а вы-то, Мечислав Николаевич, как стали полицейским, по нужде или из-за любви к искусству?

– А я, Нина Николаевна, как и Осип Григорьевич, тоже поступал в полицию не единожды.

– Вот те раз! Ну уж вы-то от меня никуда не денетесь, все расскажете!

– Как-нибудь расскажу.

По следам фальшивых денег

[15]

До отхода поезда оставалось десять минут. Мужчины обнялись, дамы расцеловались.

– Как же время летит! Две недели прошло, а кажется, что вы нас тут встречали полчаса назад, – вздохнул Клопп.

Кунцевич товарища поддержал:

– Это да, время летит, мчится, как курьерский поезд. Говорите, не заметили, как две недели прошло? А я, батенька, жизнь прожил и не заметил. Мне же в ноябре шестьдесят пять! Сколько моих ровесников уже к праотцам отправились. Кошко в прошлом году схоронили, Филиппова так вообще шесть лет назад! Да-с. Ну, не будем о грустном. Все-таки на пароме решили?

– Уговорил он меня, Мечислав Николаевич, уговорил окаянный, – пожаловалась мадам фон Клопп. – Ой, Ося, если потонем, я даже не знаю, что с тобой сделаю!

– Иначе мне на службу не поспеть. Я тебе предлагал вариант – на день раньше отправиться, тогда можно было бы и на поездах, – возмутился Клопп.

– Ты же знаешь, что о более раннем отъезде не могло быть и речи. Я и так почти ничего не увидела.

– Да вы, Анастасия Александровна, не беспокойтесь, – ободрил баронессу Кунцевич. – Ничего не случится с паромом. Летом Балтика спокойна. К тому же на корабле намного удобнее – завтра будете в Ростоке, заселитесь в каюту и поплывете с комфортом. Спать станете на кроватях, есть – не торопясь и через пару ночей – дома. А на поездах как? Спать приходится сидя, есть на бегу, все время прислушиваясь, не дали ли свистка, да и пересадки эти бесконечные, половину вещей можно растерять.

– Вы, Анастасия Александровна, ему верьте, – вступила в разговор мадам Кунцевич. – Он у меня всю Европу в свое время объездил, все про путешествия знает.

– Что правда, то правда, много где мне довелось побывать. Да и не только в Европе, но и в Азии. До Благовещенска добирался! И знаете с кем? – Мечислав Николаевич лукаво улыбнулся. – С вашим, Анастасия Александровна, супругом.

– Это когда же? – спросила баронесса и подозрительно посмотрела на мужа.

– Весной тринадцатого это было.

– А-а! Это тогда, когда у нас Ванька только появился, а ты вместо того, чтобы жене помогать, на три месяца исчез? Он мне, – обратилась фон Клопп к Татьяне Федоровне, – все это время врал, что в Питере тогда был, прикомандировали его якобы к Департаменту полиции. А ты, оказывается, в Сибирь ездил? – Она вновь обратилась к мужу: – Почему мне не сказал?

– Говорить начальство не велело – секретная была командировка-то.

– Ося! Что ты меня за ребенка держишь? Большевики все царские секреты двенадцать лет назад отменили.

– Да как-то недосуг мне было после октября семнадцатого тебе про свои приключения рассказывать, у нас тогда, если помнишь, другие темы были для разговоров.

Анастасия Александровна хотела надуться, но передумала – любопытство пересилило.

– Ну сейчас, слава богу, не семнадцатый и не восемнадцатый, времени свободного у нас с тобой в ближайшие три дня будет много, поэтому придется тебе все рассказать про свои секретные командировочки.

– Расскажу с удовольствием. Мне и самому приятно те времена вспомнить.

– А мой мне ничего не рассказывает, – пожаловалась Татьяна Федоровна. – За двадцать лет совместной жизни ни об одном розыске не поведал.

В дороге Тараканов рассказал своей жене про секретную командировку. Но несмотря на то, что с той поры прошло шестнадцать лет, рассказал далеко не все.

А Мечислав Николаевич Татьяне Федоровне так ничего и не рассказал. Он жалел, что вспомнил про тот розыск. Старый грех, мучивший его душу все эти годы, напомнил о себе с новой силой.

Часть 1

Его Превосходительству

Господину Директору Департамента Полиции

Делопроизводителя 8-го Делопроизводства

коллежского советника Лебедева

РАПОРТ

28 минувшего сентября[16] в Департамент Полиции поступило из г. Торна, что в Западной Пруссии, заявление некоего Франца Герлицкого о том, что ему известно местонахождение фабрики для выделки фальшивых кредитных билетов, изготовляемых на миллионную сумму. Герлицкий, прося прислать к нему для переговоров уполномоченное лицо, обязался сообщить за вознаграждение, которое должно быть выдано ему вперед, по сему делу подробные сведения и указать адрес «своего агента».

В докладе сего г. Министру Внутренних Дел Его Высокопревосходительство изволил приказать уполномочить вести переговоры по этому делу чиновника для поручений Санкт-Петербургской Сыскной полиции Кунцевича, о чем письмом от 10 сего октября за № 93450 Вашим Превосходительством и сообщено г-ну и.д. Санкт-Петербургского Градоначальника О.И. Вендорфу.

23 сего октября из Особенной Канцелярии по Кредитной части в 8-е делопроизводство Департамента Полиции препровождено новое заявление Герлицкого аналогичного содержания, поданное им г. Министру Финансов, в котором он просит поспешить назначением уполномоченного лица для ведения переговоров, так как в скором времени предстоит новый выпуск фальшивых денег.

Об изложенном с представлением перевода письма Герлицкого на имя г. Министра Финансов имею честь доложить Вашему Превосходительству.

Делопроизводитель Лебедев

24 октября 1912 года

Глава 1

Курьерский поезд прямого сообщения Санкт-Петербург – Берлин в Торне не останавливался, поэтому Мечислав Николаевич вынужден был в Варшаве пересесть на пассажирский, следовавший из столицы Царства Польского в столицу Германии.

В Александрове-пограничном поезд стоял около двух часов. Российские таможенники пассажиров почти не досматривали – вывози что хочешь, зато пруссаки в багаже копались долго, норовя содрать пошлину с каждого носового платка.

Уже через двадцать минут он сошел в Торне, нанял извозчика и поехал в трактир потенциального агента МВД Российской империи.

Заведение герра Герлицкого располагалось на окраине города у шоссе. Когда Кунцевич переступил порог, стоявшие в углу большой залы напольные часы пробили половину седьмого вечера. Мечислав Николаевич уселся за столик и сделал заказ подлетевшему половому: попросил большую кружку пива и колбасок. Потом немного подумал и добавил к заказу фляки по-варшавски. Со служителем он общался на родном, польском языке.

Запивая превосходный ужин не менее чудесным пивом, надворный советник внимательно оглядывал залу. По внешнему виду и разговорам посетителей, обрывки которых долетали до его стола, стало понятно, что основной контингент клиентов Герлицкого составляют люди торговые. Он то и дело слышал о ценах на лошадей, быков, овец, а за одним столиком небольшая компания обмывала удачную сделку по продаже партии гусей.

Закончив ужин, чиновник для поручений подозвал официанта. Рассчитавшись и оставив щедрые чаевые, спросил:

– Могу ли я увидеть пана хозяина? Мне так понравилась ваша стряпня, что я хотел бы лично его поблагодарить.

Довольный услужающий провел щедрого гостя прямо в кабинет Герлицкого.

Хозяин – молодой человек лет тридцати, худощавого телосложения, с густыми темно-русыми волосами и бледным, гладко выбритым лицом – сидел за заваленным бумагами столом и щелкал счетами. После того как официант удалился, Мечислав Николаевич уведомил о настоящей цели своего визита.

– Ну наконец-то, наконец-то! – обрадовался трактирщик. – Я уж и надеяться перестал, прошу, присаживайтесь. – Герлицкий вскочил и подвинул гостю стул.

– Благодарю вас, – сказал Кунцевич, усаживаясь. – Ну-с, не будем тянуть кота за хвост. Я внимательно вас слушаю.

– Да, да, не будем, тем более что время у нас, точнее в большей мере у вас, ограничено. Итак. Видите ли, мое заведение посещают в основном негоцианты. Это торговцы живностью, которые ездят по всей прусской Польше и за границу. Поскольку постоянного жительства большинство из них у нас в городе не имеет, очень часто в качестве своего почтового адреса они указывают мой трактир. Я получаю письма и вручаю их адресатам, как только они у меня появляются. И не беру за это никакой платы! Ведь, явившись за письмом, человек, особенно проделавший долгий путь, не уйдет сразу восвояси, а посидит, выпьет пива, съест журек – в общем, всегда оставит у меня пару марок. Таким образом, мой трактир сейчас представляет собой некий филиал почтовой конторы. С середины этого лета мне стали поступать письма и бандероли на имя одного еврея, российского подданного, причем отправления эти были как из-за границы, в основном из Франции, так и из Российской империи. Еврей, пользующийся, как местный житель, правом упрощенного перехода границы, стал являться ко мне за корреспонденцией раз в неделю. Меня это сразу же удивило и насторожило. Зачем, спрашивается, человеку преодолевать границу, чтобы получить письмо, которое отправитель мог бы спокойно направить прямо на его домашний адрес, в Александров? Вы знаете, я человек аккуратный и осторожный. Мне не нужны никакие истории. И вот в начале сентября, когда на имя моего загадочного посетителя пришло очередное ценное письмо, такое объемистое, что сразу становилось ясным, что оно с вложениями, я, чтобы никуда не вляпаться, решил это письмо осмотреть. Из романов, а я, признаться, обожаю уголовные романы, я знал, каким образом можно открыть письмо так, чтобы это осталось незамеченным, подержал конверт над паром, и он благополучно открылся. Внутри я обнаружил вот это. – Герлицкий вытащил из жилетного кармана небольшой ключ, открыл замок верхнего ящика стола и достал оттуда сторублевый кредитный билет. – Вот-с. Там было пять таких бумажек и записка. Она написана на русском, а этого языка я не знаю. Я скопировал записку, вот, прошу. – Поляк протянул сыщику листок бумаги, на котором ровным крупным почерком серьезного человека было написано:

«Милостивый государь, направляю Вам образцы. Предлагаю их по 50 за сто. О своем согласии или отказе сообщите по известному вам адресу. Если согласны, сообщите, каковы ваши потребности в товаре. Примите заверения и проч.».

Те буквы, которых в польской азбуке не было, трактирщик вывел тщательно, со всеми деталями, даже ненужными. Те же, которые имели аналогичное с латинскими начертание, были написаны именно как латинские: «б», как «b», «у», как «Y» и так далее. Русские «и» и «Я» поляк писал как «U» и «R».

– Я сразу же догадался, что речь идет о фальшивых деньгах. Адресат, а письмо поступило из Франции, по-видимому, предлагал фальшивые сторублевки по пятьдесят рублей за штуку. Я положил в письмо настоящую купюру, а поддельную спрятал. Так что русское правительство теперь должно мне сто рублей.

– Будьте покойны, Российская империя всегда платит по своим долгам. Скажите, а личность этого еврея вам не известна?

– Известна, почему же нет? Пока я ждал вашего появления, я провел небольшое частное следствие и многое выяснил! – Герлицкий самодовольно откинулся на спинку стула. – Но сведения в наш прогрессивный век стоят денег. Поэтому имя получателя сего письма и кой-какую другую интересную для России информацию я сообщу только в обмен на звонкую монету.

– И сколько же вы хотите?

– Десять тысяч рублей.

Кунцевич присвистнул.

– А не много ли?

– Абсолютно нет. Если ваши розыски приведут к задержанию преступников, то мне для безопасности придется ликвидировать здесь все свои дела и уехать в глубь Германии. Поэтому я считаю такую цену минимально возможной и торговаться не намерен.

– Хорошо, я сообщу о вашем предложении по начальству. Но для того, чтобы переговоры шли более успешно, мне надобно знать, о каких сведениях идет речь.

– Я называю вам имя получателя фальшивок, адрес их отправителя и, – тут поляк сделал многозначительную паузу, – дату и номер поезда, на котором подделки в ближайшее время повезут в Россию. Вы его чуть не пропустили, уж очень долго ко мне собирались.

– Позвольте, но как же вы про это узнали? – спросил надворный советник. – Вы же только что сами сказали, что не понимаете по-русски?

– Я вскрывал и переписывал всю поступавшую в адрес еврея корреспонденцию. А найти человека, который мог бы прочитать написанные по-русски тексты, в нашем городе не составляет никакого труда. Мы же в десяти верстах от русской границы! Но не переживайте, человек, переводивший письма, абсолютно надежен и будет нем как могила.

Кунцевич с минуту молчал, размышляя, а потом сказал:

– Я думаю, что такие сведения стоят десяти тысяч. Но сумма эта даже для царской казны немаленькая, и для того, чтобы было принято решение о ее выделении, нужно провести самую тщательную проверку, прежде всего проверить изъятый вами из письма кредитный билет. Надеюсь, вы мне его отдадите?

– Конечно, отдам, я прекрасно понимаю необходимость проверки. Давайте мне сто рублей, которые я потратил, и билет ваш.

Кунцевичу сто рублей выделили на всю командировку, и он уже успел израсходовать треть этой суммы на билеты.

– Я сегодня же телеграфирую в Петербург и надеюсь получить ответ завтра или послезавтра.

– Послезавтра будет поздно.

«Какое, к чертям, завтра – послезавтра. По моей телеграмме они никакого решения не примут, велят явиться лично и доложить, а потом станут думать неделю, а то и две. Герлицкий говорит, что послезавтра будет поздно! Значит, поезд с товаром приходит завтра. Черт, черт, черт!» Кунцевич хотел ткнуть торнского «ваньку» зонтом в спину, чтобы тот лучше понукал свою лошадь, но вспомнил, что находится в Европе и за такой тычок может серьезно поплатиться.

– Не может ли пан ехать побыстрее, я опаздываю, – как можно любезнее попросил извозчика надворный советник.

Возница кивнул и легонько хлестнул лошадку. Но никакого эффекта его действия не возымели, скорость передвижения не изменилась.

Ближайший поезд в Россию приходил в Торн только в половине второго ночи, поэтому до границы чиновник для поручений ехал на лошадях. Ситуация с досмотром повторилась с точностью до наоборот: прусский таможенник захлопнул крышку саквояжа Кунцевича, едва взглянув на его содержимое, зато соотечественник копался в нижнем белье петербургского сыщика с полчаса.

– Что в Пруссии изволили делать? – спросил стоявший рядом жандармский унтер, вертя в руках паспорт Мечислава Николаевича.

– В гости ездил.

– Больно недолго в гостях-то были, вас там что, плохо встретили?

Чтобы прекратить бесполезную дискуссию и ускорить процедуру таможенного досмотра, Кунцевич достал полицейскую карточку и командировочное удостоверение.

– По поручению его превосходительства директора Департамента полиции ездил.

Взглянув на документы, унтер вытянулся во фрунт и тут же, сделав нужную отметку и оторвав въездной талон, вернул паспорт владельцу. Досмотрщик же немедленно захлопнул саквояж и вызвался донести его до дверей ревизионного зала.

– Скажите, а как мне найти вашего начальника? – спросил у таможенного чиновника чиновник для поручений.

– Так тщательно смотреть – моя прямая обязанность, ваше высокоблагородие! Мне жандарм сказал, что вы в Пруссии всего несколько часов были, а это, согласитесь, очень уж подозрительно. Поэтому я вас так серьезно и досматривал. А инструкций я не нарушил.

– Да я жаловаться и не собираюсь, я, наоборот, хотел похвалить вас начальству за рвение.

– Извольте, я вас провожу.

Управляющий Александровской таможней коллежский советник Леонид Михайлович Курланд питерского гостя принял со всем радушием, угостил чаем с домашним вареньем, внимательнейшим образом выслушал и поклялся оказать полное содействие смежному ведомству.

– У меня что не контролер – орел! На досмотрах собаку съели, муху не пропустят! А уж фальшивые кредитки в два счета найдут, не извольте беспокоиться. Да что контролеры! Я завтра сам поезд встречу, сам искать стану!

«Орлы у него, как же, не таможня, а дырка в границе», – подумал Кунцевич, улыбаясь управляющему.

Курланд меж тем продолжал:

– Из Франции к нам обычно на восемнадцатом немецком приезжают, он с нашим четвертым курьерским стыкуется. В девять двадцать две утра. Это если до Питера. А если до Москвы, то на четыре часа позже. Я думаю, они в первом классе поедут?

– Скорее всего. Такие господа любят с комфортом путешествовать.

– В этих поездах только первый и второй классы, всего восемь вагонов. Для первого класса отдельный ревизионный зал. Там у меня Шиллинг командует. Двадцать лет в таможне, профессионалист! Я его проинструктирую.

– Леонид Михайлович, а могу ли я при досмотре поприсутствовать?

– Сделайте милость.

Утро было мерзко-туманным. Моросил мелкий холодный дождь, противно подвывал ветер. Из-за клопов, в изобилии водившихся в пристанционной гостинице, Кунцевич долго не мог уснуть, поэтому встал абсолютно разбитым. Из-за этого порезался при бритье и долго не мог остановить кровь. В общем, в таможню он явился в отвратительнейшем настроении.

Берлинский поезд уже прибыл и проходил пограничные формальности на прусской стороне. Через полчаса в ревизионном зале появились первые посетители, артельщики на тележках привезли багаж, вскоре помещение наполнилось гулом голосов.

– Внимание, дамы и господа! – Белобрысый Шиллинг говорил прекрасным густым басом. – Попрошу ручной багаж выложить вот на эти столы, открыть ваши чемоданы и приготовить багажные квитанции и ключи от большого багажа. Мы будем вызывать вас по фамилиям. Каждый, услышав свою фамилию, должен откликнуться, но с места двигаться не надо – чиновник сам к вам подойдет.

Кунцевич неспешно прохаживался по залу, наблюдая десятки раз виденную ранее процедуру.

«Который? Вон тот господин в бобрах? Или вот этот длинный в английском пальто? А может, это дама? Не вон та ли, хорошенькая?»

– Откуда, куда? Вещи, подлежащие оплате пошлиной, имеете? – слышались отовсюду голоса досмотрщиков.

Пассажиры отвечали, показывали документы на багаж, неохотно оплачивали пошлину. Слышался звон монеты – на таможне казна принимала только золото.

– Позвольте! Как же это, вы только что сказали, что вам оплачивать нечего, а у самого – несколько фунтов дамских вещей! Уж не хотите ли вы сказать, что это ваши вещи? А вы, Вацлав Марианович, куда смотрите? – услышал Кунцевич из дальнего конца зала и сразу же направился туда. Краем глаза он заметил, что туда же спешит и жандармский унтер.

У досмотрового стола стоял Шиллинг и распекал низенького и толстенького подчиненного с петлицами коллежского секретаря. Лицо последнего покрылось крупными каплями пота и покраснело. По другую сторону стола находился высокий статный брюнет с красивой проседью в густой шевелюре, в прекрасном пальто и дорогой шляпе.

– Извольте не хамить! – взвизгнул он. – Вещи не мои, а одной моей знакомой. Она вывозила их за границу из России, и потому они оплате пошлиной не подлежат.

– Ну и где же эта ваша знакомая?

– Ее со мной нет, она уехала из Франции на день раньше. Очевидно, в Париже мы перепутали чемоданы. Мы их покупали в одном месте, и они совершенно одинаковы.

– Тогда вам придется заплатить пошлину, причем в двойном размере, как не объявившему об облагаемом багаже. Ну-ка, сколько здесь? – Шиллинг закрыл чемодан и взвесил его на руке. – Глаза его сузились, и он едва заметно кивнул. Кивок заметил не только Кунцевич, но и тот, кому этот сигнал предназначался – унтер быстро переместился за спину господина в шляпе.

– Какой тяжелый у вас чемоданчик. Обычно чемоданы французской выделки весят гораздо меньше. Выложите, будьте любезны, вещи на стол.

– Вам надо, вы и выкладывайте! – срывающимся голосом прокричал пассажир.

– Ну, не хотите, как хотите, а я не побрезгую. – Коллежский асессор стал выкладывать содержимое чемодана, ловко ощупывая каждую вещь. Потом он вновь поднял уже пустой чемодан и опять взвесил его в руке.

– Не могу понять-с. Чему тут такому тяжелому быть? Позвольте! Ширина у вашей клади с внешней стороны вершков семь без крышки, а изнутри… – Конт-ролер достал из кармана форменного сюртука складной аршин и погрузил его в чемодан. – А изнутри менее шести! Что-то здесь не так! Вацлав Марианович, принесите, не сочтите за труд, наш дежурный ломик. Господин…

– Дунаевский, – подсказал жандарм, протягивая Шиллингу книжку заграничного паспорта пассажира.

– Господин Дунаевский, я теперь обращаюсь к вам строго официально. Нет ли у вас сокрытого товара, облагаемого пошлиной? Предупреждаю, что при обнаружении такового он подлежит конфискации, а с вас будет взыскана пошлина в пятикратном размере.

Дунаевский сел прямо на досмотровый стол и упавшим голосом сказал:

– То, что там внутри, пошлиной не облагается.

Шиллинг достал из кармана перочинный нож, ловко вспорол подкладку чемодана, вставил острый конец принесенной толстяком-досмотрщиком фомки между днищем и стенкой, нажал, раздался хруст. Коллежский асессор перевернул лом, нажал еще раз, дно чемодана поднялось, и все увидели толстые, перетянутые бечевками пачки радужных купюр с изображением Екатерины Великой.

– Извольте следовать за мной! – грозно приказал жандарм Дунаевскому.

– Я же говорил, орлы! – воскликнул непонятно откуда появившийся Курланд.

Судебный следователь Хряков прибыл из Нешавы только к вечеру. Он похвалил полноту и грамотность собранного Кунцевичем дознания, формально допросил Дунаевского, который теперь утверждал, что чемодан его попросила доставить в Петербург какая-то неизвестная дама, выписал постановление о заключении его под стражу, поужинал, и, несмотря на уговоры Курланда остаться, ночным поездом убыл домой. Поэтому ужин заканчивали втроем. Разошлись под утро. Хотя Кунцевич слегка пошатывался, голова у него была ясной.

– Завтра, точнее уже сегодня, приглашаю к себе на ужин, – сказал Шиллинг, поскользнулся на утреннем ледке, затянувшем лужицу, и упал бы, если бы Мечислав Николаевич его не поддержал.

– Спасибо за приглашение, но, к сожалению, воспользоваться им не смогу. Намерен в половине десятого покинуть ваше прекрасное местечко. Делать мне здесь больше решительно нечего.

– Ну тогда мы вас проводим, непременно проводим.

– Благодарю.

Несколько минут собутыльники шли молча, потом Кунцевич спросил:

– А за какие грехи вас пассажиров досматривать поставили?

– Позвольте! – Шиллинг развернулся к нему всем корпусом. – Что значит за грехи? Я старший контролер зала первого класса, у меня полторы тысячи годового жалованья. Такие должности, милостивый государь, годами выслуживают! А вы про какие-то грехи, мне прямо обидно-с.

– Дорогой Леон Германович, вы уж меня простите, пожалуйста, если сможете. Ни в коей мере не хотел вас обидеть. Только, видите ли, я некоторым боком в свое время к вашей службе был прикосновенен. Я два года кряду руководил сыском в четвертом полицейском отделении Петербурга[17], а на территории этого отделения расположен морской порт. Ну и большую часть службы борьбе с контрабандирами посвящал, уж очень меня вознаграждение, полагающееся за отыскание контрабанды, прельщало, так что с кухней таможенной немножко знаком. Не знаю, как здесь, а в Питере пассажиров досматривать в наказание ставят. Ведь с пассажира не возьмешь! Даже если он тебе в руку совать будет, откажешься. Во-первых, в ревизионном зале или кают-компании всегда народу много, кто-нибудь да увидит, а во-вторых, неизвестно, что за человек тебе деньги пытается всучить и какие у него намерения. То ли отблагодарить тебя хочет за то, что ты у него лишний аршин кружев не заметил, то ли поймать на взятке желает. Другое дело в пакгаузе служить, с купцами общаться. Тут каждый клиент тебе старинный друг и приятель, каждый по сто раз границу переходил, а уж такой человек никогда не подведет. Зачем это ему? У каждого купца, что покрупнее, у нас в Питере был свой прикормленный пакгаузный смотритель или контролер. Эти чиновники, скажу я вам, даже жалованье не получали, а только в раздаточной ведомости расписывались. А куда их содержание уходило, одному Богу известно. И если кто-нибудь из них в чем провинился, такого на пассажиров ставили, и отбывал он наказание до тех пор, пока своим честным трудом полностью не искупал вину. Неужели у вас по-другому?

Коллежский асессор долго молчал и наконец ответил:

– Недавно я вычитал в журнале «Вокруг света» про негров-альбиносов. Интересная, скажу я вам, статья! Не читали? Нет? Есть такие негры, у которых и волосы и кожа белые, заболевание у них такое. Один англичанин путешествовал по Африке и про них написал. Альбиносов очень мало, один, может, на много тысяч. А жители той деревни, где есть альбинос, считают, что он приносит им несчастье, и из деревни его выгоняют. Альбинос этот бедный начинает скитаться, но в покое его оставить уже не могут. Соседние племена устраивают на него настоящую охоту и в конце концов убивают. В общем, век у него недолог. Честные таможенники – что негры-альбиносы. Один на тысячу, все считают, что он им приносит несчастье, и хотят его со свету изжить. А больше я вам ничего не скажу.

– А мне и этого достаточно. Про вас я больше спрашивать не буду, расскажите мне про Гладыку Вацлава Мариановича, – сказал Кунцевич.

– Ну уж этот точно не из альбиносов. Но в контролеры попал не в наказание, летом сам попросился. Я удивился этому обстоятельству несказанно и первое время очень пристально за ним приглядывал, но ничего не углядел. Подумал, что человека совесть замучила, и решил он праведную жизнь начать. А оказалось – вон оно как! Мне, конечно, надобно ходатайствовать о его увольнении за упущения по службе. Но может быть, его и так привлекут?

– Вряд ли. Улик-то против него никаких. Если, конечно, Дунаевский прямо на него не укажет. Но Дунаевский молчит и дальше молчать будет, я такую породу знаю. Так что пишите ходатайство, да и я в рапорте про Вацлава Мариановича упомяну.

Глава 2

Вице-директор Департамента полиции действительный статский советник Константин Дмитриевич Кафафов перебил Лебедева:

– Сколько, сколько этот пруссак хочет?

– Десять тысяч, ваше превосходительство.

– Ну и аппетитец у этого, как бишь его?.. – Кафафов заглянул в бумаги. – Герлицкого! Куда ему столько? – Голос вельможи, только официально получавшего в год в два раза больше, клокотал от возмущения.

– Говорит, что в случае открытия шайки в целях безопасности вынужден будет скрываться, – доложил Кунцевич.

– Скрываться? Это пустое. От кого ему скрываться? Кто его обидит, если мы всех мазуриков заарестуем? Нет, столько денег мне выбить не удастся. Скажите, а нельзя ли управиться без этого трактирщика?

– Попытаться можно, – сказал Лебедев. – Задержанный Дунаевский имел при себе билеты от пункта отбытия до пункта назначения. Он выехал из Ниццы и должен был позавчера прибыть в Петербург. Очевидно, что фальшивки фабрикуют на Лазурном Берегу. Одно из отделений французской Сюрте Женераль занимается надзором за иностранцами и внимательно следит за всеми гостиницами и меблированными комнатами, а также и за частными лицами, сдающими жилье. Можно отправить во французское МВД запрос относительно места прописки Дунаевского в Ницце, узнать, где и с кем он жил, и потянуть за эту ниточку. Я не думаю, что изготовители фальшивок ставили на своих письмах загадочному александровскому еврею свой точный домашний адрес, стало быть, Герлицкому их место жительства тоже неизвестно. Но без трактирщика мы вряд ли установим личность еврея.

– Помилуйте! Платить за этого жида десять тысяч! Моисей с ним, пусть останется неизвестным, невелика птица, пущай летает.

– Все-таки он может сообщить нам много ценного. Да и не так уж мала его роль в этой шайке. Судя по рассказам Герлицкого, это организатор сети сбыта фальшивок.

Кафафов разгладил рукой свои роскошные бакен-барды:

– Ну хорошо, хорошо, я поговорю со Степаном Петровичем. Но десять тысяч! Нет-с, столько нам никто не даст. Пресловутый Азеф получал не намного больше… Вы не пытались сбить цену? – обратился действительный статский советник к Кунцевичу.

– Герлицкий сказал, что торговаться не намерен.

– Ах вот он каков! – вице-директор Департамента полиции вскипел. – Условия нам ставит! Тогда вот ему. – Кафафов сложил из пальцев правой руки дулю. – Вот, а не десять тысяч! И говорить ни с кем не буду. Василий Иванович, направляйте запрос в Париж и варшавскому генерал-губернатору. Попросите его превосходительство поручить организовать самый тщательный розыск этого пресловутого еврея.

Кафафов встал, давая понять, что прием закончен. Сыщики тут же последовали его примеру.

– Слушаюсь, ваше превосходительство, – по-военному четко ответил Лебедев. – Не считаете ли необходимым направить в Ниццу кого-нибудь из чинов полиции? Мечислава Николаевича, например?

Кафафов несколько секунд думал:

– Нет. Пока нет. Рановато. Конец года, лимит на командировки департамент исчерпал, а за дополнительными средствами надобно обращаться: – Константин Дмитриевич поднял палец и указал на потолок. – Если только на свой счет?

– Я не при деньгах, – выпалил Кунцевич.

Лебедев привел Кунцевича в свой кабинет и предложил сигару.

– Спасибо, не курю-с.

– А я с вашего позволения.

Главный сыщик империи отрезал кончик «гаваны» настольной гильотиной, сунул сигару в рот и чиркнул спичкой. По кабинету поплыл ароматный дым.

– Нервы замечательно успокаивает! А с нервами на этой службе беда. Да что я вам говорю, вы сами все изволили слышать. Ну, и как прикажете работать, Мечислав Николаевич? Сто пятьдесят тысяч фальшивых рублей вами изъято, а они десять тысяч жалеют на розыски! А эти сто пятьдесят наверняка не первая и не последняя партия. Тут счет на миллионы идет! На миллионы! А они… Даже на вашу командировку денег пожалели! Что творят черти. Ох, доведут они Россию до цугундера, помяните мои слова, доведут!

«Ты сам-то не очень свою позицию отстаивал, – подумал Кунцевич. – Да и я тоже. Если России и правда крышка придет, мы все в этом будем виноваты, все», а вслух сказал:

– Что поделать, Василий Иванович, мы люди подневольные, нам что прикажут, то мы и делаем.

– Я все-таки составлю докладную записку на имя директора. Сейчас мне должны доставить официальное заключение Экспедиции заготовления государственных бумаг, я его к своему рапорту приложу. Вчера я на Фонтанке[18] полдня провел. Вот чем мне наша служба нравится, так это тем, что на ней постоянно что-то новое узнаешь. Вот вчера я стал практически специалистом по орловской сетке. Не знаете, что это?

– Нет, не имею представления.

– Тогда я вам с удовольствием расскажу. Наше правительство к делу защиты денежных знаков относится крайне внимательно. Поэтому Государственный банк регулярно, примерно один раз в десять лет, меняет кредитные билеты. Вы, наверное, обратили внимание, что с тысяча девятьсот десятого года в обороте находятся новые сторублевки?

– Обратил. Хотя видеть эти купюры мне приходится крайне редко.

– А вы думаете, я их часто вижу? Ну, так вот-с. Когда вводили новые «катеринки», изменили не только цвет бумаги. Теперь эти билеты изготовляют по новейшим технологиям. На них имеются водяные знаки. Лицевая сторона печатается металлографской печатью по типографской подложечной сетке, оборотная – типографской печатью по орловской подложечной сетке в пять красок. Не понимаете? Неудивительно, до вчерашнего дня я сам ничего этого не знал. Ну, я вам на примере покажу. Вот, извольте – одна из изъятых вами подделок. Как она вам?

– Весьма на настоящую похожа.

– Похожа очень, я думаю, что у злодеев проблем с их разменом в магазинах и лавках не будет. А вот – настоящая. – Делопроизводитель, крайне редко видевший сторублевые купюры, достал из своего бумажника радужную. – Давайте положим их рядом. Видны различия?

– Признаться, никаких различий я не вижу.

– А вы повнимательней, повнимательней.

Надворный советник взял в руки оба кредитных билета. На первый взгляд они показались ему абсолютно одинаковыми. Но присмотревшись, разницу он увидел. Текст на подделке был не так отчетлив, как на оригинале. А на обороте тона краски были гораздо бледнее, да и переход от одной краски к другой был намного заметнее.

– Видите, как плавно переходят цвета один в другой на настоящей купюре? Это и есть орловская сетка, кстати, отечественное изобретение, которое в настоящее время используется при выпуске кредитных билетов во всех культурных государствах. Наши неизвестные друзья такой сетки сделать не смогли. Или не знали секрета, или не имели соответствующего оборудования.

– Понятно-с. Полагаю, что теперь и я смогу отличить поддельную «катю» от настоящей, даже не имея перед собой образца для сравнения.

– Замечательно! В рапорте на имя директора я укажу, что вы прошли соответствующий курс обучения.

В дверь кабинета постучали.

– Входите, – пригласил Лебедев.

В комнату заглянул секретарь:

– Вам телеграмма, ваше высокородие! Срочная, из Царства Польского.

– Давайте сюда!

Распечатав конверт с телеграммой, Лебедев внимательно ее прочел, а потом обратился к Кунцевичу:

– В Александрове обнаружили еще одну партию фальшивок. Я думаю, что теперь вам точно стоит готовиться к командировке.

Ехать в мягком вагоне международного общества было очень комфортно. Кунцевич, переодевшись в специальный «дорожный» халат, удобно устроился на своей полке и заложил руки за голову. Соседи по купе уже находились во власти Морфея, поэтому думать ему никто не мешал.

«Дунаевский, Николай Данилович, 38 лет, мещанин города Верхне-Днепровска Екатеринославской губернии, вероисповедание – иудейское, последнее место прописки на родине – город Благовещенск, Амурской области, ул. Корсаковская, 30. Из ответа канцелярии амурского военного губернатора следует, что заграничный паспорт господин Дунаевский в этом году получал дважды: первый раз 23 марта, второй – 25 сентября. Выехал в Европу 1 мая, вернулся 20 августа и вскоре опять покинул родину – 22 октября пересек границу в Вержболове. Эх, плохо, что во Франции в паспортах не ставят отметки о прописке! Идем далее. Следовал на родину из Ниццы, имел билет первого класса до Петербурга. Ранее к ответственности не привлекался. Ответы на запросы с места рождения и с места прописки пока не получены».

После того как в Петербург поступило сообщение о находке еще трехсот фальшивых тысяч, государственная машина наконец-то начала набирать ход. Доложили министру, тот – государю. Последовало высочайшее повеление сыскать и строго наказать. И неудивительно – если за несколько дней в одном городе изъято четыреста пятьдесят тысяч поддельных рублей, то сколько же их успело проникнуть в государство? Предполагаемое количество подделок угрожало всей финансовой системе империи. Тотчас нашлись деньги и на Герлицкого, и на командировку. Из столицы в Нишаву вы-ехал следователь по особо важным делам Московского окружного суда коллежский советник Шабельский, который сразу же по прибытии принял к своему производству оба дела о фальшивках. Через день в Александрове появился Кунцевич. Он навестил Герлицкого, торжественно вручил ему сто радужных купюр (трактирщик долго проверял их на подлинность) и узнал от него адрес получателя корреспонденции из Ниццы. Главой сети распространителей поддельных сторублевых купюр оказался Нахман Вейнштейн – александровский лавочник. Он был немедленно арестован, но колоться и не думал.

– Мне же надо чем-то кормить детей, – причитал Нахман на такой гремучей смеси польского и идиша, что Шабельский был вынужден пригласить переводчика. – У меня семеро дочек! Семеро, а это я вам скажу ой-ей-ей! Семеро девочек, больная жена и ни одного сына. Я имею свой маленький гешефт, ношу кое-что из-за границы, хожу туда-сюда, здесь куплю подешевле, в Пруссии продам подороже, там куплю – здесь продам. Я честно плачу пошлины, честно! Меня вся таможня знает, спросите у любого, каждый контролер ответит, что пан Вейнштейн всегда платит все до копейки.

– И пан Гладыка подтвердит? – спросил присутствовавший при допросе Кунцевич.

– Вацлав Марианович? Ну разумеется, подтвердит. Это честнейший таможенник. Строгий, но честный! Всяким жуликам к нему даже подходить не стоит!

Не дослушав до конца показаний Нахмана, Мечислав Николаевич вышел из кабинета. Он понял, что казенные десять тысяч пропали зря.

– Итак, что мы имеем? – Шабельский откинулся на спинку стула. – Некие господа – россияне, проживающие, очевидно, в Ницце, летом выходят на александровского контрабандира Нахмана Вейнштейна и делают ему заманчивое предложение: приобрести у них поддельные сторублевые купюры за половину их номинальной стоимости. После эпистолярных переговоров Вейншейн соглашается. Его также просят организовать «окно» на границе, и он привлекает к делу таможенного контролера Гладыку. Сколько курьеров успело попасть в Россию до задержания Дунаевского, одному Богу известно! Но тут появляетесь вы и ловите Николая Даниловича. Кстати, я вчера его допросил. Он так и стоит на своей прежней версии: малознакомая дама попросила доставить чемодан в Петербург, он не смог отказать. Багаж он должен был передать на Варшавском вокзале кузену этой дамы, которого якобы зовут Вадим. Врет, конечно. В одном поезде с Дунаевским ехал другой курьер, который, испугавшись, выкинул фальшивки в станционный клозет. Через три дня туалет стали чистить местные золотари. Они увидали деньги и, будучи честными людьми, сообщили куда следует. Ну-с, что будем делать?

– Надобно ехать в Ниццу, все следы ведут туда, – не раздумывая, ответил Кунцевич.

– Я с вами полностью согласен, только сначала придется съездить в Париж, чтобы уладить все международные формальности. А как будем искать в Ницце следы Дунаевского?

– Посредством паспортного стола.

– Вот те раз! Никогда не думал, что во Франции существует прописка.

– Как таковой ее там нет. В этой стране можно десять лет жить, не имея паспорта, будучи уверенным, что никто у тебя его не спросит – просто не следует нарушать законов. Даже при заселении в гостиницу не спрашивают никаких документов, достаточно назвать свое имя. Но это не относится к иностранцам. Сюрте Женераль располагает целым отрядом чиновников, осуществляющим надзор за гостями Республики. Для иностранцев регистрация по месту жительства является обязательной, и за нарушение этого правила предусмотрена строгая ответственность. Мы уже направили через МИД соответствующий запрос во французское МВД.

– Это хорошо. В течение ближайших суток я улажу все формальности с арестованными, дам поручение этапировать их в Москву, подобью дело и буду полностью в вашем распоряжении.

– Значит, я беру билеты на завтрашний пятичасовой.

На Северный вокзал французской столицы поезд прибыл в 16.00.

– Ананий Николаевич, – обратился к слегка ошалевшему от долгой дороги следователю чиновник для поручений, – в префектуре присутствие уже окончилось, кроме этого, без рекомендаций русского посла нам там делать нечего, поэтому я предлагаю сегодня устроиться на постой, а службу начать завтра поутру.

– Командуйте, Мечислав Николаевич, командуйте! Я весь в ваших руках! – Шабельский первый раз в жизни попал за границу.

Как только они вышли на платформу, Кунцевич крикнул:

– Facteur![19]

Тут же к ним подбежал носильщик.

Вдруг следователь хлопнул себя руками по бокам, остановился и воскликнул:

– Черт возьми, Мечислав Николаевич, водку-то мы с вами не выпили!

– Господи, я даже испугался! Какую водку?

– Да я взял с собой бутылочку и забыл напрочь. Всю дорогу об этих мерзавцах думал, всю голову они мне замутили.

– Ну нельзя так, нельзя, надо давать себе отдыхать от службы. А вот то, что вы про водку забыли, это даже хорошо. Здесь ее днем с огнем не сыщешь, разве что в перворазрядных ресторанах. Правда, сейчас за нее пошлину придется заплатить. Мне кажется, даже больше, чем она стоит.

– Плевать на пошлину. Одному Богу известно, сколько нам здесь пробыть придется, когда соскучимся по водочке, мою бутылочку и разопьем.

– Боюсь, долго скучать по ней нам не придется.

Заплатив таможеннику налог на водку и сунув носильщику полуфранковую монету, они уселись в экипаж.

Извозчику Кунцевич велел ехать на rue du Helder, в Hotel du Tibre, в котором он всегда останавливался, когда бывал в Париже. Сняв два номера по 5 франков в день, они помылись с дороги и пошли обедать. Пригубив вина, следователь с подозрением посмотрел на бокал:

– Мечислав Николаевич, а вам не кажется, что это бордо разбавлено?

– Так оно и есть, здесь принято разбавлять вино.

– Вот те на! Как же им тут плохо живется! Что, везде-везде разбавляют?

– В Ницце неразбавленное подают. Но там и некоторые официанты по-русски говорят. Это же русский город, в нем от соотечественников спасения нет. Французы под наших и подстраиваются.

Утром поехали на rue de Grenelle в русское посольство. Посол – действительный тайный советник Нелидов – принял их любезно и дал рекомендательное письмо директору Сюрте Женераль – французского департамента полиции. Оттуда их направили к месье Себилю – руководителю генеральной дирекции розысков.

– Слава, как я рад вас видеть! – Из-за стола роскошного кабинета поднялся маленький кругленький человек и протянул Кунцевичу обе руки.

– Добрый день, Жюль! Разрешите представить – судебный следователь по важнейшим делам Московского окружного суда господин Шабельский.

– Ананий, – представился коллежский советник.

– Очень рад, очень рад. Прошу, – Себиль показал гостям на кресла у камина в углу кабинета.

Следователь опустил руку в принесенный с собой небольшой саквояж и, как фокусник, достал оттуда бутылку казенной.

– О! Eau-de-vie![20] Вот это подарок так подарок! Я сейчас распоряжусь насчет zakouski!

Когда бутылка была наполовину пуста, начальник дирекции розысков вздохнул:

– Какой все-таки прекрасный напиток и как жаль, что мне так редко его приходится пробовать! Интересно, почему наши коммерсанты никак не наладят поставки? Почему водки в Париже, столице мира, днем с огнем не сыщешь?

Кунцевич улыбнулся:

– Не знаю, Жюль. Наверное, боятся, что не будет спроса. В Париже множество других прекрасных напитков. Я, например, предпочитаю водке коньяк.

– Нет, Слава, не прогорел бы тот коммерсант, который бы вздумал нам водку поставлять, я уверен. Ну, Бог с ней, с водкой, рассказывайте.

Выслушав русских гостей, начальник уголовного розыска Французской Республики откинулся на спинку кресла:

– В мае к нам прибыл, говорите? Наверняка он ехал в Ниццу через Париж. Если в столице он регистрировался под своим именем, то через час я сообщу его адрес.

Шабельский спросил:

– Интересно, а как у вас ведется регистрация прибывающих в город?

– Все отели, меблированные комнаты и пансионаты ведут особые журналы, куда вносят всех прибывших и выбывших. Даже если гость ночевал одну ночь. За несоблюдение этого правила – арест до трех месяцев. Причем арестовывается хозяин заведения. Поэтому журналы ведут даже в самых грязных притонах. Только паспорт у нас спрашивать не принято. Содержатели гостиниц верят людям на слово. В журнале на каждое лицо отдельная страница с двумя отрывными талонами. Когда гость прибывает, заполняют журнал и отрывной талон о прибытии, талон по почте отправляют нам. Когда гости выбывают, заполняют другой талон – о выбытии, и тоже отправляют нам. Это касается добропорядочных заведений. Ну а во всякие темные места, кроме этого, мои люди ходят сами, практически ежедневно.

– Это сколько же людей надо иметь?

– Надзором за гостиницами и меблированными комнатами занимается сто одиннадцать человек.

– Надо же! А всего у вас в сыскной сколько человек служит?

– Более девятисот.

– А у нас в Питере – около ста балбесов, – сказал Кунцевич. – Да-с. Населения в Париже в два раза больше, а сыщиков в десять раз. А следственные власти еще и нас упрекают в нерасторопности. – Мечислав Николаевич с улыбкой покосился на соотечественника.

– Для организации розысков мне необходим запрос русских следственных властей и разрешение директора общественной безопасности. У вас эти документы с собой? – спросил Себиль.

– Запрос я привез. А вот разрешения у нас нет, – растерянно сказал Шабельский.

– Мне необходимо разрешение директора, без него я ничего не смогу предпринять. Официально. А неофициально… Зайдите через пару часов, и я сообщу вам адрес разыскиваемого. Но с разрешением поторопитесь.

– Жюль, а нельзя ли узнать, останавливался ли кто-нибудь из моих соотечественников одновременно с Дунаевским в одном отеле?

– Ну это уже наглость, Слава!

Выйдя на улицу, Шабельский кликнул извозчика и велел везти их в российскую миссию.

Посол обещал свое содействие в ускорении всех бюрократических процедур.

Вечером они узнали, что Дунаевский посещал столицу Франции. 3 мая он был зарегистрирован в пансионате на rue Lafayette, дом 86. Оттуда он выписался через четыре дня. По словам наводившего справки агента, в пансион русские вселились большой и шумной компанией. В нее, кроме m. Nicolas Dunaevsky и его подруги m-lle Nathalie Saiyanin, входили: m. Robert Lewenthal, m. David Rohlin и m-lle Emilie Volodko, которая поселилась в одном номере с господином Левенталем. Мужчины каждый день уходили из дому с утра пораньше и возвращались во второй половине дня. Дамы спали до полудня. Вечером вся компания уезжала в увеселительные заведения и возвращалась глубоко за полночь. Пансион они покинули 11 мая, сполна расплатившись и оставив прислуге щедрые чаевые. Мадемуазель Володко обмолвилась одной из горничных, что компания собирается в Ниццу.

Глава 3

– Да-с, после путешествий по Европе поневоле станешь адептом русских железных дорог, – бурчал Шабельский, зажатый между какой-то тучной мадам и не менее тучным месье. – Это надо же, во втором классе шестиместные купе устроить! Да еще такие узкие. Ни ноги вытянуть, ни повернуться лишний раз. Четырнадцать часов едем, и ни одной большой остановки! Ни чая тебе, ни буфета. У меня в желудке уже революция началась. Хорошо хоть сельтерской догадались с собой захватить, а то бы от жажды погибли. И за этакое безобразие с нас слупили почти шестьдесят рублей!

– А я вам предлагал ночным ехать, в спальном вагоне. День бы в Париже провели, а ночь проспали бы в поезде. Все равно сегодня мы ничего полезного сделать не сможем.

– Мечислав Николаевич, у нас денег в обрез, и лишние сорок рублей за два места в спальном вагоне я платить не готов! Эдак мы, батенька, к концу командировки милостыню начнем просить.

На главном вокзале Ниццы, куда поезд № 64 Париж – Генуя прибыл в 11 часов ночи, их встречал сам бригадный комиссар каннской летучей полиции месье Рауль Дароль.

– Как добрались, господа? – поинтересовался он после процедуры знакомства.

– Спасибо, ничего, – растянул губы в улыбке Шабельский.

– Прошу вас, – комиссар указал на стоявший на привокзальной площади голубой «Форд». – Я забронировал вам номера в русском пансионе «Rodnoy ygol» мадам Соколовой.

– Странное название для пансиона, – обратился Шабельский к Кунцевичу по-русски. – Хозяйка что, из углекопов?

– Простите? – Надворный советник не сразу понял смысл сказанного, а когда понял, заулыбался. – Не уголь, а угол. «Родной угол», комнаты по десяти франков, с пансионом.

– По три рубля в день? С человека? Да это же форменный грабеж!

– Дешевле мы найдем только где-нибудь на окраине. А пансион Галины Ивановны в самом центре на Английской набережной. Да и кормят там славно.

– Да, перекусить не мешало бы. Я, наверное, сейчас бы собственную подметку съел!

– К сожалению, теперь все рестораны закрыты, но думаю, что какие-нибудь бутерброды нам соорудят.

– Бутерброды? Мадам Соколова разве не держит повара?

– Держит, но в половине двенадцатого ночи он уже спит.

– Так пусть разбудит!

– Повар, скорей всего, откажется готовить так поздно, а если согласится, то за внеурочную работу потребует столько, что ужин нам в горло не полезет. Это Европа, Ананий Николаевич, тут всякий труд ценен.

– Да… Распустили мы их!

Однако поужинать им все-таки удалось. Мадам Соколова, красивая блондинка лет тридцати пяти, так обрадовалась приезду Мечислава Николаевича, что собственноручно пожарила усталым путешественникам яичницу с ветчиной. Хозяйка не переставая хлопотала около гостей, подливая им розовое «Шато дю сель», при этом почему-то упорно называя Мечислава Николаевича паном Казимиром. Съев яичницу и опорожнив бутылку вина, Ананий Николаевич пришел в прекрасное настроение и даже сделал хозяйке пару весьма пикантных комплиментов.

Спать легли в половине второго и проспали до утра, как невинные младенцы.

Мартен Легран, следователь городской прокуратуры Ниццы, за те пять лет, что его не видел Кунцевич, сильно раздался вширь и заметно полысел. Мечислава Николаевича он узнал с трудом:

– Вспомнил, вспомнил. Да, интересное тогда было дельце. Кстати, чем оно закончилось, не расскажете?[21]

Чиновник для поручений вкратце рассказал.

– Да, занятно, – сказал следователь. – Ну-с, а теперь перейдем к нашим баранам. По учетам полиции по делам иностранцев указанные в вашем запросе личности не проходят. Никто из лиц, носящих перечисленные вами фамилии, ни в этом году, ни в прошлом в городе прописан не был. Но! – Тут Легран сделал театральную паузу. – Мы провели поиск не только по фамилиям, но и по описанным вами приметам. И кое-что нашли, хотя в нашем распоряжении было только двадцать четыре часа. Месье комиссар. – Следователь предоставил слово представителю полиции.

– Благодарю. – Дароль погладил свои тонкие усики. – Получив указание господина начальника Сюрте, я незамедлительно прибыл в город и собрал всех сотрудников полиции по делам иностранцев. Я описал им наш веселый квинтет, и его тут же опознали. Оказывается, в середине мая трое русских господ и две дамы сняли на самом берегу моря превосходную виллу, заплатив шесть тысяч франков за полгода. Прописались они под именами супругов Львовых, Ирины и Николая, супругов Вернер, Игоря и Натали, также господина Сигизмунда Ропса. Дом стоит несколько в стороне от других зданий, посреди великолепного сада, разбитого на участке площадью в половину гектара. Участок огорожен высоким забором. В общем, не дом, а находка для изготовителей фальшивок. Вилла состоит из первого этажа, мезонина и подвала. Хозяйка здания безвылазно живет в Париже. А имущество свое сдает в аренду некоему Якову Клайдману, главе так называемого «Франко-русского туристического агентства». Он же сдает виллу в субаренду господам курортникам. Сейчас помещение пустует, жильцы уехали из него две недели назад.

– Черт, – вырвалось у Шабельского. – Видимо, им сразу сообщили о задержании Дунаевского.

– Это неудивительно, – сказал Кунцевич, – второй-то перевозчик фальшивок скрылся.

– Нами была опрошена работавшая в доме прислуга. Она была немногочисленной и состояла из кухарки, горничной, нанимаемого на сезон садовника, которого нам найти пока не удалось, и месье Шнорка – переводчика, – продолжил комиссар. – Кухарка и горничная – сестры Марзони, итальянки, девушки крайне симпатичные и крайне бестолковые. Они рассказали, что господа и переводчик жили на первом этаже, а их, Марзони, комната находилась в подвале, там же размещалась кухня и другие службы. Одна из сестер из подвала практически не выходила, проводя большую часть времени за стряпней. Вторая сестра целыми днями была занята многочисленными домашними хлопотами. Жильцов обе они описывают как людей щедрых, веселых, любящих хорошо поесть, да и выпить не дураков. Супруги Вернер занимали большую комнату, Львовы – ту, что поменьше, одинокий Ропс – самую маленькую. Месье Львов практически весь день проводил в мезонине, куда прислуге вход был категорически воспрещен. Якобы хозяин там занимался опытами по усовершенствованию фотографических аппаратов. В начале августа Вернеры и Ропс куда-то надолго уехали, прихватив с собой одинаковые объемистые чемоданы. Вернулись они только в конце октября, не побыли в городе недели и тут же уехали вновь. Багаж их состоял из нескольких больших одинаковых чемоданов.

– Черт! – Теперь ругался Кунцевич. – Получается, что, будь я сообразительнее, я мог отловить всех троих в Александрове, достаточно было обратить внимание на пассажиров с одинаковым ручным багажом!

– Видимо, Дунаевский с сожительницей перепутали чемоданы, на этом он и попался. Но как же ей удалось беспрепятственно пронести через таможню чемодан с мужскими вещами? – спросил Шабельский.

– Очевидно она прошла раньше сожителя с помощью все того же Гладыки. Ну правильно! Мы же нашли в клозете триста тысяч! Значит, проскочивших границу курьеров было двое. На содержимое их чемоданов продажный таможенник даже и не взглянул, а Дунаевскому просто не повезло – когда он открыл свой багаж, рядом оказался Шиллинг.

– Но почему же они поехали на родину по своим настоящим паспортам? – продолжал задавать вопросы следователь.

– Видимо, опасались за качество поддельных. Одно дело показывать поддельные русские паспорта французскому квартирному маклеру, другое – опытному жандармскому унтеру, который специально обучен их распознавать. Не рискнули.

– Ну что ж, логично. Извините, господин Дароль, что мы вас перебили, продолжайте, пожалуйста.

– Ничего страшного, я почти все рассказал. Шнорк дал показания, практически аналогичные показаниям Марзони. Это еще очень молодой человек, которого больше всего на свете интересуют особы противоположного пола и бесконечно проводящиеся в нашем городе карнавалы и скачки. Он показал, что из пятерых нанимателей французским владели только Львовы, поэтому-то и понадобились его услуги. Обычно он сопровождал в походах по городу Вернера и Ропса.

– Ну и куда они ходили? – спросил Кунцевич.

– А все туда же – в рестораны, на бега и в купальни.

– Скажите, а виллу вы осмотрели?

– Нет. Ждали вас.

Только через четыре часа после начала обыск наконец принес результаты. Один из людей Дароля отодвинул вкладную плиту камина и нашел под ней большой цинковый ящик, доверху набитый радужными купюрами. Считали поддельные деньги долго и насчитали полтора миллиона рублей.

– Да-с. Да тут целая фабрика действовала! – мрачно сказал Кунцевич, а потом обратился к комиссару: – А нельзя ли мне, месье Дароль, поговорить со Шнорком?

Молодой человек чуть не плакал:

– Господи! Да если бы я знал, я бы каждый наш шаг записал, не поленился. Ну откуда я могу помнить, куда мы ходили в течение полугода! Мы всю Ниццу обошли, все окрестности излазали!

– Месье Шнорк, каждый шаг вспоминать не надо. Вы вспомните те места, которые были необычными для ваших хозяев.

– Я вас не совсем понял. Как это «необычные»?

– Ну вот смотрите. Люди приезжают на курорт веселиться, так?

– Так.

– А какие места являются для веселящихся обыч-ными?

– Какие? Ну… рестораны, пляж, театры, синематограф, гхм… дома терпимости. – Юноша смотрел на Кунцевича так, как плохо выучивший урок школьник смотрит на учителя, пытаясь понять, верно ли он ответил на вопрос.

– Правильно! Сюда можно добавить музеи, казино, променад. А необычные места?

– Не знаю. – Шнорк обреченно помотал головой.

– А это такие места, куда веселящийся человек по доброй воле не пойдет. Фабрика, например, больница, что-то подобное.

– Фабрика? Нет, на фабрики мы не ходили, и в больницы тоже. Подождите! Мы на склад ездили!

– На какой склад? – быстро спросил Кунцевич.

– В Рикье! Там огромные склады. Складские помещения разделены на секции, каждая из которых имеет отдельный вход. Они сдаются всем желающим. Мы туда ездили с месье Вернером, и он арендовал такую секцию.

– Давно это было?

– А прямо перед самым его вторым отъездом и моим увольнением – в самом конце октября.

– Спасибо вам больше, месье Шнорк! К сожалению, вам еще немного придется потерпеть наше общество – нам вместе необходимо съездить на склады.

В арендованном Дунаевским у фирмы «Константин» складском помещении франко-русскими следственными и полицейскими властями было обнаружено семь объемистых ящиков общим весом 760 килограммов, в которых в разобранном виде находились механический ручной резак, скоропечатный станок и литографический пресс для различных оттисков.

Из Ниццы Шабельский отправил телеграмму в Департамент полиции и попросил организовать рассылку запросов в канцелярии всех губерний, областей и градоначальств империи с требованием сообщить, выдавались ли заграничные паспорта на имя мадам Саяниной, Володко, господ Левенталя и Рохлина. Начать Ананий Николаевич советовал с Амурской области. После этого сыщик и следователь отправились восвояси – в благословенной Франции им делать было нечего. В Москве коллежского советника ждала срочная депеша. Начальник благовещенского сыскного отделения Колмаков сообщал, что местная мещанка Эмилия Володко, 21 года от роду, в апреле получила заграничный паспорт. У Эмилии был жених – Гохард Иоганов Левенталь, с которым она и уехала в Ниццу, венчаться. Шабельский предположил, что блудная дочь уже соскучилась по родителям и в конце концов захочет с ними связаться, и возбудил перед Московским окружным судом ходатайство на перлюстрацию корреспонденции господ Володко. Ходатайство было удовлетворено.

Из ответа Колмакова также следовало, что Левенталь и Саянина тоже получали свои паспорта в Амурской области, в одно с Эмилией и Дунаевским время, а вот следов Рохлина найти пока не удалось.

Часть 2

«Его Высокородию господину следователю по особо

важным делам Московского окружного суда

Начальника Благовещенского сыскного отделения

коллежского регистратора Колмакова

РАПОРТ

На Ваше отдельное требование от 25 минувшего ноября имею честь доложить о нижеследующем:

Дунаевский, Николай Данилович, является уроженцем города Верхне-Днепровска Екатеринославской губернии, но молодость провел в Одессе, откуда и прибыл в Благовещенск. Дунаевский рекомендовался своим приятелям выходцем из семьи богатых евреев-торговцев (его родной брат якобы владеет в Одессе большим мануфактурным магазином), однако сам средствами не располагал. В Благовещенск он приехал в декабре 1909 года и поступил на место управляющего первоклассной гостиницей «Россия», лучшей в городе, на жалованье 1800 рублей в год. Дунаевский снимал трехкомнатную квартиру на улице Корсаковской и долгое время жил один, имея в качестве прислуги только горничную. В 1911 году Дунаевский сошелся с артисткой Натальей Патрикеевой Саяниной, тридцати лет, урожденной Лихомановой, благовещенской мещанкой, вдовой. Вскоре они стали жить вместе, но венчаны не были. Саянина пела в ресторане гостиницы «Россия» и имела определенный успех у публики, ранее была на содержании у разных богатых горожан, в связи с чем привыкла к подаркам и жизни на широкую ногу. Дунаевский, находясь в состоянии опьянения, часто жаловался знакомым, что Саянина слишком дорого ему обходится, что он запутался, наделал долгов, однако расстаться с ней не хочет и не может.

Володко, Эмилия Эдмундовна, 21 года, католического вероисповедания, из мещан, родители – потомки польских ссыльнопоселенцев. В порочном поведении замечена не была. Обучалась в Благовещенской Алексеевской женской гимназии, три года назад кончила полный курс. Жила с родителями в собственном доме отца, по адресу: улица Зейская, дом 122.

Левенталь, Гохард Иоганович, сын потомственного почетного гражданина города Газенпота Курляндской губернии, упрощенно именовался Робертом Ивановичем. Поселился в Благовещенске в меблированных комнатах П.Ф. Болотиной (Зейская, 145) в конце 1911 года, прибыв из Томска. Называл себя коммерсантом, скупщиком пушнины, однако промыслового свидетельства в 1912 году не выбирал. В апреле сделал Володко официальное предложение, которое ею и ее родителями было принято. В мае, в самом начале навигации, жених и невеста отправились венчаться во Францию.

Левенталь был знаком как с Дунаевским, так и с Саяниной, бывал у них в гостях.

В настоящее время мною и чинами вверенного мне отделения выясняются другие подробности биографий интересующих Ваше Высокородие лиц, и при получении дополнительных сведений о них Вам будет сообщено незамедлительно.

К сему рапорту прилагаю:

– фотографические карточки м-м Саяниной, г-на Дунаевского (сняты сообща) и м-ль Володко (карточки Левенталя достать не удалось);

– паспортные книжки Дунаевского, Левенталя, Володко и Саяниной, сданные ими в канцелярию военного губернатора области в обмен на заграничные паспорта.

Прошу Ваше Высокородие принять заверения в моем к Вам нижайшем почтении и искренней преданности, ваш покорный слуга,

коллежский регистратор Лука Колмаков.

1 января 1913 года».

Глава 1

Санкт-Петербургский Кабинет научно-судебной экспертизы, куда Шабельский направил паспорта Дунаевского и Левенталя, дал однозначный ответ: вид Николая Даниловича – подлинный, документ же Гохарда Иоганновича является подложным, изготовленным на фальшивом бланке и скрепленным фальшивой печатью газенпотского уездного начальника.

За два месяца розысков ни судебные, ни полицейские власти больших результатов не достигли. Во всех концах империи было арестовано с десяток сбытчиков, которые показали, что приобретали подделки у разных неизвестных им лиц по цене от 30 до 50 рублей за штуку. Несмотря на все усилия сыщиков, вверх по цепочке сбытчиков удавалось подниматься максимум на одну-две ступени. Было очевидно, что распространением фальшивых сторублевок занимается хорошо законспирированная, сплоченная группа.

Из отчетов казначейства следовало, что интересующих следствие сторублевок изъято из оборота на двести тысяч. Основная концентрация фальшивок приходилась на Восточную Сибирь и на Дальний Восток.

Февраль и март Шабельский занимался в основном писаниной – то направлял в какой-нибудь медвежий угол требование срочно этапировать в его распоряжение очередного продавца фальшивых денег, то сочинял постановление о назначении экспертизы новой партии изъятых «катеринок», то сносился с начальником читинского сыскного отделения, требуя у него подробного отчета о связях задержанного при попытке разменять сторублевку ранее судимого мещанина Латкина.

Как это всегда и бывает, так долго ожидаемое известие пришло неожиданно.

Вечером 3 апреля, разбирая почту, Шабельский увидел телеграмму из Благовещенска:

«Володко поступило письмо дочери Парижа без обратного адреса тчк Просит выслать денег тчк подробности письмом тчк»

– Максим Евграфович! – заорал Шабельский.

В кабинет вбежал испуганный младший кандидат на судебные должности Пилацкий, исполнявший у следователя обязанности секретаря.

– Ну я же вас просил о всяких вестях из Благовещенска докладывать незамедлительно!

– Виноват-с. Запамятовал, – дрожащим голосом ответил секретарь.

– Ну за что мне такое наказание! Когда пришла телеграмма?

– Утром-с.

– Черт! Свяжитесь немедленно с Центральной телефонной станцией и закажите мне разговор с Петербургом, с Департаментом полиции, с моего телефона, по срочному тарифу!

Чемодан Кунцевич всегда укладывал самостоятельно, никому этого дела не доверял. Из-за выработанного многолетней практикой навыка багаж получался не тяжелым и компактным и в то же время содержал в себе все необходимое, что требовалось в дороге.

Таня стояла рядом и держала в руке белую жилетку:

– Господи, когда же все это кончится! Почитай, каждые два месяца уезжает!

– Служба у меня такая, Татьяна, что поделаешь?

– А почему ты меня с собой не берешь? Вон, Теодор Августович всегда свою половинку с собой в командировки возит.

– Вернее было бы сказать не половинку, а половинок. Он их после каждой командировки меняет. И зачем ты мою службу сравниваешь со службой Броувера? Он человек коммерческий, в банке трудится, в командировках только присутственные места и посещает. А мне, знаешь ли, иногда и побегать приходится за жуликами. Да и командировочные у нас с Броувером совсем разные.

– Вот она настоящая причина – тебе денег на меня жалко!

Таня бросила жилетку на пол и выбежала из комнаты. «Ну вот, все настроение испортила. Надобно ее и правда будет летом свозить куда-нибудь». Кунцевич вздохнул и продолжал собирать чемодан.

С Татьяной Федоровной Мечислав Николаевич познакомился три года назад.

Некогда лучший парк города, Таврический сад из-за отсутствия в нем каких-либо увеселений обезлюдел. Именно по этой причине Кунцевич выбрал его для свиданий с агентами. Встречались на скамейке в глухом уголке сада.

В 1910 году потеплело рано. Снег практически растаял еще в начале апреля, воздух был наполнен запахами весны. Агент, оставив очередное донесение, давно ушел, а Кунцевич все сидел и сидел на скамейке. Уходить из парка совершенно не хотелось. Но служба звала. Он с сожалением поднялся, и на освободившуюся скамейку тут же опустились две дамы. Одна из них была так хороша, что Кунцевич уходить передумал.

Покосившись на мужчину, вернувшегося на свое место, дамы продолжили прерванный разговор.

Красавица, из-под шляпки которой выбивался золотой локон, говорила:

– Как же хочется его услышать! Мы с Аней уж было в Москву собрались, а тут читаем газету и выясняем, что послезавтра он дает сольный концерт в Мариинском театре! Последний в этом сезоне концерт в России. А затем – полугодовой тур по Европе. Мы кинулись в кассу, а над нами там просто рассмеялись. Да я и сама понимаю, что билетов не достать. Папа́ готов дать мне любые деньги, но билетов нет даже у барышников. Что делать, ума не приложу. Я бы за билет жизнь отдала!

– Прошу прощения, сударыни. – Кунцевич встал, снял котелок и поклонился. – Невольно услышал ваш разговор. Еще раз прошу простить за бесцеремонность. Разрешите отрекомендоваться – коллежский асессор Кунцевич, Мечислав Николаевич. Я так понимаю, речь идет о концерте Шаляпина?

– Да! – В голосе женщины было столько надежды, что сыщик понял – за билет она действительно готова многое отдать.

– Я могу вам помочь попасть на концерт. Моему приятелю удалось достать билеты себе и супруге, но пойти они не смогут – образовалась неожиданная командировка. Приятель с удовольствием уступит мне билеты.

– Ах, нам вас Бог послал! Скажите, а это дорого?

– Ну что вы? Мы с другом не барышники, отдадим по номиналу. Куда прикажете доставить?

– Я живу рядом. Манежный переулок, дом десять, Исакова Татьяна… Федоровна.

– Очень приятно, Татьяна Федоровна. Как вы смотрите на то, что билеты я принесу вам завтра, скажем, с трех до пяти дня?

– О господи, вы еще спрашиваете? Приходите в любое удобное вам время, я буду ждать целый день.

Извозчика он брать не стал, понимал, что в пролетке не усидит. Шел, едва сдерживаясь, чтобы не запрыгать на одной ножке. Он удивлялся. Удивлялся, что в свои сорок пять от встречи с женщиной испытывает те, уже, казалось бы, навсегда забытые чувства, которые испытывал давным-давно. «Ей уже около тридцати. А адрес дала. И будет ждать в гости. Не замужем? Вдова? Муж в отъезде? Да хоть черт у нее муж, не отступлюсь! Впрочем, какой муж, ей же папенька денег обещал. Значит, нет у нее никакого мужа! Это все-таки хорошо, староват я для дуэлей».

После вечернего совещания Кунцевич попросил зайти к себе надзирателя Любимова. Этот человек возглавлял борьбу с театральными барышниками и поэтому обеспечивал билетами все градоначальство.

Сыскной надзиратель с достоинством вошел в кабинет. Одет он был по последней моде, в заколке галстука поблескивал бриллиант средней величины.

– Петр Аполлинарьевич, надобно четыре билета достать в Мариинку. На Шаляпина.

– Побойтесь Бога, Мечислав Николаевич! Я заведующему канцелярий градоначальника отказал, а он всего два просил, а вы четыре! Билетов не стало сразу, как их только отпечатали. Ни у одного барышника не найдете. Ни за какие деньги.

– Петр Аполлинарьевич, мне очень надо. Очень-очень.

– Хоть убейте, билетов нет.

– Я вас убивать не буду. Я вас в Петербургскую часть отправлю, будете там вместо билетных барышников пьяных хулиганов в Народном доме ловить.

– Зачем вы так, Мечислав Николаевич?

– А вы зачем? Я же вас по-хорошему прошу. И не даром. За четыре билета отдам сто рублей.

– Ну вот, опять обижаете. Нешто я барышник.

– Я не говорю, что вы барышник. Но у вас будут расходы, вы их должны компенсировать.

– «Катей» эти расходы не компенсируешь, – вздохнул надзиратель. – Так что не надо денег, я забесплатно постараюсь.

– Постарайтесь, голубчик, я вашим должником стану. Только, прошу, сильно постарайтесь.

На следующий день он отпросился у Филиппова с вечерних занятий, купил на Большой Морской коробку конфект от «Петера и Колера», а на Невском – роскошный букет от «Fleurs de Nice» и поехал на Манежный.

Горничная провела его в гостиную, обставленную дорого и с отменным вкусом. Он сразу увидел, что Татьяна Федоровна его ждала – одета была не по-домашнему. И сережки в ушах у нее были такие, какие дома не носят. Это радовало.

– Вот-с, два билета. Для вас и для вашей подруги. К сожалению, только шестой ряд…

– Боже мой! Мечислав Николаевич, да вы волшебник! Что я вам должна?

– Помилуйте, Татьяна Федоровна!

– Нет, я такой дорогой подарок принять не могу. Говорите сколько или забирайте билеты.

Сказано было решительно.

– Извольте. Пять рублей десять копеек за один. За два выходит десять двадцать.

– Вы шутите?

– Отнюдь. Можете справиться в кассе. Билет в шестой ряд стоит пять десять.

– Вы же их не в кассе покупали?

– Татьяна Федоровна. Я же вам сказал, что я не барышник. Друг купил по номиналу, и мне отдал по номиналу. Вы меня, право, обижаете!

– Ну, хорошо, хорошо. Я сейчас.

Она принесла красненькую и двугривенный.

– Татьяна Федоровна, давайте поступим так: вы завтра сходите в церковь и опустите эти деньги в кружку. Тогда получится, что билеты я вам не подарил, и денег от вас мне брать не придется.

Она задумалась.

– Хорошо. Только не в кружку, а в приют.

– Идет.

– Слава Богу, разобрались. А теперь давайте пить чай.

Увидев его в театре, она заулыбалась.

– Какой же вы хитрец, Мечислав Николаевич, какой хитрец. Но скрывать не буду, я рада. Ах, позвольте вас представить – Аннушка, это Мечислав Николаевич, тот самый волшебник. Мечислав Николаевич, это – Анна Васильевна, моя подруга и ваша обожательница.

– Очень приятно. В свою очередь представляю вам моего приятеля и одновременно начальника – Карл Петрович.

Маршалк, лихо, по-военному, щелкнул каблуками, а потом поцеловал барышням ручки.

После концерта в Мариинском барышни легко поддались на уговоры продолжить вечер в «Вене». А уже в сентябре Таня переехала к нему.

Зайдя в Кремлевский сенатский дворец, где размещались московские судебные установления, Кунцевич обратился к служителю:

– Скажи-ка братец, где здесь камера следователя Шабельского?

– Второй этаж, ваше высокоблагородие, направо вторая дверь.

– Очень рад, очень рад вас видеть снова, Мечислав Николаевич! – тряся Кунцевича за обе руки, говорил Шабельский. По нему было видно, что он и вправду рад.

– И я рад, Ананий Николаевич. – Надворный советник оглядел камеру. Это был большой кабинет, обставленный старой мебелью красного дерева. Справа от входной двери помещался книжный шкаф, заполненный томами Свода законов, слева стоял покрытый медвежьей шкурой кожаный диван. Заваленный бумагами рабочий стол следователя находился по центру, между двух маленьких окон. – А у вас тут уютненько!

– Так я большую часть жизни в этом месте провожу, уют – хоть какая-то компенсация этому. Перекусить с дороги не желаете?

– Благодарю, я позавтракал на вокзале. Но от чая не откажусь.

Распорядившись насчет чая, следователь рассказал сыщику о последних новостях по делу и показал телеграмму из Благовещенска. Кунцевич перечитал ее несколько раз:

– Хм. Если просит денег и не указывает адреса, значит, родители этот адрес знают. И если дочку любят, то денег вышлют незамедлительно.

– Все правильно. Только что я получил еще одну телеграмму от Колмакова. Володко-отец дал своему банку поручение перевести с его счета двести рублей в Париж в отделение Лионского кредита. После этого он отправил письмо на имя дочери в почтовое отделение на rue Le Peletier до востребования. Перевод замедлить мы не в силах, а письмо попробуем попридержать. Но долго это делать не получится.

– Держать письмо не надо. До Парижа письмо из Благовещенска будет идти более двух недель. Успею. А вот прочитать его следовало бы. Кстати, а вы не хотите в Благовещенск послать кого-нибудь из людей Аркадия Францевича?

– А зачем? Этот местный Колмаков мне кажется грамотным полицейским.

– Грамотный, он, может быть, и грамотный, но, поверьте мне, на части разрываться, чтобы открыть это дело, не будет, у него своих забот – полон рот. Начальство с него открытия краж и грабежей требует, а не отыскания каких-то далеких подделывателей кредитных билетов! Да и то, что он местный, со счетов сбрасывать нельзя. В прошлом августе Дунаевский с компанией привезли в Благовещенск почти полмиллиона рублей. Даже если они продали их за треть цены, это сто пятьдесят тысяч! Какому-нибудь лавочнику выложить такую сумму не под силу. Туза там надо искать, козырного туза. А станет ли это Колмаков делать? Командированному что? Он приехал и уехал. А Колмакову там жить. Нет, туда надо обязательно кого-нибудь послать.

После того как Кунцевич распрощался, Шабельский поднял трубку телефона и велел барышне соединить его с сыскным отделением. Когда связь была установлена, Ананий Николаевич попросил Кошко посетить его камеру.

– Вам, Аркадий Францевич, поручено сопровождать это дело со стороны розыска, поэтому прошу подобрать кандидата. Лучше всего, охотника[22].

– Да-с, ставите вы мне задачку, Ананий Николаевич, где же я найду такого охотника? Надзирателя-то не пошлешь, тут чиновник требуется.

– А вы поищите, Аркадий Францевич, поищите. Искать – ваша прямая обязанность, – улыбнулся следователь.

– Хорошо, я поищу, – вздохнул Кошко.

Помощник начальника Московского сыскного отделения коллежский асессор Андреев сменялся с дежурства и читал сводку происшествий за прошедшие сутки. Делал он это таким монотонным голосом, что Тараканов чуть не уснул.

Осип Григорьевич подавил зевок и тряхнул головой.

– Господин Тараканов, вы что, зеваете? Вам не интересно? – строго спросил начальник.

Коллежский секретарь встал:

– Интересно, ваше высокородие. Просто не выспался.

– Кто же вам мешает спать?

– Сын всю ночь плакал, даже доктора звали, тот говорит – колики.

– А, да у вас же первенец недавно родился, помню, помню. Беспокоит?

– Да не так чтобы очень…

На самом деле Ванька спать практически не давал. Настя ребенка никому не доверяла, кормила сама, а люльку ставила рядом с супружеским ложем. Пару раз Осип Григорьевич уходил спать в кабинет, но после косых взглядов жены делать это перестал.

– А мой первый, помню, так орал, хоть из дому беги! – Кошко заулыбался. – Кхм. Продолжайте, Дмитрий Иванович, – обратился он к Андрееву и подумал: «Вот кого я на Дальний Восток пошлю. Мне кажется, он туда поедет с охотой».

Глава 2

На этот раз Кунцевич поехал в дирекцию розысков прямо с вокзала. Когда Себиль увидел содержимое принесенного Мечиславом Николаевичем саквояжа, его глаза загорелись сатанинским огнем.

– Дюжина бутылок! Вот это да, вот это подарок! Да ты небось на одной пошлине разорился!

– Чего для друга не сделаешь, – скромно потупясь, ответил Кунцевич.

– Слава, с меня кресло в первом ряду в «Мулен Руж», а потом – ужин в ресторане!

– Да ни к чему все это, Жюль, ни к чему.

– Нет, нет, нет, обязательно сходим, обязательно. А сейчас давай-ка одну из этих красавиц ликвидируем.

– Розыск Левенталя курирует сам начальник летучей полиции и одновременно заместитель начальника Сюрте месье Бюссон! – Язык у Себиля слегка заплетался. – Видишь, как серьезно наше правительство относится к этому делу. Кстати, у меня с Бюссоном очень хорошие отношения. Я, правда, не знаю, в Париже он сейчас или нет, если в Париже, то я сегодня же с ним встречусь и поговорю. Ты в «Тибре» остановился?

– Как обычно.

– Я после этой встречи сразу тебе телефонирую.

– Большое спасибо, Жюль. Поговори, мне очень интересно, как идут розыски. Но мне нужна еще одна твоя услуга.

– Проси, чего хочешь! Все сделаю!

– Видишь ли, в ближайшее время в почтовую контору на rue Le Peletier должно прийти письмо из Благовещенска. До востребования. Получатель – Эмилия Володко.

– Володко?!

– Да, да. Она самая. Мы же тоже все это время сложа руки не сидели, искали и кое-что нашли. Так вот, можно ли узнать, когда придет письмо, и организовать наблюдение за этой конторой?

– Для отслеживания корреспонденции нужно постановление следователя.

– У меня есть такое постановление. Вот, подойдет? Его, правда, нужно перевести на французский, но это я мигом!

Себиль с недоумением уставился в текст на кириллице.

– Слава! Ты издеваешься? Ты сам бы стал у себя в Петербурге исполнять постановление парижского следователя?

– Если бы ты, Жюль, приехал в Петербург и попросил меня об аналогичном одолжении, мне бы никакого постановления не понадобилось. Я бы вызвал к себе начальника почтовой конторы и ласково попросил бы его незамедлительно мне телефонировать, как только в его контору придет нужное мне письмо. И он бы мою просьбу с удовольствием исполнил без всяких постановлений. Как у вас, однако, в Европе все сложно. Жюль, пока мы будем соблюдать формальности, Володко получит письмо, и ищи ветра в поле.

– Ну, почтмейстера-то и я, пожалуй, смогу попросить, – неуверенно проговорил начальник дирекции розысков. – Письмо же перлюстрировать не потребуется?

– Нет, конечно. Его уже перлюстрировали.

Оказалось, что весточку из Благовещенска ждут давно. Но ждала не женщина – каждый день две недели подряд корреспонденцией на имя Володко интересовался какой-то мужчина лет тридцати, судя по одежде, пролетарий. Правда, последние три дня мужчина на почте не появлялся. Впрочем, письмо ему бы все равно никто не отдал – корреспонденцию до востребования мог получить только адресат и только при предъявлении паспорта. Сообщить о получении письма и попридержать его выдачу до прибытия полиции почтмейстер согласился крайне неохотно, заявив, что больше суток скрывать депешу от адресата не станет.

Теперь оставалось только ждать.

Письмо пришло через неделю.

Накануне Себиль наконец-то исполнил свое обещание, и они с Кунцевичем посетили «Мельницу»[23].

В гостиницу Мечислав Николаевич попал только утром и сразу же завалился спать.

Разбудил его настойчивый стук в дверь. Надворный советник посмотрел на часы, было только половина десятого.

– Месье, вас срочно просят к телефону, – крикнул из-за двери коридорный. – Месье на том конце провода говорит, что дело чрезвычайно важное!

– Слава, письмо пришло вчера вечером. – Себиль едва шептал в трубку. – А сегодня утром приходил молодой человек и спрашивал о нем. Я послал на почту своего инспектора.

– Спасибо, Жюль. – Губы у надворного советника тоже еле шевелились.

Он положил трубку и повернулся к портье:

– Месье, не могли ли бы вы вызвать мне такси? И прикажите принести в номер сельтерской.

Настя держала в руках ватную фуфайку, а Тараканов пытался закрыть крышку чемодана.

– Эдак я на поезд опоздаю! Чего ты туда напихала? – Осип Григорьевич заглянул в чемодан. – Зачем столько кальсон? Двух пар вполне достаточно, одни буду носить, а другие в прачечную отдавать.

– Где же ты найдешь в поезде прачечную? Десять дней одни кальсоны будешь носить?

– Ну хорошо. – Коллежский секретарь смутился. – А это что? Фрак, манишка? Настя, я что, туда еду на балы ходить? – Надзиратель решительно достал их из багажа.

– Ну а если по службе потребуется? В пиджаке пойдешь? Чтобы тамошние дамы тебя засмеяли?

– Так тебе же будет лучше, если тамошние дамы не будут ко мне благоволить.

– А ты что, в себе не уверен? Значит, если будут соблазнять, ты поддашься? Конечно, я после родов подурнела, талия у меня уже не та, мешки под глазами от бессонных ночей. То-то я смотрю, с какой охотой ты в эту командировку едешь!

– Ну что ты, я протестовал! Ты знаешь, как я протестовал?

– Кто протестует, того от двухмесячного младенца и от жены, еще не оправившейся от родов, за тридевять земель не отправляют. Нет, ты специально от меня убежать хочешь!

Настя бросила фуфайку на пол и выбежала из комнаты. Осип Григорьевич вздохнул и продолжил борьбу с чемоданом.

Когда Тараканов вышел из вагона, то увидел, что по Шилке идет лед: до окончания ледохода Сретенск был отрезан от всего остального мира.

Около маленькой станции, расположенной на узкой искусственно созданной полоске земли над обрывистым берегом, собралось больше сотни таракановских собратьев по несчастью. Пассажиры, по незнанию своему прибывшие в это неудобное время на конечную станцию Забайкальской железной дороги, ожидали поезда прямо под открытым небом, так как станционное помещение было не в состоянии приютить даже десятой их части. Впрочем, всех желающих не могла вместить и насыпь, поэтому большая часть людей пережидала паводок в чахлом сосновом лесу, произрастающем в версте от железной дороги. Это были в основном рабочие, солидный процент которых составляли бывшие каторжане. В лесном лагере царские законы не действовали, и порядок поддерживался исключительно личным авторитетом нескольких выдвинутых из их среды вожаков. Тараканов чувствовал себя среди «лесных братьев» крайне неуютно, к тому же в своей городской одежонке сильно мерз по ночам и поэтому, едва лед поредел, нанял первого же появившегося на реке лодочника и, рискуя жизнью, переправился на противоположный берег.

Очутившись в Сретенске, Осип Григорьевич первым делом отправился в баню. Он долго парился, немилосердно хлеща себя веником, потом с наслаждением мылился, стоял под дождем, брился. Облачившись в свежее белье, вычищенную банным служителем пиджачную пару и пальто, коллежский секретарь вышел на улицу и направился в гостиницу. Там он снял полтинничный номер, прописавшись под именем коммерсанта Людвига Эриксона, и сразу же завалился спать. Несмотря на свирепствовавших в гостиннице клопов, спал крепко.

На Шилке навигацию 1913 года открыл большой пассажирский пароход «Барон Корф», который вышел из Сретенска 25 апреля, будучи переполненным свыше всякой меры. Пассажирами были заполнены все свободные углы. Однако представителю московской пробковой мануфактуры Людвигу Эриксону удалось добыть в полное свое распоряжение односпальную каюту второго класса, поэтому он чувствовал себя превосходно.

Пароход отчалил от пристани в восемь часов утра.

На нижней палубе и в трюмах появились карты и водка, затренькали балалайки, запиликала гармоника. Вокруг «бывалых» собирались кучки новичков и любопытных. Те рассказывали об условиях работы в разных местах обширного края, о положении переселенцев, о приключениях в безлюдной, дикой тайге. Слушали их, затаив дыхание.

Многочисленные китайцы и корейцы с россиянами не смешивались, сидели отдельными группками. Водки они не пили, песен не пели, заставить их играть в карты не было никакой возможности. Нехристи, одним словом.

Классные пассажиры сразу же перезнакомились, разделились на несколько обособленных кружков и занялись флиртом, игрой в карты, лото, ну и выпивкой, ра-зумеется. Среди путешественников нашлось несколько певцов и певиц, и в первый же вечер пути в кают-компании был устроен настоящий концерт.

В общем, пароходная жизнь закипела.

Не привыкший к светской жизни и немного нелюдимый по природе, Тараканов не стал примыкать ни к одному из кружков. Он бродил по верхней палубе, слушал фортепьяно в кают-компании, сыграл «маленькую» в преферанс, проиграл пять рублей, после чего расстроился и удалился в свою каюту.

После обеда, когда пароход пристал к берегу в Горбице, Осип Григорьевич вышел на палубу прогуляться. Почти сразу же он услышал, как кто-то ругается.

По трапу поднимался полицейский чиновник с петлицами пристава и распекал сопровождавшего его помощника капитана.

– Что значит нет нумерованного места? Вам же вчера насчет меня телеграфировали!

– Виноват-с, ваше благородие, нумерованные места кончились еще третьего дня, сами знаете, что в эту пору у нас творится. Могу предложить место в кают-компании.

– Да там небось сейчас дым коромыслом? А я отдохнуть хотел, поспать. Черт-те что творится!

– Вам далеко? – спросил Тараканов у полицейского, когда тот с ним поравнялся.

– Что? – Пристав уставился на него с недоумением.

– Плыть далеко?

– А! До Соболиной, мы туда в двенадцать ночи должны прибыть.

– Тогда милости прошу ко мне в каюту, будете моим гостем.

Пристав, представившийся Федотом Касьяновичем Игошиным, едва войдя в каюту, стал доставать из принесенной с собой корзины и выкладывать на откидной столик разные свертки:

– Это, изволите видеть, рыбка копченая, наша, амурская, вкусная! – Пристав причмокнул губами. – Голову на отсечение готов дать, вы такой никогда не едали. Это медвежатинка-с, а это, – чиновник полиции торжественно водрузил на стол полуштоф, – настоечка на кедровых шишках, сам готовил. Рюмочки есть у вас?

– Нет, не запасся.

Игошин взял со столика стакан из-под чая:

– Вот эта посудина вполне сойдет. Мою настойку и стаканами можно пить, никакого вреда не будет, а, наоборот-с, одна польза!

– Что же, мы из одного стакана пить станем?

– А почему нет? Или у вас какая болезнь прилипчивая имеется?

Тараканов засмеялся:

– Да вроде Бог миловал.

– Вот и я ничем подобным не страдаю, поэтому давайте стакан.

– Я все же сейчас человека кликну, распоряжусь насчет рюмок.

– Тьфу, ты! Я и забыл, где нахожусь. Впрочем, мне простительно – семь последних лет сижу безвылазно в своей берлоге, в глуши тайги. Дальше Сретенска не выезжаю, да и там последний раз был три года назад.

Тараканов позвал матроса, распорядился насчет рюмок и стал резать медвежатину.

После третьей новые знакомые закурили.

– Ну и как вам в глуши тайги живется?

– Да живется, в общем, не дурно. Получаю двести рублей в месяц, имею прекрасную даровую квартиру с освещением и отоплением и еще клочок земли для хозяйства. Коровы свои, лошадь.

– Так это же прекрасно! В России исправники так не живут!

– Да, в материальном отношении здесь куда лучше. У меня урядники, пожалуй, не пойдут в Россию становыми приставами. Их у меня двое: один отставной штабс-ротмистр, а другой надворный советник с высшим образованием. Мне, не имеющему чина, прямо-таки неудобно ими командовать. Впрочем, я лишний раз и не командую, службу они знают прекрасно. С материальной стороны все хорошо, а вот с другой… Вам на государственной службе состоять не приходилось?

– Нет, всю жизнь на частных предприятиях тружусь, – соврал Тараканов.

– Тогда вы, пожалуй, меня не поймете. Но я все-таки постараюсь объяснить. Видите ли, на прииске две стороны: владелец с администрацией и рабочие. И я должен законные интересы обеих этих сторон одинаково блюсти: смотреть, чтобы среди приисковых воровства и иных каких беспорядков не было, но в то же время и от притеснений администрации их оберегать. Я должен быть беспристрастным арбитром. А разве я могу таковым быть, коли целиком и полностью со всеми потрохами от приискового начальства завишу? Ведь это оно мне и жалованье платит, и квартирой обеспечивает, и огородом. И как тут быть прикажете? В тысяча девятьсот седьмом году, я тогда только служить начал, летом началась на приисках эпидемия дизентерии и тифа. А надо вам сказать, что большинство рабочих у нас – китайцы, народ забитый и абсолютно не взыскательный. Вы знаете, они кузнечиков едят! Но в тот раз даже у них терпение лопнуло. Как-то утром собралась у моего дома толпа. Выхожу, спрашиваю, в чем дело, а они: «Насяльника! Васе булаголодие! Не мозем мясо кусать, совсем-совсем плохо мясо!» Я вижу, дело к беспорядкам идет. Приглашаю фельдшера, понятых и иду приисковый амбар осматривать. А к амбару на сажень не приблизиться – такая оттуда вонь. Закрыл я нос платком, зашел, открываю первую попавшуюся бочку с солониной, смотрю, а мясо все в червях! Составил протокол и велел всю эту гнилятину в болоте потопить. И что вы думаете? Вместо того чтобы за предотвращение бунта поблагодарить, начальство меня чуть с места не погнало. Управляющий приисками донес генералу, что я бракую годную провизию и тем причиняю приискам убыток. Вызывает тот меня и начинает распекать: «Если, говорит, вы не сумеете ужиться с вашей приисковой администрацией, то вам придется оставить службу». Я, естественно, начинаю оправдываться, все в подробностях рассказываю, говорю, что иначе поступить было нельзя, не то пожгли бы прииск китайцы. Генерал помолчал, потом встал и говорит: «На первый раз я ограничиваюсь предупреждением, а если подобное повторится – ищите себе другое место. И запомните: между вами и приисковым начальством должны быть мир и согласие, иначе вам у меня не служить». Вот и служу-с в мире и согласии. Порою так горько станет, что думаешь: плюну на все, уйду! Кое-что на черный день скопил, поищу другого места. И тут же мысль в голову: а как оно на другом-то месте будет? Не так же? Везде хорошо, где нас нет… Так вот и тяну до пенсии и не знаю, дотяну ли. Сейчас у нас управляющий ничего, с ним жить можно, только он скоро уходит. И кто после него будет, неизвестно. И ничего не сделаешь. Особое ведомство, приисковое. Здесь, батенька, Нерчинско-заводской округ! Давайте, милостивый государь, выпьем!

Опрокинув рюмку, Игошин тяжело вздохнул и глубоко затянулся. Меланхолически глядя через окно на темные силуэты тянущихся по берегам лесистых гор, он задумчиво барабанил пальцами по откидному столику. Потом посмотрел на часы:

– А что это мы как монахи в келье сидим? Может быть, на верхнюю палубу поднимемся? Как тут насчет женского полу?

– Я вовсе не против прогуляться, заодно и каюту проветрим.

Новоиспеченные приятели поднялись в кают-компанию. Тут и вправду было шумно и весело: за обеденным столом сидело человек двадцать, часть из них выпивала и закусывала, часть резалась в лото. За маленьким столиком у окна играли в преферанс. На противоположном от двери конце помещения стояло фортепьяно, за которым сидел длинноволосый господин и весьма недурно играл какой-то модный мотив.

– Ба! Да этот ухарь за пианино мне по службе знаком, – сказал пристав.

– Кто такой? – спросил Тараканов.

– Мошенник. Десять лет назад я в Сретенске надзирателем служил, в ту пору он и попал в поле моего зрения. Живым товаром торгует.

Чиновник сыскной полиции Тараканов про такую торговлю знал не понаслышке, но коммерсант Эриксон переспросил с недоумением:

– Чем, простите, торгует?

– Не чем, а кем. Дамами и барышнями.

– Это как-с?

– А вот так-с. Тут, батенька мой, не столицы, тут Сибирь! Шляются вот такие, как этот тапер, личности по пристаням и вокзалам да по разным увеселительным заведениям, знакомятся с разными женщинами и уговорами да посулами соблазняют их дальше на восток ехать. А там продают в дома терпимости.

– Ничего не понимаю? Это работорговля какая-то получается!

– Почему же работорговля? Большинство из этих дамочек по собственной воле соглашается ехать. Бывает, конечно, попадется какая-нибудь наивная курсистка, обманут они ее, наврут с три короба – или жениться пообещают, или чем другим прельстят. Но таких – единицы, а основная масса – по доброй воле. Да и те, кого соблазняют, быстро со своей участью свыкаются и начинают даже удовольствие от своего положения получать!

– А полиция куда смотрит?

– А что полиция? Жалоб к нам не поступает.

В это время к новым гостям кают-компании подошел один из давешних таракановских партнеров по преферансу в сопровождении высокой красивой дамы лет тридцати в великолепном шелковом платье. Она, обмахиваясь веером, так бесцеремонно уставилась на Тараканова, что Осип Григорьевич напрягся.

– Мадемуазель, разрешите познакомить вас с господином Эриксоном.

– Честь имею представиться, мадемуазель, – сказал Тараканов. – Людвиг Теодорович Эриксон, коммерсант, а это – мой приятель Федот Касьянович Игошин, пристав.

Дама, едва кивнув Игошину, протянула Тараканову руку для поцелуя:

– Фрейлейн Роза, певица. Где же такой милый мальчик все это время скрывался?

Глава 3

Эмилия была не так хороша, как на фотокарточке, и непонятно, ретушь была в этом виновата или парижская жизнь. Но узнал Кунцевич девушку без труда.

Он уже третий час сидел в почтовой конторе и успел прочитать от корки до корки две газеты. Наконец дверной колокольчик в очередной раз звякнул, и в контору зашла барышня в демисезонном пальто. В это время в очереди в окошко выдачи заказных писем стояли два человека. Мадемуазель Володко стала третьей. Как только Эмилия получила письмо, Кунцевич поднялся и пошел к выходу с таким расчетом, чтобы оказаться у дверного проема вместе с барышней. У дверей он, надевая шляпу, уронил бумажник, который был зажат под мышкой, а поднимая бумажник, уронил шляпу.

– Черт побери! – выругался Кунцевич по-русски.

– Месье русский? – с приятным удивлением в голосе ахнула Володко.

– Прошу прощения, мадемуазель. Я бы не стал ругаться, если бы знал, что меня кто-нибудь поймет. Еще раз прошу прощения.

– Ничего. Вы давно из России?

– Неделю.

– Как там?

– Все по-прежнему, стоит Русь-матушка. Разрешите представиться, мадемуазель. Надворный советник Ковалевич, Владислав Николаевич. Служу по ведомству путей сообщения. В Париже в командировке.

– Володко. Эмилия Эдмундовна.

– Pani Polak?

– Tak! Nie wiem, dużo języka ojczystego[24]. Боже мой, как чудесно встретиться в Париже с соотечественником! Вы даже не представляете, как приятно слышать родную речь. Рассказывайте мне скорее, как там на родине?

– Мадемуазель, я с удовольствием исполню вашу просьбу, но думаю, что в кафе нам будет удобнее. Я знаю неподалеку одно очень неплохое местечко. Позвольте вас пригласить?

– С удовольствием!

Однако получилось так, что Кунцевич больше слушал, чем рассказывал. Барышня буквально наслаждалась возможностью поговорить по-русски.

– Париж прекрасный город. Эти бульвары, эти кафе, это вино, эта еда. Все прекрасно. Первую неделю, две, три. А потом все начинает надоедать. И бульвары, и вино. А еда! Нельзя же питаться земноводными и насекомыми! Мясо подают полусырым. А суп! Вы ели их луковый суп?

– Ел, и, как и вы, не в восторге.

– Господи, как я хочу щей! Обыкновенных вчерашних щей, таких, которые наша кухарка делает. А пельмени! Полжизни отдала бы за наши сибирские пельмени. Вы знаете, у меня и батюшка, и матушка поляки, мы и в костел ходили, а не в церковь. Но во мне буквально нет ничего польского, кроме имени. Обоих дедов сослали в Сибирь в шестидесятых, папаше пять лет тогда было, а матушка и вовсе в Томске родилась. Боже, как я хочу в Благовещенск, как я хочу нашу зиму! Вы были здесь зимой? Тут зимой нет снега, вы представляете? Если снег выпадает, он сразу тает. Но в домах холодно. Мороза нет, а холодно. Они не топят! Они жалеют дрова! Я жила в первоклассной гостинице, так и там не топили! Я буквально мерзла. Господи, как я хочу домой.

– Осмелюсь спросить, что же вас здесь удерживает?

– Я не могу вам сказать. Не могу! – На глазах барышни показались слезы.

– Ну, ну, ну, не надо, не плачьте. Давайте лучше выпьем вина. Все-таки помимо плохого в Париже есть много хорошего. Вино, например. Вы какое предпочитаете?

– Сотерн.

– Гарсон! – позвал Кунцевич.

У самого дома пьяненькая Эмилия все-таки опять не удержалась от слез.

– Ах, Владислав Николаевич, какой вы чудесный. Я, к сожалению, сейчас не могу позвать вас в гости. Но я непременно хочу с вами встретиться еще раз.

– Так давайте встретимся. Если у вас неудобно, давайте опять в кафе.

– Давайте! Давайте завтра, в двенадцать там же? Только приходите непременно! Придете? Пообещайте, что придете.

– Обязательно буду.

Взяв извозчика, Кунцевич отправился на rue des Saussaies. Пообщавшись с Себилем, он вернулся в отель и наконец-то завалился спать.

На следующий день он был у Себиля в десять утра.

– За домом мы установили круглосуточное наблюдение. Володко там не зарегистрирована. Одну из комнат в ее квартире снимает некто… – начальник дирекции розысков посмотрел в бумаги, – Ку-цан-ко – слесарь-механик, подданный русского императора. Вам эта фамилия что-нибудь говорит?

– Куцанко? Нет, ничего не говорит. Фамилия малоросская, скажем так, не редкая. Она живет с ним?

– Да. Господин Куцанко работает в метрополитене. Работает недавно, до этого почти месяц был без места. Ранее работал в больнице Брока, там с мадемуазель и познакомился.

– Она там тоже работала?

– Нет, лечилась. Подхватила инфлюэнцию.

– Однако же как много узнали ваши люди за неполные сутки!

– Мы поговорили с квартирной хозяйкой. Наш инспектор пригрозил ей штрафом за несообщение о новой жиличке, вот она и стала такой словоохотливой.

– Жюль, вы не могли бы предоставить мне завтра автомобиль? И я на пару дней хочу переменить гостиницу, перееду в отель подороже. Барышне надобно пустить пыль в глаза, да и знают в «Тибре», по какому ведомству я служу. И еще, скажите, а где в Париже можно отведать настоящих русских щей?

Ровно в двенадцать он подошел к Эмилии, уже сидящей за столиком летней веранды кафе, и преподнес ей букет из дюжины алых роз.

– Ах! Какая красота! Спасибо.

– Эмилия, после вчерашнего нашего разговора я поставил перед собой задачу убедить вас в том, что Париж, несмотря на все его недостатки, прекраснейший город. Я думаю, что мне это удастся.

– А мне кажется, нет.

– Чтобы узнать, кто из нас прав, надобно проверить. Вы согласны?

– Эх, согласна! А что мы будем делать?

– Для начала перекусим.

– Да, да, пожалуйста. – Эмилия подвинула к нему меню.

– Нет, завтракать мы будем не здесь.

– А где?

– Поехали.

Он перевел ее через дорогу и открыл дверцу Peugeot «Bébé».

Глазки девушки заблестели.

Вечером глазки m-ll Володко блестели еще больше.

– Владислав, вы были правы. Париж действительно чудесный город. А щи в «Амбассадоре» почти такие же вкусные, как у нашей кухарки! Если бы мы заключили пари, вы бы получили приз.

– Да, жалко, что мы не заключили пари.

– И мне жалко. Вы мне покажете, где остановились?

Игошин и Тараканов вышли на палубу. Пристав был в наглухо застегнутой шинели и с корзиной в руках – пароход подходил к Соболиной.

– Еле от нее вырвался, – пожаловался Тараканов на певичку.

Пристав усмехнулся:

– Зачем же вы вырывались?

– Я женат, – пожал плечами Осип Григорьевич. – И счастлив в браке.

– Я, голубчик, тоже женат, и тоже счастлив, но вырываться от фрейлейн Розы ни за что бы не стал.

В это время хрипло и громко загудел пароходный гудок, избавив столичного сыщика от необходимости отвечать.

«Барон Корф» сделал крутой поворот и стал подходить к пристани. С мостика неслись отрывистые слова команды. На нижней палубе матросы гремели сходнями. Пассажиры суетились, готовясь к высадке.

На берегу под горою в слабо освещаемой керосиновыми фонарями темноте толпился народ. Через несколько минут, когда брошенные с парохода железные «концы» были укреплены на горе и даны сходни, началась высадка. Одни сходили совсем, другие за провизией в местные лавчонки, третьи просто прогуляться.

Игошин сердечно попрощался с Таракановым и поспешил по гибким сходням на берег.

Через полчаса раздался новый рев пароходного гудка, и движение по сходням усилилось, после второго гудка оно превратилось в беготню и наконец утихло. Вслед за третьим на горе сейчас же отпустили «концы», и матросы, ловко маневрируя на лодке, стали снимать сходни.

– Малый вперед! – скомандовал капитан в машинное отделение.

Пароход вздрогнул, зашумел колесами и стал медленно отходить от берега.

– Полный! – пронеслась с мостика новая команда.

Колеса громко захлопали в густой, илистой воде. Пароход сделал оборот и быстро понесся по течению. Пристанские огни стали отходить назад, тускнеть и меркнуть в темном пространстве.

Осип Григорьевич стоял на корме, за кают-компанией первого класса, и задумчиво смотрел на бурлящую внизу реку.

– Куда же это вы пропали, милостивый государь! – услышал он над самым ухом красивое контральто и вздрогнул.

– Ах, это вы, фрейлейн Роза!

– Да, это я. Решили сбежать? – Певица вплотную приблизилась к нему, обдав запахом вкусных духов и дорогого вина.

– Вовсе нет, просто приятеля провожал.

– Проводили?

– Да.

– Чего же тогда на палубе стоите, мерзнете?

– Воздухом дышу, в кают-компании уж очень накурено.

– А в вашей каюте не накурено?

– Мы с Федотом Касьяновичем давеча надымили, но я, когда уходил, открыл форточку, должно быть, уже проветрилось.

– А пойдемте-ка посмотрим.

Кунцевич проснулся от громких всхлипываний, и поначалу не сообразив, где находится, едва не спросил: «Таня, что случилось?»

Эмилия стояла у окна. Он подошел к ней и обнял сзади.

– Ты когда уезжаешь? – спросила девушка, не оборачиваясь.

– Не знаю, как дела закончу. За месяц должен управиться.

Она зарыдала в голос.

Мечислав Николаевич сел в кресло, посадил Эмилию на колени и прижал к себе. Когда она немного успокоилась, спросил:

– Может, все-таки расскажешь?

– Слава, а ты не знаешь, что положено за делание фальшивых денег? Каторга?

– Я не знаю, наверное, каторга, а что?

– А ведь на каторгу в Сибирь отправляют? Могут же и в Амурскую область отправить? Могут, я знаю, в Благовещенске полно ссыльных.

– Тебя-то за что на каторгу?

Она опять зарыдала, а потом стала рассказывать. Говорила около часа. Кунцевич слушал не перебивая, хотя иногда очень хотелось задать несколько уточняющих вопросов и кое-что записать.

– Все начиналось как в сказке. Первый раз я увидела его на нашей улице – он снимал комнату в доме напротив. Я сидела у окна, а он шел домой. Увидел меня, поклонился, я смутилась и отошла от окна. Потом мы несколько раз сталкивались на улице, он улыбался и кланялся. На Зимнем балу в дворянском собрании нас представили. Он стал бывать у нас дома. Мы гуляли, катались, ходили в театр. Роберт очень красивый мужчина, и я влюбилась в него через неделю после знакомства. После Пасхи он сделал предложение, я его приняла, родители нас благословили. Венчаться мы решили в Париже. Роберт говорил, что занимается пушниной, что во Франции у него есть имение, что после свадьбы мы станем жить на Лазурном Берегу.

Первые странности начались еще до нашего отъезда из России. Вдруг оказалось, что с нами едет Дунаевский и эта певичка, Саянина. Я удивилась и спросила у Роберта, к чему нам такие неинтеллигентные попутчики? Он ответил, что у них с Николаем Даниловичем общее дело, для которого его присутствие в Париже является обязательным. На мой вопрос, какие общие дела могут быть у управляющего гостиницей и торговца пушниной, Левенталь не ответил. Но потом я успокоилась – и Николай Данилович, и Наталья Патрикеевна оказались чудесными людьми, мы подружились. Время в дороге пролетело незаметно, и через месяц мы оказались в Париже. Здесь к нашей компании присоединился господин Рохлин – человек очень неприятный. Он все время молчал, никогда не улыбался, хотя и посещал вместе с нами разные увеселительные заведения. Пил он только крепкие напитки, причем пил в огромных количествах, но никогда не пьянел.

Мы пробыли в Париже около недели. С утра мужчины уходили по делам, к полудню возвращались, мы ехали обедать, ходили по магазинам, кутили в ресторанах. Через неделю мы уехали в Ниццу. Здесь странности продолжились. Роберт сказал, что теперь нам надо называться супругами Львовыми, и его теперь будут звать Николай, а меня – Ирина. Дунаевских он переименовал в Вернеров, а Рохлина – в Сигизмунда. Я взбунтовалась! Во-первых, имя Ирина мне никогда не нравилось, а во-вторых, я не понимала, к чему вся эта конспирация, ну не бомбисты же мы, в конце концов. Тут Левенталь расплакался и рассказал мне душещипательную историю. С его слов выходило, что он перешел дорогу каким-то страшным людям, что эти люди его всюду преследуют, и если найдут, то убьют. Поэтому-то он и вынужден сменить имя. При этом он сообщил, что к зиме все свои проблемы уладит, скрываться уже будет незачем, и мы сможем пожениться. Так ненавязчиво он отсрочил нашу свадьбу. После этого странности продолжились. Сначала вызванный Левенталем слесарь вставил в дверь мезонина замок, а потом в дом завезли какие-то машины, и несколько дюжих грузчиков полдня таскали их в мезонин. Роберт строго-настрого запретил всем живущим в доме заходить в эту комнату, сообщив, что проводит там какие-то фотографические опыты. Он стал пропадать в мезонине днями и ночами. Доступ туда кроме него имел только Рохлин.

Впрочем, поначалу все это беспокоило меня мало. Я наслаждалась курортной жизнью. Купальни, рестораны, бега, казино, танцы до утра, не жизнь, а сказка! Я даже начала немного от нее уставать. В августе Рохлин и Вернеры-Дунаевские уехали из Ниццы, и у нас с Робертом начался медовый месяц. Он прекратил свои занятия в мезонине, и мы все время были вдвоем. В середине октября наши сожители вернулись. Все были радостными и довольными. Их возвращение мы отметили в «Лондон-Хауз» – самом дорогом ресторане города. Роберт сказал, что нашим друзьям предстоит еще одна, на этот раз совсем короткая поездка, после которой мы будем обеспечены до конца своих дней, поженимся и поселимся там, где мне захочется. Он лучился счастьем. В конце месяца Рохлин и Дунаевские опять уехали. А второго ноября наступил крах. Мы вернулись из казино за полночь, дома нас ждала телеграмма. Левенталь прочитал ее и чуть не упал. В этот вечер он мне во всем и признался.

Эмилия опять заплакала, сделала несколько глотков заботливо поданной Кунцевичем воды и продолжала:

– Роберт хороший художник и гравер. Он родился и жил где-то в Курляндии и там стал заниматься фальшивомонетничеством. Его поймали, судили, приговорили в каторгу. Он бежал с поселения и стал жить по подложному паспорту. Дунаевский откуда-то прознал про это и заставил Роберта приняться за старое. Сначала они делали в Благовещенске четвертные билеты, но этого им показалось мало, и они решили перебраться в Европу, чтобы делать сторублевки. У нас нельзя было достать всего необходимого для этого, Роберт говорил, что в Сибири и краски порядочной нельзя купить. Мастерскую они устроили в мансарде, там Роберт и делал деньги. Летом Дунаевский с Натальей и Рохлиным отвезли часть денег в Благовещенск и там их удачно продали, но вторую партию решили сбывать в европейской России, уж очень долго до наших краев добираться. На границе Дунаевский попался, Рохлин это видел. Сам он прошел таможню благополучно и сразу же дал Роберту телеграмму. Нам срочно пришлось бежать из Ниццы. Мы перебрались в Париж. А здесь, здесь, – она опять заплакала, – здесь Левенталь меня бросил! Я не могла жить в страхе, постоянно перемещаясь с места на место, меняя имена и внешность. Я стала уговаривать Роберта сдаться властям. Но он и слушать меня не хотел. Сам не хотел сдаваться и меня не отпускал. Тогда я решила написать родителям и попросить выслать мне денег на обратную дорогу. Но письмо я отправить не успела – Роберт его нашел. У него появилась привычка рыться в моих вещах. Он вообще стал очень нервным и раздражительным, ему постоянно казалось, что за нами следят. Знаешь, мы могли в десять утра заселиться в гостиницу, а в двенадцать из нее уехать, так как коридорный имел подозрительный вид. Когда Левенталь узнал, что я пыталась снестись с родными, то рассвирепел. Он кричал, что если его арестуют, то на следствии он скажет, что я была прекрасно осведомлена о всех его делах и помогала ему делать деньги и что меня сошлют на каторгу. А потом он ушел. Ушел, не оставив мне ни копейки, даже не оплатив гостиницы. Через день меня попросили освободить номер. У меня оставалось всего несколько франков. Первую ночь я провела на вокзале, и у меня там стащили чемодан. От всего пережитого у меня сделалась нервная горячка, и я упала в обморок прямо на улице. Очнулась в больнице. Там и познакомилась с Олесем. Раньше он жил в Царстве Польском, но семь лет назад ему пришлось бежать. Что-то связанное с политикой, он подробности не рассказывает. Мне некуда было идти, и я переехала к нему. Я ему многим обязана, он неплохой человек, но… Олесь ненавидит все русское. Он даже не говорит по-русски, мы с ним исключительно по-французски говорим, представляешь? А я домой хочу! Я хочу в Благовещенск, к маме!

Она опять заплакала.

Кунцевич сжал ее в объятиях и стал укачивать, как маленькую девочку.

– Знаешь, Эмилия, а я, наверное, смогу тебе помочь.

– Чем? – В голосе девушки было столько надежды, что Мечиславу Николаевичу стало не по себе.

– Дело в том, что я знаком и с русским послом, и с префектом. Открою тебе секрет: в Петербурге собираются строить метрополитен. Наше министерство рассматривает два проекта: французский и английский. Французы и англичане буквально передрались между собой за нашу благосклонность, вложения-то предполагаются миллионные! Как они нас только не заинтересовывают! Кстати, эта гостиница тоже не за счет русского царя, а за счет Французской Республики. Я поговорю с послом и с префектом. Скажу им, что Левенталь тебя обманул, что ты ничего не знала. Ты дашь против него показания, поможешь его разыскать и всем будешь говорить, что про фальшивые деньги он тебе ничего не рассказывал. Тебя не за что будет привлекать.

– А когда они поймают Роберта? Он же про меня все расскажет!

– Кто же этому беглому каторжнику поверит?

– А вдруг поверят? Не знаю, мне надо подумать.

– Подумай. Подумай, что лучше – жить с бомбистом без единого су в кармане или увидеть родителей? Они небось о тебе все глаза выплакали.

Эмилия опять зарыдала.

Кунцевич жарко убеждал Себиля:

– Жюль, я двадцать лет в сыске, меня не обманешь. Я полностью в ней уверен, она к делам Левенталя не причастна, ее не за что арестовывать. Она согласна прийти к вам и все рассказать. Пусть будет свидетелем. Хороший свидетель всегда лучше, чем обвиняемый, против которого нет улик, правда?

– Вопрос с арестом решаю не я, а следователь, – потупив глаза, проговорил Себиль.

– Ну так попроси следователя. Ты же можешь его попросить?

– Могу, но послушает ли он?

– А ты проси поубедительнее, а? Попроси Жюль, я в долгу не останусь, ты меня знаешь. Давай вместе попросим!

Примчавшийся из Ниццы Легран и Дароль допрашивали Эмилию почти четыре часа. Когда она вышла из кабинета, то еле держалась на ногах. Кунцевич отвез ее в гостиницу.

– Мила, номер я оплатил до конца следующего месяца. Господа полицейские обещали после окончания следствия больше тебя здесь не задерживать. Они даже купят тебе билет до самого дома. Вот триста франков, на месяц этого должно хватить. А я уезжаю. Господин министр склонился к английскому проекту и срочно вызвал меня в Петербург. Поезд отходит через два часа.

– Я провожу!

– Нет. Долгие проводы, лишние слезы.

Она бросилась ему на шею. Кунцевич отстранил ее, поцеловал в щеку, развернулся и ушел. Так стыдно ему еще никогда не было.

Глава 4

– Людвиг Теодорович, проснитесь! Ну проснитесь же! Ну, кому говорю!

Тараканов нехотя раскрыл глаза. Роза не давала ему спать всю ночь и угомонилась только под утро. Коллежский секретарь уснул совершенно измочаленным. Но молодой организм взял свое: тех двух-трех часов, которые она предоставила ему для отдыха, вполне хватило для восстановления сил. Он повернулся лицом к своей гостье и провел рукой по ее спине.

– Хватит, хватит, Людвиг, не до любви мне сейчас. Голова раскалывается, такое впечатление, что в ней духовой оркестр играет. Причем играет не в лад. Хватанула я вчера лишнего. Извольте, милостивый государь, распорядиться насчет шампанского.

Тараканов нехотя встал и начал одеваться. Когда он вернулся в каюту с ведерком, из которого выглядывало горлышко бутылки, Роза сидела на кровати, закутавшись в одеяло.

– Вы в Париж, что ли, за шампанским ходили? Я уж думала, не дождусь! Ну, не стойте столбом, открывайте скорее!

Певица опорожнила бокал в три глотка и тут же потребовала наполнить его снова. Теперь она только пригубила вино, потом достала из сумочки длинный мунд-штук, вставила туда тонкую папиросу и выжидательно уставилась на господина Эриксона. Тот спохватился и полез в карман пиджака за спичками.

– Сейчас допьем, и я к себе пойду, спать завалюсь. Ты без меня не скучай. Вечером встретимся в кают-компании. У нас на пароходе такой прекрасный аккомпаниатор объявился, под его игру петь одно удовольствие. Сначала я спою, потом в лото будем играть, на вино. Ну потом ужин, а потом… Потом ко мне пойдем, а то кровать у тебя больно узка. А сейчас, сделай милость, сходи погуляй, мне надо носик попудрить.

Когда подруга ушла, Тараканов быстро разделся и юркнул под одеяло.

Жизнь на пароходе благодаря постоянному пассажирообмену на пристанях не прекращалась даже в глухую полночь, а с рассветом начинала просто кипеть. Громадный медный куб с кипятком, топившийся от пароходного котла, всегда был к услугам палубных пассажиров, поэтому чаепитие у них продолжалось беспрерывно. А какое чаепитие без водки! С самого раннего утра на нижней палубе раздавался звон стаканов, пьяный смех, женский визг, треньканье гармошки. Но этот шум спать Тараканову не мешал абсолютно.

Проснулся он только в два часа дня, побрился, умылся и в ожидании самовара вышел на палубу. Пароход шел еще среди диких, безлюдных гористых берегов Шилки. Воздух был чистым, влажным, глубоко проникающим в грудь.

Раздался гудок – впереди показалась Покровка. Около нее с Шилкой сливалась приходящая из Монголии Аргунь, и образовывался Амур, несущий свои воды в ледяное Охотское море. Отсюда начиналась граница Китая, идущая по правому берегу реки на громадном протяжении, до устья Уссури. Тут уже против каждого русского поселения располагались китайские села и городки с игрушечными глиняными крепостями, гарнизонами войск, меланхоличными «ходями», культяпыми женщинами, грязными ребятишками и лавками с дешевым беспошлинным товаром, преимущественно спиртом и поддельными винами, предназначенными для русских обитателей края.

Пристали и отчалили от вытянувшейся вдоль реки Покровки, приняв одних пассажиров и выпустив других. В четыре Тараканов пошел в кают-компанию обедать.

Когда откушали, один из вчерашних партнеров предложил господину Эриксону отыграться, но тот решительно отказался.

Он подошел к фортепьяно и попытался двумя пальцами изобразить «собачий вальс». Настя учила его играть, но у нее ничего не получалось – Осипу Григорьевичу медведь наступил на оба уха. От воспоминаний о жене ему сделалось стыдно.

– Ах, оставьте, молодой человек, оставьте! Сейчас должен специалист прийти, – сказал кто-то из пассажиров.

– Да, я наслышан о прекрасном аккомпаниаторе. Он каким классом путешествует?

– Они-с в санитарном отделении едут, – ответил собиравший со стола посуду официант.

– Что так? Приболел?

– Нет-с. Мест-то классных на всех не хватило, вот капитан там их и разместил. Они большой компанией едут-с.

Вспомнив вчерашний разговор с приставом, Тараканов решил посмотреть на загадочного тапера.

Аккомпаниатор действительно оказался в санитарном отделении, в обществе трех дам и какого-то угрюмого субъекта.

Две спутницы тапера – барышни лет двадцати пяти, одна блондинка, другая шатенка, сидели за вязаньем и весело болтали между собой. Третья же, очень хорошенькая, юная, почти девочка, выглядела взволнованно-испуганно. Ее большие черные глаза пугливо бегали по сторонам.

– Добрый день! – обратился Тараканов сразу ко всем присутствующим. – Где тут аптека, не скажете, а то у меня зуб что-то заболел.

Тапер указал на каюту направо.

Через несколько минут Тараканов вышел от фельд-шера, держась рукою за щеку.

– Ну как, помог вам местный эскулап? – поинтересовался тапер.

– Кажется, стало лучше, зуб занемел… Прошу прощения, что сразу не представился. Эриксон Людвиг Теодорович, коммерсант.

– Очень приятно. А я – Рамышевский Александр Васильевич, музыкант. Это – моя супруга Наталья Петровна, а это – сестрица ее Анна Петровна.

– Эриксон, – еще раз представился Тараканов, пожимая дамам руки. – А я бы никогда не сказал, что вы сестры.

– Это от того, что я похожа на мать, а она на отца, – засмеялась стройная шатенка, поглядывая на свою пухленькую сестренку.

Тараканов ждал дальнейших представлений, но, к его удивлению, их не последовало.

– Вы обедать не ходили? – спросил он у Рамышевского.

– Мы еще в двенадцать откушали, у нас первая смена. Но сейчас все равно наверх пойдем.

– Тогда я вас провожу.

Компания поднялась по трапу на верхнюю палубу, но ни девушка, ни угрюмый субъект за ними не последовали.

За сутки путешествия часть пассажиров высадилась, и на пароходе стало свободнее.

– А этот мужчина и барышня, что с вами едут, разве не в вашей компании? – спросил Тараканов у тапера.

– Нет… То есть я их знаю, только они едут отдельно от нас. Это брат с сестрой. Что, понравилась барышня? – ухмыльнулся Рамышевский.

Тараканов смутился.

– Да я просто так спросил… Вы нас не познакомили, вот я и поинтересовался.

– В лото, что ли, поиграть? – перевел тапер разговор на другую тему.

Они зашли в кают-компанию. Сестры, как оказалось, не скучали. Рамышевский и Тараканов нашли их в обществе Розы, пассажира первого класса приисковика Дуцкого и элегантного подрядчика-москвича, бритого и больше похожего на актера, чем на коммерсанта.

– Ну наконец-то вы пришли, Людвиг Теодорович! А я уж вас искать начала. Вы где прятались? – Роза протянула ему руку для поцелуя. – Садитесь за наш стол. И прикажите подать шампанского.

«Эдак мне в Благовещенске штаны придется закладывать», – подумал Осип Григорьевич, подзывая официанта.

Однако в этот вечер много тратиться не пришлось – Дуцкий и москвич-подрядчик, носивший совершенно не подходившую ему фамилию Богомолец, устроили соревнование в щедрости и заставляли стол все новыми и новыми напитками и закусками. Соревновались они и в привлечении внимания Розы, и той стало совершенно не до Тараканова. Осип Григорьевич даже почувствовал укол ревности.

В десятом часу вечера слегка пьяный сыщик вышел из кают-компании подышать свежим воздухом. Ночь была лунной и теплой, но с реки тянуло прохладой.

«Интересно, а почему барышня из санитарного отделения и ее брат ни вчера, ни сегодня вечером не приходили в кают-компанию? Ведь здесь без общества можно со скуки умереть! Странно все это. А пойду-ка я их навещу и приглашу в наш коллектив». Осип Григорьевич, пошатываясь больше от качки, чем от выпитого вина, спустился вниз по трапу и вскоре очутился рядом с лазаретом. Барышня стояла у леера и смотрела на темный далекий берег.

– Кхм, – дал знать о себе сыщик.

Девушка вздрогнула, обернулась и прижала руку к груди.

– Господи, как вы меня напугали!

– Прошу прощения, мадемуазель, не хотел, ни в коем случае не хотел-с. Разрешите представиться – Людвиг Теодорович Эриксон, коммерсант. Что же вы одна здесь скучаете?

Барышня опять вздрогнула, подняла на него испуганный взгляд и тотчас снова опустила голову:

– Так…

– Почему наверх не идете?

– Не пускают…

– Кто же это вас не пускает?

– Брат…

– Так что же вы его слушаете? Разве вы ребенок?

Тут Тараканов увидел, что девушка вся сжалась и смотрит куда-то позади него. Осип Григорьевич обернулся. Сзади стоял угрюмый брат барышни.

– Прошу оставить нас, милостивый государь, – хриплым басом сказал он, – мала сестрица еще по разным компаниям шляться. Пойдем-ка спать ложиться, Люся.

Брат решительно взял барышню под руку и повел к санитарному отделению. Она так и шла – съежившись и опустив голову.

Когда Тараканов подходил к кают-компании, ее дверь раскрылась настежь и на палубу буквально вывалились Дуцкий и Роза. Певица схватила голову приисковика двумя руками и с такой страстью впилась ему в губы, как будто хотела выпить из него всю кровь. Осип Григорьевич как можно бесшумнее ретировался.

Глава 5

Из показаний Володко стало известно, что их с Левенталем последним совместным местом жительства в Париже был Hotel de Winchester, помещавшийся в доме 36 на rue de Londres. Эмилия рассказала, что Роберт в Париже стал представляться Александром Голяшкиным. Согласно журналу учета постояльцев, месье Alexandre Golyashkin выписался из гостиницы на родину. Чины бригады по наблюдению за меблированными комнатами подняли свои алфавиты и установили, что господин Голяшкин ни в какую Россию не уезжал, а перемещался по Парижу, регулярно регистрируясь в различных меблированных комнатах. С последнего своего места жительства он съехал совсем недавно, снова указав, что убывает на родину. Больше месье Голяшкин в парижских отелях, меблированных комнатах и частных домах не регистрировался. Ниточка опять оборвалась.

Хозяин меблированных комнат, в которых Голяшкин прописывался последний раз, – месье Пишон, в десятый раз повторил свой рассказ, в сотый раз проклял своего постояльца и вытер пот со лба.

Кунцевич поднялся со стула, налил воды из графина и подал стакан Пишону. Тот с жадностью отпил половину.

– А много ли было вещей у господина Голяшкина? – спросил сыщик у хозяина меблирашек.

– Один ручной саквояж и дорожный чемодан.

– Он уехал внезапно или заранее предупредил об отъезде?

– Заранее предупредил. Он попросил приготовить ему счет вечером накануне отъезда, утром рассчитался и уехал.

– На чем уехал?

– На такси.

– Вы заказывали мотор?

– Да, я, еще с вечера.

– В каком гараже?

Допрос шофера такси много не дал. Он припомнил, что отвозил постояльца Пишона на Северный вокзал. Там пассажир расплатился, позвал фактора и удалился восвояси. С Северного вокзала ежедневно уезжало огромное количество пассажиров, поэтому искать носильщика, помогавшего нести багаж Левенталю, казалось занятием бесполезным. Но Кунцевич настоял на том, чтобы всех их опросили. Инструктируя инспекторов, он попросил их особенно подробно расспрашивать носильщиков о тех пассажирах, которые внезапно передумали уезжать. Кроме этого, сыщик надеялся, что в поисках беглого каторжника поможет его портрет, нарисованный со слов Эмилии полицейским художником.

Никто из артели ни по словесному портрету, ни по рисунку не узнал Левенталя.

– Месье инспектор, я смотрю не на лица, а на багаж, – отвечали носильщики.

Пассажира, раздумавшего уезжать, тоже никто не припомнил.

Кунцевич с Себилем сидели на открытой веранде кафе и пили бордо.

– А они точно всех опросили?

– Слава! – с упреком ответил начальник французских сыщиков. – За своих людей я ручаюсь, они опросили всех.

Надворный советник барабанил пальцами по столу.

– Нет, не мог он уехать в Россию, делать ему там нечего.

– Ему вовсе не обязательно было уезжать в Россию. С Северного вокзала можно уехать в сотню мест. В Берлин, например.

– Можно. Но я чувствую, что он в Париже. Сердцем чувствую. У меня за годы сыскной службы особое чувство выработалось, и оно меня еще никогда не подводило. Зачем ему уезжать, Жюль? Он здесь живет довольно давно, имеет связи, имеет деньги, раз позволяет себе платить за гостиницы. А для переездов из страны в страну нужен паспорт. Зачем лишний раз предъявлять властям подложный вид? Да и боится он быть узнанным на границе. Он, как любой обыватель, переоценивает наши возможности. Наверняка думает, что каждый полицейский и таможенник Европы хранит в нагрудном кармане своего мундира его фотографию. Нет, не уезжал он.

– Значит, будем искать, что нам еще остается делать.

– А где можно раздобыть списки носильщиков? Как ваши люди определили, что опрошены все?

– Списки мы взяли в профсоюзе.

– У вас что, все носильщики – члены профсоюза?

– Ну да, а как иначе?

– Может, у вас и в полиции есть профсоюз?

– Пока нет, но мы думаем над этим.

– Совсем вы в своей Европе с ума посходили. Может быть, и для блядей скоро профсоюз устроите?

Себиль рассмеялся:

– Эка ты хватил!

– Жюль, одолжи мне список носильщиков, пожалуйста.

Следующие три дня Кунцевич провел на вокзале. Вместе с ним ходил один из людей Себиля. Инспектор показывал факторам свой значок, а Кунцевич задавал вопросы. Отвечали носильщики с явной неохотой. Каждому из них Кунцевич показывал портрет Левенталя и обещал награду в двадцать франков за любые сведения о нем. Услыхав о награде, носильщики становились словоохотливее, начинали внимательно разглядывать рисунок, но вновь, уже с явным сожалением, пожимали плечами. Последний вопрос, который задавал им Кунцевич, французскому коллеге явно не нравился:

– Месье, а вас уже спрашивали полицейские об этом господине?

– Да, спрашивали, и я им рассказал ровно то, что и вам.

Когда они отошли от очередного артельщика, француз спросил:

– Вы нам не доверяете, месье?

– Доверяй, но проверяй, – ответил ему Кунцевич по-русски, ставя галочку напротив еще одной фамилии из списка.

В конце третьего дня он неожиданно услышал «нет» в ответ на последний вопрос:

– Никто меня об этом господине не спрашивал, – сказал здоровяк-носильщик, уставившись на рисунок.

Надворный советник, уже поставивший галочку напротив фамилии носильщика, уронил карандаш.

– А вы последние пять дней были на службе? – голос у Кунцевича немного дрожал.

– Нет, месье, мы с Анри только позавчера вернулись из деревни. Наша сестра выходила замуж, месье, и мы отпрашивались у артели на три дня.

– А Анри, стало быть, ваш брат?

– Да, месье, родной брат.

– А где его можно найти?

– Он сегодня выходит в ночь, значит, спит дома.

– Будить я его не буду. Когда он начинает работать?

– В восемь, месье. Я закончу, а он начнет.

– Не могли бы вы меня с ним познакомить?

Анри долго вертел в своих лапищах рисунок и в конце концов сказал:

– Кажется, видел я этого господина, месье.

– Расскажите, пожалуйста, о нем поподробнее. Где вы его видели, когда?

– С неделю назад. Я дежурил днем. Стоял у входа на вокзал, со стороны улицы. Подъехало авто, из него вылез этот месье и позвал меня. Чемодан у него был небольшой, но такой тяжелый, что мне пришлось закинуть его на спину. Я потащил чемодан к багажному отделению, но месье потребовал нести его к поездам. Я ему объяснил, что с чемоданом его в вагон не пустят, но он отругал меня, назвал ослом и велел тащить чемодан к платформе. У начала платформы он велел мне поставить чемодан на землю, дал франк и сказал, что я свободен. Я удивился, ведь с платформы, к которой я принес его багаж, поезда не отходят, они туда приходят месье, там и в то время стоял поезд, пришедший из Берлина. Но, помня про осла, я ему ничего не сказал. Я отошел в сторонку и принялся наблюдать, хотел потешиться над этим месье. Я думал, что он вскоре поймет свою ошибку, начнет звать носильщика, тут я подбегу и заработаю еще денег. И действительно, месье вскоре стал звать носильщика. Я подбежал, взял чемодан и стал ждать приказаний, но опять нарвался на грубость. Месье назвал меня дубиной, спросил, долго ли я еще буду считать ворон, и велел нести чемодан к извозчику. Я отнес. Месье уехал, дав мне еще франк. Два франка за осла и дубину не так уж и плохо, не правда ли, месье?

– Два хорошо, а двадцать лучше, – сказал Кунцевич, отсчитывая купюры. – Номер извозчика, конечно, не запомнили?

– Нет, не запомнил. Гастон, ты не помнишь, какой у Шарля номер? – спросил Анри у брата.

– Нет, не помню.

– Простите, у какого Шарля? – Кунцевич напрягся.

– Шарль – это извозчик, к которому сел тот странный месье. Но его номер я не помню.

– Ты и правда дубина, – сказал Кунцевич по-русски, а по-французски спросил: – А вы не знаете, месье, где мне найти этого Шарля?

Тараканов в одиночестве сидел в кают-компании и с удовольствием хлебал превосходные щи с говядиной.

– Людвиг, вы должны меня понять! – Роза села напротив и положила ему руку на руку.

Осип Григорьевич поперхнулся.

– Вы славный, милый мальчик, мне было очень хорошо с вами. Но… Я должна думать о будущем! Вы же не собирались обеспечивать мое будущее? Верно? – Она пыталась поймать его взгляд, но Тараканов все время отводил глаза. – Не собирались… А Дуцкий… Да, Илья Прокофьевич немолод и некрасив, но… У него большие связи в Благовещенске, он обещал мне ангажемент. Нам, женщинам, очень тяжело без покровителя. Я ехала в Амурскую область на свой страх и риск, и, если бы не нашла места, это была бы катастрофа. Понимаете? Вы должны понять и простить меня. Ну, прощаете? Прощаете?

Тараканов опустил ложку, которую весь этот монолог держал у рта.

– Кто я такой, чтобы вас в чем-то упрекать, фрейлейн Роза?

– Значит, друзья?

– Ну конечно, друзья!

– Вот и прекрасно! Тогда я приглашаю вас в свой кафешантан. Приходите в первый же вечер по приезде. Дайте слово, что придете!

– Обязательно буду.

Певица обворожительно улыбнулась, встала из-за стола и, наклонившись к самому уху коллежского секретаря, прошептала:

– Ну не будет же он находиться при мне неотлучно! У приисковиков столько забот!

Она повернулась и хотела уйти, но Тараканов ее остановил. Ему в голову пришла одна идея.

«Здравствуй, дорогая Настенька! Пишу тебе с парохода и надеюсь через пару часов отправить письмо из станицы Джалинды, где есть почтовая контора. Сколько оно будет до тебя идти, Бог весть, но все равно придет раньше, чем мы увидимся воочию. Если бы ты знала, Настюша, как я по тебе соскучился! Казалось бы, с момента нашей разлуки прошло так мало времени – и трех недель нет, а я уж от тоски по тебе и места себе не нахожу».

Дверь отворилась без стука, и в каюту влетела Роза.

– Людвиг! Ты должен ее спасти!

Поручение Осипа Григорьевича расспросить странную пассажирку фрейлейн Роза приняла с большой охотой – она оказалась падкой на все таинственное и загадочное. Организовать встречу с барышней для кафешантанной дивы не составило никакого труда. Она спустилась в санитарное отделение якобы в поисках лекарства от мигрени, походя очаровала угрюмого братца пассажирки и поволокла его в кают-компанию. «Угрюмый» взял сестру с собой. Они уселись играть в лото с Дуцким и москвичом, а через некоторое время дамы уединилась в туалетной комнате. Там-то Роза и услышала исповедь барышни.

Оказалось, что Люся, Людмила Стахеева, – гимназистка шестого класса одной из иркутских гимназий. Отец ее, крупный промышленник, всецело занятый своими делами, много внимания дочери уделять не мог. Она часто ссорилась со старшими сестрами, а мать в этих ссорах не всегда занимала ее сторону. В общем, ей жилось ужасно. Они с родителями иногда выезжали в театр, и там Люся видела свободную, красивую жизнь артистов. В прошлом году девочка из их гимназии, Лена Плетнева, сбежала с одним актером и, по слухам, очень недурно устроилась во Владивостоке. А тут еще и переэкзаменовка по двум предметам! В общем, в апреле Люся решилась бежать. У нее было пятьдесят рублей – скопила от щедрот родителя. Убежали вдвоем – отправиться в Благовещенск пожелала и лучшая Люсина подруга, Катя Голубцова, незадолго до этого исключенная из гимназии за «громкое поведение». Люся купила им обеим билеты на московский скорый, и они отправились в путь.

В вагоне Катя познакомилась с молодым железнодорожником, ехавшим на службу в Сретенск, и все время проводила с ним, а под самым Сретенском заявила, что к Лене Плетневой не поедет и остается с любимым человеком, который обещал жениться.

Люся хотела было уже вернуться домой, но тут познакомилась с Рамышевским и его дамами. Они уговорили ее ехать вместе с ними в Благовещенск, пообещав довезти ее до города на свой счет и устроить в театр, а потом она из жалованья должна была вернуть им все расходы. Она согласилась. На пароходе к ней приставили «брата». Тут она начала догадываться, что эта компания затевает что-то плохое.

– А тапер-то, тапер каков! Никогда бы на Александра Васильевича не подумала! Осип Григорьевич, мы должны помочь Люсе! – Роза буквально кипела от негодования.

«Ну вот, все узнал, на свою голову. Что теперь делать-то? Объявиться и арестовать эту шайку-лейку? Тогда можно на следующей пристани выходить и домой возвращаться – в Благовещенске мне делать будет нечего. Действовать как частное лицо? Сообщить капитану, что я случайно узнал о судьбе девушки, и попросить его арестовать Рамышевского? А вдруг на пароходе едут те, кого я ищу? Да тот же Рамышевский может быть причастен к сбыту фальшивых денег. И как тогда мне перед ним блатного изображать? Что это за бандит, который других бандитов полиции в открытую сдает. Нет, ни так, ни эдак делать нельзя».

Осип Григорьевич подумал-подумал, потом порылся в саквояже, достал оттуда какой-то предмет, сунул его под пиджак и пошел в санитарное отделение, попросив Розу подождать его в кают-компании.

– Доброе утро, мадам, здравствуйте, Александр Васильевич! – поприветствовал он Рамышевского, пившего со своими дамами чай. – Позвольте вас на минуточку.

– Людвиг Теодорович! Да вы заходите, чайку с нами выпейте!

– Спасибо, пил уже. Мне крайне срочно надобно с вами поговорить.

– Так я слушаю вас.

– Надобно поговорить конфиденциально, милые дамы, прошу прошения. Не могли бы мы с вами прогуляться?

Они вышли на палубу.

– Я весь внимание!

– Продайте мне барышню, Александр Васильевич.

– Простите? – Лицо тапера выражало неподдельное изумление.

«А он не только музыкант хороший, он и артист великолепный», – усмехнулся Тараканов.

– Я дам вам сто рублей. Уж очень барышня пикантная. В Благовещенске, по всей видимости, мне придется надолго задержаться, а я слышал, что с дамами там беда. Пользовать случайных не хотелось бы – дурных болезней, знаете ли, боюсь, жена дома ждет. Так что ваша «сестричка» мне в самый раз.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – сказал Рамышевский, но в голосе его уже не было ни возмущения, ни удивления.

– Да все вы понимаете. Вы же ничем не рискуете, Александр Васильевич. Я сейчас вам отдам деньги, вы передадите мне барышню, и все хлопоты, с ней связанные, лягут на мои плечи. Или в городе вам за нее обещали больше?

– Больше, гораздо больше.

– Сколько?

– Триста.

– Сойдемся на двухстах. У меня с собой просто больше нет наличных. Я думаю, чек вас не устроит?

– А почему я должен отдавать вам за двести то, что стоит триста?

– Видите ли, господин Рамышевский, я привык брать в жизни то, что хочу. Я хочу эту барышню. И если вы мне ее не отдадите на предложенных сейчас условиях, я заберу ее по-другому.

– Это как-с?

– А вот так-с! – Тараканов поглядел по сторонам, выхватил из-за пояса «Смит и Вессон» и приставил его к подбородку тапера, другой рукой взяв его за отворот пиджака. – Ну?

– Давайте ваши двести рублей, – прохрипел Рамышевский.

Осип Григорьевич сунул револьвер за брючный ремень, достал бумажник и вытащил из него две радужных.

– Будьте любезны, прикажите вашему «угрюмому» завтра, прямо перед прибытием, проводить барышню до моей каюты. И «очки ее липовые»[25] мне передать не забудьте!

– «Очков» нет. Мы с ней случайно познакомились, перед самым отбытием. Не успели сделать.

– Вообще-то за это полагается скидка.

Извозчик Шарль, едва взглянув на рисунок, сказал:

– Я отлично помню этого господина.

– Чем же он вам так в душу запал? – удивился Кунцевич.

– Дело в том, месье, что у меня есть договоренность с хозяином меблированных комнат рядом с Северным вокзалом, на Quai d’Orsay. В Париже жизнь дорогая, месье, приходится вертеться. Я вожу хозяину постояльцев, он мне дает за это процент. И вот посадил я этого месье и начал уговаривать ехать к моему знакомому. А тот ни в какую, вези, говорит, на rue Mouffetard, и все. Ну дело хозяйское. Я ему цену сказал, он согласился. Повез я его, а от вокзала до этой улицы восемь километров. Ехали почти час. Приехали, а он сует мне сто-франковую купюру. Я ему: «Побойтесь Бога, месье, где же я вам возьму сдачу!» А он говорит: «Нет сдачи, значит, вез даром». В общем, поскандалили мы. Хорошо, хозяин меблирашек, в которые этот месье приехал, расплатился со мной. И то месье велел ему дать мне только полтора франка, без чаевых, как по таксе положено. Это за такой-то конец! Я вам так скажу, лучше полдня стоять у вокзала без дела, чем таких пассажиров возить, месье.

– Вы мне очень помогли, любезный. Вот обещанные двадцать франков. И последний вопрос: номер дома на rue Mouffetard какой?

– Дом восемьдесят, месье.

– Большое спасибо.

Себиль перешел на «вы» и даже пытался выговорить «Мечислав Николаевич», но после третьей попытки эту затею бросил:

– Слава, вы даже не представляете, как мне стыдно за своих людей! Даже не представляете.

– Брось, Жюль. Люди склонны ошибаться. Ты думаешь, мои балбесы таких финтов не выкидывают? Знаешь, как я с этим борюсь? Заставляю записывать имена и адреса всех опрошенных и иногда их проверяю. Если имя человека указано в рапорте, а он говорит, что никто из сыскной с ним не беседовал, мой инспектор получает по шапке.

– Хорошая практика. Надо ввести у себя такую. Теперь к делу. Левенталь жил на rue Mouffetard под фамилией Иванов. Роберт Иванов. Целые дни проводил дома, гулять выходил только по вечерам, ненадолго – до ближайшего кафе, где пил кофе и коньяк, и обратно. Чем занимался в номере, неизвестно, так как настоятельно просил хозяина его не беспокоить и без разрешения в номер не заходить. Съехал он шестого мая.

– Два дня назад! Черт возьми, Жюль!

– Подожди, Слава, не спеши отчаиваться. Уехал он не навсегда – комнату оставил за собой. Мы ее по-тихому осмотрели. Там остались его вещи – пара костюмов, чемодан. Хозяину Левенталь сказал, что вернется через пару недель, сказал, что едет на Лазурный Берег, развеяться.

– Может, костюмы он оставил для отвода глаз, а в чемодане кирпичи?

– Нет. Костюмы дорогие, сшиты по последней моде, просто они шерстяные, такие летом не носят. И в чемодане не кирпичи, а кое-что очень интересное. Там клише сторублевки.

– Значит, точно вернется! Как всякий художник, фальшивомонетчик никогда без нужды не бросит свой инструмент. Сдается мне, Роберт Иванович поехал присматривать местечко для новой фабрики. И непременно должен возвратиться. Жюль, надобно поискать отпечатки пальцев этого проходимца на его вещах, они обязательно должны быть в наших картотеках. И у меня к тебе будет огромная просьба – когда мы его арестуем, об этом не должен пронюхать ни один газетчик!

На следующий день у хозяина меблирашек появился новый слуга – деревенский увалень, говоривший на бретонском диалекте, а Кунцевич написал на службу рапорт и попросил перевести ему еще 400 рублей. Выданная на командировку тысяча кончилась.

Роберт Иванович появился в меблированных комнатах во второй половине дня 18 мая и потребовал в номер кофе. Бретонец принес ему кофейник, получил свое су и удалился. Через полчаса у меблирашек остановился автомобиль летучей полиции. Арестовывать фальшивомонетчика явился сам Дароль. Он поднялся на второй этаж в сопровождении трех инспекторов и хозяина. Отельер открыл дверь в номер Левенталя запасным ключом и сразу же бросился наутек. Роберт Иванович, увидев вошедших в его номер людей, кинулся было к окну, но, заметив под окном дюжего полицейского и слугу-бретонца, опустился на кровать. На преступника надели наручники и повели в автомобиль.

В это же время два инспектора летучей полиции поднимались в квартиру господина Куценко в доме 33 по rue Lacepede. Следователь решил арестовать и мадемуазель Володко. Уговоры Себиля не помогли.

А вскоре Мечислав Николаевич получил весточку с родины.

Часть 3

Глава 1

В Благовещенск пароход прибыл в четыре дня, опоздав на шесть часов. Едва бросили на пристани сходни, полиция загородила выход и стала проверять паспорта выходящих по одному пассажиров.

– Вы меня, Люсенька, не бойтесь, – попросил Осип Григорьевич барышню, которая сидела в углу каюты и смотрела на него, как затравленный зверек, – я вам вреда не сделаю. Сейчас сойдем на берег, поместимся в гостиницу, в разные, разумеется, номера, я дам телеграмму вашему папеньке, и он за вами скоро приедет.

Девушка продолжала глядеть на него недоверчиво.

– Вот вам крест святой. – Тараканов размашисто перекрестился.

Люся сразу успокоилась.

Тараканов появился на сходнях в плотном потоке пассажиров. В одной руке он держал чемодан, а другой поддерживал девушку, которая несла корзину со своими пожитками. Проверявший документы околоточный полистал паспорт Осипа Григорьевича, потом внимательно посмотрел на Люсю и спросил:

– Прошу прощения за бестактный вопрос, мадам, но все же: сколько вам лет?

– Восемнадцать! – с гордостью ответила Люся.

– Странно. А согласно паспорта вам двадцать.

– Ну какая же женщина правдиво ответит на вопрос о своем возрасте, господин околоточный, – осуждающе качая головой, парировал Тараканов.

Сзади напирала толпа спешащих на берег людей, поэтому околоточный, на секунду задумавшись, вернул Осипу Григорьевичу паспорт.

Бюрократы из градоначальства не успели к отъезду Тараканову подготовить новый паспорт, и ему пришлось использовать наиболее подходящий из изъятых сыскным отделением. Так он и стал Людвигом Теодоровичем Эриксоном, на счастье Осипа Григорьевича, имевшим супругу Федосью Яковлевну.

Через полчаса коллежский секретарь занял два смежных номера в меблированных комнатах на Бурхановской и заказал самовар. Люся сразу повеселела и стала беззаботной. Единственно, что ее огорчало, так это отсутствие картонки со шляпкой, забытой у «брата».

– Папенька вам новую купит, не переживайте, – утешил ее Осип Григорьевич.

– Как же, купит, – девушка помрачнела. – Ох и достанется же мне от него! Пожалуй, что и выдерет. Вот что, Людвиг Теодорович, не посылайте отцу телеграмму.

– Это как же? Да они с мамашей небось по вас с ума сходят!

– Не сходят, я оставила дома записку, что боюсь переэкзаменовки и поэтому уезжаю к Катиной тетке погостить, и Катя то же самое у себя дома сказала. Если папаша узнает, что я очутилась в Благовещенске, он меня убьет, а так – просто поругает.

Немедленно извещать Люсиного родителя не входило и в планы Тараканова – если за Осипом Григорьевичем уже стали наблюдать, то скорый приезд папаши так задорого купленной барышни мог бы показаться подозрительным. Поэтому коллежский секретарь легко поддался на уговоры своей подопечной, решив дать в Иркутск телеграмму сразу же после того, как справится с поручением начальства. «Не объест же она меня», – подумал он.

– Ну Бог с вами, не будем ваших родственников беспокоить. Но как же нам быть? Одну-то я вас домой ни за что не отпущу. Придется вам потерпеть мое общество до тех пор, пока я не улажу все свои здешние дела. Вам на самом деле сколько лет?

– Уже шестнадцать! – гордо ответила Люся.

– Уже!.. Было бы вам «уже»… Ладно, давайте пока чайку попьем, потом вы отдохнете в своем номере, а я схожу кое-куда.

Тараканов вышел на улицу и кликнул извозчика:

– Сколько до почты возьмешь?

– Как по таксе положено – двадцать пять копеек.

«Раз извозчик про таксу вспомнил, значит, непременно надуть хочет», – подумал Осип Григорьевич, а извозчику сказал:

– Отдумал я ехать.

– Ну хорошо, хорошо, барин, за пятиалтынный свезу!

– Езжай, езжай с Богом, я пешком дойду.

«Ванька» плюнул на землю и хлестнул лошаденку.

– Не подскажете, где здесь почтовая контора? – спросил коллежский секретарь у прохожего гимназиста.

– Так вот же она. – Юноша указал на дом, расположенный не более чем в пятидесяти саженях.

«Вот прощелыга! – удивился наглости извозчика столичный сыщик. – Надо обязательно карту города купить, а то, не зная концов, на извозчиках разоришься».

Тараканов зашел в почтовую контору и отбил телеграмму следующего содержания: «Тула зпт Владимирская зпт вдове купца второй гильдии Пелагее Яковлевой собственный дом тчк Прошу выслать причитающееся апрель Благовещенск отделение Сибирского торгового банка зпт Эриксону тчк Мамаше и Насте не сообщать зпт объясню по приезде тчк Ваш племянник»[26]. Тут же, на почте, Осип Григорьевич за полтинник приобрел набор открытых писем с видами города и выпускаемый городской управой план Благовещенска.

В соседней мелочной лавке он купил связку баранок и полфунта сахару, отнес покупки домой, изучил план города, взял извозчика и поехал в гостиницу «Россия», на прежнее место службы господина Дунаевского.

Город стремительно рос и развивался – его население составляло уже более семидесяти тысяч человек и все увеличилось и увеличивалось. В декабре обещали достроить Амурскую железную дорогу, и тогда поток переселенцев в край должен был возрасти в несколько раз.

Отель помещался на Большой улице и представлял собой трехэтажную громаду со стеклянными дверями и башенкой по центру фасада.

Осип Григорьевич подошел к стойке портье и поинтересовался:

– Скажите, любезный, а где я могу увидеть Николая Даниловича, господина Дунаевского?

– Не могу знать-с, они у нас уже давно не служат.

– Как не служит?

– Взяли расчет-с и уехали. Еще в прошлом годе.

– Вот те раз! А он мне был нужен, ой как нужен. А куда уехал, не знаете? Может адресок оставлял?

– Куда выбыли, нам неизвестно-с, а письма им до сих пор приходят. Вы у управляющего справьтесь.

– А как мне его найти?

– Прошка! – кликнул портье гостиничного мальчишку, и когда тот прибежал, приказал: – Отведи барина к Андрей Андреечу.

Новый управляющий – молодой, но очень толстый и уже совершенно лысый человек – важно восседал за огромным столом и курил сигару.

– Чем могу служить? – спросил он у Тараканова.

– Разрешите представиться – Эриксон Людвиг Теодорович, коммерсант.

– Алафузов Андрей Андреевич, так чему же обязан? – вновь спросил управляющий несколько раздраженно.

– Я ищу вашего предместника – господина Дунаевского. Портье мне сказал, что вы получали письма на имя Николая Даниловича, вот я и подумал, может быть, вам известен его сегодняшний адрес?

– Я действительно забираю корреспонденцию, адресованную Дунаевскому, но где его теперь искать, не знаю, письма до сих пор лежат у меня.

– Жаль, очень жаль, он так мне был нужен! Скажите, а может, стоит попытать счастья на его бывшей квартире?

– Попытайте.

– А где он проживал, не скажете?

– Не знаю, в адресном столе справьтесь.

– Ну что ж, благодарю и за это.

Тараканов поклонился и ушел.

Как только дверь за ним закрылась, управляющий очень проворно для своей фигуры вскочил с места, подбежал к двери, приоткрыл ее на вершок, посмотрел в коридор, потом так же проворно вернулся к столу и крутанул ручку телефонного аппарата.

– Барышня, соедините с номером двести восемнадцать! – крикнул он в трубку.

Прежняя квартира Дунаевского, куда Осип Григорьевич прибыл в восьмом часу вечера, помещалась на втором этаже деревянного старого дома, неподалеку от гостиницы и давно была сдана другим жильцам. Квартирохозяйка – тощая старая дева – откровенничать с Таракановым не спешила.

– Я не знаю, где вам отыскать Николая Даниловича, я уж больше года его не видела. Как съехал от меня, так мы и не встречались.

– Скажите, а письма ему не приходили?

– Поначалу приходили, я два письма снесла на его прежнюю службу в гостиницу, как он просил, а последние месяцев десять ничего не было.

– А друзья вам его не известны? Может быть, он с кем переписывается? Мне очень нужен его адрес, я к нему из самой Москвы приехал, по очень важному делу! Что же мне, несолоно хлебавши теперь домой возвращаться?

Вид у Тараканова был такой грустный и потерянный, что хозяйка смягчилась.

– Был у него дружок закадычный и собутыльник – Панин Емельян Пантелеевич, балалаечник. Частенько у Николая Даниловича ночевать оставался, потому что домой идти не мог, уж очень слаб насчет водочки. Бывало, приедут они из ресторана под утро, хороши хороши, и давай продолжать. А когда водка у них кончалась – меня будили, у меня, знаете ли, всегда запасец есть для гостей. Но только рассорились они, года три, как рассорились. Точнее, мадам их рассорила.

– Мадам? Какая мадам?

– Мадам Саянина. Она как у Николая Даниловича поселилась, так строго-настрого запретила ему Панина принимать. Тот как-то зашел по старой памяти, будучи под сильной мухой, но получил от ворот поворот, и с той поры ходить перестал. А уж как он костерил Наталью Патрикеевну, как он ее только не называл! До мирового дошло, его к неделе ареста при полиции приговорили. Я по этому делу свидетельницей была.

– Так если они три года назад поссорились, откуда он может знать про Дунаевского?

– Вы знаете, я его прошлым октябрем, на Покров это было, на улице случайно встретила. Разговорились. И он мне рассказал, что видал недавно Николая Даниловича и его, как он выразился, «мымру». Поэтому может, что и знает.

– А где он живет?

– Где живет, не скажу, а найти его можно в Обществе приказчиков, он там по вечерам на балалайке играет, если его, конечно, еще не выгнали.

Глава 2

Тараканов вернулся в номера, заглянул к Люсе и увидел, что она спит. Ехать в клуб Общества приказчиков было еще рано, поэтому он, наказав коридорному следить за девушкой, пошел на набережную.

Осип Григорьевич присел на скамью и повернул лицо к солнцу, медленно садившемуся за изгибом сверкающей серебром реки. Далеко, на противоположной стороне Амура, едва видимы были невзрачные здания Сахаляна. Китайский берег был совершенно пустынен, и если бы не темные силуэты домов, можно было бы подумать, что там нет никакой жизни.

На набережной тоже было почти безлюдно – публика предпочитала проводить вечер в саду Общества спортс-менов, откуда ветер приносил звуки духового оркестра.

Скоро совсем стемнело. На стоявших вдоль берега судах зажглись электрические огни, засветились и редкие бульварные фонари. Тараканов посидел бы еще, но с реки потянуло холодом, и он поспешил в свое временное пристанище.

Люся уже проснулась и, не зажигая огня, сидела в своем номере у открытого окна.

– Где вы были? – набросилась она на Тараканова. – Зачем вы меня оставили одну?

– Дела-с, милостивая государыня. Я признаю свою вину перед вами и спешу ее загладить. Вы, наверное, голодны?

– Вы еще спрашиваете!

– Тогда одевайтесь, поедем ужинать.

Осип Григорьевич подвязывал галстук, когда в дверь постучали, уверенно и настойчиво, так, как стучат только власти предержащие. Тараканову самому неоднократно приходилось так стучать.

Он поправил галстук, не торопясь надел пиджак и отпер. На пороге стоял полицейский. Это был мужчина среднего роста, с щегольскими усиками, ровесник Тараканова.

– Околоточный надзиратель Гуль, – представился он, небрежно откозыряв. – Паспорт будьте любезны.

– А что случилось? – спросил Тараканов, доставая из кармана паспорт.

– Ничего не случилось, просто проверка документов.

– Пожалуйста. – Осип Григорьевич протянул околоточному свою паспортную книжку.

Полицейский начал не спеша ее перелистывать.

– Один путешествуете, Людвиг Теодорович? – спросил он, пролистав книжку до конца.

– Нет, с супругой.

– А где же ваша супруга?

– Я здесь, – из соседнего номера высунула голову Люся.

– А почему вы с супругой в разных номерах живете? – спросил околоточный.

– А вы, милостивый государь, женаты? – ответил вопросом на вопрос Осип Григорьевич.

– Женат, а что?

– Так неужели вам никогда не приходилось ночевать в кабинете?

– Не приходилось, у меня нет кабинета, – сказал околоточный, хмурясь.

– Мы уже почти помирились. – Люся подошла к своему «мужу», взяла под руку и прижалась к нему всем телом.

– Это очень хорошо, что помирились. В наших краях какими судьбами? – спросил полицейский у обоих «супругов».

– По коммерческим делам, – ответил «глава семьи».

– Торгуете?

– Скорее покупаю. О подробностях позвольте умолчать – деловая тайна-с.

– Понимаю, понимаю. Ну, тогда разрешите откланяться! Честь имею, – околоточный опять козырнул и протянул Эриксону паспорт, – Людвиг Теодорович. Честь имею… – Тут страж порядка запнулся, будто бы припоминая имя супруги проверяемого.

«А я же ей так и не сказал, как ее теперь зовут!» – подумал Тараканов, в одну секунду представив, как их сейчас поволокут в участок, как раскроется его инкогнито, как он провалит задание и как его попрут со службы.

– Федосья Яковлевна, – несколько кокетливо представилась Люся, протягивая околоточному ручку для поцелуя.

– Честь имею, Федосья Яковлевна. – Надзиратель приложился к ручке.

Он отошел на несколько шагов, а потом развернулся и спросил:

– Schönes Wetter heute, nicht wahr?

– Ja, das Wetter ich wunderbar. Ich bin in Moskau geboren und aufgewachsen, deshalb spreche ich meine Muttersprache ziemlich schlecht[27]. – Осип Григорьевич улыбался. – Давайте общаться по-русски, мы же не в Германии!

Околоточный еще раз козырнул и ушел.

Сразу после женитьбы Настя стала учить его немецкому, для общего развития, как она говорила. В отличие от занятий музыкой эта наука давалась коллежскому секретарю легко, у него обнаружились способности. И вот эти знания совершенно неожиданно пригодились.

«Хорошо, что я не взял себе паспорт Микки Тойваненна, а ведь хотел», – вздохнул с облегчением Тараканов, потом повернулся к Люсе и спросил:

– Зачем вы рылись в моих вещах?

– Ну должна же я знать ваше семейное положение! – ничуть не смутившись, ответила девушка. – И раз мы помирились, мне теперь придется перебраться в ваш номер.

– Считайте, что мы опять поссорились!

Клуб Общества приказчиков был смесью казино и кафешантана, и никакими приказчиками в нем и не пахло. В 1906 году правила открытия клубов были ужесточены, и теперь, для того чтобы не собирать кучи бумаг, антрепренеры просто покупали нефункционирующие общества, уставы которых были утверждены по старым порядкам.

Легально играть в клубе могли только его члены или их гости. Это правило обходили грубо и неизящно: на входе в заведение лежала стопа бланков рекомендательных карточек. Швейцар спрашивал фамилию гостя и, никак ее не проверяя, вносил в карточку. Когда заполненных бланков набиралось больше десятка, ко входу подходил дежурный старшина и ставил на каждой карточке свою подпись, тем самым переводя всех посетителей в статус гостей, приглашенных членом клуба. Закон торжествовал!

Тараканов вписал в карточку свою вымышленную фамилию, хотел вписать и Люсю, но швейцар уже отобрал бланк и жестом пригласил их входить.

Приехали они сравнительно рано, около одиннадцати вечера, но огромная зала шантана была уже набита публикой – им с трудом, при помощи лакея, удалось найти свободный столик в заднем углу.

Заказали ужин.

– И принесите, пожалуйста, ликера, – попросила Люся официанта.

Когда тот, поклонившись, удалился, Тараканов спросил:

– А не рановато ли вам пить ликер, Людмила… эээ… я даже не удосужился поинтересоваться, как зовут вашего батюшку.

– Сергей Иванович.

– Так не рановато ли вам, Людмила Сергеевна, пить ликер?

– Я и раньше пила. У нас в гимназии многие девочки пили, а пансионерки – все поголовно. Им приносили вино знакомые, они прятали его в дортуарах, а ночью пили.

– Ну пару рюмочек я вам позволю, но больше ни-ни! А то ваш папаша потом мне счет предъявит. Пейте, ешьте, наслаждайтесь.

Принесли ужин, Люся набросилась на еду, а Осип Григорьевич, ковыряя вилкой в тарелке, обводил взглядом залу. Публика была преимущественно «чистая» – чиновники, офицеры, купцы. За одним из ближних к сцене столиков он увидел своих попутчиков по пароходу – Дуцкого и подрядчика-москвича, которые, судя по количеству и качеству уставленных на столе бутылок, «делали счет».

С ними сидела Роза и еще две довольно привлекательные барышни. На сцене некрасивая и неуклюжая, но с хорошим голосом девица пела шансонетку «Перевозчица». В уже насквозь прокуренной и душной зале гудел гомон голосов.

Шансонетку сменил балалаечник. Это был мужчина лет сорока с испитым желтым лицом, в косоворотке, синих шароварах и русских сапогах. Он сел на табуретку в центре сцены и начал. Через полминуты шум голосов начал стихать, а еще через минуту в зале установилась полная тишина, слышно было только балалайку. Когда Панин кончил, клуб взорвался аплодисментами.

– Эй, балалайка, иди сюда! – кричали из разных концов залы.

Панин поводил своим длинным носом и направился было к одному из столиков, но тут к нему подошел высокий кавказец в черкеске с серебряными газырями, взял под руку и повел куда-то в сторону отдельных кабинетов. На сцене в это время появился цыганский хор, в котором солировала красивая танцовщица с бубном. Этот номер тоже захватил зрителей. Лакеи с подносами, заставленными бутылками, все быстрее и быстрее двигались по зале, атмосфера становилась веселее и веселее. После цыган на сцену вышла Роза. Она, как оказалось, была мастерицей на все руки и исполнила несколько номеров – пела и танцевала. Успех на ее долю выпал колоссальный. Зал взорвался овациями, Дуцкий потребовал букет роз и бросил их в ноги певицы. Примеру его последовал Богомолец и еще какой-то местный купец. Роза биссировала несколько раз и когда наконец, обессиленная, вышла, не переодевшись, в залу, то ее потянули к своему столу сразу несколько компаний, но Роза вернулась к Дуцкому.

В это время у столика приисковика появился небольшого роста мужичок во фраке со сбившейся набок манишкой, с растрепанными волосами и сильно пьяный. Он, покачиваясь с пятки на носок, с минуту стоял напротив Розы и во все глаза на нее пялился. Певица нахмурилась и посмотрела в поисках защиты на Дуцкого. Но тот, не обращая на нее никакого внимания, улыбался непрошеному гостю.

– А пойдем-ка, милая, в мой кабинет. Я тебе дам сто рублей на булавки, а на угощенье – дюжину шампанского! – гаркнул коротышка.

«Копытин! Копытин!» – пронеслось по зале.

Роза поднялась со стула, глаза ее сверкали.

– Мало? – будто удивившись, спросил мужичок. – Две сотни и две дюжины!

Богомолец вскочил:

– Что вы себе позволяете, милостивый государь? – крикнул он.

В ту же секунду рядом с ним оказался крепыш с огромной всклокоченной черной бородой, одетый в серый пиджак.

– Охолонись, любезный! – грозно предупредил крепыш, положив руки москвичу на плечи и насильно усадив на стул.

В это время к Розе подлетел грузин-антрепренер и стал ей что-то объяснять, быстро-быстро жестикулируя. Роза сначала стояла, опустив голову, а потом высоко задрала подбородок и протянула коротышке руку.

Тот взял ее под локоть и повел в кабинет.

Тараканов бросил на стол салфетку и сказал Люсе, во все глаза наблюдавшей за этой сценой:

– Нам пора домой.

Днем клубная зала была совершенно пуста. По ней ходили полусонные лакеи в небеленых рубахах, заплатанных портах и грязных фартуках и наводили порядок. Осип Григорьевич прошел через залу в кабинет антрепренера.

– Доброе утро! – поздоровался он с грузином.

– Здравствуйте, – поклонился хозяин заведения.

– Я вчера был у вас и буквально очарован игрой балалаечника! Мне бы хотелось поблагодарить его за доставленное удовольствие. Где я его могу найти?

– Сегодня он в клуб не явится, он у меня через день выступает. – Кавказец говорил без всякого акцента.

– Почему так?

– Устает очень сильно.

– Однако ж, первый раз вижу антрепренера, который так заботится о своих артистах.

– Об артистах я, конечно, забочусь, но больше я забочусь о себе. Видите ли, балалаечник мой очень любит за воротник заложить. А его после каждого выступления угощают, играет-то он, как вы изволили заметить, великолепно. Поэтому он каждый вечер напивается вдрызг и на следующий день выступать не может. Сутки пьет, сутки поправляется, вечер играет, и по новой. Такой у него двухдневный цикл.

– Так он сейчас дома?

– Дома, если не в кабаке.

– А где он живет, я бы все-таки хотел с ним увидиться.

– Дождитесь завтрашнего вечера, сегодня вы все равно не сможете с ним толком поговорить. Да и дурной он, когда пьяный.

– К сожалению, завтра я к вам явиться не смогу, занят-с. Да и говорить я с ним много не буду, поблагодарю за выступление, вручу подарок, да и уйду.

– Дело ваше, только прошу, водки ему много не покупайте, а то он в запой уйдет. А живет он на Вознесенской, номер сорок пять, в надворном флигеле.

– Мерси!

Тараканов слез с пролетки, расплатился с извозчиком и вошел в подворотню нужного ему дома. У подъ-езда флигеля стояло человек десять – подручный дворника, несколько кухарок и горничных, точильщик и вездесущие ребятишки. Вход в подъезд преграждал городовой. Осип Григорьевич подошел поближе и поинтересовался:

– Что случилось?

– Емелька-балалаечник до смерти упился, – охотно ответила какая-то кухарка. – Царствие ему небесное!

– Расходитесь, господа, расходитесь, честью прошу, нет здесь ничего интересного, – в сотый, наверное, раз повторил городовой.

В это время из подъезда вышел околоточный Гуль и немолодой мужчина в пальто и шляпе котелком, видимо доктор. За ними семенил толстячок купеческого вида.

– Можно хоронить-то его? – спросил купец у околоточного.

– Со стороны полиции препятствий не имеется, – важно ответил тот. – Свидетельство доктор вам выдал, а ко мне вы вечером зайдите, я разрешение на похороны у пристава должен подписать.

– Послал жильца Господь на мою голову, – начал причитать купец. – Живой никакого покою не давал, так теперь я и хоронить его на свой счет должен, упокой, Господи, его душу! Зосима, – обратился он к дворницкому подручному, – беги к Френкелю, скажи, клиент для него есть, пусть гроб делает, самый дешевый. А потом дуй в приказчицкий клуб и скажи князю Джепаридзе, что господин Панин Богу душу отдал, пущай на похороны раскошелится, не то, скажи, мы Емельяна Пантелеевича по четвертому разряду похороним, князю стыдно будет!

Глава 3

После обеда, который в этот раз, к неудовольствию Люси, прошел не в ресторане, а в скромной кухмистерской, «супруги Эриксон» не завалились спать, а пошли на прогулку. «Федосья Яковлевна» висла на руке «Людвига Теодоровича» и болтала без умолку:

– Нет, я все равно поступлю в артистки. Ведь у них не жизнь, а сказка! Ими все восхищаются, дарят букеты, мужчины лежат у их ног. А они только улыбаются и милостиво позволяют делать себе подарки! Они свободны, как птицы!

– Свободны, как же. Вы вчерашнюю сцену в клубе помните? Вам что, хочется идти с каким-то коротышкой за сто рублей и дюжину шампанского?

Люся помрачнела и призадумалась.

«Как неожиданно все-таки умер балалаечник! А может, ему кто помог? Может, кто-то не хотел, чтобы он со мной разговаривал? Но что такого секретного он мог мне рассказать? Об аресте Дунаевского шайке давно известно из газет, о месте нахождения фабрики фальшивок газеты тоже сообщили. Что еще мог знать Панин, да такого, что его убили из-за одного моего интереса к его персоне? И если его убили из-за меня, значит, моя личность раскрыта? – У Осипа Григорьевича внутри все похолодело. – Получается, они и меня могут к праотцам отправить. Да нет, не может быть! Не мог я нигде засветиться. Или в лицо кто узнал?»

От грустных мыслей его отвлек восторженный голос спутницы:

– Нет, все-таки я пойду в артистки! Смотрите, какая красота! – Пальчик Люси упирался в афишную тумбу, на которой красовался плакат с аршинными буквами.

«Новая звезда, взошедшая в нашем городе, обворожительная фрейлейн Роза сегодня и ежедневно дает концерты в ресторане гостиницы «Россия»! В программе песни, танцы и еще много интересного. К услугам господ посетителей – великолепные закуски и обширная винная коллекция. Цены умеренные».

В голове Тараканова замелькали прочитанные в Москве строчки: «В 1911 году Дунаевский сошелся с артисткой Натальей Патрикеевой Саяниной, тридцати лет, урожденной Лихомановой, благовещенской мещанкой, вдовой. Вскоре они стали жить вместе, но венчаны не были. Лихоманова пела в ресторане гостиницы «Россия» и имела определенный успех у публики, в связи с чем привыкла к подаркам и жизни на широкую ногу».

«Раз не получается разузнать про Дунаевского через его друзей, попробую разузнать через подруг», – подумал коллежский секретарь и сказал своей спутнице:

– Я вижу, обедом вы остались недовольны. А ваше душевное состояние заботит меня больше всего, поэтому ужинать поедем в ресторан.

Барышня захлопала в ладоши, а Тараканов это время сводил в уме дебет с кредитом. Получалось, что денег хватит еще только на пару дней такой разгульной жизни. «В банк, что ли, сходить, вдруг тетка уже деньги перевела? Впрочем, за это время они никак дойти не могли».

– Людвиг… Можно я буду звать вас просто Людвиг, а то с отчеством получается слишком длинно.

– Зовите, что с вами прикажете делать?

– Вчера, когда я… когда вы отлучались… Словом, когда я проверяла ваш паспорт, я увидела у вас в номере великолепные открытки с видами Благовещенска. Тут, оказывается, есть достопримечательности! Чем без дела по улицам бродить, давайте их осмотрим, мы же теперь в какой-то мере туристы.

– Давайте. Что желаете посмотреть в первую очередь?

– Мне очень понравился губернаторский дом. А рядом есть арка, построенная в честь посещения города государем. И давайте сходим на мол!

– Сейчас я справлюсь с планом, и мы построим наиболее оптимальный маршрут нашей прогулки. – Осип Григорьевич достал из кармана пиджака сложенный вчетверо картонный лист и, отойдя к стене дома, развернул его. Люся тоже склонилась над планом, прижавшись при этом к своему «благоверному». Тараканов посмотрел на нее и отодвинулся.

– Так, губернаторский дом на этой же улице, но далековато. А мол – рядом. Предлагаю спуститься к реке, осмотреть мол и пройтись по набережной вот сюда, – он ткнул пальцем в план, затем посмотрел на него еще раз, переводя взгляд с одного конца листа на другой. Лицо его сделалось хмурым и сосредоточенным.

– Прогуляемся, но сначала зайдем в контору Амурского пароходства и купим вам билет до Сретенска. Завтра вы уезжаете!

– Почему? – девушка слезливо заморгала глазами.

– Я еще утром хотел вам сказать, но не решался. Мне надобно срочно уехать.

– Так поедем вместе! – сразу повеселела Люся.

– Мне надобно ехать в другую сторону – вверх по Зее, на золотоносные прииски. Там барышням не место.

– Отчего же?

– Пароход, который идет на прииски, не имеет ни первого, ни второго класса. Только третий и четвертый.

– Четвертый, это как? – удивилась Люся.

– Пассажиры, едущие четвертым классом, обязаны на каждой пристани грузить на пароход дрова[28].

Девушка недоверчиво улыбнулась:

– Шутите?

– Нет-с. Можете меня проверить – сейчас пойдем за билетами, и вы в кассе сами справитесь.

Люся опустила голову, а потом сказала:

– Я согласна таскать дрова.

– Вы-то может и согласны, вот только я не согласен. Подумайте, что станет с вашими ручками после такой поездки! Да вас не то что на сцену, вас в театральный кружок не возьмут.

– А здесь вас подождать нельзя? – Люся была до того растеряна, что Тараканов смутился.

– Я могу задержаться там и до осени.

– До осени! Так долго…

– Езжайте домой, Люся, а я к вам приеду. Как с делами расправлюсь, так обязательно приеду.

– Обещаете?

– Слово коммерсанта.

– А я вас буду ждать! До осени, до зимы, до следующей весны, если понадобится. Буду ждать, как Пенелопа ждала Одиссея. – Голосок девушки дрожал. Она уже придумала себе новую роль, превратившись из коварной обольстительницы в вернейшую из жен.

Осипу Григорьевичу едва удалось сохранить серьезную мину.

– Пойдемте гулять, а вечером отметим ваш отъезд в ресторане.

Фрейлейн Роза постоянно была окружена толпой поклонников, к ней нельзя было пробиться. Сначала она сидела в большой компании, потом выступала, потом опять пила за столиком с благовещенскими сильными мира сего. Осип Григорьевич уже потерял всякую надежду поговорить с ней, когда в один из перерывов она внезапно сама подошла к его столику.

– Здравствуйте, Людвиг Теодорович! Как поживаете? – Говоря это, она смотрела не на Тараканова, а на его спутницу. – А у вас есть вкус. Какая она молоденькая и славненькая! Глазки, как у мышонка.

Тараканов хотел возразить, что связался с Люсей при ее, Розином, активном участии, но не успел. Певица приблизилась к нему вплотную и сказала тихо-тихо:

– Он уехал. Приходите в три ночи. Я живу в восьмом нумере, во втором этаже. Мои окна выходят во двор, я отворю вам створку.

Проговорив это, Роза тут же отошла и, приняв приглашение каких-то купцов, села к ним за столик.

– О чем вы с ней шептались? – требовательно спросила «супруга».

– Ни о чем.

Люся встала:

– Мне здесь наскучило, едемте домой!

Когда они гуляли по Благовещенску, Тараканову несколько раз попалась на глаза парочка праздно шатавшихся мастеровых, которым в середине буднего дня в центральной части города делать было совершенно нечего. Не будучи искушенным в филерском ремесле, коллежский секретарь не мог достоверно определить, слежка это или нет, но ночью рисковать не стал – вышел из номера не через дверь, а через окно. Не стал он брать и извозчика – полторы версты, отделявшие его номера от «России», молодой человек преодолел за пятнадцать минут.

На улице было свежо, и он сразу заметил единственную открытую створку. Вот только находилась она на расстоянии двух саженей от поверхности земли. Осип Григорьевич поозирался, побродил вокруг да около, но ничего лучшего, чем бросить в окошко камушек, не придумал. Как только стекло звякнуло, в оконном проеме появилась женская головка, а потом вниз полетели связанные узлом простыни. Сыщик недоверчиво подергал импровизированную лестницу и, проклиная в душе свою службу, полез наверх.

Как после близости с женщиной спросить ее про другую женщину? И спросить так, чтобы она не влепила тебе пощечину и не потребовала немедленно убираться вон?

Осип Григорьевич рассуждал так: любовница Дунаевского пела в гостиничном ресторане, в котором сейчас выступала Роза. Пела долго, и наверняка имела среди персонала как врагов, так и приятелей. Многие из этих людей служили до сих пор и могли рассказать что-нибудь интересное про Наталью Патрикеевну. Что-нибудь про нее и про ее сердечного друга. Больше всего сыщика, конечно, интересовала информация про связи управляющего и певицы с благовещенскими «тузами». Сам расспросить гостиничный и ресторанный персонал он не мог – во-первых, это его сразу бы раскрыло, а во-вторых, вряд ли кто-нибудь из обслуги стал бы с ним откровенничать. Надо было найти такого человека, расспросы которого о Саяниной ни у кого бы не вызвали подозрений. Роза на эту роль подходила идеально. Оставалось только каким-нибудь способом заставить ее сотрудничать. За окнами начинался рассвет, надо было уходить, а как это сделать, Тараканов пока так и не придумал.

– Шикарный у тебя номер, – сказал он, стоя перед зеркалом и застегивая жилет.

– Шикарный. Лучший во всей гостинице. Отдельная горничная мне прислуживает. В ресторане я могу бесплатно брать все, что захочу. Вещей – полный гардероб вчера накупила. А еще халат вот этот. Халат тебе нравится? – спросила Роза, повернувшись кругом.

Осип Григорьевич заметил, что на обеих ее ногах красуются синяки.

– Хороший халат, – ответил Тараканов.

– Хороший. Я его не покупала, он мне в наследство достался.

– От кого? – спросил коллежский секретарь удивленно.

– А от той, которая раньше в этом номере жила. Ты представляешь, что эта скотина учудила? Привез меня к себе, сделал, как смог, – звезда брезгливо поморщилась, – свое дело кобелиное, потом достает из сундука халат и мне презентует. Примерь, говорит, он тебе должен быть впору. Я примерила. Носи, говорит, Наташка всегда меня в нем провожала, и ты провожать будешь. Оченно, он так и сказал «оченно», мне бабы в ём нравятся. Представляешь! Он мне халат прежней своей лахудры подарил! Сволочь!

– А кто она была такая? – поинтересовался Осип Григорьевич, услышав слово «Наташка».

– А то же, что и я. Мне девочки наши все про нее рассказали – пела здесь, в ресторане. Пела и с Иваном Павловичем дружила. Потом он ее выгнал. Только не была, а есть. Вчера вечером она ко мне прямо в гримерку явилась.

– Наташка? – не смог сдержать удивления сыщик.

– Наталья Патрикеевна. Пришла, вся расфуфыренная, пава павой. И кричит с порога: «Ванечка, как с приисков вернется, так тебя сразу и выгонит. Он меня одну любит. А не погонит, так я сама тебя кончу». Я таких дерзких особ терпеть не привыкла, ну и ответила. Слово за слово, дошло у нас до драки. Вон – синяки, видишь. Зато у нее вся морда расцарапана! Еле она от меня убежала. – Роза замолчала, ожидая дальнейших расспросов любовника. Но тот тоже молчал.

– Чего молчишь? – не вытерпела она.

– Тебя как зовут?

Фрейлейн Роза долго смотрела на Осипа Григорьевича широко открытыми глазами и наконец сказала:

– Клава. Клавдия.

– Небось из дома с подпоручиком сбежала?

– С корнетом.

– Нравится тебе такая жизнь?

– Не нравится.

– А чего же тогда?

– Не смогу я теперь по-другому.

– А ты попробуй.

– Пробовала, не могу.

– Клава, мне очень надо знать, где найти Наталью Патрикеевну.

Она опустилась на разворошенную кровать, прислонилась к спинке и засмеялась:

– Вот я дура, вот дура! Я-то думала…Ты из кого будешь, из блата или наоборот?

– Наоборот.

– Ну да, по тебе видно… Если смогу, узнаю. – Она говорила тихо, упавшим голосом. – Как узнаю, так сообщу. И не приходи ко мне больше.

Осип Григорьевич надел пиджак, пальто, шляпу и полез в окно.

Он мягко спрыгнул на землю, пересек обширный двор и вышел в переулок через калитку. Сыщик не заметил, что за ним пристально наблюдает высокий человек в черкеске.

Пароход «Джон Коккерил» Амурского общества пароходства и торговли отходил на Сретенск в девять утра. Всю дорогу до пристани Люся с Таракановым не разговаривала. Осип Григорьевич был несколько озадачен такой переменой в поведении девушки – перед сном она с ним попрощалась вполне тепло. Причина выяснилась уже в каюте второго класса. Как только коллежский секретарь запихнул Люсину корзину под шконку и выпрямился, так получил пощечину.

– За что? – потирая несильно ушибленное место, спросил он у гимназистки.

– За то, что по ночам шляетесь! – сказала она и зарыдала. – Я… я… я его ждать собралась, а он, он… Идите прочь!

– Ну, ну, ну, успокойтесь. Людмила Сергеевна, какой ждать. Вы же видели мой паспорт. Я женат.

– Вы ее любите?

– Кого? Жену? Да.

– А почему к другой бегаете?

Осип Григорьевич не мог сообразить, что ответить.

– Молчите? Вы все, все такие, даже самые хорошие! – Она опять зарыдала. – Идите, смотреть на вас не могу!

Тараканов прошелся по верхней палубе и, увидев солидного купца с семейством, состоявшим из дородной дамы и двух не менее дородных дочек примерно Люсиного возраста, направился к нему.

– Прошу прощения, милостивый государь. Я поверенный иркутского фабриканта Стахеева. Его дочь гостила в Благовещенске у тетушки и сейчас направляется домой. К сожалению, дела не дают мне возможности сопроводить ее до батюшки, поэтому вынужден нижайше просить вас понадзирать за ней во время пути. Посмотреть, чтобы кто-нибудь не обидел.

– Господина Стахеева дочка, говорите? – Купец заулыбался. – Так я знакомец ее папеньки, железо на их завод поставляем-с. Не переживайте, сопровожу в лучшем виде, до самого Иркутска. Я ведь в Иркутск еду, дочерей в учение определять. Нынче без науки даже бабам никуда, а мы люди полированные, не медведи, молодежь возля себя на цепи не держим. Нравится дочкам учиться, пущай учатся. Деньги, слава Богу, есть. Ваша-то, чем занимается?

– В гимназии пока, но как курс кончит, так тоже дальше учиться пойдет.

– Славно, славно. Сопровожу, не извольте сомневаться.

– Вот, – Тараканов протянул купцу двадцатипятирублевую купюру, – купите ей, пожалуйста, билет на поезд.

– Да не стоит, потом с ейным папашей рассчитались бы, деньги, слава Богу, есть, – сказал купец, однако четвертную взял и ловко спрятал в бумажник.

Сыщик дождался, пока пароход отойдет от берега на приличное расстояние, и направился в гостиницу. Он зашел в номер, и ему стало грустно и неуютно. Осип Григорьевич прямо в одежде лег на кровать, долго глядел в потолок, но усталость взяла свое, и он незаметно уснул.

В четыре в дверь постучали, и на пороге возник коридорный.

– Письмецо вам, вашество. – Он протянул Осипу Григорьевичу маленький конверт и, получив пятак, удалился.

«Нужная вам дама в Сахаляне. Гостиница «Европейская». Вы мне противны», – было написано красивым, но неровным почерком.

«И эта туда же», – совсем загрустил Тараканов.

Глава 4

Пароход, совершающий рейсы между русским и китайским берегами, отходил приблизительно каждые два часа. Когда Тараканов подошел к пристани, прогудел уже второй гудок. Китайцы, нагруженные мешками с покупками и порожними корзинами, в которых они привозили свои продукты на благовещенский рынок, поднимались по сходням плотной толпой.

Никакого досмотра отъезжающих чины таможни не производили и только проверяли их удостоверения на право переезда через границу.

Тараканов взял в кассе билет, предъявил таможенному надзирателю паспорт и пошел к сходням. Впереди него двигался молодой человек в фуражке судейского чиновника.

На палубе судейский подошел к нему:

– Среди пассажиров мы, кажется, только двое европейцев, – сказал он приятным баритоном.

– Да, больше никого не видно.

– А вы надолго едете в Сахалян, позвольте спросить? Или живете там?

– Нет, просто еду посмотреть.

– Я тоже. Позвольте познакомиться: исправляющий должность секретаря сессии Иркутской судебной палаты Плетнев.

– Очень рад, Эриксон, коммерсант, – отрекомендовался Тараканов. – А разве сейчас в Благовещенске заседает палата?

– Еще нет, члены в пути, а я прибыл с делами вперед. Вы уже бывали в Сахаляне?

– Не был.

– А я каждый приезд навещаю этот город и, по-моему, уже хорошо его изучил, могу служить вам в качестве проводника.

– Благодарю, но у меня там несколько мелких дел.

– Мне тоже надо кое-что купить. Но мы потом можем встретиться. Вы когда освободитесь?

– Не знаю, право, не смею обещать вам определенно.

– Давайте договоримся – я буду ждать вас у пристани через два часа. Не успеете прийти, не беда – уеду, а успеете – покажу город.

Через четверть часа пароход пристал к китайскому берегу. Таможенный чиновник-англичанин и досмотрщики-китайцы Тараканова и Плетнева пропустили без всякого досмотра, впрочем, и китайцев они досматривали поверхностно, больше для вида.

На берегу случайные попутчики расстались. Плетнев пошел прямо по выходящей на пристань главной улице, целиком состоящей из лавок, расцвеченных рекламными вывесками на китайском языке, а Тараканов стал искать «Европейскую».

Гостиница стояла на берегу, недалеко от пристани, и представляла собой старый двухэтажный деревянный дом.

«Тяжело Саяниной, наверное, здесь жить после Ниццы», – подумал Осип Григорьевич.

– Капитана номера? – встретил его у дверей слуга-китаец. – Шанго[29] номера есть, две рубли сутка.

– Я ищу одну даму, она стоит в вашей гостинице. Русская дама.

Но китаец, не понимая, продолжал твердить:

– Шанго номера две рубли сутка…

На площадке второго этажа показалась юркая фигура японца, хозяина гостиницы.

– Вы угодно помещение у нас иметь? – спросил он с поклоном.

– Я ищу одну русскую даму, она должна жить в вашей гостинице, – повторил Тараканов свой ответ.

– Русски дамы у нас нет, вообще дамы нет, вот смотрите. – Японец показал на висевшую на стене черную доску, на которой мелом латинскими буквами были написаны фамилии постояльцев.

Осип Григорьевич внимательно изучил доску. Действительно, ни одной русской фамилии. А были ли среди фамилий женские, он определить не смог.

«Надо остаться, походить по городу, он не так велик, может быть, Саянина мне на глаза попадется, да и другие гостиницы нужно осмотреть, вдруг Роза перепутала название?»

– Я останусь на ночь, – сказал коллежский секретарь японцу.

Тот обрадовался:

– Будьте очень любезны посмотреть и выбирать свой номер.

Китаец предупредительно распахнул перед Таракановым дверь, ведущую в длинный коридор, по сторонам которого размещались номера. Заняв первый попавшийся, Осип Григорьевич отдал японцу два рубля и направился в город.

– А за багаж куда посылать? – крикнул хозяин гостиницы вдогонку.

– Никуда не надо, я налегке.

Японец поклонился и, сказав что-то китайцу, скрылся в своей маленькой конторе.

Шагая по улице, наполненной гамом китайских торговцев, шумно навязывающих свой товар каждому европейцу на странном русско-китайском наречии, Тараканов вспомнил про нового знакомого, судейского чиновника. «Надобно его расспросить про здешние гостиницы». До назначенного времени встречи оставалось еще около полутора часов, и Осип Григорьевич решил потолкаться по сахалянским улочкам.

Он повернул в ближайший переулок и вышел на улицу, идущую параллельно Амуру. Тут кипела чистейшая китайская жизнь, без малейших признаков Европы. В каждой хибарке помещалось какое-нибудь увеселительное или торговое заведение. Сплошь и рядом по сторонам грязной и узкой улицы пестрели разноцветные плакаты и фонари с драконами и иероглифами, кругом стоял чисто азиатский гомон. Громко предлагали свой товар уличные торговцы сластями и всякой неудобоваримой для европейского желудка снедью; зазывали в свои грязные конуры владельцы многочисленных харчевен, где на глазах посетителей в громадных котлах варилась кукуруза и готовились абсолютно непонятно из чего другие кушанья. Из игорных домов неслись раздирающие душу звуки граммофонов, ничего общего с музыкой не имеющие. Пальцы рук невольно тянулись к ушам. Сквозь открытые двери и окна притонов были видны напряженные фигуры игроков, жадно следящих за какими-то костяными дощечками с черными точками, которые бросал банкомет. Несмотря на буквально излучаемый игроками азарт, игра велась тихо и сосредоточенно. Вдруг начался ряд японских «веселых домов» с чинно расположившимися у окон «гейшами», поджидающими посетителей.

Побродив по китайскому Сахаляну, Тараканов свернул в европейский.

На главной улице около универсального японского магазина он встретил нагруженного покупками юриста и поспешил к нему:

– Вы что же, уже на пароход?

– Нет. Могу быть, как обещал, к вашим услугам, – ответил юрист. – Только я немного замаялся. Давайте зайдем вот в этот магазин, тут можно посидеть, отдохнуть, выпить ликеру, переговорить. Кстати, ликер замечательно дешевый. Японцы продают четверку кюрасо всего за пятьдесят шесть копеек!

Зашли в винный магазин, и юрист тут же попросил у японца-приказчика бутылку ликера и коробку биск-вита.

Они уселись за маленький столик, стоявший у окна. Приказчик принес ликер и бисквиты.

– Открыть прикажете? – спросил он на чистом русском языке.

– Пожалуйста, – ответил юрист и, обращаясь к Тараканову, посоветовал: – Вы бы сходили в уборную, руки помыли, прежде чем бисквиты есть, тут с грязными руками нельзя, заразы много.

Осип Григорьевич совету внял и минут пять тщательно, с мылом мыл руки. Когда он вернулся, Плетнев последовал его примеру. Наконец выпили по первой.

– Не правда ли, ликер прекрасный, настоящий японский, не то что харбинская дрянь?

Тараканов, который пивал напитки и получше, вежливо согласился.

Выпили по второй.

– Я, знаете ли, хочу с собой флакона два захватить, – сказал юрист. – Не будут же у меня, судейского чиновника, карманы на таможенной рогатке осматривать? Однако не будем терять времени. Я готов прямо опиваться этим истинным даром Бахуса. Поднимайте чару…

– Я, с вашего позволения, пропущу, – ответил Тараканов. – Мне что-то тяжеленько стало…

– От двух рюмок-то? Ну как хотите, тогда я один. За ваше…

Тараканов последней фразы не услышал. Мысли у него в голове запрыгали, а ноги отяжелели до такой степени, что он не смог подняться со стула. Стена магазина, на которую он смотрел, стала уходить вдаль, расположенные рядом предметы сделались меньше.

Он силился подняться, что-то сказать, но у него ничего не получалось. Наконец он свалился со стула и так и остался лежать на полу с отвисшей нижней губой, по которой текли слюни.

Очнулся Тараканов поздно вечером в совершенно незнакомом помещении. На столе около кровати тускло горели свечи, около него суетились какие-то люди. Ужасно болела голова, перед глазами все расплывалось. Через несколько минут зрение восстановилось, и он увидел прямо перед собой желтое лицо с черными, раскосыми глазами, широким носом и усиками щеткой. Лицо отодвинулось, и Осип Григорьевич смог разглядеть черный галстук с золотой булавкой и белую сорочку. Человек поднял руку, и Тараканов почувствовал боль от укола. Через минуту в голове и глазах стало яснее, и коллежский секретарь вспомнил всю цепь случившихся с ним событий.

– Меня что, отравили?

– Да, вы были отравлены. – Человек говорил по-русски с едва заметным акцентом. – Но теперь все будет хорошо, будете здоровы, только надо поспать.

Осип Григорьевич, как послушный ребенок, закрыл глаза и тут же уснул.

Разбудил его звук шагов. Сыщик открыл глаза и увидел, что рядом с его кроватью стоит молодой человек с кудрявой рыжей головой и лицом, обсыпанным веснушками. За окном светило солнце.

– Как вы себя чувствуете? – спросил рыжий.

– Спасибо, значительно лучше, чем вчера.

– Я начальник благовещенского сыскного отделения Колмаков. С кем имею честь?

– Эриксон, Людвиг Теодорович, коммерсант.

– Очень приятно. Вы помните, что с вами произошло?

– Да.

– Если вас не затруднит, расскажите, пожалуйста.

Тараканов, скрыв причины своего появления на китайской стороне Амура, рассказал Колмакову о своем знакомстве с судейским и всех последовавших событиях.

– А раньше вам этого юриста видеть не приходилось?

– Нет.

– Странно. Ведь именно он вас и отравил. Но какова причина отравления? Ваши часы, паспорт и бумажник целы. Денег у вас много с собой было?

– Семьдесят шесть рублей.

– Именно столько и находилось в бумажнике. Кому же вы, Людвиг Теодорович, дорогу перешли?

– Даже и подумать не могу.

– После того как вы упали, ваш приятель заявил японцам, что с вами случился удар и что вы, мол, склонны к ударам, а потом в поднявшейся суете скрылся. Японцы вызвали вам китайского доктора. У китайцев очень развито траволечение, которое вас и спасло. Если бы вы попали к врачу-европейцу, то вряд ли бы выжили, а китайский эскулап своими травками вам все кишки прочистил. Не забудьте его хорошенько поблагодарить. Четвертную дайте, минимум.

– А чем меня отравили?

– А черт его знает! Доктор на древесный спирт грешит. На этом берегу реки очень много фальшивого алкоголя, из чего его здесь только ни делают. Отравление спиртными напитками для Сахаляна явление обыденное. Каждый месяц человек десять русских «туристов» на тот свет убирается. И я бы вряд ли здесь появился, если бы не одно обстоятельство. Вы пили ликер, купленный в магазине, пользующемся безупречной репутацией. В нем торгуют алкоголем только фабричной выделки, и за этим товаром сюда приезжает все наше полицейское управление, в том числе и ваш покорный слуга. О происшествии с вами я узнал на рапорте у полицмейстера – китайцы сообщают обо всех несчастьях с нашими соотечественниками русским властям. И беспокоясь прежде всего о своем здоровье, немедленно направился сюда. Я расспросил приказчиков, изъял бутылку и провел в Благовещенске анализ ее содержимого. Сведущие люди под присягой заявили, что в бутылке ничего, кроме прекрасного японского напитка, не было. Из этого я сделал вывод, что яд подлили вам в рюмку. Кстати, рюмки с места происшествия исчезли, что косвенно подтверждает мои умозаключения. Стало быть, здесь не случайное отравление некачественным товаром, а покушение на убийство. Впрочем, мое начальство думает, что покушение удалось.

– Простите, я не совсем понял последнюю фразу?

– Я доложил начальству, что вы отправились на тот свет.

– Зачем?!

– А затем, чтобы вас не убили во второй раз, теперь уж на моей земле и более качественно. Мне лишнее нераскрытое убийство ни к чему.

– Почему же сразу нераскрытое? Вы в свои силы не верите?

– Я реалист. Раскрыть убийство человека, который не хочет, чтобы оно было раскрыто, крайне трудно.

– Отчего вы решили, что я не хочу, чтобы мое убийство, тьфу ты черт, чтобы это покушение было раскрыто?

– Если бы хотели, то не врали бы.

– Как вы смеете обвинять меня по лжи! – возмутился Осип Григорьевич.

– Смею, потому как точно знаю, что вы врете. И вообще, вы никакой не Людвиг Эриксон.

Колмаков говорил совершенно спокойно и поглядывал на Тараканова с усмешкой.

Глава 5

– За те три дня, которые вы провели, находясь между жизнью и смертью…

– Простите, сколько дней?

– Три, четвертый пошел. Так вот, за эти три дня я сложа руки не сидел. Я обыскал вашу одежду, посредством адресного стола установил меблирашки, в которых вы ночевали, и обыскал ваши вещи. И ничего не нашел. Ничего! А это очень странно, вы не находите? Коммерсант едет за тридевять земель и не берет с собой ни одного документа. Ни одного прейскуранта, ни одного счета, ни одного договора! Странно? Странно. Идем далее. Вы прописались представителем московской пробковой мануфактуры. Я, конечно, в производстве пробок понимаю мало, но и моих знаний в этом вопросе достаточно, чтобы догадаться, что вам у нас делать абсолютно нечего. Где, извините, пробка, а где Благовещенск? Опять странность! Дальше. Вы были прописаны вместе с женой, молодой красивой дамой, а жили в разных номерах. При этом в ссоре не находились, коридорный говорит, что супруга буквально ела вас глазами. По дате вашего вселения в меблированные комнаты я установил судно, на котором вы прибыли. «Барон Корф» стоит в Благовещенске на ремонте – что-то случилось с машиной, и мне удалось расспросить команду. И я, к своему удивлению, выяснил, что с «женой» вы познакомились только на пароходе! Знаете, у матросов, обслуживающих классных пассажиров, глаз не менее наметан, чем у гостиничной прислуги. Хотя после этого у меня все сомнения относительно того, что вы не тот, за кого себя выдаете, развеялись, я продолжил проверку. У нас в библиотеке есть книжка «Москва – Сибирь», с указанием всех купцов первых двух гильдий, выбравших в прошлом году промысловые свидетельства. Там числится некто Теодор Людвигович Эриксон, пятидесяти шести лет – должно быть, ваш батюшка. Согласно книжке, у него лютеранское вероисповедание. А крестик на вас наш, православный. Ну и последнее. В паспорте указан адрес вашей московской прописки. Я отбил срочную телеграмму, сообщив вашим близким о приключившемся несчастье. И сегодня получил ответ. В нем говорится, что господин Эриксон жив-здоров и находится в Москве. Ответ подписан самим Людвигом Теодоровичем. Ну что, расскажете о себе?

Тараканов с трудом приподнялся и сел в кровати:

– Расскажу, если вы быстро и честно ответите мне на один вопрос.

– Во как! Ну, слова на этот счет я давать не буду, но если можно ответить, то отвечу.

– Вопрос такой: почему в ответе на запрос следователя Шабельского вы не указали, что Наталья Саянина бывшая сожительница купца Копытина? – Осип Григорьевич пристально уставился в лицо местного сыщика.

У того в глазах мелькнуло удивление, но испуга он не увидел.

– Так она с ним жить три года назад перестала, а после с кем только не жила. Да и расставались они тяжело. До стрельбы дело дошло. Погодите, погодите… Вы хотите сказать, что фальшивками у нас заведует Копытин? Ну конечно! То-то мне доносили, что их в прошлом году вместе с Наташкой видели, а я, дурак, не поверил! Выходит, вы мой коллега?

– Коллега.

– А чего же тогда от меня прятались? Не доверяют мне в столицах?

– Не то чтобы не доверяют… Начальство-то столичное про особенности провинциальной жизни знает. Мне поручено найти того, кто организовал и кредитовал фабрику фальшивок. А это человек небедный, а раз небедный, то и с верхушкой местной администрации на короткой ноге. Поэтому-то я и приехал инкогнито.

– И чуть в страну вечной охоты, как здешние самоеды говорят, не уехали… Ладно, лежите, отдыхайте, сил набирайтесь.

– А где я нахожусь, в больнице?

– В Сахаляне нет больницы, да даже если бы и была, я бы вас туда не определил. Вы же умерли! А находитесь вы в доме у матушки одного моего агента.

– Матушка вашего агента имеет дом в Китае?

– А где же ей иметь дом, если она китаянка?

– У вас есть агент китаец?!

– Есть, и это единственный агент, который исправно несет службу. Остальных моих сотрудников вечно надо подгонять. Хороших людей на такое жалованье не привлечь. Жизнь у нас теперь стоит бешеных денег, дороже, чем в столицах, а оклады древние. Берешь не тех, кого надо бы, а тех, кто идет, и крутишься кое-как с ними. Бамбук! – крикнул коллежский регистратор.

В комнату тут же вошел китаец с двумя стаканами чаю на подносе и смерил гостя пристальным умным взглядом.

– Вот он, мой «ходя», – отрекомендовал Колмаков агента. – Человек испытанной верности и больших талантов.

Китаец поклонился и поставил поднос на тумбочку у кровати.

– Пейте чай, вы такого наверняка не пивали. За чаем дела наши грешные и обсудим, – сказал Колмаков.

– То, что на меня обратили внимание, я понял случайно – когда смотрел план города. На плане благовещенские полицейские участки раскрашены в разные цвета. Я жил во втором, а Панин – в четвертом. Меж тем ко мне пришел тот же околоточный, который и описывал труп балалаечника.

– Да, этот Гуль еще тот фрукт. До того на деньги жадный, что мать родную готов продать.

– Потом я заметил, что за мной ходят двое каких-то подозрительных мастеровых. Видимо, они проследили, как я уехал в Китай, и подослали ко мне отравителя. Из ваших слов следует, что мое отравление суррогатом удивления ни у кого не вызвало бы. Хотя… Если это так, то отравитель наверно знал, что я поеду в Сахалян, иначе он не успел бы подготовиться. Но откуда? Розину записку прочитал? Или…

– Или написал, – закончил за него Колмаков.

– Не писал, а диктовал, почерк был женский. Я попросил Розу разузнать место жительства Саяниной часа в четыре утра, а в четыре вечера, то есть всего через двенадцать часов, она мне про это место сообщила. Откуда так быстро?

– Я Наталью Патрикеевну знал немного. Так вот, ни за что на свете не стала бы она жить в этой «Европейской», да вообще в Сахалян ни за что на свете не поехала бы. Не того полета птица.

– Может быть, пообтесалась за то время, пока от следствия скрывается?

– Пообтесаться-то она, конечно, пообтесалась, но не до такой степени. Вас явно сюда этой запиской заманили. Опишите мне поподробнее приметы судейского, поспрашиваю я своих людишек насчет него.

Тараканов повторил приметы отравителя в порядке, установленном циркуляром Департамента полиции, и добавил:

– А я, в свою очередь, с фрейлейн Розой поговорю.

– А смысл с ней разговаривать? Ясное дело, ее Копытин записку написать заставил, ну или его люди. У него охрана из ингушей, еще те абреки, кого угодно что угодно сделать заставят. В Благовещенске вам лучше пока не появляться, но коли понадобится непременно ехать, так на пароход не садитесь, не то они вмиг узнают о вашем воскрешении. Езжайте ближе к ночи на «душегубке».

– Это что такое?

– А у нас так китайскую лодку называют. Но вы не переживайте, в эту пору Амур спокойный, скорей всего, доберетесь благополучно. Чтобы подозрений не вызывать, я вас часто навещать не буду, так что встретимся дней через пять. Матушка Бамбука с вас дорого не возьмет – рубль в день с полным пансионом. И не брезгуйте китайской едой, она вкусная.

Вернулся Колмаков не через пять, а через три дня. Новостей у него был множество.

– Вы передайте по начальству, Осип Григорьевич, что оно мне зря не доверяет. Если бы вы не таились, мы бы это дело в два дня открыли. В общем, слушайте: во-первых, Панин. Он раньше тоже в «России» играл, хорошо знал Саянину и всегда был с ней не в ладах. А у Копытина, наоборот, любимым артистом был. Тот каждый раз, когда в «России» ужинал, его к себе в кабинет приглашал. Приглашал и в сентябре, когда Дунаевский с Саяниной из Парижа вернулись. По словам моих агентов, они тогда хорошо погуляли, теперь я понимаю, по какому поводу. Скорее всего, Панин в тот вечер что-то и услышал. Гуль, оказывается, не только к вам ходил, он и бывшую квартирохозяйку Дунаевского посетил и о вашем визите расспрашивал, она ему про Панина и поведала. Потом Гуль к вам сходил и догадался, что вы не тот, за кого себя выдаете. Он сообщил своим хозяевам, а те решили Панина ликвидировать. Видимо, много лишнего при Емельяне Пантелеевиче наговорили, потому и убили его, даже не выяснив досконально, кто вы и зачем им интересуетесь. Потом они про ваш визит к фрейлейн Розе как-то проведали, расспросили ее с пристрастием и узнали, что вы Натальей Паатрикеевной интересовались.

– Роза знала и про то, что я полицейский.

– Зачем же вы ей сказали? Ну, теперь вообще все яснее ясного. Полицейского в городе они убивать не решились – слишком много шуму, потому и заманили в Китай. Итак, к Копытину у нас три ключика, и все три малоподходящие. Во-первых, Гуль. Его, конечно, попытать можно, но этот немец ничего против своего хозяина говорить не станет. До последнего будет держаться, понимая, что если смолчит, то ничего ему не будет, а если начнет вякать – может и головы лишиться.

– А как он объяснит визит ко мне?

– Очень просто. Договорится с околоточным из второго участка, даст ему красненькую, и тот подтвердит, что из-за занятости просил Гуля вместо него меблирашки проверить.

– А про свой интерес к квартирохозяйке Дунаевского он что скажет?

– Что-нибудь придумает. Например, скажет, что вы ему подозрительным показались, и он решил проверить знакомца арестованного фальшивомонетчика. Да что бы он ни сказал, ничего серьезного ему предъявить нельзя. Максимум – на увольнение без прошения. Теперь Наташка. Она, скорее всего, сейчас на одной из заимок Копытина. Сидела там всю зиму и всю весну, надоело ей это, вот она без спросу в город и приперлась. Пришла и сразу узнала про новую копытинскую пассию. Характер у госпожи Саяниной огневой, потому битва и про-изошла. Она в свое время за самим Иваном Павловичем с револьвером по двору бегала.

– Да вы что!

– Да. В десятом, по-моему, году наш благовещенский Крез решил себя каким-нибудь титулом украсить. Нашел в столице одну бедную графиню, престарелый батюшка которой был последним отпрыском рода, и хотел на ней жениться, договорившись с графом, что тот завещает ему права на титул и фамилию. Ударили они по рукам, Иван Палыч домой поспешил, к свадьбе готовиться, граф с дочкой вслед за ним поехали. А Наталья Патрикеевна в ту пору у миллионщика дома жила. Долго не решался Копытин ей о своей задумке сказать, и сказал, только когда ждать уже нельзя было – пароход с их сиятельствами к городу приближался. Наташка, как такую новость услышала, так совсем безумной сделалась. Схватила со стены револьвер и давай за коварным изменщиком гоняться. Сначала он по дому от нее как заяц бегал, потом во двор выбежал. На бегу халат скинул, чтобы не мешал, и во дворе очутился в одном белье. А надо вам сказать, что амурские пароходы всегда не по расписанию в Благовещенск приходят. Тому много причин, я про них говорить не буду. Вот и в тот день пароход не вовремя прибыл. Только не опоздал, как это в большинстве случаев бывает, а на полдня раньше пришел. Их сиятельства постояли на пристани-постояли, не увидели встречающих, взяли извозчика и поехали к господину Копытину. Заходят они во двор его особняка, а тут такая картина – жених в одних подштанниках по двору мечется, а какая-то растрепанная бабенка по нему из револьвера палит. Графиня что-то громко сказала батюшке по-французски, они развернулись и уехали. И деньги, полученные на свадьбу, не вернули. После этого Иван Палыч Наташку выгнал, а себе охрану из ингушей завел. Я из-за этой истории про ее связь с Копытиным вам и не стал писать, думал, что такое не прощается. А оно вишь как вышло!

Тараканов рассмеялся.

– Ну а теперь о третьем ключике. Найти его было труднее всего, но я все-таки отыскал. Судя по описанным вам приметам, отравитель – человек интеллигентный, наверняка с образованием, а таких среди местной хевры[30] мало. Порасспрашивал я своих накатчиков[31], и они мне про одного похожего блатного рассказали. Ваш знакомый юрист – это, скорее всего, некто Химик, из бывших студентов, живет на Северной у одной мамки[32], Софьи Давидовны Сегаль, которая притон с целками[33] держит. Сможете его опознать?

– Я его до конца жизни не забуду!

– Тогда вам сегодня же придется вернуться на родину. Я уже договорился с лодочником, в десять вечера он нас перевезет.

Окраина города была застроена маленькими домикам, похожими на обыкновенные избы. Колмаков взял с собой в пролетку надзирателя Вдовина – человека солидного, которого легко можно было принять за купца.

Извозчик подъехал к последнему дому на улице, слез с козел и постучался в ворота. Через минуту открылась калитка, замелькал огонек. Густой и сочный женский голос спросил:

– Кто тут?

– Мы от господина Полежаева, мадам, приехали скрасить свой одинокий досуг, – откликнулся Колмаков.

– Много вас?

– Двое.

– Заходите, гостями будете.

Сыщики прошли в калитку.

В выходившей на двор стене дома было три окна, задернутых белыми занавесками, сквозь которые проникал слабый свет, озарявший крыльцо в несколько ступеней пред входной дверью. Их встретила высокая, стройная молодая женщина с огромным бюстом. В руках она держала жестяную лампу.

– Цены мои знаете?

– Полежаев сообщил-с. Цена устраивает, – ответил Колмаков.

– За вино и закуски – плата отдельная.

– И про это знаем, хозяюшка. В дом-то позволите пройти?

Дама пропустила гостей вперед, и когда они зашли в узкие сени, разделявшие дом на две половины, заперла на засов наружную дверь.

– Направо извольте, – сказала хозяйка, – там у нас обеденная зала.

Убранство этой большой комнаты совсем не вязалось с убогой внешностью домика. Пол был застлан хорошим ковром. У боковой стены около изразцовой печи стоял диван, покрытый голубым атласным покрывалом. У другой, противоположной, стены – ковровая оттоманка, круглый резного дерева столик с кальяном и вокруг него несколько низких восточного стиля кресел, а прямо против двери – большой стол, вокруг которого стояли резные с высокими спинками стулья. По углам были размещены зеркальный шкаф, комод и этажерка с книгами, китайскими статуэтками и разными безделушками. С потолка свисал громадный китайский фонарь, инкрустированный лакированным деревом и украшенный цветами и драконами.

– А у вас тут как в лучших домах! – восхитился Колмаков.

– Стараемся, держим марку, – польщенно улыбалась бандерша.

– Ну-с, а где же самое главное украшение этого дома?

Хозяйка вышла и через минуту вернулась с двумя барышнями лет двадцати. Обе стояли, скромно потупив глазки, и были весьма недурны собой.

– Это Дашенька, – сказала мамка, показывая на рыжеволосую девушку, – а это Машенька, – показала она на брюнетку. – Чем барышень потчевать будете?

– А, все несите! Мы с товарищем гуляем сегодня! – распорядился щедрый коллежский регистратор.

В один миг стол был заставлен закусками – явились ветчина, рыба, грибочки, соленья, фрукты.

– Из горячительного что предпочитаете?

– А что есть?

– Да все: водки разные, коньяк, винишко.

– Давайте коньяку! – махнул рукой начальник сыскного отделения.

– Ну, за успех и наслаждение жизнью! – предложила хозяйка, разлив коньяк по рюмкам и чокаясь со всеми. Выпили по первой и тут же наполнили опустошенные рюмки. Даша не отказывалась. Не отказывалась и Маша. Коньячная бутылка опустела в один миг. Открыли водку.

– А водка у тебя плоха! Сивухой разит, – выпив рюмку, сказал Колмаков.

– Да что вы напраслину возводите! – обиделась мамка. – Я водку в лучшем магазине беру.

– Знаю я этот магазин, он на китайской стороне находится. Водку там прямо на заднем дворе из табуреток делают. И девки у тебя – шмары шмарами. Не стоят они тех денег, которые ты просишь.

– Ну вот что, молодой человек, не нравится, уходите. Вас сюда никто на аркане не тянул. Только извольте заплатить за выпитое и съеденное.

– Это за китайскую-то ханжу я должен тебе платить? Ах ты курва! – Колмаков замахнулся на хозяйку. Барышни завизжали. В это время дверь в комнату распахнулась и на пороге появился высокий и красивый молодой человек. Одет он был по-домашнему – в короткую куртку и мягкие туфли, в руке держал трость с массивным набалдашником. Приметы сходились.

– Господа, угомонитесь подобру-поздорову, а не то…

– Что не то, что не то, убогий? – поднимаясь, зарычал Колмаков.

Химик подошел к нему, замахнулся тростью, но ударить не сумел – коллежский регистратор бросился ему под ноги и повалил на пол. Вдовин вскочил на диван и выхватил из-за пояса револьвер:

– Стоять всем на месте! Сыскная полиция! – закричал он и выстрелил в потолок. Комната сразу наполнилась едким дымом.

В это время по входной двери уже изо всех сил долбили чем-то тяжелым, в одном из окон звякнули стекла, и в комнату просунулась рука с револьвером.

Когда задержанных вывели на улицу, к дому подбежали двое городовых четвертого участка и дежурный околоточный Гуль. Увидев знакомых сыщиков, местные полицейские попрятали револьверы и вздохнули с явным облегчением.

– Что тут у вас происходит? – спросил, едва переводя дух, околоточный. – Что за стрельба?

– С проституцией боремся, – ответил Колмаков. – Вы не могли бы помочь найти извозчиков?

– Помочь-то я вам помогу, господин коллежский регистратор, только всех арестованных попрошу сначала доставить в наш участок. Согласно циркуляра Департамента полиции нумер сто семьдесят три…

– Знаю я про этот циркуляр, – перебил околоточного начальник сыскного отделения, – я и сам собирался их к вам вести. – «Зачем этот дурак Вдовин палить начал!» – со злостью подумал он.

Четвертый полицейский участок находился всего в нескольких кварталах от притона. Задержанных туда привезли на трех пролетках. Колмаков спрыгнул на землю и вытащил Химика, руки у которого были связаны за спиной. Надзиратели Зон и Степаненко галантно помогли сойти дамам.

– Этого ухаря досмотреть надо, понятые нужны, – сказал, ни к кому не обращаясь, начальник сыскного отделения. В это время неизвестно откуда на улице, как на заказ, появился запоздалый прохожий.

– Милостивый государь! – позвал его коллежский регистратор. – Да, да, вы! Окажите любезность полиции, исполните свой гражданский долг, побудьте понятым.

Прохожий подошел к задержанному, опустил воротник пальто, сдвинул шляпу со лба на затылок и сказал глухим голосом, в упор глядя на Химика:

– Мне нельзя понятым, я мертвый.

После чего опять надвинул шляпу на глаза, поднял воротник и быстрым шагом удалился прочь. Даже при тусклом свете керосинового фонаря было видно, как побледнел задержанный. Он, беззвучно открывая рот, замахал на прохожего руками, а потом обмяк и повис на руках у начальника сыскного отделения.

– Чокнутый какой-то, – поддерживая Химика и провожая прохожего взглядом, проговорил Колмаков.

В это время к ним уже спешил участковый пристав Таманов. Он был в белом летнем кителе, застегнутом только на две нижние пуговицы, без фуражки и в домашних туфлях.

– Что здесь происходит, господин коллежский регистратор?! – громко вопрошал Таманов. – Что это за люди?

– Доброй ноченьки, Пантелеймон Мартемьянович! Заставьте Богу за вас вечно молиться, огородите нас, беззащитных, от этих разбойников, – запричитала мамка. – Ворвались в дом, сожителя моего избили, племянниц напугали, денег требовали!

– Здравствуйте, господин губернский секретарь, – Колмаков ухмылялся. – Вот-с, извольте видеть – ликвидировал на вашем участке тайный притон разврата, выполняя указание его превосходительства господина военного губернатора. Нам же третьего дня на рапорте полицмейстер приказал приналечь в этом направлении, неужели не помните?

– Кхм. Как же не помню, прекрасно помню. Я спрашиваю, почему меня в известность не поставили?

– А вот здесь да, промашку допустил, вы уж извините. Я немедленно исправлюсь. Давайте я в рапорте укажу, что мы действовали совместными силами?

Бандерша, беспрерывно переводя глаза с начальника сыскной на пристава, внимательно слушала разговор.

– Пантелеймон Мартемьянович? – спросила она растерянно.

– Позвольте мадам, какой я вам Пантелеймон Мартемьянович? Прошу обращаться ко мне по должности – господин пристав, я с вами быть знакомым не имею чести.

– Это как же «не имею чести»? А кто каждую субботу моих девок пользует? Кто каждый месяц от меня четвертной билет получает? – завизжала хозяйка притона.

– Гуль! Ты чего стоишь, определи их всех в кордегардию! Немедленно! – рыкнул пристав на околоточного.

Тот махнул рукой городовым, и те ринулись исполнять приказание.

– Пройдемте ко мне в кабинет, Лука Дмитриевич, чайку попьем и все хорошенько обсудим.

Минут через пятнадцать после того, как сыщик и пристав скрылись в участке, оттуда быстро вышел околоточный, сел на велосипед и помчался куда-то с большой скоростью.

Осип Григорьевич ждал Колмакова на берегу Амура уже третий час. Наконец он услышал цокот копыт, и через минуту рядом остановилась извозчичья пролетка. Начальник сыскного легко спрыгнул на землю. Лицо его светилось от удовольствия.

– Расколол, как грецкий орех я его расколол! – похвастался он. – Он после вашего неожиданного появления, прошу прощения, обмочился и до сих пор в себя никак не придет. Все время крестится и про грехи вспоминает. Интеллигент, натура впечатлительная. В общем, исповедался, ничего не тая. А грехов за ним множество. Он, оказывается, политический, из эсдеков, здесь ссылку отбывает. Зовут нашего Химика Лещинский Ларион Александрович. Учился в столице на биолога, потом попал в переплет, был сослан и из-за нехватки средств сошелся с нашими мазуриками. Стал торговлей дамами заниматься, потом Софья Давидовна его пригрела. А недавно пришел к нему один незнакомый человек и предложил много денег заработать. Сначала Химик просто яд приготовил и получил за это триста рублей. Незнакомец попросил такой яд сделать, который начинает действовать не сразу, а через несколько часов после приема. Студент сделал. Ну а потом его вас отравить попросили. Уже за косую[34].

– Что же это за незнакомец? Копытин?

– Нет! Копытина тут каждая собака знает. А незнакомца ваш приятель описывает так: пятидесятилетний мужчина с бритым лицом, короткой стрижкой и тонкими губами.

– А про Копытина он что-нибудь сказал?

– Ни слова. Он с ним не знаком и никаких заданий от него не получал.

– Да-с. Опять у нас против Ивана Павловича ничего нет! А этот студент, если не дурак, завтра же у следователя от своего сознания откажется.

– Конечно, откажется. Горничная Софьи Давидовны ему новое исподнее принесла, он переоделся, успокоился, за ночь все обдумает, и завтра при формальном допросе будет врать, что я его бил и чужой грех на душу взять заставлял. Но мы теперь знаем, что это его рук дело. И в том, что организатором блинной фабрики[35] Копытин был, тоже уверены!

– Уверены мы, может быть, и уверены, только как нам эту уверенность в дело пустить?

Тараканов засунул руки в карманы пальто и долго ходил по берегу. Наконец сказал:

– Надобно делать провокацию. Господи, как же мне это слово не нравится, какие тяжкие воспоминания навевает![36]

Часть 4

Глава 1

Сколько раз Мечислав Николаевич пересекал границу Российской империи, а все никак не мог привыкнуть к стремительной перемене дат. Только что, час назад, было двадцать пятое, и вдруг, бах, – опять двенадцатое. Двенадцатое мая, которое пережил еще две недели назад!

Он не был дома уже больше месяца и должен был пробыть в командировке еще по крайней мере столько же. Ему ужасно хотелось обнять Таню, полежать в своей кровати, пройтись по Невскому, пообедать в «Вене». И такая возможность была, но он поехал в Москву и не выходил из кабинета Шабельского до тех пор, пока не получил с него слова, что Володко будет отпущена сразу же, как только пересечет границу империи.

В первый день лета 1913 года, после обеденного перерыва, Колмаков сидел в своем кабинете и разбирал бумаги. В дверь осторожно постучали.

– Войдите.

Дверь отворилась. На пороге возник плотный невысокий мужчина лет пятидесяти, с роскошными рыжеватыми усами, гладко бритым подбородком, одетый в чесучовый костюм последней моды и соломенное канотье. На белой, холеной руке мужчины поблескивал крупный бриллиант.

– Господин начальник?

– Да. С кем имею честь?

– Надворный советник Кунцевич. Слышали про такого?

Колмаков поднялся со стула.

– Конечно, слышал! Очень рад-с. Заходите, присаживайтесь, где вам удобно. Чайку?

– Благодарю. – Кунцевич тяжело сел на стул у стола начальника. – Ревматизм проклятый, – пожаловался он, держась за спину, – сыро на пароходе, вот он и разыгрался. От чая не откажусь. А если коньячку туда плеснете, будет совсем чудесно.

– Сию минуту! – Колмаков позвонил и отдал явившемуся на вызов китайцу распоряжение насчет самовара.

– А я, знаете ли, прямиком из Парижа к вам. Ах, Париж, Париж! Люблю этот город. Да-с… Верите, когда уезжал, чуть не плакал, так расставаться не хотелось… Ну да ладно, не будем о грустном. Осипа Григорьевича где можно увидеть?

Когда Кунцевич вошел в дом матери Бамбука, Тараканов чуть не бросился ему на шею:

– Мечислав Николаевич, наконец-то!

Надворный советник внимательно посмотрел в глаза коллеги, потом взял руками за туловище и развернул.

– Слава Богу, нет! – воскликнул он.

– Чего нет, Мечислав Николаевич? – недоуменно спросил коллежский секретарь.

– Косички нет, и глаза узкими не стали! А то я уж думал, что вы здесь совсем обкитаились.

Сыщики засмеялись.

– Однако какую вы бородищу себе отрастили! Отчего не бреетесь? – спросил столичный гость, протягивая Тараканову руку.

– Для конспирации, ваше высокоблагородие, я же до сих пор в мертвецах числюсь, – ответил Осип Григорьевич, тряся десницу начальника.

– Скоро, скоро вы воскреснете!

– Давайте тогда выпьем за встречу и за предстоящее воскрешение. Позвольте угостить вас здешним ликером, – предложил Осип Григорьевич. – Напиток великолепный, если, конечно, покупать его в проверенном месте.

– А уж как начал Левенталь каяться, так и покаялся до конца. Вы знаете, мне иной раз удается довести людей до полного сознания, все-таки более двадцати лет в сыске. – Мечислав Николаевич самодовольно ухмыльнулся и опрокинул очередную рюмку с ликером. – Да-с, ликерчик действительно весьма недурен. Конечно, немаловажную роль в том, что Роберт Иванович так недолго держал язык за зубами, сыграли и ваши здешние успехи, Осип Григорьевич. Кстати, Шабельский мне сказал, что вы свой рапорт ему по военному беспроволочному телеграфу переправили. Как вам это удалось?

– Лука Дмитриевич добился приема у господина военного губернатора, рассказал о наших злоключениях, показал мой открытый лист, подписанный господином директором Департамента полиции. Его превосходительство проникся и позволил воспользоваться военной связью.

– Ловко! Ну, так вот, получил я от Шабельского ваш рапорт, прочитал, сопоставил все в нем изложенное с уже имевшимися у меня сведениями, помозговал, пришел к Левенталю и говорю ему: «Все, что вы вместе со своими друзьями-подругами натворили, следственной власти досконально известно. И сейчас беседую я с вами только из чувства человеколюбия. Хочу, чтобы вы покаялись – покаяние облегчит вашу душу и снизит наказание». Роберт Иванович засмеялся и отвечает: «Такие беседы вы, милостивый государь, с первоходами ведите, а я калач тертый». «Не верите, – говорю, – а зря, зря, батенька. Впрочем, я бы на вашем месте тоже бы не поверил. Ну что ж, тогда давайте поступим следующим образом: я сам расскажу вам историю вашей шайки. А по окончании разговора вы решите, стоит ли вам помогать следствию или нет. Договорились?» Левенталь улыбнулся: «Я вас с удовольствием послушаю: с детства люблю рассказы про воров и сыщиков, да и заняться мне в камере нечем». «Замечательно. Начнем с того, что никакой вы не Роберт Иванович. Зовут вас Фриц Левальд, и происходите вы из крестьян Газенпотского уезда Курляндской губернии». Смотрю, а эти сведения на Левальда-Левенталя никакого впечатления не произвели. «Сейчас, – говорит он мне, – в наш просвещенный век, установить личность человека по отпечаткам его пальцев не представляет никакого труда, меня другое удивляет: пальчики у меня только третьего дня откатали, как вам так быстро удалось проверить их по картотекам?» «Сами же изволили сказать, – отвечаю, – что мы живем в век технического прогресса, поверьте, нашему департаменту и не такое под силу. С момента вашего осуждения многое изменилось! Итак, вы – Фриц Густавов Левальд, запасной рядовой Лейб-гвардии Уланского полка, судившийся Либавским окружным судом в тысяча девятьсот втором году по статье пятьсот пятьдесят шесть Уложения о наказаниях уголовных и исправительных к лишению всех прав состояния и ссылке в каторжную работу на восемь лет. По отбытии наказания вы были водворены на вечное поселение в селе Джалинде Амурской области. Однако с места поселения сбежали и с лета тысяча девятьсот одиннадцатого года проживали по подложному виду в городе Благовещенске. Здесь о вашем прошлом узнал некто Копытин». Смотрю, а лицо-то у моего визави после этих слов изменилось! Такая ненависть у него во взгляде промелькнула, так он кулаки сжал, что я сразу понял, в какую точку нужно бить! «Ладно, говорю, не буду больше рассказывать, это у вас времени полно, а мне оно дорого. Итак, смотрите, что мы против вас имеем: бегство с поселения и проживание по подложному виду – раз, показания Дунаевского и мадемуазель Володко – два, изъятое в вашем жилище клише – три, показания вашей прислуги в Ницце, а также владельца склада фирмы «Константин» – четыре. Всего этого более чем достаточно, чтобы осудить вас за изготовление фальшивых кредитных билетов. Предлагать вам избежать наказания в обмен на какие-либо сведения я не буду – это и не в моей власти, и не соответствует моему желанию. Я предлагаю вам другое – отомстить. А то что же получается? Вы – в Нерчинск, руду добывать, а господин Копытин – заработанные вашими трудами деньги тратить? Это же несправедливо, вы не находите? А у нас против него ничего нет, и без вашей помощи обвинить его не получится. Будет он и дальше на свободе гулять». Смотрю я на Левальда и вижу, что все правильно угадал. Недолго он размышлял, а потом и покаялся, и сотрудничать согласился. Рассказал, что трудился у себя в Курляндии гравером, хорошо зарабатывал, но потом познакомился с одной барышней, и денег, как это водится, стало не хватать. Решил он тогда восполнить эту недостачу, открыв у себя в сарае «филиал» Государственного монетного двора. Быстро попался, быстро был осужден и сослан на Дальний Восток. Отбыв наказание, поклялся больше ничем преступным никогда в жизни не заниматься – уж очень ему на каторге не понравилось. Поселился в Джалинде. А там – чуть с ума не сошел. Вы представляете немца в амурской казачьей станице? Очень несладко там ему приходилось. Да и тосковать он начал. «Я, – говорит, – жил у самой пристани и волей-неволей должен был смотреть на приходившие пароходы, на публику в городской одежде, на дам, на барышень! Смотреть и понимать, что буду лишен возможности жить так, как эти люди, еще много-много лет». В общем, решил Фриц Густавович согрешить в последний раз – сделал себе подложный паспорт и уехал в Благовещенск. Там он поступил в граверную мастерскую и стал зарабатывать деньги на переезд в Россию. Трудился он, как и всякий немец, прилежно, зарабатывал хорошо, поэтому мог позволить себе иной раз и покутить. В ресторане Левальд познакомился с Дунаевским, подружился с ним и по пьяни разболтал о своем прошлом. А через пару дней к нему явился господин Копытин и сделал предложение, от которого Фриц Густовович не смог отказаться. Взамен на обещание молчать Иван Павлович потребовал от господина Левальда наладить производство фальшивых денег. За оказанные услуги Копытин обещал щедро платить и обещание свое сдержал. Левальд ушел из мастерской, перебрался на более дорогую квартиру и в обществе теперь мог представляться мехоторговцем. Ну а чтобы гравер никуда не делся, к нему был приставлен некто Давид Абрамович Рохлин, знакомец Копытина, о котором нам с вами, господа, до настоящего времени ничего не известно. Левальд говорит, что этот Рохлин тоже бывший каторжник и что он страшный человек. Однако предприятие чуть с самого начала не потерпело крах – несмотря на то что изготовленное Фрицем Густавовичем клише практически ничем не отличалось от применяемого в Экспедиции заготовления государственных бумаг, отпечатанные при его помощи двадцатипятирублевые кредитные билеты спутать с настоящими мог разве что ребенок – слишком примитивными были используемое при печатании оборудование и краски, а других в городе было не достать. Тогда Копытин решил открыть «блинную фабрику» за границей. В экспедицию отправились Левальд и его невеста Володко, которая не была осведомлена о преступной деятельности своего суженого; Дунаевский, решивший быстро разбогатеть; его сожительница Саянина, которую Копытин хотел сбагрить подальше от себя; а во Франции к ним присоединился господин Рохлин – верный глаз хозяина этого акционерного общества. В Берлине наши «путешественники» купили необходимые краски и фотографический аппарат. В Париже были приобретены литографический пресс, машина для обрезания бумаги, а также необходимые электрические приборы и слесарные инструменты. Экипировавшись, компания выехала в Ниццу. Ну а дальше вы знаете – первую партию в 450 000 рублей удалось успешно переправить в Благовещенск, и она разошлась по всей Сибири и Дальнему Востоку, не исключая Маньчжурии и Китая. Вторую партию решили реализовать в европейской России – уж очень длительным было путешествие из Парижа в Благовещенск. Для этого Рохлин подыскал в Александрове контрабандиста Нахмана, и тот дал свое согласие наладить сеть сбыта. Но вторую партию фальшивок благодаря вашему покорному слуге провести через границу не удалось. Получив от Рохлина сигнал о провале, Левальд бросился в бега. Другие, оставшиеся на свободе члены шайки затаились. Фриц Густавович мог бы затеряться в Европе и начать новую жизнь, но… У него не было денег. Все фальшивки из второй партии были изъяты полицией, а за первую партию Копытин так с ним и не рассчитался, заявив, что заплатит за все сразу. Поэтому Левальд решил согрешить еще, и вправду в последний раз. В начале апреля он отправил вашему миллионщику телеграмму и сообщил, что готов продолжить сотрудничество, требуя денег на расходы. Теперь гравер был осторожен и своего обратного адреса не сообщал, предлагая осуществить перевод до востребования. По-видимому, к тому времени у Копытина окончательно прошел страх возможного разоблачения, и деньги им были переведены. Левальд стал подыскивать на севере Франции место для организации нового производства. Вот такая вот история.

Едва Кунцевич закончил рассказ, Тараканов спросил:

– Мечислав Николаевич, получается, что у нас опять ничего, кроме слов Левенталя-Левальда, против Копытина нет. А ну как суд этим словам не поверит? Я предлагаю устроить нечто вроде провокации.

Кунцевич ухмыльнулся и перебил:

– Спасибо, молодой человек, что мне, старику, подсказали! Вы, милостивый государь, наверное, думаете, что я преодолел эти десять тысяч верст только для того, чтобы похвастаться вам, как ловко мне удалось расколоть преступника? Так вот, если вы действительно так думаете, то позвольте вас разочаровать. Я прибыл не только за этим. Третьего дня господин Копытин получил от Роберта Ивановича секретное послание, в котором тот сообщает, что изготовил на миллион фальшивок и что эти деньги уже на подходе к Благовещенску. Везет их якобы завербованный Левальдом курьер из наших эмигрантов-анархистов. Роль курьера исполняет господин Игнатьев, надзиратель столичной сыскной полиции. В его багаже – изъятые в Париже сторублевки, я забрал их у Шабельского под честное слово. Явиться в Благовещенск Игнатьев должен послезавтра с пароходом «Джон Коккерил». Я же прибыл вперед – содействия местной полиции поискать. Поэтому нам с вами, господа, надобно хорошенько подготовиться и взять Копытина с поличным, да так взять, чтобы потом он на суде не отвертелся. Для этого из департамента здешнему губернатору послана секретная телеграмма о моих широких полномочиях и с просьбой оказать полное содействие. Ну что, будете содействовать? – спросил он, уже обращаясь к одному Колмакову.

– Рад стараться, ваше высокоблагородие! – гаркнул тот.

– Ай, оставьте, оставьте, я этого не люблю. Зовите меня Мечиславом Николаевичем. А план мой таков…

Копытин лично явился встречать пароход. Не мог усидеть дома, дожидаясь долгожданной посылки, уж очень много денег вез ему курьер! Поэтому еще за полчаса до прибытия парохода на пристани остановился автомобиль миллионщика, который сопровождало четверо ингушей на жеребцах-красавцах.

Игнатьев вышел на берег, помахивая тросточкой и держа в руках маленький дорожный саквояж.

Он подошел к Копытину, представился и обменялся с ним условными фразами.

– А деньги где?

– В багаж сдал.

– Что! Вы с ума сошли!

– Вовсе нет, господин Копытин. И не надо кричать. Я несколько лет контрабандой занимаюсь, нелегальную литературу через границу вожу и ни разу не попался. В отличие от ваших агентов. Поэтому знаю, что делаю. По-вашему, мне надо было двухпудовый чемодан с собою в каюту поместить? Чтобы все на меня пялились, а воры пароходные его содержимым заинтересовались? Чемоданчик я взял самый что ни на есть простенький, с замочками, которые дамской булавкой можно открыть. Да и внутри у него дрянь всякая – книжки по химии и физике да еще на немецком языке. Все таможенные чиновники, коих я на пути своем встретил предостаточно, только чемодан открывали, сразу захлопывали. Никому книги нынче неинтересны, к сожалению. Ну а денежки ваши – в двойном дне. Все в целости-сохранности. Извольте рассчитаться.

– Вы никаких денег не получите, пока я своими глазами не увижу груз.

– Тогда поднимайте верх у вашего авто. Вон матрос мой чемодан тащит.

Игнатьев замахал рукой:

– Эй, любезный, давай-ка сюда.

Чемодан, и вправду оказавшийся довольно тяжелым, был помещен в автомобиль, у которого уже был поднят верх. Игнатьев залез следом. Через несколько минут он, захлопывая крышку саквояжа и довольно улыбаясь, вылез обратно.

– Честь имею кланяться.

– Вы сейчас куда? Может, отобедаем? – спросил Копытин.

– Благодарю покорно. Мне не до обедов. Устал как собака. С вашего позволения, я в гостиницу, высплюсь как следует, а вечером буду у вас, обсудим наше дальнейшее сотрудничество.

– Может, я вас довезу?

– Не извольте беспокоиться! Я хочу прогуляться, почувствовать под ногами твердую почву. Почти три недели пол подо мной шатался – то в поезде, то на пароходе. Пройдусь.

– Ну не смею задерживать, вечером жду!

Автомобиль миллионщика затарахтел, но не успел тронуться с места, как около него как из-под земли вырос околоточный.

– Осади! – крикнул он шоферу.

– Что? Что такое? – Иван Павлович открыл заднюю дверь. – Ты кто?

– Околоточный надзиратель Вдовин. Это ваше авто?

– Кто? Вдовин? Ты что, Вдовин, сдурел? Ты пошто мне ехать мешаешь? Служить надоело?

– Никак нет-с, господин Копытин. А только служба как раз и вынуждает меня вас останавливать. Жалоба на вас поступила. Мещанин Косоротов жалуется, что вы своим автомобилем вчера на него наехали и причинили ему тяжкое увечье.

– Кто жалуется? Косорылов? Да я ему и впрямь рыло скривлю!

– Извольте проехать в участок, господин пристав ждут-с.

– В участок? Да ты в своем ли уме, околоточный? Если у пристава ко мне вопросы, пусть он ко мне и идет, а мне в участке делать нечего.

– Я человек маленький, господин Копытин, а только пристав мне приказал непременно вас к нему доставить. Его благородие мне так и сказали: «Начнет господин Копытин ругаться, так ты, Вдовин, его ругани не бойся, а в участок непременно доставь». Так что, честью прошу, будьте любезны – в участок.

– Как фамилия пристава?

– Таманов.

– Так передай своему приставу, что завтра вы с ним будете себе место искать. И не найдете никогда. Не поеду в участок, уйди от греха от машины. Эй, Иса!

Один из ингушей спрыгнул с коня и не спеша пошел в сторону надзирателя. Но Вдовин, к удивлению миллионщика, не ретировался, а вытащил из кобуры револьвер и засвистел в свисток. Тут же послышался цокот копыт, и купец увидел, что со всех сторон к автомобилю скачут казаки. Ингуши вытащили из чересседельных сумок свои карабины. Обстановка на пристани накалилась.

– И охота вам, господин Копытин, из-за пустяков дело до стрельбы доводить? – Лицо околоточного было белее его летнего кителя. – Нет бы ладком да рядком в участок проехали, разобрались бы по-хорошему, а вы эвон что устроили!

Копытин же был красным как рак.

– Я тебя со свету сживу. А пристава твоего… Я даже не знаю, что я с ним сделаю… Поехали, куда там тебе надо!

– Вот сразу бы так. Только сначала ингуши ваши пусть разоружатся и казакам оружие передадут. А я в автомобиль ваш сяду, чтобы вы по дороге не передумали и домой не свернули.

– Не боись! Не сверну. Я очень хочу твоего пристава увидеть и сказать ему кое-что. Ингуши мои своего оружия не отдадут, они сзади поедут. А ты садись, садись.

– Это как же, не отдадут, Иван Павлович? Они что, властям будут сопротивляться?

Копытин обернулся на голос. У автомобиля стоял чиновник в мундире с петлицами помощника полицмейстера и с погонами коллежского регистратора[37]. Грудь полицейского украшали Владимир четвертой степени, три знака отличия военного ордена и аннинская медаль. Казаки окружили машину полукольцом, направив на купца и его нукеров стволы карабинов. Иван Павлович глянул на своих ингушей, не опускавших оружия, на секунду задумался, потом плюнул и приказал им опустить винтовки.

Глава 2

Особняк Копытина находился в самом центре города – на углу Графской и Зейской – и представлял собой двухэтажный каменный дом, со всех сторон окруженный глухим деревянным забором в сажень высотой. Дворник, увидев хозяйскую машину, сноровисто распахнул ворота, и автомобиль шустро вкатился во двор. Вот только вылез из него не хозяин – с шоферского места выпрыгнул субтильный молодой человек в хорошем костюме и шляпе, а с заднего сиденья – околоточный и полицейский чиновник. Околоточный бросился к оторопевшему дворнику и, пригрозив ему револьвером, велел не закрывать ворота. Во двор влетел конный отряд из десятка казаков, за ними вбежали несколько мужчин в партикулярном платье. Казаки оцепили дом, а полицейские и люди в штатском бросились внутрь помещения.

Саянину они нашли на втором этаже – экс-певица сидела на плюшевом диване у ломберного стола и держала дымящуюся чашку кофе. На столике стояла машинка для лото, лежали карточки и фишки.

– Добрый день, мадам, разрешите представиться – начальник сыскного отделения коллежский регистратор Колмаков. А где же ваш партнер по игре?

Не успел Лука Дмитриевич закончить фразу, как с улицы послышался винтовочный выстрел, потом еще один, потом еще. Сыщики бросились к окнам.

– Что там у вас? – крикнул коллежский регистратор, наполовину высунувшись из окна.

– Кажись, убег, ваше благородие, – ответил снизу казачий приказный. – Мишке прямо на голову свалился, потом через забор сиганул, и нет его.

– У, олухи! – зарычал Колмаков. – Неужели не зацепили?

– А Бог его знает! Можа, зацепили, а можа, нет. Ловок он, черт. – Приказный говорил совершенно спокойным и безразличным голосом. Результаты полицейской операции казачков волновали мало.

По ту сторону забора нашли кровавые пятна, видимо, чья-то пуля все-таки достигла цели. Чемодан с нереализованными фальшивыми сторублевками хозяин далеко не прятал – он лежал под его кроватью. Видимо, за полгода, прошедшие с момента задержания Дунаевского, Копытин совершенно успокоился. По этой же причине с лесной заимки в Благовещенск вернулась и Саянина. А убежавшим от казаков неизвестным мог быть только Давид Абрамович Рохлин.

Его следов пока найти не удалось. Полицмейстер, которого Кунцевич, пользуясь положением столичного ревизора с чрезвычайными полномочиями, объявил чуть ли не пособником бандитов, из кожи вон лез, стараясь реабилитироваться. Он проявил недюжинную энергию и способности, велел всем чинам благовещенской полиции выучить приметы разыскиваемого наизусть и хватать любого мало-мальски похожего. Участки наполнились пятидесятилетними мужчинами, которых черт надоумил сбрить усы и бороду. Их пачками доставляли в арестный дом на опознание Саяниной и Лещинскому. Околоточные и городовые шерстили городские притоны, надзиратели Колмакова напрягли свою агентуру. Был организован строгий контроль на пристанях, после чего полицмейстер побожился, что Рохлин ни вверх, ни вниз по Амуру уплыть не сможет. Однако и без пароходов путей из города хватало – можно было податься в тайгу, уйти на лодке на китайскую сторону или вверх по Зее. Несмотря на все принятые меры, надежды на скорую поимку Давида Абрамовича таяли.

Саянину допрашивал Кунцевич, и через полчаса любезной беседы довел ее до полного сознания. Певица плакала у него на плече и так подробно обо всем рассказывала, что ее иногда приходилось перебивать.

К удивлению Тараканова, Копытин тоже долго не продержался. С пристани его повезли не в участок, а на угол Иркутской и Благовещенской – в полицейское управление города. После того как полицмейстер демонстративно не подал ему руки и отвернулся, Иван Павлович начал говорить.

И Саянина, и Копытин полностью подтвердили рассказ Левальда-Левенталя. После того как Дунаевский рассказал купцу о беглом поселенце-гравере, благовещенский миллионщик решил прибавить к своим миллионам еще парочку. Левенталь так быстро поддался на шантаж, будто давным-давно ждал подобного предложения. Единственное, в чем купец никак не желал сознаваться, – это в организации убийства балалаечника и покушения на Тараканова.

– Ни сном ни духом я про то не знал, вашество, вот вам крест святой! – истово осеняя себя крестным знамением, божился купец, подобострастно глядя на Кунцевича. – Ни сном ни духом! Да разве ж я стал бы! Я ж Емелькину игру оченно любил, часами мог слушать! У меня батюшка, царство ему небесное, так же играл. Бывало, сядет на завалинку, как начнет тренькать, так вся деревня у нашей избы собирается.

– Вы про своего папашу потом мне расскажете, а сейчас извольте ответить, кто таков ваш приятель господин Рохлин?

Копытин мигом замолчал. Лицо его помрачнело.

– Он, он это, аспид, все устроил, Давидка, черт его унеси! Господи, чего мне дураку не хватало, зачем я этого жида послушал!

– Расскажите про Давида Абрамовича поподробнее, пожалуйста.

Но купец замкнулся и ничего путного про Рохлина не рассказал. Утверждал, что познакомился с ним случайно, несколько лет назад в каком-то саду в Петербурге, когда ездил туда свататься. По повадкам было видно, что человек этот бедовый, жизнью битый, при деньгах. В позапрошлом году перед самым закрытием навигации Рохлин неожиданно появился в Благовещенске и попросил пустить его пожить на некоторое время. Копытин согласился – Давид Абрамович и винтил[38] прекрасно, и выпить был не дурак, и анекдотов знал множество – не приживала, а подарок для скучающего в захолустье миллионера. К тому же по своим счетам нежданный гость всегда платил сам. Якобы именно он предложил организовать производство поддельных кредитных билетов, а когда в Благовещенске это сделать не удалось – предложил перенести «фабрику» за границу. В Париж он отправился первым, чтобы освоиться и сделать заказы на необходимое оборудование, список которого ему предоставил Левальд. Деньги продавали как в Сибири, так и в Мачжурии, Иван Павлович назвал несколько фамилий оптовых сбытчиков. После провала Дунаевского в Александрове компания притаилась: сбыт фальшивок приостановили, Рохлин и Саянина спрятались на одной из копытинских таежных дач.

По глазам Копытина было видно, что про Рохлина он знает гораздо больше, чем рассказывает, но Кунцевич решил события не торопить, отправил купца в камеру и вернулся к допросу певицы:

– Расскажите мне про господина Рохлина, Наталья Патрикеевна.

Певица опустила глаза:

– Я про него мало что знаю.

– Наталья Патрикеевна, не надо со мной играть! До этого вы были вполне откровенны, так зачем теперь начинать юлить? Зачем ухудшать свое и без того плохое положение?

Саянина сидела, вжав голову в плечи.

– Я не юлю, я и вправду с ним плохо знакома.

– Ну что ж, не хотите говорить, не говорите. Хотя какой смысл вам запираться? Какой смысл страдать за другого человека? В ближайшее время мы отправимся в Первопрестольную, ведь именно там проводится следствие по вашему делу. Ехать до Москвы две с лишним недели. И это время можно провести по-разному: или в каюте и купе второго класса, или в арестантской теплушке. Вам как предпочтительнее?

Певица умоляюще посмотрела на Кунцевича. Ее глаза наполнились слезами.

– Ну, ну, будет! Я же не зверь, постараюсь обеспечить вам комфортное путешествие. Но только и вы должны быть со мною откровенны.

– Это страшный человек, Мечислав Николаевич, страшный! Если он узнает, что я про него сболтнула лишнего, он меня убьет!

– Откуда же ему узнать? Вы же ему не скажете? А я тем более.

Наталья Патрикеевна подумала-подумала и рассказала все, что ей было известно о господине Рохлине.

Оказалось, что Давид Абрамович имел над миллионщиком какую-то непонятную власть. Явился в его дом незваным гостем, а вел себя – как хозяин. Спал до полудня, днем ходил по магазинам, а вечерами кутил в ресторанах, а Копытин ни слова ему поперек не говорил, только успевал счета оплачивать.

– И не Давид он никакой, не Абрамыч! – выпалила вдруг Саянина. Выпалила и тут же осеклась.

– Это почему же вы так решили? – не дал ей опомниться Кунцевич.

Наталья Патрикеевна отвела глаза в сторону и опять заплакала:

– Была я с ним… – Певица запнулась. – Елда… елда у него не как у жидов, не обрезанная. И еще: у них с Иваном наколки одинаковые, вот здесь, – Саянина показала на правое предплечье.

Кунцевич вернулся к Копытину, велел ему снять пиджак и сорочку, долго разглядывал татуировку, а потом приказал фотографу сыскного отделения сфотографировать ее.

– Ну-с, друзья, – сказал он Тараканову и Колмакову, разглядывая свежеотпечатанный снимок, – дело с каждым часом становится все запутаннее и запутаннее. Перед нами ясный, отчетливый знак Карийской каторги. Выходит, Иван Палыч и Давид Абрамыч в свое время отбывали там наказание. А коль лже-Рохлин так успешно шантажирует господина Копытина, то получается, что последний покинул место отсидки вопреки действующим узаконениям, сказать проще – убежал. Я его, конечно, про это обстоятельство сейчас попытаю, но боюсь, успеха не достигну.

– А зачем пытать? – удивился Тараканов. – Дактилоскопируем Копытина, бертильонируем, пошлем карточки в регистрационные бюро тюремного ведомства и родного департамента и узнаем его личность!

– Вот что значит начать службу в век технического прогресса и научных методов ведения сыска! – усмехнулся Кунцевич. – Вы, молодой человек, наверное, считаете, что современные системы регистрации преступного элемента были изобретены в позапрошлое царствование? Тогда я вынужден вас разочаровать – Копытин, или как там его, в Благовещенске уже лет двадцать жительствует, стало быть, и с каторги он убежал не раньше этого срока, а тогда бертильонаж в зачаточном состоянии находился и только в столицах применялся, а уж про дактилоскопию и слыхом не слыхали. К тому же Карийская каторга уже почти пятнадцать лет как ликвидирована, и архив ее, скорее всего, мыши давно съели. Но попытка не пытка, я направлю запросы куда только можно. Но уже из Москвы. Лука Дмитриевич, распорядитесь билетами на завтрашний пароход до Сретенска и скажите полицмейстеру, чтобы он велел приставам похожих на Рохлина задержанных в первую очередь по татуировке проверять, тем более что всех, кому его личность была известна, я скоро отсюда увезу. Сегодня к вечеру мы должны успеть оформить дознание, а завтра отбудем в родные палестины. Госпожа Саянина поедет с нами, я ей на этот счет слово дал, ну а остальных отправим в Первопрестольную по этапу, губернатор обещал помочь с конвоем. Я сейчас постановление об аресте Гуля выпишу, его тоже в Москву отправим. Может быть, Шабельский его и отпустит за неимением улик, но месяцок-другой этот оборотень в погонах каторжного хлебушка покушает, авось урок ему впрок пойдет, перестанет своих предавать. Интересный, однако, у нас этап получится – обычно из России в Сибирь злодеев возят, а мы – в обратную сторону.

– А как же Рохлин? – спросил Тараканов.

– А что Рохлин? – удивился Кунцевич. – Оставим господина Рохлина заботам Луки Дмитриевича, он сыщик способный, небось поймает необрезанного Давида Абрамовича. Или у вас какие сомнения на этот счет?

– Сыщицкие способности господина Колмакова у меня вызывают не сомнения, а только восхищение, ваше высокоблагородие, но… Разрешите остаться и закончить ликвидацию шайки!

– Вы что, по дому не скучаете?

– Скучаю.

– Тогда чего же?

– Хочу должок Давиду Абрамычу отдать.

– Вы про то, что он ваше отравление организовал? Вы, простите, не из кавказцев?

Тараканов удивился:

– Нет, мы тульские.

– Тогда отчего про кровную месть вспомнили?

Несколько часов назад Осип Григорьевич заглянул в «Россию». Дверь в номер Розы была открыта, певица с помощью горничной упаковывала вещи. Увидев сыщика, фрейлейн попросила прислугу удалиться, потом закрыла дверь и бухнулась перед Таракановым на колени:

– Прости меня, Людвиг, прости, если сможешь! Не выдержала я…

– Они тебя били? – удивился коллежский секретарь.

Певица ухмыльнулась, задрала рукав платья, и Тараканов увидел много-много темных точек у нее на запястье.

– Это он папиросы об меня тушил… Ну а другие следы я тебе показывать не буду…

– Кто, Копытин?

– Нет, приятель его, Давид Абрамович.

– Разрешите остаться, ваше высокоблагородие! – не ответив на вопрос, гаркнул Тараканов.

Теперь удивился Кунцевич:

– Каким вы ревностным служакой стали, Осип Григорьевич. Ну что ж, если вам так не хочется расставаться со здешними красотами, то воля ваша – оставайтесь.

– Мечислав Николаевич, у меня к вам еще одна просьба будет. – На этот раз никакой решительности в голосе у Тараканова не было. – Не одолжите сто рублей? А я вам, как в Москву вернусь, сразу же вышлю.

Глава 3

Несмотря на ночь, было тепло. Дикий маньчжурский берег Амура весь был покрыт зеленью, а воздух у реки пропитан пряным ароматом цветов. Громадные «китайские» фиалки, высоко поднимаясь над травой, придавали зеленому покрову нежный голубой оттенок. В небе звенели жаворонки, в реке плескалась рыба.

По узкой горной дороге, идущей из Сахаляна на запад, катилась маньчжурская арба, запряженная худосочной низкорослой лошаденкой. Слабосильное, тощее животное едва тащило повозку с тремя седоками: китайцем-возницей и двумя европейцами, один из которых был одет в серый простой пиджак, а другой в дорогой, но мятый и грязный летний костюм. При крутых подъемах лошадь совсем останавливалась, и тогда пассажиры вылезали из арбы и продолжали путь пешком, а манза-возница принимался нахлестывать лошадиные бока длинным бичом.

По этой причине путешествие совершалось крайне медленно, хотя пассажиры и торопились. Над землей царила ночь, сонную тишину которой иногда нарушали ревущие звуки пароходного гудка, раздававшегося на серебряном плесе реки.

Когда один из пассажиров, крепыш с всклокоченной черной бородой и глазами стального цвета, раздраженный такой неторопливой ездой, принимался ругать возницу на чистейшем русском матерном языке, тот робко оправдывался:

– Ноча, капитана, есть. Дорога мало-мало ну шанго. Езди, езди – эк!

Начался рассвет. С запада подул легкий ветерок, нагоняя мелкую зыбь на поверхность Амура.

– Кормя надо мало-мало, капитана! – просительно заявил возница. – Сипи надо…

В ответ на это заявление бородач показал китайцу кулак и энергично кивнул вдаль.

Арба спустилась с горы в широкую долину, прорезанную небольшой речкой и покрытую низкорослыми рощами и кустарником. Направо виднелась полоса Амура с двумя-тремя фанзами на высоком берегу и штабелями дров, а налево – небольшая, скрытая в котловине деревушка. У дров высились мачты парохода.

– Успели, подфартило! – обратился бородач к товарищу, худощавому бритому господину лет пятидесяти, дымившему роскошной «гаваной». Тот ничего не ответил.

– Теперь все от Чукаша зависит, – продолжал беспокойно бородатый. – Сделал ли, что велено?

Бритый левой рукой вытащил изо рта сигару.

– Сядь, Никодим, не мельтеши, – сказал он товарищу, а потом обратился к вознице: – Ходя! Ходи берега.

Китаец повернулся и поднял на него изумленный взгляд.

– Берега, говорю, ходи, черт! Не слышишь?

– Дорога нет, капитана, ходи нет…

– Дурак косоглазый! По дороге только, что ли, можно ездить? – спокойно ответил бритый недоумевающему китайцу и повернул вожжей лошадь в сторону берега.

Арба, цепляясь колесами за кочки и увязая в болотистой почве, с трудом протащилась саженей тридцать и остановилась среди деревьев.

– Теперь «мало-мало корми», – смеясь, заявил пассажир и аккуратно вылез из арбы, придерживая левой рукой висевшую как плеть правую руку.

Никодим тоже спрыгнул на землю.

– Деньги давай, капитана! – крикнул китаец, а сам испуганно съежился на своем неудобном сиденье.

Бородач вытащил из кармана пиджака бумажник, раскрыл его, достал оттуда пятирублевую купюру и бросил китайцу.

– Класненькую давай! – заволновался «ходя». – Десять лубли уговол был!

Никодим не спеша убрал бумажник.

– «Класненькую»? – передразнил он китайца. – Получишь ты свою красненькую. Стой здесь, жди.

Китаец смотрел им вслед, пока бородатый и бритый не скрылись за поворотом.

А на берегу, несмотря на раннее время, шел пир горой. Сошедшие с парохода пассажиры сидели на дровах, а то и вовсе на траве и пили дешевый беспошлинный спирт прямо из жестянок. Более состоятельные тянули «Мартель» харбинского разлива, по шести гривен за бутылку. Повсюду уже раздавались пьяные песни, визжали бабы.

Спиртное отпускалось из почерневшей, вросшей в землю фанзы, ко входу в которую тянулась очередь страждущих. За прилавком этого примитивного магазина стояло несколько рослых маньчжур в расстегнутых рубахах и с засученными рукавами. Они едва успевали отоваривать всех желающих.

Около продающего спирт в разлив кружками стоял помощник, заранее отбиравший деньги у подходящих выпить.

Торговцы, несмотря на громадную толпу полупьяных русских рабочих, держали себя с ними вызывающе и при попытках покупателя улизнуть с неоплаченным товаром расправлялись с ним решительно и круто. За «своих» никто не заступался.

Никодим пристально вглядывался в толпу пароходных пассажиров, очевидно выискивая в ней кого-то. Наконец он увидел тех, кого искал, и подошел к двум сидевшим на дровах рабочим. Эти двое никакого участия в общем веселье не принимали, молча курили папиросы, пренебрежительно поглядывая на упивающихся суррогатом попутчиков. У ног одного из них лежала заплечная котомка. Увидев бородача, они вскочили и вместе с ним направились к расположенной в некотором отдалении рощице. Там их встретил бритый.

– Как добрались? – здороваясь, спросил он подошедших.

– Хорошо добрались, Литвин, – ответил один из них. – Вот билеты, вот деньги, в котомке – костюм, сапоги и белье. Чемодан с другими вещами в багаж сдан, вот квитанция.

– Шорох в городе улегся?

– Какое там! Фараоны по сей день на ушах стоят, тебя ищут. Нам хевра уже претензии предъявлять начала за беспокойство. Правда один из столичных сыскных умотал восвояси, Копытина с его бабой и другими твоими подельниками к следователю повез, но второй остался.

– Какой второй?

– Да тот, которого ты Химику поручил травануть. Уцелел он, отходили.

Литвин сдавил во рту окурок сигары, а потом выплюнул его на землю.

– То-то нам Гуль про какого-то чудного прохожего пел… Надо было самому его кокнуть, а не всякой мрази поручать. Ладно, что Бог не делает, все к лучшему, если поймают, то дадут меньше, коль легаш живым остался.

Литвин быстро переоделся и стал выглядеть так же, как и его товарищи, – приисковым рабочим.

– Ну все, мы на пароход, а вы ступайте к арбе, на которой мы приехали, да китайчонка нашего придавите для безопасности и в Амур, – скомандовал он. – Пятерку у него заберите. Здесь переднюете, а вечерком на нашу сторону отправляйтесь, и назад, в Благовещенск. Ну а мне придется, значит, побегать от них.

С парохода раздался гудок – долгий, протяжный, потом короткий, отрывистый.

Компания поспешила к берегу. Потом пары разделились – одна пошла к арбе, а другая направилась к пароходу.

Свежий утренний воздух прорезал второй гудок.

Когда Никодим с Литвином поравнялись с торговой фанзой, она была уже пуста. Не видно было пассажиров и около нее. Беглецы одними из последних взбежали по сходням и смешались с толпой на нижней палубе.

Колмаков разложил на столе карту Амурской области, взял карандаш и ткнул им в точку в двух вершках от Благовещенска:

– Вот казачий поселок Буссе. А на другом берегу, почти напротив, китайская деревня. Наши пароходы грузятся там дровами – на китайской стороне это обходится дешевле. Третьего дня около семи утра там остановился «Цесаревич». Для пассажиров на самом берегу устроена лавка, в которой торгуют спиртом и другими напитками на его основе. Когда погрузка уже была закончена, сидельцы вышли на улицу отдохнуть от трудов неправедных и услышали из расположенной рядом рощицы крик человека, просившего о помощи. Они кинулись на зов и обнаружили среди деревьев арбу, ее хозяина-китайца и двух россиян, которые этого китайца резали. Бандитов скрутили, посадили на лодку, отвезли в Буссе и передали тамошнему атаману, от которого они в ту же ночь благополучно убежали. Я думаю, что казачки их сами отпустили – те небось расплакались, мол, по пьяни все получилось, ну казаки их и пожалели – не хватало еще русским людям из-за какого-то косача страдать! Но местное китайское начальство, когда об этом случае узнало, подняло шум. Первым делом оно своим маньчжурам пистон вставило: зачем, дескать, русских, подсудных китайской власти, в Россию отвезли? Ну а потом в правление области официальную ноту направило с требованием беглецов сыскать и им выдать. Так мне и стало известно об этом происшествии.

– Рохлин?!

– Не спешите. Я послал Бамбука к пострадавшему возчику. Обидчики с Рохлиным по приметам не схожи, им на вид не более двадцати пяти лет, Давид Абрамыч много старше будет.

– Тогда к чему вы мне все это рассказываете?

– А к тому, что этот возница вез человека, очень похожего на Рохлина, из Сахаляна! Рохлин и еще какой-то бородатый мужик подрядили его за десять рублей довезти их до остановки парохода напротив Буссе, там слезли и велели ждать. Но обратно не вернулись, вместо них пришли двое парней с ножами.

– Получается, что Рохлин и кто-то из его сообщников у Буссе сели на пароход. Он в Сретенск шел?

– А куда же еще?

– Надо срочно туда ехать!

– Экий вы, Осип Григорьевич, нетерпеливый, все вам срочно и срочно. Ехать надо, конечно, только…

– Что только?

– Полицмейстер меня не отпускает. Вчера два часа отчитывал за то, что раскрываемость по сравнению с прошлым годом упала на три процента. Я ему говорю: года еще и половина не прошла, наверстаю, а он не слушает, кричит, отставкой пугает. В общем, велел мне никуда не отлучаться и сыщиков своих никуда не отправлять. Злой он на меня почему-то.

– Тогда я один поеду.

– И чего вы один станете делать, если Рохлина найдете? Не отравил он вас, так в Амуре утопит, одного-то.

– И что вы предлагаете, сиднем сидеть?

– Нет, не предлагаю. Давайте Бамбука пошлем?

– Бамбука? Это бесполезно.

– Почему?

– Что китаец сделает, если Рохлина приметит? К казакам обратится или в полицию пойдет? Да его и слушать никто не станет!

– Верно.

– Мы с ним вдвоем поедем. Билет в третьем классе до Сретенска всего-то четыре рубля и стоит.

– До Сретенска билета брать не надо. Смотрите сюда. – Колмаков вернулся к карте. – Если Рохлин убежал из города навсегда, то на реке вы его не найдете. Если же он думает вернуться, то далеко не побежит. В этом случае он остановится где-нибудь на китайской стороне, напротив одного из наших поселков, не более чем в пятистах верстах от города, чтобы не терять связи с оставшимися в Благовещенске членами шайки. Поэтому вам надобно будет обследовать только вот эти населенные пункты: Старо-Кумарский, Ново-Воскресенский, Черняево ну и, пожалуй, Бекетовский, дальше забираться я смысла не вижу. Связь будем держать по телеграфу, на каждой остановке справляйтесь о корреспонденции на имя, – Колмаков выдвинул ящик стола и вытащил оттуда крестьянский шестимесячный паспорт, – на имя Агафона Рыжикова. На, дарю, это документик одного утопленника. Вещи его вместе с паспортом на берегу Зеи на прошлой неделе нашли, а тело только вчера к берегу прибило.

– Спасибо, друг! Не успел воскреснуть, как вы меня опять в покойники переводите? Да и путешествовать, как я понимаю, придется на свой счет?

– Ну а как же? Вам же Кунцевич на эти цели сотню ссудил! Да к тому же вы сами только что сказали, билет на нижнюю палубу недорогой.

Глава 4

Вечером Тараканов и Бамбук выехали по направлению к Сретенску на крупном пассажирском пароходе «Андрей Парамонов» в качестве трюмных пассажиров. План действий у Осипа Григорьевича был примитивным: выходить на каждой более-менее крупной пристани, обследовать населенный пункт, особенное внимание уделяя трактирным заведениям и ночлежкам, и действовать по обстоятельствам.

Путешествие в третьем классе сильно отличалось от вояжа в отдельной каюте. В трюме было тесно и грязно, из-за спертого удушливого воздуха было трудно дышать, гомон пьяных голосов мешал спать. Но на второй класс денег не было.

В Старо-Кумарском, который проходили ночью, даже не остановились – мест на пароходе не было, в Ново-Воскресенском, маленьком казачьем поселке, не имевшем даже почтово-телеграфной конторы, Тараканов решил не выходить. Утром следующего дня пароход причалил к Черняеву.

Станица была довольно большим поселением. Главная улица, вытянувшаяся больше чем на версту вдоль Амура, представляла собою торгово-увеселительные ряды. Лавки, чайные, трактиры, столовые и «номера» чередовались одно за другим, ютясь в маленьких, наскоро сколоченных домиках. Не лучшие помещения занимали и убогие кинематографы, носящие при этом громкие названия: «Париж», «Художественный», «Бристоль».

Вся станичная общественно-деловая жизнь протекала на этой улице.

На китайской стороне против Черняева стоял поселок с преимущественно японским женским населением, состоявший почти целиком из «чайных домиков», посетители которых меньше всего искали чая. Между двумя берегами то и дело шныряли лодки, везя «за границу» искателей женской ласки и иных удовольствий и возвращая обратно далеко не всех.

Тараканов пробыл в станице три дня и три ночи. Они с Бамбуком обошли все трактиры и чайные, посетили все синематографы, побывали во всех местных «отелях», ездили и на противоположный берег, гуляли там рядом с «чайными домиками» и чуть не заглядывали к ним в окна. На четвертый день Осип Григорьевич, уже склонявшийся к мысли, что затеянное им предприятие не что иное, как авантюра, все же решил продолжить путешествие и отправился на пристань за билетами. Отстояв полчаса в очереди, коллежский секретарь протянул в будку-кассу деньги и попросил два третьих класса до Бекетовского. Получив билеты и сдачу, он, пересчитывая на ходу монеты, пошел к поджидавшему его Бамбуку.

– Ты куды лезешь? – донеслось от кассы.

Осип Григорьевич обернулся и увидел, что к окошку кассы пробирается крепыш в сером пиджаке и с огромной черной бородой.

– Куды без очереди прешь, говорю? – повторил вопрос плюгавый мужичонка, в картузе с надорванным козырьком, в онучах и лаптях.

Бородатый, не удостоив мужичка ответом, ударил того в челюсть. А когда мужичок упал на руки стоявших сзади, не обращая больше ни на кого внимания, повернулся к кассе и произнес:

– Один во второй класс, до Благовещенска.

Перед глазами Осипа Григорьевича промелькнула сцена в Обществе приказчиков: он вспомнил, как Богомолец кричал на Копытина, а какой-то тип в сером пиджаке насильно усадил его на стул.

Тараканов поманил к себе Бамбука, прошептал ему что-то на ухо и встал в конец очереди.

За бородачом следили, сменяя друг друга: на верхнюю палубу им хода не было, поэтому на каждой остановке стояли у сходень, высматривая, не сойдет ли их знакомец на берег раньше времени. Но «серый пиджак» доехал до самого Благовещенска. На городской пристани он взял извозчика и поехал на Зейскую пристань, где купил билет на пароход «Быстрый», отходящий в Зею через сутки, и поселился там в качестве пассажира. Оставив Бамбука на пристани, Тараканов поспешил в сыскное отделение.

– Наконец-то! – обрадовался, увидев его, Колмаков. – Я уже две телеграммы вам дал – в Черняево и даже в Джалинду, а от вас ни звука.

После того как Тараканов рассказал про встречу с «серым пиджаком», Колмаков надолго задумался.

– А ведь они конвой грабануть хотят! – наконец сказал он.

– Какой конвой?

– А тот, который с приисков золотишко в город доставляет. – Начальник сыскного отделения стал объяснять: – Зейские приисковики примерно раз в месяц отправляют в Благовещенск конвой, который везет несколько пудов золота. Благодаря нашим заботам, Рохлин остался совсем без денег и, прежде чем уйти в Россию, намеревается поправить свое материальное положение.

– Вы в этом уверены?

– Абсолютно. Или вы думаете, что его приятель завязал с преступным прошлым и решил поступить на место золотодобытчика?

– Раз Рохлин собрался конвой грабить, значит, он непременно должен в городе объявиться, чтобы на пароход по Зее сесть! Надобно устроить непрерывное дежурство на пристани.

– И вовсе ему не надо в Благовещенск ехать, – перебил Тараканова Лука Дмитриевич.

– Как так?

– Вот смотрите. – Он указал на карту. – Это станица Черняево, где вы встретили подельника Рохлина, а это город Зея-Пристань. Если ехать из Черняева до Зеи по рекам, то это две тыщи верст, но между этими населенными пунктами существует и другой путь – по суше. И он намного короче, всего сто пятьдесят верст. Летом срочные грузы из России именно так и возят – посуху. Я уверен, что этим путем Рохлин и пойдет.

– А зачем тогда бородатый в Благовещенск поперся?

– А черт его знает! Может, связаться с кем хотел, может, прихватить чего в дорогу.

– Как нам их в таком случае взять?

– Прежде всего надобно узнать дату отправки конвоя. Ну а потом устроить засаду.

– Где именно? Зея велика.

– Велика-то велика, да не очень. Дело в том, что лодки с золотом плывут от приисков только до города Зея-Пристань, тут песок и самородки перегружают на пароход, откуда этот груз забрать много труднее. В то же время и далеко от жилых мест они грабить не станут – ведь после гранда путь по реке им будет закрыт, придется идти посуху, по тайге. А долго тащить десяток пудов золота через тайгу занятие, я вам скажу, не самое приятное. К тому же у местных обитателей они за песочек без всякого труда получат и кров, и стол. А далеко от жилых мест им самим придется добывать пропитание. Получается, гранд мастырить они будут вот здесь. – Колмаков нарисовал на карте овал, внизу которого помещался город Зея-Пристань. – Я сегодня пройдусь по управлениям всех золотодобывающих компаний и узнаю, которая из них в ближайшее время отправляет конвой. Потом мы скрытно переправимся поближе к прииску, дождемся, когда конвой проплывет мимо, и последуем за ним в нескольких сотнях саженей, так, чтобы нас не было видно, но в то же время мы и с помощью не опоздали бы.

– Мы? Вас же полицмейстер не отпускает?

– Да пошел он к… – Колмаков выругался. – Чтобы я из-за этого дурака такое дело пропустил! Раз знакомец ваш приплыл, значит, гранду быть скоро.

Тараканов кивнул, а потом спросил:

– Постойте! А как же те, что в лодке, они что, о налете знать не будут?

– Нет конечно, если рассказать о гранде охране, то слух о нашей облаве по всей Зее пойдет. Все будем держать в строжайшем секрете.

– А нападут они с винтовками?

– Ну не с револьверами же! С берега до лодки из револьвера не достанешь.

– Получается, мы конвой под пули подставим?

– Осип Григорьевич! Стражники жалованье получают за то, чтобы под пули подставляться, и преотличное жалованье!

Тараканов упер взгляд в пол:

– Все равно, это как-то не по-человечески. Как овец на закланье. Вот что: я с конвоем поплыву как новенький стражник. А когда мы от прииска отплывем и опасаться чужих ушей уже не надо будет, я им все и расскажу.

– Ты дурак, что ли? – закричал Колмаков, переходя на «ты». – Они одним залпом лодку так изрешетят, что на ней никого в живых не останется! У нас тут зимой с военного склада пулемет пропал. А если у них этот пулемет?

– Кто предупрежден, тот вооружен. Бог даст, не убьют, а убьют, значит, планида у меня такая.

– Зачем тебе это, Ося? – тихо спросил коллежский регистратор.

Тараканов пожал плечами:

– Если я туда не полезу, я потом спать плохо стану. А поспать я люблю. Где тут форму стражника можно купить?

Колмыков пристально на него посмотрел:

– Форму я тебе одолжу, я ведь стражником службу по полиции начинал, мундир до сих пор в шкапу висит. Айда ко мне в гости.

Глава 5

Июнь перевалил за половину, начинался сезон дождей. Днем реомюр показывал 25 градусов[39], но к вечеру температура воздуха опускалась до 12. От мошки не спасал даже накомарник. Лодки плыли вниз по течению Зеи уже второй день, и второй день Тараканов не спал. И причиной тому были не мошка, не ночной холод, а страх – липкий, пронимающий душу, ежесекундный ужас. Однако виду, что боится, Осип Григорьевич не подавал, вернее, ему казалось, что никто его страха не замечает. Но едва после первой ночи забрезжил рассвет, к нему на корму протиснулся приисковый урядник:

– Вы бы ночью спали, ваше благородие, ночью они нападать не станут – в темноте стрелять трудно, да и груз можно потерять. Они днем нападут, помяните мое слово.

Но Тараканов уснуть не мог. Чуть только дремота начинала туманить голову, ему чудился бородач в сером пиджаке, сидящий за пулеметом. Осип Григорьевич тряс головой и начинал пристально вглядываться в ночную тьму.

На прииски он поехал на одном пароходе с бородатым в костюме Агафона Рыжикова, сложив форму стражника в заплечный мешок. Колмаков узнал, что конвои с золотом должны были отправиться сразу несколькими компаниями, поэтому точного места нападения сразу установить не удалось. Оставалось одно – следить за «пиджаком». Однако тот, сойдя с парохода в Зее-Пристани, углубляться в тайгу не спешил, а вместо этого стал шляться по городским кабакам и беседовать с рабочими. Вечером этого же дня «пиджак» направился в почтово-телеграфную контору и отбил срочную депешу в Благовещенск и только после этого стал рядиться с поселенцем-возчиком. Бамбуку удалось подслушать, что сговорились они ехать до расположенного в самых верховьях Зеи прииска Верхне-Амурской золотодобывающей компании. Объект нападения был установлен.

Осип Григорьевич свое инкогнито раскрывать раньше времени не хотел и для того, чтобы узнать текст телеграммы, решил подкупить почтового чиновника. Но телеграфист запросил красненькую, и Тараканову пришлось обратиться к горному исправнику, перед которым, однако, он подробности своей миссии раскрывать не стал. Надворный советник барон фон Адрекас оказался бывшим петербургским помощником пристава, лет двадцать назад сосланным на Зею за какие-то грехи. Он внимательно изучил подпись директора департамента на открытом листе, послал на почту городового и усадил важного гостя пить чай. Узнав, что коллежский секретарь ранее служил в столичной полиции, его высокоблагородие растрогался до слез, а после того, как Осип Григорьевич сообщил, что его вторая половинка тоже имела приставку «фон» к своей девичьей фамилии, а сам он изучает немецкий, господин барон выставил на стол начатый полуштоф казенки. Не успели выпить по второй, как в полицейское управление вернулся посланный на телеграф городовой.

– Разрешите доложить, ваше высокоблагородие, не дають!

– Что-о-о? Как это не дают?

– Их благородие говорят, что какая-то бумага нужна от суда.

– Бумага? Я сейчас дам ему бумагу! Осип Григорьевич, фольген зи мир[40].

Почтово-телеграфная контора располагалась в двух шагах от полицейского управления.

– Константин Спиридонович, ну какая тебе нужна бумага, а? – с порога обратился исправник к телеграфисту. – Дай человеку посмотреть телеграммку, он из самой Москвы приехал.

– А по мне, хоть из Питера! Закон, он для всех един-с, и для амурцев, и для москвичей. А в законе что сказано? Осмотр всякой почтово-телеграфной корреспонденции возможен только на основании постановления окружного суда. Есть у вас такое постановление, милостивый государь? – Во время монолога чиновник стоял, гордо вскинув голову, заложив руку за борт сюртука и отставив одну ногу назад.

– Нет, – пожал плечами Тараканов.

– Ну а на нет, как известно, и суда нет-с. Принесете постановление, выдам, не принесете – извините, не могу-с, не вправе.

– Слушай, Костя, а если Алексей Викентьевич тебе постановление выпишет, устроит оно тебя? – Исправник смотрел на телеграфиста с осуждением.

Тот замялся:

– Хоть Алексей Викентьевич и не член окружного суда, а мировой, но в наших отдаленных местах может быть по статусу приравнен… Так и быть, выпишет мировой постановление, отдам телеграмму.

– Тогда сиди здесь, домой не уходи, мы сейчас тебе все, что просишь, принесем. Осип Григорьевич, фольген за мной!

Камера мирового находилась чуть дальше – саженях в пятидесяти от почты, на берегу Зеи. Несмотря на поздний уже час, судья был в присутствии. Он играл в винт со своим письмоводителем и смотрителем арестного дома. Компания была сильно пьяна. Алексей Викентьевичу везло, и находился он в самом благодушном настроении.

– Здравия желаю! – поздоровался исправник.

– Владимир Константинович! Милости просим, присаживайтесь, четвертым будете. Или вы судиться пришли? – Мировой посмотрел на Тараканова. – Вы чего же натворили, юноша?

– Господа, это вовсе не злоумышленник, а чиновник для особых поручений Департамента полиции господин Тараканов. Прибыл к нам по весьма важному и секретному делу и нуждается в вашем, Алексей Викентьевич, участии.

– В моем-с? – удивился мировой, с недоверием оглядывая костюм Осипа Григорьевича.

– Именно. Господину чиновнику необходимо посмотреть одну телеграммку, а зятек ваш артачится, не дает. Говорит, какое-то постановление требуется.

– О! Костя у меня законник, два года на юридическом проучился, судебные уставы лучше меня знает. Только позвольте, я-то здесь при чем?

– Господин почтовый чиновник говорит, что ему будет достаточно вами подписанного постановления, – подал голос Тараканов.

– Но я же не член окружного суда. Хотя… Мне не жалко. Трофим Яковлевич, составьте, голубчик, постановленьице, а? А я подпишу, – обратился мировой к письмоводителю.

– Я бы рад, но не могу. Руки не слушаются. В карты играть могут, а писать – уже нет. Может вы сами?

– Э-э-э-э, у меня даже карты из рук выпадают. Вот что, юноша, составляйте-ка документ вы, а я подпишу.

Тараканов попросил бумагу и чернила и, вспоминая судейские обороты, быстро набросал постановление.

– Просьба у меня к вам будет, господин Мухин, – сказал мировой, подписывая бумагу. – Вы, когда у Кости управитесь, не сочтите за труд, попросите его сюда явиться. И пусть бутылочку прихватит. А лучше две! Да и сами приходите, скоротаем вечерок. – И судья что есть мочи шлепнул по бумаге печатью.

Телеграмма была адресована в главную почтово-телеграфную контору Благовещенска господину Чукашову до востребования и содержала следующий текст: «Посылку ждите дней через десять на Зее тчк Максимку доставили благополучно тчк Вас встречу тчк».

Отказавшись от ужина в обществе зейской «аристократии», Осип Григорьевич отправил в Благовещенск свою телеграмму и пошел искать возчика до прииска. Бамбуку он велел оставаться в Зее.

Миновали небольшой таежный поселок, прилепившийся серыми бревенчатыми избами к подножию береговой горы. Вечером караван должен был прибыть в Зею, что означало конец пути и конец опасности. Это и радовало, и огорчало Тараканова. «Неужели мы неправильно угадали? Неужели я зря полмесяца по тайге болтался? И где тогда его искать?» Денег у Осипа Григорьевича оставалось аккурат на билеты до Москвы, да и то в третьем классе. Перевода от тетки он так и не дождался, и в случае неудачи надо было сворачивать розыск и возвращаться домой несолоно хлебавши. «В конце концов, черт с ним, с этим Рохлиным, все одно когда-нибудь попадется или свои пристрелят. А я – домой. На сынка погляжу, Настеньку обниму. Эх, жаль только, что никаких гостинцев им от меня не очистится. А все тетушка, не могла денег прислать! Моих же собственных денег!»

Грустные размышления коллежского секретаря пре-рвал винтовочный залп, грянувший верстах в двух вниз по течению. После залпа послышалось несколько одиночных выстрелов.

– Я же говорил, днем они нападут, – сказал урядник, передергивая затвор берданки и усаживаясь на дно лодки. – Прости, Господи, наши души грешные. Готовсь, ребята!

Тут только Осип Григорьевич сообразил, что так и не научился стрелять из винтовки. Он положил берданку рядом с собой и достал из-за пояса привычный, но практически бесполезный сейчас револьвер.

– После вон того кривуна речка ровно потечет, нас на версту видно станет, перестреляют, как куропаток, – сказал старый стражник в косматой казацкой папахе. – Надо приставать, и по бережку, по бережку.

– Верно говоришь, Сеня. Эй, на руле, давай причаливай! – скомандовал урядник и начал махать шедшей сзади лодке.

– Какой сторона? – спросил рулевой-китаец.

– И то правда, – растерялся урядник. – Братцы, откуда залп был?

– Слева! – крикнуло несколько стражников.

– Справа! – раздалось пару голосов.

– Слева они сидят, – сказал Семен. – Справа там луг болотистый, укрыться негде, а слева – горы. Да и островок там посреди речки, его по левой протоке обычно обходят.

– Давай налево, ходя! – распорядился урядник.

Несколько ударов весел – и лодка причалила к уступу спускавшейся в реку горы. Следом к берегу пристала вторая лодка.

Троих стражников урядник оставил сторожить лодки с золотом и сопровождавшего груз старичка-чиновника. Остальные кинулись в гору.

Взбираться пришлось по камням, покрытым толстым слоем старой листвы. Уступ обогнули только через полчаса. На берегу, в саженях двухстах от отряда, виднелось несколько сидящих на земле людей. Один из них поднялся и стал призывно махать руками. Осип Григорьевич с удивлением узнал в нем начальника благовещенского сыска.

– Свои! – предупредил он урядника и перешел на шаг.

Весь отряд последовал его примеру.

– Я как телеграмму прочитал, так сразу хотел в церковь идти, свечку за помин вашей грешной души ставить, а как себя корил, за то, что накаркал, вы и представить не можете! – рассказывая, Лука Дмитриевич продолжал бинтовать руку полицейского надзирателя Вдовина.

– Это что же там такого страшного написано? – недоуменно спросил Тараканов.

– А вы не поняли? А знаете, это даже хорошо, что вы в неведении были, а то с ума бы сошли. Помните, я вам говори, что какие-то мазурики с воинского склада пулемет утащили? – Колмаков закончил перевязку и пошел к берегу отмывать руки от крови.

– Помню.

– Ну вот.

– Что «вот»?

– Тьфу ты. Какой вы непонятливый. Утащили пулемет системы Хайрема Стивенса Максима, модернизированный, образца тысяча девятьсот десятого года, попросту именуемый «Максимом». Вон он за тем камушком стоит.

Внутри у Осипа Григорьевича все похолодело.

– Ваши депеши мне в Алексеевск пересылали, я вверх по Зее через три дня после вас отправился. Поэтому, вместо того чтобы свечки ставить, я решил все-таки попытаться спасти вашу грешную душу. Взяли мы с господином Вдовиным и господином Степаненко ноги в руки и кинулись вам вдогонку. Нашли в тридцати верстах ниже прииска пещерку неприметную, да там и затаились. И вот, третьего дня, рано поутру увидал я посреди речки «оморочку»[41]. А надо сказать, что оптика у меня высшего качества, вот полюбуйтесь – трофейный, цейсовский. – Коллежский регистратор с гордостью продемонстрировал висевший у него на шее бинокль. – Я его с груди убитого мною японского капитана снял. Увеличивает в двадцать раз! Посмотрел я внимательно на гребца и признал в нем вашего знакомца – бородача. Все приметы сошлись. Вон он – у «Максима» валяется. Кстати, земляк ваш – крестьянин Крапивинского уезда Тульской губернии, если верить паспорту, некто Никодим Проклов Свинцов. Не слыхали про такого?

– Не доводилось.

– И я до сего дня не слыхал. Однако продолжу. Поплыли мы по-тихому за господином Свинцовым, плыли, плыли, аккуратненько, осторожно, держась в версте-двух от него, вдоль берега, в кривунах прячась, плыли и наконец приплыли. Сегодня ночью увидали на бережке костерок. Лодочку нашу мы чуть выше по течению спрятали, а сами, как и вы, только что берегом пробрались. Спрятались на горе и просидели там до утра. А утром нам картина-то и открылась: Свинцов с пулеметом, неподалеку еще двое господ с мосинскими драгунками, а на вон том островке – четвертый. Мы разговоры с ними разговаривать не стали, а рассредоточились, прицелились и по моей команде дали залп. Но первым залпом всех поубивать не удалось – их четверо, нас трое, да еще Вдовин не попал, поэтому и нарвался на ответную пулю. Потом еще немного постреляли, я того, кто на островке был, укокошил, а Степаненко – вон того голубчика подстрелил, – Колмаков указал на паренька лет двадцати, который сидел, прислонившись спиной к валуну. – Он уже не жилец, Федор Андреевич своей пулей внутренности у него повредил, он кровью харкает и скоро кончится. Я его немного порасспрашивал. Пришли они с Рохлиным, он его под прозвищем Литвин знал, действительно из Черняева, в Зее-Пристани у надежного человека взяли пулемет – его туда кто-то из пароходной прислуги доставил, а Свинцов эту доставку контролировал, вот почему он на пароходе плыл, а не на лошадях вместе с остальными ехал. Хотели вас в крупу покрошить и золотишко забрать.

– А кто же этот Литвин? – нетерпеливо спросил Тараканов.

– Парень не знает. Он наш, благовещенский, я его помню, он в позапрошлом году судился за кражу. Был в компании некоего Гутора, вон он – на островке валяется, он его с Литвином и свел. В Москву прибудете, посмотрите по картотеке, может, кто под этой кличкой и отыщется. Пойдем, я тебе его покажу.

Давид Абрамович лежал у самой кромки реки, раскинув руки и уставившись невидящим взглядом прямо на солнце. Осип Григорьевич постоял над ним с минуту, а потом закрыл поверженному врагу глаза. Колмаков достал папиросы. Закурили.

– Много золота на лодках? – спросил начальник сыскного отделения.

– Одиннадцать пудов.

– Ого! Получается, что мы Верхне-Амурской компании двести двадцать тысяч сберегли. Надобно с ними поговорить насчет премии. Кстати, о деньгах. – Коллежский регистратор огляделся по сторонам и, хотя рядом никого не было, стал говорить совсем тихо: – Мы при Литвине-Рохлине две тысячи восемьсот рублей нашли, не боись, не «катями», другими билетами. Тысячу я Вдовину отдам на поправку здоровья, у него, кажись, кость задета, тысячу мы промеж себя в отделении поделим, согласно трудам и заслугам, еще пятьсот на розыскные расходы пущу, ну а триста – тебе, не ехать же тебе домой в третьем классе.

Осип Григорьевич хотел поначалу отказаться, но, вспомнив про Настю, передумал:

– Лука, а где в Благовещенске можно хороших мехов достать?

Колмаков улыбнулся и подмигнул:

– Сделаем!

Эпилог

Личность Рохлина-Литвина так и не была установлена, Копытин о своих старых грехах тоже так и не рассказал.

Судили шайку в мае 1914 года в Варшавском окружном суде.

Володко в обвинительном акте значилась свидетелем. Шабельский сдержал слово и отпустил ее из-под стражи на станции Вержболово. Восемь месяцев, проведенных во французской тюрьме, не прошли для Эмилии даром. На дровах в тюрьме экономили еще больше, чем в первоклассных гостиницах, она сильно мерзла, начала кашлять. Сразу по возвращении в Благовещенск ее осмотрел приглашенный папенькой врач и констатировал чахотку. От поездки на заграничные курорты она категорически отказалась. В суд Эмилия Володко прибыть не смогла по состоянию здоровья. Стороны признали причину ее неявки уважительной и приняли решение прочитать ее показания.

Дунаевский, Левальд и Иван Копытин получили по 10 лет каторги, другие участники шайки из числа наиболее крупных сбытчиков – от 2 до 6 лет. Несколько человек, в том числе околоточный надзиратель Гуль, были оправданы. Остальные подсудимые были приговорены судом к заключению в тюрьму на разные сроки. Приговором окружного суда остались недовольны как некоторые обвиняемые, так и прокуратура. И защита, и прокурор апеллировали в судебную палату, где дело разбиралось вторично в мае 1915 года. Эмилия и в это заседание прибыть не могла, она уже три месяца как лежала на благовещенском кладбище.

За раскрытие шайки миллионера-фальшивомонетчика Кунцевич высочайшим приказом от 1 декабря 1913 года был удостоен подарка по чину.

Тараканов получил премию в 100 рублей.

Колмаков за проявленные при открытии шайки фальшивомонетчиков рвение, храбрость и сообразительность, а также за то, что сотрудничал со столичными сыщиками через голову своего начальства, был уволен от должности и причислен к губернскому правлению. С большим трудом ему удалось добиться места пристава четвертого стана Амурского уезда.

Новой службой Лука Дмитриевич, в принципе, был доволен – его жалованье, благодаря поддержке приисковой администрации, удвоилось, а дел стало раз в десять меньше. Вот только жена от него ушла – не захотела провести свою молодость в таежной глуши. Колмаков написал в департамент прошение о восстановлении в должности, но его оставили без последствий – о роли какого-то дальневосточного коллежского регистратора в деле о раскрытии «блинной фабрики» там уже никто и не помнил.

– Так тебя, оказывается, еще и травили! Бедненький! – Настя обняла мужа. – А каких ты мне соболей привез! Я бы их до сих пор носила, если бы не гольтепа проклятая! Я тогда еще подумала: «Чего это он так расщедрился, видать, не без греха!» Ну-ка говори, согрешил небось в той командировке, а? Молчи, молчи, а то еще и вправду расскажешь.

Сноски

1

Ассистент – должность в эстонской криминальной полиции, аналогичная должности оперативного уполномоченного уголовного розыска.

2

Йозеф Клопп, он же Осип Григорьевич Тараканов. См. о нем в произведениях И. Погонина «Экспедиция в рай», «Сыскная одиссея» и др.

3

О причинах перемены имени Осипа Григорьевича читатель может узнать из книги Ивана Погонина «Экспедиция в рай».

4

Шнифер – вор, «специалист» по запертым хранилищам, гитара – воровской инструмент для вскрытия запертых хранилищ.

5

Без ряды – не торгуясь.

6

Объявлением в дореволюционном уголовном процессе называлось сообщение о преступлении, поступившее не от потерпевшего, а от иного лица.

7

В начале 1908 года сенатором Гариным была произведена ревизия московской полиции, в результате которой многие ее сотрудники лишились не только своих мест, но и свободы.

8

Блажков имеет в виду царский указ от 15 октября 1906 года «Об уравнении в правах», в силу которого были сняты ограничения по поступлению на госслужбу лиц бывших податных сословий.

9

Язык мой – враг мой (лат.).

10

Очищенная – водка.

11

В ту пору в Российской империи существовала винная монополия.

12

Поскольку правила дореволюционной орфографии предусматривали написание после согласной на конце слова твердого знака (ера), то фамилия КарабасЪ должна была в алфавитной картотеке располагаться после фамилии КарабасСи.

13

Здесь – паспорт.

14

Пятисотрублевая купюра.

15

По мотивам романа Павла Чернецкого «Старый грех».

16

Здесь и далее даты тех событий, которые происходили за границей, даны по григорианскому календарю, события же, происходившие в России, датированы юлианским.

17

Столица в описываемые времена в административном отношении разделялась на части, которые, в свою очередь, делились на участки. Несколько участков образовывали отделение, подведомственное одному из полицмейстеров. В 1900 году город делился на четыре отделения, постепенно их количество возросло до шести. Каждому из чиновников для поручений сыскной полиции, которых до 1904 года было только четверо, также поручалось руководство сыскной деятельностью в одном из отделений.

18

В доме 144 по набережной реки Фонтанки помещался тогда Гознак Российской империи – Экспедиция заготовления государственных бумаг.

19

Носильщик! (фр.)

20

Вода жизни (фр.). Здесь – водка.

21

Следователь вспоминает события, изложенные в рассказе «Отпечаток на манускрипте» из сборника мистических рассказов «Трепет черных крыльев».

22

Здесь – добровольца.

23

«Мулен Руж».

24

– Пани полька?

– Да! Но давайте по-русски, я плохо знаю родной язык (искаж. пол.).

25

«Липовые очки» – подложный вид на жительство.

26

Осип Григорьевич отбил телеграмму своей родной тетке, с которой на паях держал мясную торговлю в Туле (см. повести И. Погонина «Убийство на Миллионной» и «Семинарист»).

27

– Не правда ли, сегодня чудесная погода?

– Да, погода замечательная. Я родился и вырос в Москве и поэтому плохо говорю на родном языке (нем.).

28

Такие билеты действительно существовали.

29

Хорошие (искаж. китайский).

30

Хевра – преступный мир (жарг.).

31

Накатчик – осведомитель (жарг.).

32

Мамка – хозяйка публичного дома (жарг.).

33

Целка – незарегистрированная во врачебно-полицейском комитете, т. е. работающая нелегально проститутка (жарг.).

34

Одна тысяча рублей (жарг.).

35

Блинная фабрика – фабрика по производству «блинов» – фальшивых купюр (жарг.).

36

Тараканов вспоминает о событиях, изложенных в повести «Убийство на Миллионной».

37

Начальнику сыскного отделения в Благовещенске полагался именно такой мундир.

38

Винт – популярная в то время карточная игра.

39

Около +30 по Цельсию.

40

Следуйте за мной (искаж. нем.).

41

Легкая туземная лодка из бересты.

Content

Иван Погонин
По следам фальшивых денег (сборник)

Ограбление в Гостином дворе

По следам фальшивых денег

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Часть 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть 3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть 4

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Эпилог

Сноски