Алиса Акай

СЛУГА

Трактус остановился так резко, что я едва не клюнула носом оконное стекло. Повезло — вовремя схватилась за поручень. Огромное металлическое тело трактуса дернулось еще раз, осело, под полом что-то жалобно задребезжало, точно там жаловалась какая-то отставшая шестерня, двери открылись. Я торопливо вышла.

Трактус за моей спиной чихнул двигателем, зазвенел медным бочкообразным корпусом и двинулся вперед, важный и целеустремленный как пожилая черепаха. Улочка, на которой он меня высадил, оказалась узкой, двум экипажам и не разъехаться, но чистой, ухоженной. Брусчатка гладкая, хотя и потемневшая от времени — видимо, не часто сюда заворачивают шумные конки и громоздкие, пахнущие маслом и гарью, механические экипажи. Я оглянулась.

Дома здесь стояли невысокие — то ли дело в центре! — но удивительно массивные, крепкие, отсчитавшие побольше лет, чем брусчатка под ногами. Они привалились друг к другу плечами, как шеренга плечистых кряжистых старичков, восседающих на одной завалинке. Тротуары были густо усажены липой и кленом, отчего казалось, что стоишь не посреди улицы, а между двух опушек.

Дом, что я искала, оказался почти в самом начале улочки. Двухэтажный, из светлого камня, он удобно устроился меж собратьями, отгородившись от посторонних высоким забором. К забору время оказалось не так милосердно — некоторых прутьев уже не хватало, кое-где вывалились камни, оставив после себя незрячие глазницы-провалы, на каменных тумбах зеленел бурьян. Как брошенная крепостная стена, не торопящаяся сдаться врагу.

Я улыбнулась скакнувшему в глаз солнечному зайчику и, проходя мимо, машинально погладила нос чугунного льва, ощерившегося со стены. Нос был приятный на ощупь, холодный и твердый. Волнения не было, лишь любопытство крохотным шерстяным клубочком приятно щекотало нервы. Что ж, главное не теряться. Но и излишне самоуверенный вид может повредить. Открывая калитку, я подумала про себя так — держаться свободно, уверенно, но без раскованности. Без напускного столичного лоска. И, не дай Боже, без фамильярности. Этакая уверенная в своих силах милая, немного провинциальная, штучка.

За калиткой, открывшейся беззвучно, обнаружились настоящие заросли. Садовая дорожка, если она когда-то здесь была, превратилась в едва заметную тропку, ковыляющую среди буйства сирени и смородины. Пахло тут как в сумеречном хвойном лесу.

— Ну и ну… — пробормотала я, отодвигая рукой густые колючие ветки чтоб не порвать тунику. — Да вам не я нужна, ребята. Вам бы садовника.

Сад производил впечатление заброшенного и одичавшего. Учитывая его размеры, здесь впору было бы созывать егерей и устраивать охоту. И уж наверняка контора, не способная привести в порядок собственную штаб-квартиру, не станет осыпать золотом своих работников.

— Можно подумать, раньше ты этого не знала… — я рванула ветку, хищно цапнувшую меня за волосы, — теперь терпи. Обратно ходу нет.

Обратно ходу и в самом деле не было. Узкая улочка осталась где-то за стеной зелени, зато до широких каменных ступеней было рукой подать. Дверь оказалась под стать дому и это меня ничуть не удивило — высоченная, облицованная посеревшим дубом, с такими же чугунными львами, как на заборе. Над головой нависала каменная стена, неприступная и грозная. Редкие окна были забраны изящной медной решеткой, образовывавшей причудливые, незнакомые мне, вензеля. В таком доме может жить отошедший о дел одряхлевший банкир или, скажем, состоятельная, но чуждая высокому обществу вдовушка из хорошего рода. Или, быть может, бравый, но чудаковатый пентарх, потерявший ногу в имперской армии, но не сподобившийся заняться хозяйством после выхода на пенсию. Было в этом доме что-то такое, что ложилось на душу — что-то забыто-благородное, немного жалкое, позабытое…

Но, конечно, жила здесь не вдовушка и уж точно не одноногий пентарх. Медная же таблица у входа возвещала, выплетая буквы на старинный манер: «Общество по скорейшей наладке, починке и ремонту зачарованных вещей. Результат скорейший и приятнейший». Точно этого было мало, повыше висела еще одна таблица на латыни: «Tuto, cito, jucunde»[1], выполненная уже без изящества, явно не рукой мастера. Половина букв поплыла, отчего последнее слово едва читалось.

«Jucunde, — подумала я не без ехидства, переводя дыхание перед дверью-великаном. — Может, оно и „cito“, но с „jucunde“ явно не все в порядке».

Рукой по волосам — вроде порядок. Взгляд на тунику. Поправить цепочку на шее. Теперь выдох. И… И рука удобно легла на дверное кольцо.

«Вперед, Ти, — сказала сама себе я, — если ты их не сразишь, ты будешь просто дурой.»

Кольцо было тяжеленное, моих сил хватило чтоб поднять его наполовину, после чего оно глухо ударило в дверь, да так, что сверху на меня посыпалась какая-то древесная шелуха. Наступила тишина. Когда сердце отсчитало полминуты, я облизнула губы. Следовало бы догадаться, что здесь нет привратника. Что ж, если они думают, что я ехала сюда чтоб потереться носом о дверь и убраться обратно, то они явно ошибаются. Я положила руку на кольцо чтоб постучать еще раз. Но не успела.

Потому что громадная дверь вдруг распахнулась перед моим носом, с такой легкостью, точно это ветер перевернул тетрадный листок. Изнутри пахнуло запахом старого каменного дома, чем-то слежавшимся, сухим, кисловатым. Мелькнули мраморные плиты холла, камин, какие-то багровые занавеси… Но ничего этого мне разглядывать не пришлось, потому что сердце вдруг поплыло и стало проваливаться куда-то в желудок. В дверном проеме стояло оно. Мне показалось, что оно огромно, но скорее всего в нем было не больше двух с половиной метров. Два с половиной метра черной стали, ощетинившейся шипами, испещренной старыми заклепками, два с половиной метра скрипящего черного ужаса, уставившегося прямо в душу иссиня-черными провалами ужасных глаз. Я почувствовала, как ставшая враз холодной кровь в жилах пульсирует в висках крохотными тугими комочками. Мир перед глазами поплыл, мягко, точно все, что я видела прежде, было нарисовано на холсте и теперь этот холст медленно сворачивали, отчего изображенное на нем шло рябью и расплывалось. Черное чудовище, замершее неподвижно в дверях, изучало меня, бесстрастно и молча, как очнувшийся от векового сна часовой, обнаруживший на крыльце забавную диковинку.

— Буц! — крик этот донесся из дома, я услышала шлепанье быстрых шагов по плитам. — Буц! А ну марш!.. Отойди! Сюда, говорю! Извините… Не пугайтесь. Проходите сюда. Буц, освободи даме дорогу!

Черное стальное чудовище смотрело на меня еще несколько секунд, несколько ледяных вечностей, потом голова его со скрежетом качнулась.

— По… — изрекла она, голосом низким и громыхающим, точно внутри нее слова перемалывали шипастые многотонные валики. — По… По-се… Посетитель.

— Да, это посетитель, — сказал кто-то внутри дома. — А теперь отойди.

Привратник долго обдумывал услышанное, потом повернулся и, с грохотом переставляя ноги-колонны, скрылся внутри дома. Точно локомотив вошел в депо. Дышать стало легче. Я на негнущихся ногах сделала шаг.

— Еще раз извините, — сказал человек, стоявший в холле. — Надеюсь, э-э-э… Наш… кхм… серв вас не напугал.

— Ваш… а… — я улыбнулась, криво как только что вернувшая с того света. — Да… То есть…

— Он совершенно безобиден, — человек смущенно улыбнулся. — Это Буц. Буцефал. То есть мы так зовем его. Он в жизни не обидел даже котенка.

— Выглядит он так, что способен обидеть целый дредноут, — кажется, в этот раз улыбка уже получилась не столь беспомощной. — И котят я тут не вижу.

Я не сразу сообразила, что человек, встретивший меня, молод, лет двадцать-двадцать пять. Освещение внутри было скверным, свет пробивался через несколько узких окон, больше похожих на бойницы, и его было совершенно недостаточно чтобы рассмотреть детали. Я заметила только ясные зеленые глаза и белокурые волосы, зачесанные назад.

— Добро пожаловать в Общество скорейшей наладки, починки и ремонта, — сказал он, пропуская меня внутрь. — Я… э-э-э… проходите.

Он вел себя немного скованно, точно был смущен, хотя явно не принадлежал к тому типу людей, которые тушуются при виде незнакомой девушки. Я взяла себя в руки и перешагнула через порог. Внутри обнаружился просторный холл с камином, который я успела заметить прежде, старая мебель и несколько давно выцветших гобеленов. Буцефал неподвижно стоял поодаль. Видимо, он уже утратил ко мне интерес, руки его обвисли, почти касаясь чудовищными шипами пола, огромная голова опала. Мне стало стыдно за пережитый страх.

— Простите, а в канцелярии базилевса знают, что у вас тут боевой дроид? — поинтересовалась я невинно. С такой невинностью на лице, должно быть, высыпают яд в кубок на императорском пиру.

— А… — юноша смутился еще больше, даже глаза опустил, — буц не боевой дроид. Это модель «Цестус», она уже много лет снята с вооружения.

— Вот как.

— Он обычный домашний серв. Боевая часть его… эммм… церебруса полностью нейтрализована. Просто он, знаете… немного туговат. В его возрасте прислуживать немного сложно.

— Ясно, — я протянула ему руку, энергично, как мужчина. — Таис.

— О! — он с готовностью поймал ее, поколебался, поцеловать или нет, и ограничился мягким пожатием, — Марк.

«Взрослый, а такой стеснительный, — подумала я. — Но глазищи, пожалуй, хороши.»

— Я, собственно, по делу.

— Понимаю, — Марк кивнул. — Сейчас я попрошу нашего специалиста…

— Нет-нет. Мне не нужен специалист. Я к господину Ласкарису. В общем, это деловой визит.

— К Христофору Ласкарису? — он недоверчиво покосился на меня. — Э… Ладно. Я проведу.

— Спасибо.

— Идите за мной. Тут местами темновато.

Поколебавшись, он двинулся по коридору, просторному, обшитому кленовыми панелями. Чувствуя наше приближение, на потолке загорались и подслеповато моргали лампочки. Впрочем, были тут и факела, видимо оставшиеся Бог весть с каких времен, но по слою пыли на металлических основаниях было видно, что хозяева дома давно отказались от природного освещения.

«Я бы тоже отказалась, — подумала я. — Если бы у меня в доме было столько пыли. В темноте, должно быть, гораздо удобнее».

Спина у Марка оказалась крепкой и широкой, как дубовая доска. Сквозь тонкую тунику были видны впечатляющие дельты, огромные как две подковы, гладкие трапециевидные мышцы, обозначенные двумя холмами. Мышцы не выглядели бутафорией, пожалуй, такими не обзаведешься, тягая гимнастические снаряды. Спортсмен? Я прищурилась. Или просто вышибала-охранник? Может, богатое армейское прошлое?.. Хотя не подходит — моложав.

— Больше у вас сюрпризов нет? — спросила я. Идти в молчании по темному коридору было неуютно.

— Нет, — отозвался Марк. — Если не считать того, что на голову может свалиться прогнившая балка.

Наверно, он шутил, но я все же опасливо покосилась наверх. В доме, где вход охраняют боевые дроиды, вполне может упасть что-то на голову.

— Вы здесь работаете?

— Да. Христо мой шеф. Я имею в виду господина Христофора Ласкариса, — поправился Марк. — И я и… остальные.

«Наверняка в лицее играл в футбол, — подумала я, глядя на его широкую спину. — Девчонки, небось, на шее болтались связками».

— Вы специалист по техно-чарам?

— Я-то? — он хмыкнул. — Э, да нет. Не особо. Это больше Кир. Я так…

Значит, не специалист. И хорошо, если лицей закончил. А здесь то ли прислуга, то ли седьмая вода на киселе.

— Сюда. — Марк неожиданно остановился возле двери, которую я ни за что бы не заметила. — Это кабинет.

Кабинет оказался достаточно просторным. Пахло здесь иначе, не так, как в коридоре — то ли сыромятной кожей, то ли сушеными травами… Только войдя я сообразила — книгами. Книг и впрямь было много. Несколько шкафов примостились у противоположной стены, пестря корешками. Названий я не читала, но судя по всему, хозяин собрал изрядную коллекцию — тут были и старые книги, с кожаными ветхими переплетами, скованные серебряными цепочками, и новые, которые, казалось, только вчера покинули типографию. Кроме книг обнаружилось много совершенно неожиданных вещей. На торцевой стене — несколько грозного вида старых тромблонов[2] в кольцах, неподалеку от двери — полуразобранный двигатель, сверкающий топорщащимися поршнями и валами. Двигатель меня озадачил больше всего. В кабинете он смотрелся чрезвычайно неуместно. Помимо всего этого обнаружилось несколько вместительных полок, заваленных какими-то вещами, но что там, я сказать уже не могла — в нагромождениях пружин, свертков, металлических кубов, пакетов и поршней терялся глаз. Так могла бы выглядеть комната, в которую годами стаскивали всю найденную в доме ненужную рухлядь.

И еще там был человек. Он сидел за широким письменным столом с панелями из красного дерева и одной подломанной ножкой, под которую кто-то предусмотрительно подложил несколько книг. Когда мы вошли, Марк щелкнул выключателем и комната осветилась. Тогда стал виден и ее обитатель.

— Diabolus![3] — человек за столом поморщился от едкого света, прикрыл глаза рукой, уставился на меня из-под ладони. Под кустистыми серыми бровями сапфирами вспыхнули и погасли две искры. — Маркус!.. Сколько раз я просил тебя не включать эти бесовские штуки? Клянусь пеплом сорока тысяч сицилийцев, они когда-нибудь ослепят меня!

— К вам дама, — сказал Марк тактично. Смущенным он ничуть не выглядел. — Я подумал…

— В твоем возрасте думать — непозволительная роскошь… — проворчал Христофор Ласкарис Фессалонийский.

Стол, за которым он сидел, выглядел не аккуратней комнаты — несколько позеленевших от времени чернильниц, сломанная шахматная доска с воткнутым в нее ножом, неработающие часы, растрепанные свитки, какие-то засаленные конверты… Рядом же обнаружилась бутылка вина, опустошенная наполовину, стакан, в котором плавал пепел, и пачка крепких турецких папирос.

Судя по всему, хозяин находился в своем обычном состоянии. А проще говоря, он был пьян. Пьян не смертельно, до матовой мертвенной бледности, как вчера, но все же изрядно — его взгляд на мне фокусировался несколько секунд. Он зашевелил губами, но так и не придумал с чего начать. Тогда он оперся щетинистым подбородком о ладонь и устало сказал:

— Мадаммм?..

Голос у него был глубокий и сильный, с легким южным акцентом, который встречался в Трапезунде достаточно редко. Я подавила смешок — до того не вязался этот лысеющий сморщенный пьяный старик с моим вчерашним собеседником. Где блеск в глазах? Где пьяный шарм старого вояки? Где старосветская, немного забавная манера наклонять голову при разговоре?

Возможно, мне надо было поступить так, как подсказывал разум — вежливо извиниться, сослаться на недоразумение и попрощаться. И, конечно, забыть и этот чудовищный дом на узкой улочке с брусчаткой, и всех его обитателей.

О чем я думала вчера?..

— Извините… — я попыталась мило улыбнуться. — Я думаю, мне…

Внезапно глаза его широко открылись, обрели осмысленное выражение. Винные огоньки в них угасли.

— Таис! — он ударил по столу сухой крепкой ладонью, — Таис!

Что ж, по крайней мере он меня вспомнил. Хотя врядли это уже было важным.

— Да, господин Ласкарис. Я…

— Христофор, только Христофор! Можно, если угодно, Христо. Для такой обворожительной дамы, как вы, право же этого хватит! Вы замечательно выглядите, Таис! Таис кхм-кхм… Я не предполагал, что вы заглянете. Я… — Христофор сделал какой-то неопределенный жест, чувствовалось, что говорить ему неловко. Поэтому он быстро налил себе в стакан вина. — Вы позволите?.. — и выпил его, коротко выдохнув.

— Так вы знакомы? — спросил с интересом Марк из-за моей спины. Я и забыла, что он не вышел. Тут почему-то и я почувствовала себя неуютно. Бог весть, что он может подумать.

— Мы? О, — брови Христофора приподнялись. — Да, пожалуй. Точнее, я совсем недавно был удостоен чести познакомиться с…

— Таис, — сказала я. — Мы познакомились вчера, господин Христофор.

— Да! Точно! Именно вчера.

— О, понимаю. — Марк хмыкнул. — Хотя я с трудом представляю, где пути Христофора могли пересечься с вашими.

«На прислугу не похож, — подумала я машинально. — Слишком легко себя держит.»

— В библиотеке. — Христофор выпрямился в кресле, глаза сверкнули. — В Его Императорского Величества библиотеке. И нечего так смотреть на старика.

— В библиотеке? Понятно. — Марк задумчиво склонил голову. — Конечно, в посещении библиотеки нет ничего предосудительного. Ведь так, госпожа Таис?

— Разумеется, — удивительно, отчего я не покраснела. Хотя бы из приличия мне следовало покраснеть.

— Однако я слышал, что знания губительны для неподготовленного человека. И многие знания приносят скорбь… Как вам вчера показалось, Христофор не злоупотребил ли плодами мудрости человеческой?

— Маркус! — Христофор гневно расправил плечи. Но чувствовалось, что он еще слишком смущен неожиданной встречей чтоб дать своему сотруднику отповедь. Поэтому он беспокойно заерзал на стуле.

— Признаться, под конец знания стали его немного гнести, — призналась я, — когда принесли четвертый заказанный том, господин Христофор был очень утомлен и даже опрокинул… шкаф. И пытался причинить увечья библиотекарю.

— Отвратительное место, — пробормотал Христофор в сторону. — И еще очень много зелени. Нельзя пройти так чтоб не наступить в кадку с геранью!..

— Кажется, вы приятно провели вечер, — заметил Марк, с трудом скрывая улыбку.

Сейчас он выглядел весьма мило — как добродушный проказливый пес, с хитрецой поглядывающий из-под мохнатых белокурых бровей.

— Да, конечно. Господин Ласкарис рассказывал о своем богатом военном прошлом, о Галлиполли, о Египте, о Камчатке, — на этом месте надо было остановиться, но я выдавила. — А потом предложил мне работу.

В комнате повисла тишина, точно на кабинет вдруг набросили тончайшую кисейную занавесь.

— Работу? — Марк удивился. — Ого. А вы?..

— Я юрист.

Марк молча уставился на Христофора. Тот опять сердито заерзал.

— Будто ты не знаешь, что нам давно нужен грамотный делопроизводитель!

— Нам?..

— Да — нам! От ваших бумаг у меня ум за разум заходит. — Христофор ловко налил себе еще стакан вина. — Вы с Киром меня в гроб загоните своими протоколами. Шлепаете как Бог на душу положит… «Допрос сушилки в полевых условиях оказался нерезультативен, не считая выломанной рамы и разбитых стекол» — это чья работа?

Марк нахмурился.

— Я же не говорю, что…

Но старик разошелся и не дал себя перебить.

— Или «Несмотря на все приложенные нами усилия по спасению имущества владелец лишился сознания и отказывался в него возвращаться вплоть до приезда милициантов»… Блестяще!

— Это Кир! — запротестовал Марк, — ты же знаешь его идиотские шутки.

Христофор шлепнул ладонью по столу так, что с чернильницы упала крышечка.

— Нам нужен юрист. Толковый человек, соображающий по всем этим эклогам, кодексам и актам.

— Или юристка, — тихо сказал Марк. — Из библиотеки.

Он демонстративно глядел в сторону и, судя по тому, как плотно сжались его губы, был недоволен. Боится за свое место? Или, может… Ревнует?

Я перевела взгляд на Христофора.

Нет уж, между этими двумя определенно не было серьезной связи. Марк — и этот хитрый кабинетный пьянчуга…

— А это уже буду решать я, — вдруг неожиданно твердо сказал Христофор. Он переменился — смотрел уверенно и спокойно, чуть наклонив голову, хмельное беспокойство в нем исчезло, как и маслянистый блеск глаз. Если бы передо мной не стояла опустошенная почти полностью бутылка, я бы сказала, что он абсолютно трезв.

— Воля ваша, — покорно сказал Марк, не поднимая глаз. Определенно ввязывать в спор он не собирался.

— Хорошо, — Христофор подобрел и рассеянно пробормотал, — Absentem laedit, qui cum ebrio litigat…[4] Итак. Госпожа Таис, Христофор Ласкарис от своих слов никогда не отказывался и не собирается начинать на старости лет. Скажем честно, наше знакомство было весьма… э-э-э…

— Спонтанным, — подсказала я.

— Да. Именно так, — он прочистил горло. — Но вы определенно вовремя попались мне. К обоюдному счастью или же нет — покажет время. Как я понял, у вас еще нет опыта работы?

Врать мне не хотелось. Да и врядли во лжи была нужда.

— Нет, — сказала я просто. — Два месяца назад я закончила университет.

— Здесь?..

— Да, Халдейский Императорский. Магистр цивильного права.

— Отлично. Просто отлично. — Христофор с удовольствием посмотрел на меня и я вдруг подумала, что не так уж он и стар. К тому же его взгляд не был похож на взгляд работодателя. Ощущая его на себе, я порадовалась, что сегодня на мне строгая туника и длинный хитон. Некстати вспомнилось, как вчера Христофор пытался зажать меня в углу, что-то пьяно бормоча. Руки у него были крепкие и сильные, но он едва стоял на ногах. И я едва удержалась от того чтоб не отвесить ему пощечину и не треснуть головой о барную стойку. Подчинись я порыву, кто знает, состоялось ли бы сегодня мое первое собеседование. Пьяные мужчины — как большие мрачные псы. Они производят тяжелое впечатление, но только для того, кто не умеет себя с ними держать. Дерни неосторожно за ухо — и перед лицом возникнет полная зубов пасть. Большие и суровые псы не умеют быть джентльменами. Погладь, прикоснись ладонью где нужно — и он уже лежит у твоих ног, раскинув лапы, пачкая слезами тунику и срывая галстук.

Я вывела Христофора Ласкариса, который уже постепенно терял представление о том, где находится, на улицу, остановила для него извозчика и попрощалась. Он был послушен и молчалив.

— Значит, от меня требуется вести делопроизводство Общества?

— Да, что-то такое, — уклончиво ответил Христофор. — Делопроизводство, составление актов по выполненным работам, ответы на корреспонденцию, составление претензий… Уверен, такая талантливая девушка, как вы, справится с этим наилучшим образом.

— Однако, — смущенная улыбка далась мне довольно легко, — я никогда не занималась зачарованными вещами. Вы не думаете, что это будет сбивать меня с толку? Я имею в виду — на первых порах?

Христофор прищурился. У глаз его оказалось странное свойство — они умели смотреть хищно.

— У вас в сережке, если не ошибаюсь, жемчужина? — неожиданно спросил он.

— А? Да, — я рефлекторно потрогала серьгу.

— Она зачарованная.

— Да вроде бы… — я абсолютно не помнила, кто мне ее подарил. — Это так заметно?

— Конечно. Настоящий жемчуг не может отливать таким цветом. Ювелирные чары весьма распространены. Но вас же это не смущает? В этом городе тысячи, десятки тысяч зачарованных вещей, но совсем не обязательно разбираться в их устройстве чтоб их использовать. Ведь так?

Я не успела ответить. Дверь в кабинет бесшумно открылась и вошел человек. Я собиралась было поздороваться, но осеклась, едва его увидев. Конечно, после того, как меня поприветствовал Буцефал, я готова была к неожиданным встречам внутри этого дома, но тут позорно спасовала.

Человек был невысок — это было абсолютно очевидно. Субтилен, даже худощав, это я тоже видела совершенно отчетливо. Но что я совершенно не смогла определить, так это его половую принадлежность. Сперва мне показалось, что это мужчина — движения вошедшего были резкими, по-мужски четкими, да и стрижка чересчур коротковата для женщины даже по меркам демократичного Трапезунда. Однако лицо с равным успехом могло принадлежать как мужчине, так женщине. Мне приходилось видеть женственных мужчин, как и мужеподобных женщин, но тут было что-то особенное, какая-то дикая, сбивающая с толку смесь мужского и женского начал, заключенная в тонких чертах лица, в манере держать голову, в походке. Когда человек нахмурился, увидев меня, я подумала, что он, несомненно, мужчина — слишком уж резко обозначилась на гладком лбу вертикальная складка. Когда он досадливо дернул головой, я решила, что это, конечно же, женщина. Манера одеваться странного пришельца тоже не добавляла ясности — вместо туники или хитона он был облачен в узкие джинсы и свободно висящую майку, под которой имелось что-то, что можно было бы принять за грудь. Впрочем, с той же легкостью можно было и не принять. Никаких украшений, никакой бижутерии, никакой косметики.

Я замерла, соображая, как обратиться к этому гермафродиту. Однако, если кто-то в этой комнате и испытывал неловкость от встречи, то точно не он.

На меня он глянул равнодушно, серые глаза прошли вскользь, точно и не заметив. Он зашел в кабинет и молча стал копаться на полках, что-то выискивая. Ненужные вещи он без церемоний сбрасывал на пол. В правой руке у него была зажата жаренная куриная ножка, от которой он не забывал временами откусывать изрядные куски. Он вел себя так, точно в кабинете кроме него никого не было.

Марк лишь молча покачал головой. Христофор нахмурился, отчего лицо его потемнело. Однако никаких представлений не последовало — похоже, у этой троицы имелись свои представления о том, как принято вести себя в обществе. Представляться же самой уже определенно было поздно.

— Я прихвачу это, — сказал бесцеремонный гермафродит полным ртом, помахивая зажатой в руке железякой, которую он вытащил с полки. — Если Ясон спросит, я тут не был.

Голос был низкий, но немного неестественный, точно его обладатель намеренно старался говорить басом.

«Значит, все-таки он, — пронеслось в голове. — Вот те на. Одел бы он платье, я бы приняла его за весьма милую девушку.»

Несостоявшаяся девушка, бросив на меня недружелюбный взгляд из-под густых ресниц, швырнула обглоданную куриную кость на полку и, сопя, потащила добытую железяку к выходу. Впрочем, почему я сразу решила, что это он? Вполне может быть, что это и впрямь девушка, которая предпочитает именовать себя в мужском роде. На втором курсе у меня была одна подруга…

— Эй! — Христофор постучал ногтем по стакану. — Куда?

— Чао! — тот уже был за порогом и проворно захлопнул дверь. Христофор лишь головой покачал.

— Ладно. На чем мы?.. Ага. В общем, вы быстро свыкнетесь. Клиентов сейчас не очень много, у вас будет время войти в курс. Ребята вам помогут. Так ведь?

— Угу, — Марк кивнул. Без воодушевления, просто механически опустил и поднял голову. Я украдкой подмигнула ему, мол «Привет, коллега!». Но он сделал вид, что не заметил.

— Осталось обсудить жалованье, — напомнила я.

Христофор замялся. Потарабанил костяшками по столешнице, вздохнул.

— Племя молодое… — он взглянул на меня и во взгляде его, глубоком и властном, возникла бы будто горечь. — Понимаю, времена… Двадцать лет — а уже о деньгах думаешь. Подумать только, сколько зла, сколько несчастий принесли нам эти кровожадные идолы современности, эти позолоченные осколки, эти презренные дрянные бумажки!..

Я ошеломленно уставилась на него. Во взгляде моем, я полагаю, Христофор прочел безмерное удивление. Очень уж неожиданным был этот переход.

— Таис, — тон его сделался мягче, приобрел глухие отеческие обертоны. — Об этом ли думать надо?.. О деньгах ли?

Я пробормотала что-то неразборчивое. Я всегда смущалась, касаясь финансовых вопросов, от рожденья так повелось и на третьем десятке не выправилось.

Спас меня, как ни странно, Марк.

— Христо, — сказал он. — Тебе не стыдно? Не валяй дурака.

И Христофор, глаза которого еще недавно пылали, чей голос звенел, лишь грустно вздохнул.

— Все на старика… Давайте, рвите его с потрохами!.. Терзайте! Ладно, госпожа Таис, только из-за вашей красоты и несомненного дарования… Можно сказать, как близкому человеку…

Он назвал сумму. Сумма эта была ни велика, ни мала. Пожалуй, ее можно было даже назвать скромной. Но все равно я вздохнула с облегчением. И только сейчас по-настоящему осознала, что первый и самый важный шаг сделан. Мне будут платить — звонкими ромейскими солидами, как взрослому специалисту, работнику. Этот факт отчего-то меня настолько очаровал, что пауза продлилась дольше положенного.

Христофор с Марком переглянулись. Видимо, решили, что я размышляю.

— Обед за счет Общества, — торопливо вставил Христофор. — Девять дней выходных в год.

— Да, — я очнулась. — Это вполне… Мне подходит.

— И замечательно! — Христофор треснул по столешнице так, что чернильница испуганно прыгнула на пол. Он поднял ее, вытащил, щурясь, из ящика лист бумаги, в котором я узнала рабочий контракт, жестом пригласил меня к столу.

Волнение, которого я не ощущала прежде, на самом деле лишь притаилось, стоило мне взять услужливо протянутое перо в руку, как пальцы тут же начали неприлично плясать. Пришлось собрать всю волю чтоб выдержать минуту, делая вид, что читаю контракт. Признаться, читала я его крайне скверно, даром что изучением контрактов занималась не один семестр. В глазах прыгали бесконечные «обязуется, буде воля на то противной Стороны», «в случае, если будет установлено», качались на волнах-строчках значки параграфов. Ох и всыпали бы мне за такое в университете… Магистр цивильного права, а перед контрактом трясется как гимназистка, узревшая перед носом жабу!

Но как только я поставила свою подпись, морок прошел. Мир вокруг обрел прежние черты, сердце перестало тараторить где-то в животе и я смогла перевести дыхание. Христофор аккуратно смахнув чернильные капли, чуть ли не торжественно спрятал контракт в ящик своего стола. Он задрал подбородок, так что стала видно тонкая кадыкастая шея, точно собирался сказать торжественную речь, что-то вроде напутствия молодому сотруднику, пожеланий успехов или цеховой клятвы. Но торжественность момента как-то сама собой улетучилась.

— Ну, э-э-ээ… — Христофор откинулся на спинку кресла. — Теперь вы одна из нас, так сказать. Приглашаю вас разделить торжественный ужин по этому поводу. Скрепить э-э-э… У меня есть немного отличной чудной роболы славного Пелопонесса, тех времен, которых вы никогда не видели. Марк, как у нас на кухне? Я думаю, надо послать Буцефала в тракторию, немного сыра, говядины…

Такой поворот событий меня не вполне устраивал. Судя по тому как Христофор из-под бровей разглядывал мои ноги, планировал он что-то большее, чем дружный ужин сослуживцев для скрепления их духа. Я вспомнила ощущение его рук на плечах…

И опять меня спас Марк.

— По-моему для ужина рановато, — сказал он негромко. — Может, я покажу Таис дом?

— Дом? — Христофор пожевал губами. — Да, действительно. Таис?

— С удовольствием осмотрюсь. Очень милый дом. Такой… благородный.

Христофор улыбнулся уголками губ, точно ему отвесили изысканный комплимент.

— Да, госпожа, это вам не те хлипкие голубятни, что принято сейчас возводить. Это славный дом со славной историей. Мой род владеет им уже не одно поколение… Уверяю вас, эти стены могут рассказать побольше самых живучих летописцев!

— За летописцами убирать бы пришлось меньше… — пробормотал Марк с таким расчетом чтоб услышала только я и громко добавил. — Ну, тогда мы пошли.

— Давайте. — Христофор махнул рукой и взял бутылку. Когда мы вышли, я услышала. Как плещется в стакане вино.

После яркого света кабинетных ламп в коридоре показалось темно и как-то по-погребному сыро.

— Нелады с освещением, — сказал Марк. Видимо, заметил, как я поежилась. — Не бойтесь, дня через два Ясон обещает все наладить. На самом деле здесь довольно приятно. Конечно, иногда продувает, особенно в ноябре…

— Этому дому действительно так много лет? — спросила я с интересом.

Марк, по привычке шедший впереди, только пожал плечами.

— Христо купил его лет пятнадцать назад у какого-то прусского еврея.

Я рассмеялась, вспомнив напыщенные слова Христофора о родовом особняке с многолетней историей.

— Так и думала.

— Христо любит приврать. — Марк опять пожал плечами, точно говорил о чем-то само собой разумеющемся. — Он ведь и тогда вам наплел наверняка, да?

— О чем вы?

— В библиотеке, — он подмигнул.

Я помедлила с ответом.

— Пожалуй.

— Что-то о процветающей фирме, огромных доходах, сверкающих перспективах?

— Да, что-то вроде. Я…

— Ничего. Господин Христофор Ласкарис чертовски убедителен, особенно когда безобразно пьян. Это в его характере.

— Хорошо его знаете? — заинтересовалась я.

И опять пожатие плечами.

— Немного.

Непринужденного разговора коллег не выходило. Марк сторонился меня, даже старался не смотреть в мою сторону. Темнее менее вел он себя подчеркнуто вежливо и даже галантно. Неловкость? Смущение? Нехарактерно для такого парня, совсем не тот тип.

Я наблюдала, как под тонкой туникой двигаются мышцы. Определенно не тот тип.

— Ладно. Может, расскажете что-то про Общество? — обращаться к Марку на «вы» было неудобно, но предложение перейти на «ты» почему-то казалось мне сейчас едва ли не фамильярностью. А ведь он старше меня едва ли на пару лет…

— А что тут рассказывать. — Марк потеребил волосы на затылке. — Тут э-э-э… мы работаем. К нам приносят вещи, мы их чиним. Или сами выезжаем, тут ведь как придется…

— И много вещей?

— Да как когда.

— Сложная работа, наверно, — посочувствовала я.

Но Марк не собирался жаловаться на жизнь и тему не подхватил.

— Обычная. Ладно, я думаю показывать вам весь дом не стоит. Старая развалина не содержит ничего интересного. Если вы, конечно, не любитель археологии и всяческих не окончательно вымерших животных.

— Тут есть мыши? — полумрак сразу стал грозным, давящим, мне даже показалось, что я увидела шмыгнувшую вдоль стены тень. Желание схватить Марка за плечо возникло весьма не вовремя. Он лишь беспечно махнул рукой.

— На самом деле уже нет. Когда-то раньше были, старик совсем не следил за домом. Но я вывел.

— Похвально, — пробормотала я, все еще озираясь.

— Да ничего сложного. Просто натравил на них Буца. Ох и грохота было!.. — Марк улыбнулся, точно припоминая что-то веселое. — Конечно, немного безрассудно, но… В общем, с тех пор мышей тут нет. Буц произвел на них неизгладимое впечатление.

Он улыбался как мальчишка, рассказывающий о какой-то проделке, за которую ему же и влетело — и с гордостью и в то же время смущенно. На его улыбку смотреть было приятно — какая-то совершенно искренняя выходила улыбка, славная.

«Так вот как он девушек очаровывает, — подумала я, пытаясь не улыбнуться в ответ, — учтем это, господин крысобой».

— А сколько еще человек работает на господина Ласкариса? — поинтересовалась я.

— Всего трое. Я и еще двое, Кир и Ясон. Но они оба не очень общительны. Я вас познакомлю.

— А в кабинете…

— А, то был Кир. Так что вы уже почти знакомы, еще лучше.

Ничего себе «почти знакомы»! Я вспомнила презрительный высокомерный взгляд и брошенное мимоходом «Чао». Куда уж ближе… Впрочем, чего ныть, не на него же мне работать, в конце концов! А общий язык можно найти хоть со шкафом. К тому же наконец появилась какая-то ясность — Кир все-таки мужское имя, а значит, третий встреченный мной сослуживец все-таки претендует на принадлежность к сильному полу. Или все-таки?.. Боже, определенно не это я представляла, когда выходила из трактуса получасом ранее!

— Обычно он тут, — Марк толкнул дверь, та неохотно приоткрылась, — и скорее всего валяет дурака как обычно.

— Тебя не поваляешь, — тут же раздалось из-за двери. — Мозгов не нажил, зато брюхо неподъемное отрастил! Пусть тебя бегемот валяет!

Голос был знакомый.

— Тут, — улыбнулся Марк, вроде бы ничуть не обидевшись. — Заходите.

Пожалуй, это знакомство можно было бы без ущерба отложить до лучших времен, но отступать было поздно — Марк галантно открыл передо мной дверь. Пришлось зайти.

Если кабинет Ласкариса местами напоминал свалку или позабытый зал музея, то здесь, кажется, размещался центр энтропии старого особняка. У Христофора были хотя бы шкафы… Тут же все валялось так, точно недавно в комнате торжествовало грозное землетрясение — вповалку, хаотично, разбросанное по всем углам. Здесь не оказалось ни оружия, ни загадочных механизмов, судя по всему интересы здешнего обитателя — или все же обитательницы?.. — лежали в другой сфере. Книг было много, почти все новые, с блестящими корешками. Некоторые стояли стопками по углам, другие валялись открытыми на полу. Прямо у двери лежала «Амстердамская теория схизматического поля», заложенная вместо закладки обглоданной куриной костью. Рядом с ней — «Белый доминиканец» Густава Майринка, чья обложка почему-то была обожжена, словно побывала в камине. Незанятое книгами место было плотно уставлено чародейским инструментарием или, по крайней мере, многие из увиденных здесь предметов наводили на мысль о чарах. Закопченные черные кубки с ножками такой причудливой формы, что затруднительно бы было взять такой в руку. Сложное шарообразное устройство из множества мелких проволочек, соединенных красными и черными нитями, похожее на металлическое переливающееся облако. Каменные кубы с гранями, испещренными крошечными золотыми и багровыми символами, среди которых не было ни одного знакомого. Какой-то диковинного устройства маятник, совмещенный ты ли с весами, то ли с хронометром. Разноцветные спирали из какого-то гибкого металла. Тетраэдры, вылепленные, казалось, из белого воска, с неясными отверстиями на углах.

Как ни странно, после того, как все это чародейское оборудование затащили внутрь, в комнате осталось еще немного места. И это место с хозяйской щедростью было отдано еде или тому, что от нее осталось после хозяйского же аппетита. Повсюду валялись картонные коробки из-под кефтедес, пиццы, мясных лепешек, запеканок и еще Бог знает, чего. Кир явно не тяготился пристрастием к одной лишь ромейской кухне — рядом мирно соседствовали стифадо, словенский капустный пирог, жаренные улитки, печенка по-албански и патату. Пустые тарелки были завалены птичьими и рыбьими костями, корками хлеба и огрызками овощей. Количество еды потрясало — здесь будто только что отшумел пир на двадцать персон.

— Я забыл предупредить, — сказал Марк. — Тут ужасный бардак. Кир — тот еще свин, увы. И, боюсь, это уже навсегда.

Кир был здесь же — возлежал на старой кровати, почти сливаясь с обстановкой своего логова. В руках у него была книга и бутерброд с копченой колбасой. Бутерброд он задумчиво пережевывал, временами перелистывая страницу лоснящимся жирным пальцем. Взгляд у него был немного отсутствующий, но узнаваемый — точно та же серая брезгливая презрительность, которой меня наградили и в первый раз. Возникало такое ощущение, что общество любых одушевленных предметов, не связанных с чарами и едой, вызывает у него едва ли не отвращение.

Кир, как ни странно, ничего не ответил, лишь метнул в Марка такой взгляд, что мне машинально захотелось отстраниться — точно серая молния над головой прогудела. Марк только усмехнулся, видимо за срок сосуществования с Киром он нарастил на себе толстенную ментальную броню. Мне б такую… Под взглядом Кира я чувствовала себя неуютно. Меня изучали откровенно безразлично, с пренебрежением.

— Это Таис, — сказал Марк, представляя меня, — она…

— Просто замечательно, — сказал Кир, уже не глядя на меня, перевернув страницу. — Это все?

— Ты не желаешь познакомиться?

— Не-а.

— Иногда он похож на свинью во всех отношениях, — с чувством сказал Марк, — не сердитесь на него, Таис.

— Ничего, — видимо, кривая у меня вышла улыбка, Марк сочувственно кивнул.

— Вы герань любите? — вдруг спросил Кир, не отрываясь от книги.

— Что? — вырвалось у меня.

Кир не стал повторять вопроса, лишь досадливо поморщился, не отвлекаясь от чтения.

— Ну, наверно люблю. То есть да, люблю. А… что?

— Ничего.

Повисшая пауза была весьма глупой и неудобной, так как Марк молчал, я не могла сообразить, как отреагировать на хамское поведение и откровенно идиотский вопрос, а Киру и подавно не было дела до обстановки.

— Мне кажется, ты мог бы соизволить и познакомиться, — сказал Марк, теперь уже не дурачась, по-серьезному. — Тебе придется видеть Таис регулярно, кстати говоря.

— Я знаю, — отозвался беспечно Кир, перелистнув еще одну страницу, — но не собираюсь переживать по этому поводу. В конце концов она всего лишь устроилась на работу, а не вышла за меня замуж.

Мы с Марком переглянулись. Надеюсь, мое лицо, выражая сильное удивление, выглядит не так идиотски, как его.

Подслушивал под дверью? Чары?

В этот раз затянувшаяся пауза была замечена и Киром — видимо, слишком много в затхлом воздухе комнаты сгустилось удивления.

Он недовольно заерзал худым телом по кровати.

— Вам нельзя работать вместе, — наконец сказал он, заметив, что мы не собираемся уходить. — Ваша природная глупость, объединяясь, увеличивается на порядок. Черт возьми, нет ничего странного в том, что я это знаю! — Кир откусил от бутерброда. — И это понял бы любой человек с головой на плечах. Сегодня какой день?

— Четверг, — сказала я негромко.

— И вы любите герань, так?

— Да.

— Ну! — Кир развел руками. — Все и так понятно. Или ты ослеп, Марк? Ну посмотри на нее, — он показал на меня пальцем. — Не обязательно держать свечку когда она подписывает контракт чтоб все сообразить.

— Чушь какая-то…

Кир поднял на нас глаза. Кажется, в них стало даже меньше презрения. Он смотрел на нас как на двух великовозрастных кретинов, которые пускают слюни и мочат штаны. Пожалуй, я бы выбрала презрение.

— Четверг, — сказал он медленно, — вчера была среда. По средам Христофор ходит или в «Золотого младенца» или в «Манедулу» — зависит от того, сколько осталось в его кармане со вторника. Дама сказала, что любит герань — в «Золотом младенце» тоже любят герань, там ее много. При этом дама одета ни как проститутка — недостаточно подчеркивающее, ни как гетера — мало вкуса — из этого можно предположить, что она не проститутка и не гетера. Проститутки и гетеры часто водятся в «Манедуле». Следовательно, вчера они с Христо сидели в «Золотом младенце», где и познакомились. И знакомство явно не переросло в нечто большее. Во-первых, учитывая, сколько денег взял вчера с собой Христо, а также то, что в «Золотом младенце» подают лишь вина, выпить он мог не больше четырех порций савотьяно, что для нашего Христо определенно мало — после этой дозы он внешне еще напоминает что-то, состоящее в родстве с человеческим существом. Во-вторых, вкус, хоть и в зачаточном состоянии, у нашей новой сотрудницы, все же присутствует — поэтому я исключаю всякую возможность того, что всепоглощающая страсть заставила ее потерять от старика голову. Это значит… — Кир допустил паузу, точно надеясь, что кто-то из нас закончит вместо него, но мы с Марком молчали, поэтому он быстро подвел итог. — Это значит, что интимной близости между госпожой Таис и господином Ласкарисом не возникло. И ее визит сюда носит исключительно деловой характер.

Я несколько секунд потрясенно смотрела на Кира. Но тот, видимо утомленный долгой тирадой, меланхолично жевал свой бутерброд. Второго акта вроде бы не предвиделось.

Мне надо было или оскорбиться или удивиться — и решить надо было быстро. Это у меня вкус в зачаточном состоянии?.. Да ты грязный ленивый хамский… Еще одно свойство Кира обнаружилось неожиданно — на него нельзя было по-настоящему разозлиться. Просто потому, что его как бы и не было в комнате. Когда мужчина стоит рядом с тобой, багровый от ярости, или трясущийся от страсти, или сгорающий от вины — можно сделать многое. Достаточно поймать его взгляд и отвести за руку туда, куда надо. Сбросить в ледяные бездны презрения или наполнить сердце благоухающим, как мед, счастьем. Но абсолютно ничего нельзя сделать с тем, кто безразлично лежит на кровати и не собирается удостоить тебя даже взглядом.

— Интересные выводы, — сказала я, переведя дыхание. — И некоторые из них даже верны. Вчера мы с господином Ласкарисом действительно познакомились в «Золотом младенце». Но откуда вы узнали про работу? Я не похожа на заказчика?

— Не похожа, — Кир доел бутерброд и не глядя кинул корку в сторону, — на тебе только одна зачарованная серьга. И та слабенькая. Зачарованными вещами ты почти не пользуешься. Я бы почувствовал.

— Да… — протянула я. — У вас отличные способности к анализу.

— Он этим и занимается, — вставил торопливо Марк, точно опасался, что Кир может в своей манере ответить на комплимент. — Я не ошибусь, если скажу, что всеми чарами тут заправляет Кир. Анализирует, принимает решение, накладывает чары… Как правило у него всегда получается лучшим образом. У него отличная голова, что компенсируется целым рядом менее полезных качеств — в первую очередь дурным нравом, ослиным упрямством и безграничной ленью.

Данная Марком характеристика не устроила Кира, но он видимо посчитал для себя обременительным вступать в долгие дискуссии. Поэтому он поднял с пола полуобгрызенное яблоко и, коротко прицелившись, метнул его в лоб Марку. Расслабленно стоящий Марк, несмотря на неожиданность атаки, среагировал очень быстро. Честно говоря, яблоко-то я и разглядела тогда, когда оно с хрустом впечаталось в стену, отразившись от каменной ладони Марка, возникшей внезапно рядом с моим лицом.

Кир задумчиво взвесил в руке тяжелое фаянсовое блюдо. Марк посмотрел на него — как-то особо внимательно. Кир пожал плечами и вернулся к чтению. Не знаю, заметил ли он, что мы ушли.

— Теперь сходим к Ясону. Это не очень далеко, но надо будет спускаться по лестнице. Ясона не назовешь радушным хозяином, но там, по крайней мере, нет риска схлопотать чем-то в голову.

Мы опять двинулись вперед. Я уже окончательно перестала понимать, в какой части дома мы находимся. Марк сказал — спускаться, значит, тут есть и подвал?..

Опять установилось молчание — хрупкое, немного скованное, неуютное.

Марк прокашлялся.

— Вы на него не сердитесь, — вдруг сказал он, останавливаясь. — Вы не думайте… Он не злой вообще. Ну то есть, конечно, он весьма вздорный и невыдержанный, но по-своему он не желает никого обидеть. Просто…

— Просто?..

— У него такой характер, — кажется, Марку в эту минуту самому было чертовски стыдно, он даже порозовел. — Это… Это не его вина.

— Давно его знаете, видимо?

— А? Да. Порядочно. Кир может вести себя временами как настоящая свинья, но это не значит, что он имеет что-то против вас. Если он вас обидел — примите мои извинения.

— Ничего. Пустое. Напрасно вы думаете, что меня можно так просто обидеть.

— Понимаю. Но все равно…

— Забудьте, — я двинулась вперед, вынудив Марка зашагать рядом.

Но победить любопытство так же легко, как гордость, не удалось.

— Скажите… — не выдержала я, когда мы миновали еще один поворот. — А он… То есть Кир. Я имею в виду — он… хм…

— Он мужчина, — серьезно сказал Марк, посмотрев на меня. — Физически — на сто процентов. И не дай вам Бог когда-нибудь, случайно или специально, пошутить на эту тему или усомниться в его мужественности. Потому что это будет похуже извержения вулкана. Даже не представляете. И лучше не представляйте.

— Спасибо, я постараюсь.

— Однажды, года три назад, я в шутку назвал Кира Кирой. И до сих пор вспоминаю этот момент как самый опасный в жизни, — Марк ухмыльнулся, сложно было сказать, серьезно ли он говорит или же валяет дурака.

— Но отчего?.. — вопроса закончить я не успела, но в этом и не было нужды.

Марк опять посерьезнел.

— Ему пришлось много пережить. Я про Кира. Несчастье или несчастный случай — тут уж как сказать… В общем, однажды в жизни ему крепко перепало и, мне кажется, полностью он так и не оправился. Обращайтесь к нему как к равному, не делайте скидок, и ни словом, ни жестом, ни мыслью не показывайте, что Кир чем-то отличается от обычного человека. Про дружбу не говорю, но тогда он согласится вас терпеть — терпеть в представлении Кира, конечно.

— Да он просто лапочка… — пробормотала я. Работать в одном доме с распоясавшимся хамом, да еще и пытаться заслужить его расположение не улыбалось. И еще он не был похож на специалиста. — Скажите, он и в самом деле хорошо разбирается в чарах?

— Он лучший, — просто сказал Марк.

Подвал не оправдал моих опасений — против ожиданий он выглядел ничуть не грозно и даже не запущено. Темная каменная лестница привела нас в большую залу без окон. Тут уже не экономили на освещении — горело несколько больших масляных ламп, запах которых, тяжелый и терпкий, я любила с самого детства, горели под потолком несколько зачарованных осветительных шаров. И еще тут был порядок. Вещи не валялись на полу, а были аккуратно сложены на верстаки и столы. Хотя выбора особенного и не было — не считая верстаков и столов комната была лишена мебели. К запаху масляных ламп прибавился запах масла, свежей металлической стружки, ржавчины. Наверно, так пахнет в гараже или подземном цеху. У дальней стены я разглядела несколько станков — какие-то сверла, зажимы, рукояти… Прямо-таки собственная мастерская!

— Ясон! — крикнул Марк, — ты тут?

Секунд десять никто не отзывался, затем в дальнем конце зала что-то зазвенело, застучало, с грохотом упало на пол.

— Ясон!

— Сейчас! — крикнули оттуда.

— Он тут, — сказал Марк, — хотя он почти всегда тут. Сейчас подойдет. Ясон наш… ммм-м-м… специалист по матчасти.

— Механик?

— И механик тоже. Золотые руки. Механизм любой сложности соберет и разберет за пару секунд — что серва, что револьвер, что трактус.

— Тут у вас прямо-таки цех.

— Без этого не обойтись. Чарами занимается Кир, но зачастую бывает, что у вещи нелады с механикой — а чары тогда бессильны.

— Что? Чего? — из-за верстака вынырнул человек и направился к нам, на ходу вытирая черные от масла руки тряпицей. На вид ему можно было дать лет пятьдесят, но осанка, манера держать себя, движения говорили о том, что пятьдесят для него — вовсе не порог старости. Ясон был кряжистым здоровенным увальнем, чей живот шествовал впереди него, туго натягивая хромовый рабочий фартук. Однако это был не живот обжоры и лентяя — тут уж видно было совершенно точно. Голова сидела на крепкой, как дуб, шее, здоровенная голова с розовой залысиной и седеющей, стянутой в конский хвост, шевелюрой. Вид он имел грозный — как сошедший на берег флибустьер, потерявший корабль, но не потерявший ни навыков, ни сурового нрава. Сходство усиливалось бронзовой кожей — видимо, от жары станков и недостатка солнечного света — и здоровенной серьгой в мочке левого уха.

— Пришел познакомить с нашей новой коллегой, — Марк отступил в сторону, — Не занят?

— Занят, — буркнул Ясон, изучая меня из-под бровей, огромных и тяжелых, как две каменные гряды. — Госпожа, доброго дня. Если меня еще не представили, представлюсь сам — Ясон.

Он вдруг ухватил мою руку, так проворно, что я едва не испугалась, наклонился и почтительно чмокнул ее. В этот момент выглядел он по-старомодному галантно.

«Не флибустьер. Викинг, постаревший ярл…» — пронеслось в голове.

— Таис, — сказала я. — Очень приятно.

— Вы будете с нами работать, Таис?

— Думаю, да. С остальными коллегами я уже знакома.

— Ну, тем лучше. — Ясон выпустил мою ладонь и, машинально видимо, отер руку о фартук. — Народу здесь не очень много, хотя иногда и они способны довести до белого каления. Будьте начеку.

— Мне здесь нравится, — сказала я вежливо.

— Главное — опасайтесь хитрого паука Ласкариса. — Ясон подмигнул, — вы не представляете, сколько наивных юных созданий он погубил и скольким сломал жизнь. Вы устоите перед его чарами?

Я рассмеялась.

— Попытаюсь. Хотя это, кажется, будет непросто.

— Ну и ладно. Остальные вполне безопасны. По крайней мере если не поворачиваться к ним спиной. Есть еще один маленький дьяволенок, который жрет больше чем рота имперских гвардейцев после марша по словенским болотам, да этот балбес, — Ясон ткнул пальцем в грудь Марка. Марк поморщился, видимо толстенный палец Ясона по крепости не отличался от стальной заготовки, — который сладко поет и изображает из себя джентльмена, но на деле я не дал бы за него и солида. В общем, поздравляю со вступлением в нашу славную банду.

— Спасибо, — сказала я с чувством.

— Вы заглянули только познакомиться? Или и экипироваться?

— Экипироваться чем? — удивилась я. Подземная мастерская не была похожа на место, где может лежать что-то, что пригодится юристу.

— Оружием, — пояснил Марк, — не обращайте внимания. Ясон по совместительству и наш оружейник…

— Я слежу за этим чтоб этим остолопам не оторвали головы, — бесцеремонно перебил его Ясон. — Хотя это удается с трудом. А с нашей работой, поверьте, — он положил руку мне на плечо и я чуть не присела, ощутив многотонную тяжесть в позвоночнике, — лучше держаться начеку. Чары чарами, а хороший револьвер в заднем кармане еще никому не помешал.

Марк скривился.

— Опять за старое. Оружие — это одна из многочисленных навязчивых идей нашего Ясона. Без пары пистолетов за поясом он чувствует себя голым. Увы, подобные взгляды он уже много лет пытается привить и нам.

— Воробей, — шикнул на него механик. — Я могу живо тебе напомнить, сколько раз от твоей шкуры начинало нести паленым. Я…

— Это действительно так опасно? — спросила я быстро. Ясон не был похож на человека, который вспылив, быстро отходит. Помогло — он переключился с Марка на меня. — Я имею в виду зачарованные вещи.

Настала пора Ясона и Марка переглянуться.

— Да как когда, — вздохнул Ясон. — В общем-то, конечно, не всегда. Хотя с этими чарами никогда нельзя поручиться… Механика — другое дело. Она не может причинить вреда. Не считая, конечно, тех случаев, когда клиент не умеет с ней обращаться. А вот чары…

— …и еще он не любит чары, — шепнул Марк. Ясон сделал вид, что не заметил.

— …чары дело хитрое. Никто и никогда не поручится, что наложенные чары сработают вовремя и так как надо. Алхимические фокусы да шарлатанщина.

— У вас были случаи, когда кто-то пострадал из-за зачарованных вещей? — спросила я прямо.

Марк неохотно кивнул.

— Бывали. Редко. Но вашему здоровью ничего не грозит, это совершенно точно.

— Но только пока вы держитесь подальше от этого скакуна, — Ясон подцепил пальцем воротник туники Марка. Я сдержала удивленный вздох — под тонкой тканью, чуть пониже коричневого соска на грудной мышце Марка, плоской и крепкой, как упругая стальная пластина, обнаружился огромный шрам — переплетение побелевших от времени рубчатых линий, точно причудливый цветок, распустившийся под кожей.

Марк недовольно оттолкнул руку Ясона и поправил тунику. И, конечно, опять смутился.

— Не обращайте… ээ-э… внимания. Любая работа сопряжена с производственными травмами. У нас их не больше, чем где бы то ни было еще.

— Не буду, — сказала я неуверенно.

— Будьте начеку, — серьезно предупредил Ясон. — Где бы вы ни были, вы должны быть в безопасности. И это не пустяк. У вас есть оружие?

— Н-нет.

— Тогда разрешите я вам что-то посоветую. Мне кажется, небольшой дамский револьвер не отяготит вас, а вот старику Ясону уже будет немного спокойней. А?

— Боюсь, оружие — это не для меня. Я, признаться, с детства его боюсь. Думаю, вполне можно обойтись без него.

Ясон недовольно задвигал бровями — точно ледник ходуном заходил.

— Как на счет маленького дирринджера? Всего два заряда, зато крошечный как кузнечик.

— Нет, спасибо.

— Боги, женское упрямство…

Его прервал резкий неприятный писк телевокса. Ясон поморщился, подошел к аппарату. Телевокс был старый, с большим наушником на толстом, как змея, проводе и микрофоном из лакированного черного дерева.

— А? Да?

В микрофоне что-то глухо трещало.

— Да. Хорошо. Скажу. Да.

Он повесил наушник на стойку, повернулся к вам.

— Ласкарис. Вспомнил про своих питомцев. Дуйте наверх, упрямцы.

— Христо?..

— Клиент у него, — Ясон опять вытер руки о фартук. — Ничего не знаю. Сказал чтоб вы поднялись в приемный зал. Заявку составить, наверно…

— Уже за работу? — удивилась я. — Не думала, что приступать придется в первый же день.

Марк только руками развел, мол — «Я тоже». Ясон махнул нам на прощанье и углубился в свои механические джунгли, что-то немелодично напевая себе под нос.

Когда мы поднялись наверх, я сказала:

— А он забавный. И вроде разбирается в своем деле.

— Несомненно. Кстати, именно он притащил в свое время нашего Буца. Нашел на какой-то армейской свалке, собирал по частям… Боевые дроиды — его страсть. Как видите, собрал.

— Имела возможность оценить, спасибо.

— Вы все еще сердитесь из-за Буца, — Марк потупился. — Понимаю. Его церебрусом занимался уже Кир, все-таки по его части. И то ли он что-то наложил там не так, то ли церебрус и в самом деле был потрепан войнами и временем, в общем, ярко выраженных талантов у Буцефала не обнаружилось. Он ужасно тугоух, косноязычен, неуклюж, рассеян и в придачу не великого ума.

— Идеальный домашний серв, — не удержалась я.

Впрочем, шпилька была не острой.

— Да уж. Первое время Буц ломал двери, когда пытался пройти, крушил мебель, до смерти пугался неожиданных звуков и иногда впадал в анабиоз. Христофор посчитал, что за деньги, выложенные на ремонт дома после вселения Буца мы могли бы купить парочку приличных домашних сервов типа «ИВМ». Кир с Ясоном начали валить все друг на друга и разругались вдрызг. Кир кричал, что накладывать чары на ржавый кусок железа вроде Буца то же самое, что штопать нитками прохудившуюся лодку, а Ясон — его это оскорбляло — что чарам Кира место в ватерклозете, освежать воздух… Кхм. Простите.

— Ничего. Поскольку я не великосветская дама, такие термины меня не смущают. Так что, ситуация, похоже, не сдвинулась с места с тех пор?

— Как видите. Кир с Ясоном объявили друг другу войну и бойкот, но, поскольку их сферы жизни разделены и они практически никогда друг друга не видят, активных боевых действий и жертв удалось избежать.

«Сумасшедший дом, — мысленно сказала я и сама же добавила, — и мне теперь здесь обвыкаться.»

— Это не мешает вам работать? Я имею в виду все эти ссоры.

Марк задумался, точно раньше у него не было повода поразмышлять об этом.

— Вроде не мешает. Ведь этого все лишь мастерская по большому счету. Мы редко пересекаемся. Христофор пудрит мозги клиентам и пропивает авансы, Ясон ремонтирует механику, Кир занимается неисправностями по своей части.

— А вы? Что делаете вы?

— А я у них всех на подхвате. — Марк хитро улыбнулся, — берегу их друг от друга и время от времени мирю и подкармливаю.

— А если серьезно?

— Прислуга за все.

— Вы ведь смеетесь, да?

Марк хмыкнул.

— Над вами? Упаси Бог. Я и в самом деле занимаюсь всем остальным по хозяйству. Шофер, повар, привратник, курьер, секретарь. Или вы думаете, что Христо держит меня тут из меценатских побуждений?

— И в самом деле…

К приемной мы вышли быстрее, чем я ожидала. Сперва я думала, что Христофор принимает клиентов в своем кабинете, но Марк повел меня другим путем и, хоть я пока еще не ориентировалась в этом огромном доме, шли мы определенно в другую сторону — тут и коридоры были почище, и деревянные панели на стенах светлее, точно кто-то время от времени их все же протирал. Несколько раз обнаружились простые, но изящные гобелены. Появились вдруг картины, причем, если я смыслила что-то в живописи со времен университета, лет им было не меньше полусотни. Марк шел мимо всего этого не глядя.

— Показуха. Для клиентов. Но с расстояния смотрится солидно.

Желание любоваться картинами и гобеленами быстро исчезло.

У дверей приемной вновь обнаружился Буц, при виде которого я поежилась. Несмотря на то, что выглядел он вполне кротко и вовсе не обращал на нас внимания, мне стало как-то не по себе, когда мы приблизились к этому металлическому колосу, точно сошедшему с полотна про старые войны или чертоги ада.

— Они уже там? — спросил у серва Марк.

Буцефал несколько секунд кивал огромной головой, потом внутри что-то зажужжало.

— Д-да… Он-ни там.

— Спасибо, старик. — Марк ласково погладил ладонью потемневшее железо латной груди, — проходите.

Приемная оказалась обставлена весьма прилично. Старенький, но вполне пристойный ковер на полу, красивая мебель, удобные глубокие кресла с едва различимыми силуэтами заплаток, элегантный европейский кофейный столик с журналами. Христофора я увидела сразу — он восседал за столом, куда более изящным и чистым чем его стол в кабинете. Выглядел он приосанившимся, абсолютно трезвым и торжественным. Куда исчез пьяный старик? На меня смотрел может и не молодой, но представительный мужчина с аккуратной седой бородкой, внимательными глазами и ровным пробором. Вместо туники на нем был темный европейский же костюм по бриттской моде, шелковый шейный платок, а в руке он небрежно крутил монокль.

— Это мои специалисты, — сказал он громко, когда мы вошли. — Petere! Проходите! Госпожа Таис, вы можете сесть за рациометр. Полагаю, будет удобно, если мы составим протокол дабы избегнуть в дальнейшем неточностей и ошибок. Nemo omnia potest scire[5], как мы знаем… Прошу вас.

Он так сладко говорил и так галантно нас пригласил, так масляно блестели его глаза на фоне слюдяного диска монокля, что я сперва почувствовала себя не в своей тарелке. Какие чары изменили Христофора Ласкариса за неполный час?.. И возможно ли это?

— Это господин Аристарх. Наш клиент.

Господин Аристарх был худосочным, рано постаревшим мужчиной лет сорока в европейском же костюме. Лицо у него было не из тех, что сразу запоминаются — мало чем примечательные черты, узкие глаза с покрасневшими веками, ухоженные, хоть и редеющие бакенбарды, тонкий, какой-то болезненно-аристократический нос.

Попытка достигнуть крыльца в джунглях двора сказалась на нем — в волосах зеленело несколько листьев, а на щеке алела тонкая царапина.

По своей неистребимой привычке строить выводы на первых же наблюдениях я принялась фантазировать до того, как нас представили. Он был похож на преподавателя гимназии или лицея — похожая вальяжная скованность в движениях и вместе с тем привычка не смущаясь смотреть в глаза собеседнику. Или, быть может, аудитор не очень крупного банка, на это намекал строгий серебряный хронометр в жилетном кармане и тонкие, привыкшие много двигаться, пальцы. Пока нас представляли, пальцы Аристарха пробежали по всему столу, точно по клавиатуре крошечного пианино, погладили колено, передвинули пепельницу, коснулись друг друга. Верный симптом скрываемого напряжения, как нас учили.

Рациометр стоял на невысоком столе, старая, но надежная машина, как я сразу определила, вроде бы даже в рабочем состоянии. Марк помог его включить. Внутри громоздкого, украшенного гравировкой, корпуса, огромного как сундук, что-то зашевелилось, застучало, тонко засвистели шестерни. Через несколько секунд свист утих, а над верхней гранью рациометра возникло полупрозрачное облако, зыбкий шарообразный клок сгустившегося тумана. Я пробежалась пальцами по старой клавиатуре — и буквы засветились в облаке передо мной сияющими золотыми сполохами. Последние несколько лет в Трапезунде входили в моду механические рациометры, которые способны были обходиться вовсе без чар и печатали сразу на бумаге, но многих полезных функций вроде калькуляции они были лишены. Впрочем, врядли Христофор Ласкарис держал у себя дома этого пыльного монстра из верности традициям.

— Рассказывайте, — мягко попросил Христофор.

Клиент заерзал в кресле. Несмотря на солидный внешний вид говорить в присутствии нескольких незнакомых человек и в зыбком отсвете бесстрастного рациометра ему было неуютно.

— У меня возникли некоторые проблемы. И, насколько понимаю, связаны они с чарами. Поэтому я тут. Вы занимаетесь ремонтом и, судя по всему, обстоятельства требуют чтоб я прибегнул к вашим услугам. Поэтому я… — он пригладил бакендарды, точно пытаясь выиграть несколько секунд на точную формулировку, — я изложу вам суть дела, а вы, как несомненно более опытные в таком деле господа подадите мне совет. Или же, если окажется, что ситуация более серьезна, чем мне кажется, я готов оплатить работу ваших работников.

Аристарх замолчал, точно произнес долгую речь и теперь считал свою роль в этом акте полностью исполненной. Теперь он смотрел на всех нас по очереди, видимо, ожидая чего-то.

— Мы готовы помочь, — живо сказал Христофор. — Уверяю вас, наши специалисты разберутся с любой проблемой, если ее только можно решить. «Tuto, cito, jucunde!», хехе… Что же до работ, чуть позже мы составим акт, прокалькулируем сумму оплаты, проведем необходимые операции…

— Прежде всего, — вступил Марк. — Нам надо знать, с какой именно вещью возникли проблемы. От этого напрямую зависит серьезность ремонта.

— Серв, — Аристарх опять пригладил бакенбарды. — Мой домашний серв. Модель, я признаться, не помню. Видите ли, это было давно, а я совершенно не разбираюсь в такого рода вещах. Это обычный серв для домашних работ, сертифицированный как прислуга, привратник, уборщик и многое другое. Работа по дому. Ничего особенного.

— Ага, — сказал Марк.

— Он у нас уже месяц. И мне кажется, что он… с ним что-то не то.

— Если вы знаете название его производителя, можно обратиться к нему за помощью. Насколько я знаю, они осуществляют ремонт любой степени в период гарантийного срока. Если прошло всего полгода, они, конечно, разберутся.

Христофор посмотрел на Марка, приопустив монокль. От этого взгляда я поежилась, а Марк тут же замолчал. Клиент, этого взгляда хоть и не заметивший, тоже отчего-то смутился, забарабанил пальцами по подлокотнику.

— Я хотел, но… Видите ли, мне показалось это неразумным. Странно с моей стороны, конечно, но так уж я рассудил. Производители всех этих зачарованных приборов не вызывают у меня доверия. Они думаю только о том, как бы спихнуть очередной товар, а не о том что покупатель был доволен и пользовался им всю жизнь. Я так понимаю. И ремонт по гарантии дело каверзное, уж я-то с ним сталкивался, господа. Они заберут серва на месяц, оставив меня без прислуги, сдерут за транспортировку, а потом вернут, ничего толком не исправив. Благодарю покорно! — он выставил вперед ладонь, — но свое время и качество прислуги я ценю выше бесплатного ремонта по гарантии!

— Похвальное качество! — с готовностью согласился Христофор.

— Поэтому я рассудил так — попросить о помощи независимого, так сказать, эксперта. Частное, так сказать, незаинтересованное лицо. Пусть даже это обойдется мне дороже.

— Понимаю. И мы, заверяю вас, сделаем все чтоб не разочаровать вас. Мы постоянно работаем с сервами всех возможных моделей и марок, любой ремонт для нас просто пара пустяков.

Голос Христофора можно было сгущать и добавлять в чай вместо липового меда — такой он был густой, завлекающий и сладкий.

«Хитрый, хитрый, хитрый старик, — подумала я, для вида отстукивая какую-то белиберду на клавиатуре рациометра, — хитрый, жадный, расчетливый. Но все же в тебе есть что-то интересное.»

Зачем Ласкарис позвал меня было ясно. Разумеется, мои консультации никому здесь не требовались, ремонт сервов и его особенности не имеет отношения к юриспруденции, если это только не касается протоколов, актов, договоров и прочей документации. А вот молоденькая секретарша за рациометром — это уже другое. Она может придать недостающего старым стенам и гобеленам лоска. Впрочем, если Ласкарис рассчитывал, что мой вид заставит клиента растаять и потерять бдительность, тут даже он ошибся — Аристарх внимания на меня ничуть не обращал. Быстро сообразив, что из всех присутствующих специалистом по чарам я-то уж точно не являюсь, он избрал своими собеседниками Марка и Христофора, меня не замечая вовсе.

Это было даже удобно. Юрист должен всегда смотреть на ситуацию со стороны, а уж если ситуация сама так складывается…

— Опишите, пожалуйста, что именно случилось с сервом, — попросил Марк. Он выглядел собранным, внимательным, уверенным, точно был крупнейшим специалистом по домашним дроидам во всей Халдейской фемме. — Какие-то тревожные признаки? Серв отказывается подчиняться? Неловко двигается? Хромает?

— Нет. Не совсем. Я имею в виду, он ведет себя странно, но это не сразу бросается в глаза. Он выполняет приказы — мои, моей супруги и нашей горничной, я не помню ни единого раза когда бы он отказался повиноваться.

Марк удовлетворенно кивнул — видимо, это снимало многие проблемы.

— Тогда что же?

— Он… — Аристарх несколько секунд подбирал слова, поглаживая узкой ладонью столешницу. Чувствовал он себя неуютно, я заметила это, потому что с самого начала исподволь наблюдала за его глазами и руками. Так скованно и в то же время раздраженно может чувствовать себя человек, который готовится сказать что-то важное, но боится, что это прозвучит откровенно глупо или непонятно. — Понимаю, это может показаться странным. Ей-Богу, это точно покажется вам странным, господа, — он издал смешок, колючий и резкий, как некстати выскочившая диванная пружина. — Только не подумайте, что я не отдаю себе отчета в своих словах или вовсе выжил из ума! Дело в том, что серв странно на меня смотрит. Со злостью.

Марк подался вперед в своем кресле, Христофор засопел, пряча глаза.

Приехали. Первый мой клиент — и душевнобольной. Хорошо начали, что тут скажешь. Что ж, каков работодатель, таков и клиент.

— Мммм… Видите ли, дело в том, что серв не может испытывать любые эмоции, а тем более выражать их, — мягко, как ребенку сказал Марк. — Весь разум серва находится в его церебрусе, но чары, заключенные в нем, отвечают только за рациональные, реальные показатели. Каков бы ни был серв, он может только лишь исполнять простейшие команды, не придавая им какого-либо смысла. Это же не человек.

— Об этом я и говорил. Это звучит странно. Но когда он смотрит на меня…

— Глаза серва — не более чем объективы. Это сложные устройства, но и они не могут выражать чего-либо.

— Вы просто этого не видели! — Аристарх раздраженно шлепнул себя по колену. Вид он имел до крайности нелепый. — Я и сам понимаю, что серв — просто железный обрубок с чарами внутри. Машина. Аппарат. И уж поверьте я никогда не был мистиком! Но тут… В общем, мне как-то не по себе.

— Сигару? — торопливо предложил Христофор.

— Благодарю, — Аристарх взял протянутую сигару, обрезал кончик серебряным ножичком, извлеченным из жилетного кармана, и закурил ее, однако успокоенным не выглядел. — Воля ваша, а с сервом этим что-то не то. Каждый раз, когда он на меня смотрит, на душе точно кошки скребут. Ну точно присматривается… В спину смотрит. И молчит. Идешь, бывало, по коридору, а он как глянет — аж тошно.

— Очень… очень интересно, — пробормотал Христофор с деланно-задумчивым видом. — Рассказывайте дальше. Он что-то еще делает? Ходит за вами? Может, вы заметили в его действиях какую-то… угрозу?

— Нет. Больше ничего. Он делает все по дому, слушается меня, и, разумеется, ни разу не поднял на меня руку. Этого не хватало, — Аристарх неестественно рассмеялся. — Но этот взгляд… Он не всегда так смотрит. Обычно стоит в углу, бездушный как сосновое полено. Супруга говорит, днем он ведет себя как всегда. Когда я прихожу со службы, он встречает меня, подает газеты, наливает кофе. Все как обычно, словом. Услужливый и не без такта. В первый раз это случилось после ужина, две недели назад. Я уже собирался отойти ко сну. Все в доме уже спали, а мне вздумалось спуститься вниз, захватить в кабинет кое-что из служебных бумаг — портфель стоял в прихожей. И, не знаю зачем, я приоткрыл дверь в чулан, где стоял серв.

— Вы держите его в чулане? — быстро спросил Марк.

Аристарх пожал плечами — чуть недовольно, видимо задело то, что его перебил молодой собеседник.

— А? Да. Мы запираем его на ночь в чуланчике и закрываем на засов. Считайте это причудой моих домашних. Они дамы, а дамы, как вы знаете, не сильно-то жалуют сервов. Некоторые боятся. Моя супруга, например, утверждает, что чары сервов бесовские, что, впрочем, не мешает ей посылать его по магазинам и использовать дома. И горничная то же самое. По ночам они его боятся. У него, как и у всех сервов, есть неудобная привычка застывать посреди комнаты без движения. В темноте с неожиданности может показаться Бог весть что. В общем, на ночь мы его запираем. Так вот, я приоткрыл дверь… Сам не знаю, зачем. Потянуло что-то. И тогда в первый раз он посмотрел на меня так… Как сквозняком по сердцу. Ну точно присматривается, изучает, но как-то нехорошо, точно палач перед казнью. И глаза эти его… в темноте посверкивают… В тот раз я убедил себя, что это все нервы. Должно быть, перебрал кофе за обедом. Но потом я стал замечать, что серв наблюдает за мной. Едва ли не каждый день. Ничего не делает, молчит, и смотрит… Будто выжидает. Тут уж стало ясно, что не нервы виноваты.

— Кто-нибудь кроме вас замечал то же самое? — невинно спросил Марк. — Кто-то из домашних?

— Нет, — неохотно ответил клиент, — так привечает он только меня. Супруга рано отходит ко сну, говорит, что при ней серв ведет себя совершенно естественно. Горничная тоже ничего подобного не замечала, хотя по натуре она довольно рефлексирующая и истеричная особа.

— Понимаю, почему вы не захотели обращаться к производителю, — вежливо произнес Марк, — дело и в самом деле странно. Я никогда о таком не слышал. Видимо, понадобится наше вмешательство.

— То есть вы считаете, что серв и в самом деле может быть неисправен?

— Церебрус серва, особенно последних моделей, крайне сложное устройство. По-своему это самое сложнейшее из всех человеческих изобретений. Мне сложно судить, как он функционирует, не проверив его лично. Необходим личный контакт. Если вы…

— Не возражаю, конечно же не возражаю! Я оплачу выезд ваших мастеров на дом, если это поможет устранить проблему.

— Хорошо, — Христофор потер руки. — Думаю, уже сегодня мы сможем направить к вам кого-нибудь из штата. У нас много специалистов, но сейчас все руки нарасхват, работают чуть ли не по две смены. Но ради вас, уверен, мы сможем что-нибудь придумать.

— Благодарю. Я надеялся на вашу помощь.

— У меня есть ваша визитная карточка с адресом, на который час вам будет удобно принять специалистов?

— О, это не играет роли. Я задерживаюсь на службе допоздна, но супруга почти всегда дома. Она будет в курсе дела.

— Тогда до встречи, господин Аристарх.

— До встречи, господа.

— Я попрошу чтобы наш привратник провел вас.

— Благодарю, — сигара в руках Аристарха вздрогнула, видимо и для него не прошла даром встреча с верным Буцефалом, — я сам найду путь. Итак, до встречи, господа.

Он вышел. Некоторое время мы молчали, Христофор смотрел пустым взглядом на примятое кресло.

— Сволочь… — пробормотал он неожиданно, — Последнюю сигару… Ладно, это обойдется ему еще в пару солидов. Итак! Это работа. Замечательно. И лучше взяться за нее сегодня же, если мы не захотим его потерять. Мне кажется, долго он ждать не станет. Конечно, для лучшего эффекта я бы помариновал его дня три-четыре, но я вижу, что он порядком нервничает, того и гляди пойдет к конкурентам — упустим рыбешку.

— Вы действительно думаете, что с сервом неполадки? — спросила я.

Христофор лишь отмахнулся. Теперь он был похож на того Христофора, которого я знала, стало даже видно, что он вовсе не трезв, просто держал себя скованно.

— Нет, естественно, дорогая Таис! Серв на него косо смотрит, хе. Того и гляди, хронометр начнет ему завидовать, а печь станет устраивать сцены ревности! Люди, не разбирающиеся в природе чар, склонны приписывать им черт знает что — и почти всегда это черт знает что берется из их же пустых голов, наполненных рефлексией и комплексами! Да, Таис, иногда приходится быть и психологом. Этот господин, — Христофор брезгливо поднес к глазам визитную карточку, — младший финансовый инспектор Его Императорского Величества Первого Кредитного Общества просто на грани нервного срыва. Когда голова не в ладах, тут не только серв смотреть странно начнет…

— То есть это все его воображение?

— Без сомнения.

— Тогда, может, мы зря приняли его заявку?

— Почему же зря? Таис, что вы? Ему нужна помощь — мы ее и окажем.

— У нас в штате есть специалист по нервным болезнями, с которым вы забыли меня познакомить?

— Зачем такие сложности? Мы отправим кого-нибудь к господину Аристарху, сделаем вид, что изучаем его серва. Может быть, даже разберем. Проведем ремонт. И устранив неисправности.

— То есть, попросту обманем? — не удержалась я.

Оказывается, когда закусываешь губу, это не очень приятно, я поморщилась. Марк глядел в сторону — видимо, видал и не такое.

— Никакого обмана. Скорее терапия. Хозяин будет уверен, что его серв полностью в порядке, нервы его успокоятся и он выйдет из-под власти своих болезненных иллюзий. Или вы, может быть, считаете, что проще сдать его в желтый дом, а?

— Не считаю, — я выключила рациометр. — И я не принимаю решений. Я только юрист.

— Ну тогда отлично.

— Кто поедет? — спросил без интереса Марк.

— Вы все.

— Все?!

— Кроме Ясона и Буцефала, конечно. Эти двое не выйдут и при землетрясении.

Марк замотал головой.

— Не понимаю, Христо. Понятно, зачем Кир, это все-таки его работа, я на подхвате, ну и помочь чем-то, а Таис зачем?

— Для солидности, Маркус, для солидности. Клиент увидит, что к нему прибыл не один мастер, а целая группа, в придачу с очаровательной девушкой. И он оценит нашу заботу о нем. А если не оценит — я отправлю ему счет в помощь… Итак, седлай свой спиритоцикл и в путь. Если возникнут затруднения, звони по телевоксу, наверняка у Аристарха в доме есть аппарат.

— Понял. Идемте, Таис. У вас, надеюсь, нет предубеждений против спиритоцикла?..

На улицах Трапезунда стояла ранняя осень — не капризная стервозная континентальная осень, норовящая пропитать вас слякотным холодом до мозга костей, а особая, пахнущая морем и солнцем, ромейская осень. Невесомая, точно растянутый над городом тончайший платок. Она принесла в город тревожный и мягкий запах увядания, запах старых трав, луж и жухлой листвы. Делаешь вдох — и кажется, что вместе с воздухом в легкие попадает целая груда багровых и оранжевых листьев, которые щекочут изнутри и кружатся, кружатся…

Людей на улицах было не меньше чем обычно, дело шло к трем часам пополудни, еще не вечер по меркам суетливого Трапезунда. Звенели по брусчатке копыта лошадей, стучали гулкие поршни неуклюжих трактусов, шуршали юбки, стук шагов по мостовой напоминал звук дождя. Вот, степенно приосанясь, проследовал в сопровождении нескольких старушек с постными лицами молодой диакон с новеньких орарем на плече. Пролетела группка гимназисток — смех, кулечки с конфетами в руках, растрепавшиеся прически… Два купца, сошедшись прямо посреди тротуара, сдвинув на затылки шапки, спорят, размахивая руками, не видя ничего вокруг. На остановке трактуса стоит пожилой архонт, лениво набивая черную трубочку — меднолицый, точно потемневший от пороха, золотое шитье сверкает на солнце.

Трапезунд торопился дожить короткий осенний день, он стучал, рокотал, шипел, звенел всеми своими многочисленными деталями, точно молоточками и поршнями, спрятанными в огромном чреве хронометра.

Марк вел свой спиритоцикл очень аккуратно, держась постоянной скорости, лишь изредка подтормаживая, пропуская кого-то. Других спиритоциклов в этой части города было немного, но узкие улочки не были созданы для изрядной скорости — движение тут шло вяло, в общей веренице ковыляли лениво лошади, запряженные в конках, попадались и экипажи, эти неуклюжие старомодные коробки с огромными колесами.

— Плетемся как черепахи, — сказал с заднего сиденья Кир. Всю дорогу он сидел, облокотившись подбородком о ладонь и безучастно глядел по сторонам. Гардероб его неожиданно пополнился шляпой с широченными полями, которую он пытался надвинуть на самый нос. Очевидно, что в его цели не входило привлечение внимания уличных зевак.

Марк ничего не ответил, только улыбнулся. Свой аппарат он вел уверенно, пожалуй даже изящно. Крепкие руки лежали на большом рулевом колесе, без напряжения вращали его то в одну сторону, то в другую. Спиритоцикл отзывался нутряным утробным гулом и безропотно слушался хозяина. Это был повидавший виды четырехместный «Магнус-Мундус» открытого типа, машина, которую в Трапезунде сейчас можно увидеть чаще на старых открытках, чем на улице. Марк уверял, что когда-то на такой модели ездил сам император, пока увлекался чародейскими новинками. Я согласилась поверить на слово. Езда на спиритоцикле была для меня в новинку. В университете мне случалось кататься в компании сокурсников — правда, чаще нам попадались юркие и блестящие «Авроры» и «Праезентисы» — но удовольствие это было редким, стипендия больше располагала к привычным видам транспорта. Спиритоцикл мягко шел над землей, лишь на поворотах немного вздрагивая, кренясь в одну сторону — только тогда приходило ощущение, что ты паришь над мостовой на высоте полуметра. Я опустила руку вниз, позволив ей болтаться за бортом, и пальцы ощутили идущие от дна волны горячего воздуха, точно там, под днищем спиритоцикла, работала исполинская печь, обжигающая мостовую, отчего булыжники за нами испускали едва заметный пар. Чары, заставлявшие большой механизм двигаться, этот огромный огненный кокон под днищем, были равнодушны — окажись под нами случайно упавший человек… Надо думать, пылающие чары прошлись бы по нему как по мостовой, заживо поджарив на месте.

Я поежилась и сразу стало казаться, что пешеходы нарочно стараются стать поближе к нам, а дети перебегают дорогу непозволительно близко.

— А не дорого это содержать? — спросила я чтоб отвлечься. — Я имею в виду спиритоцикл. Я слышала, на обновление чар для них уходит целая куча денег.

— Нам не очень. Кир когда-то неплохо повозился с ним, удалось снизить расход чуть ли не на две трети. Да и «Магнус» мой невелик, не то что эти современные машины, от которых больше грохота, чем пользы. Если хотите, я научу вас им пользоваться.

— Нет-нет, спасибо. Я удобней себя чувствую в качестве пассажира.

— Вам виднее, — согласился Марк. — Хотя в нашем деле надо держаться в ногу с современными чарами. Уже сейчас чары позволяют механизмам опережать скаковую лошадь и перевозить больше груза, чем запряжная четверкой подвода, лет через пять, уверяю, они достигнут еще больших высот. А лет через десять человек наконец сможет подняться в воздух, используя лишь зачарованный механизм не больше спиритоцикла. Правда, Кир?

— Возможно, — Кир не горел желанием участвовать в беседе. — Я не занимаюсь авионикой.

— Вы, видимо, большой ценитель всех этих зачарованных штучек.

— Ценю удобные вещи, — Марк пожал плечами. — Это полезно и экономит время. Например, вы слышали про последнее изобретение имперских ученых из Палермо? Говорят, они создали рациометр, который может рисовать! Представляете? Художники смогут вместо надоевших холстов использовать чары и передавать зрителю все доступные на свете цвета! По-моему это здорово.

— Не знаю, я привыкла к классической живописи. Мне кажется, есть вещи, которые должны лежать вне чародейского прогресса. Например, эти новомодные книги…

— Вы имеете в виду тексты, записанные на зачарованных свитках? По-моему они довольно удобны. Вы не любите читать с помощью рациометра?

— Не очень. От него быстро устают глаза.

— Понимаю.

— Да и вообще я не большая поклонница зачарованных вещей, пожалуй. Странно, конечно, при моей-то теперешней профессии, но лучше сознаться сразу, верно?

— Вот как? — Марк не подал вида, что разочарован, только приподнял бровь. — Только не говорите, что вы разделяете идеи пацифистов.

Я сразу поняла, о чем он. Этим летом по радиофонике с большим беспокойством передавали сводки с нормано-прусского театра военных действий, особенно после битвы при Марс ла Туре, в которой граф Мольтке бросил против пеших нормандцев Мак-Магона несколько десятков боевых бронированных трактусов, причинивших ошеломляющий урон последним. На волне этих новостей, предвещавших скорое вступление прусских солдат в Париж, в газетах все чаще и чаще стали поговаривать, что генералы нашли в зачарованных механизмах надежнейшее подспорье и, коль скоро человек сможет подняться в воздух, первым делом он научится использовать это умение для войны и разрушения.

— Я не пацифистка. Просто подозрительность — моя природная черта, а доверять сложным вещам, которые неизвестно как устроены и работают по неизвестным мне причинам, сложно. Можете считать меня ретроградкой, конечно.

— Зачарованная вещь не сложнее куриного яйца, — пробурчал с заднего места Кир. — Хотя некоторым и оно покажется неразрешимой загадкой.

— Не буду вас никем считать, — сказал Марк, не отвлекаясь от управления. — Хвала Константину, чары служат нам, а не мы им. И вообще, — он резко остановил спиритоцикл, пропуская нагло прущего через дорогу извозчика, — давайте поговорим о деле.

— А давайте помолчим? — фыркнул Кир. — Нет тут никакого дела и Христо абсолютно прав.

— То есть ты считаешь, что это все нервы?

— Ага.

— Честно говоря… Честно говоря, Аристарх не произвел на меня впечатления человека с душевной болезнью. А вы как думаете, Таис?

Странный вопрос. А что я могла думать? Но кажется Марку действительно было интересно мое мнение.

— Не знаю. Но ведь мы не врачи. Мы бы опознали душевную болезнь только если б он бросился собирать зеленых чертей по комнате, а незаметные проявления вполне могут привести к такого рода… нервным расстройствам. Мне кажется.

— Зеленых чертей, предположим, в приемной нет, — заметил ехидно Кир. — Ласкарис переловил их всех до последнего еще в том месяце.

— Хватить зудеть! — Марк треснул по рулевому колесу рукой. — Ты специалист по чарам, так взял бы хоть на себя труд присутствовать при разговоре. По-моему это не очень сложно. За тебя отдувались мы с Таис, строили из себя чародеев и важно кивали…

Кир отвернулся.

— Я не люблю беседовать с клиентами, их тупость выводит меня из себя.

— Ты тоже многих выводишь, однако все еще состоишь в штате, между прочим. Так имей совесть работать, а не только опустошать кладовую!

— Что ты завелся? — недовольно поинтересовался Кир, но почему-то без особой воинственности. — Твое дело вообще довезти нас до места, а не учить меня работать. Будь уверен, я и так все знаю про этого серва от Ласкариса!

— То есть знаешь, что он смотрит?..

— То есть знаю, что у его хозяина нервные припадки и галлюцинации, — передразнил его Кир. — Только к сожалению у меня нет патента на лечение человеческих голов.

— И серв точно не при чем?

Кир некоторое время не отвечал, глядел куда-то в сторону, прикрыв лицо полями шляпы.

— Этого я не говорил, — сказал он, так как мы все еще ждали ответа.

— Значит, неисправность церебруса серва все же возможна, так?

— Марк, ты меня утомляешь тем, что задаешь идиотские даже для тебя вопросы. Чего ты ко мне прицепился? Неисправность церебруса возможна? Да, да и тысячи раз да! Ты знаешь, что такое церебрус? Ты его видел? Ты накладывал на него чары?.. Церебрус — это сложнейшее человеческое изобретение, плод труда поколений чародеев, такая огромная система связанных друг с другом чар, что человеческий организм по сравнению с ним прост, как кусок торта! И ты спрашиваешь меня, в порядке ли его церебрус? Сейчас?

— Ну извини, что ты так… Я просто спросил.

— Спросишь меня, когда я смогу пощупать этого чертового серва. Кстати, я знаю тут неподалеку отличную тратторию с терпимой кухней. Мы можем заскочить и перекусить.

— Обойдешься. Ужин получишь как только разберешься с заказом. И, кстати, мы уже почти на месте.

Марк не ошибался, не прошло и пяти минут как спиритоцикл бесшумно остановился около небольшого двухэтажного домишки кремового цвета с большими окнами и уютным палисадником во дворике. Место это было мне знакомо, в нескольких кварталах отсюда мне доводилось когда-то снимать квартиру. Район этот можно было назвать спальным, слишком далеко он лежал от широких центральных проспектов Трапезунда или портовых улиц, вечно шумящих, вечно полных.

— Кто клиент? — спросил Кир, зевая.

— Не помню точно. Из банка, кажется.

— Мог бы обзавестись домом посолиднее.

— Живи он в доме посолиднее, он бы и обратился к специалистам получше, — резонно заметил Марк, отключая спиритоцикл. Огромный механизм, казавшийся невесомым, пока двигался, грузно опустился на землю. Я напряглась в кресле, очень уж ощутимо тряхануло. Кир выругался себе под нос. Если его и смущало присутствие дамы, он не старался этого выказать.

Дверь нам открыли еще до того, как Марк успел взяться за молоток. На пороге стояла горничная — немолодая женщина в строгом платье и наколке, глаза ее, чуть раскосые, смотрели без интереса и любопытства.

— Доброго дня. Мы от «Общества по скорейшей наладке, починке и ремонту зачарованных вещей», — сказал Марк, — господин Аристарх…

Ничего не сказав, горничная ушла, оставив дверь открытой.

— Видимо, она приглашает нас зайти, — сказал Марк, смущенно улыбаясь.

— Да, кажется ты покорил ее с первого взгляда, — согласился Кир, обозревавший фасад дома из-под своей нелепой шляпы. — Таис, ты никогда не обращала внимания, что наш Марк очаровывает дам буквально-таки с первого взгляда?..

— Оборву уши… — тихо, но очень отчетливо сказал Марк, не оборачиваясь.

— Однако стоит копнуть поглубже и вот, — Кир развел руками, — хам и грубиян.

— Переживу, — уверила я.

Способ общения с Киром все еще не был найден. Если он обращался ко мне, то на «ты», с простотой, которая явственно граничила с фамильярностью. Что это — попытка облегчить не заладившееся с самого начала общение? Или вызов? Может, он думает, что я сорвусь?..

В гостиной нас встретила уже хозяйка дома. Сразу подумалось о том, до чего же она не похожа на своего супруга. Невысокого роста, широколицая, подвижная, она была куда моложе него — лет на десять, прикинула я. Весьма недурна собой, да и видно, что следит за внешностью. Не столичная молодящаяся красотка, но и не позабывшая обо всем кроме быта домохозяйка.

— Елена, — представилась она, — Аристарх сообщил мне, что вы приедете. Прошу, проходите. Где вам удобнее будет работать? Простите, не могу вас провести в кабинет, мой муж не разрешает водить туда кого-то без его присутствия, но, может, подойдет столовая?

Марк вежливо сказал, что гостиной будет вполне достаточно.

— Мы не собираемся использовать инструменты, — добавил он, — наша работа другого свойства.

Хозяйка определенно обрадовалась этому.

— Тогда я позову серва, — сказала она и дважды коротко хлопнула в ладоши.

Сперва было тихо, потом где-то рядом раздались грузные ритмичные шаги. Даже не шаги, а… Точно какой-то механизм забивал в пол сваи, не быстро, но размеренно, гулко, монотонно. И мне почему-то подумалось, что куда лучше было бы остаться в конторе, пусть даже пришлось бы иметь дело с Ласкарисом. Конечно, в этом доме содержали определенно не чудовище вроде Буцефала, но все равно, любое общение с бездушным металлическим сервом было мне неприятно. Я не любила этих механических безмолвных слуг, одинаковых и единоликих, как штампованные фабричные заготовки, но услужливых как собаки. Было во всех сервах что-то глубоко неприятное, какая-то скрытая ледяная чревоточинка, из-за которой мне никогда не хотелось поворачиваться к ним спиной.

Серв вошел в комнату. Не дойдя двух метров до хозяйки, он остановился, внезапно, точно ноги его враз заблокировались каким-то механизмом. Он был большой, на полголовы выше меня, коричневое бочкообразное тело, неуклюжее как обрубок бревна, сверху оканчивалось приплющенной головой вроде перевернутого казана. На голове этой можно было угадать некоторое подобие лица. Но не настоящее, а искаженное, точно серва лепил юродивый скульптор — расплывшиеся контуры, едва заметный выступ на месте носа да пара вентиляционных отверстий, расположенных там, где у человека находились бы глаза. Отверстия эти были забраны мелкой сеткой, отчего казалось, что глаза эти принадлежат какому-то огромному насекомому — столько холодного безразличного спокойствия было в этих металлических фасетчатых окружностях.

Я вспомнила, что когда-то сервов выпускали с настоящими подобиями человеческих лиц. Из резины и дерева создавали настоящие маски, которые создавали почти полную иллюзию. Но через некоторое время от этого пришлось отказаться — неожиданно запротестовали хозяева. Ничего не выражающие пустые лица оставались безжизненны, когда серв выполнял свою работу, поэтому со стороны могло показаться, что по дому ходит отлитый из металла мертвец. Уж не знаю, как это выглядело, я бы и обычного серва к себе не подпустила, но, думаю, хозяева протестовали не напрасно. С тех пор большинство сервов изготовляли обезличенными, но с какими-то рудиментарными зачатками человеческого естества. Этакие полулюди-полуаппараты, искалеченные рабочие пчелы, обреченные вечно прислуживать, пока внутри горит поддерживающий их огонь чар.

В горле запершило, я через силу улыбнулась.

— Красивый.

Хозяйка улыбнулась мне, точно комплимент относился к ней самой.

— Это не самая последняя модель. Простите, не помню, как она называется… Аристарх приобрел его в начале августа, по-моему. Очень исполнителен, всегда является по первому зову. Обычно мы зовем его Карл.

— Вы в курсе проблемы, связанной с ним? — осторожно спросил Марк, положив руку на металлическое плечо серва. Конечности у Карла были мощные, этакие толстые стальные трубы с аккуратными резиновыми кольцами на стыках. Я подумала, что если серву придет в голову проделать такой же фокус с самим Марком, тот вполне может рассчитывать на перелом ключицы. Однако серв даже не шелохнулся — стоял, выпрямившись во весь рост, немного согнув руки в локтях, и смотрел прямо перед собой. Маленькие люди с их мелочными словами и жестами его не интересовали.

«Он не смотрит — он видит перед собой, — поправила я сама себя. — В его взгляде не больше эмоций, чем во взгляде большого чайника».

Карл. Глупое имя. Как и сама привычка давать имена бездушным слугам. Лучше б кота завели.

— Да, я знаю, — хозяйка кивнула, — Аристарх рассказывал мне.

— А вы… — Марк помедлил, точно подыскивая подходящее слово. — В общем, вы не замечали чего-то подобного?

— Нет, ни разу. Но если Аристарх так считает, быть может он и прав. Вы бы не могли просто проверить его? Посмотреть, как он. Мне все же станет спокойней.

— Разумеется. Мы для этого и прибыли.

— Хорошо. Я оставлю вас, но если в моем присутствии будет необходимость, зовите меня в любой момент. Если захотите перекусить, крикните Лукрецию — это моя горничная и экономка — она всегда рядом.

— Благодарю.

— Я скажу ей подать вам кофе. Наверно, вы устали после дороги.

— Нет, спасибо.

— Дамы тоже откажутся?

Сперва я не поняла, каких дам она имеет в виду, потом вдруг заметила как побледнел Кир. Его лицо покрылось бледностью, но бледность эта определенно была не признаком внезапно накатившей слабости. Глаза его сузились, в них заплясали искры, на скулах выступили острые желваки.

И я поняла, что сейчас может случится что-то ужасное.

— Нет, спасибо, — сказала я, — нам ничего не надо.

Быть может, ответ мой был слишком поспешен и нетактичен — на лбу хозяйки обозначилась удивленная складка, но она ничего не сказала. Когда она вышла, мне стало хоть и чуточку, но легче.

Кир глядел ей вслед с таким выражением на лице, что боязно было находится рядом.

— Все, — Марк хлопнул его по плечу, — не время для обид. Мы приехали работать.

— Я не обижен… — процедил Кир сквозь зубы. — Но хотел бы я знать, где глаза у этой старой дуры!

Сомнительный комплимент для хозяйки дома, которой врядли было больше тридцати, но по виду Кира было заметно, что сейчас любое замечание он воспримет в штыки.

— Она не разобралась, — примирительно сказал Марк. — Бывает и так.

— Если она не разобралась, пока торчала здесь пять минут, в чем она вообще может разобраться?

— Не хочешь чтоб тебя путали с девчонкой — обрейся налысо. Тогда будет заметно сразу.

— Чтоб ходить как беглый сарацин? — вскинулся Кир, видимо дороживший своей густой всклокоченной шевелюрой, торчавшей вихрами в разные стороны. — Но по моей одежде что, ничего не заметно? Может, это похоже на платье?

— Успокойся, говорю тебе. Нечего разводить скандалы из-за пустяков.

— Сейчас некоторые девушки носят джинсы, — сказала я и почти тотчас пожалела об этом.

— Девушки — носят штаны? — озадачился Марк.

— Какая нелепость! — Кир презрительно фыркнул. — Что за чушь?

— Никакая не чушь. Даже в Трапезунде это постепенно входит в моду. И в этом нет ничего страшного.

— Женщина в штанах… Как глупо!

— Мужчины носят штаны, — парировала я, — но кроме того они носят и туники. А женщинам что же, довольствоваться только одним?

— По-моему штаны вообще гадость, — скривился Марк, машинально огладив на себе тунику. — Эта северная мода, особенно по части туалетов, способна изуродовать что угодно. Я понимаю, почему их таскает Кир или там какие-нибудь пастухи в Новом Свете, но отчего вдруг приличный человек может вырядиться в эти панталоны, впридачу еще и сшитые между собой, я не понимаю. А уж женщины… Простите, Таис, я не поборник нравственности, но это выглядит как-то…

— И то верно, в тунике гораздо удобнее щеголять всеми предназначенными для того природой частями тела, — сказала я едко. — И многие этого ничуть не смущаются.

Марк застыл с удивленным выражением на лице, а Кир вдруг захохотал.

— В точку! Так! Именно! Марк, видишь, твои крепкие ягодицы и стройные ноги скрывать под штанами просто преступление.

— Ну хватит вам, — сказал Марк, укоризненно глядя на меня. Такого удара со спины он не ждал. — Нас ждет работа, если вы, конечно, не очень увлеклись дискуссией о штанах и ягодицах. Кир, давай к серву, а Таис…

— Пусть составит какую-то бумажку, — сказал Кир, подступая к серву и спокойно разглядывая его снизу вверх. — Надеюсь, в этой бумажной ахинее она соображает не хуже чем в современной моде. Старику Ласкарису понравится какая-нибудь бумажка.

— …пусть обождет, — закончил Марк. — Когда Кир закончит, можно будет составить акт.

— Хорошо. Я подожду.

Я присела на кожаный диванчик и стала наблюдать за работой Кира. Тот повел себя странно. Он не творил никаких чар, не читал заклятий и вообще достаточно прохладно относя к серву.

— «ИВМ», — сказал он кратко. — Сразу видно. Модель «СД-5» или «СД-6». Хлам.

— Его купили всего месяц назад.

— Значит, купили на базаре, — Кир вытянулся на цыпочках и щелкнул ногтем по носу серва. Загудел потревоженный металл, но серв даже не шелохнулся. Он по-прежнему стоял, вытянувшись во весь рост, как солдат на плацу, ожидая команды. — Здесь даже речевого модуля нет, между прочим. Нем как осел. «ИВМ» не производит таких уродов уже года три.

— Может, завалялся на складе, — подумав, сказал Марк, наблюдающий за работой Кира со стороны. — Смотри, пломбы на месте.

Кир нагнулся.

— Ага, — сказал он кратко, — на месте.

Действительно, в том месте, где торс сужался, переходя в талию, было видно широкое стальное кольцо, опоясывающее серва поперек. Там действительно обнаружилась заводская пломба. Кир зачем-то дунул на нее.

— Не похоже, чтоб вскрывали. Впрочем, я не специалист. Тем более не понимаю, отчего не оттащить его в «ИВМ».

— Клиент сказал, что не доверяет технической гарантии, — заметила я, — но ты с ним не разговаривал, поэтому и не в курсе.

Кир бросил на меня удивленно-брезгливый взгляд. Если бы чародеи изобрели устройство чтоб анализировать человеческие эмоции и взглянули бы сейчас на Кира через свои мощные лупы, полагаю, на этом образце появилась бы бирка «Кто ты такая, как здесь оказалась и почему мне мешаешь?».

— Клиент душевно-больной идиот, — заявил в обычной манере Кир. — Его жена слепая дура, а их серв — старый хлам, который впору сдать старьевщику. Ты полагаешь, кто-то из них может быть мне полезен?

— Они наши клиенты. И придется их слушать, если хочешь чтоб они заплатили.

Кир лишь отмахнулся.

— Деньги пусть заботят Христофора. Я довольствуюсь кровом, столом и тишиной. Христофор Ласкарис берет деньги, я чиню вещи. Так повелось. И, кстати, это полная чушь.

— О чем ты?

— Про «ИВМ». Они всегда очень тщательно заботятся о клиентах. Имя им дороже десятка солидов. Я никогда не слышал чтоб они затягивали с ремонтом или не исправляли неисправностей в своих сервах.

— Скажешь это клиенту, если вдруг каким-нибудь чудом его увидишь.

— Университетская курица.

— Лентяй и обжора! Да ты…

Мы с Киром посмотрели друг в другу глаза. В комнате повисла тишина — такая тишина, как бывает перед грохотом арт-обстрела, звенящая, раскаленная, текучая. Еще бы мгновенье — и между нами что-то бы громыхнуло. Не знаю, что последовало бы после, но злость, столько времени сидевшая во мне туго скрученной спиралью, затрещала, точно готовилась выпрыгнуть наружу и разорвать самодовольного хама в клочья. Даже в деснах заныло.

А потом вдруг все прошло.

Кир смотрел на меня, но взгляд его, будто бы прежний, исполненный презрения, как-то неуловимо изменился. Точно мелкая зыбь прошла по серым омутам его глаз. Прошла, коснулась чего-то в глубине — и исчезла.

— Не кипятись, — бросил Кир, усмехнувшись, — лучше привыкни.

Усмешка у него была странная, полу-девичья, полу-мужская. Но мне отчего-то показалось, что она была вовсе не злой. И еще я вдруг почувствовала, что отныне разговаривать с Киром мне станет легче. Отчего? Может, мы просто нащупали нужную волну? Глупость какая… У нас нет ничего общего с этим вздорным и ленивым женоненавистником. Но злость стихла, точно угли, которые припорошило снегом — она еще чувствовалась, но где-то в глубине, сокрытая, остывающая.

— Берись за работу, — огрызнулась я, просто потому, что не хотела оставлять последнее слово за Киром, — и лучше успей до полуночи.

— Сработаемся, — вдруг сказал Кир Марку, подмигивая. — Она нам скучать не даст, вот увидишь.

Марк, во время нашей пикировки развалившийся на соседнем диване, лишь устало махнул рукой:

— Работай лучше, чем языком мести.

Кир пристально смотрел в лицо серву с полминуты, потом обошел его еще раз и заметил:

— Внешних повреждений нет. Конечно, я не Ясон, но тут это и ни к чему. Если есть проблемы, то они, конечно, в церебрусе.

— Решительный вывод, — сказала я язвительно. Видимо, не успела полностью остыть, как считала. — Ты говоришь, что дело в церебрусе, едва взглянув на него.

Но Кир не ответил колкостью в привычном духе.

— Только в нем, — сказал он серьезно. — Церебрус — это и есть серв. Это его мозг, его центр, его суть. Остальное, — Кир обвел рукой стальное тело, — только скорлупа. Немного гидравлики, немного шестеренок, прокладки и сочленения. Это механическая часть серва, его способ взаимодействовать с реальным миром. Убери церебрус — и у вас на руках окажется огромная бесполезная кукла.

— Ты сможешь разобраться на месте? — уточнил Марк.

Кир пожал плечами.

— Надеюсь. Сперва мне надо проверить основные контуры. Если есть серьезные повреждения, это сразу будет заметно. Пройдусь по симфатической вилке… Это не займет много времени.

Кир сел на расстоянии пары шагов от серва, по-турецки сложил ноги и закрыл глаза. Лицо его разгладилось. Несколько секунд было видно, как под тонкими бледными веками движутся глазные яблоки, потом и это движение прекратилось. Мне даже стало казаться, что Кир не дышит. Вокруг него не появлялось никаких огней, не было запаха, не раздавались громогласные или жуткие звуки. Кир выглядел умиротворенно заснувшим в нелепой позе.

Неожиданный транс повлиял на его лицо — исчезли упрямые складки у губ, разгладился лоб. Вечно нахмуренные брови приняли естественное положение. Лицо Кира без сомнения было лицом женщины и сейчас мне казалось странным, что в момент первой встречи я могла принять его за мужчину. Что-то жесткое было в нем, какая-то скрытая мужская искра, но сейчас перед огромной стальной статуей, застывшей в неподвижности, замерла хрупкая фигура девушки. Может быть, излишне худощавой, с выдающимися острыми лопатками, неразвитой грудью, неаккуратной прической — но это была девушка. Я смотрела на ее красивое дерзкое лицо с волевым подбородком и правильным носом, смотрела и чувствовала, что теряюсь окончательно.

Марк упоминал то ли про несчастье, то ли несчастный случай, когда говорил о Кире. Что же это могло быть? Случилось это с ним до рожденья или после? В детстве или уже в зрелом возрасте? Что могло случится с человеком чтоб облик его так изменился, оставив неизменным мироощущение? Болезнь? Побочный эффект каких-то чар? Собственная прихоть?

Я повернулась к Марку, но тот поймал мой взгляд и молча поднес к губам указательный палец. Видимо, несмотря на внешнюю отрешенность Кир чувствительно воспринимал окружающее в момент работы.

В детстве, как и всякий обычный ребенок, я полагала, что чародей за работой — необычайно захватывающее зрелище. Вспыхивают и гаснут разноцветные звезды, колышется земля, по стенам бегут причудливые тени… Уверенности моей хватало лет до десяти, после этого вера в волшебников и чудеса куда-то запропастилась, оставив взрослое уже понимание — чародей не маг, а его чары не волшебство, это просто человек, делающий свою работу. Он не носит большой белой шляпы, не использует посоха с шаром на конце, не произносит заклинаний. Он даже не может вызвать молнию или дождь. Таинственное обернулось обыденностью, как мокрый камешек, выловленный своими руками из прохладной глубины моря, высыхая, теряет свою красоту, превращается в грубый неотшлифованный кусок бесполезной породы. С тех пор я не любила чародеев, видимо по-детски не смогла простить им этого предательства. Дети многое способны забыть, но предательство — никогда.

Я рано начала читать. Мои родители охотно приучали меня к книгам и отцовская библиотека надолго стала моим обиталищем, где я способна была пропадать целыми днями напролет. Из-под одеяла поутру нежные руки кормилицы выдергивали меня с книжкой. Книжку же забирала мать, когда я пыталась украдкой читать за завтраком. Книги стали моими подругами и учителями, и надолго вытеснили из моей жизни настоящих людей из плоти и крови, которые всегда казались мне чрезмерно скучными и чрезмерно навязчивыми.

Несомненно я росла вздорным, странным и нелюдимым ребенком.

Когда мне было десять лет, родители решили, что мной надо заняться. Наш медвежий угол не располагал ни к хорошему обучению, ни к надлежащему воспитанию — отцовская библиотека при всех своих достоинствах не обладала надлежащими качествами. Родители же занялись мной вполне серьезно.

Трапезунд. Город моря, город ромейской славы, он казался мне настолько огромным, точно знакомый и привычный мне мир взяли какие-то исполинские руки и растянули в разные стороны на миллионы-миллионы километров. Все понятное и вроде бы знакомое, но как же много, как далеко…

Тогда я по-настоящему познакомилась с чарами. Теперь уже без помощи книг. Их было много, они были повсюду. Протяни руку — и найдешь что-то зачарованное. Хронометр отца. Можно взять его, хоть он и тяжеленный, приложить ухо к серебряной крышке, украшенной вензелем, и услышать внутри ровный перестук зачарованной стрелки, которая день и ночь отсчитывает мгновенья. Хронометр был дорогой, отец говорил, что чар в нем хватит лет на двадцать. Или радиофон. Большая коробка со множеством верньеров и шкал, сложная настолько, что я и трогать ее не решалась. По вечерам родители включали ее и сквозь треск, похожий на тяжелый зимний ветер, гудящий в ушах, я слышала голоса незнакомых людей — они рассказывали родителям о чем-то, а иногда и пели. Когда мы переехали, родители почти перестали пить чай — всех новых знакомых и папиных сослуживцев смешил пузатый словенский самовар, восседавший на столе, огромный и блестящий, точно стратиг на плацу. У нас появилась турка, маленькая и блестящая. Она могла варить кофе и сама останавливалась, когда заканчивала. Но смотреть за ней было неинтересно. Кукла соседской девочки, такая дивная кукла, что у меня внутри аж обмирало что-то, стоило ее увидеть. Кукла могла открывать и закрывать васильковые глаза, а если ее немножко потрусить, кричала тонким голосом «Мама!». Чары, заключенные в ней, стоили недешево, мечтать о такой кукле не было никакого толку.

Я росла, менялась, но каждый день приносил изменения и в мир вокруг меня. Я перестала удивляться чарам, заключенным в вещах. Вещей этих оказалось много, а седобородые чародеи, вызывавшие молнии и укрощавшие океаны, так и остались в книжках. Если какая-нибудь из зачарованных вещей ломалась, отец попросту относил ее в ремонт. Или вызывал немолодого усталого мастера. Мастер закрывал глаза, крутил вещь в руках и молча отдавал. Он не делал чудес, он делал свою работу.

А в день окончания лицея родители подарили мне ручку. Замечательную, особенную зачарованную ручку, которая могла писать красными чернилами…

Чудо может убить только обыденность. Волшебство губит рутина. Мои книжные герои, непобедимый Константин Драгаш[6], бесстрашный Раймонд Луллий[7], забавный и чудаковатый Арнольд де Вилланова[8] — все они могли поражать чарами чудовищ, крушить крепостные стены, насылать ураганы, но они были бессильны против зачарованных часов с маятником из нашей гостиной, самозаваривающейся турки и замечательной ручки с красными чернилами. И этот, самый последний свой бой, они проиграли.

Судя по всему, Кир устроился надолго. Минут двадцать я пыталась дремать на диванчике, но это было ужасно неудобно — диванчик был новый, скрипящий, кожа его оказалась неприятной на ощупь и в придачу шершавой. Я позавидовала Марку, который удобно устроился и выглядел вполне довольным. Можно было бы пройтись по дому, оглядеться, но возможная встреча с хозяйкой лишала эту прогулку всей прелести. К тому же сейчас я была не праздным визитером, а представителем Общества, облаченным особыми обязанностями. Самовольничать не годилось.

Я встала с обошла вокруг серва. Сперва было немного не по себе, особенно глядя на здоровенную голову, возвышавшуюся надо мной подобно куполу храма. Мертвое лицо серва не выражало ровным счетом ничего. Сперва я вгляделась в него с нехорошим чувством — подумалось, вдруг Аристарх был не так уж и неправ, вдруг серв сейчас посмотрит на меня тем самым, особым, взглядом… Но серв не желал смотреть на меня вовсе. Забранные сеткой глазницы глядели перед собой и только. Не без усилия я положила ладонь на его холодный металлический бок и тотчас отдернула. Внутри что-то ритмично вибрировало.

Вблизи серв оказался не таким уж и пугающим. По сравнению с Буцефалом он вообще выглядел не опасней новорожденного котенка. Корпус его был устроен довольно просто, я даже провела пальцами по стыкам металлических пластин, никаких выступающих деталей, никаких кнопок. На полированном боку обнаружилось лишь несколько неглубоких вмятин.

«А ему и двух месяцев нет, — подумалось мне, — неважно же тут обращаются с ценным имуществом».

Закончив обход серва, я пришла к выводу, что ровно никакой информации этот обзор мне не дал. Это было скверно. У юриста должен быть цепкий взгляд, он должен подмечать мельчайшие детали, странности, сколь бы крошечными они не были. «При взгляде на предмет плохой юрист способен определить его прошлое. Хороший — его будущее» — так говорили нам в университете. И, видимо, даже до плохого юриста я пока не дотягивала.

С другой стороны, что я хочу увидеть? Кир заявил, что неполадки, если они есть, могут быть только в зачарованном мозгу серва, в церебрусе, который надежно скрыт от постороннего взгляда. Какие следы я хочу обнаружить? Пыль? Царапины? Пятна ржавчины?..

На груди у серва была стилизованная надпись «ИВМ», и тут Кир не ошибся. На внутренней стороне предплечья я обнаружила другую надпись — «Интернационалис Вендер Машина» и длинный ряд цифр, видимо обозначение модели или места производства. Чтобы понять их смысл надо было хоть что-то понимать в сервах.

Марк наблюдал за моими действиями с диванчика, посмеиваясь в ладонь. Должно быть, крайне нелепо смотрелась я со стороны, обнюхивая неподвижного серва. Я сжала зубы.

Если Марк думал, что моя работа — изображать секретаршу за рациометром, он изначально и очень сильно ошибался.

Третья находка оказалась не полезнее первых двух и обнаружилась лишь случайно. Я сделала шаг и блестящая грудь серва стала преломлять солнечный свет под другим углом, обнаружив тусклый и едва видимый след вроде тех, что остаются от сорванной наклейки. След был старым, разобрать что-то было почти невозможно. Я разобрала только непонятное «ГСТО». «Государственный сертификат технического осмотра»? Вполне вероятно. И вполне бесполезно.

К чему мне было искать заведомо отсутствующие следы на серве? Только ли от скуки? Или же это всего лишь желание доказать Марку, что я гожусь на что-то большее, нежели бумажная волокита и лицедейство в приемной Ласкариса?

На диванчик я вернулась внутренне опозоренной, но не смущенной. Про серва я могла сказать не больше, чем тогда, когда вошла в дом. Он просто был — вот и все, что мне было точно известно. Марк ничего не сказал, но посмотрел ободряюще — терпи, мол, недолго осталось.

Кир закончил минут через десять. Он просто открыл глаза и шумно вздохнул. Лицо у него опять сделалось прежним — уже вроде и не вполне женским. Он нахмурился.

— Что вы на меня уставились? Все. Пожрать лучше дайте.

— Что там? — спросила я.

— Там… там паутина и мусор, — Кир поморщился, поднимаясь, видимо отсидел себе ногу. — Ни черта там нет, госпожа юрист. Как я и говорил, наш клиент… как там его… в общем, пора оформлять его в желтый дом.

— Ты полностью проверил церебрус? — уточнил Марк.

— Боже… Да конечно же нет! Чтоб проверить эту груду хлама нужна лаборатория. Я посмотрел основные контуры, прошелся немного по выводящим логическим преобразователям… Серв как серв. Устаревший, но вполне рабочий.

— А если это опять начнется? — не отставал Марк. — Получим деньги, а хозяин потом будет недоволен?

— Я уже говорил тебе, где место хозяину, — вспылил Кир, отбрасывая со лба непослушные волосы. — И вообще мне плевать, кто на кого смотрит! Серв должен выполнять приказы, это его работа. На кого он смотрит мне дела нет. Эй, ты! — он постучал в грудь серва. — Иди на кухню и принеси что-то перекусить!

Серв помедлил секунду или две, потом резко пришел в движение. Грузно повернулся и ровно зашагал, печатая ритмичный шаг своими огромными ножищами. Несмотря на солидные резиновые прокладки на ступнях звук он производил изрядный. Тяжело, пожалуй, жить под одной крышей с таким слугой. Что ж, неудивительно, что хозяин запирает его на ночь. Я бы точно не уснула, если б слышала сквозь сон такие шаги.

— Видишь, исполняет, — Кир плюхнулся на диван, — все в порядке!

— Это уже наглость…

— Просто проверка. Хочу убедиться, что он понимает команды.

— Так я и думал.

— Так что мне писать? — спросила я. — Акт по выполненным работам? Или что? Раз нет поломки, нет и работ.

— А все равно, — Кир беззаботно разлегся. — Все равно Христо наверняка спустит твою бумаженцию в ватерклозет. Он терпеть не может делиться с имперским налоговым департаментом. Пиши что хочешь.

Когда серв вернулся, в руках у него был поднос, на котором стояло три стакана молока и лежало шесть больших румяных, явно недавно из печи, печенюшек. Молоко в стаканах при каждом шаге волновалось так, что грозило выплеснуться, но механического слугу это ничуть не смущало. При всей кажущейся неуклюжести двигался он все же довольно изящно — ровно обходил мебель, удерживая поднос в идеально горизонтальном положении.

К моему удивлению Кир ничуть не обрадовался. Наоборот, лицо его вытянулось.

— Дурная железяка… — заворчал он, насупившись. — Ты что принес?

Я удивленно посмотрела на него.

— Кир не любит сладкое, — пояснил Марк со смущенным смешком. — Это давнее.

— Как странно.

— Марципан пусть грызут барышни, — заявил Кир. — Только зубы от этой гадости болят. Неужели во всем доме не нашлось хотя бы стифадо или…

— Не волнуйся, мы справимся без тебя. Верно, Таис?

— Определенно, — я и в самом деле чувствовала голод. В последний раз я ела еще утром. — Поровну, идет?..

Ответить Марк не успел. Раздался грохот, треск дерева, зазвенело разбитое стекло. Что-то ударило меня в бок, мир завертелся, перед глазами закрутилась карусель. Потом что-то громыхнуло еще раз, да так, что весь дом сотрясся до основания. Я куда-то летела, бестолково размахивая руками, и даже не могла сказать, куда — вверх или вниз.

Потом вдруг оказалось, что я сижу на животе Марка, Марк сидит, точнее, лежит, на полу, и у меня болит колено.

Возле того самого диванчика, где мгновенье назад сидела я, лежал серв. Пыль все еще оседала.

— Ух, — сказал Марк, видимо мое приземление на его живот вышло не самым удачным, — вы целы?

— Э? Да, — я помотала головой. — Колено болит. Но целое. Спасибо.

— Ерунда. Мне показалось, что он упадет на вас, решил не рисковать.

— Вот за это и спасибо.

— Кир! Что с ним?

Но Кир уже стоял над сервом, насвистывая себе что-то под нос. Серв шевелился, но, придавленный к земле собственным весом, походил на опрокинутого на спину жука, не способного подняться. Огромные руки бесцельно двигались, пытаясь нащупать опору. В паркете образовалось несколько заметных трещин, под торсом же пол даже просел от удара. Все было залито молоком, в котором блестели стеклянные осколки.

Страшно не было, но адреналина выделилось изрядно и теперь он колол меня изнутри тысячами маленьких холодных булавочек. Я с трудом поднялась на ноги.

На грохот прибежали хозяйка и горничная. Они были здорово напуганы, а горничная, увидев шевелящегося на полу серва, обмерла и побледнела, едва не упав в обморок.

— Все в порядке, — сказал Кир неохотно, заметив, что все ждут объяснений от него. — Он цел. Просто шлепнулся.

— Но он никогда не падал! — воскликнула Елена. — Что же это?

— Не знаю точно. Думаю, подвели гироскопы.

— Гироскопы? Это опасно?

— Нет. Он просто упал. Такое иногда бывает, даже с самыми надежными сервами. Сейчас он поднимется и будет как ни в чем не бывало.

Пока хозяйка с грустью смотрела на испорченный паркет, а горничная собирала осколки и вытирала пол, Марк помогал серву принять вертикальное положение. Он схватил его за слепо шарящую в пустоте руку, присел и стал поднимать металлическую тушу. Вес, видимо, и впрямь был нешуточный — лицо Марка покраснело, желваки напротив налились белизной, на шее и руках выступили жилы. Серв довольно быстро сообразил, что от него требуется, не прошло и минуты как он вновь твердо стоял на ногах. Однако приближаться к нему никто не спешил.

— Это не повторится? — с беспокойством поинтересовалась хозяйка. — Он ведь такой тяжелый!.. Он не упадет опять?

— Не думаю, — Кир почесал в затылке. — Скорее, это случайность. Я проверял его церебрус, а сразу после этого отдал команду. Видимо, церебрус был несколько сбит с толку и не сразу обрел контроль над телом. Ничего страшного.

Ничуть не успокоенные дамы все же вышли, то и дело оглядываясь. Отдувающийся Марк спросил:

— Это правда?

— Не знаю. Может быть правдой.

— То есть ты не уверен?

— Я уверен в том, что здесь нам делать нечего. Какой бы ни была причина падения, к нашей проблеме, — Кир с особым выражением произнес «проблеме», — это не относится. Может… Может, механические отделы церебруса барахлят немного, какая-то затрудненность с координацией… Черт, да какая нам разница! Уходим.

— Да, наверно, — нерешительно сказал Марк. — Доложим Христо, пусть думает дальше сам. Таис, вы все еще хотите перекусить?..

Оказалось, поднос с печенюшками уцелел. Марк протянул его мне:

— Берите.

Печенюшки и в самом деле ничуть не пострадали. Они лежали на подносе, румяные, свежие, усыпанные шоколадной крошкой. Только вот…

— А почему… — я запнулась, — а почему их пять?

— Пять?

— Серв принес шесть, я точно помню.

— Не знаю. Закатилась, может… — Марк оглянулся. Но в гостиной не было места, где смогла бы спрятаться большая румяная печенюшка — всего несколько стульев, два диванчика на высоких ножках…

— Постыдились бы, — рассмеялась я. — Я бы не обиделась за одну печенюшку.

Брови Марка поползли вверх, на лице появилось то ли недоумение, то ли возмущение.

— Я не брал! Вы что думаете, я…

Кажется, он даже готов был обидеться, даже ноздри раздулись. Какая вспыльчивость!

— Да бросьте, я пошутила.

Марк судя по всему не умел обижаться.

— Как странно, — задумался он. — Я тоже помню, что было шесть. Сервы печенья не едят, насколько я знаю. Кхм.

Кир, хоть к нему это «кхм» и не относилось, метнул в Марка такой взгляд, что тот счел за лучшее не углубляться в размышления. В этом взгляде читалось, что Кир скорее умрет с голода, чем позволит себе прикоснуться к этой гадости.

— Видно, серв раздавил его, когда упал, — сказала я, — а горничная убрала. Ну и Бог с ним, нам останется по два с половиной.

Марк не стал долго рассуждать.

— Идет! — согласился он. — И сразу поедем.

Когда мы вернулись в контору, хронометр Марка показывал семь часов пополудни.

— Вот мы и дома, — вздохнул он, останавливая спиритоцикл перед воротами. — Вылазь, Кир. Таис, вас подвезти?

— Не стоит, спасибо.

— Мне не сложно, уверяю, — все-таки улыбка у него была завлекающая. — Да и на дорогах сейчас попросторнее. Только скажите, куда.

Принимать это предложение я не собиралась. И дело тут было не в излишней вежливости или стеснительности. Если Марк подвезет меня домой, придется пригласить его из благодарности на кофе или еще каким-нибудь образом выразить свою признательность. Улыбка, взгляд, рукопожатие — о великий Константин, сколькими способами можно выказать свое расположение, не переходя границ, за которыми уже появляется запах невинного флирта! Нет, я опасалась не того, что придется пригласить Марка на кофе.

Марк по своему обыкновению улыбался. Его открытое, простодушное, даже простоватое, лицо не выражало никаких неблагочестивых намерений. И уж определенно он не помышлял о флирте.

«Ты забавный и симпатичный парень, — сказала я ему мысленно, — ты мне, пожалуй, даже нравишься. Ты не великого ума, но вместе с тем в тебе есть что-то славное, естественное, пылко-юношеское. Только вот не пытайся делать вид, что я тебе интересую как коллега, все равно у тебя ни черта эта не получается, олух зеленоглазый».

Мысленной моей тирады Марк не услышал, продолжал улыбаться. Пришлось добавить вслух:

— Спасибо, но не стоит. Кроме того, я еще не собиралась домой. Заскочу в какую-нибудь тратторию, перекушу. Вы знаете какое-нибудь хорошее заведение неподалеку?

— После сегодняшнего дня я обязан был бы угостить вас, пусть даже пришлось бы брать штурмом буфет императорского дворца. Только вот… — Марк похлопал по кошелю. Оттуда не раздалось звона, и я знала почему — там одиноко лежал потертый имперский семис — вся выручка Общества за сегодня. — Сделаем лучше. Отужинайте с нами. Как вам?

Я растерялась.

— В конторе?

— Конечно. Мы частенько ужинаем вместе. Ясон, Христо и Кир тут же и живут, а я провожу в доме почти целый день. И, как я уже говорил, работать приходится и за повара. Знали бы вы, сколько они едят!..

— Чао, — Кир вылез из спиритоцикла и направился к дому, через секунду уже скрывшись в зелени.

— Прошу вас, — Марк сделал приглашающий жест. — Вы очень нас всех обяжете.

Конечно же, стоило вежливо отклонить предложение. С улыбкой поблагодарить и, сославшись на какое-нибудь обстоятельство, откланяться, покинув этот суматошный, странный, но гостеприимный домишко.

«Ну и откланяйся, — неожиданно зло сказал внутренний голос, — поблагодари и иди. Только не забудь, что в сумочке у тебя осталось ровным счетом два солида и один тремисс. На сколько обедов тебе этого хватит?..»

Никогда не думала, где в человеческом теле находится совесть, но сразу стало ясно, что не в животе, потому что именно там так грозно и гулко что-то заворчало, что дальнейшее сопротивление было уже попросту бесполезно.

Ну и чего отказываться от ужина? Не взятку же предлагают. А отужинать с сослуживцами ничуть не предосудительно.

Получив мое согласие, Марк по-настоящему обрадовался.

— Проходите в столовую, — сказал он, — я загоню спиритоцикл и присоединюсь к вам. Это на втором этаже, как подниматься из холла — вторая дверь направо.

Скверная, скверная, ужасно скверная погода в Трапезунде осенью. Своим средиземноморским коварством Трапезунд издавна славится по всей Ромейской империи, но его обжигающие душные лета, слякотные грязные зимы и весны, приносящие на рваных крыльях холод сурового Черного моря, не идут ни в какое сравнение с самой пакостной и непредсказуемой порой года — осенью. Еще вчера она кружила где-то высоко над головой, разбрасывала в звенящем воздухе охапки багряных листьев и мельтешила в небе тысячами разноголосых птиц. Сегодня она показала другое свое лицо, уже настоящее, сбросив маскарадные обрывки лета.

Пропал парящий в небе шелк «бабьего лета», точно ночью чья-то рука безжалостно сорвала его и, выпотрошив, откинула прочь, обнажив скрытое до той поры настоящее небо — отвратительные серые и черные клубы, застывшие над головой в уродливом и беспорядочном переплетении. Где-то за ними проглядывало солнце — ленивое, такое же холодное, равнодушное. Точно вместе неба возникла еще одна мостовая, сложенная из уродливых гранитных булыжников, тяжелая, нависающая, ледяная, готовая в любой момент погрести под собой, раздавить.

С самого утра с неба капало, отвратительная осенняя сырость проела насквозь мостовую, тротуары, дома. Она поселилась на улице, вобрав в себя запах конской шерсти, прогнившего дерева, бродящей закваски, образовала грязные разводы под ногами. Ледяная эта сырость пробиралась под хитон, ластилась к груди, царапала тупыми когтями живот. А серая дрянь с неба все капала и капала, ее подхватывал ветер и швырял в лицо, от чего не помогал даже зонт.

В такую погоду нельзя выходить из дому. Надо заварить большую чашку кофе — ту самую, любимую, с отбитой давно еще ручкой — добавить в нее чайную ложку метаксы, натянуть почти до носа пушистый шерстяной свитер и сидеть у окна, глядя как мечется вдоль улиц тревожный осенний ветер, как рвет он мокрую листву, которую еще недавно с таким трепетом раскладывал на мостовой, скрипит вывесками, с остервенением звенит оконным стеклом. Тогда, если сидеть, укутавшись с носом в теплый свитер, обжигаясь кофе, и глядеть из-за окна, это может показаться даже красивым.

Но ни в коем случае нельзя выходить в такую погоду из дома. Человек, неосмотрительно оказавшийся без защиты стен, меняется. Он делается тревожен, беспокоен, холодная сырость проникает в него, отчего ему кажется, что и все его тело состоит из стылой осенней воды вперемешку с лиственной трухой. И вокруг его окружают такие же попутчики и собеседники — серые лица, холодные глаза, напряженные губы, мокрые плащи. Ужасно скверно.

Когда я вышла из трактуса, порыв ветра, точно желая отыграться за минутную мою безопасность, стеганул сбоку, да так, что я едва удержала зонт. Еще хуже пришлось в саду — колючие ветви только и ждали удобного момента чтоб хлестнуть меня поперек спины или шипя, точно огромные многоглавые гидры, треснуть по лицу.

Чувствовала я себе препаршиво и виной тому была не только разыгравшаяся непогода. Ужасно ныл живот, сухость во рту казалась непереносимой, а в правый висок кто-то воткнул длиннющую раскаленную иглу, которую при каждом шаге с садистким удовольствием проворачивал, отчего по позвоночнику разливался отвратительный липкий холод.

Похмелье, вот как это называется, дорогая Таис, обычнейшее похмелье.

Все вокруг вызывало отвращение, до того сильное, что зубы готовы были перетереться друг о друга. И серое осеннее утро казалось сосредоточением всей мерзости мира, скопившейся по чьей-то злой прихоти вокруг меня. Гудящие и пыхтящие трактусы, утренние прохожие, глядящие себе под ноги, шмыгающие по тротуарам коты — все это лишало душевного равновесия, выводило из себя. Хотелось спрятать голову под подушку и молча страдать до обеда, упиваясь собственной слабостью и беспомощностью. Потом выползти на кухню, сварить крепкого бульона и остаток дня провести в блаженном отупляющем забытьи, бездумно листая книги и альбомы даггеротипов.

Случись такое отвратительное утро еще совсем недавно, скажем, года пол назад, я бы именно так и поступила. Факультет наш был дружным, а шумные гулянки будущих имперских юристов гремели часто и имели репутацию одних из самых громких в городе, так что похмельное состояние мне было хоть и не досконально, но знакомо. Однако уже второй день я уже была служащей Общества по скорейшей наладке, починке и ремонту зачарованных вещей, и мысль о том, что придется звонить по телевоксу Ласкарису, выдумывать какие-то глупые и неправдоподобные причины, была неприятнее похмелья.

Поэтому — никакого кофе с метаксой, никакого свитера. Вместо них — холодный и мокрый поручень трактуса, тяжелый зонт, не спасающий от брызг в лицо, и дежурная вежливая улыбка на лице.

«Чтоб я еще раз… — мучительно плыла в звенящей голове мысль, пока я пробиралась через мокрые дебри христофорова дома. — Чтоб еще раз осталась на ужин…»

Но ужин был решительно ни в чем не виноват, грешить приходилось лишь на саму себя и это добавляло мучений. Ужин был великолепен. Все собрались в столовой и я впервые увидела вместе всех своих сослуживцев за одним столом. Христофор был весел, еще до ужина немного пьян, усадил меня на почетное место и без устали произносил тосты в мою честь, что льстило, но в то же время и утомляло. Стол был обилен и многообразен, не будь его выточенные в прошлом веке ножки так крепки, он непременно подломился бы от количества водруженных на его дубовую спину яств и блюд.

В этом доме не жаловали иностранную кухню. Отсюда без жалости были изгнаны ставшие привычными гостями в тратториях норманнские круасаны, джапонские суси, баварские чесночные колбасы и нелепые чешские кнедлики. Здесь, от одного конца стола до другого, царствовала настоящая ромейская кухня, впитавшая в себя и холодный бриз Черного моря и раскаленное солнце Сицилии и запахи египетских печей. Исключением был лишь словенский пирог с почками, да и тот жался на столе неуверенно, чувствуя себя случайным гостем на этом пиршестве животов.

Там был куриный пирог по-серрски, огромный, как праздничный торт, залитый, точно золотом, расплавленным сыром. Пышущие паром глубокие тарелки авоглемоно[9], из старинного фарфора, с вензелем предыдущего императора. В них, среди переливающихся золотых медалей жира, плавал рис, точно дно устилали тысячи жемчужинок, изумрудные хвоинки укропа и розовое распаренное мясо. Мусаку[10] подавали в блюдах, во всем многообразии, которое может существовать в пределах Ромейской империи от запада до востока — мусаку по-никонийски, мусаку по-анатолийски, мусаку с острова Крит, с моллюсками и особенным горьким сыром, мусаку македонийскую, такую острую, что губы пылают как от змеиного поцелуя. Гоферия пиака — тушеная рыба с островов Средиземного моря — покоилась на салатных листьях, еще блестящих росинками масла. Ее белое соленое мясо таяло на языке, оставляя привкус далекого моря, которого я никогда не видела. Афелия[11], залитая янтарным соусом, терпеливо ждала, коктеливо спрятавшись под веточками сельдерея. Поджаристые бока свежих софрито[12] манили своей упругостью.

Были тут и сыры, наверно, все сыры, которые можно достать в Трапезунде. Мягкая, как овечья шерсть, гравьера. Кефалотири родом из далекого солнечного Ипироса. И, конечно же, фета[13], эта царица ромейских столов и настоящая владычица империи.

Вино Христофор разливал сам, никому не доверив почетную обязанность виночерпия. Вино пенящимися белыми, розовыми, черными и желтыми водопадами извергалось в высокие бокалы. «Король Санторина» Асиртико из высокой амфоры с сургучной печатью. Самосский мускат, сладкий как мед, из изящных высокогорлых бутылок. Кипящая кровь мосхофилеро из оплетенного виноградной лозой бутыля. Мафродафни, пелопонесский черный убийца, чей яд разносится по телу обгоняя удары сердца.

Вино сладко затуманило голову, подломило колени, сверкание стекла и фарфора на столе наполнило душу чем-то праздничным, приятно-согревающим, упоительным. Мне стало легко и спокойно. И я с улыбкой наблюдала, как хорохорится Христофор, поднимающий свои бесконечные тосты, в которых старомодная витиеватость соседствовала с пикантной остротой, как невозмутимо молча ест Ясон, отправляя в свой огромный рот сразу целые куски мяса и птицы. Как Кир опустошает все стоящее на столе, а Марк то и дело снует на кухню и обратно, унося уничтоженные руины некогда прекрасных блюд и возвращаясь все с новыми и новыми.

— Когда вы успеваете готовить? — спросила я его. — Признайтесь, вы ведь не могли успеть все это сделать за сегодня?

— Вам нравится? — серьезно спросил Марк.

— Восхитительно! — сказала я честно.

Сквозь винную призму, затемняющую часть столовой и высвечивающую лица в особой, свойственной только напитку Диониса, манере, Марк казался мне удивительно хорошим. Он ухаживал за мной за столом, улыбался, протягивал бокал. Мне нравилось наблюдать, как его мускулистые руки ловко справляются с тарелками и бутылками, как лежит рядом со мной его широкая ладонь с красивыми правильными пальцами и ухоженными ногтями. Как от него пахнет, каким-то знакомым, но удивительно приятным запахом.

«И вовсе он не дурак, — подслащенные вином мысли текли по-особенному, горячим горным ручьем, — просто очень стеснительный, но чертовски милый.»

— Я не готовлю, я лишь подаю. Видите ли, тут по соседству есть траттория. Очень недурная, со своими поставщиками продуктов. У нас с ними что-то вроде соглашения. Мы чиним все их вещи, а взамен имеем право совершать набеги на их кухню. Взаимовыгодное сотрудничество двух синдикатов.

— Ловко!

— О, они не сразу сообразили, в чем подвох.

— Кир? — догадалась я.

— Он самый. Всего за неделю они прониклись к нему таким запредельным ужасом, которого не испытывали даже по отношению к крысам и имперским инспекторам.

Все за столом засмеялись.

Не смеялся только Кир. Я заметила, что с каждой минутой пиршества он делался все замкнутее и мрачнее. И так молчаливый как столб, он все ниже склонялся над тарелкой, ни на кого не глядя, молча ел. И чем шумнее было за столом, чем громче провозглашал свои тосты Христофор, чем громче смеялись мы с Марком, тем темнее и темнее становились глаза Кира. Когда я случайно поймала его взгляд, даже сердце помедлило с ударом — столько в этом взгляде было открытой ненависти, острой как холодная сталь ятагана, открытой, сжигающей. Впрочем, почти тотчас Кир сам смутился, уставился в свою тарелку, равномерно пережевывая сыр. Но по его напряженной позе и по деревянной шее было видно, что злость его никуда не ушла. И злость эта была не абстрактной, призрачной, направленной на окружающих. Он был зол именно на меня. И ни на кого больше. Это мне предназначался весь яд, укрытый в серых, обычно непроницаемых, глазах.

Смех стал последней каплей. Когда все за столом засмеялись, Кир стиснув зубы поднялся, и, сплюнув на пол, молча вышел из столовой. Он ни разу не обернулся, но мне все равно отчего-то стало не по себе. За столом возникло неловкое молчание, особенно неуютное после торжественного звона бокалов.

— Ладно, все равно уже время десерта, — пробормотал Ясон, оглаживая бороду. — Он вовремя ушел.

— Кир никогда не любил трапезный этикет, — постарался пошутить Марк, но взгляд у него был уже невеселый и точно виноватый.

С уходом Кира смех за столом сам собой смолк, ужин заканчивали не то чтоб в подавленном молчании, но уже без былого размаха. Один лишь Христофор, оживленный и немного покачивающийся в кресле, пьяно блестя глазами рассказывал, как он, будучи бандофором Четырнадцатого Его Императорского Величества Легиона под предводительством стратилата Андрея защищал в пятьдесят пятом году Севастополис.

— …и тут вестовой! Коня под ним убило, сам едва живой, шлем надвое… Хватаем его, затаскиваем в траншею. И вовремя! Снаряд почти прямым накрытием на редут лег. Грохоту!.. Привели в чувство. А малый говорит, мол, донесение в штаб — бриттские фрегаты уже под Ямболи. Как это по-словенски сейчас?.. Балаклава. И, стало быть, накроют нас сейчас бритты таким дождем, что небо почернеет. Тогда уже на бриттских фрегатах стояли здоровенные мортиры. А у нас что, два редута, еще один неготовый, траншеи… И смех и грех. Пропадаем. И опять вестовой, теперь уж из штаба. Приказ стоять, говорит. Бритты десант высадили, сейчас нагрянут. Держаться хоть зубами, а ни шага не сдать! Да, так говорит… А мы что… переглянулись с ребятами, подсумки перетянули, простились перед боем. Положено так. Снарядил я свою винтовочку, почистил как в последний раз. Десяток пуль, зачарованных три штуки, пороху три мерки — только и застрелиться. И тут видим — пошли. Как черти из моря лезут. Впереди боевые дроиды прут, здоровые как сарацины, земля дрожит… Грохота — как в Судный День! Наша батарея кроет, фрегаты палят, картечницы орут… Адовы трубы. А бритты все ближе, ползут как блохи. Сервы у них тогда не чета нашим были, брони по три пуда на каждом, пуля что кизяк козий отскакивает. «По ногам! — наш, значит, архонт орет, — по ногам целься! Petere! Atis! Ignus![14]». Вжарили — аж звон над полем пошел! Падают сервы, железа хоть двадцать пудов навесь, а суставы у них завсегда слабоваты. А за сервами уже и люди идут. Свистнуло, я глядь — а рука уж в кровище. Стало быть, кто-то из «Энфилда» достал. Добро еще, по эполету пришлось, а так бы плечо начисто вырвало…

Христофор еще долго и с жаром рассказывал про оборону Севастополиса, про то, как его после боя наградил лично князь Меншиков орденом Святой Анны, но никто его уже не слушал. От вина тяжелела голова, настроение сделалось подавленное, к десерту никто не прикоснулся.

Потом, уже за полночь, Марк все же отвез меня домой на спиритоцикле, уже полуспящую. Романтического прощания не получилось, я как могла вежливо поблагодарила Марка за заботу и, не обеспечив его ни кофе, ни поцелуем на прощанье, провалилась в зыбкий хмельной сон.

Когда на стук дверь отворилась и в проеме возник Буцефал, я чувствовала себя слишком измученной чтоб испугаться. Стальной великан нависал надо мной, но выглядел отнюдь не воинственно, более того, поза его, как мне показалась, выражала угодливость.

— Привет, — сказала я, заходя в дом.

— Доброго ут… ут… ут… утра, — проскрежетал Буцефал. Узнал или просто проявил вежливость? — Проходите.

Мокрый плащ, расстегнув неудобный аграф, я повесила на вешалку у потухшего камина. Дом молчал, точно все еще спали, слышно было лишь как шлепают капли по оконным стеклам.

— Отдыхай, Буц. Я буду в приемной.

Буцефал медленно кивнул.

— А… Слушай, тебе не сложно будет сделать кофе?

— Кофе, — сказал Буцефал.

— Кофе.

— Кофе.

— Чашечку кофе. Понимаешь?

— Да. Кофе, — Буцефал повернулся и прогрохотал куда-то по коридору. Но сейчас я охотней перенесла бы звук Иерихонских труб, чем смогла бы сама дотащиться до кухни и сварить кофе. Хотелось только одного — пользуясь ранним часом и отсутствием сослуживцев свернуться на мягком кожаном диванчике и подремать хотя бы неполный часик.

В приемной было сыро и зябко, окна запотели. Я села за привычное место около рациометра и прикрыла глаза. Но задремать не получилось — спустя пять минут с ужасным грохотом заявился Буцефал и, осторожно протиснувшись в дверной проем, поставил передо мной дымящуюся кружку.

В кружке был крупнолистовой крепкий чай.

— Кофе, — сказал Буц, явно гордясь собой и проделанной работой.

Как ни странно, чай помог. Стали разглаживаться постепенно мысли, почти пропала колючая боль в правом виске, исчез озноб. Жизнь вступила в ту стадию, когда на нее можно уже смотреть без отвращения. Пожалуй, если допить чай, можно найти в себе силы чтоб заглянуть на кухню и раздобыть что-то на завтрак. Скажем, парочку вчерашних, холодных, но еще сочных софрито…

Но мечтам о завтраке сбыться было не суждено. По крайней мере в этот день. Шлепая по полу мягкими домашними тапками без задников, в приемную зашел Христофор Ласкарис. После вчерашнего ужина я ожидала увидеть его в любом виде, например бледного и невыспавшегося или, напротив, пьяно хихикающего. Но Христофор явил мне еще один свой образ, прежде незнакомый. Он был трезв, зол и как-то нехорошо, до желтизны, напряжен. Вместо мундира на нем был домашний же халат, потертый и засаленный на локтях, неряшливая клочковатая седина на голове была мокрой, как и лицо. Судя по всему, солдатская привычка умываться поутру ледяной водой все еще была сильна в нем.

— Таис, — сказал он, увидев меня. — Вот вы где.

— Я недавно пришла, — сказала я, почему-то извиняющимся тоном. — Видите ли…

Не обращая на меня внимания, Христофор заходил взад-вперед по комнате. Сразу стало видно, что напряжение его не наигранное. Лицо затвердело, глаза смотрели уверенно и прямо. И в их взгляде было что-то такое, что я сразу поверила и в оборону Севастополиса и в рукопашную с боевыми сервами… Что насторожило меня еще больше — Христофор даже не посмотрел на меня толком, только окинул быстрым взглядом, точно сухой конторский фикус в кадке. И это несмотря на то, что сегодня из-за погоды я надела не тунику, а костюм. Костюм был строгий, но длину юбки щепетильный или внимательный в такого рода делах человек мог бы назвать излишне коротковатой. Христофор не сказал ничего. Минуту или две он молча ходил, заложив руки за спину, сам тяжелый и грузный как серв, замирая лишь у окна, потом, вспомнив про меня, остановился.

— Смотрите.

В кармане у него оказалась газета, мокрая от дождя и свернутая. Он положил ее на мой стол.

— Читайте.

Отвратительно пахнет от мокрой газеты, почему-то тревожно и гадко. Решив отложить неуместные вопросы на потом, я послушно склонилась над газетой. Жирные типографские буквы неприятно чернели на белом фоне. Писали много, но что вызвало обеспокоенность Ласкариса сказать было сложно. Про очередное обострение отношений между османами и словенами, про экспедицию в Анды, про создание в Берлине первого строительного серва, способного поднимать до трех тонн груза…

— Рубрика «Происшествия», — хрипло сказал Христофор. — Первая же статья.

Статья была не очень длинной, украшенная размытым даггеротипом — какая-то улица, вроде бы даже знакомая, двухэтажный дом… Читать было трудно, глаза слезились, буквы собирались в кучу точно непослушные букашки, склеивались, смысл прочитанного доходил не сразу, словно просачивался сквозь толстый ватный фильтр.

«Сегодня, не успело солнце подняться над крышами Трапезунда, жители улицы Тиверия были потрясены ужасающею смертью, коя приняла в свои объятья Лукрецию Митропулос, в прошлом почтенную экономку. Тело ее найдено было разносчиком зелени Стефаном, заканчивавшим свой обход поутру. Увидев открытую дверь одного из домов, Стефан заметил, что в прихожей включен свет. Это насторожило его, поскольку он полагал, что в дом проникли ночные грабители. Будучи человек отважным, он принял решение зайти в дом и по возможности воспрепятствовать негодяям. Каково же было его отчаянье и ужас, когда в прихожей он увидел тело женщины, лежащее на полу в луже собственной крови. Смерть, постигшая Лукрецию Митропулос, всю жизнь чтившую Бога и семью, ведущую жизнь праведной и достойной христианки, была настолько ужасной, что даже прибывшие по тревоге императорские милицианты, повидавшие на службе немало образчиков человеческой жестокости, долгое время не в силах были приступить к своей работе. Чтобы выяснить обстоятельства трагической ночи…»

Раздался стук во входную дверь. Быстрый, неровный — так не стучит спокойный собранный человек. Стоявший в углу Буцефал невозмутимо двинулся встречать раннего гостя.

— Клиент? — спросила я, оторвавшись от статьи.

— Да. Известный вам.

— Неужели Аристарх?

— Он самый, — Христофор сел за свой стол, одернул халат. — И полагаю, сейчас нам предстоит не самый веселый разговор. Эх, жаль нет Маркуса… Ну да ничего.

— Но… Стойте. Почему он? И откуда вы знали?

— Вы не прочли?

— Не до конца. Но тут про какую-то Лукрецию… Стойте, — в груди внезапно похолодело. — Но ведь это не?..

— Вы ее видели вчера, — сказал Христофор так спокойно, что мне стало еще более жутко. — Или должны были видеть. Это служанка в том доме, который вы навещали.

Я вспомнила немолодую горничную, открывшую нам дверь. Видела я ее мельком, но лицо в памяти отложилось. Значит…

— Спокойно, — сказал Христофор, поправляя пятерней всклокоченные мокрые волосы. — Это неприятно, но пугаться тут нечему. Аристарх телевоксировал мне полчаса назад и был до крайности взволнован. И полагаю, я знаю, что он расскажет нам. Но хотел бы ошибаться.

— Боже…

— Не волнуйтесь, Таис. По-прежнему сидите за рациометром и делайте вид, что поглощены работой.

В приемную быстро вошел Аристарх. Не требовалось обладать недюжинной проницательностью или особым юридическим зрением чтоб определить степень его душевного смятения. Дышал он тяжело и быстро, точно загнанная лошадь, беспокойно озирался по сторонам, костюм был мят и несвеж.

С облегчением увидев Христофора и ничуть не подивившись его халату, визитер перевел дух.

— Го…

— Стоп, — Ласкарис властно поднял руку. — Ни слова больше. Держите, — на столе вдруг очутилась приземистая стопка, наполненная какой-то черной жидкостью. — Выпейте залпом.

— Вино? — вяло спросил Аристарх.

— Что вы! Тонизирующая настойка собственного изготовления на таврийский травах. Поможет немного расслабиться. Я понимаю, что после сегодняшнего вам пришлось понервничать. Смелее. Оп! Вот так хорошо.

Опрокинув в себя стопку, Аристарх немного порозовел, но взгляд у него остался рыскающий, растерянный. Так может выглядеть человек, которого едва не сшиб конь на улице. Или человек, в один миг потерявший все свое состояние на бирже.

Аристарх заходил взад-вперед по приемной, точь-в-точь как сам Христофор пять минут назад. Сейчас он казался ничуть не солидным, напротив, хрупким, точно дорогое сукно укрывало не человеческое тело, а склеенный воском сухой скелет.

— Уже читали, — сказал Аристарх, заметив на моем столе газету. — Понимаю, утренний выпуск… Ужасно. Верите ли, до сих пор не могу свыкнуться.

— Мне очень жаль. Уверен, она была достойной женщиной и Господь вознесет ее по назначению.

— Она была склочницей, истеричкой и, в придачу, неравнодушной к рюмке, — резко сказал Аристарх. — Я держал ее только потому, что она прослужила у нас в доме много лет и была полезна супруге. Подчас я готов был ее выставить. Но не так… Не так. Видели бы… Боже, какой ужас. Когда я ее увидел… — Аристарх стиснул зубы так, что даже скулы побледнели, — я имею в виду, увидел такой…

— В газете написали, что выглядело это нелицеприятно, — сказал Христофор. — Но эмоции уже бесполезны.

— Нелицеприятно? — Аристарх остановился. — Они так написали — «нелицеприятно»?.. Бог мой, да у нее головы не было! Понимаете? Удар был такой силы, что куски черепа находили по всей прихожей. Это… это ужасно. Я был там. Отвратительнейшая смерть! Не дай Бог такую честному человеку!

— А нашел ее зеленщик, так?

Я не понимала, почему Христофор задает такие вопросы, как не понимала и того, с какой стати Аристарх заявился в контору рассказывать про постигшее его дом несчастье. Сервы хозяев не грабят, и уж точно не убивают, а ничего кроме мы не касались.

— Зеленщик… Этот мошенник увидел открытую дверь и пробрался внутрь, хотел что-то стащить. Перепугался до одури. Однако успел стянуть трость с серебряным набалдашником и пару туфель. Я дал милициантам два солида чтоб они унесли останки бедной Лукреции и вымыли пол. Там все… знаете…

— Представляю. Не стоит об этом больше думать. Итак, в префектуре полагают, что это грабитель?

— Да. Решения еще нет, но у них пока только один вариант. Входная дверь была открыта, Лукреция стояла на пороге, уже полностью одетая. Они считают, она собиралась выходить чтоб отправиться домой. Она по обыкновению уходила от нас к одиннадцати. Кто-то подкараулил ее снаружи и, когда дверь открылась, ударил ее по голове.

— В таком случае им придется искать очень сильного грабителя, — пробормотал Христофор.

— Да, они считают, что у грабителя было что-то вроде молота или стальной палицы. Голова бедняжки Лукреции… Два солида заплатил…

Аристарх внезапно сел в кресло, так резко, точно воск, скреплявший его кости, растаял.

— В доме что-то пропало? Я имею в виду — кроме… м-ммм… трости и прочего.

— Нет. Ничего. Я уже смотрел, и милицианты спрашивали.

— Странный грабитель.

— Они считают, что он сам был напуган убийством и поспешил скрыться.

— Вот уж странно. Бил с такой силищей, а потом испугался убийства, — Христофор покачал головой. — Хотя в наше время всякое бывает, меня и таким не удивишь. Однако давайте к… главному. По телевоксу вы сказали мне, что…

— Да, — быстро сказал Аристарх, — и вы мне не верите, да?

Христофор вздохнул.

— Видите ли, господин Аристарх, это действительно звучит несколько… м-ммм… странно. Я не исключаю, что в ваших словах есть некоторая связность, но, простите меня, пока я не вполне…

— Это сделал он, — Аристарх понизил голос и едва не зашептал, глаза его округлились. — Он ее убил. Он.

— То есть ваш серв, Карл, так?

— Да. Это был серв.

Минуты пол оба молчали. Аристарх внимательно смотрел в лицо Христофору, а тот чертил что-то пальцем на пыльной столешнице с отсутствующим выражением лица.

— Хорошо, — сказал он. — Пусть это звучит абсолютно не… нежизнеспособно, я согласен считать — чисто теоретически, разумеется, — что серв может быть как-то причастен к этому. Например, грабитель каким-то образом отдал ему приказ открыть дверь. Или, скажем…

— Нет! — воскликнул Аристарх. — Вы не поняли. Он убил ее. Сам. Своими же руками.

Я молчала, но, видимо, у меня вырвался бессознательный вздох — Аристарх резко обернулся на меня, но я сделала вид, что прилежно изучаю рациометр, и он вновь повернулся к Христофору.

Теперь я поняла странную вчерашнюю уверенность Кира. Дело и впрямь началось с малого. Тревожные видения, смутные подозрения, стоящий в углу серв почему-то начинает пристально следить за тобой… И остается совсем немного до следующей ступени, когда серв превращается в убийцу. Или… Боже, — сердце отбило тревожную неровную дробь, — или он сам?.. Повредился душой настолько, что взял палицу и…

Я представила, как по темному дому, сутулясь, идет Аристарх, волоча за собой тяжелую палицу, как скрипит паркет под его ногами, как желтым цветом горят его сумасшедшие глаза…

На мгновенье мне показалось, что в приемной чрезвычайно холодно.

— Объясните, — не выдержал Христофор. Судя по тому, как дернулся его острый подбородок я поняла, что и он уже с трудом сдерживает раздражение. Одно дело — когда клиент лепечет вздор и отнимает время, другое — когда он заявляется с нелепыми домыслами и портит нервы. — Ради Святого Константина, почему вы взялись за этого несчастного серва? Только то, что он смотрит на вас не делает его…

— Дверь. Дверь была открыта.

— Вот как? Да, я читал об этом.

— Дверь в чулан.

— И что из этого?

— Я говорил вам, в прошлый раз… На ночь мы всегда запираем серва в чулане. Это в прихожей. Там крепкая дверь и засов снаружи. Супруга и Лукреция боялись и…

— Да, я помню, вы рассказывали. Но что это меняет?

— Дверь, — повторил Аристарх. — Дверь в чулан была не заперта. Понимаете?

— Не вполне.

— В тот вечер я лично запер дверь.

— Вот как. Ага… Кто же по-вашему открыл дверь? В каких бы грехах вы не подозревали серва, открыть запертую на засов дверь он все же не способен.

— Нет, дверь открыла Лукреция. Быть может, она что-то услышала, какой-то шум… не знаю. Но перед выходом она решила проверить серва. И была им убита.

— Что ж, я вас понимаю. И в самом деле, описанная вами ситуация жизнеспособна. Стойте, — Христофор увидел, что Аристарх хочет его прервать и предупреждающе выставил ладонь. — Поверить в ее достоверность мешает мне лишь один факт.

— То что…

— Да. То, что серв не способен не убийство. К сожалению, тут не присутствует мой ведущий специалист в этой области, но я готов почти дословно повторить его слова в этой ситуации. Церебрус серва исключает саму возможность причинения вреда человеку. Изначально. Причем обстоятельства не играют никакой роли — любое насилие невозможно. Ни произвольное, ни по приказу, ни в связи с необходимостью. Даже если какой-нибудь злоумышленник направит на вас оружие, а серв будет способен ему помешать, пусть даже и не ценой смерти нападавшего, он ничего не сделает. Ограничения, наложенные чародеями на искусственный мозг, слишком сильны.

— Да, мне приходилось слышать об этом. Но что, если кому-то удалось чародейским образом повлиять не серва и внести изменения в его церебрус? Ведь это возможно?

— Это уже технические детали, в которых я не силен. Вы полагаете, у вас есть враги, которые намеренно внесли такие изменения в мозг серва?

Аристарх пожал плечами.

— Не знаю. Хочется надеяться, что нет. Но поручиться, понятно, не могу.

«Третий этап, — подумалось мне тревожно, — сперва ощущение исходящей угрозы от повседневных вещей, потом попытка обвинить их во всех грехах, теперь происки окружающих со всех сторон врагов, желающих лишить жизни. Если это не навязчивые идеи больного воображения, то я Константин Драгаш собственной персоной. И пророчество Кира про желтый дом определенно стало реальнее».

— Хорошо. Я спрошу своего специалиста, насколько это возможно. Хотя наперед уверен, что он эту версию отметет.

«Отметет и назовет тупым болваном, — подумала я, — жаль, что этот ведущий специалист не имеет привычки общаться с клиентами, пары его тирад, пожалуй, хватило бы чтоб сознание господина Аристарха немного прояснилось».

Потом я вспомнила налитый ненавистью взгляд и подумала — нет, не жаль.

— Но вы ведь не станете спорить с тем, что сервы создавались как орудие убийства? Разве это не могло предопределить их характер?

— О, естественно, что вы вспомнили о боевых дроидах. В этом нет ничего удивительного, это были первые существа, оснащенные церебрусом в привычном нам виде. Однако дело в том, что их церебрус в корне отличается от церебруса домашних сервов. Еще одиннадцать лет назад, когда мысль создавать выносливых и безотказных слуг для дома только появилась, имперская канцелярия проявила недюжинную настойчивость чтобы выяснить, не несет ли это потенциальной опасности. В церебрусе домашних сервов отсутствует целый отдел, отвечающий за агрессию и оценку опасности. Именно поэтому наши слуги не опасней табуретки — они просто не понимают значения агрессии, не видят ее и не могут воспроизвести.

— Лоботомированные преступники, — тихо пробормотал Аристарх. — И вы хотите сказать, что «боевой» церебрус не может встретиться в городе?

— О, они, конечно, используются, но только не на цивильных моделях. «Боевые», как вы выразились, сервы, а на самом деле просто их младшие братья, используются для некоторых… м-ммм… специфических работ. Охрана заключенных, уничтожение грызунов, что-то еще в том же духе. В общем, такие сервы запрещены к свободной продаже и уж точно недоступны обычным гражданам.

— Не могу сказать, что это меня успокоило.

— Простите, я занимаюсь ремонтом вещей, а не успокоительными беседами.

Прозвучало в меру резко, Аристарх быстро заморгал. Точно только сейчас сообразил, что попусту тратит чужое время.

— Я понимаю, видимо мой визит выглядит немного странно.

— Боюсь, в этой ситуации мы вам помочь не сможем. Если ваши подозрения на счет серва действительны имеют основания, возможно лучше обратиться в префектуру. Они пришлют следователя и м-мм… К примеру, дезактивируют его и увезут на проверку. И, конечно, стоит обратиться к производителю. Тут уж не до претензий по гарантийному обслуживанию. Уверяю, никакой компании не понравится слава производителя механических убийц.

— Это разумно, — согласился Аристарх, — но есть одно обстоятельство.

Господин Аристарх опять немного побледнел. Бледнел он некрасиво, как-то по-чахоточному, болезненной белизной. Впрочем, он изначально имел болезненный вид.

— Я не могу обратиться за помощью ни в одну имперскую организацию. Милицианты и префектура исключены совершенно. На данный момент о моей проблеме известно только вам и никому больше.

— Это почему же? — Христофор удивленно поднял на клиента глаза, потом внезапно нахмурился. — Так, понимаю. Господин Аристарх, у меня возникло ощущение, что вы уже в изрядной степени злоупотребили нашим доверием и служебным долгом. Если вы надеетесь на помощь, сообщите все, что необходимо. Без обиняков.

— Именно это я и собирался сделать, господин Ласкарис.

— Тогда я вас слушаю.

— Дело в том, что серв… он краденый. Понимаю, это звучит странно… — Аристарх сцепил ладони так, что и они побелели. — Это естественно…

— Да, — сухо сказал Христофор. — Очень странно. Но вы продолжайте.

— Я был вынужден так поступить. Это сложная история.

— Я сталкивался с ситуацией, когда злоумышленников интересовал мой бумажник или же хронометр, но, клянусь стенами этого дома, еще никогда меня не вынуждали силой к таким странным поступкам, как приобретение серва! Nota bene!

— Я прекрасно понимаю, что совершил ошибку. Что ж, за эту ошибку мне еще предстоит раскаиваться. Все дело в моей супруге.

— Она похищает сервов? — наиграно удивился Христофор. Я едва удержалась от того чтоб фыркнуть. Без сомнения, теперь Христофор в его обычной язвительной манере мстил клиенту за потраченное время и неискренность. И судя по тому, как выглядел в этот момент Аристарх, манера эта была чрезвычайно болезненна. — И вы знали об этом ее увлечении до того, как заключили брак?

— Нет! Супруга ни о чем не подозревает. Виноват лишь я. Видите ли, господин Ласкарис, жизнь в городе не проста для нее. Елена принадлежит уважаемому и в прошлом весьма знатному роду. Не подумайте, что она избалована собственным происхождением, наоборот, она чрезвычайно скромна, но есть вещи, к которым трудно привыкнуть в Трапезунде. К примеру, вся наша прислуга состоит… увы, состояла из бедняжки Лукреции. Она была уже немолода и еле успевала по хозяйству, нанять же еще людей мне было затруднительно финансово. Вы знаете, во сколько сейчас обходится хорошая прислуга… И Елена решила, что нам нужен серв. Во-первых, он не требует ни еды, ни платы, во-вторых вынослив и не капризен. Ну и, к тому же, у всех наших знакомых давно есть сервы. Это своего рода символ состоятельности и обустроенного быта. Глупейший стереотип, но как он укоренился!.. Елена решила, что нам обязательно нужен серв. Месяц или два я сопротивлялся, но затем понял, что уступить ее просьбам проще, чем продолжать упорствовать. Однако, как оказалось, современный серв весьма недешев. Несмотря на то, что моя служба приносит определенный доход, на то чтоб выплатить полностью сумму за серва мне пришлось бы работать два или три месяца.

— И вы решили, что купить краденного серва менее накладно. Логично.

— И я впервые в жизни пошел на преступление против совести. У меня нет опыта в подобного рода делах, да и откуда он у меня, но вышло все очень быстро. Я лишь кинул слово по определенных каналам, и уже через несколько дней на меня вышел человек.

— Продавец краденного?

— Да. Он провернул все профессионально. Я не видел его лица, не знал имени. Он привез мне этого проклятого серва, взял деньги и исчез. Очень быстро. Супруга была чрезвычайно рада, да я и сам не беспокоился до тех пор… Я уже рассказывал, что побудило меня впервые придти к вам. С тех пор не проходит и дня чтобы я не пожалел о своем поступке. Однако сожаление здесь уже бесполезно.

— Скупка краденного не считается тяжким преступлением, — сказала я осторожно. — И тут нет отягчающих обстоятельств. Уверена, если вы сами сообщите в префектуру, можно будет избежать серьезных последствий. Конечно, серва конфискуют, но, кажется, вы по этому поводу не сильно опечалитесь?.. Наверно, штраф, полгода или год условного осуждения…

— Нет! — Аристарх покосился на меня, точно только сейчас заметил за рациометром. — Это совершенно исключено.

Его спесь разозлила меня.

— Это наипростейший выход! Вы пришли за помощью, поэтому я вам ее и оказываю. Поверьте, играть с правосудием очень напряжно и в конечном итоге не выгодно. Лучше закончить это сразу.

— Вы не понимаете. Я готов на наказание. Пусть штраф, пусть осуждение! Пусть. По сравнению с тем, что я сделал, это уже не станет для меня позорным. Дело в моей службе. Учредители кредитного общества, где я служу, крайне щепетильно относятся к такого рода вещам. Вы представляете себе ситуацию — младший финансовый инспектор осужден за скупку краденного?! Колоссальный скандал. Я потеряю работу. А ведь у меня еще выплаты по страховому полису, рента за дом… Исключено!

— Значит, вы ничего не сказали милициантам?

— Мне пришлось подтвердить их версию о ночном грабителе. Про серва они даже и не подумали.

Христофор вновь наполнил стопку черной жидкостью из бутылки, но гостью предлагать не стал — коротко выдохнув, в молчании выпил сам.

— Мои работники уже проводили проверку серва. Они не нашли никаких неисправностей. Вы считаете, что они смогут отремонтировать то, чего даже не видят?

— Не отремонтировать. Просто отключить серва. Навсегда. Дезактивировать или как там…

— Вы настолько уверены в порочности его церебруса?

— Я не чародей и не специалист по сервам. Однако полностью я уверен лишь в том, что не хочу жить под одной крышей с этим… существом. Отключите его. Потом делайте с ним что заблагорассудится. Закопайте, разберите на запчасти, взорвите. Но уберите его из моего дома.

— Это не такая уж пустячная услуга, — заметил Христофор. — Я уже упоминал, что префектура Трапезунда, да и вообще Халдейской феммы, крайне щепетильна во всем, что касается сервов. Любая дезактивация и утилизация серва разрешается только с согласия специальной комиссии после нескольких экспертиз весьма глубокого уровня.

— Столько мороки из-за куска железа?

— Представьте, сколько мороки может возникнуть у вас, если нарушить процедуру. Власти чертовски не любят, когда сервы оказываются на черном рынке, где криминальные чародеи штампуют из них торговцев опиумом, убийц и охранников. Это оправданно.

— Я… я понимаю, — Аристарх сухо неприятно кашлянул. — И готов оплатить.

— Расценки будут весьма высоки, — медленно сказал Христофор, — это нелегальная работа и она оплачивается по особому тарифу.

— Двадцать имперских солидов.

Христофор пожевал губами.

— Вы полагаете это достаточная цена чтобы мои люди рисковали собственной свободой?

От злости слюна во рту стала едкой, как от хины. Проклятый старый скряга! Не моргнув глазом он готов затащить всех нас скопом в преступление и при этом не скромничая торгуется за наши же шеи! В сердце появился мятный холодок, подумалось, что если префектура и в самом деле узнает про эту сделку, это будет…

— Тридцать, — поколебавшись, сказал Аристарх, — но я хочу чтоб сегодня же серв исчез из моего дома.

— Боюсь, это маловероятно. Ваш серв стоит на учете и чтобы подделать нужные бумаги может уйти порядочно времени.

— Сколько?

— Полагаю, я управлюсь за два дня.

— Вы хотите сказать, что мне придется еще не менее суток терпеть рядом с собой убийцу?

Побледневшее лицо клиента пошло теперь уже малиновыми пятнами.

— Успокойтесь. Во-первых, вы упоминали про чулан. Заприте серва там и не открывайте до того как все будет готово.

— Вы видели его руки? У него силы как у трактуса! Что ему деревянная дверь?..

— Но он никогда не выходил по собственной воле оттуда, не так ли?

— Это верно. В последний раз засов был отперт снаружи.

— Вот и отлично. Даже если ваш серв все-таки опасен — а, это, напомню, пока еще неподтвержденная и очень зыбкая теория — лично вам и вашей супруге ничто не грозит. Кроме того, — Христофор сделал многозначительную паузу. — Сегодня же у вас опять побывают мои люди.

— Еще одна проверка?

— Именно. На этот раз наиболее полная в таких условиях.

— От нее будет толк?

— Кто знает, господин Аристарх, кто знает. Этого заранее угадать невозможно.

— Хорошо. Не могу сказать, что вы меня успокоили, однако дело определенно сдвинулось с мертвой точки. Я буду вас ждать.

Аристарх сдержанно попрощался, неожиданно отвесил мне короткий поклон, и вышел.

Христофор задумчиво наполнил еще одну рюмку. Судя по тому, как он застыл, вглядываясь в непроглядную черную жидкость, я была забыта и предоставлена самой себе. Опрокинув рюмку в себя, Христофор с удовольствием крякнул и стал массировать виски. Внешне он ничуть не переменился, если не считать поалевших губ.

— Помогает? — спросила я едко. — Настойка на таврийских травах. Хорошее средство от нервов, я слышала.

Но пробить иронией старика Ласкариса было не проще, чем станцевать с Буцефалом венский вальс.

Он покосился на рюмку.

— Это-то?.. Да нет, вздор, обычный ром, чуть красителя для цвету да тоник. Угостить?

— Благодарю. Как ваш юрист я должна сообщить вам, что эта сделка с клиентом определенно противоречит законодательству. Это преступление против власти, и достаточно серьезное.

Христофор ничуть не обеспокоился. Я ожидала, что резкая отповедь хоть немного его смутит, он залебезит, начнет рассуждать о том, что такое закон и что в сравнении с ним человеческая жизнь… Однако ничего подобного делать он не стал.

— Во сколько это может нам обойтись? — спросил он просто.

Я смутилась — вопрос был поставлен резко и прямо.

— От трех лет до шести, полагаю.

— Ага. Ну ничего, это вполне, вполне… Итак, дорогая Таис, дождитесь Марка и езжайте по известному вам адресу. Я телевоксирую Киру, наверняка этот бездельник еще дрыхнет в своей комнате.

— Значит, про проверку — вы это серьезно?

— Разумеется. Я дам инструкции Киру залезть в церебрус этой консервной банки с головой и копать там так тщательно, как это вообще только возможно.

— Если вы действительно верите в то, что Кир сможет что-то найти, к чему опять мы с Марком? Снова костюмированное представление на публику? Только вот Марк паршиво выглядит в качестве чародея, а юрист при преступной группе и подавно не к месту.

Христофор прикрыл глаза, погладил дряблые веки.

— Таис, деточка, — сказал он, — если дело в действительности настолько серьезно, а я, как уже говорил, вполне это допускаю, балаган заканчивается. Я еще слишком молод для того чтобы провести следующие лет шесть в застенках трапезундского стратига. Вы с Маркусом поможете Киру. Да, я знаю, что в вас обоих чародейского таланта не больше, чем в этом столе. Но он вам и ни к чему. Вы чертовски, чертовски наблюдательны, Таис. У вас мозг юриста, а взгляд цепкий и внимательный. Вы можете увидеть то, что эти два остолопа сочтут нестоящим и не имеющим значения.

Неожиданная похвала не принесла удовольствия.

— Значит, я отправляюсь в роли следователя? Интересно. Ну а Марк?

— А Маркус будет следить за тем чтоб вам с Киром не свернули шеи, — неожиданно серьезно сказал Христофор. — Я не знаю, насколько опасен может быть этот серв, но рисковать вашими головами не собираюсь. В конце концов на содержание ваших жизней у меня уходит прорва денег!

— Марк — наш охранник? — удивилась я.

— Это основное, из-за чего я держу его в доме. На стол он подает все равно весьма паршиво, — Христофор усмехнулся. — Но вы можете доверять ему свою спину без опасений. Он не раз спасал задницу Кира, когда тот увлекался. Не помню, говорил ли я, что ремонт зачарованных вещей подчас не безопасен.

— Не говорили. Но я уже начала замечать. Спасибо.

Я встала из-за стола и сделала несколько шагов по направлению к двери. Однако остановилась, не коснувшись ручки. Христофор, чье внимание, казалось, вновь было поглощено бутылью с настойкой таврийских трав, почувствовал мое присутствие.

— Что-то еще, дорогая Таис?

— Да. Кир.

— Бог мой, с ним-то что? — поинтересовался Христофор со сдерживаемым раздражением. — Он сказал вам что-то нелицеприятное? Украл завтрак? Я удержу из его жалованья.

— Он… нет. То есть он, конечно, говорил разные вещи… Нет-нет, я не обижаюсь на него. Просто я не могу этого понять. И это, конечно, сказывается на работе. Он странный, Кир.

— Ничего удивительного. Не думаю, что во всей Ромейской империи он способен сжиться хоть с кем-нибудь, — вздохнул Христофор. — Из всех людей, что я повидал в жизни, Кир несомненно обладает самым полным перечнем всех возможных человеческих грехов. Я и не ожидал, что вы с ним сразу сработаетесь.

— Я пытаюсь, но…

— Для того чтоб сосуществовать с Киром надо знать кое-что. С ним нельзя найти общий язык. Его нельзя понять. Ему нельзя привить уважение, его нельзя устыдить, соблазнить или напугать. Его можно только терпеть. Окружение Кира — это люди, овладевшие этим умением в разной степени. Однако парень интуитивный, редкий тип чародея. И я действительно его ценю. Исчерпывающе?

— Почти. Иногда мне кажется, что мы с ним понимаем друг друга, но в следующий момент он делает или говорит такое, что я едва себя сдерживаю.

— Да, он непредсказуем как сиракузский ураган. Еще одна милая черта, ничего особенного.

— И мне почему-то кажется, — говорить было все труднее, во рту стало сухо, — что он меня ненавидит. Как-то по-особенному. Сперва я подумала, что он так относится к новым сослуживцам. Но это не так. Может, это моя мнительность, но мне кажется, что меня он не терпит. Я даже спиной чувствую его взгляд.

— Таис, я же сказал вам…

— Я не понимаю этого, — сказала я твердо, — и если не пойму, боюсь, работать в такой ситуации не смогу. Для меня это важно. Я не могу постоянно чувствовать эту ненависть. Вы, может, и привыкли, я — нет. Объясните мне, в чем дело. Если я пойму причину, возможно я смогу что-нибудь сделать.

— Женщины… — Христофор зло хрустнул подагрическими пальцами. — Женщины! Aut odit, aut amat mulier, nihil est tertium![15] Как сложно с вами, существами столь же непонятными и непостоянными как эфир… Nihil!..

— Извольте изъясняться п-по-человечески, — сказала я сквозь зубы. — Если не хотите оскорбить меня. Дело ведь не в том, что я женщина!

— В том, — мрачно сказал Христофор, уставившись на меня. — Именно в том! В том, что вы женщина. В том, что Кир женщина. В том, что вы все способны довести меня до мигрени своими вечными склоками!

— Кир — женщина? — злость как-то сразу пропала. — Но… Как это? Марк говорил…

— Марк говорил… — передразнил Христофор сердито, однако, остывая. — Что он вам говорил? Что Кир мужчина? И чтоб вы никогда не думали шутить или говорить на эту тему?

— Да… Именно так.

— Разумеется. Он вам не соврал, но в то же время не сказал и правды. Похоже на него. Иногда он воспринимает тайну Кира как собственную. Дело в том… Уффф. С нервами у вас все в порядке? Обмороков не будет? Может, рому?.. Ладно. В общем, — Христофор набрал побольше воздуха в грудь, — Кир — женщина.

— Но позвольте…

— Но в то же время мужчина.

— То есть он гермафродит?

— Глупости. Ничего такого я не говорил! И слава Богу, что ничего такого не услышал сам Кир! Он — мужчина, и он — женщина.

Я почувствовала легкое головокружение.

Если худшие предположения сбудутся и господину Аристарху придет время ехать в желтый дом, лучшего обиталища для него и придумать будет нельзя. Они тут все сумасшедшие. Полный дом.

— Мужчина и… и женщина? — спросила я слабым голосом.

— Да. В этом вся история. Маркус не рассказывал?

— Он говорил что-то. Про то, что Киру пришлось в юности пережить сильное потрясение. Или несчастный случай. Что-то такое.

— Да, на несчастный случай это, пожалуй, похоже больше всего, — Христофор налил себе еще одну рюмку, но пить не стал, покрутил ее в пальцах. — Если Кир узнает об этом разговоре, случится самое страшное со времен последней осады Константинополя, уж можете мне поверить. Но кое-что рассказать вам, вижу, все-таки необходимо. Кто знает, может вы и в самом деле научитесь не грызть друг другу глотки… Он был славным парнем, наш Кир. Рос без родителей. Не знаю, что именно с ними случилось, да Кир и не говорит на эту тему. Жил в приюте. С детства отличался любознательностью и определенным талантом во всем, что касалось чар. Интуитивно, как я уже говорил, а из таких детей получаются великолепные чародеи. Поступил в константинопольский университет, считался самым перспективных студиозусом за последние лет десять. Ему прочили блестящую карьеру, научное будущее, состояние. На первом курсе он разбирался в чарах на уровне магистра, а его научные работы были известны далеко за пределами Константинополя. У него были все качества, необходимые для успешной работы — упрямство, уверенность в своих силах, и то особенное благородство, выделяющее настоящего чародея. Благородство ученого. Будущее для мальчика из приюта блестящее, что ни говори. Работа на любой кафедре любого университета империи на выбор, слава одного из лучших чародеев своего времени, любящая жена — а от отсутствия женского внимания он не страдал — удовлетворяющее всем запросам жалованье. Судьба показал ему все это, поманила на золотую дорожку, ведущую к счастливому будущему, а потом… все закончилось, — Христофор щелкнул пальцами. — А ведь ему было только девятнадцать.

— Что случилось? — спросила я нетерпеливо. — Авария? Болезнь?

— Что-то среднее, дорогая Таис, что-то среднее. Маркус считает это несчастным случаем, а с Киром я никогда на эту тему не говорил…

— Да что же случилось?

— Неудачный эксперимент. Одна из работ Кира, на которые он возлагал большие надежды. Мне точно неизвестно, чего она касалась, хотя я собирал сведенья о прошлом Кира весьма кропотливо, кажется что-то вроде лечения женского бесплодия при помощи чар.

— Я даже не слышала о таком.

— Потому что работа не была доведена до конца. Кир допустил ошибку. Мне неизвестно, была эта ошибка серьезной или же мелким просчетом, его в ней была вина или нет. Единственное, что мне известно — работа незапланированно сорвалась. Кир всегда работал один, он одиночка по своей натуре. Так что он пробыл под излучением очень долго, прежде чем его обнаружили. В организме уже произошли необратимые изменения.

— Какого рода изменения?

— Я не врач, поэтому врядли смогу сказать что-то достоверно. Знаю лишь то, что с тех пор тело Кира, не изменив формально своего пола, обрело несколько… кхм… неоднозначные черты. В этом-то вы уже убедились.

— Но ведь он не превратился в женщину, правда? Такое невозможно даже при помощи чар…

— Нет. Он так и остался мужчиной и женщиной в едином теле. Нечто подобное можно получить, если ввести в мужское тело лошадиную дозу женских гормонов. Точнее, вводить постоянно, потому что эффект последней работы Кира был, увы, перманентен. И необратим. После этого он многими путями пытался вернуть себе прежний вид, но выяснилось, что природу нельзя обмануть больше одного раза. Кир словно мужчина, заточенный на всю жизнь в женском платье. И наибольшие мучение ему доставляет то, что он сам понимает произошедшее с ним.

— Так вот откуда все это… — прошептала я. — Он просто…

— …просто слишком упрям и зол чтобы смириться, — кивнул Христофор. — Ему кажется, что если он изо всех сил будет вести себя по-мужски, окружающие перестанут замечать его новую химерную женскую сущность.

— Жизнь женщины кажется ему столь ужасной?

— Кхм. Ну, фактически-то он все же мужчина. Несмотря на изменения тела и сознания.

— Вот почему он говорит таким странным голосом…

— Да, но у него это паршиво получается. Вот почему он носит рваные штаны. Почему неряшлив как поросенок. Почему ругается на каждом шагу. Он изо всех сил пытается доказать нам, что остался мужчиной. И сам из-за этого испытывает невероятные мучения.

— Но… А еда? Я имею в виду его аппетит. Это не связано?

— Тут все просто. — Христофор поморщился. — И аппетит ни при чем. Глупый ребенок просто не оставляет надежды набрать вес. В нем весу пуда три, но сколько он ни ест, не поправился и на фунт, так и остался худым как гимназистка. Его организм уже перестроился, так что все это обжорство приведет скорее к гастриту…

— Понимаю, почему он бросил университет.

— Сложно не понять. Произошедшее основательно выбило его из колеи. Ведь он не просто похудел, он и думать стал отчасти по-женски. Только не обижайтесь, Таис.

— И не думаю.

— Представьте себе, каково ужиться в одном мозгу мужчине и женщине. Мужские амбиции и женские стремления… Сиамские близнецы! Кир не мог больше работать. Его дар остался при нем, да и опыт не пропал, но с тех пор чародейство в полном смысле этого слова для него было закрыто. Нельзя постигать сложнейшую мудрость переплетения чар, если собственное сознание так и застыло, не найдя равновесия. И жить прежней жизнью он уже не мог. Его чрезмерная женственность, как бы он ни прятал ее, всегда оказывалась на поверхности, а это не лучшее свойство для человека даже в наш просвещенный век.

— Могу представить, за кого его принимали окружающие.

— Представляйте сколько угодно, только при нем ни полслова! Это очень подломило его. Привыкший со времен приюта к друзьям-студиозусам, коллегам, да и девушкам, черт возьми, он опять обнаружил себя одиночкой. Причем одиночкой, не способным органически сосуществовать с кем угодно. Это уже не приют, это одиночество навеки. Мужчины и женщины пугали его в равной мере — он сам не знал, чего ждать от своего тела — просто потому, что это тело принадлежит двум разным Кирам., которые никогда друг друга не поймут. И он сделал выбор. Не лучший, но единственно возможный.

— Заперся, — сказала я утвердительно, — спрятался ото всех. Бросил университет и ушел в крошечную контору, занимающуюся мелким ремонтом. Предпочел довести свою мужскую суть до абсурдного предела только для того чтоб никто не разглядел в нем и женское начало. Отличный выбор!

— Никто не говорит, что сам он от этого получает удовольствие. Но что делать. Через пару лет он научился как-то жить и ладить с нами. И если вы думаете, что получается у нас плохо, вы просто не видели его раньше.

— Значит, вот что вы имели в виду, когда говорили о женщинах.

— О да.

— Против меня взбунтовалось его женское начало?

— Я так думаю. Хоть Кир и пытается отчаянно казаться мужчиной, женское в нем неистребимо. И оно прорывается наружу, даже тогда, когда он сам не подозревает об этом. В нашем случае оказалось, что двум женщинам может стать тесно в одном доме, населенном, к тому же, преимущественно мужчинами.

— Вы про ревность? — потрясенно спросила я. — Серьезно?

Он кивнул, не улыбнувшись.

— Да. По факту Кир был единственной женщиной здесь на протяжении весьма долгого времени. Хотя и сам этого не замечал, понятно. Столкнувшись с неожиданной соперницей, бедняга совсем сбился с толку.

Я поперхнулась.

Соперница? Я соперница этому самодовольному хаму-неряхе?!

— И к сожаленью это ничуть не смешно, — сказал Христофор. Под его взглядом смеяться и в самом деле быстро расхотелось. — Я-то, признаться, рассчитывал, что со временем вы подружитесь. Полагал, в компании мужчин, к которой он не относится в полной мере, ему одиноко. А мучить его всю жизнь…

— Вот как. Так меня взяли на ставку подружки?

— Обратите внимание, — улыбнулся Христофор. — Когда вы злитесь, вы становитесь почти как Кир. Не замечали? Тот же самый ядовитый сарказм по поводу и без.

— Спасибо, — я осеклась, не зная, что еще сказать.

— Я взял вас не как женщину, если вас беспокоит это. Я взял вас как специалиста. И именно как специалист вы нужны в эту минуту. Как только прибудет Маркус, вы все втроем отправитесь к Аристарху. И будете выполнять каждый свою работу.

— Конечно. Могу я идти?

— Идите, Таис. — Христофор вновь откинулся на спинку кресла и протянул руку к рюмке.

В коридоре, точно позабытый и пыльный рыцарский доспех у стены, замер Буцефал. Он глядел в пол и выглядел бесконечно одиноким. И ничуть не страшным.

— Буц, — я потрогала его за колючую руку. — Среди всех этих психов можно жить, а? Как думаешь?

Буц поднял голову и некоторое время думал, внутри него что-то скрипело. Видимо, столь сложные вопросы ему еще не задавали. Ответа он так и не дал.

Да и ждала ли я его?

Первое, что я почувствовала, оказавшись в прихожей дома Аристарха — отчетливый и сильный запах карболки. От него меня неожиданно замутило, Марк понимающе кивнул и сразу пропустил меня в гостиную. Милицианты поработали на славу, убирая следы, по крайней мере в глаза ничего не бросилось кроме отсутствия половичка у порога. Только этот ужасный запах…

Госпожа Елена выглядела не лучшим образом — покрасневшие глаза и новая, только обозначившаяся, морщинка на высоком лбу ясно говорили о том, что дождливое серое утро и для нее выдалось не очень удачным. Нас она встретила без удивления.

Интересно, посвятил ли ее супруг в свою теорию? Если нет, отчего не удивлена нашим повторным визитом?

Кир, не удосужившись поздороваться, с мрачным видом прошествовал в гостиную. Настроение у него тоже было неважным, и скрывать это он и подавно не собирался. Во время поездки он вел себя как разбуженная гремучая змея, а яда в нем хватило бы, пожалуй, на все население города. Любое наше замечание выводило его из себя и автоматически накаляло ситуацию. Совестить же Кира было не полезнее, чем вить из песка веревку. Кончилось тем, что Марк остановил спиритоцикл у небольшого ресторанчика и купил Киру большую сочную бастурму. И все то, перед чем были бессильны любые слова, оказалось сломлено в один миг — всю оставшуюся дорогу Кир довольно урчал на заднем сиденье.

Оставив нас наедине с сервом, хозяйка удалилась, быть может даже с излишней поспешностью. Показалось ли мне или она и в самом деле смотрела на своего механического слугу с опаской? Что ж, видимо Аристарх все же рассказал ей о своих подозрениях.

Подойти к серву оказалось поначалу так же сложно, как и в первый раз. Хоть внешне он ничуть не переменился, да и перемениться не мог, все тот же стальной болван, оловянный солдатик с неаккуратно прорисованным лицом. Он невозмутимо возвышался посреди комнаты, этакая гротескная жутковатая статуя, бесстрастно глядел в стену своими глазами-фасетками.

Я представила себе, как он поднимает с тихим шипением свои огромные руки и обрушивает их на голову экономки. Полумрак коридора, едва нарушаемый трепетным светом стенного светильника. Тишина спящего дома. И тихое шипение стали. А потом треск.

Я осторожно, как бы невзначай, прикоснулась плечом к руке стоявшего рядом Марка. Тепло большого тела подействовало успокаивающе. Какой бы ни была опасность, реальной или гипотетической, Марк сможет меня защитить, это я чувствовала буквально кожей, каждой ее клеткой. Интересно, носит ли он револьвер?..

Прикосновение это, в другой ситуации выглядевшее бы неоднозначно, к счастью прошло незамеченным — едва войдя в комнату, Марк смотрел только на серва. Взгляд у него был напряженный, точно изучающий, нащупывающий. Наверно, такой взгляд бывает у солдата, поймавшего в перекрестье прицела зыбкий силуэт, но еще точно не уверенного, что перед ним враг.

Кир взглянул на серва лишь мельком и брезгливо. Он подошел к столу и стал выкладывать из серой сумки, висевшей за спиной, странные атрибуты своей профессии — какие-то черные усеченные пирамидки, которыя я прежде видела в его комнате, неправильные прозрачные цилиндры, внутри которых что-то мягко светилось, странно изогнутые стальные пластины.

— Руки чистые, — вдруг сказал Марк. Он все еще глядел на серва.

— Что? — не сразу сообразила я.

— Его руки. Если он разнес голову служанке так, что пришлось чистить всю прихожую, на руках должен остаться след. Кровь, волосы…

— Я уже смотрела.

— Сразу приступили к делу?

— Любой юрист немножко криминалист, — пошутила я, но шутка получилась неуклюжей и бесполезной, я вернулась к серьезному тону. — Это первое, на что я обратила внимание.

— В серва-убийцу я, может, еще и поверю, но в серва, который, убив человека, стирает с рук кровь и устраняет следы…

— Уже думала. Не то, — сказала я с сожалением. — Экономка не могла выйти на улицу с непокрытой головой. Из-за головного убора на руках серва могло не оказаться крови.

— Да, действительно…

— Конечно, полностью это определить сложно, тут не помешала бы экспертиза… Но экспертиза нам, понятно, не подходит. Придется замещать экспертов самостоятельно. А ты что-то чувствуешь, Кир?

Кир возился со своими чародейскими инструментами, выстраивал их в каком-то причудливом порядке на столе и что-то бормотал себе под нос. Отвлекать его от сложного процесса было не самой лучшей идеей.

— Чувствую. Чары говорят мне, что в этой комнате сейчас находятся два болтливых бездельника, которые мешают мне работать. Если вы свободны, можете поискать их, это поможет.

Как и в прошлый раз, Кир уселся по-турецки перед сервом. По сравнению с механическим слугой выглядел он крошечным и хрупким. Если серв вздумает убить его, ему даже не понадобятся руки, достаточно будет, если он просто упадет сверху. Но Кир не выглядел обеспокоенным — ни сейчас, во время транса, ни раньше. Возможно потому, что в присутствии Марка он ощущал то же, что и я. Уверенность. Безопасность. Защищенность.

Интересно, сколько раз эти двое рисковали жизнями по приказу Христофора? Сколько раз Кир садился вот так, чувствуя спиной присутствие невозмутимого Марка. Марка-защитника. Марка, готового придти на помощь в любую минуту. Марка, который всегда улыбается, даже в ответ на самые ядовитые остроты. Марка, который…

Понимание, все время щекотавшее мозг тонким ящеричным хвостиком, вдруг рухнуло на меня, едва не раздавив. И от ясности внезапно открывшейся картины перехватило дух — как если посмотреть с высоченного обрыва вниз.

«Он ревнует! Кир ревнует меня к Марку. Вот оно что! Ревность!»

Кир видит, как Марк смотрит на меня, как улыбается мне. Он чувствует, что Марк с моим приходом стал испытывать ко мне определенный интерес, пусть даже вежливый и абсолютно корректный, не выходящий за рамки коллеги и друга. И сердце, принадлежащее наполовину женщине, полыхнуло. Быть может, впервые. А Марк, верный Марк-защитник, Марк, который всегда рядом, вдруг стал чуточку, но дальше. Бедный Кир.

Мне и в самом деле стало его жаль. Быть мужчиной, но чувствовать себя женщиной, отчаянно этого стыдиться и калечить собственную жизнь в напрасной и тщетной попытке замаскировать мнимое уродство. И терять близкого человека только потому, что ничего ему не можешь дать. Видеть, как он становится все дальше.

— Таис…

— А?

— Я уж думал, вы тоже в транс впали, — засмеялся Марк, — у вас такое лицо было…

— Задумалась. Иногда я бываю до крайности рассеянной.

— Угу. И о чем вы думали сейчас?

— О том, где сейчас хозяйка дома.

— Если я не ослышался, она на кухне. Вы хотите ее увидеть?

— Совершенно напротив, — я усмехнулась. — В мои планы входит чтоб она нас не увидела, по крайней мере в ближайшую четверть часа. Пошли.

— Куда?

— На второй этаж.

— Зачем? — Марк смотрел на меня с глупым видом.

— Если не ошибаюсь, именно там находится кабинет хозяина. По крайней мере на первом этаже я его не встречала. Думаю, он наверху.

— Но хозяина не будет до вечера!

— Это-то и хорошо. Некоторые хозяева нервничают, когда их кабинет обыскивают в их же присутствии.

Теперь Марк удивился уже по-настоящему. Зеленые глаза распахнулись так, что чудом остались в глазницах.

— Вы… Я… Обыск?

Все-таки этот очаровательный балбес был до ужаса наивен в некоторых вещах. Что ж, иногда и юрист может удивить подмастерье чародея.

— Осмотр. Обыск — слишком протокольно звучит. Я собираюсь осмотреть его кабинет, да.

— Зачем?

— Сложно сказать. Можете называть это интуицией. У юристов всегда хорошая интуиция, следовало бы знать.

— И она всегда ведет стезей преступлений?

— Только по средам и пятницам. Ну, пошли же. Если вы верите интуиции чародея, не грех один раз поверить и мне, верно?

— Я просто не понимаю… — Марк не закончил.

— Ничего, я тоже. Господин Аристарх продемонстрировал нам, что может лгать, глядя в глаза, скрывать собственные преступления и искажать события. Кто знает, не осталось ли у него в запасе еще пары-тройки подобных сюрпризов?.. Учитывая, что мы помогаем ему в государственном преступлении, карающемся имперским законом, и наши жизни определенно зависят от него, нам лучше узнать о нем побольше.

— И что мы будем там искать?

— Понятия не имею, — отмахнулась я. — Документы, переписку, архивы… Пока Кир работает, мы свободны. Идемте же.

Марк послушно двинулся за мной к лестнице, лишь один раз оглянувшись на Кира. Кир сидел в прежней позе и ничего вокруг не замечал.

«Может, работа и в самом деле приносит ему удовольствие? — мелькнула глупая мысль. — Только в ней он может отключиться от окружающего мира. И делает, кажется, это с немалым удовольствием».

Мы поднялись по старой скрипучей лестнице на второй этаж. Отделка здесь была поскромнее, чем внизу, но все аккуратно и со вкусом. На полу не было ни пылинки. Врядли покойная служанка успела прибраться, скорее всего убирал серв. Я против воли обернулась, точно для того чтоб убедиться, что нас не преследует его грозная тень. Но серв ничуть не обеспокоился нашим исчезновением. В конце концов в его задачи не входила охрана дома.

— Здесь, — я остановилась около первой же двери.

— Тоже интуиция?

— Не обязательно. Это единственная дверь с замком здесь. Глупо запирать спальню или столовую.

— Вы очень внимательны.

— А вы весьма сильны. Сможете высадить эту дверь?

Марк серьезно посмотрел на дверь, оценивая толстенные дубовые доски и мощные петли.

— Сложно сказать…

— Не обращайте внимания, я шучу.

Я вынула из сумки тонкую длинную отмычку, похожую на джапонскую заколку для волос. Иногда я действительно носила ее в волосах.

— Ого, — пробормотал Марк. — Для юриста вы неплохо подготовлены. А взлом замков входит в учебные дисциплины университета или вы изучали его факультативно?

Я подмигнула ему и аккуратно вставила холодный стержень в замочную скважину.

— Этот предмет у меня был профильным. А если серьезно, в этом нет ничего особенного. Если изучаешь методы взлома и способы краж, рано или поздно обнаружишь в себе задатки начинающего медвежатника. Нас учили разбираться в теории взлома, мы изучали типы замков и отмычек, так что…

— Так что всегда носите с собой воровской инструмент?

— Это как раз случайность. По рассеянности я время от времени теряю ключи от дома. Приходится освежать навыки. Вот так… Ну вот и пожалуйста.

Замок щелкнул язычком, дверь послушно открылась. Марк лишь головой покачал.

— Впечатляет.

— Замок был старенький. К тому же самый обычный. Будь он зачарованным, я бы его не вскрыла. Заходите, что вы стоите?

В кабинете тоже было чисто и аккуратно, но удивительно неуютно. Конторский стол, три шкафа с документами, бюро — все это выглядело как комнатушка банковского клерка. Хозяин явно отделывал свой кабинет для работы, а не для досуга. И со вкусом у него тоже было не все в порядке.

— Уже ищем?

— Времени немного. Возьмите на себя шкафы, я примусь за остальное. Сейфа здесь нет, так что все важное должно быть на виду. И надеюсь господин Аристарх не утруждал себя сооружением тайников.

Разбираться с бумагами Аристарха было удобно, все документы лежали аккуратно, в строгом порядке, педантичность хозяина неизбежно сказывалась и здесь.

— Квитанции, сметы, счета… — бормотал Марк из-за шкафа, — от архитектора, от садовника, от бакалейщика… Студенческий аттестат, визитные карточки, старые даггеротипы…

— Мусор, — отозвалась я, — нам это ни к чему.

Стол оказался богаче на ценные находки, но ни одна из них вы выглядела интригующе. Брачное свидетельство, старое и потертое, с росписями супругов. Госпожа Елена и в самом деле оказалась из достаточно почтенного рода, мало известного в Ромейской империи, но определенно не самого последнего в Пруссии. Документы о праве собственности, купчая на дом, сертификаты, ценные бумаги.

— Есть страховой полис, — заметила я. — И на кругленькую сумму.

— Страховка от сумасшедших сервов? Не знал, что есть и такая услуга.

— Страховка жизни. Господин Аристарх весьма обстоятельно подошел к возможности своей смерти. Но к серву это отношения не имеет, полису уже полгода.

— Инсценировка? — предположил Марк, не отрываясь от бумаг.

— Как это?

— Ну, как… Застраховал свою голову, а потом сымитировал смерть от рук рехнувшегося серва. Опознать никто не сможет — сама голова, понятно, в щепки… Безутешная вдова получает приличную кучу солидов и отбывает за пределы феммы, где ее поджидает покойный супруг с новыми документами. Это не реалистично?

— Чаще всего такое случается в дешевых пьесах да в радиофонических спектаклях, как ни странно. А нас, выходит, пригласили как свидетелей?

— Вроде того. Если что, под присягой покажем, мол, господин Аристарх, увы, покойный, еще за неделю до собственной кончины предвидел нападение серва-убийцы, просил помощи… Два трупа с размозженными головами, серв деактивирован и для экспертизы уже непригоден, все налицо…

Я задумалась.

— Складная версия. Но смерть служанки не вписывается. И, кроме того, для этого Аристарху пришлось бы внести изменения в церебрус серва, изменения чрезвычайно серьезные, как я понимаю, чтоб превратить его в послушного убийцу. А это не кажется мне вероятным.

— Да, вы правы, это звучит сомнительно. Кир не обнаружил никаких отклонений, пока по крайней мере.

— Ну и, конечно, не было никакой нужды с приобретением краденного серва. Сгодился бы любой, цена в данном случае роли бы не играла, учитывая итоговую выгоду. Нет, не думаю, что Аристарх всерьез готовился к чему-то подобному.

— Завещания нет?

— К чему оно?

— Ну, в дешевых пьесах и в радиофонических спектаклях, откуда я черпаю информацию о преступлениях, там обычно содержится самое главное.

— Завещания нет. Так что по действующему законодательству все наследство господина Аристарха в случае его кончины перейдет к ныне живущим родственникам. Сперва родственники первой ступени, потом… А, к чему вам это.

— И много у него родственников?

— Упоминания о живых родственниках пока не попадались. Но налицо супруга.

— Не могу сказать, что она похожа на хладнокровного убийцу.

— Как и на чародея, способного работать с церебрусом. У вас что-то есть?

— Ничего.

— У меня тоже. Значит, отступаем.

— С пустыми руками?

— Иногда отсутствие находок — уже находка. В любом случае здесь нам искать больше нечего. Считайте, интуиция юриста поторопилась.

Убедившись, что в кабинете не осталось следов нашего присутствия, а документы разложены по-прежнему ровно, мы ретировались за дверь. Еще один щелчок — и дверь мягко закрылась. Отмычка вернулась на свое место.

— Кстати, вам не известно, что такое ГСТО? — спросила я, когда мы спускались по лестнице.

— Откуда это?

— Наклейка с этими буквам была когда-то на корпусе серва. Я подумала, что было бы крайне удачно найти его законного владельца. Если это, конечно, касается владельца.

— Не знаю, — признался Марк. — Может быть что угодно. Городская Служба Транспортного Отдела или Государственный Сельскохозяйственный…

— Ладно, тогда забудем пока об этом. Кем бы ни был владелец серва, сам серв нам пока интересней. Подождем, что скажет Кир.

Кир пробудился лишь часа через пол, когда мы уже вдоволь насиделись на неудобных кожаных диванчиках и выпили дешевого египетского кофе, принесенного лично хозяйкой. Напряженная работа не прошла для юного чародея даром, выглядел он осунувшимся, едва ли не изможденным, лицо стало мокрым от пота.

— Ржавая железяка… — пробормотал он, с трудом ворочая языком. — Ковыряться в ней то же самое, что спускаться в канализацию… Это кофе?

Марк заботливо протянул ему чашку, Кир сделал несколько глотков и выражение его лица стало более осмысленное.

— Ты нашел что-то? — спросила я, сдерживая нетерпение.

Кажется, Кир слишком устал для привычной пикировки или острот. На меня взглянул равнодушно.

— Полезного — ничего. Чтобы полностью залезть в его церебрус мне надо оборудование. Много оборудования, а не полевой набор, — он с досадой смел в сумку все свои инструменты. — Мы должны отвезти его к нам.

— Пока это невозможно, — сказал Марк. — Надо узнать мнение Христофора, да и спиритоцикл мой его не выдержит. Ну и перевозить среди бела дня краденного серва тоже немного небезопасно, я думаю.

— Если ты начнешь думать, Христо придется платить тебе двойную ставку — за совместительство, — проворчал Кир уже привычным голосом. — Я могу сказать, что церебрус действует в полном соответствии с нормальным церебрусом нормального серва. Грубо говоря, мышление серва вполне логично и признаков неадекватности я не вижу.

— Может, есть что-то нестандартное в самом церебрусе?

— Например?

— Не знаю. Что-нибудь.

— Ни черта нет. Это не церебрус военного образца, если тебе это интересно, вполне стандартная, хоть и устаревшая, модель. Оборудована, кстати, не так паршиво, как я ожидал, есть даже БП, что на этих моделях редкость. Видимо, предыдущий хозяин вложил в этого чурбана прилично денег.

— А что такое БП? — спросила я.

— БП, дорогая Таис, это блок памяти. Я думал, это известно такому крупному специалисту по сервам, как вы.

— Памяти?..

— Да, — устало сказал Кир. — Вполне стандартный модуль. Сейчас его ставят практически на все модели, но во времена «СД-5» это еще было новинкой, можно так сказать.

— Он как-то влияет на… на поведение серва? На церебрус?

— И да и нет. Он не оказывает влияния на мышление, скорее моторика… Обычный серв всегда будет услужлив, выполняя приказ, он не разбирает, кто его отдал, поскольку не способен узнать хозяина. Ему достаточно того, что перед ним человек, а приказы человека имеют абсолютный приоритет. Серв не может даже запомнить дом, где служит, каждый раз он прокладывает свой путь как впервые. У церебруса нет долговременной памяти. Это всего лишь исполнительный стальной раб, не разумнее кофеварки. БП позволяет придать этим балбесам хоть кусочек памяти. Они уже могут запоминать, где лежит ваша любимая трубка, каким сервизом сервировать стол, как закрывать окна во время дождя… Минимум, примитив, но облегчает жизнь хозяину. Сперва БП начали ставить не на цивильных сервов, а на тех, что трудились на всякого рода фабриках. Там от серва часто требуется не бездумное исполнение простейших команд, а какие-то относительно сложные действия. С ним сервы запоминали, какой рубильник надо дернуть в случае тревоги, в какие цеха нельзя заходить и так далее. Со временем его начали ставить и на домашних сервов.

— Значит, наш Карл способен на сложные действия?

— Не способен. БП по-своему тоже сложная штука. Серв не может поменять хозяина, дом, образ жизни и все остальное, но при этом остаться со старым блоком. Старая память будет мешать ему. В таких случаях специалисты — обычно чародеи фирмы-производителя — заменяют БП или отключают его.

— Аристарх определенно не вызывал специалистов, — сказал Марк. — Значит, сменить БП было некому?

— Это не наша проблема, — отмахнулся Кир. — У краденных сервов БП обычно просто отключают. У кого бы ни служил наш друг прежде, старая память не должна мешать ему. И уж точно старая память не подсказывала ему убить служанку. Разве что его предыдущий хозяин имел привычку забивать по одной-две служанки в день. Вы не знаете, в Трапезунде где-нибудь есть фабрика по забою служанок?..

— ГСТО, — Марк не улыбнулся шутке. — Ты знаешь, что это? Возможно, наш друг Карл служил прежде именно там.

Неожиданная мысль мягко клюнула в висок.

— А если… — я даже подалась вперед. — А если ГСТО — это какой-то военный объект? Или боевой отряд? Привычки, заложенные в блоке памяти, серв мог вспомнить, ведь так? Что если убийство людей было его работой?

Кир только поморщился.

— Исключено. Модели серии «СД» сертифицированы только для использования в пределах города, на работах, не связанных с военным, взрывным, инженерным или каким-нибудь еще потенциально опасным делом. Это домашние слуги, мажордомы, разносчики, курьеры, швейцары, привратники… Это не убийцы.

— Жаль. Это была хорошая версия.

— Если этот дурень, — Кир кивнул в сторону серва, — вдруг окажется убийцей, никто из присутствующих этому не обрадуется, уверяю тебя. В нем силы столько, что он может разорвать пополам быка.

— Ты, вроде, не очень-то испуган.

— Потому, что этот серв не убийца, — просто сказал Кир. — Я облазил его вдоль и поперек.

— Тогда кто убил служанку?

— Откуда мне знать? Но мне кажется, что Аристарх мог рассказать не все. Вообще весьма скользкий тип. То, что нам известно, может быть лишь верхним уровнем правды. А сколько их внизу?..

— Я тоже не спешу ему доверять. И что мы будем делать?

— Дезактивация. Полная, понятно.

— Серв умрет?

— Таис, дезактивация — это полное освобождение от чар. Корпус можно будет использовать, например, поставить вместо чучела в кабинете, но сам церебрус будет не ценнее дырявого футбольного мяча.

— Ты отключишь его сейчас?

Кир фыркнул.

— Госпожа юрист, ваше стремление засадить своих коллег в тюрьму прямо-таки похвально. Однако благодарю покорно. Я не имею права проводить дезактивацию. Пусть Христофор выправит свои липовые бумаги, подделает протокол осмотра и все прочее. Тогда я отключу его. Но не раньше.

— Значит, мы оставим на людей серва, который может быть опасен?

— Именно. Если тебя беспокоит их жизнь, можешь остаться тут и ночью оберегать их сон. Пусть съедут в гостиницу или наймут охранника. Идем, Марк!

Прежде чем уйти мы заперли серва в чулане, крохотной комнатушке размером чуть побольше платяного шкафа. Марк проверил, крепко ли сидит засов. Засов выглядел надежным, но если сила серва была такова, как уверял Кир, серьезным препятствием для обезумевшего серва он не станет — высадит одним ударом.

Перед тем, как дверь закрылась и тяжелый засов лег в пазы, я еще раз внимательно посмотрела в лицо серву, но, как и прежде, ничего ровным счетом не заметила и не почувствовала. Холодное псевдо-человеческое лицо ничего не выражало, по нему нельзя было понять, принадлежит ли оно кровожадному убийце с механическим сердцем или бездумному рабу. Интуиция была бессильна против зачарованного слуги.

Только когда дверь закрылась, когда мы с Киром и Марком вышли из дома, когда спиритоцикл чихнул двигателем и понес нас по узким трапезундским улочкам, набирая обороты, я поняла, отчего мне так неуютно было глядеть на металлическое лицо-маску. Это был страх. Страх встретиться взглядом с двумя забранными сеткой глазами.

Домой я вернулась куда раньше, чем собиралась. И дело не в том, что я спешила пораньше сбежать со службы в свой второй рабочий день. Когда мы подъехали к воротам конторы, Марк помрачнел. Мостовая перед домом была побита, точно ее обстреливали шрапнелью из пушки, калитка беспомощно повисла на одной петле, на носу одного из львов появилась глубокая вмятина. Следы разрушений обнаружились и в саду, хотя я не ожидала, что что-то кроме тропического урагана в состоянии ему повредить.

Пока мы с Марком сидели в спиритоцикле, в молчаливом удивлении разглядывая следы загадочной катастрофы, Кир проворно соскочил на землю и забежал в дом. Вернулся он быстро.

— Опять? — только и спросил его Марк.

— Ага, — беззаботно отозвался Кир. — Порядок.

— Проклятый пьяница! — Марк треснул здоровенным кулаком по боку спиритоцикла так, что металл жалобно запел. — Я же говорил! Говорил ему! Старый пройдоха… Опять!

— Что-то случилось? — осторожно спросила я.

— Уже случилось. Этот хитрый пьянчуга опять посылал Буцефала за вином! О боги… Я предупреждал его!

— Я смотрю, Буцефал не церемонился. Вот уж не думала, что он настолько неповоротлив!

— Это не Буц виноват, — устало сказал Марк. — А эта скотина Христо. Наверняка он отдал ему срочный приказ. Ляпнул что-то вроде «А ну быстро принеси мне бутылку!». А Буцу этого довольно. Все-таки он старый вояка, приказы понимает. А приказ с пометкой «срочно» подлежит моментальному исполнению без оглядки на разрушения и жертвы. Он бы и стену вынес, что ему, дураку… Кир, внутри все цело?

— Минус одна дверь, табурет и, кажется, что-то из посуды. Легко отделались.

— Да уж. В предыдущий раз Буцу пришло в голову, что он выиграет несколько ценных секунд для исполнения приказа, если проложит курс невзирая на складки местности. Такие тактические озарения редко приносят добро. В том случае он не учел, что складки местности служат нам домом и рабочим местом. Проломил две стены и забуксовал, когда едва не снес несущую… Ох и весело было. Ладно, вечером я схожу в трактир, посмотрю, все ли в порядке там. Буц мог и там набедокурить. А что шеф?

Кир презрительно улыбнулся.

— Пал. И, кажется, мы потеряли его надолго.

— Отлично. Тогда понятно, почему он сам не мог сходить за вином. В таком случае можно закрывать контору.

— Вы не работаете без Христофора?

— Нет. Клиентами занимается только он, это правило. Так что сегодня клиентов не будет. К их счастью. А мы можем отправиться по домам. Считайте это выходным.

— И много таких выходных получается? — не удержалась я.

— На небольшие каникулы набегает… Дня по три-четыре в месяц. Вас подбросить до дома?

— Нет, не стоит. Мне давно хотелось пройтись.

— Не буду настаивать, — от медовой улыбки Марка у меня даже скулы заныли.

И опять, как в доме Аристарха, захотелось к нему прикоснуться. Не слиться в поцелуе, а про стать рядом, чувствуя спиной его присутствие, ощущая тепло его большого сильного тела.

«Вот ведь дьяволенок, — подумала я, улыбаясь в ответ. — Мы знакомы два дня, а он уже ухмыляется, как кот при виде сметаны. Определенно, за этой бесхитростной улыбкой, берущей своим естественным очарованием, прячется хитрец и первый донжуан Трапезунда».

— Кстати, вы не оставите номер телевокса? — окликнул меня Марк, когда я уже отошла на несколько шагов.

Не удержался. Осторожный маневр? Попытка закрепиться на рубеже?

Я обернулась. Достаточно быстро чтоб увидеть стремительно темнеющее лицо Кира. Чародей метнул в меня ледяной взгляд, развернулся и скрылся за дверью. Кажется, Марк этого не заметил. Стоял и улыбался мне. Но в этот раз ответить на улыбку я отчего-то не смогла.

— У меня нет своего номера.

— Что ж, это не страшно, — Марк не очень огорчился. — Тогда запишите мой. Нельзя совсем без связи. Если что — звоните, я почти всегда дома.

Я записала его номер, вновь попрощалась и ушла, на этот раз уже не оглядываясь.

Вечер сгустился быстро, укрыв все за окном уютным тяжелым платком черного бархата. Еще минуту назад он лишь серел, как неуверенный туман, но повернешься к окну, а за стеклом уже темно — точно кто-то плеснул на город иссиня-черных густых чернил. Исчезли с тротуаров люди, пропали гремящие экипажи и тяжело пыхтящие трактусы, лишь изредка шуршали по мостовой колеса спешащего по своим ночным делам извозчика. Прошел фонарщик, зажигая фонари, вдоль улицы за ним тянулась вереница оранжевых огоньков.

Я зажгла лампу, обычную, без чар, от нее стало тепло и уютно, поставила чайник. На часах половина одиннадцатого, не так уж и поздно. Я любила на ночь выпить душистого чая, развалившись беспечно на диване с книжкой в руках. Глупость, конечно, но даже после крепкого чая сон у меня всегда был отличный. Мама говорила — это от давления…

Но чтение не шло. Книги одна за другой шлепались на стол, иные даже и не открытые. Ровные строки вызывали усталость одним своим видом, меня хватало не больше, чем на страницу. Предал меня и сон. Полчаса покрутившись на невыносимо горячей подушке, я вновь зажгла свет и заварила еще чая.

На кухне можно было разжиться печеньем, я как раз купила свежего в пекарне по пути с работы. Конечно, есть на ночь глядя не очень-то полезно, но чем еще занять бестолковую мятущуюся душу?..

Обманывать себя не было никакой нужды, и это вернейшее средство от душевных волнений в этот раз было бессильно. Я знала причину.

— Ты истеричка, — сказала я зеркалу в серванте. — Смешная взбаламошенная истеричка.

Зеркало из серванта ничего не ответило, но лицо в нем определенно было кислым, красноречивей любого ответа. Отчего-то захотелось треснуть его в нос.

Где-то сейчас, далеко от меня, на другом конце города, в полной темноте стоял железный человек. Грубое подобие настоящего человека, молчаливый слуга с равнодушным лицом, подобие жизни в котором поддерживает лишь клубок чар в груди. Стоял и ждал.

«Сейчас заведешь сама себя, — подумала я зло и стала нарочито медленно наполнять чайник, — умеешь ведь, дура. И будут тебе нарочно сниться разбитые головы и кровь на стенах. А если повезет — так еще и преследующий серв, размахивающий пудовыми кулаками.»

Надо прекратить мучать себя напрасными мыслями. Людям ничего не грозит. Ночь в одном доме с убийцей — неприятно, но в конце концов не смертельно, каким бы жестоким каламбуром это не звучало. В конце концов вина серва совсем не доказана! Может быть, имела место какая-нибудь трагическая случайность, приведшая к смерти служанки? Например, серв разбил ей голову случайно, выполняя какой-то ее приказ. Но какой?.. И зачем отдавать приказы запертому серву, если собираешься выходить и уже открыла дверь?.. Нелепо. Или, скажем, служанка сделала что-то такое, что несовместимо с представлениями серва об окружающем мире. Ну и что же? Плюнула ему в лицо? Сервы не обижаются. Ударила? Сервы не чувствуют боли и у них нет инстинкта самосохранения. Что тогда?

Чайник на керосиновой плитке закипал долго. Я достала чашку — любимую чашку с отбитой много лет назад ручкой, внутри персиковую, снаружи розовую с золотой полоской. Отмерила заварки, положила сахар. Пусть говорят, что сладкий чай убивает вкус, без сахара — только воду переводить. Насыпала в тарелку печенюшек.

Перекушу, посижу у камина, расслаблюсь и лягу спать. Просплю до самого утра не пошевелившись, а утром уж все будет в порядке. Христофор выправит свои бумаги, Кир отключит серва и молчаливый великан навеки исчезнет из жизни Аристарха и из воспоминаний одной юной и чрезмерно впечатлительной особы, которой вечно больше всех надо.

Кому вообще выгодна была смерть служанки? Да никому. С хозяйкой жила душа в душу. Хозяин ее недолюбливал, но убивать женщину руками серва у себя в доме… извините. Аристарх определенно не дошел до этой стадии душевного расстройства. Выходит, Лукреция и в самом деле случайная жертва?

Чайник закипел, я заварила чай, подхватила горячую чашку, обмотав руку рукавом свитера и, обжигаясь и шипя, понесла в спальню, захватив и тарелку с печенюшками. Печенюшки выглядели соблазнительно — румяные, с глазурью, но усевшись на кровати, я долго смотрела сквозь них, размышляя о совсем других и совсем не соблазнительных вещах.

Криминалистику и криминальное право вел у нас в университете отставной милициант, чина которого я не помнила, но вот лицо запомнила очень хорошо — у него не было одного глаза. «Самое сложное в преступлении — умысел, — звучно говорил он, оглядывая аудиторию единственным, но очень строгим, глазом. — Любые следы поддаются расшифровке, это вопрос лишь техники и вашей компетенции. Любая организация расшифровывается. Ясный ум, терпение и опыт позволят вам видеть картину преступления так же ясно, как эти липы за окном. Но вот чего вы никогда не сможете увидеть — это умысла. Ведь иногда его не видит и сам преступник. Найдите умысел, первопричину, изначальное зло — и все преступление развяжется, как бечевка. Забудьте про него, уйдите в дебри экспертиз и свидетельских показаний — и вы ослепнете еще раньше, чем в папке появится первый протокол. Забудьте об окровавленных кинжалах и следах на подоконнике, выкиньте из головы протоколы вскрытия и допрос потерпевших. Первое, на что должен быть направлен ваш ум — на то, что понять, зачем было совершено это преступление.»

Легко рассуждать, меряя шагами пыльную аудиторию имперского университета. Да и какой из меня специалист… Я никогда не готовилась к роли криминального эксперта, даже криминальные предметы терпела лишь по необходимости. Умысел… Какой умысел может быть у существа, которое не способно думать? Какое преступление может планировать тот, кому не знакомо ни одно человеческое чувство?

Я рассеянно взяла печенюшку и макнула в чай. Аппетит запаздывал.

Сервы не обижаются. Не злятся. Не испытывают голода, стыда и ярости. Ни при каких условиях, так говорит Кир. Серву недоступно человеческое восприятие мира, ведь даже его человекоподобная форма создана намерено для иллюзорного сходства с нами, как и его примитивное лицо. Что могло подтолкнуть серва к убийству человека? Умысел, проклятый нечеловеческий умысел…

Конечно, пока я размышляла, печенюшка размокла и плюхнулась в чай.

— Diabolus! — прорычала я почти как Христофор.

Потом взяла ложечку и попыталась вынуть хитрую, мнгновенно раскисшую, печенюшку.

Мотив. Причина. Нет смысла гадать, если ты не в состоянии понять преступника. Стать им на минутку чтоб обрести его глаза.

Печенюшка болталась в чае, отказываясь вылезать, разламывалась, уходила на дно.

Стать преступником. Увидеть то, что видел он. Понять.

Непослушная печенюшка жалась к стенкам, убегая от ложки.

У любого преступления есть причина. Причина находится в преступнике. В преступнике.

Жалко как печенюшку, вкусная была, наверно…

Преступник.

Печенюшка.

Преступник.

Пече…

Мысль полыхнула в мозгу так ярко, что мне сперва показалось, что меня саму приложила тяжелая рука серва. Не было никакой мозаики, никаких разрозненных кусков, соединяющихся в единую картину. Не было никакой спадающей с глаз пелены. Пришло простое осознание, емкое и четкое, как свежий даггеротип. И страшное.

Печенюшки остались сиротливо лежать на тарелке. Я бросилась к двери, но вспомнила, что в халате, чертыхнулась, сорвала его, стала судорожно натягивать тунику. Который час? Одиннадцать?.. Дьявол, дьявол, дьявол… А папа говорил, что ругающаяся дама сродни пьяному матросу. Запутавшись ногой в чулке, я выдала тираду, способную свалить в обморок команду целого крейсера в полном составе.

Единственный аппарат телевокса в нашем доме стоял в холле. К счастью, в столь поздний час здесь не было ни души. Я схватила наушник, еще теплый после чьей-то руки, пахнущий лаком и чужими духами, щелкнула тумблером.

— Да? — сонно спросил в трубке женский голос.

Я продиктовала номер Марка. Даже записывать не пришлось, сама запомнила… О том, что подумает Марк, я в этот момент не думала.

— Слушаю, — внезапно сказал знакомый голос. Вроде не сонный, но с хрипотцой. Может, дремал?.. — Кто это?

— Это Таис. Хорошо, что поймала, — затараторила я, отчаянно сердясь на себя, но не в силах говорить сдержано и с расстановкой. — Срочно! До меня дошло. Я поняла. Серв, серв у Аристарха! Я поняла!

— Что, кто… Ничего не понимаю.

— Вы сможете заехать за мной? Это очень срочно. Аристарх в опасности!

Видимо, Марк оставил попытку разобраться в ситуации или же окончательно уверился в том, что нового юриста внезапно разбил мозговой паралич.

— Еду, — сказал он кратко и мрачно. — Ждите. Минут десять.

— У вас есть револьвер?

В трубке воцарилось молчание, нарушаемое лишь щелчками помех.

— Зачем?

— Не спрашивайте. Просто захватите с собой.

— Таис…

— И езжайте немедленно. Я жду!

На улице я была уже через две минуты. Через шесть минут, утробно завывая двигателем, из-за поворота показался спиритоцикл Марка. Я так обрадовалась ему, что едва не вскрикнула от радости. Марк же, напротив, даже не улыбнулся. Значит, все-таки спал…

— Что стряслось? — спросил он сразу, как только я оказалась в спиритоцикле. — Что это за ночные авантюры с револьверами?..

— Вы взяли? — перебила его я.

Марк неохотно кивнул. Под его тяжелым плащом на правом боку и в самом деле что-то выступало, точно туго набитый кошель.

— Едем к Аристарху. Жмите на полную! Если я права, то это последняя его ночь.

— Что за страсти… — проворчал Марк, поворачивая какой-то рычаг. — Может, растолкуете?

Спиритоцикл помчался по улице как огромная гудящая стальная стрела, корпус даже завибрировал от напряжения. Навстречу нам размытыми сполохами неслись фонари, они дробились в искры, встречаясь с каплями дождя на обзорном стекле, отчего казалось, что черное угрюмое трапезундское небо полыхает бесшумными снопами фейерверков.

— Времени нет, — сказала я. — Сейчас важно успеть. Расскажу все на месте.

— По-моему, что-то не то вы задумали, — сказал задумчиво Марк, напряженно глядя перед собой. — Если Аристарху и в самом деле угрожает опасность, куда проще вызвать милициантов. Кто мы по-вашему? Гвардия стратига? Наше дело — ремонт…

— Милициантов вызывать рано.

— Это отчего же?

— Долго объяснять.

— Или же вы не уверены в своей версии, так?

Хоть Марк и не смотрел на меня сейчас, лгать ему было сложно.

— Уверена, но не хочу спешить.

— Кстати, если вы думаете, что одного револьвера хватит чтоб успокоить разбушевавшегося серва…

— На счет этого можете не волноваться. По серву стрелять не придется. У нас сегодня другая добыча.

— А Кир? — не успокаивался Марк. — Мы ведь ни черта не смыслим в чарах!

Ого, он уже и чертыхаться начал! Значит, действительно нервничает.

— Он нам не понадобиться.

— Но серв…

— Забудьте про серва. Лучше прибавьте скорости.

Марк стиснул зубы и больше вопросов не задавал. К нашему счастью улицы в этот почти полуночный час были пусты, спиритоцикл шел на предельной скорости, незаметно пожирая целые кварталы. Страха скорости я не испытывала, было лишь горячее нетерпение в крови, точно в вену мне вставили капельницу с газированной водой, а на губах ощущался едкий привкус опасности.

У дома Аристарха Марк осадил свой механический экипаж так резко, что я едва не припечаталась лбом к стеклу, спас ремень. На нижнем этаже горел свет, но неяркий — судя по всему, хозяева уже собирались ко сну. Впрочем, Аристарх вроде бы говорил, что ложится довольно рано. Впрочем, сейчас это не играло роли. Мы должны были успеть.

Я схватила кольцо и застучала им по двери. Стук посреди ночной улицы вышел тревожный и суетливый, как карканье ворона. Марк покачал головой:

— Всыплет нам Христо завтра за такие авантюры.

Прошло не меньше минуты, прежде чем дверь отперли. И каждое мгновенье этой бесконечной минуты отдавалось в висках гулким сердечным ударом. Дверь распахнулась и в тускло освещенном из гостиной дверном проеме я увидела Аристарха и его супругу.

Елена была в платье, с книгой в руках, видимо еще не спала, Аристарх же оказался облачен в богато расшитый халат, в опущенной руке сжимал маленький черный револьвер.

— Бога ради, что это означает? — воскликнул Аристарх, увидев нас. — Что за визит? Я уж подумал… Проходите. Господин Ласкарис меня не предупреждал. Что-то случилось?

Чувствовалось, что нервное напряжение, владеющее им последний месяц и обострившееся до крайности, сказывается — руки его прыгали, голос звенел, лицо опять было в нехорошей чахоточной бледности. Бедный, бедный Аристарх. Все кругом уже готовы были записывать его в душевнобольные.

«Даже ты, — услужливо подсказала нарочито противным голосом совесть. — Даже ты.»

Договориться с совестью можно было и позже, Аристарх же желал получить объяснения незамедлительно.

— Мы приехали по поводу серва, — сказала я. — Можете считать, что ваша проблема решена.

— Вы пришли дезактивировать его? — с плохо скрываемой радостью воскликнул хозяин. — Хвала Константину!..

— Не совсем. Мы не будем его дезактивировать. Это не понадобится.

— Но я… Но мы же… Постойте!

— Давайте пройдем в гостиную, если вы не против. У нас впереди небольшой разговор.

Аристарх нетерпеливо пригласил нас в гостиную. Его супруга прошла следом. Как и Аристарх, она была взволнована необычным визитом, но видно было, что держит себя в руках. Женщины из высшего света часто дисциплинированы до крайности, как бы не рассуждали на этот счет колонки бульварной хроники. Вот и сейчас госпожа Елена была способна держать лицо, даже предложила нам чая, что прозвучало совсем неуместно.

В гостиной было по-прежнему, только лежало на кожаном диванчике, где еще недавно лежали мы с Марком, незаконченное рукоделие.

— Итак? — нетерпеливо спросил Аристарх, положив свой револьвер на каминную доску. — Говорите же!

— Еще рано. Дело в том, что тут присутствуют не все собеседники, которым будет интересно меня послушать. Вам не сложно пригласить и Карла?

Все трое — Марк, Елена, Аристарх — несколько секунд молча смотрели на меня. Марк — выпучив глаза, Аристарх в недоверчивом удивлении, Елена с вежливым нетерпением. Наверно, так обычно и смотрят на душевнобольных. Наверно, так мы прежде смотрели на Аристарха.

«Держись, Таис, — шепнула я себе мысленно. — Пусть пялятся. Посмотрим, какие у них будут глаза, когда ты выложишь последнюю карту».

— Да-да, позовите серва, — сказала я как ни в чем не бывало. — А ты, Марк, найди аппарат и телевоксируй пока Киру. Думаю, он еще не спит.

Жаль, я не подумала взять Кира с самого начала. От его чародейских фокусов здесь толку не было, просто я хотела видеть его лицо в тот момент, когда он все услышит. Хотела увидеть, как ледяное презрение его серых глаз сменится растерянностью и досадой. Как будет выглядеть Кир, талантливый чародей и первый специалист, когда поймет свою ошибку. И то, что его сделала девчонка.

Не месть. Просто шпилька в ответ, наверно это тоже очень по-женски, как сказал бы Христофор. Ну и плевать. Кир хочет быть мужчиной — так пусть привыкает держать удар!

— Чего? — буркнул из телевокса Кир. — Марк, ты пьян что ли?

Видимо, Марк настроил аппарат на громкое воспроизведение. Тем лучше. Связь была неважная, но слышно было сносно.

— Нет. Мы с Таис сейчас в доме Аристарха.

— Ого. Ну тогда вы или оба пьяны или оба рехнулись. Могу только это засвидетельствовать, раз уж оторвали от дел.

— Сейчас не до шуточек. У Таис есть идея. Она хочет чтоб ты тоже послушал.

— У Таис? Идея? — на том конце провода устало вздохнули. — Тогда очень хорошо, что сообщили мне. Знай я о таком случае раньше, я бы даже сделал дагерротип. Таис, и вы там?

— Там, там, — ответила я беззлобно. Погоди, недолго тебе еще осталось зубоскалить, кто бы ты ни был, зарвавшийся мальчишка или распоясавшаяся дерзкая девчонка. Может, и не надолго, но я привью тебе уважение. — Сейчас ты все услышишь.

Из прихожей вернулся Аристарх. Один — вероятно, он не рисковал оставаться в обществе серва, пусть и на несколько секунд, лишь снял засов с двери чулана. Судя по тому, как он облизнул губы, во рту у него сильно пересохло. Что ж, это будет последняя ночь страха для него.

— Господа, вы гарантируете безопасность? — спросил он обеспокоено.

— Абсолютно, — ответила я за нас двоих, поскольку Марк, ничего не понимая, хранил молчание с самого начала. — Позовите его.

— Хорошо. Я позову, — сказал Аристарх, помедлив. — Но я надеюсь, что ситуация под полным вашим контролем.

— Нам не нужны неприятности, — тихо, но отчетливо сказала Елена. — Что вы планируете?

— Случилось так, что неприятности у вас уже есть, — сказала я. — Но мы попытаемся защитить вас от новых. Зовите, господин Аристарх.

Госпожа Елена не стала спорить со мной, надменно дернула подбородком. Общество незнакомых людей, нагрянувших в ее гостиную и отдающих указания, раздражало ее и она прикладывала не очень много усилий чтобы это скрыть. С недостойным юриста злорадством я подумала, что сегодняшний вечер припас кое-какие сюрпризы и для нее. Впрочем, почему вечер?.. Часы в гостиной показывали без четверти полночь.

— Карл! — крикнул Аристарх по направлению прихожей, — иди сюда!

Секунду или две мы ничего не слышали, потом раздался глухой протяжный скрип. Это открылась дверь чулана. С первым же гулким шагом, от которого по полу прошла легкая дрожь, сердце тревожно заныло. Но бояться было незачем. Я покосилась назад — там возвышался Марк. Одну руку он заложил за спину, отчего стала видна кожаная кобура на его бедре. И уж конечно Марк не боялся. Он просто смотрел туда, где должен был появиться серв, готовый действовать по ситуации. Даже не понимая, что происходит. Просто потому, что доверял мне.

И серв появился. Я думала, что при виде него уже никогда не испугаюсь, но все равно вздрогнула, когда огромная стальная туша вошла в гостиную, которая тотчас стала казаться меньше. Серв равномерно переставлял ноги, толстые точно бревна, без удивления смотрел перед собой холодными сетчатыми глазами. Показалось мне или же его походка и в самом деле изменилась?

— Что-то замечаешь? — шепнула я Марку.

— Да вроде бы нет, — подумав, сказал тот, — может, ногу слегка тянет… Хотя нет, показалось.

Серв остановился в двух шагах от Аристарха, тот поспешно отошел поближе к нам. На своего слугу он старался без нужды и не смотреть. Его можно было понять.

Я не спускала глаза с лица серва, если переднюю часть его головы можно было называть лицом. Впилась взглядом в глаза-сетки, эти мертвые нефункциональные отверстия в тяжелой стальной скорлупе. Наверно, со стороны могло показаться, что я хочу загипнотизировать серва. Изменилось ли что-то? И могло ли измениться?

— И? — спросила Елена нарочито вежливо. — Теперь вы готовы?

— Готовы, — заверила я ее не менее вежливо, — Марк, серва на мушку!

Может, Марк и был удивлен не меньше остальных собравшихся в комнате, может он и был сбит с толку неожиданной ночной поездкой и странным представлением, но сработал он четко, словно и сам был механизмом. Прошелестел плащ, что-то щелкнуло — и над моим плечом появился револьвер, здоровенная штуковина с длинным стволом и уже взведенным курком. Мне подумалось, что я бы такую и удержать-то толком не смогла бы.

После этого произошло следующее: Аристарх с шумом выдохнул, Елена издала нервный смешок, не спуская глаз с оружия, а невидимый Кир заметил:

— Вот это уже глупость, Таис. Для серва револьвер не угроза. Прототип церебруса разработан для имперской армии, ему свинец нипочем… Разве что из тяжелой винтовки…

Ехидства в его голосе сразу убавилось. И звучал он… Встревожено? Беспокойно?

Один лишь Марк ничего не сказал — он держал серва на прицеле и по тому, как смотрели его зеленые спокойные глаза, я видела, что выстрелит он не колеблясь. Стоит только сказать. Я надеялась, что говорить не придется.

Хорошо. Значит, можно начинать.

— Для церебруса пуля, может, и не опасна, — сказала я, — а для корпуса?

Кир несколько секунд молчал.

— Корпус пробьет, полагаю. Только к чему? Серв не человек, его можно продырявить хоть всплошную — если гидравлику не заденет, ему это что дождь.

— Вот и хорошо, — я улыбнулась. — Итак, господа, познакомьтесь — Карл.

Все уставились на серва. Тот невозмутимо возвышался посреди гостиной. Невозмутимо — или?..

— Он не хочет представляться. Видимо, смущен. Или ему просто не нравится быть Карлом? Как вас зовут на самом деле? Смелее!

— Таис… — прошептал Марк, — что вы творите?

— Это уже балаган, — Елена вздернула голову. — Извольте объясниться!

— Раз серв хранит гордое молчание, видимо вы правы, придется это сделать мне, — согласилась я. — Тогда я начну. И кто знает, вдруг по ходу повествования он вставит пару уместных замечаний?..

— Госпожа… э-ээ… — Аристарх явно забыл, как меня зовут. — Я не понимаю, что вы намереваетесь устроить. Серв не умеет ни рассуждать, ни говорить. У меня есть на счет него много подозрений, но в даре речи и мысли я его не замечал. Чего вы хотите?

— Серв не умеет, вы правы. Но вот человек этим даром наделен вполне, не так ли? Еще раз предлагаю вам, Карл, снять маску. Или вы не может сделать этого самостоятельно? Тогда просто кивните и мы вам поможем. Ваша игра уже бесполезна, как видите. Если вы попытаетесь сопротивляться, Марк выстрелит. Одна маленькая дырка — мелочь для серва, верно? А вот для человека может стать неприятностью.

— Так вы… — Аристарх осекся. — Он — человек?

— Да. Ваш верный слуга Карл человек по рождению. И под этими стальными доспехами бьется вполне человеческое живое сердце.

— Какой вздор, — сказал Елена потрясенно. — Что за паясничанье? Карл — человек? Ничего глу…

Серв внезапно шевельнулся. Немного опустил голову, точно ему стало тяжело держать на плечах ее вес. Теперь он смотрел на нас будто бы исподлобья, отчего ранее бессмысленный взгляд стал казаться настороженным, изучающим.

Менять выражение стальные глаза все равно не могли. Больше всего на свете сейчас я хотела проникнуть взглядом за скорлупу, разглядеть настоящее лицо. Желание это было настолько сильным, что даже в висках хрустнуло — так крепко я стиснула зубы.

— Тяжело? — спросила я у серва с сочувствием. — Конечно, понимаю. Эта штука весит не один пуд. Конечно тяжело ее таскать днями напролет, а теперь еще и ночью. Но это временное неудобство, уверяю вас.

Аристарх глубоко вздохнул.

— Так… Ваша идея мне понятна. И, надо сказать, теперь я уже не чувствую себя столь сумасшедшим. Простите. Просто скажите мне, как, как внутри моего серва мог оказаться живой человек?

— По-моему, «как» вас должно интересовать в последнюю очередь, куда интереснее «зачем». Но порядок вопросов не играет роли. Кир, внутри модели «СД» может поместиться человек?

— Ну-уу… — пробормотал Кир из телевокса. Он действительно был сбит с толку. — Я не могу…

Я почувствовала на языке сладкий привкус яда. И это было только начало.

— Может или нет?

— Предположим, может. Физически. Но для этого придется вытащить почти всю механику.

— И церебрус? — не отставала я. — Его тоже?

— Нет. Церебрус невелик по объему. Только все это глупости, Таис. Нормальный человек не протянет долго без пищи и воздуха.

— О, воздуха ему там хватает, посмотри на его лицо. А пищи мы еще коснемся.

— Ты представляешь себе, сколько весит его корпус? — где-то на другом конце города Кир треснул ладонью по аппарату. — Да нормальный человек и шага в нем не сделает!

— Нормальный, может и нет. А человек тренированный, сильный и выносливый — вполне. Корпус серва велик — туда влезет и великан. Итак, господа, наш технический консультант не исключает того, что внутри серва может скрываться человек.

Кир в трубке лишь заскрипел зубами. И вряд ли он так обиделся за «технического консультанта», скорее — я мысленно улыбнулась — уже начинает понимать, где дал маху. И где его обошла проработавшая два дня юрист.

Карл опять пошевелился. Повел головой туда-сюда, шевельнулись и вновь опали руки.

Слишком нервный. Я ожидала, что он куда крепче и будет сопротивляться до конца. Что ж, тем лучше — разговор будет недолгим.

— Теперь о «зачем». Господин Аристарх, вы доверяете своей супруге?

— Что? — вопрос и в самом деле был идиотский. Госпожа Елена уставилась на меня широко раскрытыми глазами. — Что вы…

— Это не оскорбление, — поспешила сказать я. — Но это важно.

— Я отказываюсь вас понимать, — пробормотал Аристарх. — Что вы себе позволяете?

— Я прошу не воспринимать это слишком близко. В конце концов ваша жизнь до настоящего момента находилась в опасности — и именно госпожа Елена имела к этому отношение.

Аристарх неожиданно тихо сказал:

— Если вы сейчас же не скажете, что имеете в виду, я телевоксирую в префектуру. Шутка глупейшая и она затянулась.

Даже привычная бледность чуть отошла, лишь кадык беспорядочно скакал вверх-вниз.

Супруга ничего не добавила, но взгляд ее был достаточно красноречив. Если бы серв умел смотреть так же, я бы вряд ли устояла на месте, спряталась бы за спину Марка. Марк же, кажется, в суть разговора не вникал, держал серва под прицелом, лишь время от времени немного поводя рукой — видимо, чтоб кисть не затекала.

— Выкладывай, — сказал Кир нетерпеливо. — У меня уже складывается впечатление, что я слушаю скверную радио-постановку гимназического театрального кружка.

— Тогда я опишу картину в целом, — сказала я. — Так будет удобнее и, кроме того, мне не потребуется называть имен чтоб не оскорбить никого из присутствующих. Так даже удобнее. Карл, вы еще молчите?.. Ваша воля. Я не очень хороший рассказчик, а ничего нового вы не услышите. Итак, допустим такую картину. Некая дама из известного в прошлом и весьма знатного рода выходит замуж. К сожалению, часто так бывает, что знатность рода не гарантирует его финансового благополучия. Накопленные поколениями знатных предков богатства не всегда долговечны и порой всех из богатств у какого-нибудь высокородного графа — ржавая шпага да фамильный герб. Остается или жизнь в долгах или расчетливая партия в виде обеспеченного супруга. Как правило, чистота крови в такой ситуации не является обязательным атрибутом. «Брак герба на денежном мешке» — так, кажется, назвал подобную картину предыдущий император. Итак, дама выходит замуж. Партия составлена удачно — из родового захолустья она переезжает в Трапезунд, не столица, но все же, становится хозяйкой небольшого ухоженного дома, нанимает слуг.

— Подобного рода намеки ни к чему, — отрывисто сказала госпожа Елена. — Но за клевету вам предстоит ответить.

Я посмотрела в ее лицо и поняла — предстоит. Но сейчас это не имело значения. Я говорила, и чувствовала себя все увереннее с каждым словом. Точно каждое слово было надежным крепким камнем, из которых я собирала неприступную крепостную стену.

Серв оставался неподвижен.

— До клеветы мы еще не добрались, я дошла лишь до фабулы. Итак. Дама обретает семейное счастье, но неожиданно выясняется, что финансовое благополучие не связано и с ним, как не связано оно с высокородным происхождением. Супруг при всех своих достоинствах обладает одним, но роковым недостатком. Дело в том, что он хоть и обеспечен, но отнюдь не богат. Служит он, скажем… скажем, в банке. Получает приличное жалованье, которого хватает на содержание дома и мелкие капризы, но деньги эти по большому счету смехотворны и уж точно их не хватит на лоск высшего света с его пышными приемами, собственными экипажами, летними резиденциями и дюжиной слуг. И в прошлом счастливая супруга вдруг понимает, что перспектив у нее практически нет. Даже если ее избранник будет служить от рассвета до заката, он и то не выбьется выше банковского клерка — а это значит, денег он никогда не увидит.

Опять затрещал телевокс.

— Занимательная история, — сказал Кир, деланно зевнув. — Но на каком моменте в ней появляется серв? Пока я слышу лишь пересказ дамского романа второй свежести.

— Будет и серв, — пообещала я. — Как и в любом преступлении здесь куда важнее предпосылки и причина возникновения, а серв — лишь пешка, эпизод.

— Твоя манера тратить чужое время — самое страшное преступление из всех, при которых я присутствовал, — буркнул Кир, но послушно замолк.

— Итак, перспективы у нашей гипотетической героини весьма скверные — жизнь простой горожанки, стиснутая валунами обыденности.

«Валунами обыденности» — это чересчур пафосно, — подумала я, однако поправляться было бы неуместно. Мне надо было закончить, и желательно поскорее.

— К счастью она была достаточно проницательна. К ее счастью, я имею в виду. Поскольку счастье ее супруга было весьма сомнительным. Ведь именно по ее наущению он подписывает полис на страхование своей жизни. На достаточно приличную сумму, к слову. Конечно, не состояние, но капитал изрядный. Не знаю, каким образом она убедила его, почему он согласился с ней, видимо это навсегда останется неизвестным. Да это и не очень важно. Главное — он согласился. И почти сразу после этого дама приступила ко второму этапу своего экстравагантного, но не лишенного изящества, плана. Вот тут и появляется серв. Думаю, это было не очень сложно — убедить мужчину в том, что для домашнего счастья нужен слуга. Если говорить ему об том дни и ночи напролет, вскоре он сам станет этим бредить. А наш гипотетический супруг был весьма покладист и старался исполнять ее прихоти по мере возможностей. Дальше ей потребовались двое исполнителей со стороны. Один — играющий роль продавца краденного, который якобы вышел на супруга по своим каналам, другой — согласившийся играть куда более сложную и опасную роль послушной куклы в чужом доме. Да, Карл, это про вас.

Я совершенно отчетливо увидела, как серв взглянул мне в глаза. Не шевельнулся, не поднял головы, просто я встретила его взгляд. И смотрели на меня не решетчатые нелепые глазки, а вполне человеческие, хоть и переполненные ненавистью, глаза. Продолжить дальше я смогла лишь через несколько секунд — самым гадким образом пересохло в горле. Все-таки смотреть в глаза убийце — то еще удовольствие.

— План и в самом деле изящен. Месяц или около того убийца живет в чужом доме, осматривается, делает так чтоб к нему привыкли, стали считать его чем-то вроде предмета мебели. Нет-нет, я не случайно назвала его убийцей. Его умысел ясен с самого начала. Потом он постепенно приступает к исполнению своей задачи. Он заставляет хозяина нервничать. Психологическое давление — так это, кажется, называется. Много ли надо стальному гиганту чтоб заставить нервничать уставшего человека с тонкой нервной системой? Ничуть. Несколько раз как бы невзначай посмотреть на него. Подкараулить у лестницы. Игра тонкая, но оправданная — через некоторое время у хозяина развивается что-то вроде мании в отношении своего слуги. Он уже открыто побаивается его, а через некоторое время, отчаявшись, даже делится с окружающими своими опасениями. К примеру, рассказывает сослуживцам или обращается в общество по ремонту сервов. И это предпоследний этап. Последний самый краткий. Убийца, притворявшийся сервом, убивает своего хозяина, после чего или сбегает или, как я предполагаю, оставляет на месте преступления бездушную оболочку, из которой предусмотрительно не стали вынимать церебрус. Следователи префектуры находят несомненные следы, указывающие на серва-убийцу. Они сами по себе выглядят весьма зловеще — уверена, убийца позаботился бы и о крови на руках серва и об остальных признаках — и кроме того, подкрепляются свидетельствами всех, с кем беседовал в последнее время хозяин. Картина ясная и четкая. Сперва человек чувствует угрозу, исходящую от собственного серва, потом его находят мертвым в объятьях того же серва. Учитывая, что предубеждение префектуры и лично стратига против сервов в домашней обслуге еще достаточно велико, версия будет только одна — сумасшедший серв убивает собственного хозяина. Вдова получает страховую сумму, ну и мелочь вроде дома — своего рода награда за проницательность и решительность.

— Ого, — только и сказал Марк. Что он хотел этим сказать было неясно. Но сейчас все мое внимание было обращено на других участников этого незапланированного ночного спектакля.

И впрямь ночного — три минуты пополуночи.

— Это бред… — слабо сказала госпожа Елена. — Это болезненный и злобный бред. Аристарх…

Но ее супруг сидел, ссутулившись, и разглядывал плитки паркета. Точно он сам был механической скорлупой, из которой вышла движущая ее сила, оставив в гостиной лишь бесполезный манекен, человекоподобную куклу. Серв был все еще неподвижен, но время от времени — я подмечала это — у него непроизвольно шевелились пальцы и иногда вздрагивал торс. Интересно, сколько выдержки надо чтоб оставаться внешне бесстрастным? Даже когда твоя жизнь на грани разрушения, а в лицо смотрит пистолет? Смогла бы я так?

— Ладно, допустим, — вздохнул из телевокса Кир. — Пусть «СД» на самом деле человек. Ни один человек не сможет обходиться месяц без еды и при этом таскать тяжеленный корпус. Да так чтоб у окружающих не возникало подозрений.

— Про корпус я говорила, физически развитый человек способен на это. Еда же не будет проблемой, если в доме есть человек, снабжающий ею регулярно. А по ночам можно с удобством спать в чулане, не опасаясь разоблачения.

— У тебя чертовски развитая фантазия, Таис.

— Ты еще не веришь?

— Я считаю это крайне маловероятным, если для тебя это важно. К тому же ты не объяснила, к чему серву было убивать служанку.

— О, ну это просто. Служанка не входила в изначальный план, да и к чему было посвящать в сложную аферу лишнего человека? Она просто оказалась не вовремя и не к месту. Скорее всего, она услышала подозрительный шум ночью за дверью чулана и не поленилась открыть его, за что и поплатилась жизнью. Каким-то образом она разоблачила мнимого серва, хоть и не знаю, как. Возможно, он в этот момент как раз ел или же снял часть своих доспехов… В общем, ее пришлось устранить на месте.

— …размозжив с такой силой голову?

— Да. Человек, скрывающийся в теле серва, должен обладать исключительной силой даже чтоб передвигаться. Ему не составило труда нанести сокрушающий удар. После убийства он грамотно убрал следы, вытер кровь с рук и укрылся в чулане. Отличная выдержка!

Аристарх внезапно поднял голову. Выглядел он совсем неважно.

— У вас очень… слаженная теория.

— Она появилась не сразу. Все находящиеся в этом доме могли быть организаторами и соучастниками серва, требовалось лишь отсеять неправдоподобные случаи. К примеру, если бы серва наняла служанка чтобы ограбить вас, сообщник мог бы убить ее чтоб не пришлось делиться награбленным. Но это исключено — у вас нет ни серьезных накоплений, ни ценных бумаг, а служанка, прослужив не один год, не могла не знать этого.

— Откуда вы… — начал было Аристарх, но эту тему мне развивать не хотелось, пришлось быстро продолжить.

— Вы сами тоже могли бы быть организатором, к примеру — просто для примера — вы могли прибегнуть к помощи серва чтоб устранить нелюбимую супругу без хлопотного развода и утери части имущества.

У Аристарха вытянулось лицо.

— Но эту версию пришлось также отмести — в этом случае ваш первый визит к господину Христофору выглядел бы странно, а второй был и вовсе неуместен.

Аристарх тяжело покачал головой. Раздавленный, потерянный, он все еще не верил. Или не мог поверить.

— Это все напоминает чудовищный вздор. Елена?

— У меня нет слов, — пробормотала его супруга. — Это настолько нелепо, что я даже растеряна. Дичайшая фантазия и клевета!

Перебил ее бесцеремонный Кир.

— Да-да-да-да, это мы слышали. Таис, у меня вопрос есть.

— Задавай. Этим вечером у многих появились вопросы.

— Твоя теория складна. Дико фантастична, но в ней есть нечто рациональное. По крайней мере она объясняет очень многое из произошедшего. Однако, — Кир сделал осторожную паузу. Ерничать он уже не пытался. — Вся она строится фактически на одном-единственном допущении.

Ты быстро сообразил, Кир. Быстрее, чем все остальные. Тебе и положено, ты же мозг конторы, умнейший из чародеев, опора Христо… Только тебе это все равно не поможет.

— Фактически, да.

— На том, что этот серв, — если бы Кир был с нами, сейчас он наверняка ткнул бы в Карла пальцем, — является человеком. Если же допустить, что он действительно серв, все остальное превращается в нагромождение ложных выводов и пустых теорий.

— Разумеется. Но доказательство есть. И для этого мне даже не придется снимать с него все эти железяки и фальшивые пломбы.

— Как я понимаю, ты нашла это доказательство еще до того, как заявилась устраивать громогласные разоблачения. А до того ты видела серва лишь дважды. Значит, ты должна была что-то заметить.

— Я и заметила, — жаль, что телевокс не способен передать мою тонкую улыбку, но Кир и без того ее почувствует. — Более того, ты это тоже заметил. Просто не понял.

— Ты имеешь в виду падение серва?.. Я н-не…

— Нет, это ни к чему. Наш друг Карл просто утомился и споткнулся в своем костюме, только и всего. Торсионы здесь ни при чем — у него ведь нет торсионов. Это была обычная накладка. Нет, я имела в виду другое.

— Что? — напряженно спросил Кир, треск помех был оглушающим, видимо чародей машинально приник лицом к самому аппарату. — Что ты заметила. Таис?

Эндшпиль. Последняя минута. Улыбку, Таис — улыбку тореадора перед завершающим ударом! Стена почти готова, осталось укрепить бойницы — последний штрих. Они все замерли, они ждут твоего слова. Растерянный бледный Аристарх, стиснувший кулаки, безвольно откинувшая в кресле Елена, не проронивший ни единого слова верный Марк, который в тебя верил с самого начала, позабывший всю дерзость Кир, вслушивающийся в каждое слово, и, конечно, серв. Серв, чьи глаза уже несколько минут смотрели на меня неотрывно. Чьи пальцы постоянно шевелились, точно пытаясь нащупать мою шею. Они все были готовы услышать мое слово. И, конечно, я его произнесла.

— Печенюшка.

И опять тишина. Гулкая, точно после разорвавшегося рядом ядра. Серв вдруг сделал шаг по направлению к нам. Просто один гулкий механический шаг. Затем нога его снова дернулась, точно он собирался продолжить движение, но Марк коротко и негромко скомандовал:

— Стой. Еще шаг — и стреляю.

Серв остановился. Остановился как человек, увидевший вблизи направленное на него оружие. Или… Что-то колыхнулось в груди, какая-то зыбкая ледяная мыслишка кольнула затылок одинокой крохотной снежинкой. Что-то было еще. Какая-то мелочь, которую я не учла. Слишком ясная и гладко сложившаяся картинка. Могло быть что-то еще. Мыслишка эта была невыносима еще и потому, что была абсолютно излишня — я продумала все двести раз, пока мы ехали. Никакой ошибки. Даже Кир признал, что все верно — или, точнее, может быть верно — при соблюдении одного, самого простого допущения. А именно — что…

— Печенюшка, — повторила я, с наслаждением измеряя секундами молчание сбитого с толку Кира. — Это ведь так просто. Вчера мы были тут, помнишь?

— Были. Что с того?

— А молоко с печеньем помнишь?

Почему мне показалось, что Кир смутился? Может, что-то было в его голосе?

— Помню.

— А исчезнувшая без следа печенюшка тебе ничего не сказала?

— Печенюшка…

— Да, Кир. Она исчезла, когда упал серв. Безвозвратно. Ее не брали мы с Марком и уж конечно ее не брал ты. Чары? Не совсем. Ее незаметно подобрал серв. Видимо, он постоянно голодал, соучастница не могла обеспечивать его едой постоянно, да и трудно есть, когда закован с ног до головы в стальной панцирь и не можешь даже снять его без посторонней помощи. Наш друг попросту проголодался. И, через месяц сложной игры, когда никто не раскусил его, после проверки чародея, который тоже не распознал его, стал излишне самоуверен. Он думал, одной пропавшей печенюшки не хватятся. Да, Карл? А ведь самонадеянность — это типично человеческая черта. Как и голод.

Серв сделал еще один шаг. Такой же быстрый, как и предыдущий. Он уже стоял в двух метрах от Аристарха, который сидел к нему боком. Зачем? Он должен понять, что все его карты раскрыты и развеяны ветром. Заговор провален, револьвер в руках Марка не даст промаха. К чему сопротивление? К чему этот шаг? Не оставляет надежды подобраться ближе и попытаться убить меня? Как глупо. По-человечески глупо…

Глупо и…

Было что-то еще.

Слишком ясная картина. Слишком четко. Должна быть какая-то деталь, которую я пропустила. Но все построения были выверены, все выводы незыблемы, теория проверена во всех деталях. Она не могла ошибаться, как не могла рухнуть огромная крепость, выстроенная с таким трудом.

Большая такая крепость — подумал вдруг кто-то вместо меня, но в моей голове. — С огромными стенами, которые ты столько времени складывала. И с одним-единственным камнем вместо фундамента.

Теория на одном-единственном допущении.

Телевокс хрипло затрещал, так, словно Кир молчал и собирался с мыслями, дыша в трубку. Точно он пытался сказать что-то важное и одновременно сложное. Глупый смешной чародей в девчачьем обличье, он всегда говорил с трудом, когда дело не касалось очередной колкости.

— Таис… Серв не брал печенюшку.

Одно-единственное допущение.

— Что? Стой…

— Он не брал ее. Ее… я взял. И… — шорох облизываемых губ далеко-далеко отсюда, — и съел.

Один-единственный камень.

— Но Кир! Ты же не ешь сладкого!

— Ем. Просто я никогда не хотел чтоб об этом знали. Я… я люблю сладкое.

Одна-единственная печенюшка. Маленькая, золотистая, с шоколадной крошкой. Очень вкусная.

Я не успела заметить, как серв сделал еще один шаг. Но заметила, как развернулся его огромный, похожий на бочку, торс, как поднялась стальная рука. Рядом со мной что-то прогрохотало, в гостиной полыхнуло — мне показалось, что поблизости разорвалась ярко-желтая молния, выпрыгнувшая неизвестно откуда и оставившая после себя звон в ушах.

Серв дернулся, в его груди возникла широкая неровная дырка вроде тех, что бывают в проржавевших старых бочках. Просто отверстие с загнутыми внутрь краями, не больше горлышка чернильницы.

Внутри этого отверстия — почему-то я успела это заметить — что-то было. Что-то невидимое, но почему-то имеющее смутно угадывающиеся границы. Что-то меняющееся, но в то же время неизменное для глаза. И что-то слишком явно не человеческое.

Аристарх не успел даже обернуться. Глаза его подернулись маслянистым желтоватым страхом, он напрягся, стал подниматься, одновременно поворачиваясь, но смерть свою увидеть не смог. Спустя мгновенье раздался глухой треск вроде того, что бывает, если сломать об колено старый стул. Рухнувшая на него сверху рука серва не остановилась ни на секунду, даже когда сминала грудную клетку. Аристарх, только что сидевший вполоборота на диванчике, вдруг превратился в бесформенный тряпичный сверток, с одной стороны заляпанный чем-то черным и красным, скомкался, рухнул вниз, пропал.

Страха не было. Просто все окружающее вдруг в мгновенье заиндевело, стало прозрачным и четким до хруста зубов, но в то же время обжигающим. Кажется, что-то кричал Кир. Где-то рядом визжала Елена. Я чувствовал присутствие Марка. И видела, как приближается серв.

Марк выстрелил еще дважды. Две новых дыры открылись в теле серва, одна чуть пониже первой, другая в голове, там, где у человека была бы скула. Серв этого даже не заметил. Он приближался, неотвратимо, равномерно, огромная стальная статуя, механический великан с изуродованным лицом и безразличными глазами-фасетками.

Я не могла пошевелиться. Мышцы обратились в вязкий кисель, кровь ледяным гейзером забурлила где-то в желудке. И все тело мое стало вдруг каким-то далеким, маленьким, отстраненным. Будто и не из этого мира.

Все вокруг сделалось неважным и пустым. Был только серв, внимательно глядящий на меня, была его рука, бесшумно поднимавшаяся все выше и выше…

Потом застывший в ледяной корке бесшумный мир вокруг нас вдруг разбился самым неожиданным образом. Что-то ударило меня с такой силой, что дыхание заскочило обратно в грудь, потолок и стены крутанулись, слившись в зыбкую карусель, рассыпавшуюся ворохом бесцветных искр. Удар в лицо, соленый привкус разбитых губ — и я лежу у стены, раскинув руки, точно распластанная тряпичная кукла.

Конечно же, это был Марк. Надежный верный Марк, Марк-защитник. Я успела увидеть, как серв обрушивает на него руки. На него — и на то место, где только что стояла я. И еще — как Марк падает, нелепо запрокинув голову, исчезает.

Серв не стал долго над ним задерживаться. Лежа на полу, я видела, что кроме нас с ним в комнате никого не осталось. Видимо, Елена успела убежать. С телевокса свисала беспомощная трубка. Серв повернулся ко мне. Он не выглядел ни злым, ни довольным, ни взбешенным. Он двигался размеренно и аккуратно. Металл не умеет чувствовать. На нем можно выбить любое лицо и любую эмоцию, но это ничего не изменит. Металл не умеет рассуждать.

Он выполняет свою работу.

Серв навис надо мной. Гротескная статуя наклонилась вперед, как и прежде бесшумно поднялись руки.

Металл не испытывает злости.

Камень в фундаменте оказался с трещиной и теперь крепость раздавит меня своим многотонным весом.

Времени оставалась секунда. На одно слово, на один вдох.

Кажется, я успела что-то сказать. А потом ничего вокруг не стало.

На вкус настойка таврийских трав была отвратительна. Я сделала второй глоток и желудок точно окатило едкой кислотой изнутри. Однако это помогло — по спине и животу побежали теплые ручьи, в голове прояснилось и как будто бы даже сосущая боль в бедре несколько унялась.

Христофор наполнил еще одну стопку, но эту уже предлагать не стал, опрокинул себе в рот и несколько раз выдохнул с довольным видом.

— Ром, — сказал он, щурясь на лампу в кабинете. — Лучшее лекарство от всех бед, включая и душевные и телесные. Бутылочке «Баккарди» я охотно доверю то, что не доверю ни одному самому искусному костоправу Халдейской феммы! Маркус, отведаешь?

Мы сидели в кабинете Христофора. После относительной чистоты приемной здесь было душно, пахло застоявшейся пылью, книжными переплетами и чем-то еще, уже привычным. Даже обглоданная куриная нога, оставленная Киром в прошлый раз на полке, никуда не исчезла.

— Спасибо, — лаконично отозвался Марк. — Потерплю.

Левое его плечо скрывалось под толстенным марлевым коконом, выглядевшим как уродливый нарост на крепком древесном стволе. Однако Марк не выглядел ни уставшим, ни страдающим от боли. Поймав мой взгляд, он привычно усмехнулся.

Он всегда усмехался, когда я смотрела на него, этот чертов зеленоглазый Марк. Видно, иначе и не мог.

— Два перелома — сущая ерунда. В госпитале мне наложили хорошие чары, обещают, что через неделю смогу хоть на руках ходить.

— А для головы чар у них нет? — спросила я невесело. — Я бы прошла курс или два.

— У вас светлая голова, — сказал Христофор, — и бросьте об этом.

— Я сделала ошибку.

— Если бы за каждую свою ошибку я получал по солиду ромейской чеканки, поверьте, всех вас я не нанял бы даже для того чтоб вы стригли мой сад.

— Из-за моей ошибки погиб человек. И чуть не погиб Марк.

— Ну вот еще, — недовольно хмыкнул Марк. — Чтоб угробить меня одного спятившего слуги мало. Хотя, не спорю, он был весьма проворен.

— И чуть не погибла сама.

— Да, недурно для второго рабочего дня. Но если вы рассчитываете на премию, Таис, этого еще недостаточно. Мне кажется, вы способны и на большее.

На душе было паршиво — точно внутри все ссохлось, съежилось, растрескалось. Так, наверно, может себя чувствовать старая лесная гнилушка. И даже домой не хотелось.

Христофор внимательно посмотрел на меня и уже серьезным тоном сказал:

— Бросьте, бросьте вы. Если бы человек мог предвидеть последствия каждой своей ошибки, мы все были бы безгрешны и чисты как ангелы. Аристарх сам заказал себе смерть, а вы лишь ее отсрочили. Кстати, над ним не одна смерть висела.

— Он был смертельно болен? Впрочем, какая теперь разница…

— Болен не болен, а мышьячок при вскрытии внутри нашли. Врядли он любил принять пару грамм мышьяка под хорошее вино после ужина. Его супругу — как там ее? Елена? — уже допрашивают и, думаю, она сознается. Беднягу Аристарха травили уже несколько месяцев, он бы и не протянул долго. Смерть от руки серва, что ни говори, а приятней. Ладно, простите, не буду…

— К нам у префектуры претензии есть? — спросил из своего угла Кир. Он сидел, забравшись с ногами на стул, ссутулившись, этакая маленькая не успевшая закаменеть с рассветом горгулья. Лицо у него было осунувшееся, точно не спал две ночи. Даже глаза запали.

— Нет. Официально все прошло чисто. Мы получили заказ от господина Аристарха, ныне, увы, покойного, я направил вас для осмотра. Серв стал агрессивен, совершил нападение и был вами нейтрализован. Лицензия у нас в порядке, а Аристарх уже ничего не скажет, даже если б у него остался рот.

— Нечего сказать, хорошо нейтрализован, — вздохнула я, — еще секунда и лежала бы в соседнем ящике с Аристархом.

— Но эта секунда у вас была, — развел руками Христофор. — Потому и сидите здесь. И Хвала Богу, что вы сообразили крикнуть «Mane![16]». Между прочим, как вам это пришло в голову?

— Да никак. Просто крикнула первое, что придумалось. Кто ж знал…

— Действительно, кто мог знать, что эту команду серв знает хорошо? Впрочем, не окажись рядом Маркуса, не помогла бы и она — серв к тому времени было уже неконтролируем, ваше «Mane!» лишь заставило его задуматься на несколько секунд.

— А потом я расстрелял шарниры его конечностей, — добавил Марк. — К счастью, одной руки для этого хватило. И старый добрый Карл грохнулся рядом с вами.

— Ошибка моя, — все удивленно повернулись в сторону Кира. Тот вяло ковырял пальцем обивку стула. — Я ошибся. Хотя осматривал его дважды. Это была моя работа. «ГСТО». И блок памяти. Я мог все понять с самого начала. И не понял.

— Ты не мог знать про «ГСТО», — Марк мягко положил руку ему на плечо. Я видела, как Кир вздрогнул, еще сильнее ссутулился. — И никто из нас не знал.

— Даже если не знал. Я должен был сопоставить время. Это было так очевидно, что поймет любой идиот. Факты были на поверхности и доступны, я просто не увидел их.

— Мы не всегда видим то, что надо, — философски заметил Марк. — Не вали на себя, Кир.

— Ты не понимаешь, — Кир сбросил с плеча его руку. И тут я заметила, что спина его дрожит. — Я обязан был заметить, понимаешь? И я заметил бы, если б…

— Дело во мне? — спросила я. Даже спрашивать не хотела, только приоткрыла рот — и вопрос сам сорвался непослушной птицей с языка. Глупый и совершенно лишний вопрос.

— Да, — Кир заговорил еще тише. — Я слишком был занят Таис. Думал, как поддеть ее, как обидеть, вместо того чтоб заниматься своим делом. Мне казалось, она мешает… нам. Я думал, что она лишняя. И я ошибся.

— Дура ты, Кира, — сказал Марк ласково.

Тишина. Грома не прогремело. Кир сидел, съежившись на своем стуле с опущенной головой. Из-за неподстриженных зарослей волос я не видела его лица, но мне показалось, что я разглядела между вихров блеск маленькой прозрачной капли. Но это запросто могло мне почудиться.

— Кажется, здесь уже все кроме меня знают про «ГСТО», да? — нарочно громко спросила я.

— Разве вы… Ах да, — спохватился Христофор. — Вы еще не в курсе, Таис. Вы были без сознания, когда Марк привез вас сюда, я раскопал это через пару часов.

— И?..

— Городское Скотобойное Товарищеское Общество, — с каждым словом рубя ребром ладони столешницу, сказал Христофор, и добавил. — Это просто скотобойня, Таис.

— Боже!

— Лучше «шеф», «Боже» чересчур помпезно, — криво улыбнулся хитрый Ласкарис. — Мы тоже не думали об этом. Единственное место в городе, где может работать серв с активированным центром агрессии. Не боевой дроид, а обычный слуга, наделенный достаточной силой и ловкостью.

— Значит, Карл забивал скот в прошлой жизни?

— Да, это была его работа. Усыплять скот хлопотно и долго, на скотобойнях до сих пор используют старый надежный метод. Молот и нож. Но они не чужды прогрессу. У серва достаточно силы чтобы размозжить череп самому большому быку. Он не боится смерти, его практически нельзя убить, он равнодушен к крови. Отличный работник.

Мне показалось, что лапа серва все-таки настигла меня — огромная тяжесть навалилась на позвоночник, сдавила спину.

Скотобойня. Все было так просто.

— Аристарху продали краденного серва, не удосужившись почистить его блок памяти. И серв-забойщик, лишившись своей привычной работы, затосковал. Ему негде было применить то, чему он был обучен, а выразить этого он никак не мог. О, он не в одну ночь стал убийцей. Просто разрывавшие его внутренние противоречия становились все сильнее день ото дня — до тех пор, пока подкладку церебруса не залихорадило. Я правильно понимаю, Кир?

Кир неохотно кивнул.

— Да. Конфликт был куда глубже, чем я смотрел.

— Серв выполнял приказы, ориентировался в обстановке, в общем, вел обычную жизнь домашнего серва. А вот в самой середке у него творилось черт знает что. Ну, для нас-то и людская голова — потемки, что уж в церебрусе голыми руками копаться…

— Я должен был… — всхлипнул Кир. — Слишком о… очевидно. Время.

— Причем тут время? — не поняла я. — Ты уже упоминал про него. Разве была какая-то связь?

— Была, — ответил за него Марк. — Но мы все и этого не заметили. Дело в том, что по решению префектуры Трапезунда скотобойня может работать лишь ночью. Днем крики забиваемых животных и работники с распотрошенными тушами мешали окружающим. Указом стратига им разрешалось работать лишь по ночам.

— Значит, наш серв трудился в ночную смену? И что? Погодите… А черт!

— Ну вот теперь и вы поняли, — сказал Марк. — Я же говорю, все и было просто.

— Серв начинал сходить с ума с наступлением ночи!

— Конечно. Чем ближе было «рабочее время», тем неадекватнее он становился. «Смотреть» на хозяина серв стал поздними вечерами, когда Аристарх возвращался домой. Аристарха и его домашних спасало то, что они благоразумно оставляли ночью серва в одиночестве, иначе они могли бы не пережить первой же ночи. Но это не спасло его служанку.

— Она открыла чулан. Ночью, когда собиралась уходить.

— И это ее погубило. Вероятно, она услышала звуки из чулана — вы помните, как дергался серв, когда уже не мог контролировать себя. Открыла дверь…

— И серву впервые за долгое время стало все понятно, — закончил Христофор. — Он снова был на привычной работе, была цель и было удовлетворение от хорошо выполненной работы. Впрочем, это я вру, удовлетворения все-таки сервы не ощущают.

Меня замутило. Вспомнился серв — надвигающаяся махина, равнодушно глядящая вниз. Не рассуждающая. Металл, связанный чарами, выполняющий работу, на которую настроен.

— Так что мне остается только вас поздравить, — неожиданно закончил Христофор.

— Поздравить? — не поняла я.

— Да. Вы сработались, и куда быстрее, чем я ожидал. Проще говоря, вы втроем умудрились за два дня наделать столько ошибок, совершить столько просчетов и построить столько ложных теорий, основанных на ерунде, что у вас получилось решить задачу. Не без ущерба, но получилось. Я бы сказал, вы втроем своими ошибками способны регулировать друг друга. Чем не надежная рабочая система?

— И вы никого не уволите? — осторожно спросила я. — В надежде, что мы и дальше будем совершать такие дикие ошибки?

— Нет, конечно же. Система должна стабильно работать, а что у нее внутри меня интересовать не должно. Ну и, кроме того, где еще в Трапезунде я найду идиотов, согласных работать за такое жалованье?.. Ладно, давайте-ка это отметим. Скажем, хорошим ужином? Марк, сбегаешь в погреб? Если мне не изменяет память, там осталась бутыль доброй старой мадеры.

Я поднялась.

— С удовольствием осталась бы на ужин, но мы с Киром несколько заняты чтоб составить вам компанию, господа. Правда, Кир? Надеюсь, вас не обременит ужин на три персоны.

— А? — Кир смахнул со лба волосы. Глаза и впрямь оказались покрасневшими.

— Вы… что? — Марк тоже выглядел удивленным до того, что у него даже брови поползли вверх.

— В соседнем квартале, говорят, недавно открылась отличная арабская кондитерская. Думаю, мы в силах управиться с парой-другой пирожных с сельтерской, а?

Кир осторожно улыбнулся.

— Да. Наверно.

— Ну пойдем.

Даже когда я закрывала за нами дверь, Христофор с Марком все еще стояли неподвижно и пялились нам вслед. Лица у них в эту минуту были чрезвычайно глупые.

— Я всегда говорил, — вздохнул Христофор. — Aut odit, aut amat…

Примечания

1

«Tuto, cito, jucunde» — безопасно, быстро, приятно.

2

Тромблон — короткий мушкет с раструбом в виде воронки на конце.

3

Diabolus! — Дьявол!

4

«Absentem laedit, qui cum ebrio litigat» — Кто спорит с пьяным, тот воюет с отсутствующим.

5

«Nemo omnia potest scire» — Никто не может знать всего.

6

Константин Драгаш — последний византийский император, 1449–1453.

7

Раймонд Луллий — испанский алхимик, поэт и философ, 1235–1315.

8

Арнольд де Вилланова — испанский врач и алхимик, 1240–1311.

9

Авоглемоно (греческая кухня) — рисовый суп.

10

Мусака — традиционное блюдо из баклажанов на Балканах и Ближнем Востоке.

11

Афелия (греческая кухня) — свинина с кориандром в красном вине.

12

Софрито (греческая кухня) — тушеная в соусе телятина.

13

Гравьера, кефалотири, фета — разновидности средиземноморских сыров.

14

«Petere! Atis! Ignus!» — Внимание! Целься! Огонь!

15

«Aut odit, aut amat mulier, nihil est tertium!» — женщина либо любит, либо ненавидит — третьего не дано.

16

«Mane!» — Стой!

Content

Алиса Акай
СЛУГА

Примечания