Планета под замком

(сборник)

Димитр Пеев

День моего имени

Сегодня меня нарекли иным — земным — именем. Но если твой первый крик вспыхнул вдали от пределов системы земного солнца, если твоя колыбель качалась в лучах вишневого светила, забудешь ли имя, дарованное тебе матерью и отцом: Астер.

Я, Астер, родился на Неогее. Я как-то спросил у Атаира, что значит мое имя, должны же означать что-то имена.

Он объяснил мне: давным-давно, тысячи лет назад, обитал на голубой планете народ, в чьем наречии «астер» звучало как «звездный» или «обитающий среди звезд».

Я, Обитающий Среди Звезд, родился на Неогее. Теперь и она далека от меня. Теперь по черному кругу экрана блуждает другое светило — звезда спектрального класса ДГ-3. А возле нее, едва заметен, парит крохотный лазурный кристалл — неведомая мне Земля.

Там, на Земле, возлежат меж материков исполинские океаны; и заледенелые вершины, точно бивни, пропарывают облака: и медлительное марево лазурных небес стережет мириады цветов и деревьев.

Там, на Земле, каждый может бродить по полянам, заросшим травой, и плыть по ночной реке, и просыпаться в горах от пения птиц. Там, на Земле, нельзя, не сощурясь, глядеть на полуденное солнце, как глядел я на то, вишневое, уже полузабытое мною, Астером, Обитающим Среди Звезд. Я вырос в звездолете, его огни — мое солнце; его иллюминаторы — мои небеса; его экипаж — все мое человечество.

Мое человечество возвращается на Землю, я впервые лечу туда.

Сегодня — в день наречения меня иным именем — Атаир сказал: «Приходи в обсерваторию в два часа звездного пополудни». Я явился точно к назначенному сроку. Он сидел спиной ко мне, у главного рефлектора, но, должно быть, заслышал мои шаги и оторвался от окуляров. Он сказал:

— Садись. Попытайся рассмотреть голубой хрусталик в центре зрительного поля. Это Земля. В общем ее довольно неплохо видно, если не мигать. А потом пролистай вот это, — он извлек из стола тетрадку в малиновом переплете. — Прочти и хорошенько поразмышляй обо всем. Обсерватория свободна: никто сюда до полуночи не придет. Эту тетрадь дарит тебе наш экипаж.

И ушел.

Уже три с половиной года корабль гасит ход. На длину земного экватора приближает нас каждая секунда к заветной цели. Земля как бы накручивает на голубую свою оболочку серебристую нить с подвешенным к ней звездолетом.

Решусь ли я когда-либо сказать Атаиру и остальным: «Я чужой»? Я чужой: почему я должен захлебываться от любви и умиления к вашей Земле? Лишь потому, что она породила всех моих предков? Или потому, что она прекраснее Неогеи? Но чем зеленые ваши леса и прозрачные ручьи прекраснее просторов, испещренных фиолетовыми, вишневыми кристаллами? Чем хуже черное мое небо ваших закатных и утренних небес? Зачем мне ваше слепящее, все и вся сжигающее Солнце? Я Астер, Обитающий Среди Звезд. От любого луча Вселенной, моей Вселенной, я властен зажечь мое собственное солнце. И потому я спрашиваю: чем я, рожденный на Неогее, хуже вас, вылупившихся из Земли? Кто ответит мне на это? Атаир? Мое микрочеловечество? Тетрадка в малиновом переплете?..

Волны радиации

Первая опасность, которая, несомненно, могла оказаться и последней для нас, ибо иначе как смертельной теперь ее не назовешь, пришла на пятом году безмятежного поначалу полета корабля. Было так…

Тишина. Неподвижно замер в кресле дежурный. Его взгляд нехотя перебирается с экрана на экран, с прибора на прибор в порядке, прочно установленном инструкцией и давно окаменевшем в его сознании. Наконец взгляд, зафиксированный и как бы отсутствующий, упирается в широкую лобовую панораму. Фиолетовые точки звезд светят ровно, каждая на своем обычном накале. Звездная татуировка, которая украшает пространство, грудью встречающее звездолет, давно уже прочтена и известна наизусть.

Думает ли дежурный о чем-нибудь? Скорее всего сейчас он ощущает себя безличным автоматом, частью регистрирующей аппаратуры, маленьким диодом в хитросплетенном командном компьютере звездолета.

Сейчас Атаира можно было бы принять за статую, воздвигнутую на радость ожившим автоматам, за памятник изобретателю автоматов, который стал уже не нужен им, а потому усажен на пьедестал, в командное кресло.

Но вот его взгляд оторвался от панорамного экрана, остановился на счетчике и отошел от него… Что это? Неосознанное чувство вернуло взгляд к счетчику. В маленьком продолговатом оконце тускло светится непривычная цифра! И тотчас человек пробудился. Оттолкнувшись от кресла, он быстро подошел к пульту. Нажатие клавиш — и прямо а руки его потекла лента с текстом: «Температура брони повысилась! Интенсивность, радиоактивного излучения возросла! Вступаем в космическое облако метеоритной пыли и газов!»

Прежде всего надо было уменьшить скорость звездолета, скажем, до трех тысяч километров в секунду. Тогда на протяжении одного светового года броня смогла бы выдержать напор космического ветра. Но и путешествие наше удлинилось бы почти на триста лет, и кто бы из нас добрался до цели живым…

Кроме того, для такого уменьшения скорости требовалось целых три года торможения. Но уже через несколько месяцев от обшивки корабля ничего бы не осталось.

Нельзя сказать, что космическое облако было очень плотным. Измерения показывали, что на кубический сантиметр пространства приходится три атома водорода и на кубический километр — по одной твердой пылинке с массой в одну десятимиллиардную часть грамма. В начале или конце путешествия мы не обратили бы и внимания на облако с такой плотностью, но при скорости сто тысяч километров в секунду оно встало перед нами как непробиваемая крепостная стена.

Что ж, стена так стена. На сто километров перед кораблем мы вынесли щит, который принимал на себя удары частиц. Мы соорудили его из металла пустых контейнеров. Щит пробивал тоннель в облаке, и мы шествовали по этому тоннелю. Однако эту операцию ни в коем случае нельзя было считать полной победой над облаком.

Материал щита изнашивался, можно сказать, на глазах.

Мы видели на телеэкране вишневую точку, мчащуюся перед нами, накаленный до 800 гр. С щит. Мы кожей чувствовали, как горит щит, как сыплет голубыми искрами корабль, — хворост, готовый вспыхнуть. Щит был частицей, отделенной от живого тела звездолета и пожертвованной космической стихии. На заводе, имевшемся на борту корабля, мы уже готовили второй заслон, и все это время нас не покидало ощущение, что мы отделяем живую плоть от плоти.

«Лучевая метла»

Среди нас не было человека, которого мы называли бы начальником или командиром, как это практиковалось в минувшем. Каждый отвечал за вверенную ему аппаратуру, и все вместе — за звездолет. Но один из нас отличался исключительным математическим дарованием, непогрешимой логикой и огромным творческим опытом. Это был Регул.

Когда после долгого уединения и размышления, после бесконечных вычислений в электронно-математическом центре он предложил наконец выход из создавшегося положения, все мы вздохнули с облегчением.

Идея Регула была предельно простой: с одной стороны, для расчищения пути в космическом облаке требовалось огромное количество энергии; с другой стороны — частицы несли навстречу нам чудовищное количество энергии, которая пока что затрачивалась только на разрушение щитов. Эту энергию и следовало использовать для прокладки туннеля в облаке.

Регул предложил построить фотонно-квантовый преобразователь, который, накачиваясь энергией набегающих частиц, периодически испускал бы поток лазерных лучей в направлении движения звездолета, расталкивающих в радиальном направлении вещество облака. Действуя по принципу квантового лазерного излучателя, наш преобразователь заряжался бы от сопротивления цельной среды облака, а затем, испустив поток лучей, какое-то время мчался в свободном пространстве. Скорость разрушения щита такой конструкции упала бы во много раз. Выход из положения казался идеальным, и грозная гора, через которую мы пробивали тоннель, можно сказать, лбом, начинала представляться нам всего лишь бутафорией, которая рухнет от легкого прикосновения руки.

Щит-преобразователь был построен. И вот старый щит, будто изъеденный гигантской космической молью, был демонтирован. Ослепительный луч шпагой сверкнул впереди звездолета, целя в самое сердце грозного облака. «Лучевая метла» Регула заработала.

И все было хорошо, покойно на корабле, пока мы не вошли в зоны магнитных полей. Однако вошли, и теперь тоннель, прорытый лучом, быстро заволакивался ионизированными частицами, которые следовало отбрасывать снова и снова. Приборы показали нам опасность по-своему, без шума и драматизма, легким перемещением стрелок, изменением импульсов и кривых, но прочтенные нами сигналы звучали страшнее, чем рев тигров, вой урагана и грохот взрывов.

Дежурный, как только заметил изменения, вызвал Регула. Он сам хорошо понимал смысл показаний приборов, но не хотел поверить, что Регул ошибся, смутно надеясь, что, может быть, все же ошибочно истолковал сигналы.

Никто не мог покинуть защитные помещения, чтобы выйти в пространство. Даже и пятиминутное пребывание вне корабля было равносильно самоубийству. Но и не выходя наружу, Регул ясно представлял себе пламя, бушевавшее на корпусе звездолета. Прозрачные синие струи ионизированного газа змеятся по металлическому корпусу и тянутся за ним прозрачным хвостом. Головная часть, принимающая удары газа, все более накаляется. Охладительное оборудование работает с полным напряжением, но не может остановить рост температуры. Увеличивается радиоактивность брони, разрушается ее кристаллическая структура.

На миг Регул поколебался. Какой-то далекий, древний голос, голос гордости, увещевал его не отчаивать своих товарищей, обещать им, что он найдет быстрый путь к спасению. Он самый опытный, самый мудрый, самый умный… Но Регул не поддался этому голосу, Он пошел к товарищам и твердо, именно твердо заявил:

— Не могу. Смертельно устал, смертельно. Думайте пока сами!

Ты должен знать и этот случай, Астер. Знать, что перед космическими стихиями нет самого мудрого и умного человека, что никто не может взять на себя всю ответственность за экспедицию.

Мы хорошо помним те мрачные дни. Мы исполняли свои обязанности, следили за работой бесчисленных механизмов, регулярно дежурили, разыгрывая роли космонавтов, летящих к далекой звезде, а не к своей скорой гибели. Шутя мы обсуждали проект небольшой контрракеты, которая бы вернулась в солнечную систему с вестью о грозящей опасности. Но только шутя, шутя. Слишком уж глубоко нырнули мы в космическое облако.

Один из нас, всегда молчаливый, замкнутый Теллур, твой отец, работал все это время, отказавшись от сна, развлечений и даже зарядки. Закончив все вычисления, он отправился к Регулу и молча передал ему папку. Столь же молча Регул раскрыл ее и углубился в формулы…

Все мы знали, что обшивка звездолета может быть заряжена электрически. Мы обсуждали эту возможность и пришли к выводу, что колоссальный напор космического ветра сдует электростатическое поле с обшивки. И сейчас Теллур доказал нам, что вопреки огромной скорости именно здесь наше спасение.

Мы сохраняем папку с расчетами Теллура, сохраняем ее для тебя, Астер. Вырастешь — изучи ее. Тогда ты будешь в состоянии разобрать поэзию чисел, оценить и гигантский труд, и точнейшую работу, и блестящий анализ, проведенный отцом твоим, в то время как мы все уже опустили голову перед неосуществимым.

Генератор электростатического поля был смонтирован, включен. Газ, окружающий звездолет, вспыхнул холодным огнем.

Если кто-нибудь видел бы нас со стороны, он бы подумал, что звездолет потонул в стихийном огне, что он целиком соткан из разноцветного пламени. Нас же этот страшный по видимости огонь не беспокоил. Он стал гарантией нашей безопасности.

Антивещество перестает повиноваться

Легко было предположить, что сюрпризы, приготовленные для нас в глубинах космического облака, еще не исчерпали себя. Так оно и оказалось на деле.

…Однажды сигнал смертельной тревоги сотряс переборки корабля. Надо сказать, сигнал смертельной тревоги был единственным в своем роде. Резкий, скрежещущий вопль трубы мог разбудить и мертвого, а полумертвого, пожалуй, превратил бы в труп. К счастью, больных в этот момент на корабле не было.

Так вот, такой сигнал прозвучал — единожды за все время нашего путешествия. И знаешь, Астер, кто взял на себя всю полноту ответственности за этот леденящий кровь сигнал? Решиться на этот шаг пришлось той, что подарила тебе жизнь, — Рубине.

Люди пулей вылетали из кроватей, из бильярдной, от титановых чашек с недоеденным супом, чтобы, бросив свое тело в скафандр, ринуться в пультовую.

Рубина, натянутая как струна, стояла у пульта, и пальцы ее метались по клавиатуре, сотворяя аккорды, пассы и пробежки. Играла она только на белых. Это означало одно — не в порядке антивещество, сосредоточенное в магнитных цистернах.

Как ты хорошо знаешь, Астер, антивещество, соприкасаясь с обыкновенным веществом, дает вспышку. И то и другое начисто превращается в свет. Соединяя антивещество с веществом в фокусе огромного рефлектора, который является движителем нашего звездолета, мы получаем мощные вспышки; они-то и толкают корабль вперед.

Но представь, что произойдет, если антивещество, помещенное в контейнер, плеснет на его стенку. Мгновенный и чудовищный взрыв! Поэтому антивещество окружено сильнейшим магнитным полем, плавает в нем, не касаясь стенок контейнера. Автоматика поддерживает напряженность магнитного поля на должном уровне. И вот запирающее магнитное поле внезапно стало неуправляемым.

Оно гнулось то в одну, то в другую сторону, и на телевизионных экранах было хорошо видно, как бархатно-черная двухсотпятидесятитонная масса антивещества раскачивается внутри цистерны, с каждым качком все ближе прижимаясь к стенке емкости.

Все как околдованные следили за смертельным танцем ожившей туши антивещества, раскачиваясь в пультовой в такт с нею. Внезапно черно-бархатистая масса судорожно, будто ей стало нехорошо, дернулась вниз, выпустив из себя чернильную ложноножку, которая, вибрируя, поползла прямо на стенку бака. Несколько человек бросились к пульту, но гневный взгляд Рубины остановил их.

— Теллура сюда! Будем играть в четыре руки, — приказала она ледяным голосом, не переставая работать ножной педалью.

Теллур торопливо подошел, и теперь уже четыре руки взяли согласный и мощный аккорд магнитной симфонии, экспромтом сочиняемой для бушующего антивещества. Разлапистая ложноножка дернулась, сжалась и убралась прочь.

— Неравновесность магнитных полей, — быстро информировала Рубина. Внешнее поле облака почему-то стало резко пульсационным. Магнитные подушки контейнеров теряют устойчивость. Медлить нельзя.

Вот так, Астер, иметь дело с антивеществом. Секунда, и мы даже не испарились бы, а стали бы просто гаммами рентгеноизлучения, потоком света. А потом ищи-свищи, где, в каком слое сосуда мироздания растворены Регул, Рубина, Теллур, контейнеры, трубопроводы, датчики, проводники, атомные и кухонные котлы; ищи, куда все это ни с того ни с сего подевалось…

— Напряженность внешнего поля достигает пика через каждые сто секунд полета, — приглушенным голосом сказал Регул. Скафандр был напялен на него кое-как, задом наперед, и только шлем глядел в нужную сторону. Еще в самом начале ЧП он быстро обежал длинный ряд приборов, извлек откуда-то мини-компьютер и углубился в расчеты.

— Похоже, что пересекаем кольца спирали с шагом десять миллионов километров. Через пять секунд — пик. Вот!..

Черная масса антивещества вздрогнула на всех экранах, пошевелилась и начала расползаться. Люди разбежались по дубль-пультам. Один Регул остался посреди зала. В руках его, можно сказать, дымился игрушечный компьютер.

— Новая программа управления запирающим магнитным полем готова! отчаянно крикнул он. — Начинаю ввод программы в автомат.

В этот момент на одном из экранов блеснула молния. Значит, струя атомов антивещества все-таки добралась до стенки цистерны! 313 — номер поврежденного контейнера вспыхнул на потолке пультовой.

Белое сияние цифр увидел только один Атаир, потому что, запутавшись ногами в проводах, он рухнул на пол и лежал на спине лицом вверх. Весь потолок был перед ним как на ладони.

Наконец он выбрался из ловушки.

«Побыстрей бы пробиться к контейнерам, — лихорадочно соображал Атаир, пытаясь на бегу развернуть вчетверо сложенную схему звездолета. — Вот черт, масштаб, как всегда, забыли проставить. Ну да ладно, и без масштаба все ясно». Он прикинул расстояние до резервуаров с каверзным антивеществом. Выходило никак не меньше двух километров.

Чтобы не терять времени, Атаир, не выпуская схемы из рук, врезал носком ботинка по тумблеру отсечного клапана — воздух со свистом улетучился из промежуточной камеры. Атаира швырнуло к стене, перевернуло на спину и понесло куда-то к потолку — автоматически выключилась гравитация.

Впереди зиял бесконечный тоннель, кое-где подсвеченный холодным тлением иллюминаторов.

По инструкции полагалось сосчитать до тридцати, чтобы привыкнуть к невесомости. Но о каких инструкциях может идти речь теперь?

Атаир поправил ракетный ранец за плечами, изготовился к полету, произнес четко и внятно:

— Пошел!

Тотчас же сработало звуковое реле, замкнуло цепь включения двигателя. На стенах тоннеля заплясали блики от исходящих пламенем сопл. Атаир понесся по тесному тоннелю, отталкиваясь руками от стен, приборов и механизмов.

Быстро, неожиданно быстро мелькнули как бы размазанные по пространству движения зеленые буквы «Сектор» и цифра 3. Атаир свернул в боковой коридор, медленно подлетел к массивной двери, набрал на диске код.

Перед ним недвижно и грозно поблескивали контейнеры с антивеществом. Вот она, поврежденная цистерна, ее издалека заметно по ядовито-желтому потеку — там, где взбунтовавшаяся масса изнутри лизнула магнитное поле.

Под цистерной, в луже прогорклого масла, корчился робот с неестественно сведенными в коленных сочленениях ногами. «Токи Фуко… Доконали!» подумал Атаир и безразлично пнул ненужный, отработавший свое хлам.

Ненужный? Отработавший свое? А что, если?..

Быстро отвинтив крышку в спине истукана, звездолетчик резким движением вырвал у него из чрева весь индукционный блок, замкнул оголившуюся медь накоротко, «самосохранение» вывел на ноль, «подчинение» — на максимум. И тогда гаркнул:

— Встать! Прикипеть к цистерне триста тринадцать!

И начисто лишенный всей своей электронной индивидуальности механизм прикипел к контейнеру, панцирем замуровав гиблый, изъязвленный антивеществом участок.

…Тем временем Регул заправил автоматику запирающих магнитных полей новой программой. Масса антивещества медленно вошла в привычные берега. Фотонный звездолет продолжал лететь сквозь магнитную спиральную аномалию.

Итак, наш корабль был по-прежнему обвит прозрачным синеватым пламенем. Подобно серебряному пузырьку воздуха, плыли мы в ночном аквариуме Галактики. Кажется, трудности остались позади. Мы одолели коварное облако, приручили его разрушительные частицы. Малейшее изменение его магнитной структуры не ускользало от бдительного электронного ока автоматов.

Тогда мы и не подозревали, что кульминация космической драмы все еще впереди.

Медленно, неуклонно частицы начали пробивать магнитный барьер. Как поступают в таких случаях? Поступают элементарно просто: увеличивают интенсивность поля. Ничего, утешали мы друг друга, вот-вот эти жалкие местные вихри и смерчи улягутся, частицы угомонятся, прекратят непомерное радиационное буйство. Да не тут-то было: волны радиации вздымались все выше. Еще они спокойненько нежились средь безбрежных просторов магнитного поля, но любой мало-мальски искусный а своем деле физик уже насторожился бы, понимая: грядет шторм. Стоило вернуть полю прежние параметры — и радиация росла неудержимо, выползая буквально из всех щелей. Объяснения этому отвратительному феномену не было. Даже закоренелый апологет теории вероятностей не рискнул бы предположить, будто огромное космическое облако может быть наделено разумным даром увеличивать свою скорость сообразно повышению боеготовности наших магнитных сил. Подобное предположение, даже облеченное в униформу гипотезы, было невероятным, отдавало предпочтение духу перед, материей — короче, попахивало идеализмом.

Чтобы развеять всю эту дьяволиаду. Регул четверо суток колдовал над приборами, вычисляя нашу скорость. И что же? Облако не только не задержало сколь-нибудь наш бешеный бег; напротив — оно прибавило звездолету скорости. Нет, не на несколько метров в секунду — на тысячу пятьсот километров! Подобно гигантскому ускорителю, облако не только вышвырнуло, исторгло нас из себя, но и заклеймило пылающей метой, тавром, цифирью: 1500.

Микрометеоритные, контейнерные, магнитные наши тревоги — все померкло перед новой опасностью. Снять магнитное поле? Но мы будем тотчас же уничтожены. Да и как мы могли его снять, если скорость корабля все росла, и, когда мы снова зависли в свободном межзвездном пространстве, на табло в пультовой уже горела иная мета: 3000. Да, мы сохранили корабль. Да, магнитные контейнеры с антивеществом выдержали все перемены в их скрытой от постороннего взора, но исполненной таких напряжений жизни, Все вроде было нормально. Кроме одного — слишком большой скорости. Вот когда мы пожалели, что не взяли в экипаж футуролога, прогнозиста, Ведь просился, просился к нам один прорицатель, с лихвой оснащенный всем, что потребно для такого рода деятельности: математическим чутьем, интуицией, равнодушием ко всему иному, кроме научного предсказания будущих событий или явлений. Уж кто-кто, а прогнозист вполне мог предвидеть и рассчитать такую ситуацию, когда корабль попадает в нутро космического облака толщиной в один световой год. Ведь стоило войти в пылегазовые скопления, предварительно уменьшив скорость, и все, никаких тебе прохудившихся контейнеров и изглоданных космической молью щитов. Никаких треволнений, покой, диспуты в кают-компании плюс — эх, дали же промашку! — экономия горючего.

Нескладно, нескладно все вышло. Не так воюют с космическими облаками. Здесь одной тактики, даже и подкрепленной усердием, мало; стратегия нужна.

Взаимная демонтировка

Когда ты, Астер, прочтешь повествование до конца, весь наш полет может представиться тебе средоточением беспрерывных опасностей, бед, тягостей и лишений, роковым сцеплением случайных сил и обстоятельств. Однако это далеко не так. Мы попытались воссоздать лишь события, выходящие за пределы стереотипных будней звездного бытия. А таких событий, в сущности, было не так уж много. И если бы их собрать воедино, они не заполнили и одного года. А ведь нам предстояло созерцать многозвездные пустыни неба целых шестнадцать лет. Что может быть мучительней ожидания, вынужденного бездействия, когда корабль, этот материальный сгусток инерции, вкраплен в ледяную глыбину вечной ночи. Мы засыпали и просыпались, ели, курили, ходили, мы плавали, мы играли в теннис, удивляясь странным траекториям мяча. Мы прокручивали земные фильмы, и прошлое каждого из нас как бы оживало на экране. И каждый в душе утешал сам себя: ты еще жив, ты не выродился, не очерствел, не сошел с ума, не стал бездушным механизмом, хотя — заметь, Астер, — именно бездушным механизмам в эти долгие годы приходилось тащить на себе весь груз заложенной в них программы.

Да, мы всеми силами пытались предать забвению, убить, уничтожить Время. И Время мстило нам, лишая нас борьбы, горестей, восторгов…

Первой затосковала Гемма, астрофизик из первой смены. Покладистая, общительная, разговорчивая, любимица всего экипажа. Гемма неожиданно для всех погрузилась в оцепенение. Казалось, она забыла обо всем на свете. Меланхолично уставясь взглядом в иллюминатор, она молчала и на все попытки заговорить с ней, вывести ее из состояния транса отвечала нечто невразумительное, пугающее. «Взгляни, взгляни, — говорила она задыхающимся шепотом, — ты видишь нашу Землю! Вон Африка, вон Египет, а вон там, в долине, светится сельцо, где я родилась…»

— Успокойся! Гемма, успокойся, — обыкновенно говорили ей. — Вот прилетим к Проксиме — и отыщем земли ничуть не хуже Африк да Египтов. А может, и лучше даже, поинтересней. Мало ли каких чудес не бывает на других звездах.

— Не могу, поймите меня, не могу больше, — кричала тогда Гемма. Когда-то людей сажали в тюрьму за тяжкие преступления, за убийства, за кровосмешение. Но почему я здесь? Меня-то за что?.. Это чудовищно! Я хочу вернуться… Даже и тех, кровосмесителей, убийц, и то миловали. Не часто, конечно, но ведь возвращали свободу. А кто освободит меня?.. Мы не найдем никакой планеты. Нам вовек не получить горючего для возвращения… Мы навсегда замурованы в этих кельях. Мы осужденные. Мы сами себя осудили на пожизненную каторгу!

Мы понимали, что ее болезнь неизлечима, что Гемма не выдержит до конца. Мы использовали все доступные нам средства терапии.

Да что там терапия. Корабельный врач, сорокапятилетний эскулап с рыжей бородкой и широкими азиатскими скулами, пытался гипнозом вылечить тоскующую по прежней жизни Гемму. И что ж? После одиннадцатого сеанса он пришел в каюту к Теллуру и сказал:

— Теллур, а она права. Взгляни в иллюминатор. Там действительно видна Земля как на ладони. Только не Африка и Египет, а другая сторона. Могу поклясться, я вижу Аляску и Охотское море!

После этого Теллур приказал сеансы гипноза на время приостановить.

Гемма исчезла.

Скорее всего, Астер, нам не стоит рассказывать тебе об этом случае. Но ты должен знать истину, всю истину, сколь бы горькой ни была она на вкус.

Много позднее мы поняли, что Гемма надела космический скафандр, взяла контейнер с продуктами, цистерну горючего для своего газовореактивного двигателя и покинула звездолет. Локаторы сумели отыскать ее далеко позади, но она уже не отвечала, возможно, экономила энергию танталовых батарей.

Можешь ли ты, Астер, представить себе хоть на миг ее состояние, когда она решилась ринуться назад, к Земле, пробалансировать по незримому канату длиной в тридцать биллионов километров — одна-одинешенька, в жалком скафандре, с кислородным запасом на шесть часов!..

Вслед за тем не вынес одиночества Ксенон, инженер из третьей смены. Как-то, сидя в кают-компании и играя сам с собою в шахматы, он разразился ни с того ни с сего тирадой, одинаково странной и по форме и по содержанию.

— Кто сказал, что земляне созданы для далеких космических путешествий? — начал он, ни к кому вроде бы не обращаясь. — Не просто, ох, не просто совладать с матушкой-природой. Мы дети Солнца, а не пошлой провинциальной пьески, мы намертво прикованы к своему светилу, прикручены к нему законами диалектики. А законы диалектики гласят: все земное смертно. И если мы не хотим впасть в гнуснейший идеализм, признаем, что лишь автоматам подвластно Пространство и Время. Включил автомат, щелк — и пусть сквозит в звездолете хоть миллион лет. Ни еды ему не подавай, ни противоречий, ни удовольствий. Шарнирные соединения не истощает склероз. Цирроз печени не выедает нутро механизмов. Роботы не склочничают, не суетятся, от обжорства не умирают. Не умирают и от любви, платонической иль еще какой… — тут он покосился на портрет Геммы в траурной рамке, вздохнул и закончил тихо: Прилетит робот в другую галактику — готово! Включил реле, и вот он ожил, голубчик, на новые подвиги уже навострился: изучать неведомое, контакты с братьями по разуму устанавливать, знания да мудрость кодом расшифровывать двоичным.

Все переглянулись, изумленные. Так вот почему Ксенон клянчил у других инженеров триоды да пентоды, вот почему замечали его то с обрезком трубы водопроводной, то с микролазером, то с мензуркой трансформаторного масла. Вот почему исчезали гайки, винты, интеграторы, компрессоры, железные штыри, парогазогенераторы. Должно быть. Ксенон сооружал кибернетическое чудо, электронную машину, робота.

И мы не обманулись: через шесть месяцев машина была готова. «Я создал наконец космонавта без изъянов, присущих нам, смертным. Это звездное существо переживет нас и наши жалкие деянья», — сказал нам Ксенон. Сказал и перестал вообще встречаться с кем-либо. Все свободное от дежурств время он заполнял беседами с новоявленным своим механическим другом. Ксенон как бы испытывал его способности: заставлял решать задачи по части астронавтики, ракетной динамики, состояний межзвездной среды. Иногда же эти беседы касались области столь странной, что каждый из нас начинал думать: тут что-то неладно.

— Как ты оцениваешь своих создателей, людей? — спрашивал Ксенон.

— Человечество есть нерационально построенная совокупность из излишне большого количества одинаковых, бесполезно повторяющихся кибернетических систем, — столь же незамедлительно, сколь и бесстрастно изрекал электронный судья. — Человек с большим трудом накапливает информацию, с трудом ее сохраняет, неуверенно и бесконечно медленно ею пользуется. Его схема обременена очень многими лишними элементами, называемыми эмоциями, характерами, идеалами. Все они снижают эксплуатационные качества индивидуальной конструкции. Они вредны. Коэффициент вредности в формуле Факторовича равен 2,7319378094 с точностью до одной десятимиллиардной.

— Да ты хоть один пример ненадежности приведи, — горячился Ксенон.

— Пример: он нуждается в сне, а это погубленное время, бесполезный простой. Другой пример: инстинкт самосохранения. Он делает невозможным возложение на человека задач, связанных с уничтожением его конструкции. Человечество есть некое бессмысленное множество одинаковых, бесполезно повторяющихся агрегатов одной и той же серии. Нецелесообразно всю информацию вкладывать в кого-либо одного из людей на краткое время его существования, Половину своей жизни человек набирается информации, чтобы ее использовать ничтожно короткое время. Этот абсурдный процесс повторяется миллиарды раз.

Ксенон только руками разводил от дерзостей робота, пытался спорить с ним, но аргументы инженера были бледными, слабыми. Наконец раздраженный упрямством машины Ксенон пригрозил ей понижением напряжения переменного тока поначалу, затем частичной демонтировкой, а в конце каким только можно полным уничтожением. На это робот ему ответил: «Это был бы нерационально вложенный труд», — и тут же самостоятельно, без чьей-либо помощи, выключил сам у себя канал ввода информации. На лицевой панели машины загорелась дерзкая табличка: «СОГЛАСЕН ВЗАИМНУЮ ДЕМОНТИРОВКУ».

Ксенон, белый как негатив, прибежал в астроотсек, упал на счетчик параллаксов и выдохнул:

— Вот изверг! Могу поклясться: никакой такой таблички я ему на панель не ставил!

С той поры бедняга Ксенон почувствовал отвращение к своему детищу и перестал с ним разговаривать. Вскоре инженер включился в общую работу экипажа по переустройству звездолета.

А робот, быть может, спросишь ты, Астер? Роботом занялся Регул. Не вступая с ним в долгие прения, не интересуясь его «точками зрения» на прогресс, цивилизацию и творца этой цивилизации, Регул за три часа перестроил машину, соорудив из нее Центральный Информатор. Так были рационально использованы знания, которые с таким трудом, рвением и надеждами вложил Ксенон в неблагодарного робота.

Торможение…

Время от времени кто-либо из нас подходил к курсографу и, бросив беглый взгляд на интеграторы, вздыхал: увы, скорость была непомерно велика. Столь велика была скорость, что мы вряд ли сможем ее до конца погасить при подлете к Проксиме. Но что значит ворваться в гравитационное поле звезды, заранее зная: оно слишком слабосильно, оно не сможет совладать с бешеным нашим бегом, разве только слегка искривит траекторию звездолета? Это означало, что инерция швырнет нас мимо Проксимы опять в неизвестность, в пустоту, в осточертевшие каждому из нас просторы Галактики.

Оставалось последнее — перестроить звездолет, уменьшить его массу, отсечь около семи тысяч тонн от его плоти, изуродовать, изувечить красавец корабль.

В общем, как писали в пиратских романах: «Руби мачты! Швыряй поклажу за борт!»

Но одно дело средневековые деревянные суденышки, нашпигованные бог весть чем: тут тебе и бочки с солониной, и пряности, и мешки с серебром, а то и с золотом, и невольницы с невольниками, и слоны, и прочая утварь, ласкающая взор на берегу и мгновенно теряющая всякую ценность при первом же порыве урагана. Другое дело — звездолет, где ничего лишнего нет и быть не может. Наступала пора принести к подножию трона ее величества скорости какие-то части нашего корабля. Чем пожертвовать? Приборами? Запасными деталями? Провизией? Оранжереей с пятьюдесятью двумя тоннами камней для гидропонного выращивания овощей? Аквариумом с диковинными обитателями земных океанов? Спортивными снарядами? Библиотекой или хотя бы частью ее?

Мы терялись в догадках. Тем временем все ближе подползал тот роковой час, когда должна была раздаться команда «Начать торможение!».

Что предпринять? После долгих споров выкристаллизовалось решение: рискнуть, увеличить тягу двигателя, превысить расчетные его характеристики. Тем более что на обратный путь горючего у нас явно не хватало.

Но и при этом условии все же следовало отторгнуть от корабля около полутора тысяч тонн балласта.

Забыть ли, как мы провожали в бесконечный путь средь вселенских пространств обреченные части звездолета!

Сначала мы увидели в иллюминаторы демонтированные контейнеры, они, как стадо допотопных существ, долго еще сопровождали нас. Затем показались запасные части двигателей, исполинские, искривленные наподобие спиралей трубопроводы, отсечные и обратные клапаны, резервуары с жидким кислородом, провизией, водой. Мы посягнули даже на лобовую броню, так что, попадись нам еще на пути какое космическое облако, да что там облако — облачко, — и мы стали бы легкой добычей всепроникающей радиации. Вслед за тем заметили параллельные брусья из спортивного зала, тяжелые декорации из самодеятельного театра, который с исчезновением Геммы незаметно прекратил свою деятельность, бочки с тавотом, канистры с бензином, запасные гусеницы к планетоходу, даже аэростат с тяжеленной корзиной, в вантах которого запуталось невесть как оказавшееся тут чучело грифона — экспонат зоологического кабинета. Рядом с нами летело все, чем мы пожертвовали, чтобы уменьшить массу звездолета. Подвластные теперь только инерции и никому более, отторгнутые части нас самих как бы раздумывали, куда податься, двигаясь в непосредственной близости от корабля. Но едва лишь почти после десятилетнего отдыха снова заработал двигатель, громада лишней массы устремилась мимо нас и скоро исчезла.

И тогда нам стало горько, ох как горько. Мы искалечили наш старый звездолет, нашу небесную обитель. Мы его искалечили, вычерпали из него до дна все мыслимые резервы безопасности. Теперь любая авария могла стать катастрофой.

Лепестки нового мира

Подобно серебряному пузырьку воздуха, мы плыли в ночном аквариуме Галактики, и Солнце давно уже обратилось в обыденную, заурядную, ничем не примечательную звезду. Иные солнца — желтое, оранжевое и вишневое живописали в пространстве диковинные свои узоры.

Как весенняя капель, запели гравиметры — мы вторглись в пределы гравитационного поля. Корабль будто встал на дыбы. Бесчисленные окуляры и датчики раскрылись навстречу новому миру, и новый мир раскрывал пред нами вишневые, оранжевые, желтые лепестки. Начались гравитационные маневры пора было причаливать к неизвестной планетной системе.

Еще на Земле мы предполагали: Проксиму сопровождает пышная свита планет. Об этом красноречивей всего говорила сама орбита звезды, замысловатая, вьющаяся. Что ж, мы, как всегда, не ошиблись.

Нас встречал странный, невиданный доселе хаос разнородных небесных тел. В сферическом пространстве диаметром около десяти миллиардов километров кружились не одна, не две, даже не девять, как вокруг земного Солнца, носилась добрая сотня планет. Некоторые из них походили на Уран и Нептун, другие являли собой некое безжизненное подобие Земли, копию Марса, Луны, Меркурия. Какие-то могущественные космогонические силы воспрепятствовали образованию гигантов типа Юпитера и Сатурна. Те же самые силы наделили каждую планету атмосферой. Но что это была за атмосфера! Крайне разреженная, хилая, слабая, — никакого сравнения с живительной благодатью земной, которая, врываясь через гортань и легкие прямо в кровь человека, веселит сердце, снимает тревоги, облегчает заботы.

107 планет, в чем-то, хотя и отдаленно, сходных с нашей Землей! Неужели ни на одной из них не проклюнулся росток жизни? А если где-либо и проклюнулся, достигла ли жизнь своих высших форм, создала ли разумные существа? Ответ напрашивался сам собой: вряд ли достигла, вряд ли создала.

Наши разведывательные ракеты неустанно рыскали во всех мыслимых и немыслимых направлениях, пытаясь — увы, безуспешно! — отыскать следы разума. Всякие попытки наладить звездные контакты оказались безрезультатными — не с кем их было налаживать. Никто не разводил на пустынных плато и отвесных утесах сигнальных огней — милости, мол, просим, земные пришельцы; никто не стартовал нам навстречу, дабы обнять собрата-звездопроходца; никто (и такое бывало в истории галактических контактов) не попытался сбить влет разведывательную ракету ни камнем из пращи, или стрелой из арбалета, или заурядной ракетишкой с заурядной эстакады.

Да, мыслительная эволюция в системе Проксима Центавра оставляла явно желать лучшего.

Мы выбрали семнадцатую от Проксимы планету и нарекли ее Неогеей — Новой Землей.

Неогея чем-то напоминала Марс, быть может, двумя крохотными спутниками. К одному из них мы и пришвартовали наш звездолет. Ты, Астер, вероятно, недоумеваешь: зачем облюбовывать спутник, когда гораздо предпочтительней во всех отношениях заарканить планету. К сожалению, это было абсолютно; исключено. Истинное место звездолета — в межзвездном пространстве, где, как ты уже убедился, он чувствует себя как рыба в воде. Вблизи сильных полей тяготения и газовых оболочек звездолету делать нечего — тут предъявляют свои права законы веса, а не массы, законы обтекаемости аэродинамических форм.

Сколько весил наш корабль теперь, после того, как мы сожгли в реакторах почти все горючее? Ни много ни мало сто тысяч тонн, весил пустой, по существу, звездолет. Мыслимо ли, Астер, плавно опустить такую махину на планету, а вслед за тем, уже при взлете, снова разрывать оковы гравитации. Сетчатая конструкция, исчисленная для малых напряжений свободного межзвездного пространства, не выдержала бы — звездолет рассыпался под напором своей собственной тяжести, рухнул как карточный домик. Кроме всех этих невеселых соображений, посадка на поверхность планеты была бессмысленной и потому, что всеуничтожающая струя фотонного двигателя испепелила бы огромные районы, надолго отравила их смертоносной радиацией.

Итак, мы пришвартовались к спутнику Неогеи. Грубые, потрескавшиеся скалы, как будто подернутые пленкой жира, блестели в лучах наших прожекторов. Молчание, хаос каменных громад, торжество мертвой, неодушевленной природы. Над нами, в чуждом небе, тлели походные костры звезд. Впрочем, здешние небеса почти ничем не отличались от ночных небес Земли. Иная, непривычная картина была только в созвездии Центавра, да два главных светила Толимака слились в необыкновенно яркую двойную звезду на фоне созвездия Кита. А в границах созвездия Андромеды мерцала новая звезда первой величины — земное Солнце.

Отныне нашим солнцем становился красный карлик Проксимы. Светил он тускло, как-то нерешительно, словно растягивал на долгий срок и без того убогие запасы термоядерного своего тепла.

Угнетающая панорама дополнялась темным, едва выделяющимся среди звездного роя диском Неогеи, планеты, на которой мы должны были построить завод для выработки горючего.

Прошло три дня после приземления, и на Новую Землю отправился наш разведывательный авангард — автоматическая станция, управляемая роботом. Это был тот самый механический умник, что пытался состязаться в красноречии с беднягой Ксеноном. Дерзкую табличку на панели электронного чудища, гласившую, как ты помнишь, Астер, «СОГЛАСЕН ВЗАИМНУЮ ДЕМОНТИРОВКУ», предусмотрительный Регул урезал втрое. Теперь на злополучной панели красовалось одно-единственное слово: «СОГЛАСЕН».

В последующие несколько дней к Неогее отправились еще две автоматические станции.

Неогея

Ракета опустилась на высокое скалистое плато, возле берега большого застывшего озера. Разведывательные танкетки поработали на славу, отыскав идеальную площадку для приземления наших межпланетных кораблей, — ровная, гладкая скала простиралась на несколько десятков квадратных километров.

Занимался шестнадцатичасовой день Неогеи. Проксима пылала низко над горизонтом, заливая пунцовыми лучами все окрест. В сумраке слабо проблескивало вишневое озеро. Теснились скалы, будто вырезанные по контуру исполинскими атомными резаками. И над всем — над утесами, над озером, над ущельями — витал фиолетовый туман, медленно тающий пар расплавленной огненной струи, исторгнутой давно уже замолкнувшими ракетными дюзами.

Последним из ракеты вышел Теллур. Даже здесь, едва ступив свинцовой подошвой своего теофрастрового ботинка на каменья нового мира, твой отец, Астер, ни в чем не изменил себе. Миновав спутников, громогласно восторгавшихся новоявленными красотами, Теллур зашагал к ближайшей разведывательной танкетке. На месте каждой танкетки предстояло смонтировать радиофары — своеобразные маяки для всех последующих ракет. Впрочем, никто не удивился серьезности и деловитости Теллура: впереди был непочатый край работы. Надо было построить электроцентрали и заводы, разметить площадки для ракетодромов, наладить производство десятков тысяч тонн антивещества. Но прежде всего соорудить жилища для нас самих…

Первой, как всегда, испытала неожиданности новой планеты биолог Талия. Она монтировала антенну радиофары и так увлеклась новым для нее делом, что не заметила опасности. А когда заметила, было уже поздно. Обвитая рваными клочьями тумана, она медленно и неотвратимо погружалась во что-то липкое, вязкое, в какую-то отвратительную слизь. Как обычно бывает в подобных ситуациях, впечатлительная женщина немедленно вообразила, что ее поглощает трясина.

— Атаир! — тихо вскрикнула она. Или ей лишь показалось, что она вскрикнула?

Не дождавшись ответа, поглощаемая чем-то, чему даже не подыщешь названия, она закрыла от страха глаза и представила, что стала добычей некоего мерзкого существа, затаившегося в бесчисленных расщелинах этой планеты.

— Атаир! — собравшись с силами, выдохнула, она.

— Что такое? — пророкотал в ее шлеме голос Атаира.

— Атаир! Тону, ничего не вижу! Трясина!

— Не двигайся! Под тобою растопилась корка льда! Не бойся! Сейчас я тебя извлеку из трясины!.. Сейчас… А-а, вот черт, огнемет забарахлил!

Талия терпеливо ждала. Наконец возгласы Атаира, на все лады проклинавшего конструкцию злополучного огнемета, были перекрыты басом Теллура:

— Спокойно! Опусти черный фильтр! Включаю!

Ей почудилось, будто двенадцатибалльный ураган низвергнулся на планету. Вихрь, полоснувший по тонкой оболочке скафандра, едва не повалил Талию. Черный фильтр расцвел всеми цветами радуги — огненная струя ударила в лицо. Талия почувствовала, что ее ноги обрели наконец твердую опору. Она убрала защитный фильтр, но глаза, ослепленные сильным светом, поначалу ничего не могли разобрать, кроме огненного столба, который медленно перемещался в тумане.

Тем временем подоспели Рубина и Атаир.

— Ничего страшного, только смотри в другой раз не стой так долго на одном месте, — тихо сказал Атаир и объяснив, что произошло.

Скалы, на которые мы приземлились, в основном представляли собой железоникелевые сплавы. Поверх этой твердой и надежной основы наслаивалась ледяная кора — смесь двуокиси углерода и аммиака. Местами лед достигал толщины полутора метров. Сколь бы хорошо ни были теплоизолированы наши костюмы, но в мире, где температура никогда не подымается выше -110 гр. С, они обязательно излучают тепло. И вот результат: лед под ногами Талии начал бурно испаряться.

…Так, в трудах, заботах и недоразумениях, прошел наш первый день на Новой Земле. Смеркалось. Подступала ночь. Мы свернули работы и возвратились в ракету.

Как только Проксима скрылась за скалами, столбик термометра за бортом пополз вниз. Один за другим обращались в жидкость атмосферные газы. Непроницаемая пелена скрыла от наших взоров звезды. Казалось, лучи прожекторов увязают в густой, физически ощутимой мгле.

Никто не спал: слишком рельефны были воспоминания от первого дня пребывания в ином мире. Лежа вповалку на матрацах в тесном астроотсеке, мы пребывали в каком-то сомнамбулическом состоянии, когда сон и явь перемешаны воедино, когда вымысел, выдумка, фантазия неотличимы от яви. Да, сон не шел: не помогали ни стандартные увещевания Теллура, ни колыбельные песни, смеха ради распеваемые Рубиной. Оставалось прибегнуть к последнему средству, — снотворным препаратам.

Мы опорожнили недельный запас снотворного, прежде чем уже под утро забылись на несколько часов. И представь себе, Астер, всем приснилось одно и то же.

Всем приснилось, что мы покоимся на дне земного океана в странном цилиндрической формы батискафе. Снилось, будто связь с Землей прекращена, вернее, утеряна, и нет никакой возможности всплыть — отказала система наддува. Неожиданно столбик термометра за бортом резко пополз вниз, к точке замерзания воды. Все приникли к иллюминаторам и с ужасом заметили, что океан над нами застывает. Океан застывал, огромные разноцветные кристаллы льда медленно опускались на дно, и оттуда, из глубин прозрачных кристаллов, на нас глядели застывшими глазами навеки окоченевшие твари морские: киты и скаты, мурены и осьминоги, меч-рыба, тюлени, крабы, тунцы, лангусты, дельфины. Одни кристаллы причудливостью форм напоминали деревья, другие — коралловые заросли. Батискаф (не забывай, Астер, все происходило во сне!) медленно всплывал над этим миром заледенелости и оцепенения, и каждый из нас содрогался в душе, как если бы ему довелось стать соучастником и очевидцем гибели земного бытия.

…Когда мы очнулись, над Неогеей давно уже расцвел новый день. За завтраком выяснилось, что на рассвете прибыли две грузовые ракеты. Они доставили со звездолета сборные конструкции жилищ и провизию.

Неподалеку от будущего ракетодрома мы расчистили площадку для жилья: растопили огнеметами ледяную кору до дна, так что не осталось и следа от напластований замерзших газов. Под напором огненной струи газы испарялись, превращались в туман, который тотчас застывал на наших скафандрах. Время от времени, когда лед начинал сковывать сочленения скафандров или заволакивал шлемы, мы, хохоча, направляли раструбы огнеметов друг на друга. Несколько мгновений — и реактивный пламень придавал нашим металлическим доспехам первозданный блеск. Что значит жар в какую-то разнесчастную тысячу градусов, когда не только микрочастицы страшного космического излучения или продукты аннигиляции — даже метеориты величиной с кулак отскакивали от наших скафандров как орехи!

Под ледяной корой раскрылась во всей первозданной красе приятно услаждающая взор, гладкая металлическая поверхность. Трудно вообразить более прочный фундамент для наших сборно-разборных обиталищ. Немедленно был пущен в дело электронно-сварочный аппарат. В какую-нибудь пару часов, заметь себе, Астер, жилищная проблема была решена, решена основательно и без всяких проволочек. Новые наши жилища пустили надежные корни в планету, цепко прилепились к железоникелевому каркасу Неогеи. Столь цепко, что теперь нам были не страшны никакие смерчи, шквалы и ураганы, даже наподобие тех, что днем и ночью куролесят вдоль и поперек Юпитера. А на Юпитере, Астер, ураганы таковы, что порою от них содрогается юпитерианская ось. Во всяком случае, так рассказывал в свое время побывавший в тамошнем аду бесстрашный Теллур, твой отец.

Какими красками, словами какими описать всеобщий порыв восторга, когда мы обрели наконец свою вторую родину, землю свою обетованную. Теперь мы могли спать безмятежно, без разного рода апокалипсических сновидений, как безмятежно спали по ночам миллиарды наших собратьев на далекой коммунистической Земле.

Нас не испугали страшные опасности, подстерегавшие звездолет в многозвездной пустыне, — все эти начиненные метеоритами облака, уродливые гравитационные поля, внезапные взрывы в контейнерах, вечные неполадки в фотонном реакторе. Когда ты поживешь некоторое время на Земле, Астер, ты поймешь, что подобные гримасы звездного (да и не только звездного) быта в общем-то неизбежны. Более того, они разнообразят серые будни, привносят в них остроту риска, утраты, надежды, предвестия, победы.

Что ж, мы победили, а победителей, как известно, не судят. Конечно, Неогея, эта холодная, почти не изученная планета, мало в чем походила на Землю. Но особых оснований для беспокойства вроде бы не было. Вокруг нашего лагеря неустанно рыскали танкетки — бдительные, неутомимые, верные стражи. Стены и крыши наших жилищ были буквально нашпигованы множеством разнообразных приборов, которые зорко следили за физическими и химическими параметрами окружающей среды. При возникновении любой сколько-нибудь серьезной опасности мы были бы тотчас предупреждены. Стоит ли растолковывать тебе, Астер, как важно быть информированным о любой угрозе. Ты любишь древнюю историю, прочел всего Плутарха, Плиния, Флавия, Геродота, так что вполне уже, наверное, убедился: многие, если не все, сражения были выиграны задолго до их начала. А причина всегда одна и та же — кто лучше осведомлен, тот и на коне.

Огненный лес

В главной пультовой на зеленом экране проплывали, точно стаи птиц, оранжевые цифры: разведывательные танкетки выясняли доподлинно, каков химический состав Неогеи и ее атмосферы. Выяснилось, что водород на планете содержит в сто раз больше дейтерия, чем на Земле. А дейтерий незаменимое «горючее» для наших плазменных термоядерных централей.

На краю плато рядом с озером засияли ослепительно белые корпуса первой электроцентрали. Уже на восьмой день после нашего приземления электроцентраль матово засветилась изнутри, словно панель счетчика параллаксов. Так сразу же вслед за жилищной была решена энергетическая проблема.

От электроцентрали, из цеха первичного сырья, неугомонные роботы живо протоптали тропинку к берегу озера. Они выламывали глыбины льда, взваливали на свои металлические спины и волокли к химическому сепаратору. Очищенный дейтерий подавался на плазменный генератор, и здесь-то, превращаясь в гелий, он навсегда расставался с затаенной в своих недрах термоядерной энергией.

Когда мы возвратимся на Землю, ты, Астер, среди прочих технических чудес увидишь подземные заводы. Надо сказать, что буквально все такого рода сооружения человечество упрятало в недра своей планеты, поближе к источникам сырья. С миром хрустально чистых небес, незамутненных рек, невырубленных лесов заводы связаны энергокабелями и тоннелями, по которым денно и нощно проносятся грузовые экспрессы с готовой продукцией. Ни одна живая душа не бывает в многокилометровых цехах, где тысячи станков в немолчном гуле и скрежете работают под присмотром кибернетических автоматов.

Наши заводы мало чем походили на подземные земные колоссы. Зато они были намного удобней, практичней, ибо поветрие массового производства, зло унификации их, естественно, ни в коей мере не коснулось. Суди сам, Астер: на одном из таких заводиков мы всего за десять дней спроектировали и построили три небольшие ракеты — на них предстояло исследовать Неогею.

Как только первый кораблик сошел со стапелей. Рубина, Теллур и Атаир отправились на южный полюс планеты.

Провожали их всем лагерем. Регул щурился на полуденное светило, Ксенон каблуком ботинка чертил какие-то значки на льду, Талия всплакнула.

Те трое вскарабкались по узенькой лестнице в ракету, Теллур задраил люк.

Сверкнул огонь, долгий реактивный гул наполнил эхом окрестные скалы. Ракету скрыл шлейф тумана.

Тусклый, неодушевленный полдень властвовал над замерзшими просторами. Вишневое светило отражалось в озерах, расцвечивая лед в темно-малиновые тона. С высоты озера казались иллюминаторами, сквозь которые за ракетой следили какие-то злобные создания, одичавшие от тысячелетнего оцепенения Неогеи.

— В трех километрах слева — залежи самораспадающегося вещества. Объем аномалии — около семнадцати кубических километров, — мгновенно считывала Рубина показания приборов.

— Содержание метана в атмосфере — три целых восемь тысячных процента, докладывал Атаир.

— Справа по курсу — озеро, жидкий этилен, — ровным голосом говорил в микрофон Теллур. Каждое наше слово воспринималось автоматически курсографом и записывалось. Эти записи пригодятся впоследствии тем, кто будет детально исследовать эти края…

Прошло около четырех часов после отлета из лагеря. Мы зигзагами обследовали полосу шириной в триста километров и уже подлетали к южному полюсу, когда Рубина закричала:

— Посмотрите! Свет!

Слева, почти на линии горизонта, трепетало прозрачное синеватое сияние.

— Что бы это могло быть? — заинтересовался Атаир.

— Тут нечего гадать, — отчеканил всезнающий Теллур и решительным взмахом руки отбросил упавшую на лоб седую прядь волос. — Скорее всего обыкновенное электричество. Атмосферные разряды. По теории Сырцова Краузе представляется, что…

— Направляю ракету к феномену! — решительно проговорила Рубина, прерывая (в который раз!) теоретические выкладки супруга.

Вскоре корабль сел на небольшой холм, испещренный разноцветными кристаллами. Перед нами на расстоянии в несколько десятков метров переливалась феерия пламени: фиолетового, синего, зеленого, розового. Сполохи то разгорались, протягивая огненные щупальца к темному небу, то гасли, играя и переливаясь.

— Какая красота! — выдохнула Рубина. — Неописуемо! Теллур, помнишь, как мы на острове Врангеля хотели подлететь вплотную к северному сиянию?

— Это ты хотела подлететь вплотную. — Теллур был неумолим и бесстрастен. — Я-то понимал: мираж все это, видение, обман зрения, пустой оптический эффект.

— И пусть, пусть всего лишь эффект. Но здесь все так реально ощутимо, так зримо… Прислушайтесь, какая тишина…

— Картина ничего себе, — буркнул Атаир. — А насчет тишины… на длинных волнах творится бог весть что. Будто все стихии разом схлестнулись.

Он щелкнул переключателем диапазонов. И сразу же шум, вой, треск атмосферных разрядов заполнили наши шлемофоны.

— Огненные водопады! Древние игрища огнепоклонников! Пляски саламандр! — не унималась впечатлительная Рубина.

И тут Теллур вышел из себя.

— Какие такие саламандры! — возмутился он. — Все эти гномы, русалки, сильфиды, саламандры были порождены средневековыми мракобесами. Не мне тебе объяснять, в каких целях были порождены. Подумай, Рубина, что ты говоришь. С научной точки зрения, все по той же теории Сырцова — Краузе, здесь нет ничего интересного. Кристаллы аммиака, воды, двуокиси углерода вот и все, ничего более. Движущиеся атмосферные газы наэлектризовали их, и сейчас они излучают разноцветные электрические заряды, то есть светятся. А ты — «водопады», «игрища», «саламандры»!

Отчеканивая суровые, но справедливые эти слова. Теллур, по обыкновению, делал какие-то записи в научном дневнике. Именно поэтому он не заметил, как еще в начале его тирады обиженная Рубина отправилась в сторону распоясавшегося огня.

У самой кромки пламени она обернулась и сказала мстительно:

— Поглядим, поглядим, сухарь ты эдакий, чего здесь больше: мракобесия религиозного или науки. — И скрылась в огне.

Позднее мы открыли множество других огненных лесов. Излишне говорить, Астер, что электрические заряды не могли причинить нашим чудо-скафандрам ни малейшего вреда. И часто в одиночку, вдвоем, а то и всем лагерем бродили мы под сенью многоцветных огненных дерев. Водили мы туда и тебя, Астер. Селена настояла на том, чтобы мы изготовили для тебя небольшой, но прочный скафандрик. Теперь ты мог, прежде чем покинешь свою родную Неогею, вдоволь налюбоваться ее дикой и мрачной красой.

Минули каких-нибудь три месяца — и новенький завод антивещества, причудливостью своих форм напоминавший звездолет, восстал среди омертвелых, холодных равнин.

Вскоре в цехах появились работяги — роботы. Поначалу они чувствовали себя не очень уверенно: натыкались на торчащие повсюду маховики, рычаги, шестеренки, даже друг на друга. Однако по мере того, как Регул усовершенствовал кибернетическую программу ВВР (всеобщего взаимодействия роботов), действия наших механических помощников становились все разумней. Теперь, наполненные человеческой мыслью и волей, они наконец стали напоминать солистов в некоем симфоническом оркестре, объединенных колдовскими пассами дирижера. Ибо что являет собой даже наисовершеннейшее электронное сооружение? Гордиев узел из кабелей, мусорную кучу из конденсаторов, сопротивлений, транзисторов, неестественное взаимопроникновение металла и пластмассы, — короче говоря, хлам, макулатуру.

Двадцать четыре тонны — ровно столько антивещества, и ни грамма меньше или больше, — поставлял завод ежесуточно. Контейнеры звездолета начали медленно заполняться горючим. Через двенадцать лет экспедиция могла возвращаться на родину. Если, конечно, за эти долгие годы не случится каких-либо аварий, бедствий, катастроф. Ибо, как ты уже убедился, Астер, в чужих мирах (да и не только в чужих!) всего не предусмотришь.

Снилась Атаиру Земля. Ее мосты, вознесенные, как паутинки, над реками, дубравы ее, пажити, водопады, пещеры, взгорья. Лунный свет снился и мириады пернатых, чешуйчатых тварей, недвижными зеницами уставившиеся на Луну. Воспоминания детства пропульсировали над сумеречными звездными равнинами, стиснули сердце спящего, замедлили ток крови, и без того замедленный убогой местной гравитацией.

И тогда Атаир пробудился ото сна. Непроглядная темень. Тишина, как на дне глубокого каньона.

— Время, — тихо проговорил Атаир в темноту, и тотчас электронный информатор откликнулся голосом далекой флейты: «Девять часов двенадцать минут».

— Весенний рассвет в Гималаях! — скомандовал звездолетчик, из девяноста модификаций запрограммированных рассветов отдававший предпочтение восходу солнца на Гималаях.

Откуда-то с потолка просочился призрачный фиолетовый свет. На его волнах выплывали горные кряжи, пропасти, заполненные туманом, блистающие льдом конусы гор. Свеченье разгоралось, обращаясь в сиреневые тона. Солнце поднималось. Запели невидимые птахи. Цветы раскрывались под куполом зарождающегося дня.

Корабельный врач, больше всего опасавшийся за психику своих пациентов, строго-настрого запрещал злоупотреблять искусственными рассветами и закатами. Тем не менее Атаир еще несколько раз включал электронное видение утренних Гималаев. Слишком долго, целых тридцать дней, он вместе с Талией дежурил на звездолете и теперь, вернувшись на Неогею, блаженствовал. Наконец он поднялся, бросился к серебристой панели в углу комнаты и прошелся пальцами по клавишам буквенного набора. «Черное море август плюс тридцать Цельсию», — выщелкивал Атаир. Когда индикатор готовности переменил цвет с голубого на палевый, Звездолетчик съехал пс наклонному желобу в бассейн. Он долго плескался в черноморской воде, услужливо приготовленной электронными механизмами, пока не услышал по внутреннему динамику голос Электры, биолога из первой смены:

— Через час вездеход номер три отбывает к великим ледяным горам. Есть два свободных места…

«Никаких ледяных гор, — мысленно решил Атаир. — Электромассаж, магнитный профилакторий, ультразвуковой душ. И сразу же в оранжерею. Хватит с меня этих синтетических бифштексов и искусственной осетрины. Пора питаться по-человечески».

Ты, Астер, помнишь, наверное, зеленое кольцо оранжереи вокруг нашего поселка. На Земле, где каждое лето приносит людям неисчислимое множество растительных даров, зелень как-то не замечается. Иное дело — живительный плод в космосе. Тут каждая грядка с огурцами, редиской, капустой, каждый куст помидоров и пастернака становятся предметом неусыпных забот всего экипажа.

Атаир прополол две грядки с салатом, отведал спелых томатов, пожевал горькие стебельки какой-то пахучей травки. Воздух, обогащенный двуокисью углерода, слегка светился. Серебристые своды купола оранжереи источали ультрафиолетовые лучи.

На соседней — бахчевой — делянке Атаира поджидали чудеса. За тридцать дней его отсутствия поспели арбузы и дыни. Плоды были огромными, по метру-полтора в поперечнике. Они походили на рой фантастических существ, опустившихся после длительных звездных странствий на родную землю. Нигде, ни в лунных парниках, ни в висячих садах шестнадцатого спутника, не встречал Атаир таких диковинок космической флоры.

— Мудрец, что ты уставился на них? — услышал он позади насмешливый голос Рубины. — Небось воображаешь, будто пред тобой — целая планетная система. Выбираешь планетишку по вкусу? Терзаешься сомнениями?

Существовал единственный способ приостанавливать иронические словоизвержения Рубины — задать любой вопрос о ее супруге. Атаир так и поступил.

— Теллура что-то долго не видно, — простодушно заговорил он. — Ты, случаем, не встречала его в последние дни?

Рубина недоверчиво уставилась на Атаира и ответила после некоторого раздумья:

— Регулу помогает твой Теллур. Обмозговывают результаты, полученные с первой планеты.

— Роботы принесли что-нибудь стоящее?

— Что-то вроде этого. Не исключено, что там уже зародилась жизнь.

— Жизнь? Возле Проксимы? — пожал плечами Атаир.

— А почему бы и нет. Суди сам. Средняя температура выше нуля. Лед местами растоплен, озера кругом, даже море есть, правда, захудалое. Одно жаль: атмосфера совсем бедная. Азот да аргон, аргон да азот. Даже на углекислый газ и то никакого намека.

— Но тогда…

— Обнаружены коацерваты и какие-то полукристаллы. И вообрази только: размножаются они удивительно напоминающим земную органику способом.

— Тогда… Я должен сейчас же…

— Как обычно, ты не в меру тороплив, Атаир. Динозавров там, во всяком случае, не нашли. Но Теллур подумал, что, может быть, стоило бы посетить планету. Роботы, конечно, свято подчинены программе, а вот насчет инициативы… — тут Рубина развела руками, давая понять, что по части инициативы роботы недалеко продвинулись в механической своей эволюции. — В общем, неплохо бы слетать туда, — закончила она.

Распрощавшись с Рубиной, звездолетчик отправился в фильмотеку. До самого вечера корпел он над кадрами, воссоздающими лабораторные опыты по созданию биокибернетического устройства из нейроклеток. Он настолько увлекся, что позабыл свое обещание Талии сходить с ней на ледяное озеро.

Когда Атаир вбежал в отсек, где хранились скафандры, жена уже заканчивала экипировку. Вскоре они покинули лагерь и направились к близлежащим скалам.

Шагов через двести Талия обернулась и посмотрела назад. Биокомплекс разнородные сооружения, состоящие из жилых отсеков, лабораторий, оранжерей, зоосекторов, — походил на сюрреалистическую скульптуру. Ни огонька, ни звука — этих обычных вестников общежития человеческого. Только фары на высокой мачте и зеленые сигнальные огоньки перед входом неопровержимо свидетельствовали, что беспорядочно разбросанные металлические кубы — творения разумных существ, а не игра слепых сил природы.

Неподалеку чернели корпуса заводов. Левее, возле самых скал, маячил грушеподобный силуэт термоядерной станции. Над ним трепетала синеватая полоска — в пепельные небеса Неогеи вырывались ионизированные отходы производства.

Атаир и Талия спустились по тропинке, протоптанной роботами, и вскоре ступили на нетронутую ледяную кору озера. Проксима только что взошла. Широкая вишневая лента восхода как бы вмерзла в белые льды. Казалось, ступи на ленту — и она сама, как гибкий транспортер, вознесет тебя к рубиновому солнцу.

Так прошли они несколько километров. Ледовые торосы то и дело преграждали им путь, приходилось петлять, прыгать через трещины, обходить пропасти, Атаир молчал. Он был не мастак вести задушевные беседы с женщинами. Зато говорила — и еще как говорила! — Талия.

Монолог свой она сопровождала отчаянными жестами, скачками, междометиями.

— Ты только задумайся, задумайся, Атаир, — говорила она. — Минут годы, и с Неогеи будут взлетать десятки, тысячи планетолетов. Люди освоят звезды, поначалу близлежащие, а затем и дальние. Вот еще одна грань величия человека. Не земного гомо сапиенса, и даже не звездного, а человека еще более отдаленного будущего — галактического. О, я вижу его, великого аборигена галактических просторов, потомка некогда слабого, невежественного земного пращура! Его владения раскинутся меж сотен и тысяч солнц — желтых, оранжевых, синих, вишневых, инфракрасных, ультрафиолетовых. Его звездные крейсеры избороздят всю Галактику… Кто же заложил основы вселенской расы будущего? Мы заложили, слабые земляне. И потому…

Она не договорила. Далеко на горизонте вспыхнули три зеленых шара и разорвались. Потом еще три зеленых и два ослепительно белых.

— Скорей! — закричал Атаир. — Всеобщая тревога! Возвращаемся!

Из вишневого безмолвия вынырнула ракета, зависла надо льдом, опустилась. Когда туман рассеялся, они увидели Теллура, бегущего от ракеты прямо к ним.

— Куда вы запропастились? Там такое творится!.. Живо в ракету! — выдохнул Теллур.

Белый пламень

Тревога поднялась поздно вечером. Как обычно, все коротали время в кают-компании. Резкий, надсадный сигнал опасности застал людей врасплох. Стена кают-компании засветилась, и на экране возникло растерянное лицо Фотона. Несколько дней назад он заступил на вахту — дежурил на заводе антивещества. Взгляд его блуждал. Мокрые волосы прилипли ко лбу. Казалось, Фотон только что одолел нескольких чудовищ, прямо на глазах у него материализовавшихся из атмосферы.

— Что случилось? Завод? Контейнеры? — Рубина вскочила и подбежала вплотную к экрану.

Фотон молчал.

— Фотон! Фотон! Что случилось?

Опять молчание и этот бессмысленный, затравленный взгляд.

— Он меня уже вызывал сегодня, — раздался голос Регула. — Я от него так ничего и не добился.

— Что ж ты молчал. Регул? — рассердилась Рубина. — Он же явно не в себе. — Тут она снова закричала в экран: — Фотон, отвечай! И выключи сигнал тревоги!

— Это ты, Гемма? — робко спросил Фотон и боязливо скосил глаза.

— Какая Гемма! Ты же знаешь: Геммы давно нет в живых!

Судорога прошла по лицу Фотона. Он забормотал:

— Статистическая вероятность ее смерти, исчисленная по формуле макрозернистой структуры Галактики, равна…

— Фотон! Фотон! Фотон! — кричала Рубина.

Наконец он опомнился, жалко улыбнулся, закрыл лицо руками:

— Я вижу: ты не Гемма. Ты Рубина. Пусть кто-нибудь из вас придет и сменит меня. Если это невозможно, пришлите врача.

Сигнал тревоги смолк.

— Почему невозможно? Мы сейчас же тебя сменим. Что с тобой?

— Мне нездоровится, — неуверенно выговорил Фотон и спросил: — Кого нет в лагере?

— Ксенон и Сигма дежурят на звездолете. Талия с Атаиром бродят по озеру. Остальные в лагере.

— Чего бы это им по озеру расхаживать? — подозрительно посмотрел на Рубину Фотон. — А меня они не навещали сегодня?

Ничего не понимающая Рубина пожала плечами и ответила после некоторого раздумья:

— Посуди сам. Как они могли попасть к тебе, если вышли из лагеря часа полтора назад. А ведь до тебя целых три часа лету… Сейчас Теллур за ними слетает. Через пятнадцать минут они будут здесь. Одного не понимаю, Рубина проводила взглядом метнувшегося к двери Теллура, — почему ты так настойчиво спрашиваешь о них?

— Только что мне показалось… почудилось… будто сюда пришли… Сначала зашумели двери пропускных шлюзов. Потом… я услышал шаги…

— Никого у тебя не было. После обеда ни одна ракета не вылетала, сказала Рубина.

— Вот этого я и боюсь!

Несколько секунд они оба безмолвно вглядывались Друг в Друга. И лишь теперь Рубина поняла состояние Фотона.

— А как аппаратура? Есть ли отклонения в режиме?

— Мне кажется, кое-кто… — Фотон быстро поправился, — вернее, кое-что влияет на процесс. Недавно главный канал взревел так страшно… Даже мое кресло начало вибрировать. И это уже не впервые…

— Спокойно следи за приборами, — твердо сказала Рубина. — Мы с Теллуром вылетаем незамедлительно. Без крайней нужды не вмешивайся в процесс!

— Я подожду, — послушно согласился Фотон. — Одного не пойму: почему мне запрещено вмешиваться в процесс, а ей разрешено?

— Кому — ей? О ком ты говоришь?

— О Гемме, о ком же еще, — ответил поэт и математик.

— Возьми себя в руки, Фотон! Это нервы, нервы. Мы вылетаем!

Тебе, Астер, не имеющему представления о психических аномалиях в человеке, должно быть, трудно представить ужас и отчаяние тех, кто из последних сил цепляется за ускользающую нить разума. А ведь раньше, на докоммунистической Земле, такими несчастными были переполнены специальные лечебные учреждения. Одни пациенты мнили себя Аттилами, Александрами Македонскими, Чингисханами. Другие свихнувшиеся на стезе искусства оспаривали у собратьев право быть Гомером, Лопе де Вега. А некий ученый-маньяк в конце концов свыкся с мыслью, что он парящая в поднебесье птица, и, как ни странно, Астер, открыл один из основополагающих законов гравитации.

В общем, не было ничего удивительного в поведении Фотона. Его счастье, что ему привиделась Гемма. Могло пригрезиться вообще черт знает что.

Никто не сомкнул глаз в тревожную эту ночь — ждали вестей с завода. Далеко за полночь Рубина вышла на связь. По ее словам. Фотона они застали почти невменяемым. Без сомнения, он пережил глубокое нервное потрясение. С заводом тоже что-то произошло. Напряжение в главном канале нестабильно, плазма словно взбесилась. Теллур зарылся в схему, пытается найти неполадки. Как они намерены поступить дальше? Утром она привезет Фотона, а Теллур останется дежурить на заводе.

— Фотон утверждает, будто он слышал, как отворялись двери входных шлюзов, — обратился к Рубине Регул.

— Слуховые галлюцинации, — отмахнулась она.

— Но это легко проверить. Как же ты не догадалась раньше?

— Каким образом? — искренне изумилась она. — Насколько я знаю, индикаторы привидений еще не изобретены.

Регул пропустил мимо ушей ироническое замечание.

— С помощью счетчика на входном турникете, справа от шлюза, — мягко произнес Регул.

— При чем тут счетчик? — все еще недоумевала Рубина. — Его назначение ясно и ребенку. Щелкнул 500 раз — стало быть, пора менять прокладки на дверях.

— Хвала твоей учености, Рубина. А теперь вспомни, что инструкция строго запрещает дежурному отлучаться куда-либо с завода. По правде сказать, ему и отлучаться-то некуда. И потому я утверждаю: если на счетчике сейчас стоит число 93, то шум открываемых дверей был плодом галлюцинации больного. Если же 94 — я ни за что не ручаюсь.

— Но почему? — разом воскликнули Рубина на экране и вся кают-компания.

— Потому что я запомнил предыдущее число. Когда сдавал дежурство Фотону, — медленно сказал Регул, — там значилось 91. Входит Теллур — щелк! — 92. За ним ты, Рубина, — и опять щелчок — 93.

— А если 94? — сдавленным, задушенным голосом сказала Талия.

Регул отвечал скоро, не задумываясь:

— Тогда одно из двух. Либо на завод после Фотона вошел еще кто-то, либо надо признать, что привидения способны вращать турникеты.

— Я сейчас же взгляну на счетчик! — закричала Рубина и скрылась с экрана. Стена погасла.

Ни у кого из нас и в мыслях не было усомниться в цифровой памяти Регула. Человек, который в считанные секунды извлекает корни двадцать третьей степени или столь же быстро перемножает в уме пятнадцатизначные цифры, даже такой человек внушает к себе уважение. Что же говорить о Регуле! Трансцендентные уравнения биполярного сфероида галактики одолевал Регул играючи. Те самые уравнения, от которых не одна машина вычислительная электронная задымилась и сгорела, не один академик разуверился в мощи машинного, а заодно и своего собственного, разума.

Итак, Регул назвал число 93. Другого быть не могло. Весь лагерь ждал, что скажет Рубина. Прошло три минуты, пять… пятнадцать.

Неожиданно засветился экран на противоположной стене, и в длинном овале возникла Сигма. Она, как ты помнишь, Астер, дежурила вместе с Ксеноном на звездолете.

— Что произошло? — голос Сигмы срывался. — Отчего засветилась планета? Ослепительное белое сияние… В западном полушарии Неогеи. Может быть… Вызовите завод антивещества!

Атаир кинулся в пультовую. Экран оставался мертвым. Связь бездействовала. В тот же миг мы почувствовали сильный подземный толчок. Весь лагерь заходил ходуном от первого и последнего землетрясения на Неогее.

— Почему вы молчите? — хрипела с экрана Сигма. — Отвечайте, что произошло!

Рядом с ней появился Ксенон. Он долго молчал, затем тихо заговорил:

— Неужели… Завод… Но ведь; буквально десять минут назад я связывался с Рубиной. Оказывается, она спешно отправила мне очередной контейнер. Раньше срока. Заполненный лишь наполовину. Я ничего не понимаю… Одно ясно: взорвался завод.

Страшная минута, Астер. Нечто ужасное, непознанное, неведомое вторглось в нашу жизнь, унесло в забвение трех наших соотчичей. Все оцепенели, застыли в своих креслах. Томительно текло время.

Утром Сигма снова вышла на связь. Поначалу никто из нас не узнал ее, настолько она постарела за эту ночь. Говорила Сигма шепотом, то и дело переходящим в хрипы и свисты.

— Полчаса назад мы пролетали над местом, где… где был завод. Там на сотни километров клубится туман, бушуют ураганы. Сквозь испарения и смерчи разглядеть ничего невозможно, — еле выговаривала она и, не выдержав, разрыдалась. — В центре… острова… металл… растоплен добела. Белый, белый пламень… И радиация… Несколько тысяч рентген…

Никто не проронил ни слова. Казалось, каждый боится вспугнуть тени погибших, витающие в кают-компании. Обращенные в белый пламень тени…

— Вечером мы вылетаем к вам в лагерь, — устало закончила Сигма.

— И бросите звездолет на произвол судьбы? — спросил Регул, никогда не терявший присутствия духа. Это были первые слова, произнесенные в лагере после катастрофы.

— Бросим, бросим, бросим! — вскричала Сигма. — Я не хочу… не могу больше пролетать над братскою могилой! Я не хочу свихнуться от вида этих смерчей и ураганов. Какой смысл торчать в звездолете? Да и кому он нужен теперь, этот ваш звездолет!

— Она права, — сказал Атаир. — Другого завода нам вовек не построить. А без горючего ни о каком возвращении на Землю и думать нечего. Пусть возвращаются в лагерь.

— Пусть возвращаются, — согласился Регул. — Но не раньше, чем я заменю их. Я сейчас же вылечу вместе с Селеной. Привидение, посетившее Фотона, наверняка захочет наведаться и в звездолет.

По прошествии нескольких месяцев мы решились пролететь над местом катастрофы.

От завода не осталось никаких следов. Железо-никелевый остров длиною в несколько километров начисто испарился. Вместо него зиял страшный кратер, покрытый толстым наростом замерзших газов. Метеозонд, опустившийся на дно кратера, тотчас же обволокло синеватым туманом — столь велика была еще радиация.

Что здесь произошло? Неизвестно.

Белый пламень радиации поглотил завод антивещества, растопил в горниле своем плоть Регула, Рубины, Фотона. Нет, никто у нас, Астер, не заблуждался относительно коварных свойств антиматерии вообще, антивещества — в частности.

Не секрет, что экипаж лишь чудом уцелел за время нашего путешествия, когда целых шестнадцать лет мы обитали в нескольких шагах от смерти. И все же чисто интуитивно мы чувствовали, что во взрыве завода скрывается нечто странное, неподвластное разуму, какая-то тайна.

Теллур был самым хладнокровным из всех нас. Он глубоко презирал показную храбрость, драматические интонации в голосе, трагические жесты. Он не раз заявлял, что звездолет не космический цирк-шапито и что в минуту опасности он готов посоветоваться скорее с бесчувственным роботом, нежели со сверхчувствительным человеком. Уж кто-кто, а ом не пожертвовал бы собой напрасно, бессмысленно. Тем более если рядом с ним Рубина.

Между прочим, в твердости и самообладании мало кто мог сравниться и с Рубиной. Вспомни хотя бы эпизод с космическим облаком. Экспедиция была на грани катастрофы, и если бы не решительность твоей матери, Астер, всех постигла бы печальная участь.

Итак, Теллур и Рубина спешным порядком отправили на звездолет очередной контейнер полупустым. Стало быть, они ожидали взрыва, понимали, что завод не спасти. Но почему они не бежали сами? На что рассчитывали? Что заставило их задержаться?

Как бы то ни было, они спасли всему лагерю жизнь: взрыв нескольких сот килограммов антивещества обратил бы Неогею в космическое облако пострашней того, что мы миновали в свое время.

Смущало и другое; как объяснить поведение Фотона?

Что могли означать шаги, те, что он слышал незадолго до сумбурного разговора с Рубиной? Просто слуховые галлюцинации? Или что-то другое? Но что?..

Лицо, искаженное страхом, намеки на Гемму… При чем тут вообще Гемма, столь нескладно покончившая с собой? И чего он, в сущности, боялся? Смешно думать, что на миг вышедший из режима канал мог бы смутить Фотона. Чертовщина какая-то, мистика, бред…

Регула раздражала сама постановка этих вопросов.

— Поймите же вы, горе-психологи, — мрачно говорил Регул, — ведь вы идете по пути Фотона. Если вы начнете слишком много фантазировать на эту тему, ждите, что и к вам не сегодня-завтра явятся призраки. Чего ж мы ждем? Ежели нервишки так расшатаны, давайте сообща заклинать духов, гаданием по внутренностям рыб займемся, спиритизмом, наконец.

— Не убеждай нас в том, в чем мы от рожденья убеждены, — в диалектике, в материализме. Внутренности рыб и заклинания тут ни при чем, — перебила Регула Талия.

Однако тот и бровью не повел.

— Фотон, должно быть, все еще любил Гемму, не мог ее забыть, постоянно размышлял о ней, о трагических обстоятельствах ее смерти. Одна, в ледяном космосе, среди оцепенелых космических стихий… Учтите, что и Фотон был один, вдали от нас, наедине с чужой, мертвой Неогеей, лицом к лицу с антиматерией. Или вы думаете, что созерцать превращение дейтерия в гелий столь же приятно для глаз, как наблюдать потоки водопада либо мерцанье бабочек над альпийским лугом? Ошибаетесь. Я сам не из робкого десятка, отнюдь, но скажу вам: когда я дежурил на заводе, у меня порою мурашки по спине бегали. Сидишь, как истукан, у пульта, лампы мигают, на экранах импульсы кривляются, а канал то вздохнет, то откашляется, то заскрипит, как будто в нем сама нечистая сила прохаживается. Я и сам несколько раз слышал шаги, вскакивал, бежал к шлюзу. Прибежишь — никого. А однажды собственной тени испугался, прошил ее бластером, изрешетил, покуда не смекнул: эдак и свихнуться недолго.

— И я, когда дежурила на заводе, слышала вроде бы шаги, — робко сказала Талия.

— Я тоже, — сказал Атаир. — И шаги чудились, и в собственную тень стрелял. Неоднократно.

Остальные хранили молчание.

— Стало быть, галлюцинации погубили Фотона? — спросила, наконец, Селена. Она только что вернулась с дежурства и слушала рассуждения Регула, устало подперев ладонью голову.

— Именно так: галлюцинации, — твердо сказал Регул. — Или ты не согласна со мной? Но если возразить нечего, давайте больше не возвращаться к этой теме. Она у меня как кость поперек горла.

— «Кость поперек горла!» — передразнила его Селена. — Послушать тебя и сама психопаткой станешь. Что ж, допустим. Фотон и в самом деле бредил наяву. Но Теллур! Он был настоящий герой, не из тех хлюпиков, что палят из бластера по собственной тени. Он-то почему остался?

— Остался, ибо высокий долг человека вдохновил…

— Да оставь ты словеса свои высокопарные! — отмахнулась Рубина. — То, что он нас спас, несомненно. Это лишь одна сторона трагедии, Регул, человеческая. Но ты мне объясни другое. Почему завод взорвался? Целый год работал как часы, и вдруг… Ведь Теллур знал завод, как ты знаешь свои интегралы и алгоритмы. Не допускаешь ли ты, что появился какой-то новый, неизвестный доселе, непредусмотренный фактор?

— Новый фактор! Неизвестный и непредусмотренный! Что ты имеешь в виду!

— К сожалению, покуда еще ничего определенного, — вздохнула Селена. Но, может быть, скоро я все пойму. Во всяком случае, не стоит закрывать глаза перед некоторыми обстоятельствами только потому, что они нам кажутся загадочными. Твои, Регул, законы математики неприменимы к житейскому опыту. Жизнь, бытие, даже если оно не очень сносное, не вмещаются в твои готовые формулы и формулировки.

Селена была возбуждена необычайно. Что могло ее так разволновать?

— И заметь, заметь, Регул. Вселенная не может вместиться в прокрустово ложе логики. Слишком она необъятна, неисчерпаема. Ты что, полагаешь, что, прилетев на Неогею, мы исчерпали тайны всего мира? Не допускаешь ли ты, например, что, кроме нас, здесь могут обитать и другие существа, и, между прочим, тоже разумные.

— Здесь, на Неогее?! — Регул усмехнулся. — Да не они ли подшучивали над Фотоном? Но зачем эта игра в кошки-мышки? Чтобы вместе с земными братьями по разуму превратиться в белый пламень? Рискованное предприятие…

— Иронизируешь! Так знай, что они снова здесь! — воскликнула Селена.

Сигналы

В руках Селены появился небольшой цилиндр.

— Это и есть твои разумные существа? — спросил, неестественно улыбаясь, Регул, хотя не хуже других знал: на таких роликах наши разведывательные танкетки записывали свои наблюдения.

Селена поставила ролик в дешифратор, запустила его. Внезапно мы услышали отчетливую дробь счетчиков радиации.

— Ролик танкетки 047. Полчаса тому назад она вернулась из разведки. Исследовался район в эпицентре взрыва… Внимание!

Кают-компанию заполнили позывные, отозвавшиеся в сердце каждого из нас мелодией земных скрипок и гобоев.

— Межзвездный код! — выдохнула Сигма.

— Так и есть, — подтвердила Селена. — Кто-то передает сигналы земного межзвездного кода.

— Они летят! Они летят к нам на помощь! — запричитала Талия.

Среди последовавших вслед за тем восторгов и ликований один только Регул оставался тверд и невозмутим, как будто эти драгоценные для звездолетчика качества перешли к нему от Теллура.

— Откуда сигналы? Из солнечной системы? — спросил он наконец.

— Если бы так! — вздохнула Селена. — Однако источник сигналов находится в противоположном направлении. Его координаты почти точно совпадают с расположением Толимака.

— Значит, кто-то направляется к нам от Толимака и вызывает нас межзвездным кодом? Не так ли? — Ожидая ответа. Талия в нетерпении покусывала нижнюю губу.

— Нет, вовсе не направляется к нам. Наоборот, удаляется. Кто-то через тридцать два часа, то есть через здешние сутки, лучом, направленным точно к месту взрыва, передает наш сигнал вызова. Другие две ближайшие танкетки — 017 и 062 — передачу не засекли. Луч очень тонкий, строго ориентированный.

— Как так? Почему удаляется?..

— Ума не приложу! — ответила Селена. — Опять какая-то чертовщина.

…То, что Селена в запальчивости назвала «чертовщиной», с огромной скоростью неслось к Толимаку. Регулярно, через каждые сутки, «оно» будоражило весь наш лагерь своими сигналами. Значит, «оно» или «они» знали период, в течение которого Неогея оборачивалась вокруг своей оси. Кто должен был откликнуться на их зов, о ком или о чем они взывали? Трудно было, не впадая в мистику, предположить, что оттуда, из зловещей ямы на месте бывшего здесь завода, кто-то мог откликнуться, отозваться. Там все было сметено, повержено в прах, там даже эхо наших голосов казалось нам пропитанным насквозь радиацией, проклятой радиацией…

Посовещавшись, мы решили ответить невидимому источнику сигналов в двойной звезде Толимак. Ксенон зашифровал сообщение и передал его. Ответ надо было ожидать не раньше чем через месяц. Стоит ли говорить, Астер, что все наши попытки открыть нечто новое на месте катастрофы закончились безрезультатно.

В томительном ожидании и бездействии прошел месяц, еще неделя, еще две. Никаких результатов…

Победители

И все же ответ пришел. Однажды хриплый, дребезжащий голос робота-дешифратора возвестил медленно и, как нам показалось, торжественно:

«Звездолет „Земля-2“ летит по галактическим координатам: минус 43 КУ 872; восток 07 ВА 153. Время вхождения в гравитационное поле Проксимы 2219, 4072. Коэффициент отрицательного ускорения 0,102… Звездолет „Земля-2“ летит по галактическим координатам…»

Самые смелые, самые фантастические наши мечтания сбылись! Сбылись: к нам летел второй звездолет, посланный человечеством. Мы всем лагерем засели в кают-компании и не выходили оттуда целую неделю, днем и ночью обмениваясь вестями с земными братьями.

Прежде чем звездолет приземлился на второй спутник Неогеи, мы во всех деталях ознакомились с их космической одиссеей.

Как только связь с нашим звездолетом нарушилась, Астросовет принял решение послать нам на помощь второй корабль. К этому времени «Земля-2» уже стоял на стапелях. Через шесть лет он стартовал вслед за нами. Принципиально новый полирефлексный отражатель фотонов позволил «Земле-2» развить крейсерскую скорость в сто пятьдесят тысяч километров в секунду. Перед звездолетом летел пилотируемый роботами микрокорабль, прокладывавший путь. Он был уничтожен космическим облаком, но его гибель предупредила экипаж о грозящей опасности. Звездолетчики соприкоснулись с облаком во всеоружии, доподлинно препарировав его состав и магнитную структуру. Более того — они сумели сообщить на Землю о грозном препятствии на своем пути.

Объяснилась и загадка таинственного передатчика, периодически посылающего нам сигналы от Толимака.

Оказывается, экипаж «Земли-2» несказанно измучился мыслью, что мы, быть может, погибаем. Они перебирали всевозможные предположения: что наши силы иссякли, что мы гибнем, что мы уже отчаялись и не подозреваем, насколько близко спасение. И вот, когда началось торможение, они выпустили вперед гонца, вестника, посланца. Небольшой шар-зонд намного быстрее «Земли-2» прибыл в систему Проксимы.

Его передатчик был запрограммирован отыскать точечный мощный источник электромагнитного излучения, ориентировать на него свои передающие антенны и послать сигнал вызова. После получения ответа следовало передать основной текст.

Нет ничего странного в том, что в лабиринте из ста семи планет шар-зонд не сумел разыскать наши передатчики. Тем более что для внутренней связи мы использовали маломощные станции, а лазер галактической связи на звездолете работал на точно нацеленном, ориентированном к солнечной системе луче. Кто знает, автомат мог просто пролететь мимо Проксимы, так и не обнаружив нас, если бы не взрыв завода. Этот взрыв и был воспринят антеннами как источник электромагнитной энергии…

Ты, Астер, вряд ли запомнил радостную встречу наших спасителей. Мы не станем описывать ее во всех деталях. Пройдет время, и на твою судьбу выпадет нечто подобное, и тогда ты убедишься: такие мгновенья из жизни человеческой надо испытать самому. Остальное — строительство двух новых заводов антивещества, будни и праздники на Неогее и, наконец, приготовления к отлету ты, наверное, запомнил.

…Истек пятый год нашего пребывания на чужой планете. Два звездолета кружились возле Неогеи. Лагерь разросся и стал неузнаваем. Множество универсальных заводов, чудесные оранжереи, бассейны, стадион — вот какие диковинные цветы посадили и взрастили мы, земляне. На наших космодромах стояли межпланетные ракеты, всегда готовые стартовать. Разве мы могли покинуть эти сокровища, бежать из чужого мира? Он был неисчерпаем и разнообразен. Подробно мы изучили лишь одну из ста семи планет Неогеи. А двойная звезда Толимак? Она нас ждет, далекая и близкая, манит неизвестностью, недоступными тайнами, безднами непостижимыми.

Двадцать землян добровольно решили остаться на Неогее. Оставался весь экипаж «Земли-2» и вместе с ними Ксенон и Сигма.

Может быть, Астер, ты спросишь: что заставило этих людей решиться на столь трудный шаг? Во имя знания, вот все, что мы могли бы ответить тебе. Препятствия мыслимые и немыслимые, трудности невообразимые, долголетнее изгнание, каждодневный риск, сама смерть — ничто и никогда не остановит человека, мучимого жаждой познания.

Зачем первобытный пращур спускался на утлых челнах по течению рек? Дабы отыскать новые земли.

Зачем древние мореплаватели уходили в страшный безбрежный океан на парусных своих корабликах? Дабы разведать иные страны.

Зачем первые воздухоплаватели поднимались в царство птиц на своих ненадежных монгольфьерах и примитивных самолетах? Дабы окинуть взором прошлое свое с высоты.

Зачем первые космонавты отрывались от Земли? Дабы обрести новые миры.

Зачем мы полетели к далеким звездам? Чтобы познать вселенную, вечную, бесконечную вселенную.

Человек извечно был и пребудет таким — неудовлетворенным достигнутым, жадным к новому, ищущим непережитое счастье. Таковы Сигма и Ксенон, таковы мы все, таковы были Рубина и Теллур.

Будь же и ты, Астер, достойным сыном Великого, Вечного, Непобедимого человечества.

Сегодня меня нарекли иным — земным — именем. Но если твой первый крик вспыхнул вдали от пределов системы земного солнца, если твоя колыбель качалась в лучах вишневого светила, забудешь ли имя, дарованное тебе матерью и отцом: Астер.

Я, Астер, родился на Неогее. Я как-то спросил у Атаира, что значит мое имя, должны же означать что-то имена.

Он объяснил мне: давным-давно, тысячи лет назад, обитал на голубой планете народ, в чьем наречии «астер» звучало как «звездный» или «обитающий среди звезд».

Я, Обитающий Среди Звезд, родился на Неогее. Теперь и она далека от меня. Теперь по черному кругу экрана блуждает другое светило — звезда спектрального класса ДГ-3. А возле нее, едва заметен, парит крохотный лазурный кристалл — неведомая мне Земля.

Там, на Земле, возлежат меж материков исполинские океаны; и заледенелые вершины, точно бивни, пропарывают облака; и медлительное марево лазурных небес стережет мириады цветов и деревьев.

Там, на Земле, каждый может бродить по полянам, заросшим травой, и плыть по ночной реке, и просыпаться в горах от пения птиц. Там, на Земле, нельзя, не сощурясь, глядеть на полуденное солнце, как глядел я на то, вишневое, уже полузабытое мною, Астером, Обитающим Среди Звезд. Я вырос в звездолете, его огни — мое солнце; его иллюминаторы — мои небеса; его экипаж — все мое человечество.

Мое человечество возвращается на Землю, я впервые лечу туда.

Уже три с половиной года корабль гасит ход. На длину земного экватора приближает нас каждая секунда к заветной цели. Земля как бы накручивает на голубую свою оболочку серебристую нить с подвешенным к ней звездолетом.

Земля…

Павел Вежинов

Когда ты в лодке…

1

Уже второй день — по нашим земным часам — «Сириус» кружил вокруг этой проклятой луны, красной и гладкой, как огромный детский мяч. В сущности, мы называли ее луной только потому, что не знали, какое ей придумать название. Ее планета-мать представляла собой мертвое небесное тело, на котором, по мнению наших специалистов, никогда не было органической жизни. Где-то далеко в черном небе призрачно светило их зеленое солнце. И вообще, мы находились в одной из самых пустынных частей нашей галактики, где многое меня угнетало и внушало предчувствие беды. Я чувствовал, что и другие члены экипажа охвачены какой-то непонятной нервозностью, а это худшее, что может случиться на межпланетном корабле. Только наш командир был, как всегда, спокоен и уверен. В свои двести тринадцать биологических лет он выглядел все таким же неколебимым и мудрым — прямо как на плакате. Таких, как он, осталось не больше десятка — и, на мой взгляд, исключительно благодаря их чертовскому упорству. Большой совет по космическим исследованиям все еще посылал корабли для разведывательных полетов в различные части нашей галактики. Мы стоили человечеству невероятно дорого, почти каждый третий на Земле должен был трудиться во имя наших довольно бесплодных скитаний в пустоте. К тому же наш век все больше охватывал дух необъяснимого эпикурейства и равнодушия к науке. Наш командир относился к этому с молчаливым презрением, которое на борту корабля становилось не столь молчаливым…

Точно в пять часов на экране появилось его холодное худое лицо.

— В пять тридцать все ко мне! — приказал он.

— Слушаюсь, Пер…

Он видел и слышал всех сразу. Это право командира сохранилось теперь только на межпланетных кораблях. Но через секунду я услышал с экрана знакомый звук, похожий на удар гонга, и понял, что мы остались одни.

— Славин, почему ты улыбнулся? — спросил он.

В тоне его не чувствовалось ни строгости, ни любопытства.

— Не помню, Пер.

— Не хитри, Славин. Услышав приказ, ты улыбнулся.

Я набрался храбрости:

— Уважаемый Пер, клянусь, что я не улыбнулся. И все же вы имеете право так думать.

— По какой причине?

Я поколебался.

— Просто я удивляюсь, зачем вы собираете совет, когда и без того все решаете единолично.

— И это тебя раздражает?

— Нисколько… Вы же сами сказали, что я улыбнулся.

— Но на этот раз ты ошибаешься! — покачал головой командир. — На этот раз мы действительно примем общее решение.

— Я всегда в вашем распоряжении, Пер…

— Но интересно, что улыбнулся только ты один, Славин. Остальные восприняли приказ как нечто естественное.

— Боюсь, что вы наблюдали только за мной, — ответил я.

Командир словно бы не слышал, но не сводил с меня внимательного взгляда.

— Славин, ни в коем случае не воспринимай мои слова как замечание, — сказал он, и голос его зазвучал гораздо мягче. — Я всегда считал, что на корабле лучше всех понимаешь меня именно ты.

Не успел я ответить, как экран погас.

Признаюсь, я задумался. В сущности, он прав, я должен понимать его лучше всех. Прежде всего, я историк. Кроме того, в свои девяносто шесть я был вторым по возрасту среди экипажа. Того, что нас объединяло, было больше, чем того, что разъединяло. И все-таки я не понимал его — он представлялся мне героем, но странным и чуточку смешным, как какой-то древний идальго. А иногда немного печальным, как бывают печальны люди незадолго до смерти. Но я не верил, что он скоро умрет. Мне казалось даже, что он никогда не умрет — точно его смерть была противоестественной. Жизнь без него словно теряла смысл.

Экран загорелся, появилось бледное, несколько асимметричное лицо.

— Как поживаешь, Славин?

— Сам знаешь, чего спрашивать, — пробормотал я недовольно.

— Ты мне кажешься каким-то подавленным, — сказал он. — Ничего, это у тебя пройдет. И вообще, готовься в дорогу, мой мальчик!

Это меня удивило:

— Ты уверен, Герц?

— Ну, не вполне… В нашем деле всегда есть риск. У тебя появляется отличный шанс, мой мальчик, в этом полете мы долго скучали…

Что верно, то верно. Непонятный красный шар, вокруг которого мы сейчас кружили, был единственным достойным объектом за все время нашей экспедиции.

— Ты думаешь нас подстерегают неожиданности? — спросил я.

— И еще какие! — ответил Герц с удовлетворением. — Не считаешь же ты, что его создали просто так, без всякой цели?

Экран снова погас. Но точно в пять тридцать мы с Герцем, вдоволь наговорившись, вошли в большой зал. Все места, кроме наших, были заняты. Пер сидел на своем обычном месте, молчаливый и задумчивый, и сосредоточенно разглядывал свои руки. Седина шла ему. Она в последнее время вроде бы стала модной, особенно в колониях на Марсе, но я не думал, что он следит за модой. Просто он так привык.

— Ну что ж, начнем, — произнес он наконец. — Второй раз все данные были переданы анализатору. И он дал категорическое заключение — это искусственное небесное тело. По всей вероятности, речь идет о чем-то вроде ориентира, маяка или опознавательного знака. Не исключено, что это база снабжения не известной нам цивилизации. Или у артефакта какое-то другое предназначение, о котором мы даже не подозреваем. Ясно одно: нахождение здесь этого небесного тела имеет некий смысл. Наш долг постичь этот смысл, разгадать его тайну. Вы сами понимаете, как это важно. Впервые за время наших путешествий в космосе мы вступаем в контакт с цивилизацией, в техническом отношении более высокой, чем земная. Потому что, согласитесь, ничего подобного нам не построить и спустя тысячелетие. И если кто-то скажет, что все это сделано только для того, чтобы поразить нас, он ошибется.

Командир на секунду замолчал и машинально потянулся рукой к карману. Я знал, что он хотел достать сигареты, но, разумеется, удержался. Он курил, лишь оставаясь один, и притом в часы, отведенные для сна. Насколько мне помнится, сигареты якобы помогали мыслительному процессу, хотя это, по-моему, глупость. Их отвратительный дым вряд ли мог сравниться с нашими стимуляторами. Герц утверждал, что командир сам выращивал табак на своей даче в Кордильерах. И хотя Герц был психологом, ему не приходило в голову, что это странное занятие командира можно назвать пороком. Для него Пер был совершенством.

— Есть у кого-нибудь вопросы? — неожиданно спросил командир.

Зал молчал. И только Пер собрался продолжить, как Гавон произнес:

— Могут ли быть на луне живые существа? — спросил он.

— Анализатор не исключает такой возможности, — ответил Пер, — и в этом вся сложность нашего положения. Если они существуют, то, наверное, укрылись под видимой поверхностью луны. Но почему? В последние дни я ощущаю в вас какую-то скрытую тревогу. Герц называет это чувством опасности, которое порождается неизвестностью. Анализатор не испытывает никаких чувств, но и он предупреждает о возможной опасности. Представьте себе, что искусственная луна — гигантская мина, которая приходит в действие при определенных контактах. Правда, мы послали туда четыре зонда. И хотя им не удалось взять образцов грунта, никаких отрицательных результатов мы не получили… И все же на основании наших попыток нельзя сделать окончательного вывода. Именно поэтому я и собрал вас. Если мы примем решение послать на луну разведывательную шлюпку, то путем тайного голосования, как того требует наш устав. Если против будет больше восьми голосов, мы не станем рисковать и по возвращении на Землю обратимся за решением к Большому совету. Если хотите знать мое мнение, то я не верю в реальную опасность. Но все же советую, не забудьте о нем и голосуйте в соответствии со своим внутренним убеждением. Даю вам полчаса на размышление, после чего мы снова соберемся здесь.

В зале началось легкое движение, все молча направились к выходам. Остались только мы с Герцем и командир.

— А вы? — он вопросительно посмотрел на нас.

— Я давно все обдумал, Пер! — ответил Герц.

— Каков, по-твоему, будет результат голосования?

Я заметил в его голосе едва уловимое любопытство. Прежде никогда такого не случалось.

— Пять голосов против, Пер, — уверенно ответил Герц.

— Правда? — Он слегка улыбнулся. — Хорошо, не будем спрашивать, кто именно.

— Вы и без того знаете, Пер.

— Интересно, а я, по-твоему, буду за или против? — спросил я шутливо.

— Час назад я думал, что ты станешь шестым.

— И потому поговорил со мной?

— Может быть! — Герц ухмыльнулся, как мальчишка. Мне сделалось не по себе.

— Признаюсь, этот объект не представляет для меня интереса, — ответил я. — Это не мое дело.

— А я думаю наоборот, — сказал командир. — И потому именно ты возглавишь высадку на луну.

* * *

Герц угадал — всего пятью голосами «против» было принято решение послать на луну небольшую четырехместную шлюпку. Приказ о моем назначении руководителем стал маленькой сенсацией, поскольку все, и я в том числе, считали, что исследования будут носить преимущественно технический характер. И действительно, два других члена экипажа были инженеры Лусин и Лоу, высококлассные специалисты по космическим проблемам. Пилотом был Гавон, лучший из пилотов в экипаже «Сириуса». В этой крепкой опытной команде я был «самым слабым звеном». Да и вообще, я никогда никем не руководил.

Шлюпка взлетела ровно в двенадцать. Через четыре часа мы оказались вблизи луны — в нескольких километрах над ее яркой ровной поверхностью. Задача была простая — следовать на небольшой высоте, облететь ее несколько раз, выбрать подходящую местность, сесть и взять образцы грунта. Мы увидели лишь бесконечную красную пустыню. Пересекли ее сначала по экватору. Летели на самой маленькой скорости, не сводя глаз с экрана. Телескопическое устройство позволяло нам разглядеть даже сравнительно небольшие предметы и сфокусироваться на них при необходимости, однако пока мы ничего не обнаружили. Наконец после целого часа молчания Гавон произнес:

— Я словно вижу сон. Невероятно, но ни одной неровности, ни одного обломка метеорита… Похоже, этот проклятый шар старательно подмели, чтобы подразнить нас…

Я не ответил. Почему-то в этот момент меня стало немного подташнивать.

— Держу пари, что это не построено! — пробормотал Лусин. — А будто отлито в огромной форме…

— У меня такое чувство, что если мы ступим на эту поверхность, то утонем, как в воде, — заговорил Лоу.

— Не сон, а просто кошмар! — простонал Гавон.

Пер, наверное, внушил бы им спокойствие двумя словами. Но эти слова не приходили мне в голову. Выполняя инструкцию, мы еще раз облетели шар по экватору, хотя это казалось абсолютно бессмысленным.

— Курс на северный полюс! — приказал наконец я. — Высота и скорость те же.

Гавон должен был повторить приказ, но не сделал этого, только молча сменил курс. Изображение на экране оставалось все таким же, будто мы не двигались, а застыли на месте. Мы уже ничего не ждали, просто летели, словно выполняя неприятную обязанность.

— Через две минуты мы на полюсе! — наконец сказал Гавон. — Если хотите, спущусь еще ниже.

— Нет необходимости, — сказал я. — Выполняй приказ.

— Слушаюсь, командир, — с иронией ответил Гавон.

Никогда я не видел его таким нервным, таким беспокойным, и странно, что Герц этого не заметил. Уж если Гавон не смог сохранить самоббладание, что говорить о других. Я рассеянно взглянул на часы над головой Гавона, потом снова перевел взгляд на экран.

— Полюс, — сказал Гавон.

И в это самое мгновение на экране промелькнула белая звезда. Я замер от удивления.

— Что это было? — воскликнул я.

Но все видели не больше моего. В тесном помещении шлюпки наступило оживление, люди радостно переглянулись.

— Вернуться? — спросил Гавон.

Я задумался лишь на секунду.

— Вернись и сядь в непосредственной близости от объекта! — приказал я.

Гавон описал элегантный круг и снова направил шлюпку к полюсу. Тормозные дюзы работали отлично, шлюпка медленно снижала скорость. Вскоре Лусин снова отыскал то, что мелькнуло на экране, и умело задержал его в фокусе. Предмет был виден пока не очень отчетливо, однако через несколько минут мы уже смогли его довольно хорошо разглядеть. Я представил себе озадаченные лица экипажа «Сириуса», которые видели то же, что и мы. Я с трудом верил своим глазам. На самой вершине полюса стояло что-то вроде пьедестала розового цвета, метров десять высотой, в виде усеченной пирамиды. Пирамиду венчала белая звезда или что-то в этом роде — она и мелькнула на экране. Как мы ни старались удержать ее в фокусе, не могли получить четкого изображения. Но наконец нам это удалось…

— Командир на связи! — взволнованно произнес Лусин.

Через секунду мы услышали голос — как мне показалось, веселый и возбужденный.

— Славин, я вам искренне завидую! До сих пор ни одному космическому путешественнику не удавалось увидеть то, на что смотрите вы.

— Не слишком ли вы торопитесь, Пер?

— Нисколько, глаза у меня хорошие, — продолжал командир все так же весело. — И не беспокойтесь, опасности нет. Ясно, что это построено для того, чтобы вы это увидели.

— Вы хотите сказать, что нас ждали, Пер?

— Похоже на то…

Изображение исчезло с экрана, поскольку при посадке возникали помехи. Гавон посадил шлюпку так мягко и осторожно, что мы даже не заметили, когда она коснулась поверхности. По инструкции первым должен был выйти Лоу. У инженера была прекрасная атлетическая фигура, удобный скафандр не стеснял его движений, сидел на нем, как обычный костюм. Мы выдвинули трап, и Лоу ловко сошел по нему. Осторожно потоптавшись на красном грунте, он поднял ко мне озадаченное лицо.

— Похоже на прорезиненное покрытие! — сказал он. — Как на беговой дорожке…

Потом повернулся к пирамиде и изумленно воскликнул:

— Боже мой, да это человек! — И застыл на месте.

Вторым спустился я. У меня просто перехватило дух, когда я взглянул на пирамиду, Я ждал чего угодно, только не этого. Передо мной действительно был человек, вернее, статуя, изображавшая человека, сидящего на каменном троне. Он был одет в старинную тунику, его сильное мужественное лицо было обращено куда-то поверх наших голов, в бесконечность. Я прекрасно знал, что это за статуя, и именно поэтому не мог поверить своим глазам.

Остальные тоже вышли из шлюпки. К пирамиде вели ступени, которые соответствовали человеческому шагу. Лусин долго всматривался в розовый материал, из которого она была построена.

— Не нужно никаких образцов! — сказал он тихо. — Это мрамор. Строители называют его итальянским мрамором, хотя в Италии его давно не осталось.

Мы медленно поднимались на вершину пирамиды, не сводя глаз с белой статуи, сиявшей на фоне черного неба. Ее величие все больше покоряло нас, она словно росла на наших глазах, потрясая своей мощью. Наконец мы приблизились к ней и остановились.

— И все-таки это человек! — снова заговорил Лоу. — Хотя сейчас мужчины не отпускают такой бороды…

Лоу даже не подозревал, до какой степени он раздражает меня.

— Больше того, Лоу! — сказал я сдержанно. — Это не просто человек, это Моисей.

— Какой Моисей? — удивился Лоу.

— Неужели это имя тебе ничего не говорит? — спросил я.

— Абсолютно ничего! — обиженно ответил Лоу.

Чего еще можно было ждать от такого узкого специалиста, как Лоу, но и другие тоже не знали.

— Если быть совсем точным, это копия статуи Моисея, созданная Микеланджело в XVI веке… Или и кто такой Микеланджело вы тоже не знаете?

Знал один Гавон.

— Эта статуя, — продолжал я, — таинственным образом исчезла в начале XXI века из Рима. Остались только репродукции. И надо сказать, что, если судить по ним, эта копия совершенно точно передает оригинал. А если учесть, что сделана она из итальянского мрамора…

Гавон посмотрел на меня безумным взглядом.

— Да ты соображаешь, что говоришь? — нервно закричал он. — Кто мог доставить сюда статую Моисея? Это абсурд!

— Но почему, дорогой Гавон?

— Да что они, кретины? — рассердился вдруг Гавон. — Известно же, что в этот квадрат галактики не долетал еще ни один космический корабль… Мы первые люди, которые добрались сюда, неужели ты не понимаешь?

— Прекрасно понимаю, — сказал я. — Но факт остается фактом: это статуя Моисея.

— Чепуха, — зло сказал Гавон. — Ко всему прочему ты хочешь свести меня с ума…

— Слушайте меня все! — раздался в моем шлеме голос командира.

— Теоретически совсем не исключено, что сюда прилетали люди, хотя и из более поздней эпохи. Ты слышишь меня, Гавон?

— Да, Пер…

— Они могут вылететь с Земли и на тысячу лет позднее нас, — продолжал командир. — И если они движутся в обычных временно-пространственных измерениях, то прибудут сюда раньше нас. Из любого века они могут предпринять комбинированное передвижение, пройдя часть пути субпространственно, как и мы. Не очень сложные вычисления показывают, что они могли бы прилететь сюда и одновременно с «Сириусом».

— Это абсурд, — сказал Гавон мрачно.

— Но почему, Гавон?

— Потому, Пер, что это опровергает классическую теорию о причинно-следственных связях. Представьте себе, что в анналах космических исследований записаны точные даты вылета и возвращения «Сириуса». А по-вашему выходит, что они могли бы задним числом изменить этот факт.

— Факт нельзя изменить, Гавон.

— Но если они прилетели сюда одновременно с нами, то какая сила могла бы помешать им уничтожить нас, если они этого захотят. Тогда факт, что «Сириус» прибыл с Земли, будет опровергнут.

— Ты спрашиваешь, какая сила, Гавон?.. Сила в том факте, что они этого не сделали.

— Это софистика, Пер! — ответил нетерпеливо Гавон. — Я не спрашиваю вас, что они сделали. Я вас спрашиваю, могут ли они изменить факты истории?

— Конечно, не могут, — сказал командир. — Что произошло, то произошло. Ты ошибаешься, когда думаешь, что причинно-следственная связь протянута в одном направлении. Она вообще никуда не протянута, она существует в целостном взаимодействии.

Гавон посмотрел на черное небо, точно искал там «Сириус», и я увидел, что лицо его вдруг смягчилось:

— Прости, Пер, но раз они могут находиться тут одновременно с нами, то что мешает им вернуться вместе с нами на Землю?

— В принципе — ничего.

— Тогда почему они этого не делают?

— Ты прекрасно знаешь, Гавон, что если мы замедлим свое передвижение, то и сами можем оказаться в каком-нибудь из будущих веков… Тогда почему мы этого не делаем?

Гавон растерянно молчал.

— Очевидно, потому, что для нас это не имеет смысла.

— В чем же тогда смысл? — спросил Гавон, и в голосе его прозвучало отчаяние.

— Не знаю, Гавон, может быть, надо спросить каменного Моисея, — ответил шутливо командир. — Если спросить меня, то я не верю, что эта статуя поставлена здесь какими-то людьми из будущего. Это тоже не имело бы смысла. А что ты думаешь по этому вопросу?

Я вздрогнул. Все происходящее казалось мне странным, как сон.

— Не знаю, Пер, — ответил я уныло. — Я не могу соображать так быстро…

— Не скромничай, Славин… Ты обязан высказать нам свои предположения.

— Да, Пер! — Я секунду помолчал. — В принципе, я согласен, что вряд ли это поставлено людьми, если только они не хотели сыграть с нами шутку. Остается вторая возможность. Статуя водружена здесь какой-то другой цивилизацией. Несомненно, эта цивилизация изучила нас досконально, знает нас лучше, чем Лоу, к примеру, который не знает, кто такой Моисей, и не слыхал имени Микеланджело. Если все это верно, то напрашивается еще один вывод. Они верили, что когда-нибудь мы прилетим сюда. И специально поставили эту статую, чтобы мы ее увидели. Потому что для всех, кроме нас, она лишена какого бы то ни было значения.

— Но это просто невозможно! — проговорил Лоу обиженно. — Ты считаешь: кто-то построил это немыслимо дорогостоящее сооружение ради того, чтобы показать нам дурацкую статую?

— Во-первых, статуя совсем не дурацкая, — ответил я. — И, во-вторых, у искусственной луны может быть и другое предназначение., Но сейчас нас интересует прежде всего сама статуя. Зачем ее поставили? Какой в этом смысл? Вероятнее всего, она — некий документ, некий знак, памятник, содержащий знания. Чем-то подобным была, например, знаменитая пирамида Хеопса, тайну которой разгадали лишь в XXII веке.

— А может, здесь разгадка проще, Славин, — сказал командир.

— Вряд ли, Пер! — вздохнул я огорченно. — Простые загадки загадывают только детям. Прежде всего надо понять, кроется ли загадка в личности Моисея, или в личности Микеланджело… или в самой статуе. Я думаю, что мы решим эту проблему, когда внимательно изучим все данные. А это мы сможем сделать, только вернувшись на Землю.

— Верно, Славин, но что если в загадке содержится предупреждение? — предположил командир. — И коли мы его не узнаем, то, может, не сумеем вернуться…

— Да, Пер, это действительно будет хуже всего.

— В таком случае не плохо было бы нам немножко напрячь свои мозги… Расскажи нам, что ты знаешь о Моисее…

— К сожалению, слишком мало, Пер… Он был полулегендарной, полуисторической личностью. То, что он существовал реально, сейчас не оспаривается. Насколько я помню, он жил примерно за тысячу лет до нашей эры и был, несомненно, образованным человеком, а также опытным полководцем. И еще интересно то, что он вывел народ Израиля из Египта в Землю Обетованную. Их странствие было долгим и трудным, и сам Моисей умер, не дойдя до цели. И еще: Моисею приписываются различные чудеса.

— Какие чудеса? — спросил командир.

— Например, одним мановением руки он разделил надвое Красное море, чтобы его племя прошло по дну. И что-то еще, я подзабыл. Что-то про манну небесную и воду в пустыне. Ах да, его племя осталось без воды… тогда Моисей ударил жезлом о скалу, и из нее потекла вода…

— Что такое «жезл»? — спросил Гавон. — Что-то вроде меча?

— Представь себе палку, сделанную из благородных металлов и украшенную драгоценными камнями… Кроме того, я забыл вам сказать, что Моисей — автор свода законов, одного из самых древних в истории человечества, так называемых десяти заповедей. В свое время они играли огромную роль в этическом воспитании народов…

Я замолчал, ничего больше не припоминая.

— А известно ли, что побудило Микеланджело изваять именно его статую? — спросил командир.

— В «Энциклопедии древних искусств», которая находится в моей картотеке, есть подробная справка о статуе, — ответил я. — Может, вам стоит ее почитать, Пер, сейчас мне трудно вспомнить все подробности. Но я знаю, что многие века статуя Моисея была символом величия и силы человеческого духа…

— Это уже кое-что! — пробормотал заинтригованный Гавон.

— По преданию, сам Микеланджело остался очень доволен своим произведением. Когда статуя была готова, он ударил ее резцом по колену и произнес фразу: «Говори, Моисей!»

Я замолчал, пораженный внезапной мыслью. Остальные переглянулись. Мысль казалась нелепой, но что из происходящего представлялось естественным и реальным?

— Попробуй, Славин, что тебе стоит? — раздался в шлеме голос командира.

— Отчего же не попробовать, — пробормотал я.

Медленно поднявшись еще на две ступени, я остановился у подножия величественной статуи. Помню, какая-то смутная тревога охватила меня… Я улыбнулся, немного через силу, и, подняв обтянутый скафандром кулак, ударил по мраморному колену: «Говори, Моисей!»

В тот же миг опора выскользнула у меня из-под ног. Я чувствовал только, что с головокружительной быстротой лечу в бездну. И потерял сознание.

2

Я лежал на спине на узкой жесткой кровати, освещенный ослепительным светом. Ничего не помнил, ничего не сознавал и лишь ощущал, что я не один, но свет мешал разглядеть тех, кто меня окружал. Я был не в силах пошевелиться, словно оцепенев, только слышал легкий шум вокруг и тихие, неясные голоса людей.

Я не испытывал ни тревоги, ни страха. Просто лежал, словно оглушенный или парализованный, мучимый ярким светом. Наконец из слабого шума выделился громкий отчетливый голос:

— Приступим, коллеги.

Это было сказано на каком-то странном языке, но еще более странным было то, что я его понимал. Шум постепенно стих, и голос продолжал:

— Дорогие коллеги, то, что вы видите перед собой, — прекрасный экземпляр человекообразной обезьяны. Десять дней назад мы поймали ее в умеренном поясе этой любопытной планеты. По мнению наших зоологов Сваска и Фертекса, эти обезьяны уже вступили на путь превращения в человека. Они обитают в сравнительно голых скалистых горных массивах, что заставляет их перейти к ходьбе на задних конечностях. О передних конечностях мы уже с уверенностью можем говорить как о руках: пальцы хорошо развиты, обезьяны могут в некоторых случаях пользоваться ими даже лучше, чем мы. Более того — человекообразные охотятся не только в одиночку, но и коллективно. А главное, они используют камни как оружие самозащиты и нападения. Так, к примеру, этот экземпляр попал Сваску точно по шлему скафандра с расстояния, в тридцать раз превышающего его собственный рост.

Наступило короткое молчание, наверное, все разглядывали камень.

— Вот это булыжник! — произнес кто-то шутливо. — Если бы Сваек не был в шлеме, то сейчас мы рассматривали бы его мозг.

— Если у него он есть, — добавил другой. — Иначе чем объяснить то, что Сваек позволил, чтобы в него бросили камень.

— Как ты его поймал, Сваек?

— Ответил на комплимент комплиментом, — заговорил добродушный голос. — И попал ему туда же ампулой с безвредным усыпляющим веществом…

— Но продолжим! — сказал тот, что заговорил первым. — Как считают Сваек и особенно Фертекс, эволюция человекообразных будет исключительно медленной. Развитие планеты вступило в весьма стабильную геологическую эру со слабой радиацией, что, как известно, не благоприятствует возникновению мутаций. Это еще в большей степени относится к теплокровным млекопитающим, которые преобладают среди животных планеты. Несчастный гигант, которого вы видите перед собой, довольно непонятное создание. Хотя в смысле пищи он принадлежит, скорее, к хищникам, у него нет никаких органов для нападения, кроме рук. Его физическая сила ничтожно мала по сравнению с другими хищниками. Ему трудно находить себе пищу и защищаться от других зверей. Наши зоологи считают, что, вероятно, он исчезнет как вид еще до того, как вступит на путь превращения в человека. Вот почему мы решили проделать один эксперимент, который в случае успеха будет иметь серьезные последствия для этой планеты. Но по данному вопросу с докладом выступит старший биолог уважаемый Уртекс. Если можно, коллега, покороче.

— Очень коротко! — проговорил кто-то довольно быстро. — Мы поставили опыт на пяти экземплярах этих человекообразных. Они не совсем одинаковы, между ними имеются некоторые различия, в основном в умственных способностях. Этот, как вы могли заметить, сравнительно хорошо развит. Я долго наблюдал за тем, как он ловит рыбу, — он делал это довольно умело. Заметив меня, он явно забеспокоился, но не сбежал. Он глазел на меня с таким любопытством, словно понимал, что мы прилетели из космоса. И я уверен, что он бросил камень мне в голову больше из «исследовательского интереса», поскольку они не едят себе подобных…

— Мы же договорились коротко, Уртекс! — сказал снова тот, кто вел совещание.

— Хорошо, — недовольно продолжал Уртекс. — Опыт состоит в следующем. Мы вызовем у человекообразных следующего поколения искусственно направленные мутации. Их потомки будут отличаться от своих родителей. Они окажутся менее волосатыми, и тенденция будет идти к постепенному исчезновению волос. Это заставит их одеваться, чтобы прикрыть наготу. Они будут ходить на задних конечностях. Впервые руки послужат им не только для того, чтобы бросать камни, но и для того, чтобы создавать примитивные орудия защиты и нападения. Мозг значительно увеличится. Первые же их потомки будут иметь склонность к некоторым примитивным видам искусства… Труднее привить им наклонности, связанные с социальной жизнью, например, взаимопомощь, милосердие, привязанность к себе подобным…

— А какая гарантия, что в результате мутации они окажутся жизнеспособными? — спросил кто-то.

— Закономерный вопрос, — ответил биолог. — Первое поколение действительно окажется не очень жизнеспособным, особенно в юные годы. Оно будет рассчитывать на защиту родителей. Но к наступлению зрелости они станут достаточно умными, хитрыми, даже жестокими и в то же время способными на самопожертвование ради детей. Они уверенно будут пользоваться огнем. Эти уже по-настоящему разумные существа сумеют даже в неблагоприятных условиях сохранить свое потомство — главное в нашем эксперименте.

Наступило короткое молчание.

— У кого есть опросы? — спросил руководитель.

— У меня есть вопрос! — сказал кто-то. — Не приведет ли внедрение человеческого сознания в человекообразных к тому, что они не смогут ориентироваться в новых для них условиях? Не создаст ли у них глубоких внутренних противоречий?

— Подобная опасность, несомненно, существует, — неохотно ответил биолог. — Прямое воздействие на мозг человекообразных было оперативным и диффузионным. Мы не знаем точно, каково влияние этой диффузии, поскольку использовали наши человеческие экстракты. И, конечно, исключительно трудно найти точную дозировку. Так, например, мы резко усилили половое влечение у человекообразных и их потомства. Этот господин, которого вы видите перед собой, склонен к полигамии. Мы это делаем для обеспечения многочисленного потомства, хотя это может привести к конфликтам с другими самцами.

— Раз так, — сказал кто-то, — то достаточно ли пяти опытов?

— Можно провести и больше, — ответил биолог. — Но мы потеряем время.

— Что значит время? — ответил другой недовольно. — Если мы закладываем основы новой человеческой цивилизации, то надо делать это основательно. Любая поспешность представляется мне безответственной и непозволительной…

— У меня есть вопрос… Заложена ли в новом виде возможность второй мутации через какое-то число поколений?

— Нет, это не предусмотрено! — ответил биолог. — Если новая мутация возникнет при неблагоприятных обстоятельствах, которые мы не можем предвидеть, ее последствия могут быть фатальными. Но зато мы ввели в подопытных ампулы, содержащие знания, которые проявятся через тысячелетия. А также сложные для них истины в доступной форме, которые долгое время останутся непонятными…

— Например? — спросил кто-то с любопытством.

— Например, такая сентенция! — неохотно пробормотал биолог. — «Чем меньше яйцо, тем больше птица, которая из него вылетит»…

— Ну и пошлость! — сказал кто-то.

— Это не я сочинил! — ответил биолог обиженно. — Это Хук сочинил…

— Чего еще ждать от сумасбродного поэта…

— Почему? — вмешался Хук. — Ведь «не вылупится», а «вылетит»!

— Что еще?

— «Когда ты на берегу, движется лодка. Когда ты в лодке, двигаются берега!» — продолжал Хук.

Опять воцарилось молчание.

— Это лучше! — сказал кто-то неуверенно. — Но я сомневаюсь, что, когда ампулы лопнут, кто-то проявит интерес к таким сомнительного свойства сентенциям.

— Продолжим! — сказал руководитель. — Есть ли у кого-нибудь принципиальные возражения против эксперимента?

— Да, у меня! — сказал кто-то.

Голос у него был спокойный и уверенный.

— Говори, Хет!

— Я вообще не одобряю ваш эксперимент. По-моему, мы не имеем права вмешиваться в эволюционные процессы на этой прекрасной планете. Вы создадите вид, который окажется оторванным от своей естественной среды. Более того, он противопоставит себя ей, будет чуждым ей явлением. Я думаю, что природа мудрее и сумеет создать, исходя из местных условий, более совершенную форму человеческого сознания. Я убежден, что последствия этого эксперимента могут иметь даже трагический характер, если это человеческое сознание не достигнет полной гармонии с окружающей природой.

— Обязательно достигнет! — вмешался в разговор Уртекс, биолог.

— Иначе это приведет к самоуничтожению…

— Именно это вы должны были заложить в него как главный смысл его жизни! — сказал Хет. — А не жестокость… Он и без того достаточно жесток.

— А по-моему, он добродушный весельчак! — сказал Сваек.

— Жаль, что он не разбил тебе голову! — оборвал его Хет. — Тогда ты не был бы таким снисходительным… А о чем, по-вашему, говорят эти складки вокруг его губ?

Я почувствовал прикосновение к своей щеке. И содрогнулся от ужаса. Неужели это я был той обезьяной, о которой они рассуждали? Чепуха, с какой стати?.. Ведь я понимал все, что они говорили. Но тогда почему они прикоснулись именно к моей щеке, именно возле губ, где должна была отражаться жестокость обезьяны? Эта мысль потрясла меня, и я напряг все свои силы, пытаясь подняться с кровати. Не смог, конечно, поскольку был крепко привязан. Но зачем они привязали себе подобного, настоящего человека…

— Уртекс, твой красавец, похоже, проснулся! — пробормотал озадаченно Хет.

— Не может быть! — ответил Уртекс. — Это должно произойти через два дня.

— Он пошевелился! — сказал Хет. — И попытался открыть глаза…

— Погасите свет! — озабоченно сказал Уртекс. — Сейчас же погасите свет!

И действительно, свет надо мной погас. Я медленно открыл глаза. Над самой головой у меня висел большой зеркальный рефлектор, я сразу догадался, что вижу в нем себя. И снова содрогнулся от ужаса. Из рефлектора на меня смотрел какой-то невиданный зверь: и знакомый, и странный одновременно. Это был я. Меня вдруг охватила безумная ярость, я крепко оперся локтями о кровать и невероятным усилием разорвал путы на руках.

Теперь я сидел на кровати, хотя ноги мои оставались привязанными. Но так я, по крайней мере, мог оглядеться вокруг. То, что я увидел, нисколько меня не удивило. Я находился среди настоящих людей. Они были высокого роста, стройные, с большими головами. Я заметил, что они испугались, и это еще больше взбесило меня.

— Что вы со мной сделали?! — закричал я в бешенстве.

Они смотрели на меня уже не испуганно, а ошарашено. Страшный зверь вдруг заговорил по-человечески!

Двое стояли совсем рядом со мной, вероятно, один из них был Уртекс. Впрочем, я сразу узнал его по голосу.

— Успокойся, Эден! — сказал он добродушно. — Я сейчас тебе все объясню…

— Что ты можешь объяснить! — закричал я. — Я же слышал, что вы тут говорили. Ты вселил меня в какое-то дикое животное.

— Ты не прав! — сказал Уртекс ласково. — Ты не животное, Эден… Ты нечто большее даже, чем мы все. Нас миллиарды, а ты будешь прародителем великой человеческой цивилизации…

У меня пересохло в горле. Только теперь я осознал весь трагизм моего положения.

— Но я не хочу, Уртекс, умоляю тебя, — сказал я хриплым голосом. — Я не хочу быть прародителем… Я хочу быть человеком…

— Ты уже человек, Эден…

— Я хочу быть таким же человеком, как вы… У меня нет сил пройти путь длиной в тысячелетия, чтобы вновь обрести себя. Это страшно. Прошу тебя, Уртекс, верни меня обратно, туда, где я был раньше.

Уртекс помедлил с ответом.

— Я не могу сделать этого, Эден! — печально сказал он. — Но даже если и сделаю, это не в твоих интересах… Ты превратишься в элементы ампулы…

Я уловил быстрый взгляд, который Уртекс бросил на маленький операционный стол, но не понял его смысла.

— Раз так, лучше убей меня… Я не хочу начинать с начала. Я не хочу проходить этот ужасный путь…

— Он вовсе не ужасный, Эден… В этом пути весь смысл человеческой жизни.

Снова взглянув на операционный стол, он взял лежавший на нем шприц. Я прекрасно понял, что он собирается сделать.

— Не смей, подлец! — закричал я.

Я инстинктивно оглянулся вокруг в поисках предмета, с помощью которого мог бы защитить себя. В этот момент в бедро мне впилось тонкое жало. Я мгновенно ослабел и медленно опустился на кровать. У меня кружилась голова, но — странно! — я чувствовал, что мне легко, что я счастлив, полон внутреннего света и блаженства.

Послышались возбужденные голоса, восклицания, потом их перекрыл голос руководителя, которого я не успел разглядеть.

Сейчас голос у него был расстроенный.

— Что это все значит, Уртекс?

— Мне трудно объяснить! — устало сказал Уртекс. — Он проснулся раньше времени, до того, как усвоились диффузионные растворы.

— Слушай, Уртекс, я настаиваю на том, чтобы ты еще раз проверил весь ход эксперимента, — строго сказал руководитель. — Представь себе, что он снова проснется с человеческим сознанием.

— Это исключено! — сказал серьезно Уртекс. — В любом случае…

Голос его затих, я уже не слышал никакого шума, последние искры сознания медленно угасали. Я уже не был несчастным, но не был и счастливым, смутно различая белую дорогу, терявшуюся где-то в бесконечности.

3

Для чемпиона мира по легкой атлетике прогулка по городу — проблема не из легких. Конечно, самое простое решение — вызвать воздушное такси. К сожалению, этого мне делать не положено. Чемпион мира по легкой атлетике обязан ходить пешком и только пешком. Десять километров — минимальная дневная норма, и нужно быть очень изобретательным, чтобы ее выполнить. Самыми опасными моими врагами на улицах города были «ползущие». И самыми безжалостными и надоедливыми. С тех пор как был принят всемирный закон о транспорте, все несовершеннолетние были лишены права передвигаться по городу с помощью каких-либо видов транспортных средств. Сейчас они заполняют десятки тысяч городских улиц и площадей, поднимают страшный шум и в надежде на автограф упорно преследуют каждую знаменитость. Тем более чемпиона мира, ведь в нашем городе не было чемпионов уже более тридцати лет. Плохо то, что фокус с приклеенной бородой не проходит. Юнцы остервенело набрасываются на любую бороду, даже настоящую, и готовы выдрать ее всю до последнего волоска. Это заставило сбрить бороды даже самых консервативных профессоров университета. Что говорить о темных очках, которые не могут служить никакой защитой?

И вправду, что делать бедному спортсмену, если его портрет висит чуть ли не в каждой витрине?

Нет никакого спасения, кроме как надеть форму регулировщика и расхаживать с идиотским видом по мостовой среди летящих с бешеной скоростью машин и автобусов. Во всяком случае это безопаснее, чем идти по тротуару. Тротуар тоже не беговая дорожка.

Хорошо, что мои «коллеги» в светло-синих формах меня узнают. Улыбаются мне, как соучастники заговора, стараются помочь.

Я спокойно и размеренно двигался по осевой линии прямо в центре вихря, образуемого двумя встречными потоками движения. Прошел беспрепятственно пять-шесть кварталов и даже начал насвистывать что-то, в приливе хорошего настроения. Утро было чудесное, воздух свежий и озонированный, как в лаборатории. По недельному расписанию дождю полагалось идти в субботу — притом дождю шестой степени, что фактически означало маленькое наводнение. Но до субботы было еще далеко, и я легкими шагами продолжал ступать по оранжевому настилу — чистому и яркому, как апельсиновая корка. В субботу дождь смоет последнюю пылинку со зданий, город заблестит, еще более сказочный в своей нежной глазури.

Но на бульваре Мендельсона мое настроение вдруг испортилось. Я отчетливо видел, как серебряной искрой мелькнул самоубийца на своем аппарате и, пролетев над крышами домов, врезался прямо в тротуар. Всего за какие-нибудь десять секунд автоматические водители остановили свои машины, уличное движение качнулось и замерло. Я не слышал звука столкновения, но знал, что на месте катастрофы картина, как обычно, отвратительная. Я пошел медленнее, поскольку не имел ни малейшего желания оказаться там, где лежали перемолотые человеческие кости. Над крышами с громким воем пронеслись красные шасси «скорой помощи», стремительно пролетели автобусы полиции. Моя форма не позволяла мне дальше расхаживать среди застывшего уличного движения, вольно или невольно я должен был ускорить свои шаги.

Зрелище действительно было отвратительное. Дюжины две машин столкнулись и покорежились, как консервные банки, все еще слышались крики и стоны, хотя белые летучие мыши «скорой помощи» работали быстро и ловко, как автоматы. Конечно, большинство жертв оживят в Операционном корпусе, серебряный купол которого возвышался в самом центре города. И все же не существовало на земле силы, которая могла бы восстановить разлетевшийся мозг, и, наверное, никогда не будет. Вокруг микрокара самоубийцы образовался кордон из людей в синей форме, они хмуро молчали. Там не осталось ничего, абсолютно ничего, что можно было бы реконструировать. Со своего места я не мог разглядеть, был ли то мужчина или женщина. Вероятно, я сильно побледнел, потому что позади меня произнесли:

— Иди, Ник, это не для тебя…

Я обернулся — это был капитан Леонарди, в отряде которого я формально числился. Его круглое лицо добродушного здоровяка было покрыто капельками пота.

— Но зачем прямо на бульвар? — сказал я мрачно. — Он не самоубийца, а убийца…

— Наверное, у него не выдержали нервы, — ответил капитан, — и это за сегодня уже третий… Иди, нечего тебе здесь делать.

Я последовал его совету. Дальше на моем пути не встретилось почти никаких препятствий. Только когда я уже подходил к актовому залу, за мной погналась толпа «ползущих». Они, конечно бы, не догнали, но я сам сдался. Лишь после того, как я поставил сотню автографов на своих фотографиях, мне удалось проникнуть в здание. Там я был уже в безопасности, квесторы тотчас же блокировали вход. Еще один общий вопль, — и герметически закрывающаяся дверь отделила меня от этого сумасшедшего дома.

И тишина!.. Мягкая тишина деканата, самого старинного здания в городе. Все тут особое и неповторимое — нежная венецианская мозаика пола, обшитые настоящим деревом стены, гипсовая лепнина потолка. Старый-престарый электрический лифт скрипит, поднимаясь вдоль этажей. И ни души. Уже давно здесь не бегают студенты — профессора читают лекции, сидя в унылых камерах видеопластики. Исключение составляет только профессор Богомолов, который читает лекции по древней истории в актовом зале, так как студентов у него всего пятьдесят энтузиастов.

Я, не торопясь, стал подниматься по чистым розовым ступеням. После второго этажа они были уже белыми, но такими же чистыми и гладкими, только слегка стершимися за многие века. Актовый зал находился на одиннадцатом этаже. Я вошел в зал через одну из узких боковых дверей и окинул внимательным взглядом амфитеатр.

Профессор Богомолов на заметил меня. Как обычно, увлеченный собственной лекцией, он не обращал внимания на то, что происходит в зале. Его мягкое гладкое лицо было возбужденным и вдохновенным, самое вдохновенное лицо в нашем городе. В этот момент он стоял, подняв вверх правую руку, что не очень гармонировало с его довольно заметным брюшком. Но студенты слушали его, как загипнотизированные. Я знал, где обыкновенно сидит Эльза, и сразу увидел ее голубые волосы где-то во втором ряду. Эльза — тоненькая и маленькая, плечи у нее не такие угловатые, как у других спортсменок, а ноги изящные, как у девочки. Самое красивое в ней — ее волосы, невероятно мягкие и шелковистые. Я надеялся, что они естественные (кроме, конечно, цвета), хотя никогда не прикасался к ним.

Пробираясь между скамьями, я не сводил с нее глаз. Милая, добрая маленькая Эльза умела приходить в восторг. Для чемпионки по бегу на короткие дистанции это естественно. Если не будешь охвачен истинным вдохновением, то останешься вторым. Но Эльза была также научным работником, физиком в Опытном центре. Древнейшей историей она, как и большинство студентов, занималась, можно сказать, любительски.

Я сел и невольно заслушался.

— Большинство чудес Моисея и вообще чудес в Библии могут быть объяснены вполне реалистично, — убежденно говорил Богомолов. — Для некоторых существует простое и правдоподобное объяснение. Например, чудо На горе Синай, когда Моисей ударил жезлом о скалу и потекла вода. Археологи доказали в XX веке, что именно в этом месте грунтовые воды близко подходят к поверхности. Или чудо о манне небесной, которая оказалась каплями затвердевшего сока дерева из рода акаций… Однако можно ли проверить, что воины Иисуса Навина разрушили стены Иерихона с помощью труб? Сегодня мы в состоянии это сделать, но древние израильтяне в то время едва освоили железо. Различные предположения археологов прошлого, что люди, в древности обладали знаниями, которые им передали представители внеземных цивилизаций, следует считать лишенными всякого основания. Правда, кое-кто уже считает доказанным, что внеземные цивилизации оставили на Земле следы своего пребывания. Не хочу с ними спорить. Но, по моему мнению, инопланетяне не могли передать воинам какие-то ультразвуковые аппараты, способные разрушать стены. По всей вероятности, стены Иерихона были разрушены при землетрясении, а все чудеса, скорее, плод врожденной склонности человека мечтать и фантазировать, склонности, которую я безмерно уважаю… Утверждаю: будучи исключительной личностью, сам Моисей никогда не творил чудеса. Чудеса ему приписали последующие поколения. Лично я убежден, что нравственный кодекс, о котором здесь шла речь, создал не он. Этот кодекс вообще создан не в ту эпоху. Это более поздние требования чисто практического характера. Кочевое племя, с оружием в руках прокладывавшее себе дорогу к Земле Обетованной, вряд ли могло руководствоваться теми добродетелями, которые записаны на скрижалях. Например, «Не убий!» Могла ли такая нравственная заповедь родиться именно во время походов и войн?.. Я лично такое исключаю…

Богомолов замолчал, достал из кармана ужасно мятый носовой платок и быстро вытер им свое полное достоинства лицо. Несмотря на столь прозаический жест, студенты смотрели на него, как зачарованные. — Открытия археологов XXII века убедительно доказывают, что Моисей был для своего времени необыкновенно образованным человеком. К сожалению, пока нельзя сказать, каково происхождение этих его знаний, выходящих за рамки своей эпохи. Признаюсь, мне стыдно перед вами за то, что я не могу дать этому правдоподобного объяснения. И все же меньше всего я верю во вмешательство внеземных цивилизаций. Скорее, можно говорить об исчезнувших человеческих цивилизациях, гораздо более высокоразвитых, чем цивилизация Атлантиды. Древние философы поднялись до обобщений, которые объективно имеют более высокую научную ценность, чем некоторые современные открытия. Как иначе объяснить эту странную фразу в одном из папирусов о Моисее: «Человек, никогда не забывай, что чем меньше яйцо, тем больше будет птица, которая вылетит из него»… Может ли быть более очевидным намек на строение материи или на энергию кварков, открывшую новые горизонты для человечества. Но даже барышня Эльза с трудом, наверно, растолкует нам другое изречение Моисея: «Не забывай самого простого — когда ты в лодке, меняются берега, когда ты на берегу, движется лодка»… Что вы скажете по этому вопросу, барышня Эльза?

Она вскинула голову с прелестными голубыми волосами. Я не видел ее лица, но не сомневался, что она смущена.

— Скажите, скажите! — дружелюбно подбодрил ее Богомолов.

— Я думаю, что это попытка объяснить сущность времени, — ответила Эльза действительно довольно смущенным голосом.

— Вы правы, барышня! — воскликнул Богомолов с необыкновенным воодушевлением.

— Спасибо!

Я никогда не мог понять, всерьез или в шутку Богомолов называет своих студенток «барышнями». Это слово, как бы мило оно ни звучало, встречается только в старинных романах. Он довольно изящно поклонился Эльзе и опять обратился к аудитории:

— Вообще, Моисей часто заставляет нас задуматься о его словах и делах… Вот, например, рассмотрите внимательно эту карту.

Богомолов обернулся и нажал какую-то кнопку. На смешном старомодном экране над его головой появилось нечто, напоминающее историческую карту. Теперь лицо его было почти торжественным.

— Вот копия подлинной карты, начерченной в середине XX века, — продолжал он. — Хотя и не совсем точно, она показывает путь Моисея из Египта в Землю Обетованную — Ханаан… При первом взгляде на нее видно, какой странный, я бы даже сказал, нелепый, был этот путь…

Он был абсолютно прав — линия, отмечающая странствование, напоминала движение слепого, не имеющего никаких ориентиров. Она то бессмысленно шла по кругу, то делала ненужные зигзаги, то устремлялась в обратном направлении.

— Видите? — говорил он, задумчиво качая головой. — Я вам уже сказал, что Моисей был высокообразованный человек. Он прекрасно знал, где находится Земля Обетованная — цель их странствия. Как рассказывается в Библии, он даже послал туда на разведку Иисуса Навина. Тогда почему он не повел народ Израиля прямо в Ханаан? Целых сорок лет Моисей бродил по самым пустынным и малонаселенным районам этой древней земли. За это время его небольшое племя испытало бесчисленные страдания. Я спрашиваю вас — почему?

Богомолов спрашивал серьезно. Он стоял, расставив ноги, засунув руки в неглубокие карманы, и терпеливо ждал ответа.

— Почему? — повторил он.

Аудитория молчала.

— Скажу вам, что историки дают некоторое объяснение этому загадочному факту, — продолжил он наконец. — Они считают, что Моисей умышленно избрал такой долгий и мучительный путь. Как видите, довольно правдоподобно и убедительно. Притом в этом есть доля истины. Но, на мой взгляд, это только внешняя сторона вопроса. Если мы вдумаемся глубже, то заметим, что факты весьма противоречивы. Вам уже известно, что судьба еврейского народа в Египте была тяжелой и безрадостной. Люди и без того были закалены трудностями и испытаниями. Вести их от одного бедствия к еще большему бедствию не кажется разумным. Фалькештайн утверждает, что Моисей хотел подготовить свой народ к вооруженной борьбе, поскольку они были простыми пастухами. Это верно лишь отчасти. Правда, что в это время на территории Ханаана жили сильные в военном отношении племена, с которыми пришлось бы воевать. Но согласитесь, сорок лет — чересчур большой срок для любой подготовки. И если бы он ставил своей целью заниматься военной подготовкой, то избрал бы более подходящий маршрут. А как вы сами видите, он скитался по малонаселенным районам, где мечи могли только заржаветь. Как же тогда объяснить это сорокалетнее странствование?

Богомолов беспомощно развел руками. Я невольно улыбнулся, но студенты смотрели на него выжидательно.

— Вот видите, как трудно ответить на этот вопрос, — продолжил Богомолов с некоторой горечью. — И не ждите от меня особых откровений или истин. Я выскажу лишь предположение, которое нельзя считать даже гипотезой. Моисей сознательно избрал тяжелый и долгий путь. Этим долгим походом к Земле Обетованной он как бы хотел выразить свою философию, свое понимание смысла человеческой жизни. Как видите, объяснение довольно претенциозное… Тогда какой вывод следует изо всей этой истории? Очевидно, Моисей считал, что смысл — в непрерывном движении к великой цели или, точнее, к мечте, увлекающей сиянием надежды. Моисей знал, что мы ценим лишь то, что нам достается с трудом. Для него, по-видимому, движение было важнее цели. Цели могут быть мимолетными или преходящими, великими и далекими, но человечество рано или поздно всегда достигало поставленных целей. Вечно лишь движение, а цели — его внутренний мотор. И все же не бывает движения без цели, такое механическое движение человечества было бы абсурдным. Смысл человеческой жизни — в преодолении трудностей и препятствий, в открытии все новых и новых горизонтов, в вечном поиске. А быстро и легко дойти до Земли Обетованной, поселиться в ней навсегда, как в христианском раю, без труда собирать ее обильные плоды, получать, ничего не давая взамен, — это означает самоуничтожение.

И тут произошло нечто странное — в зале бурно зааплодировали. Аплодировать профессорам было не принято, но все захлопали. Невольно захлопал и я — так заразило меня общее настроение. Богомолов удивленно посмотрел на студентов.

— Прошу тишины! — укоризненно сказал он.

И повернувшись, опять нажал на какую-то кнопку. На экране появилось изображение статуи, которую мне до сих пор не приходилось видеть. Она представляла собой сидящего на троне мужчину в тунике, крупного, сильного и величественного. Богомолов молчал, все рассматривал статую.

— Надеюсь, что вы узнаете эту статую, это «Моисей» Микеланджело. Правда, она не существует, она исчезла в начале XXI века. Рассмотрите ее внимательно — вряд ли есть более внушительное изображение величия человеческой личности. Сдержанная сила и мощь, мудрость и совершенство — вот чем веет от нее. И обратите внимание на его взгляд. Он обращен ни к небу, ни к земле. Он смотрит прямо вперед, в будущее. И это будущее не пугает его, не потрясает мрачными видениями. Моисей, строгий, спокойный и мудрый, видит путь, открывшийся перед людьми… Этим я и хочу закончить, мои друзья…

Он нажал кнопку, и экран погас. Не успели мы опомниться, как его небольшая фигура исчезла с кафедры. В зале было все так же тихо, студенты сидели на скамьях, не шевелясь. Прошло больше минуты, прежде чем поднялся первый из них. Эльза встала последняя. Она не замечала меня. Взгляд у нее был задумчивый, лицо строгое, побледневшее. Наконец она обратила на меня внимание — как же иначе при моей яркой форме. И улыбнулась — как всегда, мило, хотя на этот раз немного грустно.

— Пойдем, Ник…

Когда мы вышли, я подхватил ее под локоть, он показался мне острым и чужим…

— Что с тобой?

— Ничего, Ник… Но это произойдет сегодня… Вечером…

Я вздрогнул. Я всегда относился к этому, как к чему-то, что никогда не случится.

— Почему так неожиданно? — спросил я растерянно.

— Совсем нет! — она покачала своей голубой головкой. — Пора… Я даже думаю, что мы немного запоздали…

— А я смогу присутствовать?

— Конечно, я же тебе обещала! — Она вдруг улыбнулась. — Не бойся, для меня нет никакой опасности…

Эльза внимательно посмотрела на меня и ласково взяла за локоть.

— Зато я свободна до вечера, — сказала она. — Придумай, куда бы нам пойти…

— Не знаю, — сказал я.

Но я знал. Мне хотелось пригласить ее к себе домой, чтобы провести весь день вместе. До сих пор мы никогда не оставались наедине. Мне хотелось, но я не посмел это ей предложить. Это было так странно для совершенно свободных людей…

— Тогда пойдем в Спортивный лагерь, — предложила она.

— Хорошо, — сказал я.

Девушка — водитель такси — так резко приземлилась, что мы подскочили на сиденьях. Я повел Эльзу в свое любимое место — в рощу. Я никогда не спрашивал, как называются эти деревья с тонкими белыми стволами и нежными листочками. Главное, что они росли кучно и нельзя было устраивать кроссы.

Мы лежали на холме у опушки и смотрели на поле с искусственным прудиком, усаженное низкими декоративными кустами. Было очень тихо в этот час, вокруг не было ни души. Здесь всегда очень тихо, не слышно никаких звуков, кроме забавного писка желтых, как лимон, попугайчиков. Эльза молчала, глядя на спокойное, озаренное весенним солнцем поле.

— Знаешь, что я на тебя сержусь? — сказала она наконец. — Почему ты никогда меня сюда не водил?

— Я не знал, понравится ли тебе тут.

— Почему мне может не понравиться?

Я не находил ответа.

— Как тебе сказать, ведь здесь нет ничего особенного. Совсем ничего, кроме травы и деревьев…

— Но это же и все, что надо! — сказала она укоризненно.

Я не понимал, серьезно она говорит или шутит. До сих пор мне не приходилось слышать, чтобы людям были нужны трава и деревья. Если бы они и в самом деле были им нужны, их продавали бы в магазинах.

— Что-то я тебя не понимаю, — сказал я. — Верно, что тут красиво… Но если меня заставят прожить тут целую неделю, я испытаю ненависть к этому месту… Да и ты, мне кажется, тоже.

Она задумалась и еле слышно вздохнула.

— Ты прав, наверное, — сказала она тихо. — Беда в том, что мы вертимся в заколдованном круге…

Я опять не понял ее. Моей Эльзе иногда приходят в голову такие странные идеи, что я просто удивляюсь, откуда они в ней берутся. Может быть, в этом виновата древняя история с ее детской наивностью. Или профессор Богомолов с его юношеским энтузиазмом, походивший на забытых героев древности.

Мы долго молчали, она не сводила глаз с пейзажа. Я уже начал думать, что она немножко притворяется. Я видел в университете нескольких снобов, которые страшно восторгаются природой, а ни разу в жизни не прикоснулись к дереву.

— Это и есть рай? — спросила наконец Эльза.

— Если он такой, значит, он нам не нужен…

Она приподнялась на локтях и пристально посмотрела на меня:

— Почему ты так думаешь?

— Я вообще об этом не думал… Но ведь Богомолов сегодня так сказал.

— Он, конечно, прав, — горячо согласилась Эльза. — Тысячу раз прав. Человек не может жить в раю. Человек должен лишь стремиться к нему…

— Вот видишь! Значит, я ошибся, что привел тебя сюда.

— Нет, ты не ошибся, — сказала она грустно.

Я никогда не видел ее в таком смятении. И вдруг мне пришло в голову, что, может, это просто ее волнение перед стартом.

— Эльза, ты уверена, что именно тебе надо было ввязываться в это дело? — спросил я, помрачнев.

— Да, Ник.

— Но все говорят, что это страшно опасно…

— Не все, Ник… Только невежественные журналисты.

— Но и ученые тоже, Эльза. Я читал высказывания известных ученых…

— Но это было несколько лет назад. Пойми, Ник, что на эту планету уже послали 62 капсулы. Все они благополучно долетели.

— Да, но без людей.

— Какое это имеет значение? Принцип один и тот же. И потом ты знаешь, что в них находилось дюжины две обезьянок и других животных. После возвращения все они чувствовали себя отлично.

— И все-таки три капсулы не долетели, — сказал я. — Исчезли, как туман, на глазах у журналистов!

— Эльза упрямо покачала-головой.

— Это случилось двадцать месяцев назад, Ник. Теперь положение иное. И не думай больше об этом, безопасность полностью гарантирована.

— И тем не менее я не понимаю, почему именно ты, Эльза…

— Потому! — ответила она немного сердито. — Потому что я хочу быть первой!

Я обиженно молчал. Явно мне в ее рассуждениях не было места.

Потом, когда мы возвращались пешком через парк, она снова завела тот же разговор.

— Ты же видишь, Ник, у нас нет другого выхода… Человечество попало в заколдованный круг. И притом ему приятно кружиться в нем, оно не хочет вырваться из него. Оно возвело чуть ли не в культ свое благополучие, свою безопасность и спокойствие. Этот образ жизни кажется ему таким совершенным, что оно уже не стремится ни к чему другому.

— Но разве это так уж плохо, Эльза? — спросил я уныло.

— Плохо! — раздраженно ответила Эльза. — Неужели ты не понимаешь, как это плохо… Вот уже целое столетие наука и философия топчутся на одном месте.

— Ну и что из этого? — спросил я. — Что важнее — достижения науки или благополучие людей? Наука не фетиш, если мы можем хорошо жить без науки, то и черт с ней…

— В том-то и дело, что мы не будем жить лучше. Мы только воображаем себе… А в сущности наше общество разлагается.

Я посмотрел на нее с удивлением:

— Чепуха, Эльза… Любой школьник тебе скажет, что наше общество переживает расцвет…

— Да, их так учат! — пренебрежительно ответила Эльза. — Не только мы, но и другие общества внушали себе подобные идиотские идеи. И обязательно погибали. А, по-моему, наше общество себя исчерпало, источники, его питавшие, пересыхают один за другим. Вот, например, — наше искусство просто умирает. У нас уже нет поэзии, нет драмы. То, что мы называем музыкой, вряд ли соответствует этому названию. А почему? Теоретики утверждают, что возможности жанров исчерпаны, сколько бы их ни искажали, пытаясь изобрести новое. Но верно ли это? Конечно, нет. Не искусство, а человек исчерпал свой эмоциональный запас, как некоторые мертвые планеты истощили свою атмосферу. Вместо того, чтобы объединяться, люди разъединяются, как разбегаются галактики. При мнимом благополучии человек в нашем обществе внутренне становится все беднее и все меньше интересуется тем, что его окружает… Ты думаешь, случайно каждый год увеличивается число самоубийств?

Признаюсь, я слушал ее не очень внимательно. Да и слышал я подобные рассуждения не в первый раз. В наших университетах было немало клубов, где ломали голову над такими вот проблемами. Конечно, не все осмеливались призывать возвратиться к прошлому, как некоторые архаики. Тем не менее…

— Ты. не слушаешь меня, Ник? — спросила Эльза укоризненно.

— Слушаю, Эльза… Но не понимаю, что общего имеет это с твоей капсулой?

— Безусловно, имеет! — нетерпеливо ответила Эльза. — Сегодня ты слышал главную часть лекции Богомолова. На первый взгляд, смешной человечек, правда? А по сравнению с ним твои спортсмены — жалкие бездушные роботы. А Богомолов молодой, живой, потому что он полон идей и стремлений. И вправду, странно, что люди сейчас не знают того, что знал в глубокой древности Моисей. Нет жизни без движения. Молекулы не сознают, для чего они движутся, но если они перестают двигаться, то застывают в токе абсолютного холода. Движение людей не может быть механическим, человек всегда хочет видеть цель своего движения. Даже бегуны видят впереди только белую ленточку. Философы в нашем веке утверждают, что эксцентрическое движение исчерпало себя и должно смениться концентрическим. Разве это не абсурд? Мы слишком рано остановились на пути познания, слишком рано нам понравилось жить в своем гнездышке. В сущности, эти два движения не противоречат друг другу, они составляют одно, более сложное единое движение. Нельзя открывать новые миры в себе, если ты оторван от других людей и от мира, если ты оторван от общего движения. Но архаики правы, когда обвиняют нас в том, что у нас нет целей и стимулов. Но и они не могут объяснить, почему надо искать цели в прошлом, а не в настоящем…

Только теперь я понял, к чему весь этот разговор, хотя мог бы раньше догадаться.

— И ты считаешь, что твоя капсула спасет мир? — спросил я разочарованно.

Она посмотрела на меня, огорченная моим тоном:

— Я, конечно, не уверена. Но все же это какая-то возможность, какой-то путь. В прошлом веке слишком многое ставилось на эту карту, и это было чересчур, я согласна. Слишком большие надежды, которые на это возлагались, и ограниченные возможности породили разочарование. «Космическая эра», которую фанфары возвестили в XX веке, теперь интересна только специалистам. Почему? Потому что цель ее оказалась не такой великой, как ожидалось. Ну хорошо, мы освоили Солнечную систему, удовлетворили свое любопытство. Но освоение Солнечной системы не решило ни одной практической проблемы человечества. Она оказалась более ограниченной, чем собственная Земля. Все наши попытки выйти в большой космос не дали особых результатов. Построение фотонных кораблей не увенчалось успехом. До сих пор все наши межзвездные корабли обходятся слишком дорого и не обладают достаточной скоростью. Те, что были запущены в большой космос, или не вернулись, или их полеты не дали значительных результатов. Как же тут не появиться всеобщему разочарованию. Люди испугались, утратили интерес к этим вопросам, поторопились замкнуться в своей раковине. И, не имея других шансов, начали чуть ли не обожествлять ее… Мы попали в заколдованный круг. Из этого круга вывести нас могут только новые поиски…

Она с надеждой взглянула на меня, но мое лицо, похоже, ее разочаровало.

— Ты что, не согласен со мной? — спросила она обиженно.

— Нет, не согласен, — ответил я.

— Почему, Ник?

— Очень просто, Эльза… Какая гарантия, что и в большом космосе мы не наткнемся на ту же пустыню, что и в нашей Солнечной системе? Но предположим, что это не так, что там нас ждет нечто невиданное… Что из того? В новый мир смогут попасть лишь тысячи, а нас миллиарды… Или ты хочешь, чтобы человечество разлетелось по космосу, навсегда покинуло нашу Землю? В поисках каких идеалов? Думай, что хочешь, а по мне, это просто ужасно. Я хочу найти мое счастье на Земле. И предпочитаю погибнуть здесь вместе со всеми, чем навсегда покинуть ее…

Мне показалось, что лицо Эльзы как-то особенно вытянулось и сделалось несчастным. Мне никогда не приходилось видеть такого несчастного лица. Я почувствовал огромное желание протянуть руку и погладить ее. Но не сделал этого, ведь я никогда не делал этого.

— Ник! — произнесла она, и я отчетливо уловил нотки отчаяния в ее голосе.

— Да, Эльза…

— Представь себе, что мы откроем в космосе еще одну Землю Обетованную… Почему бы нам не повести туда человечество… Почему бы нам не покинуть нашу истощенную Землю?

— Эльза, милая, ты же сама только что сказала, что человечество не может жить в раю.

— Ну и что, Ник, главное — отправиться в путь…

— Я не отправлюсь, Эльза. В конце концов, Ханаан не был ни более богатым, ни более цветущим, чем Египет.

— Но дело в том, что Моисей знал это, Ник. И несмотря на свое знание, отправился туда. Он не спешил, но все же шел плечом к плечу с остальными… Разве ты не понимаешь почему?

— Я, и вправду, не понимаю.

— Ради других, Ник. Ради тех, кто этого не знал. Ради тех, кто верил и надеялся. В этом и было его личное счастье, его движение…

Я вдруг почувствовал себя бесконечно усталым. Может, я не сумел познать себя, да и не пытался.

— Мне легко ответить тебе и на это, Эльза! — сказал я наконец. — Для меня «другие» — это ты. Ты и то, что тебя окружает. Для меня вы — мое движение, мое путешествие к цели. Это не просто слова, Эльза, я так чувствую… Может, ты меня считаешь обыкновенным и посредственным, но для меня истина — в этом.

Эльза остановилась и пристально посмотрела на меня.

— Но это значит, что ты счастлив, Ник! — сказала она и вдруг заплакала: — А я нет… Я хочу идти, как Моисей, через пустыню. Я хочу искать Землю Обетованную… Просто хочу, понимаешь?

И вот я стоял в бункере вместе с еще примерно десятью провожающими и с тяжелым сердцем ждал запуска. Стартовая площадка была огорожена четырьмя башнями довольно причудливой формы. Это были четыре самых мощных кварковых генератора в мире — настоящее чудо техники. Между ними на низкой металлической платформе лежала капсула — идеальная серебристая сфера с иридиевым отблеском. Она была, пожалуй, не больше человеческого роста, я поежился, представив, как, наверное, неудобно будет находиться в ней Эльзе. Среди стоявших рядом со мной я сразу же узнал молодых людей, ехавших с нами в автобусе. Как раз их лица показались мне серьезными и озабоченными, а в их взгляде я прочел тревогу. И вдруг пожалел о том пренебрежении, с каким отнесся к ним, когда мы летели сюда. В сущности, они любили ее и боялись за нее. Впервые по-настоящему испугался и я. Без одной минуты двенадцать в репродукторе раздался тихий звон, потом четко и ясно заговорил спокойный мужской голос:

— Будьте готовы!

— Я готова! — ответил ясный голос Эльзы.

— Я готов! — ответил мужской голос, в котором чувствовалось волнение.

— «Альфа—8», включайте…

— Включаю! — ответил мужчина.

Над четырьмя энергетическими башнями сверкнули и тут же погасли синеватые молнии. Эльза говорила мне, что вокруг капсулы образуется гигантское силовое поле, которое человек не в состоянии себе представить. В одно мгновение капсула исчезла, словно испарилась у нас на глазах. Потом снова появилась, все такая же блестящая, но уже в метре над площадкой. Затаив дыхание, я наблюдал за ней: сфера медленно поднялась и неподвижно остановилась на уровне генераторов.

— «Сигма — 10», вы меня слышите?

— Слышу, — произнес ясный голос Эльзы.

— Есть отклонения на индикаторах?

— Никаких! — ответила Эльза.

— Включайте!

— Включаю! — сказала Эльза.

Это были ее последние слова. В следующий миг сфера засияла, как ослепившее нас солнце. И я уже не увидел, а, скорее, ощутил невероятной силы взрыв.

4

Первое, что я увидел, придя в сознание, было озабоченное лицо Лоу. Но я не сразу осознал, что это Лоу, а просто видел перед собой обыкновенное человеческое лицо.

— Эльза! — сказал я с отчаянием.

— Эльза? — вздрогнул Лоу. — Какая Эльза?

Но я уже не помнил, кто такая Эльза. Собравшись с силами, я огляделся вокруг себя. Я был в маленькой шлюпке, похоже, находившейся в полете. Какой-то человек у пульта управления смотрел на меня широко открытыми глазами. И вдруг в моем затуманенном сознании словно произошел небольшой взрыв, хотя он осветил лишь немногое.

— Это ты, Гавон? — спросил я неуверенно.

— Я, Славин! — обрадовано ответил пилот. — Это я, брат…

— Где я?

— В шлюпке, в нашей шлюпке. Мы возвращаемся на «Сириус».

Я ничего не помнил — ни шлюпку, ни «Сириус».

— Ты ведь Лоу?

— Да, конечно… Как есть Лоу! — почти заорал Лоу. — Неужели ты ничего не помнишь?

— Смутно! — сказал я. — Очень смутно.

— Неужели ты не помнишь красную луну и статую Моисея? Ну и шутку сыграл с нами этот бородатый старик…

Моисей? Да-да, я что-то припоминал. Статуя, конечно, прекрасная белая статуя…

— Расскажи, Лоу, может, я что-то вспомню.

Лоу озадаченно посмотрел на меня.

— Да что рассказывать! — промямлил он. — Какая-то дичь просто… Мы вчетвером стояли перед статуей и болтали глупости. И тут ты ударил кулаком по колену… И вдруг исчез. Неужели ты ничего не помнишь?

Да, я что-то припоминал… Я падал, падал…

— И что потом? — спросил я.

— Потом? — Лоу вопросительно взглянул на Гавона.

— Рассказывай! — кивнул Гавон.

— Мы прямо пришли в бешенство, когда ты исчез… Искали, искали, нигде тебя нет. Тогда Гавон совсем рассвирепел и тоже стукнул кулаком статую по колену. Но старик на этот раз никак не отреагировал. Мы так обозлились, что решили разбить и статую, и пьедестал, но найти тебя… В конце концов не мог же ты просто испариться! Но под руками у нас ничего не было, чем ее разнести, и мы вернулись в шлюпку, чтобы взять что-нибудь… И…

Лоу в нерешительности замолчал, словно стыдился продолжать рассказ.

— Говори, раз уж начал! — нетерпеливо сказал Гавон.

— Такая вот история! — вздохнул Лоу. — А теперь смотри — не свихнись… Когда мы вошли в шлюпку, представь себе, увидели, что ты лежишь здесь.

Лоу смотрел на меня изумленно, будто не верил своим словам. Но я почему-то не удивился.

— Может, мы сошли с ума, — сказал Лоу. — Но вот то, что мы увидели… А ты хочешь, верь, хочешь, не верь…

Третье лицо наклонилось надо мной — Лусин.

— Ты не сказал ему главного! — произнес он.

— Да, верно…

— В твоей правой руке, Славин, мы нашли вот эту бумажку, — произнес Лусин озадаченно.

И он протянул мне обычную бумажку. На ней было напечатано, какое-то изречение. Я, с трудом разбирая, стал читать:

«Запомни, человек, когда ты в лодке…»

Я не дочитал до конца. В моем сознании вдруг словно прорвало плотину, и на меня водопадом полились образы, картины, воспоминания…

Перевела с болгарского Майя ТАРАСОВА

Васил Райков, Георгий Данаилов

Планета под замком

Предисловие, которое следовало бы прочесть в заключение

— Давай, напишем вдвоем научно-фантастическую повесть, — сказал один.

— А почему не кулинарную книгу или пособие для парикмахеров? — насмешливо отозвался другой.

— Нет, именно научно-фантастическую повесть, — твердо повторил первый.

Его собеседник с выражением крайнего удивления потянулся к коробке с сигаретами.

— Ты что, серьезно?

— Я всегда говорю серьезно, — ответил первый и поспешно убрал со стола сигареты.

— В таком случае я отказываюсь.

— Твое дело.

И они расстались.

Спустя два дня они встретились снова.

— Ты знаешь, эта твоя идея… насчет повести… совсем не дурна…

— Пустая трата времени. Я раздумал.

— Ты что, серьезно?

— Я всегда говорю серьезно.

Еще через два дня они сели писать. С этого момента начались разногласия.

— Кто тебе сказал, что ты имеешь хоть какое-нибудь отношение к науке? — ехидно начинал один.

— А ты откуда взял, что хоть вот столечко смыслишь в фантастике?

— Вычеркни эту фразу! Она все портит.

— Ни за что!

— Тогда я ухожу.

— Скатертью дорожка!

Дверь яростно хлопала, заглушая возглас: «Бездарность!» Очень скоро все это повторялось в другой квартире, на другом конце города, к великому удовольствию соседей.

— Нет, нет, все это чушь… Фантасмагория…

— А насчет рыб, это что? Классика?

— Нет, я все равно не согласен!

— Твое дело.

— Ноги моей больше не будет в этом доме.

— Отлично!

Дверь захлопывалась с возгласом: «Бездарность!» И все-таки наступил день, когда с валика пишущей машинки была снята последняя страница. Вздыхая, один из них подумал: «И зачем я только связался с этим самонадеянным хвастунишкой! Все, что есть хорошего в этой книге — мое!» Второй же с грустью заключил: «Все слабое в этой книге — его дело!» Однако же все могло бы кончиться благополучно, если бы не случилось следующего:

— Был в издательстве.

— Ну?

— Собираются печатать!

— Ай-ай-ай!.. Что мы теперь будем делать?

— Да что, не такая уж плохая книжка.

— В сущности, это так. В ней есть и хорошие места.

— Ну разумеется! — подтверждение это сопровождается самодовольной улыбкой.

— Но есть и дрянные…

— Гм, что же поделаешь… У семи нянек…

Все это давно кануло в вечность. Мы сидели вдвоем за столиком и угощались на остатки гонорара. Впервые за столько времени мы, без неприязни и даже улыбаясь, поглядывали друг на друга. Мы уже собирались уйти, как вдруг кто-то спросил:

— Извините, эти места свободны?

Перед нами стояли четверо посетителей. Мы недоуменно взглянули на них, ибо кругом было много свободных столиков, и ответили:

— Да, да, пожалуйста. К тому же, мы уходим.

— Не спешите, мы хотим побеседовать с вами!

— Вот как? А не хотите ли, чтобы мы еще угостили вас?

— Вообще-то, полагается.

Мы просто онемели.

— Вы что, не узнаете нас? — спросил один из них.

Мы пригляделись к ним внимательнее. Обыкновенные молодые люди. Правда, одеты они были довольно-таки странно. Но не это нас смутило, а выражение их лиц.

— Не припоминаем, — ответили мы.

— Слышите, они нас не узнают, — воскликнул самый высокий из них. — Я, впрочем, так и предполагал.

— Мы не обязаны знать всех, не правда ли?

— Но нас — обязаны!

Это уже было слишком.

— Мы не любим глупых шуток.

— И вкладываете их в уста своих героев.

— Это наше дело.

— И наше, потому что, представьте себе, мы и есть эти герои.

— ?!

— Да, да. Мы именно те люди будущего, которых вы посылаете на разные далекие планеты, которым повреждаете космические корабли, когда вам заблагорассудится, которых заставляете испытывать всякие ужасы. Мы те, кого вы делаете всемогущими, как боги, или беспомощными, как дети, дабы ваше сочинение стало более увлекательным. Выдумываете роботов, которые превосходят нас во всех отношениях, материализуете сознание, изобретаете такие технические чудеса, которым сами поражаетесь. И в конце концов, что самое важное, вы заставляете нас обитать в другом мире, не спрашивая на то нашего согласия, не соображаясь с тем, возможен ли подобный мир вообще. Ну, что вы скажете в свое оправдание?

— А мы даже и не думаем оправдываться. Разве вы сами не мечтаете о будущем?

— Зачастую вы не предоставляете нам этой возможности. Вы создали нас, по вашему мнению, совершенными! Но с нашей точки зрения, мы далеки от совершенства. Мы хотим предложить вам отправиться с нами в тот мир будущего, который вы выдумали!..

— Спасибо, нам и здесь хорошо.

— Может быть, вы боитесь?

— Нет, не боимся, но если мы отправимся с вами в этот мир, нам не о чем будет мечтать… Мы уже не будем там, так сказать, настоящими людьми… Лучше уж ошибаться, но мечтать о будущем.

— Гм… Верно… Но что касается ваших ошибок, мы сохраняем за собой право остаться при особом мнении.

Мы с приятелем переглянулись. Надо было сказать еще что-то в свое оправдание. Но, повернувшись снова к нашим собеседникам, мы не увидели их, они исчезли так же неожиданно, как и появились, а перед нами, на столике, появился экземпляр этой книжки с надписью:

При особом мнении

Юли занемог. Ничего особенного. Обыкновенная простуда. Только его большие карие глаза стали еще больше, а бледные щеки еще бледнее.

— Ничего особенного, Юли, — сказал врач.

— Ничего особенного, Юли, — повторила мама.

— Только дня три придется полежать в полном покое, — добавил врач.

— Ты слышал? Полный покой! — повторила мама.

Юли не возражал, хотя и понимал, что ему предстоят скучные дни.

— До свидания, — сказал врач и махнул рукой. — К обеду я опять загляну. — Его строгое и важное лицо исчезло с экрана.

Юли приложил большой палец к носу и, растопырив другие пальцы, помахал ими в сторону большого стенного телевизионного экрана.

— Невоспитанный мальчишка! — сказала мама, покраснев от досады. Впрочем, Юли этого не заметил, потому что экран, с которого смотрела на него мать, не был цветным.

— Ужасный доктор, — заявил мальчик. — Из-за него я теперь должен…

— Ложись моментально и спи!

Юли прыгнул на постель и натянул одеяло до самого носа. Теперь виднелась только его взлохмаченная голова и глаза, обиженно смотревшие на экран. Мама не выдержала и улыбнулась. Мальчик сразу же воспользовался этим.

— Мама, ты когда придешь?

— Ты ведь знаешь, как я занята. Пока не закончим эксперимент…

— Но ведь я же больной.

— Перестань капризничать!

— Я очень болен, — не совсем уверенно повторил Юли.

— Ничего, выздоровеешь, баловник… Но если ты будешь послушным, я попрошу профессора, чтобы освободил меня на завтра.

Глаза мальчика заискрились.

— Передай ему, что и я прошу его об этом.

— Ну, в таком случае все уладится, — опять улыбнулась мама. — А ты выздоравливай поскорее. Теперь тебе лучше всего уснуть.

Она послала ему воздушный поцелуй. Юли ответил ей тем же. Потом экран погас.

Несколько минут мальчик лежал неподвижно. Потом сбросил с себя одеяло и задрал ноги. Опустил их, потом снова поднял. Затем попробовал удержать на носу подушку. Ничего не вышло. Тогда он вскочил с постели и сел перед пультом телевизора. Нажал первый клавиш — Зоопарк. Он уже не мог его терпеть. Хотелось только узнать, как чувствуют себя новорожденные львята. Они спали.

Юли нажал второй клавиш — урок по физике. Скука и формулы. Нажал третий — средневековый город.

Островерхие крыши, узенькие улочки, неуклюжие рыцари в тяжелых доспехах. Какими странными были тогда люди! Им доставляло удовольствие тыкать друг друга железными копьями, и зрители приветствовали того, кому удавалось повергнуть на пыльную землю всех своих противников.

Юли нажимал клавиш за клавишем, но взгляд его почти не задерживался на экране. Наконец, он стал нажимать клавиши так быстро, будто играл на фортепьяно, которое вместо звуков воспроизводило разные изображения. Над телевизионной стеной зажглась красная лампочка. Мальчик усмехнулся и с еще большим азартом продолжал игру. Тогда раздался голос, телевизионного техника:

— У вас повреждение? У вас повреждение?

Юли включил микрофон.

— Да! Очень серьезное повреждение.

— Выключите! — приказал техник.

Мальчик нажал кнопку.

— Все в порядке, — произнес через некоторое время тот же голос.

Тогда Юли начал опять нажимать без разбору клавиши. Снова зажегся красный свет и тот же монотонный голос спросил:

— У вас повреждение? У вас повреждение?

Порозовев от удовольствия, Юли включил микрофон к крикнул:

— Глупый робот! Дурачок!

Телевизионный техник ничуть не обиделся. Он был роботом и не обладал никакими чувствами.

Когда и эта игра наскучила мальчику, он юркнул в постель. Попытался уснуть. Но спать не хотелось. Тогда он решил повидаться с отцом, но установить связь не удалось. Стало грустно.

К обеду появился врач.

— Ну как, Юли? Как будто бы лучше, а? Давай-ка измерим температуру и пульс!

Юли достал из шкафчика с надписью «Домашний врач» маленький серебристый шарик, за которым тянулся тонкий проводок. Он зажал шарик в ладонях и посмотрел на экран.

— Ты хотел бы убедить меня, что у тебя только тридцать четыре? — спросил, улыбаясь врач. — Ну-ка, сожми его покрепче! Та-ак… Пульс? Хороший. Температура нормальная. Прекрасно. Теперь покажи язык! Еще, еще! Та-ак…

Последнее приказание Юли выполнил с явным удовольствием.

— Когда поешь, не забудь про молоко! — напомнил врач. — Это старое, испытанное средство, мой мальчик, и нечего хмуриться! В случае чего, позвони мне в кабинет. До свидания!

— До свидания!

Потом Юли сел обедать. Съел все, что принес Томми, домашний робот. Печально вздохнув, Юли подумал, что жить было бы несравненно лучше, если бы мама не могла командовать из института этим проклятым роботом. Разве он тогда заказал бы себе этот отвратительный бульон? Кончив есть, Юли молча повернул пустую тарелку к экрану телевизора, откуда за ним наблюдала мама. Она удовлетворенно улыбнулась.

— А теперь молоко. Только не шоколадное, слышишь?

Юли слышал и потому протянул руку к бутылке с надписью на этикете: «Высокопитательное, с повышенной жирностью, витаминизированное, ароматизированное, сладкое молоко. Употреблять при простуде!» Он наполнил стакан, поднял его.

— До дна, до дна, и без хитростей!

Юли безропотно подчинился, сознавая, что многое в этом мире устроено не так, как надо. Зачем, например, делают стаканы прозрачными?

— И ты тоже дурачок! — шепнул мальчик Томми, который убирал со стола посуду и укладывал ее в подъемник моечной машины. — Все роботы…

— Я рада, что ты у меня такой послушный, мой мальчик, — промолвила в этот момент мама. — Теперь в постель, а мне пора в лабораторию. До свидания!

— До свидания, мама! И не забудь о своем обещании!

— Не забуду. Профессор согласился. До завтра!

Наконец Юли остался один. Но теперь стало еще скучнее. Сначала он немного поспал, а как проснулся — просто не знал, что делать. Он погрустнел. И когда стало совсем невмоготу, в комнате прозвучал мелодичный звон. Мальчик вскочил. Этот звон исходил не от телевизионных установок. Кто-то пришел проведать его.

Юли так жаждал общения с настоящим человеком, а не с каким-нибудь автоматом. Он нажал кнопку, чтобы открылась входная дверь, и стал с волнением ждать.

Скоро в комнату вошел высокий светловолосый молодой человек. У него были голубые глаза, широкие плечи и ясная улыбка. Юли, раскинув руки, устремился к нему.

— Дядя Андри! Милый дядя!

Дядя поцеловал племянника, потом отстранился и хлопнул его по плечу.

— Как ты вырос! Молодчина! Так ты скоро и меня догонишь!

Дядя Андри бывал у них редко, потому что жил в Южной Америке, где находился его институт. Он был известным, биологом и, самое главное, замечательным дядей. Очень жизнерадостный, большой выдумщик, он был одним из тех людей, которые с первого же знакомства становятся любимцами детей.

— Ты еще в пижаме!

Юли быстро юркнул в постель.

— Да, потому что я больной…

— Ах, вот оно что!

— Да, — подтвердил Юли, закрывая глаза. — Я очень болен. Наверное, умру.

Дядя Андри легонько щелкнул его пальцем по носу.

— От чего?

— У меня гипертрофия печени, — важно произнес мальчик.

— Ого! Болезнь алкоголиков. Великолепно!

Они дружно расхохотались. Потом Юли встревоженно спросил:

— Ты не скоро уедешь?

— Нет, я в отпуску и хотел бы…

— Ура! — Мальчик закричал так громко, что в комнате сразу же раздался голос Томми.

— Вам что-нибудь нужно? Вам что-нибудь нужно?

Юли нажал кнопку «Нет».

— Пора уже подремонтировать Томми. Голос у него дребезжит, как у пьяницы прошлого века.

И еще долго дядя с племянником разговаривали и смеялись. Потом играли в шахматы, ужинали, слушали музыку. Дядя Андри обожал старых композиторов, а Юли не мог не любить того, что нравилось его дяде.

И все-таки беседовать было интереснее.

— Сколько раз ты был в космосе? — начал он.

Поглощенный музыкой, дядя Андри отвечал рассеянно:

— Много.

— И что ты там видел?

— Все.

— Даже тамошних обитателей-?

— Конечно.

— А где, расскажи, дядя!

— Во многих местах.

— А они? Что делали?

— Кто?

— Обитатели.

— Ничего особенного. Пели.

Мальчик вытаращил глаза.

— Что пели?

— Песенку.

Юли чувствовал, что просто сгорает от любопытства.

— Какую песенку, дядя?

— Кажется, итальянскую.

Мальчик опустился на кровать.

— Ты меня обманываешь, обманываешь! — обиженно сказал он.

Дядя Андри погладил его по голове и улыбнулся.

— Я не обманываю, просто шучу.

Вот тут-то Юли и задал свой роковой вопрос:

— Честно это, скрывать что-нибудь от других?

Дядя Андри внимательно посмотрел на него.

— Разве это не смешно — прятать что-то ото всех? — продолжал мальчик.

— Почему ты спрашиваешь меня о столь очевидных вещах?

— Я-то знаю, почему, — сказал Юли с таинственным видом. Он придвинулся к дяде и, словно опасаясь, что кто-нибудь подслушает, доверительно прошептал: — Дедушка что-то скрывает от нас.

Брови дяди Андри взлетели вверх.

— И держит под замком, — продолжал мальчик, — в большом несгораемом шкафу.

— А ты откуда знаешь?

— Однажды я вошел к нему в кабинет, а дедушка не слышал. Это было перед тем, как он уехал в экспедицию. Он сидел перед открытым несгораемым шкафом, но как только увидел меня, сразу захлопнул дверцу и стал браниться. Нельзя, мол, входить без стука. Я спросил его, что там, внутри, а он ответил, что там лежат носы любопытных мальчишек.

Дядя Андри рассмеялся, но лицо Юли было серьезным и насупленным.

— И с тех пор, — продолжал он, — я все ломаю себе голову и не могу догадаться, что в нем, в этом шкафу. А ты как думаешь?

— Ничего не могу предположить.

— Вот видишь? А я уверен, что в нем таится какая-то большая тайна!..

— Ах ты, фантазер!.

— Значит, ты не веришь? — обиделся Юли. — Если это не тайна, тогда скажи-ка мне, зачем он скрывает что-то, прячет в шкафу и ничего не говорит, когда его спрашивают? Зачем никому ни слова не говорит о несгораемом шкафе в своем собственном кабинете? Почему он, профессор космографии, который ничего не смыслит в электронике, не вызвал техника, когда механизм несгораемого шкафа испортился, а целых четыре дня сам бился над замком? Ему нельзя было слова сказать, ворчал на всех да покрикивал. Не захотел даже, чтобы папа ему помог!

— Ну и как, исправил он замок? — спросил с интересом дядя.

— После того как переговорил со своим другом физиком, который живет в Индии.

— Да, да, припоминаю. Между прочим, этот несгораемый шкаф подарил твоему дедушке его индийский друг. Мне тогда было столько же лет, сколько сейчас тебе.

— Ну что, теперь тебе ясно, что в этом шкафу кроется какая-то тайна?

Вопрос был категоричным. Дядя Андри почесал затылок и пожал плечами.

— Твой дедушка — человек старых привычек, Юли. Не забывай, что он родился в прошлом веке. Но у него никогда не замечалось склонности к таинственному. Будь спокоен, как только он вернется, я его спрошу, и он нам все расскажет.

— Даже не надейся! Не добьешься от него ни словечка.

Дядя Андри усмехнулся и взял Юли за руку. Лицо его вдруг стало озабоченным.

— Чуть было не забыли о лекарстве. Быстро в постель, я сейчас подам тебе его.

Юли залпом выпил желтоватый пахнущий апельсином сироп и свернулся под одеялом. Он несколько минут лежал молча, потом сказал, умоляюще глядя на дядю:

— Давай… откроем шкаф?.. Пожалуйста!

— Юли!

— Ты не веришь, но здесь есть какая-то тайна. Вот увидишь! А потом, может быть, будет поздно…

— Спи, спи теперь…

Скоро Юли уснул. Дядя Андри выключил главное освещение, по комнате разлилось бледно-голубое сияние. Затем он опустился в кресло и закрыл глаза.

Нельзя оставлять больного ребенка одного, думал он. Даже если у него обычная простуда. Верно, Юли в любую минуту может связаться с отцом или матерью.

Однако телевизионные экраны и всякие технические удобства — это еще далеко не все. Следует учитывать обостренное воображение и чувствительность мальчика.

Разве можно чем-нибудь заменить непосредственное общение с родителями?..

Дядя Андри протянул руку и включил фонотеку.

Комната наполнилась звуками тихой музыки. Время от времени он взмахивал рукой, словно дирижируя невидимым оркестром. Лицо его светилось блаженством.

— Дядя, ты здесь?

— Да, Юли.

— Я не хочу, чтобы ты ушел.

— А я не хочу, чтобы ты капризничал. Будь мужчиной! И он еще собирается открывать тайны!

— Смейся, смейся… Вот увидишь, кто прав, если окажется, что дедушка запер в шкафу какого-нибудь зверя с другой планеты!..

Дядя тихонько засмеялся. Юли улыбнулся, не открывая глаз. Скоро он снова уснул. Биолог посидел еще немного в кресле, слушая музыку, потом выключил аппарат и склонился над кроватью. На лице его появилось то выражение, с которым взрослые смотрят на спящего ребенка.

Дядя Андри вышел на цыпочках из комнаты и сразу же направился на верхний этаж, где находился кабинет его отца. Он решительно распахнул дверь, нашел ощупью выключатель и на миг зажмурился от вспыхнувшего света.

В глубине большого кабинета стоял черный несгораемый шкаф. Дядя Андри подошел к нему, осмотрел его со всех сторон. Шкаф был из блестящего черного металла. Ни ручки, ни замочной скважины, ни проводка, ни кнопки не было. Только в центре передней стенки находился стеклянный зеленый глазок.

Дядя Андри долго стоял перед этим таинственным глазком. Потом достал платок, завесил им глазок и приник ухом к шкафу. Ни звука. Отступив на несколько шагов, он внимательно осмотрел весь кабинет. Он решил попытать счастья с освещением и начал одну за другой включать и выключать лампы. Все тщетно, шкаф не открывался.

Но дядя Андри и не думал отказываться от своего намерения. Его друзья утверждали, что своим упорством он не уступает известным индианским мулам. К тому же теперь в нем пробудилось любопытство. Как же открывается этот проклятый шкаф?..

Биолог подошел к письменному столу отца, включил настольную лампу и погасил остальное освещение. Затем снова приник ухом к несгораемому шкафу и недовольно хмыкнул. Ничего. Тогда он принялся рыться в ящиках письменного стола. Скоро он с радостным видом потер руки и вынул из какой-то коробочки маленькую электрическую лампочку с зеленой колбой. Он ввинтил ее в настольную лампу и нажал кнопку. Шкаф продолжал невозмутимо смотреть на него своим зеленым окном. Дядя Андри словно взорвался, ударил по шкафу кулаком, изрыгая отборные южноамериканские проклятия.

Обескураженный, он опустился в кресло своего отца. Как же открывается это черное блестящее чудовище?.. И рассеянно оглядев комнату, он заметил распахнутую дверь кабинета. Он забыл закрыть ее! Очевидно свет из коридора мешает… Дядя Андри вскочил и захлопнул дверь. В тот же миг за его спиной что-то негромко щелкнуло. Металлическая дверь шкафа открылась. Молодой человек с торжествующим видом устремился навстречу загадке.

Когда Юли на следующее утро проснулся, дядя его сидел все в том же кресле, даже в прежней позе, будто и не вставал всю ночь. Только вид у него был какой-то особенный, словно он с нетерпением ожидал чего-то. Он постукивал пальцами по столику, а взгляд его был устремлен в пространство.

— Доброе утро, — сказал Юли, садясь в постели.

— Ты уже проснулся? — ответил биолог, а сказанное им вслед за этим, заставило мальчика подскочить. — Ты оказался прав!

— Шкаф! — догадался сразу Юли. — Ты открыл дедушкин шкаф!

Дядя Андри кивнул. Несмотря на гордое выражение своего лица, биолог чувствовал себя неловко. Он хорошо знал, что совершенный им поступок отнюдь не отвечает ни этике, ни правилам воспитания.

— И что там внутри? — спросил мальчик. — Говори скорей!

— Тихо! — сказал дядя. — Прежде чем раскрыть загадку, надо изучить связанные с ней обстоятельства. Будем действовать, как разведчики в давние времена.

Это предложение не совсем понравилось Юли, но, чтобы не портить удовольствия своему дяде, он вступил в игру — нахмурил брови и с нарочитой важностью спросил:

— Ну, мистер Андри, как вам удалось открыть несгораемый шкаф?

— Нелегко было, шеф.

— Устройство замка оказалось сложным?

— Напротив, весьма простым. Но разобраться в нем было нелегко. Твой дедушка — большой хитрец. Зеленый глазок спереди — обыкновенный фотоэлемент. И как только на него упадет свет, он начинает вырабатывать электрический ток, который приводит в действие механизм замка.

— Понятно, — сказал Юли. — К тому же это далеко не новость.

— Но хитро придумано, — заметил дядя Андри. — И хитрость эта состоит в том, что необходима строго определенная яркость света, чтобы механизм замка заработал. Ясно, что такую заданную яркость может дать только один-единственный источник света. Таким источником служит лампа на письменном столе. Но чтобы шкаф не открыл кто-нибудь случайно, дедушка вывинчивает подлинный ключ — специальную зеленую лампочку, которую прячет в одном из ящиков стола.

— Отлично, инспектор Андри. Вы заслуживаете похвалы. Давайте посмотрим теперь, что вы нашли в шкафу!

— Вот, — дядя Андри указал на столик. Только теперь Юли заметил лежащую на нем плоскую металлическую коробку. Мальчик замер в ожидании. — Что она тебе говорит? — спокойно продолжал биолог.

Юли пожал плечами. Странный вопрос. Он сгорал от нетерпения и никак не мог понять, почему дядя Андри так медлит.

— Давай откроем, а? — предложил он молящим тоном.

— Опять спешишь, — сказал дядя, недовольный тем, что его способности раскрывать тайны не находят должной оценки. — Давай по порядку. Во-первых, коробка сделана из очень твердого и прочного металла — тантала. Во-вторых, она герметически закрыта, что в свою очередь…

— И в-третьих, сейчас же открой ее! — воскликнул Юли, внезапно отказавшись от игры. — Скорей!

Дядя Андри отвел с боков коробки два зажима, и крышка поднялась. Юли выхватил коробку из дядиных рук, взглянул на ее содержимое и тут же поднял голову. Взгляд его выражал бесконечное разочарование. В коробке лежала обыкновенная тетрадка с обложкой из искусственной кожи. И больше ничего…

Мальчик вздохнул и поставил коробку на стол. Кому интересна эта дедушкина писанина?.

Но дядя Андри, казалось, не разделял его мнения.

Он вынул тетрадь и задумчиво проговорил:

— В давние времена люди, потерпевшие кораблекрушение, попав на какой-нибудь необитаемый остров, бросали в море запечатанные бутылки с координатами острова и мольбой о помощи.

— Ну и что же? — В голосе Юли прозвучала слабая надежда.

— А эта тетрадка была обнаружена в бескрайнем океане, который мы называем кос…

— В космосе?

— Прочти сам!

Мальчик схватил тетрадку и раскрыл ее. Руки его дрожали. Белоснежные синтетические страницы были исписаны ровным, спокойным отчетливым почерком. На первой странице была изображена подробная карта звездного неба, усеянная какими-то цифрами и непонятными знаками. А на следующей странице он прочел:

«Друзья!

Мы не знаем, какой будет участь этого дневника.

Попадет ли он к вам в руки или же будет вечно блуждать по вселенной? Если вы обнаружите его, то знайте, что экспедиция в составе: биолога Анри Нордстена, физика Роберта Полли, (здесь в скобках было приписано другим почерком — „очень симпатичного, неженатого“), астронавта Александра Романова и филолога Яна Разумовского, — 3 сентября 2089 года по земному календарю достигла планетной системы звезды Эпсилон в созвездии Эридана. При посадке звездолет получил непоправимое повреждение, часть горючего пропала. Возвращение стало невозможным.

На следующий же день мы запустили в направлении Солнечной системы маленькую сигнальную ракету с радиопередатчиком, посылающим сигналы о помощи, наши координаты и сообщение о постигшей нас катастрофе.

Вторая ракета с коррелятивными данными была запущена 24 сентября. Этот дневник мы посылаем с нашей последней сигнальной ракетой. В нем описываются важнейшие события нашей жизни на этой планете, отдаленной от родной Земли почти на одиннадцать световых лет.

Друзья, может быть, мы никогда с вами не увидимся. Это печально. Но что же делать? Посвятив себя служению науке, мы и сейчас, в нашем трудном положении, продолжаем служить ей. Мы знаем, что и вы, оказавшись на нашем месте, не сдались бы. Часто ночью мы отыскиваем среди звезд маленькую мигающую звездочку — наше Солнце. Оно напоминает нам, что мы не одиноки во вселенной и должны выполнить свой долг до конца.

Мы уверены, что если одно из трех наших посланий попадет вам в руки, вы сделаете все, чтобы выручить нас. С этой надеждой, с этой верой легче жить…»

Далее следовали четыре подписи.

Здесь Юли поднял глаза от тетрадки и сказал дрожащим от волнения голосом:

— Дядя, что это?

Биолог задумчиво покачал головой.

— Ничего не понимаю.

— Ты слышал о такой экспедиции?

— Не могу припомнить ничего подобного.

— Живы ли они, как ты думаешь?

— Кто знает!.. — сказал дядя Андри, но спохватившись, тут же добавил: — О, наверное, живы.

— Несчастные!.. Сидят и ждут, когда придет спасение. Это ужасно, правда?

Дядя Андри посмотрел на него продолжительным взглядом.

— А может быть, спасательная экспедиция уже давно отправлена, — предположил он.

— Но об этом было бы известно всем, — убежденно возразил Юли и, подумав немного, добавил: — И почему дедушка спрятал этот дневник?.. И как он попал к нему?..

— Гм… Наверное… Ну, скажем, во время очередного космического рейса он обнаружил блуждающую ракету и…

— И после? — нетерпеливо спросил мальчик.

Дядя Андри, смутившись, замолчал. А Юли встал с постели и начал ходить взад-вперед по комнате. Ему припомнилось, как нахмурился дедушка, когда он спросил у него, что хранится в несгораемом шкафу. Неужели прославленный профессор скрывал какую-то ужасную тайну?.. Иначе почему он никому не сообщил о дневнике?.. Почему делал все возможное, чтобы он не попал в другие руки? Почему? Почему?.. Мальчик почувствовал, что ему не по силам эта большая загадка, с которой он случайно столкнулся.

— Не лучше ли прочитать этот дневник, чем напрасно ломать голову? — предложил дядя Андри, который догадывался, какие мысли волнуют мальчика. — Мы кое-что узнаем из него, не так ли?

Юли кивнул головой и вернулся в постель. А дядя Андри уселся поудобнее в глубоком кресле и начал читать вслух…

10 сентября

Не вижу выхода из положения, в котором мы очутились. Едва ли кто-нибудь из нас тешит себя надеждой на спасение. Думы о тех, кого я повел за собой и тем самым обрек на гибель, не дают мне покоя. Полли не перестает шутить, но по ночам долго не может уснуть.

Ян, как всегда, молчит, а мне кажется, едва ли существует более красноречивое обвинение, чем это молчание. Александр все сокрушается, глядя на прибор ориентации — главную причину несчастья — словно он сам был виноват в его неисправности.

А каково мне? Все эти люди попали в беду из-за меня и моей гипотезы, для подтверждения которой и была предпринята эта экспедиция. Я понимаю, что моей вины тут нет — случилось несчастье. Чтобы поправить дело, я готов на все… На все… Едва ли есть состояние, более гнетущее, чем то, когда не имеешь возможности даже пожертвовать собой ради спасения своих товарищей.

Местность, где стоит наш звездолет, представляет собой пустынную равнину. Атмосфера подходящая. Кислорода меньше, чем мы предполагали, но дышится легко, так что мы вообще ходим без скафандров. Ощущение такое, будто мы находимся на земных горах средней высоты. Днем температура — восемь градусов тепла, ночью резкого понижения не наблюдается. Нетрудно догадаться, что климат здесь устойчивый, без времен года, так как ось планеты перпендикулярна эклиптике Эпсилона. Растительность скудная и однообразная мхи, подобные земным, местами травы, какие встречаются летом в Лапландии. Мы еще не видели ни одного живого существа, хотя мечтать о первой встрече с ним начали задолго до того, как ступили на эту планету. Даже уже возникло нечто вроде негласного соревнования между нами — за то, чтобы первым обнаружить хоть какую-нибудь живую тварь… Но можно ли надеяться, что мы сделаем здесь важное открытие?..

Улыбнется ли нам счастье, которое до сих пор было столь неблагосклонно к нам?..

Эпсилон в созвездии Эридана — желтовато-оранжевая звезда. Она старше Солнца и излучает в четыре раза меньше света. Но не думайте, что мы страдаем от этого. Расстояние от «нашей» планеты, которой мы все еще не придумали названия, до Эпсилона в два раза короче, чем расстояние между Землей и Солнцем. Поэтому год здесь состоит из 184 суток. Роберт Полли добавил бы: «И 16 минут 22 секунд». Во имя точности, как говорит он, которая отличает науку от самого условного творения людей — человеческой речи.

Кроме однообразного пейзажа, нас раздражают местные сутки, которые тянутся без малого тридцать два часа. Мы не в состоянии спать непробудно в течение всей длиной ночи, а работать непрерывно весь долгий день невозможно. Поэтому нам ничего не оставалось, как сохранить, хотя бы на первое время, свои земные привычки, что мы и сделали. Мы ложимся и встаем по нашему, земному времени. Нам предстоит осуществить с помощью приборов необходимые исследования и систематизировать полученные результаты. Что будет через месяц-два (земных, разумеется), предвидеть трудно. Несмотря на несчастье, нас волнует предстоящая проверка гипотезы. Надеюсь, что наши усилия увенчаются успехом и теория сходства получит здесь необходимые доказательства. Пока все наши предположения подтвердились — эта планета во многом схожа с Землей по составу атмосферы, почвы и климатическим условиям. Остается самое главное, что является конечной целью наших трудов обнаружить высшие формы жизни. К сожалению, неисправности в нашем корабле помешали нам приземлиться в той области планеты, которая, по нашему мнению, наиболее пригодна для существования живых существ.

14 сентября

Прошло еще несколько дней. Ничего. Ни одной…

— Завтрак готов! Завтрак готов! — Голос у Томми, действительно, был как у заправского пьяницы.

Юли с сердитым видом потянулся к кнопке «Нет».

— А ну, без глупостей! — одернул его дядя Андри.

— Мне не хочется есть, давай читать дальше!

— Пока не позавтракаешь, не прочту ни строчки. Понял?

Мальчик сдался и ринулся к столу, чтобы по крайней мере поскорее покончить с неприятной обязанностью. Дядя Андри сел против него и принялся рассеянно за еду. Юли посмотрел на его задумчивое лицо и улыбнулся: он знал, как расшевелить дядю.

— Расскажи мне, пожалуйста, об этой теории, — сказал он.

— Ешь, ешь…

— Мы можем есть и разговаривать, — упрашивал Юли. — Расскажи… очень прошу тебя…

— Ну ладно… — уступил дядя. — Что же тебе сказать? Это старая теория. Она утверждает, что если на какой-то планете существуют условия, подобные земным, то развитие живой материи там будет происходить по тем же законам, что действуют на Земле.

— Значит, и там будут такие же растения и животные, как и у нас, да?

— Не совсем… Но и там должны были бы существовать основные виды — пресмыкающиеся, земноводные, птицы и млекопитающие.

— И еще? — многозначительно полушепотом спросил Юли.

Дядя Андри загадочно улыбнулся.

— Именно! Даже и мыслящие существа, подобные людям. Ушедшие вперед или отставшие в своем развитии, не подобные нам.

Юли, прищурив глаза, смотрел куда-то сквозь стеклянную стену. Он испытал какое-то особенное чувство при мысли, что где-то в космосе живут подобные ему мальчики.

— Ты ешь, ешь! Мечтать еще рано. Ты не думай, что у этой теории нет своих противников! Сколько угодно! По их мнению, схожие условия — еще недостаточное основание предполагать, что жизнь будет развиваться по законам, действующим на Земле. Они считают, что обязательно лишь одно превращение мертвой материи в живую. Но ведь такое превращение может произойти и под воздействием чисто случайных обстоятельств.

Мальчик перестал жевать.

— Как так «случайных»?

— Видишь ли, Юли, при определенных условиях зарождение жизни есть нечто обязательное, такое, которое не может не произойти. Ясно тебе? Итак, жизнь принимает какие-то первоначальные формы, которые впоследствии развиваются далее, эволюционируют. Так вот именно первоначальная форма живой материи случайна, не обязательна. Понимаешь?

И хотя Юли не все было понятно, он утвердительно кивнул головой. Он опасался, как бы дядя Андри не увлекся подробностями — попробуй останови его тогда.

— И кто же здесь прав?

Дядя развел руками.

— Пока это трудно сказать. Люди предполагают, а практика доказывает. Ученые давно и ожесточенно спорят по этому вопросу. Если тебя интересует мое скромное мнение, то я — сторонник теории сходства и уже много лет работаю в этой области. Но вот такой выдающийся ученый, как твой дедушка, — один из самых яростных ее противников.

— Так дедушка против теории?

— А что ты удивляешься? Думаешь, если он мой отец…

— Нет, я совсем не поэтому!..

— О чем же ты теперь задумался?

— Нет, нет, ни о чем… Давай читать дальше…

14 сентября

Прошло еще несколько дней. Ничего. Ни одной живой души. Даже следов нет никаких. Мысль о том, что мы — единственные обитатели планеты, все больше тяготит нас.

Вчера ко мне подошел Полли и сказал, что хочет поговорить со мной.

— Анри, — начал он, — наш звездолет превратился в груду лома.

— Это для меня не новость, — ответил я.

— И планетка эта какая-то нелепая, — продолжал он.

Я пожал плечами.

— Воздержусь пока высказывать свое мнение.

— На сколько времени у нас хватит запасов пищи?

— На несколько лет.

— Жаль!.. Очень жаль!..

Я посмотрел на него с удивлением.

— Мне бы хотелось, чтобы их было поменьше, — мрачно пояснил Полли.

— Что с тобой, Роберт, почему ты так быстро приуныл? — сказал я. — Ведь еще совсем недавно мы мечтали…

Он прервал меня. Он никогда не мечтал бродить годы подряд по этой идиотской планете с единственной надеждой на то, что когда у нас кончатся все запасы пищи, мы дружно перейдем на подножный корм — то бишь на мох и траву. Он предпочитал бы охотиться на ихтиозавров и гигантских ящеров, но не сидеть сложа руки…

Юмор был горьким, страшным. Здесь никакая патетика не могла помочь. Эпсилон таял в фиолетовой мгле заката. Скоро должны были появиться звезды, а вместе с ними — пронизывающее, словно полярный холод, чувство беспредельного одиночества…

На Земле существует слово, придающее смысл даже заведомо тщетным усилиям человека — долг. Но здесь, на чужой планете, этого слова нет. Будто мы потеряли его на бескрайних просторах вселенной. Это земное понятие стало здесь ненужным, ибо не может найти себе применения…

— А чувство долга? — не очень уверенно спросил я.

— Слушай, Анри, — сказал Полли, — на Земле я любил читать Джека Лондона. Он где-то писал, что человек — игрок и согласен играть даже тогда, когда вероятность выиграть равна одному на тысячу. Но когда у нас нет и этого шанса?.

— Что тогда? — спросил я более резко, чем это было нужно, потому что я и сам не смог бы ответить на этот вопрос.

Полли неожиданно улыбнулся широкой и ясной улыбкой.

— Когда его нет, человеку не остается ничего другого, как лечь и выспаться хорошенько. Ты разве не разделяешь моего мнения?

Голос его снова был ровным и спокойным. Я почувствовал облегчение. Полли зашагал к кораблю и, взявшись рукою за поручни трапа, повернулся ко мне.

— Спокойной ночи, Анри!

— Спокойной ночи, Полли! — ответил я и почувствовал, что его странное спокойствие наполняет меня всего какой-то неясной, но огромной силой.

Самое важное для меня — дух экипажа. Я не мог (считал это недостойным) понапрасну обнадеживать их.

Склонный к философским обобщениям, Ян очень скоро уяснил себе смысл моего поведения.

— Правильно делаешь, что не успокаиваешь нас, Анри, — сказал он. — И не кажется ли тебе, что человек обретает особое спокойствие, когда находится в безвыходном положении? Именно тогда он способен оценить свое значение и место во вселенной.

Александр в одном разговоре со мною просто сказал:

— Будем жить, пока можем. Вот и все.

Вчера, подойдя к нему, я увидел, что он строит домики из песка. Он смущенно посмотрел на меня, но занятия своего не оставил.

— Все не могу себе представить, что пока мы летели, мой сын успел вырасти. Я думаю о нем, как о ребенке, — сказал он, словно оправдываясь. Он будет совсем взрослым, когда мы вернемся.

«Когда вернемся!»…

Я горжусь этими людьми. Каждый из нас сознает, что выхода из положения, в котором мы оказались, нет.

Но вопреки очевидности, вопреки строгой логике фактов, глубоко в наших сердцах живет надежда. Что питает ее?.. Никто не мог бы ответить на этот вопрос. И все-таки мы надеемся…

Мы еще не имеем ни малейшего представления о том, что ждет нас на этой планете. Днем мы совершаем длительные походы. Проходим десятки километров и все не можем обнаружить живое существо. Вокруг простирается настоящая пустыня. Но ведь и на Земле есть пустыни!..Ив них водятся разные животные!.. Невозможно, чтобы и здесь не существовали какие-нибудь живые твари…

17 сентября

След! Наконец-то в трех километрах от звездолета, в скалистой местности, мы нашли небольшие кучки сухого мха. Мы решили, что это птичьи гнезда, и Александр почему-то сразу назвал этих птиц «перепелками».

«Перепелки» покинули свои гнезда очень давно. Разрывая мох, мы обнаружили несколько очень мелких насекомых. Полли посадил одну из букашек на ладонь и сказал с напускным пафосом:

— Привет, о житель этой гостеприимной планеты, имя которой мне неизвестно. Прошу прощения за мой ужасный вид, в каком я предстаю перед тобой, но наша первая встреча произошла столь неожиданно, что у меня просто не осталось времени сбегать в замок и одеть фрак. Кроме того, этот исторический космический миг так взволновал и поразил меня, что торжественная речь, которую я предварительно вызубрил ради подобного случая, в мгновенье ока вылетела у меня из головы. Эта речь, над которой трудилась специальная комиссия международной конференции насекомых всей Земли — пчел и ос, жуков и муравьев, блох и…

В этот миг букашка расправила свои жесткие крылья и слетела с руки физика.

— Невоспитанная тварь! — проворчал Полли, а мы впервые с тех пор, как ступили на планету, дружно рассмеялись.

Настроение оставалось приподнятым весь день, а ночью все мы спали хорошо. Говоря «день» и «ночь», я имею в виду части местных суток, потому что мы уже успели убедиться, что не можем исследовать незнакомую планету, оставаясь верными земным суткам. Теперь для нас снова день превратился в день, а ночь — в ночь. Мы едим в течение дня пять раз, а после обеда спим по три-четыре часа.

Утром меня разбудили громкие, возбужденные голоса моих товарищей. Любопытствуя узнать, в чем дело, я поспешно встал и выглянул из люка. Все трое сидели на корточках возле звездолета и что-то рассматривали на песке, взволнованно переговариваясь. Я спустился вниз и подошел к ним.

— Анри! — крикнул, увидев меня, Александр, — не ты ли начертил здесь это? — Он показывал на два треугольника, изображенных на песке равнобедренный и разносторонний.

— Нет, — ответил я.

Тогда Александр повернулся к Полли.

— Значит, это ты нас разыгрываешь?

— Клянусь Эпсилоном, — сказал Полли и подтолкнул локтем поляка. — Ян, почему бы тебе не признаться? Мы здесь все свои…

— Да я же в этой науке ни в зуб ногой, — заявил филолог.

Полли был взволнован больше всех.

— Поклянитесь Землей, что это не вы! — потребовал он.

— Перестань дурачиться! — Александр попытался было стереть ногой фигуры на песке.

Но Полли помешал ему, он словно взбесился.

— Стой! Не шевелитесь,! Да поразит вас ядерный взрыв! Несчастные электроны!

Я вдруг уразумел причину его волнения.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что, если не кто-нибудь из нас, то это… это начертил кто-то другой?..

Ян рассмеялся.

— Подозрение падает на каждого из нас, — сказал он. — Просто несознательно, не отдавая себе отчета в том, что делает, каждый из нас мог нарисовать это на песке, а потом забыть…

Такое объяснение было вполне приемлемым.

Полли окинул нас свирепым взглядом:

— Я даже не подозревал, что отправился в экспедицию с психопатами. Ладно! — Он нагнулся и тщательно стер фигуры. — Если это был кто-нибудь другой, он снова явится.

Действительно, если фигуры начертаны не кем-то из членов экипажа, то это дело рук туземца. Но существо, способное нарисовать вполне законченную фигуру, — это же разумное существо!.. Эта мысль просто ошеломила нас. Мы испытующе посматривали друг на друга и не знали, что сказать. Целый день работа валилась из рук. Весь длинный двадцатичасовой день…

Ночью никто не сомкнул глаз. Когда рассвело, мы сошли вниз. На песке не было никаких следов. Мы уныло переглянулись. Полли начал ругаться, Александр быстрыми шагами направился куда-то, а Ян вернулся на корабль. День прошел скучно. Мы молчали, исполненные недоверия друг к другу.

И вторая ночь прошла в напряженном ожидании.

Только Александру удалось уснуть. Но и на следующее утро никаких следов на песке не было обнаружено. Настроение совсем упало. И когда Полли и астронавт отказались завтракать, Ян неожиданно заявил:

— Все эти волнения излишни. По всей вероятности, я начертил эти треугольники. У меня есть такая привычка — размышляя о чем-нибудь, я рисую разные фигуры.

Физик возмутился.

— Чего еще можно ждать от поляка, да еще филолога! Филолог на космическом корабле — все равно что мышонок в телевизоре.

Ян отнесся к насмешке с ледяным спокойствием.

Александр взял его под руку, и оба о чем-то зашептались.

Однако нервное возбуждение, вызванное непонятными рисунками на песке, сказалось на нас — вечером все быстро уснули. Но еще не рассвело, когда Александр разбудил Яна.

— Если скажешь, что и это твоих рук дело…

Мы вышли из звездолета. Предрассветную мглу рассек ослепительный луч фонаря Яна. Круг света быстро рыскал по земле, но через минуту замер на месте. На песке был начертан большой треугольник. Мы стояли, оцепенев. Вряд ли кто из нас когда-либо волновался так, как при виде этой простенькой геометрической фигуры.

И все-таки Полли захотел убедиться:

— На сей раз это не твоя работа, Ян?

— И в прошлый раз тоже не моя. Сказал просто так, чтобы вы успокоились.

Полли протянул ему руку.

— Прости за мышонка.

— Почему? Хорошо сказано. Я даже записал.

Со смущенным и в то же время торжественным видом Роберт Полли повернулся ко мне:

— На этой планете обитают субъекты, которые понимают толк в геометрии. Что вы об этом скажете, доктор Нордстен?

Я молчал. Ян тоже.

— И судя по всему, они решили продемонстрировать нам это, — сказал Александр.

— Именно так, злополучный астронавт. Твой ум работает лучше электронного прибора ориентации нашего корабля.

— Этот прибор — изобретение физиков, — не остался в долгу Александр. — Об этом не следует забывать!

Полли молча проглотил пилюлю. Он наклонился над треугольником на песке и осторожно провел пальцем высоту — из верхнего угла на основание. Мы озадаченно следили за ним.

— Я намерен побеседовать с этой особой, — заявил Полли.

Нам были не совсем понятны намерения физика, а он отказался дать какие бы то ни было пояснения.

Я предложил отправиться на поиски загадочных обитателей планеты. Раз они побывали у корабля, значит их поселение находится где-то недалеко отсюда.

Предложение было принято с энтузиазмом. Вскоре все разошлись в разные стороны. Несколько часов мы шагали по пустыне, поднимались на холмы, внимательно осматривали окрестности и снова шли дальше. Затем мы все встретились в условленном месте. Никто из нас не обнаружил никаких следов жилья туземцев. Усталые и разочарованные, мы направились к звездолету. Полли шел впереди, все ускоряя шаг. Он первым подошел к нашему «дому», остановился в том месте, где был начертан треугольник, и вдруг замахал руками, подзывая нас. Мы подошли и замерли oт удивления. На песке, рядом с загадочным треугольником, появилась новая фигура — аккуратно нарисованный четырехугольник.

— Что за чертовщина! — воскликнул Ян. — Ничего не понимаю.

— Что тут непонятного! — возмутился Полли и уничтожающе глядя на него, спросил: — Чему равна площадь треугольника?

— Произведению основания на половину высоты, — покраснев, ответил поляк.

— Отлично, мой дорогой. А что требуется сделать, чтобы превратить этот треугольник в четырехугольник, не меняя его площади?

— Начертить четырехугольник с основанием треугольника и высотой, равной половине высоты треугольника. Это было известно еще древним финикийцам.

Только теперь нам все стало ясно. Прямоугольник, начерченный на песке в наше отсутствие, был равен по площади треугольнику! Чтобы окончательно убедить нас в этом, физик на наших глазах проделал необходимые измерения. Иными словами, существо, побывавшее здесь, желало дать нам понять, что оно мыслит и может вступить в общение с нами… Существо!.. Разумное существо!..

Не могу описать нашу общую радость. Мы словно превратились в детей. Полли принялся взывать к неведомым жителям планеты. Ян спросил его, почему он считает, что туземцы знают его родной язык. Полли ответил, что если у кого-нибудь есть хоть крупица ума в голове, он не может не знать английского… Он называл неизвестного геометра кузеном Эвклида, милордом… Потом подскочил к Александру и потребовал:

— Давай русскую, Саша!

Александр оторопело смотрел на него. Позднее мы узнали, что Александр просто не умеет плясать свой народный танец, и вообще не танцует. Но физик, не дожидаясь объяснений, схватил его за руки, и оба завертелись волчком.

Ни за какие блага не променял бы я этих минут.

В неведомом уголке вселенной двое опьяненных от радости землян кружились в каком-то фантастическом танце. Они подпрыгивали, топали ногами, не соблюдая никакого ритма, потом с буйными выкриками пускались вприсядку, взметая облака пыли. А мы, глядя на пляшущих, покатывались со смеху…

Когда мы немного успокоились, Ян — самый сдержанный из нас — сказал:

— Завтра мы снова пойдем искать их.

— Никуда мы не пойдем, — возразил Александр, отдуваясь. — Они сами придут к нам.

— Разумеется, будем дежурить по очереди каждую ночь…

24 сентября

Мы дежурили несколько ночей подряд. Наблюдали в иллюминатор за песчаной полосой вокруг звездолета.

И все тщетно. Никто не пришел. Тогда Полли установил под звездолетом инфрафотокамеру — автомат для ночной съемки. Стоило живому существу появиться перед панорамным объективом, как аппарат приходил в действие. Через две секунды он выдавал готовую фотографию.

Каждое утро мы проверяли его. Снимков не было.

— Почему они не приходят? — удивлялся Александр.

— Невежливо с их стороны, — ворчал Полли. — Мы так любезно приглашаем их, а они…

Под приглашением физик подразумевал начертанные рядом с треугольником и прямоугольником стрелки, указывающие на звездолет.

Однажды вечером пошел дождь. Обыкновенный дождь, как на Земле. Мы поднялись в звездолет. Решив, что нечего ждать гостей в такую ненастную погоду, мы легли спать. Я включил аппарат электросна.

В последнее время нам все чаще приходилось прибегать к нему, не только потому, что надо было привыкать к здешней длительной ночи, но еще и потому, что чрезмерное возбуждение сказывалось на наших нервах. Я настроил аппарат на восьмичасовой сон с приятными сновидениями. Все мы нуждались в полноценном отдыхе. На этой подробности я останавливаюсь здесь не случайно, ибо, как оказалось впоследствии, она имела известное значение…

На следующее утро мы нашли в фотокамере снимок.

И теперь, когда я пишу эти строки, рука отказывается подчиняться мне. Я пережидаю, когда спадет охватившее меня вновь волнение… На этом историческом, знаменательном для нас снимке я увидел свою осуществленную мечту. Смысл моей жизни. Увидел, наконец, подтверждение теории, которой посвятил всю свою сознательную жизнь. На снимке отчетливо виден человек, совершенно подобный нам, людям Земли. Ростом он, пожалуй, ниже нас, крупная голова с узким подбородком. Одеяние свободно свисает с плеч, доходя до колен.

Я всегда верил, что где-нибудь в космосе встречу существа, подобные людям. Но никогда не предполагал, что сходство будет столь поразительным.

Ян, Александр и Полли пожимали мне руки. Скоро наше всеобщее ликование сменилось каким-то, я бы сказал, благоговейным молчанием. Перед нами в сияющем ореоле первозданной простоты представало одно из таинств бытия…

Во вселенной у нас есть братья по разуму. Из плоти и крови, со своими стремлениями и мечтами. Мы не одиноки. И как это просто, обыкновенно, как близко и понятно человеческому рассудку. Где-то на других планетах живут, умирают, страдают и радуются люди, отделенные от нас бездной пространства. И кто знает, может быть, именно поэтому с незапамятных времен живет в человеке это странное, это полное необъяснимой тоски стремление к неизмеримым далям звездного мира…

Теперь я спокоен. Мы потеряли Землю и людей, но теперь снова обрели их здесь, на расстоянии миллиардов километров от нашей родной планеты. Быть первооткрывателем другого человечества — это заслуживает того, чтобы пожертвовать всей своей жизнью. Не знаю, поймете ли вы меня, но теперь я чувствую себя гораздо ближе к вам, дорогие мои земные друзья…

2 октября

Теперь нам не оставалось больше ничего другого, как встретиться с самим человеком, образ которого на снимке так взволновал нас. Но все наши попытки…

— Добрый день, Юли!

Еще не успев повернуться к экрану телевизора, Юли уже знал, что он увидит на нем улыбающееся лицо врача.

— Но почему ты морщишься, мой мальчик? Можно подумать, что тебе не очень-то приятно видеть меня.

Дядя Андри улыбнулся.

— Страх перед врачом — явление, так сказать, атавистическое. Ведь вы, медики, свели все лечение к системе облучений и приему ароматичных коктейлей, что отнюдь не вызывает у больного неприятных или болезненных ощущений.

— Все это так, товарищ Северин. Но, вопреки всему, больные продолжают жаловаться, — сказал врач с таким отчаянием в голосе, что оба они рассмеялись. — А каково состояние нашего юного пациента?

— Улучшается, — ответил дядя Андри. — Температуры нет.

— Прекрасно! Пусть выпьет после обеда еще один стакан лечебного молока и до завтра ни в коем случае не встает с постели.

— Об этом я позабочусь, — сказал дядя и на прощанье помахал врачу рукой.

Довольный тем, что принудительный постельный режим сокращен на целый день, Юли улыбнулся врачу:

— Всего хорошего, доктор!

Экран угас. Но не надолго. Один за другим на нем появились отец, а потом и мать Юли. Оба были рады, что дядя Андри уже приехал, пожелали им приятного времяпрепровождения и снова возвратились к прерванной работе.

— А теперь можно читать дальше! — сказал молодой человек.

— Я только хотел спросить тебя сначала, — сказал Юли. — Тебе не кажется несколько невероятной эта история с человеком.

— Почему? В соответствии с теорией…

— Но ты все хочешь объяснить своей теорией, — возразил мальчик. — Я спрашиваю тебя о человеке.

— Ладно, попробую объяснить по другому. Начнем с азов… Может ли кто-нибудь обвинить природу, что в ней есть что-то лишнее или чего-нибудь недостает? Нет, не правда ли?.. Так… Изучив множество животных и растений, биологи пришли к выводу, что все формы жизни находятся во взаимосвязи с условиями, в которых они существуют. Чем похожи друг на друга, ну, скажем, глубоководные животные? Тем, что могут выдерживать большое давление. Почему зубы всех травоядных почти одинаковые? Потому что питаются они одним и тем же образом. Или, иными словами, сходство организмов обусловливается сходством образа жизни. Различия же являются результатом различных условий.

— А почему это так, на самом деле? — спросил Юли.

— Потому, мой мальчик, что природа — непревзойденный мастер. Каждый новый вид создается ею, если можно так выразиться, по последнему слову техники на соответствующей стадии развития. Основными чертами каждого нового вида надо считать те черты, которые делают животное более совершенным, более приспособленным к условиям существования. В ходе эволюции появляются все более совершенные формы живой материи, ибо живая материя обладает свойством непрерывно совершенствоваться. Было бы правильным считать, что в одинаковых условиях совершенствование живой материи будет осуществляться одним и тем же образом…

И вот, в системе звезды Эпсилон в созвездии Эридана экспедиция Нордстена открыла планету, на которой существуют условия, схожие с условиями жизни на Земле. Почему же не предположить, что обитатели этой планеты похожи на нас, землян? Человек — высшее создание нашей природы. В таком случае, кто решится утверждать, что на другой планете та же самая природа при таких условиях создаст не человека, а другое высшее существо. Впрочем, это в общих чертах и есть суть теории сходства.

— А представляешь себе, как счастлив был доктор Нордстен, когда увидел снимок? — сказал Юли.

Дядя Андри мечтательно прищурился.

— Представляю. Так ясно представляю, словно… Но будем читать дальше, а то время идет. На чем мы остановились?

— На втором октября.

Дядя Андри взял дневник.

— Да, вот здесь… Ну так слушай!

2 октября

Теперь нам не оставалось ничего другого, как познакомиться наконец с самим человеком, образ которого на снимке так сильно взволновал нас. Но все наши попытки встретиться с ним были напрасны. Мы устраивали ему настоящие засады, но ни одна из наших затей не имела успеха.

— Он словно предугадывает наши намерения, — сказал однажды Александр.

— Ничего не могу понять, — ворчал Полли.

А Ян высказал предположение, которое совсем сбило нас с толку.

— Вы заметили, что он появляется, когда мы спим или же когда нас нет «дома».

— Это смешно, — сказал Александр. — Откуда он может знать, что мы спим?

— Этого я не могу тебе сказать, — невозмутимо ответил филолог. — Я говорю только о замеченной мной закономерности.

— В таком случае я знаю, что мы должны сделать, — заявил Полли и торопливо зашагал к звездолету. Вскоре он вернулся с мотком проводников. Он соединил инфрафотокамеру с сигнальным устройством, смонтированным на скорую руку, подключил к нему прожекторы. Теперь объектив камеры, сигнальное устройство и прожекторы начнут действовать одновременно.

Оставался нерешенным только один вопрос — как нам быть, чтобы ночной гость не счел наши действия враждебными. Мы боялись напугать его. Если мы выйдем вдруг из звездолета, он может подумать, что мы хотим напасть на него, и убежит. Каким образом убедить его в наших дружеских намерениях?

— Давайте поднимем над звездолетом белый флаг, — предложил Ян.

Полли, однако, не зря считался одним из лучших английских физиков. Он долго что-то высчитывал и чертил, потом притащил кинокамеру и сказал:

— Отойдите на некоторое расстояние, а после медленно приближайтесь ко мне, подняв руки вверх. Не забывайте при этом дружелюбно улыбаться.

— К чему это представление? — спросил Ян.

— Именно представление, дорогой филолог. Мы покажем нашему человеку высокохудожественный фильм «Любезный друг, приди в мои объятия!»

— Он совсем спятил, — решил поляк.

Но физик даже ухом не повел и принялся посвящать нас в свои планы.

— Представьте себе, что уважаемый незнакомец снова приходит сюда. Сигнальное устройство сработало, мы пробуждаемся и приступаем к наблюдению. Почувствовав это, он спешит удалиться, и вдруг видит, как со всех сторон к нему приближаются люди. Как он поступит в такой ситуации? Если он джентльмен и у него нет дурных намерений — все в порядке. Но если он настроен воинственно, ему придется долго сражаться с нашими тенями, в то время как мы, находясь в звездолете, будем наблюдать за всем происходящим.

Ян повернулся ко мне.

— Вот результаты безделия, уважаемый командир, — и он выразительно постучал себя пальцем по лбу. — Надо что-то предпринять, пока не поздно.

— Существует наука, дорогой мой филолог, которая называется оптикой. Сожалею, что тебе это название мало о чем говорит.

После этого физик занялся своей аппаратурой, не обращая на нас уже никакого внимания.

В сущности, идея Полли была проста — пользуясь прожекторами, он рассчитывал создать вокруг корабля световой занавес, или, как он сам сказал, обыкновенный световой экран, и осуществить на нем проекцию отснятой пленки, приспособив для этой цели детали одного из наших телескопов, который он уже успел разобрать.

Мы не только не стали с ним спорить, а даже взялись помогать ему и трудились целых два дня. Больше всего возни было с прожекторами, их пришлось переделывать. К вечеру второго дня все было готово к «представлению».

Мы с нетерпением дождались ночи. Легли спать, и я нажал, кнопку аппарата электросна. Через три часа — это мы отметили после — нас разбудил сигнал тревоги.

Все мы бросились, как было предварительно уговорено, к своим постам наблюдения. Но Александр не выдержал и спустился вниз. Тут же мы услышали громкий смех и, недоумевая, тоже вышли наружу. Александр хохотал во все горло, держась одной рукой за живот, а другою указывая на что-то впереди.

Шагах в десяти от нас прыгало какое-то животное, напоминавшее крупного зайца. Оно металось из стороны в сторону, обезумев от ужаса. Изобретение Полли действовало безотказно. Мы, то есть, наши несколько искаженные, но все же достаточно четкие изображения, со всех сторон надвигались на злосчастное животное. В стремлении увеличить число людей Полли использовал двояковыгнутую линзу, и теперь два Яна, два Александра и два Нордстена, глупо улыбаясь и высоко подняв руки, шагали к «зайцу». Вдруг он взвигнул и стремительно кинулся на одного из двух Янов. Не встретив никакой преграды, животное вмиг исчезло, наверное, удивленное столь легким спасением.

Увлекшись мыслью о человеке, мы забыли о возможности появления другого живого существа, которое спутало все наши планы. Ведь всякое тело, излучающее тепло, могло привести в действие инфракамеру!

Мы вернулись на корабль в веселом расположении духа. Долго говорили о несчастном «зайце» и злополучном изобретении. Уснули только на рассвете.

Следующий день, однако, навсегда останется в нашей памяти. Мы проснулись поздно и собрались в столовой, чтобы за завтраком обдумать дальнейший план действий. Полли с воодушевлением говорил о какой-то новой системе камер, сигналов и объективов. Ян молчаливо готовил кофе, и в тот момент, когда он собирался разлить его по чашкам, снаружи донесся отчаянный вопль. На мгновение все мы словно оцепенели, потом бросились к люку звездолета…

В двух шагах от корабля мы увидели лежащего ничком человека. Я склонился над ним и перевернул его на спину. Он с трудом поднял руку, словно желая отстранить нас от себя, затем рука его бессильно упала, и он больше не шевелился. Он был мертв.

Мы стояли вокруг в полной растерянности. На сей раз человек сам пришел к нам, не боясь, не прячась, и как трагично закончилась эта первая встреча. Разве такой мы представляли ее себе?

На нас сразу произвело впечатление, что лицо мертвеца было очень красным. Это не был естественный цвет кожи — она была у него желто-коричневой. Краснота на лице со скудной растительностью напоминала скорее сыпь, выступающую при лихорадке. Одет он был так же, как и на снимке, а на ногах его была кожаная обувь, вроде сапожек. Морщинистое лицо туземца свидетельствовало о его пожилом возрасте. Глаза маленькие, нос крохотный, небольшие оттопыренные уши, волосы пепельно-серые. У него были широкие плечи, узкое туловище и короткие ноги.

Забыв всякую осторожность, я обнажил тело туземца. Оно также было покрыто местами красной сыпью.

Очевидно, причиной смерти была какая-то болезнь. Теперь нам было ясно, почему он пришел к нам — он пришел за помощью. Ужас перед близкой смертью заставил его преодолеть свой страх перед нами, неведомыми пришельцами…

— Смотрите, смотрите! — воскликнул вдруг Полли. — Что это там такое?

Вдалеке на холме маячили две человеческие фигурки. Полли скрылся в люке корабля и вскоре вернулся с биноклем.

— Туземцы, — сказал он, опуская бинокль. — Стоят и смотрят в нашу сторону.

— Наверное, вместе с ним пришли, — предположил я, кивая на умершего.

Мы переглянулись.

— Давайте отнесем им покойника, — предложил Ян. — Они поймут, что мы не намерены причинить им зло, что мы настроены дружелюбно по отношению к ним.

— Правильно, — поддержал его физик. — Но все-таки лучше прихватить с собой оружие.

— Нет, этого делать не следует, — сказал Александр.

Полли гневно взглянул на него.

— Я не знаю, знакомы ли эти господа с десятью божьими заповедями. Ты должен согласиться, дорогой Саша, что это будет отнюдь не забавно, если мы почему-либо покажемся им несимпатичными и они решат спровадить нас на тот свет.

— Нет, — твердо повторил Александр, — оружие брать не следует!

— Ты можешь не брать, но в моих жилах течет кровь моих прадедов завоевателей, поэтому я суну в карман квантовый пистолет.

Мы положили труп на носилки, подняли их, и направились к холму. Впереди шли мы с Александром, позади — Полли и Ян. Время от времени Полли осведомлял нас о поведении двух туземцев. Они по-прежнему стояли на холме и смотрели в нашу сторону, неподвижные, словно изваяния.

Я чувствовал, как с каждым шагом биенье моего сердца ускоряется. Чем ближе мы подходили к холму, тем медленнее становились наши шаги. В эту необычную минуту нас обуревали самые различные чувства.

Я не видел лица Александра, но походка пилота выдавала его напряженность. Спокойствие, написанное на лице Яна, было слишком подчеркнутым. На лбу Полли выступила испарина. Не вынимая руки из кармана, он то и дело бормотал по-английски:

— О, добрая старая Англия! О, бедный старый Полли!

Туземцы по-прежнему не шевелились. Не подавали никакого знака, словно смотрели сквозь нас. Эпсилон достиг зенита, и его лучи заливали равнину. Наши шаги, приглушенные рыхлой почвой, не нарушали царившей вокруг тишины…

Метрах в десяти от холма наше напряжение достигло своего предела. Сделав еще два-три шага, мы опустили носилки на землю. Туземцы не трогались с места. Так мы и стояли, неподвижные, друг против друга, жители Земли и жители этой чужой планеты. Нас разделяли каких-нибудь десять метров… Нет, нас разделяли миллиарды километров, целая вечность. Кто же сделает первый шаг к сближению?..

Первый шаг!.. Мы должны были сделать его. Но сумеет ли человек Земли понять человека с чужой планеты? Сможет ли он объяснить, что все мы — дети одной матери — природы, что мы братья по разуму, что у нас общая судьба и мы могли бы помогать друг другу?.. Что мы должны помогать друг другу!..

Вдруг, не говоря ни слова, Александр двинулся вперед. Голова его была высоко поднята, глаза пылали.

Под лучами Эпсилона волосы его были похожи на расплавленное золото. На полпути он остановился и поднял руку в знак приветствия. Тогда один из двоих туземцев, тот, что был выше ростом, тоже пошел вперед — медленно, шаг за шагом, не сводя взгляда с Александра.

В двух шагах от него он остановился и протянул руку ладонью вверх.

Это была встреча двух богов!

Туземец что-то сказал. Голос его прозвучал напевно и звучно.

— Переведи, если можешь! — шепнул Полли Яну.

Александр указал на покойника, которого мы положили на землю. Туземец испуганно поднял руки и отступил назад.

— По-моему, они не хотят его взять, — сказал, обернувшись, Александр.

При этих словах незнакомец начал делать различные движения и гримасы. Он указывал на носилки, тыкал себя в грудь, хватался за голову, покачивался.

Ясно было, что он хочет сказать. Он боялся даже приблизиться к телу умершего. Очевидно, его приводила в ужас болезнь, жертвой которой стал один из них.

Пока я соображал, как нам найти общий язык, второй человек, все еще стоявший на вершине холма, издал какой-то односложный звук. Первый было бросился к нему, но тут же остановился, и из груди его вырвался мучительный стон. Он обернулся к нам и, указав на второго туземца, снова начал делать те же быстрые движения и гримасы. Мы приблизились к ним. Второй туземец был значительно ниже ростом, с гладким, без морщин лицом с нежными чертами, совсем еще мальчик. Отец (мы решили, что это отец и сын) все стучал себя по голове и груди и указывал на мальчика, лицо которого местами покрывала та же красная сыпь, что и тело мертвеца.

Мы должны были любой ценой помочь им.

— Быстро носилки! — крикнул я.

Когда мы подошли к мальчику, чтобы уложить его на носилки, он задрожал и отступил назад, но отец сказал ему что-то повелительным тоном, и он безропотно подчинился. Мы быстро пошли обратно к звездолету. Отец сначала шел за нами следом, но после повернул и зашагал в другом направлении…

На нашем корабле не было универсального аппарата для установления диагноза. Это сложное и капризное устройство было слишком громоздким, чтобы мы могли взять его с собой. В нашем распоряжении находились только приборы для проверки деятельности сердца и кровообращения. Но при том наборе лекарств, которыми мы располагали, этого в данном случае было вполне достаточно.

Я не сомневаюсь, что мальчик страдал острым инфекционным заболеванием, причиненным, по всей вероятности, вирусом. В нашей «аптечке» было множество антивирусных средств, каждое из которых, однако, действовало против определенной группы вирусов.

Я не мог позволить себе делать эксперименты, пробуя на больном одно лекарство за другим. Один из моих друзей, японский бактериолог, вручил мне перед отлетом восемь ампул новейшего антивирусного средства СВ-1, которое еще не было пущено в массовое производство.

Я берег эти ампулы для особенно тяжелых случаев.

Через несколько часов после того как мы принесли нашего пациента на корабль, у него начался жар. Мы сделали ему укол, чтобы понизилась температура, однако лекарство не подействовало. Попробовали другие средства — безрезультатно. Ночью мальчик потерял сознание.

Когда появились первые признаки ослабления сердечной деятельности, я ввел ему СВ-1. Универсальный антивирусный препарат подействовал хорошо. Наутро больной пришел в сознание. Кризис миновал. Широко открытые глаза пациента выражали удивление, страх и покорность. Маленькая грудь тяжело вздымалась. Из полуоткрытых губ со свистом вырывался воздух. Это был больной ребенок, подобный земному ребенку, только с необычным цветом кожи и несколько иной конструкцией тела.

Мы не спали всю ночь и теперь не отходили от него.

Жизнь этого мальчика стала для нас особенно дорогой.

Поставить его на ноги было нашей главной заботой.

В десять часов утра у мальчика начался новый приступ, сильнее первого. Пульс резко спал, температура повысилась. Я снова инъецировал ему СВ-1. К обеду сделал третий укол.

И вот тогда передо мной вдруг возник вопрос, заставивший меня почувствовать всю тяжесть своей ответственности за судьбу экипажа. Кто дал мне право решать все самостоятельно? Не злоупотреблял ли я доверием своих людей?… Но что значит «своих людей»? Разве лежавший здесь больной ребенок не был человеком?

Прошло еще несколько напряженных часов. Положение больного оставалось прежним. Мальчик едва дышал, температура была высокая. Мы сидели вокруг него и молча ждали. Тишину нарушало лишь щелканье прибора, следящего за деятельностью сердца. Вдруг зазвучал сипловатый голос Полли. Тихонько, дребезжащим голосом физик Роберт Полли пел негритянскую колыбельную песню. Мы переглянулись. Только Ян сидел с невозмутимым видом, но немного погодя он, опустив голову, принялся искать что-то в нагрудном кармане своего комбинезона. Глаза Александра увлажнились.

Спустя некоторое время Полли обратился ко мне:

— Анри, он выживет?

Я пожал плечами.

— Сделай ему еще один укол! Они ему явно на пользу.

Я подумал, что должен объяснить им положение вещей.

— Если мы употребим еще одну ампулу, препарата СВ-1 хватит только для одного из нас.

Наступила мертвая тишина. Она продолжалась довольно долго, как мне показалось. Первым нарушил молчание Полли. Уставившись в пол, он медленно и как-то устало произнес:

— Сделай ему еще один укол, Анри!

Я взглянул на Александра, тот кивнул головой и ободряюще улыбнулся. Ян в ответ на мой вопросительный взгляд лишь пожал плечами. Я вынул из стерилизатора шприц…

На следующий день мальчик был вне опасности. Я делал последний осмотр пациента, Александр помогал мне, а Полли суетился рядом, не скрывая своей радости.

— Выздоровеет, — сказал я в заключение.

— Ура! — прокричал Александр.

Его торжествующий возглас был прерван звоном разбитого стекла. Мы оглянулись. Ян стоял возле аптечки и смотрел себе под ноги. На полу валялись осколки последних ампул СВ-1. Поляк поднял голову и, не моргнув глазом, сказал:

— Уронил!

Затем, с присущей ему невозмутимостью, Ян Разумовский направился в столовую.

Тогда Полли рассмеялся.

— Ну и хитрец он, этот Ян!

Мы с Александром только улыбнулись…

10 октября

На следующий день мы «выписали» нашего больного. Мальчик вышел из звездолета и огляделся. Потом обернулся к нам, посмотрел на нас, и, словно в отчаянии, раскинул руки. Очевидно, хотел что-нибудь сказать на прощанье. Полли подошел к мальчику и положил ему руку на плечо.

— В добрый час, дружок. И заходи к нам на чашку чая. Ты, может быть, не знаешь, что каждый положительный человек пьет чай после обеда. Не забывай об этом. Итак, в шесть часов по Гринвичу… пардон, по местному времени. Ну, будь здоров!

Наш новый друг посмотрел на нас еще раз и молча отвернулся. В следующую минуту он с невероятной быстротой уже мчался по равнине. Может быть, нам нужно было последовать за ним, чтобы узнать, где он живет. Но я уже начинал беспокоиться о здоровье экипажа. Необходимо было принять все профилактические меры. Мы дезинфицировали весь корабль, подвергли себя облучению ультрафиолетовыми лучами, приняли витамины и тонизирующие средства.

Прошло два дня…

Дядя Андри закрыл дневник.

— Хватит!

— Почему? — с удивлением спросил Юли.

— Сегодня должен вернуться твой дедушка… Что он скажет, когда не найдет на месте дневника?

Дядя был прав. Возвращения профессора Северина ожидали с минуты на минуту. Он, очевидно, сразу же пойдет в свой кабинет, откроет несгораемый шкаф…

Еще со вчерашнего дня Юли яе давал покоя один вопрос.

— Ты сказал, что дедушка — один из самых ярых противников теории сходства, так ведь?

— Да! — подтвердил дядя Андри.

— И он продолжает придерживаться своей теории?

— Он не откажется от нее ни за что на свете.

— Тогда мне все ясно, — побледнев, сказал мальчик. — Дедушка ужасно разгневался, когда понял, что его теория ошибочна. И чтобы не стать посмешищем в глазах людей, спрятал дневник…

Дядя Андри задумчиво погладил его по голове.

— Твой дедушка, действительно, странный человек, Юли, но я не верю, чтобы он был способен на такой недостойный поступок. Поэтому не будем лучше гадать понапрасну, пока мы не прочли дневник до конца. — Он встал, держа в руках тетрадь. — Жди меня завтра утром. Тогда мы все выясним и решим, что делать. А теперь быстро ложись спать и не думай больше ни о чем. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи!

Юли остался один. Он лежал с закрытыми глазами, но ему казалось, что заснуть он не сможет. Мысли его устремились далеко, к незнакомым солнцам и планетам, метеоритам и астероидам, рассекая мрак вселенной.

Одни звезды сверкали, словно огненные рубины, другие струили холодный голубоватый свет. Миллиарды осколков материи, искрящихся наподобие граням алмаза, мчались с огромной скоростью в бесконечности…

На своем звездолете Юли отправился на планетную систему звезды Эпсилон в созвездии Эридана. Он спешит на помощь попавшей в беду экспедиции. Вот на экране в кабине управления появляется маленькое пятнышко. Юли включает двигатели на полную мощность.

Пятнышко растет и превращается в космический корабль. Юли видит в нем своего дедушку. Профессор Северин насмешливо улыбается и кричит: «Напрасно ты торопишься, Юли. Все они давно уже погибли. Они обманули нас, они не встретили там людей. Моя теория не допускает этого! Моя теория…» Юли не удостаивает дедушку ответом. Его могучий звездолет стремительно мчится вперед, корабль профессора исчезает где-то позади…

И вот Юли прибыл на планету. Его встречают четверо космонавтов, они говорят: «Мы знали, что ты придешь нам на помощь, Юли. Мы ждали тебя!» Роберт Полли держит за руку мальчика, которого они вылечили от ужасной болезни. Мальчик уже выучил язык землян. Подойдя к Юли, он говорит:

— Как ты себя чувствуешь, Юли?..

Юли открывает глаза и видит озабоченное лицо матери.

— Как ты себя чувствуешь, Юли? — повторяет она.

— О, мама, наконец-то ты пришла! — восклицает он и бросается в объятия молодой женщины.

Она озабоченно вытирает его потный лоб.

— Что с тобой, Юли? Тебе жарко? Ты не повредил случайно терморегулятор в квартире?

— Нет, мама, все в порядке, — рассеянно отвечает мальчик, только теперь сообразив, что все происходило во сне. — Не волнуйся, мама, я здоров.

Юли уже позавтракал, когда в комнату вошел дядя Андри.

— Какой сегодня замечательный день, — сказал он вместо приветствия. — Хочешь, пойдем погуляем немного, а потом…

— Лучше почитаем… ведь врач запретил мне выходить!

— Напротив, это вчера он велел тебе лежать.

— Да, но когда он меня осмотрел первый раз, то сказал, чтобы я три дня не вставал. Если не веришь, спроси маму! И мне не хочется выходить в такую рань.

— Хорошо, хорошо, — совсем серьезно согласился дядя Андри, хотя в глазах его искрилась улыбка. — Как хочешь. В таком случае будем продолжать чтение, а?

Мальчик сразу улегся поудобнее в постели.

Дядя Андри раскрыл дневник…

12 октября

За минувшие два дня никто не пожаловался на недомогание. Я уже надеялся, что никто из нас не заразился этой ужасной болезнью, но мысль о ней не переставала тревожить меня. Трудно было определить ее возбудителей. Много лет назад люди не умели культивировать вирусы вне живой клетки, и это мешало бороться с причиняемыми ими заболеваниями. В наше время на Земле уже научились создавать для вирусов нужную искусственную среду, но здесь, на звездолете, мы не располагали необходимой для этого сложной аппаратурой, различными веществами. Поэтому в случае, если бы кто-нибудь из нас заболел этой болезнью, наше положение очень осложнялось. Вот почему я решил во что бы то ни стало определить ее характер. Борьбу вести легче, когда знаешь, кто твой противник. К тому же мне хотелось помочь нашим новым друзьям…

Сегодня утром мы нашли возле корабля груду плодов, по внешнему виду напоминающих картофель, и четыре одеяния из очень мягкого блестящего материала, который, как мы установили, оказался не тканью, а отличной выделки шкурой какого-то животного. По своему покрою эта одежда не отличается от тех плащей, какие мы видели на первых встреченных нами местных жителях.

— Вот здорово, — сказал Александр, — они принесли подарки!

Он очистил одну из «картофелин», понюхал ее, затем спокойно откусил кусок и начал жевать.

— Вкусно? — спросил Ян.

— Не особенно, не нельзя же обижать туземцев.

— Но ведь их здесь нет! — возразил Полли.

— Даже и в этом случае я не желаю обидеть их, — упорствовал Александр.

— Может быть, их сначала как-нибудь приготовляют, — сказал Ян.

— Может быть! — бесстрастно согласился пилот, продолжая есть.

Между тем Полли успел напялить на себя принесенную одежду.

— Ну, как я выгляжу? — спросил он.

Раздался дружный смех. Плащ едва достигал длинноногому физику до бедер. Это, однако, не помешало ему щеголять в нем целое утро и даже утверждать, что он никогда еще не чувствовал себя столь хорошо одетым.

После обеда мы заметили, что к кораблю направляется человек. Когда он приблизился, мы узнали его — это был наш пациент. На первый взгляд все туземцы похожи друг на друга, как две капли воды. Точно так же китайцы и негры кажутся нам, европейцам, на одно лицо, пока мы не познакомимся с ними поближе.

Мальчик остановился на некотором расстоянии от корабля. Полли первым подошел к нему и дружески похлопал его по плечу. Но очевидно этот жест имел у туземцев совсем иное значение, чем у нас, потому что мальчик съежился от страха. Однако он тут же оправился, схватил физика за рукав и потянул его в ту сторону, откуда только что пришел. Полли послушно двинулся за ним. Через несколько шагов мальчик остановился и обернулся к нам. Он делал руками какие-то странные движения, словно подтягивал к себе что-то.

— Зовет нас, — догадался Ян.

Мы подошли к ним. Мальчик снова дернул Полли за рукав и повел его дальше. Время от времени он оборачивался, чтобы убедиться, что мы следуем за ними.

Так мы шли около часа. У подножия невысокого скалистого холма наш проводник остановился. Он достал откуда-то толстую палку и, действуя ею как рычагом, сдвинул в сторону копну спрессованной травы. Перед нами открылся ход под землю. Мальчик спустился в него и, высунув голову, дал нам знак следовать за Мим.

— Уж не хочешь ли ты угостить нас чаем, дружок? — попытался было шутить Полли, но голос его дрогнул.

— Спускайся, спускайся, — подтолкнул его сзади Александр. — Потомок отважных завоевателей.

Мы спустились друг за другом в отверстие. В подземелье царил такой непроглядный мрак, что нам пришлось идти ощупью. Если бы мы знали, куда идем, то захватили бы с собой фонари. Скоро впереди забрезжил бледный свет. Мы очутились в полутемном зале, из глубины которого струилось мягкое голубоватое сияние.

В полумраке появилась человеческая фигура, направлявшаяся к нам.

Вдруг мы замерли от удивления. Шагах в десяти от нас человек на наших глазах раздвоился. Мальчик устремился ему навстречу, но, как только приблизился к нему, тоже… раздвоился. Полли в изумлении даже присвистнул. Минуту спустя, однако, все разъяснилось. Ян, который поторопился выйти вперед, вдруг охнул, при этом что-то упало и со стуком покатилось на полу. Филолог нагнулся и предупредил нас:

— Осторожнее, тут какая-то прозрачная стена!

Я протянул руку и, действительно, коснулся стены — гладкой и холодной, как стекло. В эту минуту раздался смех Яна — упавший предмет оказался его карманным фонарем. Ян так и не вспомнил бы о нем, если бы не уронил его, наткнувшись в темноте на стену. Продолжая посмеиваться над своей рассеянностью, Ян нажал кнопку. Вспыхнул свет.

Взору нашему представилась восхитительная картина. Мы стояли возле громадного хрустального куба, который дважды преломлял лучи света. Именно отсюда возникало впечатление, что стоящий рядом с ним человек раздваивается. Но не только это удивило нас. Вся пещера походила на сказочный хрустальный дворец.

Стены, своды и многочисленные кристаллы были прозрачными, как вода горных потоков. Мы утратили представление о действительности. Луч фонаря сделался настоящим пленником кристаллов — многократно отражаясь от сверкающих граней, он переливался всеми цветами радуги.

— Они здесь недурно устроились! — одобрительно воскликнул Александр.

Мы двинулись дальше, следуя за своими молчаливыми проводниками и вскоре очутились в просторном помещении. Отец (ибо это был тот самый человек, которого мы в день нашей первой встречи с туземцами окрестили «отцом») свернул в боковую нишу. Он подвел нас к постели из шкур и мха, на которой лежало трое людей, взглянул на меня и, указав на свое бедро, сделал движение, будто втыкал иглу шприца. Увы, было ясно, что он просит о помощи.

Я обернулся к своим товарищам — вид у них был весьма растерянный, подавленный. Все они понимали, чего ждут от нас эти люди, и тяготились своим бессилием. Я склонился над больными — женщиной и двумя детьми. Обнажил грудь меньшего ребенка — та же ужасная сыпь. Я мрачно покачал головой и сказал:

— Безнадежно!

В тот же миг прозвучал горестный вопль. Туземец схватил меня за руку и быстро заговорил о чем-то на своем певучем языке, глаза его выражали мольбу и такое отчаяние, что я был поражен. Неужели он понял сказанное мной?

— Анри, дай им хотя бы что-нибудь жаропонижающее! — сказал Полли.

Отец сразу умолк, а мы переглянулись. Я раскрыл сумку с походной аптечкой, вынул таблетки и огляделся по сторонам — нужна была вода. Отец тут же сказал что-то мальчику, тот вышел и вскоре вернулся, принеся сосуд с водой…

Удивлению моему не было границ. Туземец отгадывал каждое мое желание. Я решил еще раз убедиться в этом и подумал, что недостаток света мешает мне осмотреть как следует больных. И в ту же минуту вспыхнул огонек светильника…

— Это невозможно! — воскликнул Юли.

Дядя Андри усмехнулся.

— Ты разве не догадываешься?.. Это же самая настоящая телепатия.

— Но туземцы абсолютно все понимают, а ведь они еще… как бы это сказать… находятся в первобытном состоянии по сравнению с нами.

— Телепатия отнюдь не качество цивилизованных людей, — возразил дядя Андри. — Наоборот, в прошлом явления общения посредством телепатии имели место преимущественно у диких племен. Нечто подобное телепатической связи наблюдается даже у животных. Иными словами, природа здесь руководствуется принципом компенсации — за счет некоторого недоразвитого или же вообще не существующего качества развивается какое-то другое, в известной степени компенсирующее отсутствие первого. Люди этой планеты находятся, безусловно, на более низком уровне умственного развития. Но зато у них сильно развиты телепатические способности. Именно благодаря этому они знали, когда члены экипажа звездолета спят или покинули его, и в зависимости от этого выбирали время для своих посещений.

— Значит, все они ясновидцы!

— Глупости! Ясновидцы… В таком случае, я тоже ясновидец! Хочешь, я предскажу тебе кое-что?

— Хочу!

Дядя Андри встал, зажмурился, словно отрешаясь от окружающей действительности, и простер вперед руку.

— Вокруг тебя витает нечто загадочное, мой юный друг, — проговорил он внушительным басом. — Скоро вернется из далеких странствий твой дедушка. Берегись! Эта ваша история с несгораемым шкафом не пройдет вам даром…

— Хитрец! — воскликнул Юли. — Тоже мне — ясновидец!

— А ты как думал? — Дядя Андри опустился в кресло. — Вот это и есть ясновидение. Отгадать посредством телепатии чужие мысли и выразить их гласно, вслух. Именно это и делали ясновидцы. Но они никогда не могли предсказать случайные события. Я тоже не могу, например, предсказать, когда ты разобьешь вон тот стеклянный космический корабль.

Машинально повернувшись к изголовью кровати, мальчик нечаянно задел локтем стоявший там на полочке корабль, который упал и разбился.

— Ну что я говорил! — засмеялся дядя Андри.

Пришел Томми и убрал рассыпавшиеся по полу осколки. Затем биолог снова принялся читать…

И в ту же минуту вспыхнул огонек светильника, что подтвердило мою догадку. До сих пор мне не приходилось наблюдать случай столь развитой телепатической способности. Однако оставалась еще одна загадка — познания этих людей в геометрии, что совсем не отвечало ступени их развития…

Вскоре мы убедились, что наши новые друзья не знали, как бороться с эпидемией. К сожалению, я был убежден, что и мы здесь бессильны. Женщину и двух детей спасти было нельзя. Едва ли болезнь пощадит и остальных.

Несчастный отец, очевидно, все еще не терял надежды. Он смотрел с мольбой нам в глаза, что-то говорил, а мы в ответ только пожимали плечами. Время от времени в нишу заглядывали люди, но никто из них не решался подойти поближе, очевидно, боясь заразиться.

— Анри, ты все еще считаешь, что это какой-то паратиф?

Я поднял голову. Ян вопросительно смотрел на меня. Я неуверенно пожал плечами. Вчера я сказал ему, что симптомы болезни напоминают мне паратиф.

— Не знаю, что и думать, Ян… Трудно утверждать…

— Извини, что я вмешиваюсь в твои дела, — продолжал поляк, — но я довольно долго занимался медициной. В свое время это было моей второй страстью. Я бы помалкивал, конечно, если бы ты был врачом, а не биологом… Вряд ли тебе приходилось когда-нибудь производить обычный медицинский осмотр больного…

— А ты что предполагаешь? — спросил я.

— Обрати внимание, что у всех больных очень характерный кашель.

Я утвердительно кивнул.

— И насморк! — добавил Ян. — Если память мне не изменяет, это типичные симптомы… Ты можешь считать меня сумасшедшим, но я совершенно уверен, что это обыкновенная корь.

Я в недоумении сделал шаг назад. Как мог Ян шутить в такой момент? Но взгляд Яна, устремленный на меня, был серьезен.

— В такой невероятной форме? Это невозможно, Ян!

— Но почему ты думаешь, что болезнь, которая считается легкой на Земле, не может протекать здесь в более тяжелой форме?

— Однако надо полагать, что возбудителем ее является один и тот же вирус!

— Вирус, вирус… Здесь он может оказаться гораздо более устойчивым. Наконец, может оказаться, что здешние люди переносят это заболевание труднее, чем мы.

Я подошел к больным.

— Смотри, сыпь особенно ярко выражена на груди.

Предположение нашего филолога было столь неожиданным для меня, что мне нужно было собраться с мыслями. Я сел, взявшись руками за голову. Полли подошел ко мне и, присев на корточки, спросил:

— Что случилось, Анри? Что тебе наговорил наш филолог?

Физик озабоченно смотрел на меня. Его лицо, всегда веселое, улыбчивое, приобрело сейчас мрачное выражение.

— Неужели, — совсем иным тоном продолжал Полли, — эти люди обречены? Я готов отдать все на свете, чтобы спасти их. Если мы не сделаем все возможное для этого, то нам грош цена. Понимаешь, я чувствую, как вся моя гордость человека — представителя Земли — испаряется без остатка, и я, Роберт Полли, доктор физических наук, представляюсь сам себе ничтожным червем… Надо что-то придумать, Анри! Пораскинуть умом! Что же сделать? Облучить их ультрафиолетовыми лучами, или рентгеновыми, или гамма-лучами?

Слова его подействовали на меня ободряюще. Всего месяц назад, когда мы убедились в безвыходности своего положения, я ломал себе голову над тем, как обнадежить своих товарищей, помочь им избавиться от чувства обреченности. А теперь? Они уже не думают о себе, о своей судьбе. Они горят желанием помочь этим больным туземцам, о существовании которых еще недавно не имели ни малейшего понятия. И я подумал, что настоящий человек при всех обстоятельствах, остается человеком. Он всегда, даже рискуя своей жизнью, протянет руку помощи тому, кто нуждается в ней!

— Если Ян прав, то не потребуется никаких лучей.

— А что он сказал тебе?

— Что наши друзья больны корью!

— Больны чем?

— Корью!

Сидевший на корточках Полли повалился на землю.

— Черт меня побери! — воскликнул он. — Анри, дружище, что с тобой?

— Я все больше убеждаюсь, что он прав! — спокойно сказал я.

— Слушай, — сказал тогда физик, — на своем веку я навидался всякой всячины и уже ничему не удивляюсь. Я не удивлюсь, если ты, например, вдруг скажешь, что мы не люди, а ихтиозавры в эмбриональной стадии. Не удивлюсь, если станешь болтать, что Англия никогда не была островом, или что в Лондоне началось извержение Попокатепетля, или что чай — отвратительный напиток. Но если ты будешь продолжать твердить, что эти несчастные мрут, словно мухи, от какой-то дурацкой детской болезни, и при этом так невинно смотреть мне в глаза, то мне станет ясно, что ты не в своем уме.

— Погоди, выслушай меня сначала, — сказал я, но Полли повернулся к Александру и воскликнул: — Саша, иди сюда и засвидетельствуй, что север всегда расположен против юга! Скорей, пока наш командир еще не совсем рехнулся!

Александр подошел к нам.

— Ты болел корью? — встретил его Полли вопросом.

— В детском возрасте.

— И еще жив?

Тут я не выдержал.

— Сейчас не время для шуток, Полли. Я сам был удивлен не меньше тебя. Но почему не предположить, что сопротивляемость организма этих людей в отношении вируса кори очень низкая? Посуди сам — клиничная картина та же самая. Кроме того, никто из нас не заболел. Разве это не может служить веским доказательством того, что…

— Что мне еще многое придется пережить на этой планете! — трагическим тоном заключил Полли.

Мы тут же составили план действий. Если это действительно была эпидемия кори, то все мы, переболевшие ею еще в детстве, невосприимчивы к ней. То есть наши организмы выработали антитела, губительные для вирусов. Из нашей крови можно было получить сыворотку — нечто вроде вакцины. Инъецированная больным, она могла не только улучшить их положение, но и вылечить их. Мы не рисковали ничем; нужно было дать лишь кубиков по двести крови…

Ян и Александр сразу же согласились. А Полли заявил, что ему, как англичанину, необходимо получить для этого специальное разрешение парламента, но что он готов нарушить законы своей страны, хотя и сомневается, что этот поступок будет оценен нами по достоинству, и что он даст столько крови, сколько потребуется.

Мы решили вернуться на корабль и как можно скорее приготовить сыворотку. Не было нужды объяснять все это нашим друзьям туземцам — они и без того поняли, что мы что-то придумали. Отец проводил нас до выхода из подземелья. Пока мы шли к нему, я все время ощущал присутствие других людей, и обернувшись один раз, заметил с десяток обитателей пещеры, которые держались на почтительном расстоянии от нас.

Мы вышли наружу и зажмурились, ослепленные ярким светом. По пути мы говорили о наших новых знакомых. На всех нас произвело впечатление, что как бы ни было сильно развито у них интуитивное чувство, оно не шло дальше обыкновенных понятий. Туземцы угадывали лишь самые простые наши мысли, понимали наши намерения, связанные со зрительными представлениями, но выказывали полную безучастность во время нашего разговора о кори и вирусах.

И все-таки кто-то из них знал геометрию!..

15 октября

Нам не потребовалось много времени на то, чтобы приготовить первую дозу сыворотки. Моя лаборатория была оборудована довольно неплохо — пробирки, колбы, термостат, центрифуга… Каждый из нас был готов «изойти кровью», как выразился Александр, лишь бы спасти больных туземцев.

Пока мы брали кровь у Полли, он не переставал шутить.

— Я одного не могу понять — почему ты все время ухмыляешься? — спросил Ян.

— На этом свете, дорогой Ян, — ответствовал Полли, — нет ничего возвышеннее юмора. Особенно, когда он принимает космический характер.

Поляк посмотрел на него из-под бровей, а Полли с достоинством кивнул на колбочку.

— Посмотри, какая она, английская кровь. Самая прекрасная во вселенной!

— Малость отдает плесенью, но в общем и целом неплохая, — сказал Александр, которого я назначил своим главным помощником и который в этот момент старательно мыл склянки.

Скоро первая доза сыворотки была готова. Мы решили послать к туземцам Яна, чтобы он ввел ее тому из больных, положение которого внушает самые серьезные опасения, а мы должны были продолжить приготовление сыворотки. Ян взял с собой все необходимое и двинулся в путь.

Был вечер. Гигантский огненный диск Эпсилона клонился к закату, озаряя небо пурпурными и оранжевыми отблесками. Ян шел на запад, навстречу заходящей звезде. Его фигура четко вырисовывалась на пустынной равнине, в ореоле яркого заката.

Александр за моей спиной тихо произнес:

— Святой Ян, посланец человеческий!

Действительно, картина эта была торжественной и символичной. Она приобретала для меня совсем особенный смысл, потому что в эту минуту я почувствовал, что призвание и долг человека не ограничиваются одним лишь уголком вселенной. Наша планета, наша родная Земля подобна зрелому плоду, выношенные которым семена разлетятся по всей вселенной. Это семена возвышенного добра, которое не должно быть скрыто навеки в одной скорлупе. Ян, человек Земли, нес свою живительную кровь другому человечеству! Он шел по пустынной равнине неведомой планеты, и жизнь его получала огромный смысл. Ян, посланец людей, ты еще раз неопровержимо доказываешь, что высшим долгом человека является служение людям и жизни… В добрый путь, Ян!..

— Верно, Юли? — спросил дядя Андри.

Юли молчал. Он был сейчас далеко, там, с Яном и доктором Нордстеном, с Полли и Александром, которые стали так близки и дороги ему, словно он знал их с тех пор, как помнил себя.

— Ты, может быть, устал? — спросил дядя Андри.

Мальчик укоризненно взглянул на него.

— Давай посмотрим немного телевизор, наверное, будут передавать что-нибудь с Луны.

Юли категорически воспротивился. Как дядя не понимает, что он терпеть не может все эти передачи, быть всегда лишь зрителем, а не участником разных событий, получать все готовым, разжеванным…

Нет, дядя Андри был неглупый человек и отлично понимал все эти вещи. Он заметил, как изменился Юли со вчерашнего дня, когда капризничал и не находил себе места. Дядя Андри очень хорошо знал, что внутренний мир ребенка гораздо богаче всего того, что мог предложить ему нынешний век технических чудес. Фантазия ребенка не нуждается в технических достижениях — большинство людей забывает об этом. Только воображение ребенка может превратить обыкновенную картонную коробку в космический корабль и подводную лодку одновременно… И еще дядя Андри понимал, что лучше всего продолжать чтение этого таинственного дневника, который захватил и его самого, не меньше, чем ребенка.

21 октября

Вся ночь прошла в ожидании. Полли включил музыкальный автомат, одна веселая мелодия сменяла другую. Мы с Александром работали. Он стерилизовал ампулы для сыворотки, которую я приготовлял, испытывая то трепетное чувство, всегда охватывавшее меня в атмосфере лаборатории.

Ян не вернулся утром. Легкое беспокойство за него мало-помалу превратилось в тревогу. Руки у меня начали дрожать и все время потели. Я уронил только что приготовленную ампулу с сывороткой и ужасно рассердился на себя, словно в этой склянке заключалось наше спасение, и моя неловкость все погубила…

Полли по обыкновению выражал свое волнение вслух.

— Если этот фокус удастся, Анри, я начну изучать биологию.

Александр время от времени выглядывал в иллюминатор, но ему явно не хотелось, чтобы мы заметили его тревогу, поэтому он делал вид, что совершенно поглощен мытьем склянок.

Не вернулся Ян и к обеду.

— Если он через два часа не явится, я пойду за ним, — решительно заявил Александр.

Два часа прошли, но Ян так и не вернулся. Тогда мы решили приготовить последнюю дозу сыворотки и отправиться за ним втроем. К вечеру наше терпение иссякло. Когда же мы друг за другом вышли из корабля, то увидели возвращающегося Яна. Он шел очень медленно и, заметив нас, вяло помахал рукой.

— Лучше бы мы взяли с собой в экспедицию мумию Тутанхамона, чем этого типа, — проворчал себе под нос Полли, потому что поляк молчал, а выражение его лица ни о чем нам не говорило.

Ян поставил на песок сумку и присел рядом с нею.

— Не подействовало, — сказал он.

Подавленные этим известием, мы молчали. Никогда еще неудача не действовала на меня столь угнетающе.

Я попытался было сказать что-нибудь, ободрить товарищей, но не смог вымолвить ни слова.

Не глядя на нас, Ян продолжал:

— Сделал укол матери. Вечером температура спала, дыхание улучшилось. Пульс стал нормальным. Я думал, что это благодаря сыворотке. Очень скоро, однако, состояние больной резко ухудшилось. К утру она потеряла сознание и час назад умерла.

Ян пнул ногой камешек, с безразличием посмотрел на нас и добавил:

— Вот и все!

Потом он встал и пошел к звездолету.

Полли, прищурившись, поглядел ему вслед и громко сказал:

— И говорит об этом так, словно делает грамматический разбор какого-нибудь идиотского изречения!

Ян даже не обернулся. Александр последовал за ним.

Мы остались вдвоем с Полли. Долго молчали. Сыворотка не действовала…

Стемнело. У этой планеты нет спутника, и звезды кажутся здесь крупнее и ярче. Я посмотрел вверх, на искрящийся небосвод. Еще в детстве я вообразил, что созвездие Ориона — мой покровитель и друг, поэтому теперь я, сам того не сознавая, искал его в небе. Но его не было. Странно, в это время года оно должно находиться там! Я смотрел, ничего не понимая, пока не сообразил, что надо мною совсем другое небо. Здесь все было другое, даже и созвездия. И вопреки всему в этом новом, совсем необычном чужом мире человек не мог уйти от самого себя…

Сыворотка не действовала…

Почему? Может быть, была слабой, а может быть, мы ошиблись в диагнозе. К сожалению, и в том, и в другом случае мы ничего уже не могли предпринять…

— Анри, а почему бы нам не взять кровь для сыворотки у мальчика? Ведь он же выздоровел…

Я махнул рукой.

— Нельзя, Полли. Антивирусный препарат уничтожает возбудителя болезни, но не создает иммунитета. Через несколько месяцев мальчик может заболеть снова.

— Наш мальчик? — не поверил Полли.

— Да!

— Чертовская эта наука, — процедил физик сквозь зубы в полном отчаянии.

Мы помолчали.

— Анри, — через некоторое время снова заговорил он, — ты веришь, что наши сигнальные ракеты будут обнаружены?

— Здесь слово за тобой.

— Верно… — Он вздохнул. — Я просто так спросил. В сущности вероятность обнаружения ракет равна нулю, почти нулю.

Снова наступило тягостное молчание.

— Значит, все туземцы обречены, — взорвался вдруг Полли. — Все до одного! Нам не с кем будет даже словом перемолвиться!

Я невольно усмехнулся. Было что-то трогательное в этом трагическом заключении. Поглощенный мыслью о судьбе обитателей планеты, он забыл, что мы совсем не понимаем их языка, что образ их жизни чужд нам.

Но мне было понятно его волнение. Полли видел в них прежде всего людей. Он рассматривал все происходящее с этой точки зрения, которая является, на мой взгляд, единственно правильной. Интересно, как бы реагировал этот же самый Роберт Полли, если бы несколько лет назад узнал из газет, что эпидемия уничтожила жителей целой планеты? Тоже не спал бы целую ночь? Это очень важный вопрос. Потому что чувство долга у нас подсознательно ограничено во Времени и Пространстве. Мы станем настоящими людьми только тогда, когда эти границы исчезнут. Справедливость, осуществленная на Земле, не означает, что миссия человечества на этом закончилась…

Было время, когда люди тревожились о том, что они будут делать, если в их жизни все устроится, страдания исчезнут и труд превратится в насущную потребность, в источник радости. Теперь мы знаем, как излишни были эти тревоги. Совершенствование человека — это развитие чувства ответственности. Некогда опасались, что люди утратят свою индивидуальность, превратятся в подобные роботам схемы. Мне кажется, что лет двести назад люди были гораздо однообразнее, чем теперь. Их делала похожими друг на друга забота о существовании, о хлебе насущном, забота о завтрашнем дне.

Только когда спадают оковы естественного для живого существа эгоизма, наступает освобождение духовных сил человека, этого неизмеримого богатства, на котором зиждется многокрасочная панорама нашей современности.

Это было вечером. Несколько дней спустя после безуспешной спасительной миссии Яна. Мы с Александром стояли перед звездолетом, погруженные в свои безрадостные мысли.

Вдруг кто-то позвал меня. Я узнал голос Яна. Мы поднялись в его кабину. Он лежал на постели и мучительно стонал. Я включил свет и вздрогнул — Ян был весь в поту, и лицо его пылало.

— Что с тобой, Ян?

— Если я потеряю сознание, не делайте мне никаких уколов! — медленно проговорил он. — Поняли? Никаких уколов! Произошло самое ужасное — эпидемия не пощадила и нас…

— Но почему же? — еле сдерживая слезы, спросил Юли. — Ведь это же была корь?

— Иногда приобретенного иммунитета недостаточно, Юли, — сказал дядя Андри. — И потом… они и сами не были уверены в диагнозе.

— Ну а если на Земле вспыхнет какая-нибудь страшная эпидемия? Разве может она уничтожить всех людей?

— Успокойся, этого не произойдет. Мы уже научились бороться со всякими болезнями. Но было время, когда они уносили жизни сотен тысяч людей. Чума, холера, тиф были когда-то настоящим проклятием человечества. И все-таки ни одна эпидемия не смогла погубить его. Жизнь всегда побеждает…

Юли слушал, и перед его взором проходили образы тех, кто жертвовал собой во имя жизни…

…Вот он, старый Пастер. Обыкновенной стеклянной трубочкой он отсасывает смертельно заразную слюну из пасти бешеной собаки… А тот врач, который ввёл себе в вену кровь, взятую у больного лейкозом!..

Юли видит себя в длинном белом халате. В руках он держит шприц, полный чудодейственного раствора.

Он побеждает смерть, возвращает улыбку людям, осушает их слезы.

Юли смотрит на дядю Андри, но не видит его…

Ровный голос биолога незаметно возвращает его на далекую планету…

Подавленные обрушившимся на нас несчастьем, Полли и Александр молча смотрели на красное от жара лицо Яна, впавшего в забытье. Дышал он так, словно на грудь ему давил тяжкий груз.

— Что же делать? — воскликнул Александр.

— Будем поддерживать сердце.

В глазах Александра сверкнули слезы.

— Знаешь ли ты, какое у него сердце?.. Если он умрет, я никогда не…

— Договаривай, Саша, — сказал я. — Ты никогда не простишь мне…

Александр нахмурился. На скулах его вздулись желваки. Тихо, едва сдерживая ярость, он сказал:

— Дурак!.. Анри Нордстен, ты дурак!..

Когда я уже приготовил шприц, Ян очнулся.

— Что это? — встревоженно спросил он.

— Кардиак, для сердца.

— Не обманываешь?

— Кардиак, тебе говорят! Зачем мне обманывать?

— Ладно! — Он закрыл глаза и продолжал: — Я не выношу других лекарств… Запомни это раз и навсегда, Анри, мой организм не выносит других лекарств. Не наделай глупостей!

— Будь спокоен, Ян!

Ночь тянулась мучительно долго. Кризисное состояние больного продолжалось. Когда восток озарился первыми лучами дня, у нас зародилась робкая надежда.

Часам к десяти, температура понизилась. Теперь для нас не было предмета дороже термометра. Тоненький блестящий столбик ртути отмечал возвращение Яна к жизни.

В полдень Ян открыл глаза и, поглядев на нас, заявил, что хочет поговорить со мной наедине. После того как наши товарищи с явной неохотой вышли из помещения, Ян сказал следующее:

— Видишь ли, Анри, сыворотка оказалась слишком слабой. Я не сомневался, что они больны корью. Там, в подземелье, мне стало ясно, что для успешного лечения такой обостренной формы болезни, необходимо приготовить сыворотку из крови человека, перенесшего здешнюю, форму этой болезни. Я обдумал все. Сопротивляемость наших организмов гораздо выше, чем у туземцев. Следовательно, мой организм должен был справиться с этой болезнью. Тут не было никакого риска. Я был убежден, что все кончится благополучно и ввел себе кровь больных туземцев. У меня нулевая группа крови… Я только боялся, что заражения не произойдет. Но вирус оказался очень активным. Вообще, надо сказать, что это… очень энергичный вирус! — Ян усмехнулся. — Я просил тебя не делать мне никаких инъекций. Нельзя было вмешиваться в естественный ход болезни, мой организм должен сам справиться с нею. Я уверен, что выживу. Вчера, правда, я немного струхнул, но теперь совершенно спокоен.

Я не сказал Яну ни слова. Только крепко обнял его.

Да и что можно было сказать! Какими словами я мог выразить волновавшие меня чувства…

1 ноября

Ян выздоровел. Он вышел победителем из борьбы с болезнью, которая развивалась именно так, как он предполагал. После тяжелого кризиса состояние его начало быстро улучшаться. На третий день он уже вставал с постели, к нему вернулся аппетит.

Нужно ли описывать нашу радость? Александр ухаживал за Яном, как заботливая нянька, и готовил специально для него вкусные блюда. А Полли чего только не вытворял, чтобы позабавить Яна и доставить ему удовольствие. Он даже разыскал сборник стихов на польском и принялся читать вслух больному. Не зная польского, он так коверкал слова, издавал такие нечленораздельные звуки, что даже вечно невозмутимый Ян не выдержал и взмолился, чтобы мы немедленно вывели из помещения этого сумасшедшего физика, после чего Полли дал торжественную клятву, что выучит на польском целую оду.

Мы были счастливы!.. Четверо людей вновь обрели веру в свои силы, которая помогает им жить на расстоянии миллиардов и миллиардов километров от родной Земли.

Мы приготовили сыворотку из крови Яна. И снова отправились к хрустальной пещере. Теперь мы не сомневались в победе над коварной болезнью и боялись только одного — что едва ли застанем в живых больных детей. Утешало нас лишь то, что мы сможем помочь другим заболевшим.

Вход в пещеру был открыт, мы спустились вниз.

— Э-ге-ей! — крикнул Полли.

В ответ прозвучало многократное эхо. Мы стояли, озадаченно глядя друг на друга.

— Ушли, — сказал Ян. — Убежали.

Куда?.. Почему?

Мы долго плутали по лабиринтам пещеры и везде обнаруживали следы людей — сосуд для воды, очистки плодов, светильники, предметы неизвестного нам предназначения. В глубине пещеры наше внимание привлекла ниша, которая отличалась от других таких же ниш большими размерами. И здесь на полу имелась постель из мха, покрытая шкурами.

— Смотрите, что я нашел, — воскликнул вдруг Полли. Он держал в руке прозрачную пластинку величиной с ладонь.

— Слюда, — сказал я.

— Да, но на ней есть какие-то знаки.

Действительно, на слюдяной пластинке можно было различить знаки и фигуры.

— Интересно! — сказал Ян. Он внимательно осмотрел пластинку и заявил: — Это письмена.

— Письмена?

— Да, в этом не может быть никакого сомнения.

Между тем Александр, который осматривал другой конец ниши, издал возглас удивления. Мы подошли к нему. Здесь на стене были высечены различные фигуры и множество линий.

— Это карта, — взволнованно сказал пилот. — Географическая карта!

— Если мы пороемся еще немного, то, пожалуй, найдем и атлас, — пошутил Полли.

— Брось свои шутки, ты лучше взгляни сюда! Вот этот знак обозначает четыре географических направления. А это — океаны, здесь вот — континенты. Ясно вам?

— А этот кружочек? — съязвил Полли.

— Ты мог бы сам догадаться!.. В этом кружочке находимся мы с вами, — торжественно заявил Александр. — Понятно? На острове. Мы попали на остров. И если подумать хорошенько, то можно сообразить, что и ветры, которые здесь дуют, подтверждают это.

— В таком случае, эти квадратики, — сказал неуверенно я, — не что иное, как города?

— Правильно.

— А вот это, — Полли указал на самый большой квадрат, — Лондон.

— Но почему, если это действительно остров, на нем не обозначены населенные пункты? — спросил Ян. — Ведь население-то здесь есть!

— Уж не думаешь ли ты, что эта карта — дело рук наших знакомцев? — спросил Александр.

— Отнюдь нет! Уровень их развития не таков, чтобы…

— Правильно, — перебил его пилот. — Давайте теперь пораскинет умом. Мое мнение таково: к этим письменам и этой карте наши знакомцы не имеют ни малейшего отношения. Эта ниша совсем не похожа на остальные помещения пещеры. Случайно ли это? Очевидно, здесь обитал человек, отличавшийся от представителей племени, которое мы знаем. Он понимает толк в географических картах и умеет писать. Он носитель более высокой культуры и, следовательно, был здесь пришельцем, Зачем он пришел сюда, когда и как — это нам неизвестно. Но местное население для него было чем-то вроде туземцев. Они, по всей видимости, относились к нему с уважением — видите, его жилище занимает центральное положение. Это он…

— Это он начертил треугольник перед звездолетом! — воскликнул Полли. — Кто еще мог бы знать здесь геометрию, кроме него?

— Правильно.

Действительно, во всем этом была логика.

— Но почему он больше не пришел к нам? — спросил Ян. — И где он теперь?

— Боюсь, что именно он первым пришел к нам, — сказал я. — Более развитый по сравнению с другими, он первый решился установить контакт с наши. Потом он заболел и пришел к нам за помощью. Но увы, поздно. Однако почему же все-таки он оказался в этих местах, среди местных жителей? И откуда он прибыл сюда?..

— И как прибыл? — добавил Полли.

В это мгновенье Ян воскликнул:

— Смотрите!

Луч его фонаря осветил человеческую фигуру, неподвижно стоявшую у входа в нишу. Это был спасенный нами мальчик. Мы очень обрадовались и бросились к нему. Он сделал своеобразный жест, приглашая нас последовать за ним. Мальчик привел нас в ту самую нишу, где мы были в первый раз. На постели здесь лежали двое туземцев. Подойдя к ним, мы сразу узнали своих старых знакомых отца и одного из двух детей. Оба они были без сознания.

Мальчик молча показал на них и отойдя в сторону, застыл в той же позе, в какой мы увидели его у входа в нишу. Может быть, он совершал какой-нибудь религиозный обряд или же просто оцепенел, убитый горем Я сделал уколы обоим. Лишь бы не было слишком поздно. Выдержат ли они до тех пор, пока не начнет действовать сыворотка? Неужели мы опоздали и упустили миг, когда жизнь все еще остается хозяином положения?.. Тогда все наши усилия будут тщетными.

Эта мысль повергала меня в отчаяние.

Стараясь прогнать тревогу, я вынул из сумки ампулы с препаратом для стимулирования сердечной деятельности. Рука моя задрожала, когда я поднес шприц к груди отца. Как будет реагировать сердце этого человека на наши земные лекарства?.. А вдруг действие препарата окажется пагубным для него? Я отдавал себе отчет в том, что произвожу эксперимент… Но в данном случае я обязан был пойти на риск…

Игла вошла в коричневую кожу. Теперь нужно было слегка нажать на шприц, чтобы острие иглы проникло в грудную клетку. И вдруг я почувствовал, что не могу этого сделать…

Я взглянул на товарищей. Полли стоял, опустив голову. Александр взял за руку ребенка, словно хотел удержать еще теплившуюся в нем жизнь. Только светлые глаза Яна следили за мной. Медленно, словно принимая решение, он кивнул мне.

И я нажал на шприц. Тело больного чуть заметно вздрогнуло. Лекарство проникло в область сердца.

Человек выдержал. Впрочем, так оно и должно было быть. Ведь он был таким же человеком, как и мы…

Я больше не колебался и сделал укол и ребенку. С ним тоже все обошлось благополучно. Теперь нам предстояло главное, что мы должны были совершить, что осмыслило бы все наши усилия, наше, существование на этой планете полная победа над этой болезнью. Мальчик не должен был остаться сиротой. Мы понимали, чего он ждет от нас, и готовы были сделать все, чтобы оправдать его надежды. Наш маленький друг, ведь мы знали тебя, будучи еще на Земле! Мы встречали тебя много раз, ведь ты дитя человека, дитя, которое нуждается в заботе и защите…

Миновал полный напряжения день, а за ним последовала бессонная ночь. Состояние наших больных оставалось прежним. Это было хорошо — медленно, но верно сыворотка действовала, одолевая болезнь. К утру температура больных понизилась. Мы покормили ребенка. К отцу вернулось сознание. Полли снова начал улыбаться. В глазах его снова заиграл тот задорный огонек, без которого мы не представляли себе нашего физика. Александр то и дело похлопывал по плечу мальчика и говорил ему ободряющие слова. А Ян уподобился сфинксу — верный признак того, что он в отличном настроении.

Даже мальчик оживился. Он неожиданно исчез и вскоре появился с охапкой какой-то травы, которую положил на каменное блюдо. Вынув из-под плаща большой костяной нож, он принялся кромсать и рубить ее.

Затем он полил траву густой жидкостью, напоминавшей масло, и начал усердно месить.

— Надо ждать приглашения к столу, — заметил Полли.

И он не ошибся. Наш маленький друг разделил зеленое месиво на пять частей и стал с аппетитом уплетать свою порцию, приглашая нас жестами последовать его примеру. Месиво имело довольно приятный запах, но никто из нас не решался отведать его. И в то же время мы не хотели обидеть мальчика, отказавшись от угощения.

И тут Александр нашел выход из затруднительного положения. Он взял пустой пакет, в котором мы принесли еду, и наполнил его зеленой кашей, при этом он показал мальчику соответствующими знаками, что мы съедим ее у себя на корабле.

К вечеру больные уснули глубоким сном. Так спят выздоравливающие. Мы были счастливы. Сыворотка на этот раз оказалась сильнее вируса.

Только теперь мы почувствовали крайнюю усталость.

Ян, Александр и Полли устроились на мягкий постели, приготовленной для них мальчиком, и быстро уснули.

А я остался дежурить.

Мальчик тоже бодрствовал, Я недоумевал — как это он может обходиться так долго без сна. Ведь он не спал, может быть, уже третью ночь.

— Ложись спать, мальчик, — сказал я ему.

Он пристально взглянул на меня.

— Спать! Спать! — повторил я несколько раз, закрывая каждый раз глаза. — Спать!

Он что-то ответил на своем языке. Я протянул руку и погладил его по голове. И он приник ко мне, как бы сделал это любой ребенок на Земле, истосковавшийся по ласке. И я почувствовал себя вознагражденным за все усилия, которые положил ради спасения туземцев.

6 ноября

Болезнь отступила. И нашему удивлению не было предела, когда, придя однажды утром в пещеру, мы не обнаружили своих пациентов. Они исчезли бесследно, даже не предупредив нас. Признаться, мы не ожидали этого от них. Мы пошли обратно, к звездолету, с таким чувством, словно не успели проститься с близкими людьми.

— Собственно, я не вижу здесь причины огорчаться, — сказал Ян. — Мы не имеем на это права, ибо совсем не знаем их обычаев. Мы выполнили свой долг, и это главное. Нам предстоит еще много работы. Важно то, что гипотеза нашла свое подтверждение. В конце концов, мы прибыли сюда не для того, чтобы писать трактат о нравах местных жителей.

— Ты прав, — сказал я, — но куда же они все-таки подевались?

— Меня это мало интересует, — ответил поляк.

— Удивительно, — улыбнулся Полли. — Ничем не интересуясь, он заражает себя ужасной болезнью, абсолютно ничем не интересуясь, он тайком от нас пробует кошмарную кашу. Ты — межпланетный плут, Ян!

Мы вернулись на корабль и, пообедав, принялись обсуждать наши дальнейшие действия. Александр предложил покинуть остров и отправиться к обозначенным на карте населенным пунктам. Это была заманчивая, но трудная для осуществления идея. Мы были окружены морем. Как преодолеть это водное пространство? Если бы не случилось несчастья, мы перелетели бы на материк на звездолете. Но теперь мы находились в положении космических робинзонов — положении, интересном для писателей, но чересчур неприятном для самих героев.

— Но как же добрался сюда человек, начертавший на стене пещеры карту?

В этом вопросе Александра крылась какая-то надежда. Очевидно, человек, знавший геометрию, прибыл на остров на каком-то судне. Может быть, это судно еще стояло где-нибудь на берегу, и нам следовало попытаться разыскать его. По мнению Александра, морской берег был недалеко отсюда, не более чем в ста километрах.

— Ян, ты не пробовал разгадать знаки на слюдяной пластинке? — спросил я.

Нужно было попытаться узнать предварительно все возможное о том неизвестном, навстречу которому мы устремлялись. Признаться, я немного страшился его, несмотря на то, что наш первый контакт с обитателями этой планеты прошел довольно гладко.

Филолог задумался:

— Электронный мозг, — заговорил он спустя некоторое время, — может в течение нескольких минут систематизировать все изображенные на пластинке знаки. Но необходим ключ. А у нас слишком мало материала. Пока что слюдяная пластинка может сообщить нам только следующее: во-первых, что здесь имеются богатые залежи этого минерала, во-вторых, что бумага неизвестна туземцам, и, в третьих, — и это самое важное — что они не пользуются азбукой.

— Так что же это за знаки?

— Это что-то вроде древней китайской письменности.

— Дорогой филолог, уж не думаешь ли ты, что нам известно, как переписывались древние китайцы, — язвительно заметил Полли. — Не думаешь ли ты…

— Каждый иероглиф у них означал понятие.

— Это лучше или хуже? — осведомился Полли.

— И да, и нет. Если бы на пластинке были написаны слова, состоящие из букв, мы бы уже знали их азбуку, но отдельные звуки, символично изображенные буквами, ничего бы нам не говорили. В данном случае все наоборот — каждый знак обозначает понятие. Однако мы располагаем очень недостаточным количеством символов.

— Значит, и так плохо, и этак, — обобщил Александр. — если бы кто-нибудь объяснил нам смысл наиболее часто встречающихся знаков, электронная машина открыла бы присущие им общие элементы, и мы с ее помощью смогли бы сносно переводить написанное.

— Значит, нам нужен учитель или же по крайней мере букварь, — сказал Полли.

— Да, ибо в таком случае даже электронный мозг не может тягаться с Тарзаном.

— С каким еще Тарзаном? — недоуменно спросил Полли.

— Разве ты не читал о приключениях знаменитого английского лорда Грейстока, выкормыша обезьян?

Физик недоуменно пожал плечами.

— Он знал только обезьяний язык, — продолжал Ян. — Но ведь он был лордом по происхождению! Поэтому, когда он однажды нашел в джунглях учебник английского языка, то сразу же научился и читать и писать. Ты согласишься, конечно, Роберт, что на такие подвиги способен только англичанин.

Полли покраснел, а мы переглянулись, весело улыбаясь — здорово поддел его Ян!

— Нет, Ян, не было такого англичанина.

— Что ты! Он герой целой серии романов, изданных полтора века назад.

— А ты уверен в том, что их автором был чистокровный англичанин? — вывернулся из трудного положения Полли. — Не было ли славян среди его предков?

Ян улыбнулся.

— Не могу утверждать этого с полной уверенностью, но задача, стоявшая перед Тарзаном, была несравнимо легче нашей. Хотя он жил в джунглях, но располагал великолепным учебником с картинками и объяснительными надписями под ними. У нас же нет такого кембриджского учебника, и мы должны удовлетвориться слюдяной пластинкой.

— Да, трудная задача, — сказал я. — Боюсь, что мы вообще не сможем расшифровать их письменность.

— Не смогли бы, если бы с вами не было меня, — заявил с достоинством Ян.

Мы беседовали, спорили и шутили до позднего вечера. А потом долго не могли уснуть. Мысль, что мы, быть может, скоро встретимся лицом к лицу с неведомой цивилизацией, взволновала нас.

Утро преподнесло нам новый сюрприз. Не менее сотни туземцев сидело возле звездолета, терпеливо ожидая нашего появления. Впервые нам приходилось видеть так много местных жителей. Как только мы сошли вниз, один из них, старик, встал, вытащил из кармана плаща несколько черных камней и молча положил их к нашим ногам. После этого он сел на свое место. Следом за ним встал второй, третий… Мужчины, женщины и дети по очереди подходили к нам, складывая перед нами кучей черные камни. Полли взял один из камней и даже рот разинул от удивления.

— Знаете, что это за подношения? Не что иное, как первосортный каменный уголь.

Глядя на него, мы с трудом удержались от того чтобы не расхохотаться.

— Мне не дорог твой подарок, дорога твоя любовь, — промолвил Александр. — Может быть, они отдают нам самые ценные свои сокровища.

Взволнованные, тронутые таким вниманием, мы не знали, как вести себя. Между тем Ян достал слюдяную пластинку и стал показывать ее всем собравшимся, внимательно следя за тем, какое это произведет на них впечатление. Никто, однако, не проявил любопытства.

Но вот наш недавний, пациент — отец — подошел к нам, взял из рук Яна пластинку и, обернувшись, что-то крикнул. В ту же минуту из толпы выбрался знакомый нам мальчик и быстро побежал куда-то с такой быстротой, которой мог бы позавидовать любой земной бегун. Очень скоро мы снова увидели его. Не снижая темпа, он подбежал к Яну, достал из-за пазухи и подал ему целую пачку слюдяных пластинок. Поляк был в восторге. Он взял мальчика за руку и отвел его в сторону, чтобы вдосталь насладиться свалившимся на него богатством.

Мы же продолжали стоять, разглядывая туземцев.

Они тоже смотрели на нас, и как будто и не собирались ходить. Может быть, они чего-то ждали от нас или хотели поговорить с нами, надеясь, что мы придумаем, как это сделать… Но как? Как нам понять друг друга! Представители двух цивилизаций, встретившись на этом острове; беспомощно взирали друг на друга, словно лишенные дара речи. Только мысли наши устремлялись навстречу друг другу, но как бы рассеивались в пространстве, так и не достигнув цели…

Вдруг зазвучала громкая музыка. Вздрогнув, я оглянулся и увидел бледное лицо Александра, выглядывавшего из люка звездолета. Это он включил музыкальный аппарат. Торжественная мелодия зазвучала над пустынной равниной, залитой лучами Эпсилона. Могучие аккорды органа словно сметали на своем пути преграды, воздвигнутые Временем и Пространством. Музыка в этот миг с успехом заменяла слова, которые были бессильны выразить волновавшие нас чувства…

Толпа туземцев молча внимала музыке. Но что она им говорила?.. Мы не хотели и думать об этом. Они слышали призыв людей Земли и должны хотя бы попытаться понять его. На их лицах мы не могли прочесть ни восторга, ни удивления. Они просто слушали — сосредоточено и задумчиво. Этого было достаточно…

Когда замер последний звук мелодии, в толпе прошелестел чуть слышный шепот. Снова встал тот же старик и что-то сказал. И тут же двое юношей, вскочив на ноги, помчались к пещере.

— Сейчас нам преподнесут что-нибудь еще, — шепнул мне на ухо Полли. И обернувшись к подошедшему Александру, воскликнул: — Ты гений. И как ты догадался пустить именно Баха?

— Просто так…

Скоро юноши вернулись. Один из них держал в руках хрустальный сосуд в форме многоугольника, а другой — два кувшина, наполненных какой-то жидкостью.

Старец взял сосуд, приблизился к нам и поставил его на песок. Это было глубокое блюдо с гранеными, прозрачными стенками. Медленно и торжественно, словно выполняя священный обряд, старец вылил в блюдо прозрачную жидкость из одного кувшина, после чего осторожно добавил несколько капель из второго. Капли не растворились и не слились друг с другом, они пришли в движение. Натыкаясь на стенки сосуда, они дробились, излучая сияние. Их становилось все больше и больше, и весь сосуд словно запылал. Тогда старец поднял его над головой; чтобы и его соплеменники могли полюбоваться этой удивительной игрой света. Грани сосуда искрились, угасали и снова вспыхивали. Теперь от хрустального блюда расходились во все стороны разноцветные лучи. Старик с волшебным сосудом был похож на древнего жреца.

В ответ на музыку они показывали нам свое искусство.

Юли захлопал в ладоши.

— Как интересно! Ты представляешь себе эту картину?

— Да, волнующий миг, — с улыбкой сказал дядя Андри.

— Как ты думаешь, понравилась им музыка?

— Кто знает! Из дневника трудно сделать какое-либо заключение. И я не склонен думать, что один из самых сложных видов искусства будет воспринят людьми, которые впервые в жизни слышат звуки органа.

— А я все-таки думаю, что им понравилось. Иначе зачем бы они стали показывать свой чудесный хрустальный сосуд?

— Да, они явно поняли, что музыка не связана с какими-либо обычными насущными потребностями. Почувствовали, что она открывает перед человеком врата какого-то иного мира. У них тоже есть представление об этом мире. И в данном случае не прелюдия старого Баха оказала волшебное воздействие, а вечное стремление человека к прекрасному. Это стремление не чуждо жителям этой планеты. Вечно и всеобъемлюще не само искусство, а то, что вдохновляет человека на творчество…

В комнате раздался мелодичный звон. Дядя Андри нажал кнопку «Телеграмма», и через минуту послышался плотный и с хрипотцой голос:

— Приезжаю нынче вечером. Северин. Приезжаю нынче вечером. Северин.

Юли вдруг побледнел, а дядя Андри встал и начал ходить по комнате взад-вперед.

— Теперь все станет ясно! — подумал вслух молодой человек.

— Но как мы заставим его признаться во всем? — спросил Юли.

— Что?.. Ах, да, предоставь это дело мне. До вечера у нас еще достаточно времени, давай читать дальше…

10 ноября

Впервые с тех пор, как мы ступили на эту планету, счастье поистине улыбнулось нам. Яну удалось расшифровать знаки, начертанные на слюдяных пластинках.

Ему помог в этом наш друг — мальчик, которого мы стали звать Кириллом (по имени одного из создателей славянской письменности), потому что он первый посвятил нас в тайну письменности туземцев.

В сущности племя, живущее на острове, не имеет письменности. Слюдяные пластинки принадлежали пришельцу. Он жил здесь около года и по счастливой для нас случайности обучал Кирилла грамоте. После внезапной смерти учителя мальчик собрал и тщательно хранил всю его «библиотеку». Кирилл знал около двухсот знаков, чего было вполне достаточно для программирования электронной машины.

Главная заслуга в этом деле, разумеется, принадлежит Яну, который проделал огромную работу. Ему приходилось действовать примитивными методами, но зато успех был обеспечен. Ян показывал Кириллу какой-нибудь наиболее часто встречающийся знак на слюдяной пластинке и не отступал до тех пор, пока не становилось ясным его значение. Забавно было смотреть на них.

Полли не уставал потешаться над муками Яна. Чтобы объяснить какое-нибудь абстрактное понятие, филолог устраивал целые представления глубоко дышал, притворялся уснувшим, мертвым, больным, делал вид, что ест или работает… Кирилл смотрел на него широко открытыми глазами и изо всех сил старался понять, чего от него хотят…

— Если так будет и впредь продолжаться, — говорил Полли, — то с окончанием этого дела наступит конец и некоему польскому филологу.

Но Ян был неутомим. Он записывал голос Кирилла, пытался ему подражать, целыми часами упражнялся в произношении того или иного звука, пока наконец не одолевал его. Остальное было легче. Скоро электронная машина систематизировала все основные знаки.

Например, волнистая линия была основным элементом знаков, обозначавших воду, море, реку, дождь и все, относящееся к воде.

Итак, однажды вечером электронный мозг перевел содержание первой слюдяной пластинки. Разумеется, перевод нуждался в осмыслении, во многих местах он был лишен всякой логики, но все же это было первым проникновением в цивилизацию чужой планеты. Эта пластинка сообщила нам о людях, которые живут в большом населенном пункте. Им грозила опасность. Слова «страдание», «болезнь», «мука», «тоска» встречались здесь особенно часто, слово «смерть» — тоже. Затем следовало географическое описание нашего острова, говорилось о местном населении, о пустынной равнине, об одном мальчике…

— Это что-то вроде дневника, — сказал Полли.

— Верно, — согласился Ян, — но среди пластинок есть немало исписанных другой рукой.

— И о чем в них говорится? — спросил я.

— В них дается описание самых различных заболеваний, — сказал Ян. — Покойный, очевидно, был врачом.

— Или ипохондриком, — вставил Полли.

— Ты почти прав, Полли. Он, действительно, жил угнетаемый страхом, он боялся только одной болезни — кори. Из-за нее он и бежал сюда, на остров. Он искал здесь спасения, но нашел свою гибель.

— И обо всем этом он пишет на слюде? — не поверил Полли.

— Нет, разумеется. Некоторые вещи мне объяснил Кирилл. В стране, где жил этот пришелец, свирепствовала эпидемия, и он бежал сюда. С ним было еще несколько человек. Одни умерли, двое вернулись обратно.

— Значит, лодки уже нет, — разочарованно произнес Александр.

Полли махнул рукой.

— Хватит с твоими лодками. Только об этом и говоришь.

— Надо же нам как-то добраться до континента.

— Придумаем что-нибудь, Саша, не горюй, — сказал я.

На следующее утро Роберт разбудил меня.

— Доктор Нордстен, вы командир этого корабля или нет?

— В чем дело?

— Где Саша с Яном? — возмущенно продолжал Полли.

— Откуда я знаю.

Оба приятеля исчезли. Их не было ни на корабле, ни в окрестностях. С ними исчез и Кирилл.

— И это называется дисциплина! Каждый делает, что ему вздумается, — ворчал физик.

Напрасно мы ждали их возвращения. Спустя два часа Полли заявил:

— Не разрешите ли вы своему единственному верному члену экипажа позавтракать? Я не в состоянии ждать их до завтрашнего дня.

Мы пошли в столовую. Там на столе лежала записка: «Ушли к морю. Вернемся через неделю. Не волнуйтесь за нас. Александр.»

— Ага! — вспыхнул Полли. — Одни будут загорать на пляже, а другие сторожить эту груду лома. Недурно! Теперь ты видишь, что я был прав, когда говорил, что все славяне поначалу анархисты! — И он разразился целой речью о дисциплине и обязанностях экипажа.

— Давай не будем по крайней мере отрицать, что эта разведка необходима, и ее давно надо было уже предпринять, — сказал я.

Физик только махнул рукой и ушел в свою кабину.

Очевидно, он по-настоящему рассердился. За целых два дня не вымолвил ни слова, а потом раскричался:

— Если хочешь знать, я тоже хотел пойти к морю.

Я как раз собирался предложить такую вылазку. Откуда я мог знать, что они учинят такое безобразие! Чтоб они натерли себе мозоли на пятках!

— Роберт, ты ребенок, самый настоящий ребенок! — сказал я.

— Возможно, дорогой, возможно… Даже больше, я невинный младенец…

— Вместо того чтобы томиться и негодовать, займись каким-нибудь полезным делом! Тогда и время пролетит незаметно.

— Какой мудрый совет! — прорычал Полли и снова надолго умолк.

21 ноября

Наступил вечер восьмого дня с тех пор, как Александр с Яном ушли к морю. Мы уже начали тревожиться. Полли целый день что-то чертил на листках блокнота и был в мрачном настроении. Когда я спросил его, что он делает, он ответил, что составляет ребус для туземцев. И только я решил сцепиться с ним — просто так, чтобы рассеяться, — снаружи послышались голоса Яна и Александра.

— Я обижен на них, запомни это! И не желаю их видеть, — сказал Полли и направился в свою кабину, но проходя мимо люка, вдруг остановился.

— Кретины, чокнутые бродяги, блуждающие кванты… — восторженно ругался питомец Кембриджа.

Усталые, потные и довольные, Александр и Ян поднялись в звездолет. Следом за ними вошел Кирилл.

— Анри, ты сердишься? — спросил с виноватым видом Саша.

Я нахмурился.

— Об этом после. Сначала расскажите о вашем путешествии… Ян, что у тебя с ногой?

Ян усмехнулся.

— Пострадал.

— Это его «заяц» укусил.

— Жаль, что он совсем тебя не сожрал, — желчно пошутил Полли, — но, очевидно, ты не пришелся ему по вкусу.

— Очевидно, — согласился Ян. — Эта тварь обладает такими зубами, которым может позавидовать любой крокодил на Земле. Когда мы шли, я споткнулся, провалившись одной ногой в какую-то яму. Я почувствовал, что наступил на что-то живое, и в следующую секунду взвыл от боли. Признаться, здорово он меня тяпнул. Животное выскочило из ямы и побежало. Саша было погнался за ним, но…

— Но не посмел, — шутливо подхватил Александр. — «Заяц» остановился и так улыбнулся мне, оскалив пасть, что у меня поджилки затряслись.

— Погоди, не может быть, чтобы это был хищник, — сказал я.

— Грызун, судя по всем признакам, в том числе по следам, которые он оставил своими когтями на ногах Яна. Только очень крупный. В его норе мы нашли ту самую «картошку».

— Анри, — сказал Полли, — отметь в своем дневнике, что на планете обитают грызуны, которые питаются картофелем и филологами!

— Ты утратил всякое чувство меры, — сказал ему Александр.

Полли хотел было возразить, но, кто знает почему, воздержался и только сказал:

— Ладно. Расскажите теперь о море! Видели вы его вообще?

— Да. Признаться, не напрасно прошли мы столько километров. Когда мы подходили к морю, Эпсилон садился… Нет, это не был закат… Мне казалось, что небесное светило медленно сгорает, погружаясь в воду. Все небо пылало. А море словно застыло… Оно походило на расправленный метал!..

— Предчувствую, что теперь нам продекламируют какое-нибудь стихотворение Лермонтова, — пробормотал Полли. — А лодки, лодки там есть, спрашиваю я вас! Теплоходы, атомоходы, танкеры? Я англичанин, господа, и меня прежде всего интересует судоходство как экономическая деятельность.

— Успокойся, Полли! Есть лодки — сказал Ян. — Есть, разумеется, и люди, которым эти лодки принадлежат.

— Целое племя! — заметил Александр.

— Они несколько отличаются по образу жизни от наших друзей, — продолжал Ян. — Живут в глиняных хижинах. Язык их подобен языку здешних жителей, верно, Кирилл?

Сидящий тихо в уголке мальчик что-то сказал в ответ на своем языке.

— Ага, теперь мне все сразу стало ясно, — пошутил Полли.

— Впрочем, как Кирилл очутился с вами? — спросил я.

— Мы его не звали, он сам догнал нас к вечеру первого дня пути. Узнал, что мы отправились в дорогу, и сразу же последовал за нами, чтобы нам не было скучно.

Полли погладил Кирилла по голове.

— Ну, и что было дальше?

— Самым интересным было то, — заговорил Александр, — что жители прибрежного поселка знали о нашем приближении и вышли встречать нас. Они так же обладают телепатическими способностями, но, несомненно, более развиты, чем здешние жители.

— Еще бы, ведь они жители морской державы… — заметил Полли.

Не обращая на него внимания, Александр продолжал:

— Главное их занятие — рыболовство. Рыбу они едят сырой, мелко изрубленной, хотя она не больше моего мизинца. Надо сказать, рыбешка эта очень вкусная.

— Наверное, есть и крупная рыба, — предположил я.

— Есть, конечно, но они предпочитают ловить мелкую. Видели мы там голову какого-то морского чудовища, которая торчит на столбе, установленном на площади поселка. Очевидно, они поклоняются ей. На Земле такого чудовища нет. Голова у него совсем плоская, без глаз. Рыбаки рассказывают, что живет оно на страшной глубине… Лодки рыбаков сделаны из кожи разных морских животных и ветвей деревьев…

— Деревьев?

— Да, совсем забыл… Ближе к морю климат становится значительно мягче, и растительность там богаче, чем здесь. Деревья, правда, низкоствольные, но с толстыми крепкими ветвями, которые переплетаются самым невероятным образом.

— Эти деревья хвойные?

— Хвойные. Но иголки у них очень длинные, в два-три раза длиннее, чем у наших елок. Стоит сделать зарубку, как она начинает сочиться смолой лилового цвета, которая очень быстро застывает, становясь совсем твердой, как камень. Жители побережья используют эту смолу для самых различных целей. Например, они покрывают ею кожу, которыми обтянуты деревянные остовы лодок, и кожа приобретает удивительную прочность.

— А как, по-твоему, Саша, можно ли на этих лодках добраться до материка?

— Мы думали об этом, Анри. И решили, что нам надо соорудить катамаран.

— Что соорудить? — не понял Полли.

— Катамаран, жалкий потомок пиратов! Это такое судно, которое не может опрокинуть даже штормовая волна. Жители островов Тихого океана пользовались катамаранами еще до потопа. Надеюсь, что и ты сумеешь разобраться в устройстве этого простейшего судна. Ведь ты, кажется физик, и я предполагаю, обладаешь кое-какими познаниями о центре тяжести и равновесии.

Полли насупился.

— Откажитесь-ка вы от этой затеи, — сказал он. — Такая прогулка по морю вряд ли окажется приятной. Я не могу представить себе людей нашего века в роли потерпевших кораблекрушение или страдающих морской болезнью. Сидите лучше здесь и попивайте чай с нашими добрыми туземцами. Кто знает, может, через некоторое время Яна изберут жрецом, и тогда у нас будет свой человек в правительстве.

— И это говоришь ты, правнук славных британских мореплавателей!

— Всему свое время, дорогой Саша.

— Неужели ты мог бы отсиживаться здесь, зная, что люди умирают там от эпидемии? — резко спросил Ян, который принял все сказанное всерьез.

Физик засопел.

— Бедный старый Роберт перед трибуналом иезуитов!.. Ладно, едем! Но в следующий раз я не позволю вам сесть на какую-нибудь другую неведомую планету, если вы предварительно не опрыскаете ее карболкой! А Кирилла мы возьмем с собой?

— А почему бы нет, — ответил я, — переводчик всегда нужен.

— Ну тогда нам осталось только украсить себя соответствующей татуировкой, чтобы мы стали похожи на настоящих морских волков, — засмеялся Полли.

Мы решили отправиться в путь через два дня. Мы не знаем, что нас ждет, какие опасности подстерегают нас. Но это нас не пугает. Мы должны выполнить свой долг. Мы уверены, что справимся с эпидемией. Сначала возьмем для сыворотки кровь у здешних жителей, а потом — у тех, кого мы первыми вылечим на континенте.

Мы отправляемся к этим людям не только чтобы спасти их от ужасной болезни. Есть у нас и другая цель. Мы хотим поделиться с ними горьким опытом наших прадедов и нашими знаниями. Хотим помочь им проникнуть в тайны природы, ускорить их прогресс…

Полли заявил, что по прибытии на континент он первым делом подвергнет экзамену всех тамошних профессоров. Если окажется, что знаний у них меньше, чем первоклассников на Земле, то он всех их уволит. Кроме того, он написал заявление, в котором требует, чтобы в первом же городе, куда мы придем, лучшее здание было предоставлено в распоряжение физико-математического факультета. Если же Ян обещает вести себя прилично, добавил Полли, он согласен отвести ему одно из помещений для занятий филологией…

23 ноября

Над планетой снова опустилась ночь, наша последняя ночь на звездолете. Все приготовлено для похода.

Туземцы нам помогут донести до берега моря те вещи, которые мы решили захватить с собой — это различные инструменты, одежда, пища. Мы берем с собой и оружие на случай встречи с какими-нибудь чудовищами…

Завтра утром мы двинемся в путь…

Дядя Андри взглянул на часы и отложил в сторону дневник.

— Ого, как мы с тобой засиделись! Дедушка может приехать каждую минуту.

— Ты знаешь, я боюсь его! — сказал Юли.

— Напрасно! Только не показывай виду, что знаешь о дневнике?

— А как же тогда мы…

— Поспешностью мы испортим все дело, мой мальчик, поверь мне! Профессор Северин — тертый калач, если он догадается, все пропало.

— А почему все-таки он прячет дневник? — спросил Юли. — Ведь ему этого никто не простит, так и знай. Это… это…

Дядя Андри нахмурился.

— Не спеши никогда осуждать человека, Юли. Я и сам в недоумении, но нужно сначала выяснить причину его поступка.

Дядя Андри сунул тетрадь в металлическую коробку и направился к двери.

— Пойду положу дневник на место.

— Не забудь про зеленую лампочку, — напомнил Юли.

Юли остался один. Он напряженно размышлял, как ему поступить. Что скажут его друзья и товарищи, когда обо всем узнают? «Вот, скажут, внук того профессора, который столько лет прятал дневник!» Нет, он не перенесет такого позора. Но в таком случае не лучше ли, чтобы все осталось тайной?..

Но тогда никто не узнает, что экипаж звездолета попал в беду на неведомой планете, что он надеется на помощь с Земли! Почему дядя Андри говорит, что надо подождать и разобраться в причине такого поступка дедушки? Ведь время не ждет. Надо спешить на помощь…

Мальчик понимал, что он должен принять очень важное в своей жизни решение. Но это нелегкое дело, не то что разыгрывать техника телевидения или домашнего робота Томми… Юли чувствовал, что в нем произошла какая-то перемена, что он словно вырос, что он уже не прежний легкомысленный мальчишка. Не это ли взрослые называют «возмужанием».

Юли соскочил с постели и подбежал к зеркалу.

— Не заметно, чтобы я вырос, — сказал он себе, приподнявшись на цыпочки.

Он нахмурился, откашлялся и заговорил:

— Профессор Северин… вы скрыли дневник…

Фу, какой тоненький голосок! Он изо всех сил старался говорить басом, но ничего не выходило. Дядя Андри говорит — «Каждому овощу свое время». Мальчик задумался. Что именно означает эта поговорка?

Когда настанет это время? И откуда он узнает, что оно наступило?.. Потом Юли вспомнил о мальчике с планеты и вздохнул. Вот счастливец! Сколько его ждет интересных приключений!.. А он… сидит целыми днями дома…

Вдруг он подумал, а что если дядя Андри не посмеет ничего сказать отцу?.. Ну, просто пожалеет его?..

— Тогда скажу я! — воскликнул мальчик и сжал кулаки.

— Что ты скажешь?

Юли вздрогнул и обернулся.

В дверях стоял высокий, совсем седой человек. Лицо его было строгим, брови нависали над глазами. Юли всегда испытывал робость в присутствии дедушки. Его пронзительный взгляд, скрипучий голос и резкие движения просто завораживали мальчика. И сейчас, в эту минуту, Юли показалось, что взгляд серых глаз дедушки пронизывает его насквозь.

— Ты уже приехал? — растерянно промолвил он. — Ты прилетел на звездолете?

— В карете! — буркнул дедушка и уже мягче добавил: — Подойди же ко мне! Что ты так на меня смотришь?

Юли подошел к нему, опустив голову.

— Ты что, опять захворал?

— Я уже поправился.

— Эх, не мальчишка, а какое-то тепличное растение. Я сто раз говорил об этом твоему отцу, но, по-моему, вакуум и тот скорее способен усвоить добрый совет, чем он.

Юли молчал.

— Где они?

— Кто?

— Обитатели этого дома.

— Здесь только дядя Андри.

— Ого! — профессор еще больше нахмурил брови. — Значит, уже примчался. Не думал я, что ему удастся так быстро все уладить.

Юли не понял, о чем он говорит, но решил не задавать лишних вопросов.

— Что нового на Луне? — спросил он, чтобы как-нибудь поддержать разговор.

— Ничего особенного! — ответил профессор Северин, тяжело опускаясь в кресло. Юли снова почувствовал на себе его испытующий взгляд.

— Ты сегодня какой-то странный…

— Нет, ничего… — запинаясь, ответил мальчик, чувствуя, что краснеет.

В эту минуту в комнату вошел дядя, и Юли с облегчением вздохнул.

— С приездом, отец!

— Значит, воспользовавшись моим отсутствием, вы действовали? — вместо ответа сказал дедушка.

Юли в испуге сделал шаг назад. Неужели дедушка обо всем догадался и сейчас раскричится. Но тот удивленно взглянул на внука и воскликнул:

— Что творится с этим ребенком, просто не узнаю его?

— Ты устал, отец, может быть, поэтому все кажется тебе каким-то странным, — сказал дядя Андри.

— Так вот, о деле… — продолжал профессор. — Вы на ложном пути, пусть это будет тебе известно. Напрасно тратите силы и время…

Дядя Андри покачал головой.

— Мы убеждены в обратном.

— О чем я весьма сожалею. Ваша теория — это заблуждение, чушь…

Юли насторожился.

— Это не только твое мнение, — спокойно сказал дядя Андри. — У нас есть и другие противники.

— Слава богу, что на свете еще не перевелись умные люди, — заявил дедушка. — Ваша теория сходства — просто пустые бредни. Нет никаких фактов, которые говорили бы в ее пользу.

— Нет, есть! — невольно воскликнул Юли. — И ты сам это знаешь!

— Тебе следовало бы молчать, когда взрослые разговаривают. Невоспитанный мальчишка! — рассердился профессор.

Он повернулся и вышел, хлопнув дверью.

Биолог укоризненно посмотрел на Юли.

— Ведь мы же условились с тобой…

— Я не вытерпел, — сказал мальчик. — До каких пор он будет всех обманывать?

— Эх, Юли, Юли!.. — сказал дядя Андри и тоже вышел.

Юли снова остался один. Он попытался успокоиться, не думать о случившемся, но не мог. Надо было что-то предпринять. Он убедился теперь, что дядя Андри не посмеет сказать профессору правду. Наверно, боится его. А время идет, Анри Нордстен, Александр, Ян и Полли напрасно ждут помощи… Нет, надо что-то предпринять… Юли чувствовал, что вот-вот расплачется.

Только этого не хватало. Глаза его гневно засверкали.

Он решился!..

Мальчик оделся и тихо вышел из комнаты. В гостиной никого не было. Кругом царила полная тишина.

Быстрым шагом он направился на верхний этаж. В коридоре мальчик снова огляделся и подошел к двери кабинета. Нажал ручку, дверь бесшумно отворилась.

В кабинете было темно. Мальчик шмыгнул к креслу и спрятался за ним.

Мало-помалу Юли начал различать предметы.

Взгляд его остановился на черном несгораемом шкафу.

Ему показалось, что зеленое око шкафа смотрит прямо на него… Вдруг он вздрогнул — в коридоре послышались тяжелые шаги. Дверь открылась, вспыхнул свет.

Профессор Северин подошел к письменному столу, сел в кресло и процедил сквозь зубы слова, от которых у Юли волосы на голове встали дыбом:

— Никогда не прощу этому сумасброду Роберту Полли. Да и мой дуралей хорош…

Несколько минут профессор сидел неподвижно, потом глубоко вздохнул и посмотрел на несгораемый шкаф.

Лицо его оживилось. Он выдвинул один из ящиков стола, достал зеленую лампочку, ввинтил ее в настольную лампу, запер дверь и погасил верхний свет. Что-то щелкнуло. Тогда профессор снова включил освещение и направился к черному шкафу…

— Стой! — воскликнул Юли.

Профессор вздрогнул и повернулся к нему.

— Ты что здесь делаешь? А ну, пошел вон!

— Я не уйду! — сказал Юли.

Профессор с грозным видом шагнул к нему. Юли похолодел, но не двинулся с места. Глядя дедушке прямо в глаза, он сказал:

— Что ты прячешь в этом шкафу?

— Зачем тебе знать это? — смущенно спросил профессор.

— Я хочу знать правду! Это очень важно!

— Никто не имеет права совать нос не в свое дело! — вспыхнул профессор.

— Но ты поступаешь нечестно! Нечестно! Нечестно!

— Слушай, малыш, уж не думаешь ли ты, что я должен давать тебе отчет в своих поступках? А ну, быстро иди спать!

— Я не уйду отсюда, пока не узнаю правды!

— Ну, это уж слишком. Я, которому стукнуло уже девяносто семь, должен отчитываться перед внуком. — Дедушка залился смехом. — Нечего сказать, дожил!

— Да, — твердо произнес мальчик, — я хочу знать, что ты прячешь в шкафу!

— Ну, хорошо! — сдался профессор. Он взял внука за руку, подвел его к несгораемому шкафу и, распахнув дверцу, сказал: — Смотри. Вот это — коньяк, это — шампанское, а это называется водка. Есть здесь еще вермут и анисовка… Вы что предпочитаете, мой любознательный друг?

Юли смотрел и не верил своим глазам. Шкаф был полон бутылками… Одними бутылками!..

— Ты и в самом деле, кажется, немного не того, — озабоченно сказал профессор. В ту же секунду Юли бросился к двери.

— Подожди! — остановил его дедушка. — Заперто!

Он подошел к двери и отпер ее. Затем, глядя вслед внуку, проворчал себе под нос:

— И я тоже хорош! Чего было таиться на старости лет! Вот мальчишка и вообразил бог знает что…

Юли сбежал по лестнице. В вестибюле он столкнулся с матерью, но даже не взглянул на нее. Он вышел во двор. В глубине сада светились окна маленького флигеля, в котором обычно останавливался дядя Андри.

У двери флигеля Юли замер осененный какой-то мыслью. Затем он, тихо ступая, подошел к окну, и привстав на цыпочки, ткнулся носом в стекло. Дядя Андри сидел за столом и что-то писал в той самой тетради, в дневнике космонавта Нордстена! У Юли перехватило дыхание, и все поплыло перед глазами. Он повернулся и побежал домой. Увлеченный своим занятием, дядя Андри ничего не видел и не слышал, он сочинял новую главу дневника!..

Расстроенный, испытывая чувство огорчения и обиды, Юли вошел в свою комнату, запер дверь и бросился на постель…

— Юли, открой! — послышался за дверью голос его матери.

Но мальчик даже не пошевельнулся.

— Юли, открой, пожалуйста! — раздался через некоторое время взволнованный голос дяди Андри.

Уткнувшись лицом в подушку, Юли дал волю слезам…

Все, чем он жил эти дни, оказалось выдумкой. Не было ничего, ничего… Ни планеты, ни смелых астронавтов, которых он успел полюбить. Отданный этим людям уголок его сердца теперь вдруг опустел… Ни дневника, ни тайны. Мир снова сделался скучным, обыкновенным. Чтобы позабавить его, пока он болел, дядя Андри придумал целую историю. И как ловко все придумал! Но разве он не знает, как это плохо — играть чужими чувствами? Если бы он знал, то, наверное, не сделал бы этого. Самый красивый обман опять-таки остается обманом…

Юли перестал всхлипывать и повернулся на спину.

Может быть, так даже лучше — нет никакой планеты, не было никакой экспедиции, никто не умирает от страшной болезни. Дедушка не совершил ничего предосудительного. Напрасно он негодовал на него…

Юли так и не вышел из комнаты, он уснул. А когда проснулся, было уже светло.

— Юли!

Мальчик отпер дверь и обнял маму. Она ласково погладила его по голове. И он еще крепче прижался к ней, на душе у него было легко. От вчерашнего грустного настроения не осталось и следа.

— Включи телевизор, сейчас очень интересная передача, — сказала мама.

Юли капризно поморщился.

— Не хочу!

— Напрасно, — заметила мама и нажала кнопку. — Вот, смотри!

Юли рассеянно взглянул на экран.

— Дорогие зрители, мы находимся на космодроме Титания, откуда передадим вам интервью с членами космической экспедиции. Через несколько часов начнется первый в истории полег за пределы нашей Солнечной системы. Экспедицию возглавляет известный биолог Андри Северин.

Юли почувствовал, что ему становится жарко.

— В экспедиции участвуют также английский физик Роберт Полли, известный русский астронавт-пилот Александр Романов и еще один, необычный в составе экипажей космического корабля, специалист — польский филолог Ян Разумовский…

Ноги у Юли подкосились, и он опустился в кресло.

— Цель экспедиции — достичь планетной системы звезды Эпсилон в созвездии Эридана для проверки поддерживаемой Андри Севериным теории сходства… Согласно этой теории, которая, впрочем, все еще является гипотезой, на одной из планет в системе Эпсилона должна существовать жизнь, подобная земной, и даже (обратите внимание, дорогие зрители!) ученые допускают, что там живут люди, такие же, как мы с вами. Мы спешим вам сообщить также, что сегодня, по предложению экипажа, состоялось заочное крещение планеты. Она будет носить имя Юлиус…

— Мама, ты слышишь? — воскликнул Юли и бросился в объятия матери.

— А теперь, дорогие зрители, вы увидите самих астронавтов. Разрешите представить вам Роберта Полли, физика из Кембриджа.

На экране появился очень высокий молодой человек с чуть вздернутым носом и веселыми глазами. На лице его играла улыбка.

— Да, если не ошибаюсь, то это именно я, уважаемые зрители. Чувствую себя отлично. Если вы интересуетесь моей персоной, то я должен отметить прежде всего, что люблю чай, люблю до известной степени физику и фельетоны. Мне не хотелось бы огорчать вас известием, что через несколько дней выйдет из печати сборник моих юмористических рассказов. Однако я вынужден это сделать, чтобы вы поняли, почему я так спешу покинуть эту планету… Если среди зрителей находится мальчик по имени Юли Северин, то я прошу его принять мой привет. Как ты себя чувствуешь, Юли? Все в порядке, не так ли?

Затем на экране появился широкоплечий светловолосый богатырь, с добродушным, открытым лицом.

— Скажите нам, пожалуйста, — обратился к Александру Романову диктор, — сколько космических полетов совершили вы до сих пор?

Пилот улыбнулся.

— Все они не идут ни в какое сравнение с предстоящим полетом. Однако я уверен в успехе, потому что у нашего звездолета надежная конструкция. И экипаж у нас дружный. А что еще нужно для такого путешествия?

— Что вы скажете нам о себе?

— Только то, — снова улыбнулся Александр, — что я научился плясать «русскую». По мнению Полли, на планете Юлиус возникнет необходимость сплясать именно «русскую». Так что пришлось научиться!

Александра сменил на экране худощавый блондин с крупными, словно высеченными резцом, чертами лица.

— Филолог Разумовский, — представил его диктор. — Что вы скажете нашим зрителям?

Ян с флегматичным видом пожал плечами.

— Я неважный оратор и не могу соперничать с Полли. Кстати, у него есть текст замечательной речи, с которой он намерен обратиться к первому встреченному нами насекомому планеты Юлиус…

— Как вы чувствуете себя перед полетом?

— Как? — Ян чуть заметно усмехнулся. — Как мышонок в телевизоре.

Диктор засмеялся, Ян же, воспользовавшись этим, отошел в сторону.

Вот он и дядя Андри. Он шагнул вперед и обращаясь к диктору, начал:

— Мои друзья уже рассказали об экспедиции и экипаже… Не разрешите ли вы мне несколько отклониться от темы? Нас, вероятно, слушает и видит сейчас один мой друг, перед которым я чувствую себя несколько виноватым.

— Ну, разумеется, товарищ Северин!

В голосе дяди Андри чувствовалось сдержанное волнение.

— Юли, ты уже знаешь все. Прости мне шутку, которую я себе позволил. Но теперь ты уже, наверно, понял, что это не было только шуткой. Я рассказал тебе, в сущности, о том, что, может быть, ожидает нас. Я верил во все, о чем рассказывал, вот почему это нельзя назвать обманом. Ради увлекательности рассказа я местами приукрасил его, но, надеюсь, ты простишь это мне. Мы теперь не увидимся с тобой очень долго. Когда мы вернемся, ты будешь уже взрослым — большим, умным и сильным. Тогда мы продолжи наш разговор. И я напомню тебе о мальчугане, который со слезами на глазах слушал о том, что произошло на неведомой планете. И я уверен, что ты и тогда не устыдишься этих слез. До свидания, мой мальчик!..

Экран погас.

— До свидания, дядя! — всхлипнул мальчик.

— Перестань! Чтобы я больше не слышал этих звуков! Мало того, что мой сын задался целью опровергнуть теорию собственного отца, так мне еще приходится слушать рыдания внука!

Профессор Северин стоял в дверях, изо всех сил стараясь казаться сердитым и строгим, что ему плохо удавалось…

Иван Серафимов

Предупреждение

Миг не знал, почему эту планету назвали Совестью Вселенной. Никто не смог достаточно ясно объяснить ему, откуда взялось это название, почему с этой планетой связано такое множество загадок, а самое главное — почему оттуда не вернулось несколько экспедиций.

Последнее вызвало множество толков, поднялся страшный шум. Выдвигались гипотезы, согласно которым эта планета становилась чуть ли не ключом к смыслу человеческого познания, к будущему рода человеческого, его началу и концу. Разумеется, все они не имели под собой никакой почвы. Но тем не менее в конце концов вверх взяли те, кто не боялся риска, был одержим жаждой познания и ради ее утоления готов был принести себя в жертву.

Миг изо всех сил старался припомнить все постыдные поступки, совершенные им в детстве. Выпавший из гнезда птенец, которого он подобрал в лесу и принес во двор, заросший травой и диким щавелем, обнесенный кустами малины и фруктовыми деревьями. Он связал птенца бечевкой, часы пленника были сочтены…

Что еще? Умерщвленные булавкой бабочки в его гербарии, который он выкинул пару лет назад, сорванные и тут же брошенные цветы, пчела, растоптанная на цементной площадке перед домом, муравьи, которых он топил в извилистых трещинах почвы, таская воду ладонями.

Он иронически усмехнулся своим мыслям, но в следующую же секунду подумал, что бесконечно выискивать грехи в собственной жизни — это не меньшая гнусность, чем копаться в чужом белье. Нельзя отрекаться от собственного я, вступая в сражение с таинственными силами этой планеты, внушающими странные мысли. Он взял себя в руки. На молодом лице, отмеченном печатью раннего возмужания, появилась улыбка.

Красота — это емкое слово определило все его чувства, пронзило сознание и зазвучало в нем с того самого момента, когда он ступил на мягкую, податливую почву этой загадочной планеты. Красота как материя, чувство, дыхание, движение, как начало и конец. Она как бы рождалась и умирала в бесконечном цикле превращений, подчиняя себе всё сущее. Миг ощущал эту красоту всеми фибрами своего тела, раньше он и мысли не допускал, что ее можно почувствовать физически. Все тело блаженно вибрировало, медленно погружаясь в ласковый омут, безграничное спокойствие почти парализовало деятельность сознания. Именно тогда он впервые испытал безотчетный страх. И одновременно дурманящее чувство счастья. Он знал, что такого счастья могло бы хватить на всю жизнь и что чувство это никогда не повторится.

Он был слишком молод, почти ребенок. Его настойчивость и простодушие оказались решающими факторами, чтобы выбор пал на него, чтобы именно его отправили исследовать Совесть Вселенной — планету, где бесследно исчезло несколько экспедиций. На самом же деле планета эта была материализованным безумием всепобеждающей красоты, красоты в таких формах, в которых она не существовала нигде больше или по крайней мере не позволяла осмыслить себя человеческому разуму.

«Нет ничего страшнее красоты!» — подумал Миг и сам удивился парадоксальности пронзившей его мысли. Красота вокруг него вела свое победоносное наступление. Красота была разлита в самом пространстве, он видел ее в облаках, находил в воде и в травах.

Она давила на него всей своей тяжестью. Он был единственным, кому она демонстрировала сейчас свою бренность и вечность, она бередила ему душу, заставляя ежесекундно думать и тут же забывать о ней. Ни у кого на свете не хватило бы сил сопротивляться ее напору. Душа его немела от восторга и счастья, когда он видел, как на его глазах преображается пространство.

Как только он задумывался об этом, вокруг него всё менялось, начинало переливаться новыми причудливыми красками. Коричневая почва под ногами становилась белее снега, облака трогала позолота, деревья наряжались в голубую листву.

Красота рвала его на части. И что самое удивительное — каждую секунду преображалась. Ни одна тычинка, ни одна частичка пыльцы нив одном цветке не оставались такими, какими они были мгновение назад. Всё вокруг успевало измениться тысячи, миллиарды раз, но общая гармония не была нарушена ни разу. Красота рождалась из самых простых и вечных вещей — из света и теней, воды и суши, облаков и деревьев, травы и камней. С каждой минутой ему, опустошенному счастьем, становилось все труднее созерцать, осознавать, чувствовать эту красоту. Тело его извивалось, как горячая спичка, не расставаясь ни с рассудком, ни с восхищением, рассыпалось в прах, который мог бы развеять ветер, чего он уже тысячу раз пожелал себе за это время.

И потом тоже…

Он вдруг догадался, что в любом изменении пространства, в самом воздействии на него красоты присутствует что-то, что шло от него самого. Что его мысли, движения, чувства преображают поля, пастбища, горы, водоемы. Он участвовал в создании красоты, и та без промедления обрушивала на него свою страшную месть. Она сковывала его тело, слепила глаза, проникала в легкие, вызывая удушье, добивалась полной победы над ним.

Внезапно Миг вспомнил, зачем он на этой планете…

Перья жар-птицы померкли в его глазах…

Теперь Миг хорошо понимал, что случилось с теми, кто побывал на этой планете задолго до него…

Над мягкими очертаниями холмов возникло сияние…

Ножом резанула мысль — бежать! Возникло щемящее чувство страха и одновременно какой-то вины…

Появившиеся в небе птицы с каждым взмахом крыльев удваивали свое число. Из одной птицы рождались две, затем их становилось четыре, восемь… С каждым взмахом крыла птица словно отрывала от себя половину.

Он стоял онемевший, ладонью придерживая рвущееся из груди сердце. Ему хотелось остановить дыхание, чтобы в легкие не врывалась красота здешней жизни, причинявшая острую боль.

…Целое облако одуванчиков пало к его ногам. Они мгновенно прорастали, начинали цвести, роняли пух.

То же происходило с другими растениями рассыпавшимися вокруг.

В груди бешено колотилось сердце. Казалось, оно вот-вот разорвется. Изо всех сил он прижимал его рукой, боясь, что оно вырвется наружу.

К горизонту поплыли алые облака…

Могучие деревья, покивав кронами, медленно оторвались от земли — он услышал треск вырываемых корней, шум осыпающейся земли. Деревья плавно поднимались все выше и выше. Стаей птиц они поплыли по небу, удаляясь в бесконечность. Наконец они превратились в черные штрихи на небосводе, в стаю распуганных ураганом чаек. Тени их метались по земле, преображая все, на что они падали, заставляя сиять или меркнуть, а красота нарастала лавиной, словно накапливалась в пространстве, сама себя засыпала сугробами и вырывалась из-под них еще более могущественная и неотразимая…

Миг понимал, что все это леденит его кровь, не дает дышать, парализует волю. Огромным грузом давит на тело и душу. Разрывает его на части и по кусочкам снова собирает. Обрушивается на него и на все вокруг, чтобы в который раз показать свою яростную силу.

В одно мгновение от земли оторвались цветы и травы, бледные, только что выпрямившиеся молодые саженцы. Тучей они взмыли в вышину и заслонили собой небосвод.

Всё пришло в движение, непрестанно менялось, куда-то летело, мучительно расставаясь с землею, чтобы потом, коснувшись ее своей тенью, превратиться во что-то иное, засиять новой красотой.

Красота продолжала скапливаться, казалось, она насытила собою до предела весь воздух, непрерывно порождая себя из каждой своей частички.

Если он не вырвется из ее тисков, его ждет смерть.

Красота граничила с ужасом. Каким бы молодым и здоровым ни было его сердце, долго ему не выдержать.

Красота планеты обладала такой властью над ним, какой никогда не могли добиться ни стихи, ни шедевры живописцев. Первичная, дикая и беспощадная, она соборным колоколом звучала в каждой клетке его тела, ее эхо отдавалось в нем до тех пор, пока новая тема или мотив не заставляли закипать кровь в жилах, а барабанное биение сердца не начинало уводить его к началу или концу всего сущего.

Калейдоскопом его чувств и мыслей управляла чья-то капризная рука, но как бы своенравна она ни была, из разрозненных фрагментов неизменно складывалась прекрасная и вполне завершенная картина, полная света, красок, голосов и звуков.

Красота продолжала свое наступление. Он закрыл глаза. Для верности до боли прижал их ладонями, чтобы ничего не видеть. Тогда в ушах усилились звуки падающей воды, капли которой шумно скатывались со стен каменных пещер, сливаясь с нежным стрекотом кузнечиков в полях, складываясь в простую и полную неги мелодию. Раскачивающиеся на ветру колокольчики принимались нашептывать ему свою песню. Он был близок к умопомрачению…

Он должен был вырваться из плена. Должен вернуться на Землю и предупредить людей.

Долго ему не продержаться. Каждая минута промедления грозила гибелью.

Острым камнем он распорол себе руку, надеясь, что боль вернет ему ощущение реальности, заставит забыть о красоте, поможет найти выход. Алая струйка медленно стекала на землю. Капли крови падали на теплую землю. Листья деревьев пожелтели, словно их опалил пожар, но не осыпались, как при наступлении осени.

Боль не вернула его к реальности, не пришла на помощь. Красота и не думала отступать, она нисколько не померкла. Он был не в состоянии остановить или хотя бы замедлить ее наступление. Она не собиралась сдаваться, намереваясь атаковать его до тех пор, пока бешеное биение сердца, приступы вызванного волнением удушья, спазмы счастья не доконают его окончательно. Его беззащитное, подобно только что вылупившемуся птенцу, сердце сжималось от страха перед стихией красоты материального мира.

Красоту нельзя уничтожить, как невозможно уничтожить пространство, время и мгновение. По крайней мере такую красоту, как эта, — всесильную, как само творчество. Она неизбежно возродится где-то и подчинит себе все вокруг. Миг понял, что бессилен замедлить ее шествие. Он больше не мог бороться с потрясением, не мог противостоять ее натиску.

И тогда огромным усилием воли он, стиснув зубы, принялся терзать собственное тело (единственное, что в какой-то мере было еще подвластно ему и одновременно являлось частью царившей вокруг красоты), стал наносить себе раны. Это было невыносимо трудно, хотя боли он не чувствовал. Просто каждое его движение, каждый взгляд рождал новую еще более яростную красоту, освященную каким-то глубоким смыслом. Миг понимал, что он сам, истекающий кровью и израненный человек, против своей воли участвует в ее создании, что она является продолжением движения его рук, шепота, застрявшего в горле.

Нет ничего страшнее красоты для того, кто сам ее создает. Как нет ничего страшнее невозможности выразить ее или поделиться ей. Или предчувствия еще не родившейся красоты… Нет ничего страшнее…

Труднее всего было лишить себя зрения. Полуживой, он дополз до корабля. Он изранил себе горло, язык, порвал голосовые связки, чтобы не издавать стонов, которые неизменно бы превратились в прекрасные звуки и еще больше усилили наступательную мощь красоты. Он лишил себя слуха, изувечил кисти рук, теперь у него оставались только глаза, но и этого оказалось достаточно, чтобы он не мог оторвать взгляда от красновато-желтых цветов, сбросить с себя чары красоты окружающего его мира. У него не было сил пошевелиться, сделать последнее движение.

Казалось, всё потеряно. Извиваясь всем телом, он силился пяткой нажать кнопку пуска двигателей, чтобы корабль унес его с этой планеты. Но не мог заставить себя оторваться от созерцания этих цветов. Ему казалось, что если он понаблюдает за ними еще несколько минут или часов, то узнает нечто важное, такое, без чего нельзя жить. Он жадно вглядывался в прекрасный мир планеты, чувствуя, как его охватывает непреодолимое желание подняться и шагнуть к люку. Единственным выходом было лишить себя зрения.

Он стиснул зубы. От напряжения тело свела судорога. Боли он не почувствовал. Не потому, что он сам причинил ее, — просто в нем продолжала звучать красота.

Со скоростью, близкой к скорости света, он несся к людям. Только теперь он не сможет ни описать, ни пересказать, ни даже изобразить в картинах тот ужас и то счастье, которые ему довелось испытать и которые медленно уступали место обыкновенным мыслям — грустным и одновременно радостным.

Ему хотелось предупредить людей на Земле, но о чем именно, он уже позабыл.

Всё в этом рассказе выдумано от начала до конца.

Правда же заключается в том, что летом 2468 года на космодроме близ Арла, откуда стартуют корабли, отправляющиеся в дальние космические рейсы, приземлился космолет. В нем мы обнаружили пилота с искалеченными кистями рук, глухонемого и к тому же слепого: он поворачивал голову в сторону говорящего только тогда, когда чувствовал на своем лице его дыхание.

Кто-то из нас зажег для него сигарету и осторожно вставил ее между распухшими и потрескавшимися губами…

Онджей Нефф

Вселенная довольно бесконечна

Где-то в начале февраля Совет решил послать коммодора Фукуду в далёкий космос — за пределы шести тысяч парсеков. Надо взглянуть на календарь, чтобы выяснить, какой это был день недели. Запомнилось, что в тот день противно моросил дождь и Милушка, моя жена, была в отвратительном настроении. Когда я сообщил ей новость, она заметила:

— Значит, опять будешь отсутствовать пять недель, и всё домашнее хозяйство останется на мне.

— Никто не говорил, что именно мы будем прикрывать Фукуду.

— Рассказывай! Не надо из меня делать дурочку. Будто я не знаю! Фукуда первым пересечёт границу шести тысяч парсеков! Трепещи, планета! А уж ликования-то будет! И чтобы ваша команда профиков упустила такой шанс? — Она говорила зло, язвительно, будто «профик» — бог весть какое ругательство. Конечно, если откровенно, то раньше так оно и было. Лет шесть назад Сеть располагала дюжиной репортёрских групп. У некоторых был номер, у других прозвища: Бродяги, Мерзляки, Неудачники, Оранжады и т. п. Мы долгое время работали в качестве Выездной группы информационного пластивидения № 8, пока кто-то не обозвал нас Профкомандой. В том смысле, что нам море по колено и куда всем до нас. Мы сначала выходили из себя. Ярда Боухач — наш осветитель — ходил весь в синяках и шишках, так как был скор на расправу, но ведь не каждый реагирует на оскорбление так прямолинейно. Когда о кличке узнал Ирка Ламач, наш режиссёр, то привёл всю нашу компанию к себе в кабинет и произнёс речь:

— Что-то нас стали называть Профкомандой. Ага, и вы в курсе. У Ярды под глазом монокль, Ирина вся зарёванная. Напудри нос, да поскорей, на тебя смотреть страшно! Так вот что я вам скажу, уважаемые: мы действительно Профкоманда!

Он, конечно, комедию перед нами ломал, но умело. Делал многозначительную паузу, впиваясь в каждого пронзительным взглядом, пока тот не опускал голову. И так по очереди. Хоть глаза у Ламача были невыразительные, серо-голубые, будто выцветшие.

— А я сегодня уже троим съездил по физиономии из-за Профкоманды, — заметил Ярда Боухач.

— Ярда прав, — всхлипнула Ирина Попеляржова, наш гримёр, — подам заявление по собственному желанию и перейду в дамскую парикмахерскую! Чтобы в моём возрасте такое выслушивать?

— Успокойся, Иринка, и я бы с радостью ушла, но какой в этом смысл? — возразила Люда Мисаржова, звукорежиссёр. Все что-то говорили наперебой, но тут Ирка Ламач снова взял слово:

— Зайдём с другой стороны. Почему Двадцать восьмая галактическая отвергла Щёголей, а коммодор Свен Хильструп лично просил Совет послать с ним нас?

— Потому что Щёголи опозорились на планете Фиолетовых призраков, — ответил Ондра Буриан.

— Верно. Полетели мы, и успех был такой, что через три месяца после возвращения об этом ещё говорили. Дальше: когда коммодор Иован увяз на планете Кипящего ила, и Неудачники утопили вдобавок всю телеаппаратуру, кого позвали на помощь?

— Нас, — сказала пластик Эва Элефриаду. — Зрители получили пластическое изображение на экранах, квадрозвук и впридачу запись запахов.

— Позвали нас, — повторил Ирка Ламач, — и так можно ещё долго вспоминать. Мы работали на планете Умертвляющего тумана. Наша команда довезла экспедицию в туманность Шутовского смеха. Все отказались от планеты Фантомов, а мы скоренько собрали чемоданы, и в результате?..

— Блестящий успех, — хором ответило несколько голосов.

— Так разве мы не заслужили название Профкоманды?

Мы молчали, а режиссёр продолжал:

— Почему нас назвали Профкомандой, а не Пачкунами, Жлобами, Обжорами, Пронырами, Занудами или как-то ещё? Я вам объясню. Потому что нам не подходит ни одно прозвище, кроме Профкоманды. Сам знаю, что нас так прозвали недруги. Но мы и тут их обойдём. Короче, я принимаю прозвище и не желаю больше видеть моноклей под глазом и красных носов.

С тех пор прозвище так и осталось за нами. Злопыхатели наверняка кусали себе локти от того, что их выдумка обратилась против них самих. Тот, кто выдумал его, вместо того чтобы навредить, на самом деле сделал нам хорошую рекламу. Мы получали лучшие заказы. Нормальный, средний зритель пласти-видения и не представлял себе, сколько закулисных интриг и зависти вызывают передачи. С каждым годом становилось всё хуже. Совет затягивал ремешки потуже. Галактические экспедиции дорожали, ведь ближний космос перестал развлекать, и каждый коммодор настаивал, чтобы его послали в неизвестную пластизрителям область. Такой полёт стоил огромных денег. Никто не хотел лететь на Сириус или Альдебаран — результат такой экспедиции умещался в двух строчках, произнесённых диктором ночного выпуска новостей. Совет сосредоточился на дальнем космосе и ограничил количество краткосрочных экспедиций. Последствия оказались неблагоприятными для Сети пластивидения: число передач убывало, как и объём работы для репортёрских групп. Галактические асы нацеливались за пределы четырёх и даже пяти тысяч парсеков, и Совет соглашался послать в такую даль не более пяти-шести лучших коммодоров: в то время элитой считались Н'Кума, Козлов, Миро, Фукуда, Петросян, а затем и Блох. Им-то и доверял Совет современные космические корабли класса люкс вроде «Викингов». В обиходе их называли пылесосами, потому что, кроме нормальных агрегатов, аккумулирующих время, на них были установлены двигатели, работавшие на межгалактической материи, которую называют ещё звёздной пылью.

У нашей Профкоманды никаких особых льгот в Сети не имелось, и мы даже пикнуть не смели, когда наш шеф заставлял нас простаивать по полгода или посылал на жалкую станцию к альфе Центавра. Если бы да кабы, на практике мы работали только на элиту, потому что первоклассные коммодоры хотели видеть именно нас и никого другого. И сегодня не знаю, что за этим крылось. Диспетчеры просто давали нам лучшие заказы.

Всё это хорошо известно моей жене Милушке, которая не зря ворчала, что я не буду дома недель пять. И недели не прошло, как вызвал Ирку Ламача диспетчер и объявил ему, что руководство Сети решило послать Выездную группу № 8 с коммодором Фукудой за границу шести тысяч, что этим «восьмёрке» оказано большое доверие, которое она должна оправдать перед Советом. Ирка слушал весь этот трёп и не сводил глаз с пиджака диспетчера: а не подсунул ли ему Фукуда взятку в нагрудный карман? Но ничего не было видно.

В тот же день я отправился на космодром посмотреть на наш репортёрский корабль. Я его любил, нашего старого верного «Поросёнка», повидавшего виды, ободранного и обгоревшего после десятков репортажей. Техники вмонтировали в него новые агрегаты, аккумулирующие время, новый двигатель — такой же, как на «Викинге», чтобы не отстать от него за границей шести тысяч. Само собой, я не из сентиментальности пошёл на космодром. Наша группа не имела права узнавать заранее дату полёта, но она была известна техникам, готовившим корабль. На этот раз мне пришлось потрудиться, прежде чем я смог выжать из старшего техника дату: в пятницу тринадцатого числа. Я пожал плечами.

— Ну и что? В приметы я не верю с пяти лет.

И всё-таки; всё-таки… Ассистент шефа на ровном месте сломал ногу, и режиссёр взял вместо него дублёра — Петра Манфреда. Как только я об этом узнал, тут же помчался к своему непосредственному начальнику Ондре Буриану.

— Ирка повредился в уме, — говорю, — разве он не знает, какой супердурак этот Манфред?

Ондра — отличный оператор, это он научил меня всему, что я умею, а я умею не так уж мало. Но я думал, что такой мастер может позволить себе роскошь иметь собственное мнение. Но он был типичным соглашателем:

— Ирка знает, что делает, — холодно произнёс Буриан, и я разозлился.

— Всё здание знает, что Пётр Манфред — супердурак, спроси кого хочешь.

— Это зависть. Всех заедает, что Пётр такой молодой, умный, способный и так быстро продвигается.

— Мы уже показали, на что способны, а он? Полгода в нашей конторе, а работает только языком!

— Потому что случай не подвёртывается. Слушай, дружище, ты, по-моему, стареешь. Сам недавно был зелёным юнцом, а теперь ревнуешь к молодым. Как старый дед. Выкинь это из головы. У Ирки Ламача нюх на людей.

Выяснилось, что только мы с Ярдой Боухачем не выносим Манфреда, остальным он по душе. Как ни пытались мы настроить против него группу, ничего не вышло. Наоборот, женщины взяли его под свою защиту. Женщины вообще любят смотреть на красивых молодых парней. Люда Мисаржова утверждала, что Пётр такой беззащитный, ранимый юноша. Она испытывала к нему почти материнские чувства. Наша секс-бомба Алёна Ланхаммерова уверяла, что никогда не встречала более интеллигентного человека, за исключением, конечно, Ирки Ламача; по мнению же Ирины Попеляржовой, Пётр был чуть ли не клубочком нервов.

Он и впрямь был красив и молод, этот Пётр Манфред. Его обаятельная улыбка, сердечный смех могли подкупить всех, кроме меня и Ярды Боухача. Густые волнистые волосы покрывали его голову жёстким чёрным шлемом. Мне даже показалось в первый раз, что теннисный мячик отскочил бы от них, не коснувшись темени. Брови и глаза у Манфреда тоже были чёрными. Сейчас я уже смутно помню его лицо. Он был атлетом, но лицо не казалось измождённым и костлявым, как у спортсменов. Наоборот, пухлые щёки скорее напоминали персики. Благодаря им и энергичному подбородку с ямочкой он выглядел совсем не слабаком.

Вы думаете, что мы с Ярдой ревновали? Да, мы не красавцы. Ярда — толстый, с перебитой переносицей и похож на медведя; я тощ и долговяз, а кроме того, с двадцати пяти лет имею плешь. Островок волос случайно остался на лбу, нос уныло свисает, как банан. Но поверьте, с ревностью наши чувства ничего общего не имели. Мы не выносили Манфреда ещё до того, как ассистент Ирки сломал ногу. И парни из операторской, электронщики и робототехники тоже. Всё это люди, знающие своё ремесло и стоящие в стороне от дворцовых интриг. С тех вообще никакого спроса, их имена даже в титрах не появятся. И всё-таки спецы не любили Манфреда, и это укрепляло мою уверенность в собственной правоте. Ведь от Петра веяло презрением к нашей конторе, он всем давал понять, что попал в Сеть случайно и не собирается тут оставаться. О нём ещё заговорят во всей Планетарной Федерации, он будет заседать в Совете, руководить Сетью раз в неделю: от половины десятого до десяти по средам. Он захохотал, увидев нашего «Поросёнка». Как это Сеть не купит вам приличную тачку? Я заметил, как побагровел Ярда. На нашем корабле мы проехали пол-Галактики и столько всего пережили, что Манфреду и не вообразить. Ирка Ламач терпеливо объяснял Петру, что средств не хватает, может, через несколько лет выделят и «Викинг», ведь Сеть собирается переходить на новый класс кораблей — типа «Садко». Ламачу импонировала самоуверенность Петра и то обстоятельство, что Манфред сумел полгода продержаться в таком осином гнезде, как наша контора.

А мы с Ярдой продолжали собирать портрет Петра из мелких замечаний, обронённых словечек, улыбок и взглядов. Он был хитёр и хорошо маскировался. Но однажды всё-таки проявил себя. Тогда, помню, Алёна, ответственный редактор, — ну та, у которой потрясающая грудь, — сказала Петру:

— Знаете, с вашей внешностью и интеллектом вы вполне могли быть космонавтом!

Манфред страшно покраснел, но тут же взял себя в руки и забормотал, что космонавтом может стать лишь человек исключительных физических и духовных качеств. Даже Алёна заметила его смущение, но, к несчастью, не сделала для себя выводов. Тогда я отвёл её в сторону и сказал, что этот придурковатый Манфред наверняка бы хотел быть космонавтом. Но Алёна рассмеялась мне в лицо.

Ах, Алёна, куда делся твой ум? Ведь ты одна сумела бы убедить Ирку, что такой тип, как Пётр, не подходит для Профкоманды. До сих пор не понимаю, как она могла настолько поглупеть! Из этого надо сделать вывод: и отличная баба — всего лишь баба, нельзя на неё положиться так, как на мужика. С другой стороны, следует признать, что самым большим идиотом во всей этой истории выступает Пётр Манфред; и отсюда, ещё один вывод: конечно, женщина может легко сделать глупость, но по-настоящему беспредельный идиотизм — всё-таки мужское дело.

Мы стартовали, значит, в пятницу тринадцатого. В 2445 году первая пятница тринадцатого пришлась на март. Не стоит и говорить о том, что перед самым носом «Поросёнка» дорогу нам перебежала чёрная кошка. На борту нас встречал Венца Мадр, обычный рейсовый пилот, никакой не коммодор или капитан первого класса. При нём была та же весёлая компания, которая возила нашу команду ко всем чертям бог знает сколько раз. На космодроме никто нас не провожал, да и с чего бы? Кого интересует старый ободранный «Поросёнок» и стая матёрых телеволков? Вот через пару дней, когда будет стартовать Фукуда, поднимется великий шум. Впрочем, «Викинги» не стартуют с такого убогого космодрома, которым располагает наша Сеть. Позднее, когда события развернулись так, как развернулись, все в один голос утверждали, что очень нервничали на старте из-за дурных предчувствий. Болтовня! Кроме меня да Ярды, все шутили и улыбались Петру Манфреду, который оказывался в пяти местах одновременно, острил, пел, играл на окарине, рассказывал Алёне о психологии растений, а Люде — о привычках своей мамы. Только мы с Ярдой чуяли неладное.

Миновав орбиту Плутона, Венца Мадр перешёл на аккумулированное время, которое использовалось в качестве топлива. Манфред поувял, всё дивился, почему это, мол, корабль так швыряет? Чего ему стоило сохранить улыбочку на лице, когда я ехидно объяснил, что такие космолёты, как наш «Поросёнок», путешествуют по кривым времени нерегулярной сгущённости, в то время как более приличное топливо предназначено для могучих двигателей галактических крейсеров. Венца Мадр из кожи вон лез, чтобы смягчить толчки. Манфред, опытный спортсмен, вскоре приспособился к качке. Напрасно я надеялся, что новичок помучается космической болезнью и утратит репутацию стопроцентного супермена. Он проводил большую часть времени у экрана пластивидения и всё крутил старые записи. Алёна сидела рядом, касаясь Петра щиколоткой, и рассказывала ему, где мы были и что видели, Манфред оказался очень любопытным, спрашивал о славных корифеях «Галактических исследований» и пришёл в восторг, узнав, что мы начинали с Харрисоном.

— Харрисон! Это мой идеал! Я до сих пор ношу с собой его фотографию… — Вытащив из кармана портрет, он с благоговейным видом показывал всем его. Никто не сказал, что мы были с Харрисоном на «ты» и что однажды на обратном пути, сделав остановку на Ганимеде — там как раз проходил съезд эмансипированных женщин в гостинице «Голубая звезда», — мы… Ладно, оставим старые истории.

Время шло быстро и приятно, вскоре позади осталась граница четырёх, а потом и пяти тысяч, и Венца начал тормозить, поскольку на отметке шести тысяч предполагалась первая остановка. Мы с Ондрой Бурианом установили по всей трассе полёта Фукуды трансляционные автоматы. Самое трудное — закрепить такой автомат, чтобы он не затерялся в безвоздушном пространстве. Кто имел дело с этим, поймёт, о чём я толкую. Вдобавок тамошняя область не исследована в отношении гипергравитации. Но Венца Мадр — настоящий кудесник, он помог найти отличную гравитационно-временную аномалию стабильного типа, на которую можно было опереться. Сюда через пару дней прилетит Фукуда, произнесёт обращённую ко всему населению Земли речь по случаю преодоления ещё одного порога человеческих возможностей и почтит память павших героев космоса. Это будет шикарная речь. Фукуда мастак держать речи, расцвеченные изысканно-восточными оборотами. Только начнёт, и как будто водопроводный кран повернули: из глаз миллиардов пластизрителей текут слёзы. При одном условии: что трансляционный автомат будет перед этим установлен нашей Профкомандой.

Манфред высунулся было с какими-то идеями насчёт закрепления автомата, но Ирка осадил его. Впервые за весь полёт. Поумнел, что ли, видит, какую змею пригрел на груди? Лучше поздно, чем никогда, и чем раньше образумится режиссёр, тем лучше. За шеститысячной границей тянулась галактическая пустыня. Звёздные карты оказались ни к чёрту, ведь на них были обозначены лишь самые крупные и важные объекты, совершенно бесполезные для пластивидения, поскольку к ним и приблизиться-то нельзя, не то что снять весёленькое шоу. Ирка Ламач созвал всех на совещание, которое называется летучкой, а почему — никто не помнит.

— Надо бы хорошенько оглядеться. Есть идеи? — И он повернулся к Алёне — большой специалистке в этой области.

— Жуткое место, — сказала она, — пёс и тот с тоски подохнет. Мы можем действовать в пределах двадцати пяти парсеков, на большее средств нет. Но, судя по всему, в этом секторе нет ничего, что стоило бы выеденного яйца.

— А, скажем, та нейтронная звезда? — Ирка задумчиво постучал по карте, составленной компьютером наспех.

— Зрители на смех поднимут, — возразил я, — нейтронная звезда проходила минимум пять раз, последний — с Харрисоном на планете Пяти тайн.

— Отличное место — планета Пяти тайн, — подал голос Пётр Манфред, — коммодор Харрисон в тот раз получил Бриллиантового Орла Галактических исследований.

— Да, третьего по счёту, — подтвердила Алёна, — но до чего ж трудно было выбить его у Совета. Старый трюк: награда превратит провал в успех. Но Фукуде Совет просто так Орла не даст, у него их уже четыре.

— Четыре Бриллиантовых Орла, — прошептал побледневший от волнения Манфред, — обалдеть можно…

— Ладно, поехали дальше, — нетерпеливо прервал Ирка, — имеется одна чёрная дыра, облако праматерии, угасающая сверхновая система из пяти звёзд. Планеты какие-то мотаются.

Не удержавшись, я зевнул. Сонная выходила летучка.

— А как вам нравится этот белый карлик? — предложил Манфред. — Семь планет на орбите. — Голос у него слегка дрожал. Он робел. Знал, что это очень важное совещание, хоть и сонное. Таким дураком он не был, чтобы не знать. От летучки зависит успех или провал всей передачи.

— Чего ты ожидаешь от него? — холодно спросил Ирка Ламач. Мы с Ярдой обменялись взглядами. Ага, шеф просёк наконец этого сопляка. Жаль, не перед стартом.

— Может, там найдётся планета земного типа, — позорился Манфред.

— С внеземной цивилизацией, не так ли?

— Совершенно верно! — воскликнул Манфред. Люда Мисаржова добродушно рассмеялась.

— Петя-петушок, что-то тебя занесло. Не читай на ночь комиксы.

— Давайте серьёзно в конце концов, — секс-бомба Алёна на работе превращалась в настоящего мужика.

— А что, идея не из последних… Планета земного типа… — медленно повторил Ирка Ламач.

— Шеф, да ты серьёзно?! — Алёна оглянулась на нас, ища поддержки. Звукорежиссёр Петра Плавецка смеялась:

— Давно я так не веселилась. И во сне присниться не могло, что наяву ещё раз услышу бородатый анекдот о планете земного типа с внеземной цивилизацией. Галактические исследования покончили с зелёными человечками, когда я была ещё девчонкой. Эх, давненько это было, а жаль… — У неё был приятный низкий голос. В молодости она слыла красавицей, она и сейчас выглядела отлично, держала себя в форме.

— Ну и что? — настаивал Манфред. — И мне известно, что профессор Робине доказал, что внеземные цивилизации не существуют. И я знаю закон Иоганссона. Но вот вопрос: кто и когда в последний раз проверял его правильность?

— А не надо проверять, — медовым голосом ответил я, — закон есть закон. Кто полезет в ванну проверять закон Архимеда?

— При супергравитационных аномалиях закон Архимеда не действует, — парировал Пётр. Хитёр, как лисица.

— Что это за аномалии, при которых не действует закон Иоганссона?

— Не знаю. Надо разобраться.

Что на это скажешь? Тут шеф должен поставить точку, затем он и нужен. Выгнать Петра Манфреда за дверь. Летучка устраивается для взрослых, которые совещаются о серьёзных делах. К общему изумлению Ирка Ламач заявил:

— Нравится мне эта идея. Планет земного типа давным-давно никто не исследовал. Молодое поколение вообще не видело подобной передачи. Сенсация для молодёжи: проверка правильности закона Иоганссона!

Итак, шеф сказал своё слово. Алёна спросила:

— Какое название дадим передаче?

— Скажем, «Эксперимент на Третьей планете».

— Сдаётся мне, какая-то книжка так называется.

— Неважно. Итак, летим на Третью планету белого карлика. Надеюсь, Венца Мадр не расколотит нашу лохань при посадке.

Не расколотил. Посадил «Поросёнка» на узкую прогалину меж двух холмов. Мы вздохнули с облегчением, услышав, как моторы взвыли в последний раз и смолкли. Загудели холодильные агрегаты. Полуослепшие экраны мониторов в командирской секции без всякого воодушевления показывали нам, что делается снаружи. Наводящий уныние пейзаж: невысокие холмы окружают долины, плоские, как тарелки. На склонах какая-то растительность, а может, экран просто затуманился.

— Тридцать два процента кислорода, шестьдесят один процент азота, шесть процентов окиси углерода, а… — Венца сообщал состав атмосферы.

— Однако можно дышать, — заметила Алёна. — Что скажет Фукуда? У него новейший тип скафандра с парабиотическими батареями. Наверняка у коммодора чешутся руки заняться этими скалами.

— Останется в скафандре. И пусть себе на здоровье выворачивает, — сказал Ирка Ламач. — Зрители же не узнают, что тут атмосфера пригодна для дыхания.

— Да, но скал что-то не видно.

— Сделаем скалы. Веня, слушай: фукудовский «Викинг» приземляется тут слева. Долина узковата, так что снеси холмы, они мне мешают. Нужен романтический пейзаж, понятно? Справа расположим отвесные скалы и, может быть, пещерку. Зрители их обожают. Слева — пропасть, но чтоб была порядочная пропасть, ясно? Клубы тумана поднимаются со дна, пещера скалится, как череп. Передача без пещеры — нуль. Небо чересчур синее. Чёрт знает что, а не цвет, все будут смеяться над нами. Сделаем, значит, фиолетовое с коричневатым оттенком.

Венца Мадр внимательно слушал и делал пометки. В командирском отсеке царила напряжённая творческая атмосфера. Режиссёр дальней трансляции — артист, величайшим напряжением сил созидающий сцены будущей передачи. Ондра Буриан стоял рядом и посматривал на экран. Прищурившись, он пытался представить, как всё это будет выглядеть, прикидывал, куда поставить камеры. От фантазии этих двоих зависит не меньше половины успеха нашей передачи. После того, как Ирка закончил, Венца вполголоса повторил основные пункты по своим записям, затем, когда Ламач кивнул, вылез по узенькой лестнице в энергетический центр, располагавшийся в носу корабля, и принялся за дело. Я всегда с удовольствием наблюдаю за подготовительными работами. Изумительное зрелище. Вот и сейчас волны силового поля гудели в долине. Растительность сгорела от первого же их прикосновения, почерневшая земля расступилась, и на поверхности показались скалы. Небо над пляшущими холмами потемнело, и какие-то твари с длинными крыльями в ужасе улетели. Воздух звенел, и вскоре перед нами, враждебно оскалившись крутыми скалами, расстилалась дымящаяся долина, изборождённая пропастями и кратерами. Скалы были сначала белые, но Ирка приказал перекрасить их под слоновую кость. В этот раз. он явно отдал предпочтение потусторонним мотивам. Зловещее впечатление производил преображённый в мрачный и романтический пейзаж планеты под тёмно-фиолетовым небом. Я уже видел, как приземляется «Викинг». Скорее бы прилетел Фукуда. Ярда Боухач тоже ожил и занялся делом. О Манфреде мы на время забыли. Ярда был осветителем. Здешнее солнце давало достаточно света, но он оказался скучным, монотонно-белым. Однако Ярда, если хотел, умел творить чудеса. Разложив лучи энергетическим усилителем, он добился потрясающего эффекта: на фиолетовом небосводе засияли звёзды, какие-то полосы и круги заметались в безумном танце. Любой осветитель остался бы доволен. Но не такой мастер своего дела, как Ярда. У него всё излучало сияние. Даже из старого шлёпанца он выловил бы фотоны. И пропасти изрыгали огонь, по ущельям скакали огоньки. Вскоре стало казаться, что пейзаж сделан из стекла и фосфоресцирует сам по себе.

— Отлично, парни, — похвалил Ярду и Венцу режиссёр. — Теперь добавим жизни.

С этим оживлением вечно морока. Я лично считаю, что надо возить с собой всю нужную флору и фауну, но Ирка Ламач — страшный консерватор в этом отношении. Ему всё равно, что некоторые группы делают парабиотическую фауну на заказ по меркам и хранят её на складах. Наш режиссёр настаивает на использовании местных источников. Не хочет рисковать. А вдруг зритель разгадает трюк? Чёрта лысого зритель разгадает, никто не отличит парабиотического зверя от настоящего — даже если погладишь, не отличишь. Единственное, что поможет, — живой тебя искусает, а искусственный всё снесёт.

Фауна и флора — Алёнино царство. С растениями проще, они зрителя не особенно интересуют, побрызгаешь спреем — вот тебе мох и трава. Из биотической пены Алёна могла наколдовать раскидистое дерево хоть на стальной пластине. С животными труднее. Их сначала надо поймать. Этой утомительной работой приходилось заниматься всей команде. Разбившись по двое, мы начали облёт планеты на маленьких дископланах. У корабля остались лишь Ирка Ламач и Венца Мадр. Я на пару с шефом — Ондрой Бурианом — летел низко над местностью и высматривал добычу. Ондра попутно всё снимал. Он всегда так делал, якобы для себя на память. Раньше я верил ему, потому что знал: «Галактические исследования» не принимают рабочих кадров съёмки, только официальные, показанные в передаче. А потом мне сказали, что в ГИ работают несколько отпетых психов, скупающих именно эти ленты у Ондры Буриана и других операторов космических трансляций. Хобби как любое другoe. Детством отдаёт, конечно, но кому-то нравится.

Оставив позади романтический пейзаж «made in Профкоман-да», мы полетели над однообразной холмистой местностью, напоминавшей окрестности города Бенешов. Зверья всякого было предостаточно: птицы с широкими перепончатыми крыльями и стада игривых шестиногих зверей с головами, посаженными прямо на цилиндрическое туловище. С первого взгляда ясно, что повадка у них мирная. Нам же позарез нужна хищная и опасная шельма. Зрители ждут укрощения Фукудой дикого зверя, а не кроткого травоядного шестинога. Ондра спустился ещё ниже над лесом. Листья небольших деревьев были сочные, с мякотью. Вдруг что-то мелькнуло меж ветвей. «Стоп!» — закричал я. Дископлан завис: гипергравитационный агрегат собрал инерционную энергию в запасники. Шума мы не производили, и птицы с перепончатыми крыльями по-прежнему кружили вокруг нас.

В чаще прятались три больших обезьяны. Одну из них я увидел секунду назад. Я нажал на педаль, и невидимые пальцы силового поля схватили животных и подняли к нам на дископлан. Ондра не отрывался от камеры. Интересно, сколько ему платят, раз он так старается?

— Эй, сколько тебе заплатят психи из ГИ?

— Не твоё дело! Откуда ты знаешь об этом?

— Да я толком ничего не знаю. Мне интересно, для чего им нужны рабочие кадры?

— Вот это мне глубоко безразлично, поверь.

Я верил. Ондра снова стал снимать бурлившую под нами жизнь: в своей извечной суматохе мелкое зверьё бегало, верещало, спасалось бегством и нападало. Возвратившись к кораблю, мы обнаружили, что и команды остальных дископланов не теряли времени зря. Петра и Люда где-то у воды обнаружили великолепный экземпляр покрытого шерстью носорога — само собой, шестиногого в соответствии с местными обычаями. Венца поместил чудище в силовое поле, а Ирина Попеляржова по распоряжению Ламача стала перекрашивать носорога в небесно-голубой цвет. Зрители любят разноцветных зверей. Так принято. Небо не должно быть голубым в отличие от носорога. Это и есть художественное творчество. Эх, стать бы мне режиссёром!

Ирка обрадовался, увидев косматых тварей, которых мы ему продемонстрировали.

— Отлично, парни! Превратим их в парамыслящие существа.

— Да ты что?! — вырвалось у меня.

__ Чему ты удивляешься? Я тут поработал над сценарием.

События в «Эксперименте на Третьей планете» должны доказать правильность закона Иоганссона. Эти три пижона сначала выступят в роли мыслящих существ, существование которых откроет Фукуда. Потом он сразится с голубым носорогом, а в конце выяснится, что существа только казались интеллигентными, значит, закон Иоганссона действует.

— А не чересчур смело? Что скажет Совет? А ГИ? Мне кажется, ты далековато зашёл.

— Не бойся, я всё продумал. Ничего они не скажут, а если начнут возражать, Фукуда их укротит. Вот тебе наглядная польза от сотрудничества с галактическими асами. Положись на меня, всё пройдёт как надо!

Носорогу не понравился голубой цвет, и он ревел страшным голосом. Рёв заглушался гудением электрофонической аппаратуры, которую настраивала Петра Плавецка. Пейзаж должен быть озвучен — зритель это любит. А Эва Элефриаду постарается, чтобы всё вокруг благоухало пряными запахами только что открытой планеты. И это зрителю будет по нраву. Бедняжка Иринка чуть снова не пустила слезу, когда режиссёр приказал ей превратить наших гориллопавианов в мыслящих существ.

— Почти мыслящих, Иринка. Параинтеллигентных, самую малость. Всё в меру, иначе зритель всполошится.

Обезьян отправили в гримёрную и без проволочек водрузили на операционный стол. Операция длилась час, после чего Ирина представила пациентов режиссёру:

— Позволь, я познакомлю тебя с этими господами: первого зовут Ян, второго — Амос, третьего — Коменский.

— Что за шутки? Откуда ты взяла эти имена? А, вспомнил: это три комика из сериала «Три раза ха-ха-ха»!

— Добрый — день — господин — Ламач! — делая паузу после каждого слова, поздоровались обезьяны.

— Отлично, Иринка, я даже не ожидал, честно говоря. Особенно этот — как его — Коменский, хорош, бандит!

— Бан — дит, — удовлетворённо повторила обезьяна, ставшая параинтеллигентной.

— Правильно. А теперь внимательно слушай, иначе я брошу тебя на съедение вон тому, — и режиссёр показал на экран, на котором несчастный носорог упирался рогом в силовую стену безразличия. — О, кстати, это идея, надо записать, пока не забыл. Начнём со сцены боя между Коменским и Голубеньким, в разгар схватки прилетает Фукуда на своём «Викинге». Гениально, правда? Зрителям понравится. У меня не голова, а фабрика идей. Я, наверное, гений. — Ирка вздохнул и добавил: — Всё сам, помочь некому. А ведь в моём распоряжении ассистент. Куда он запропастился, этот мальчишка?

Пётр Манфред ещё не вернулся. В последний раз его видели при приземлении. Выражение лица у него было недовольное, в момент разбивки на пары он исчез.

— Этого и следовало ожидать, — подал голос Ярда, — как только началась работа, смылся и теперь сачкует. Обожаю подобных типов!

— Немедленно приведите его сюда! Сию минуту!

Похоже, Ирка Ламач всерьёз обозлился на своего ассистента. Режиссёр умел выходить из себя и метать громы. И сейчас он собирался заняться именно этим. Мы обшарили весь корабль, начиная с энергетического центра в носовом отсеке и кончая складом запчастей к двигателям аккумулированного времени в хвосте. Во время поисков нашлось множество полезных и бесполезных вещей, но бездельник Пётр Манфред обнаружен не был.

— Он где-нибудь снаружи, — сказала Алёна Ланхаммерова, порядком раздражённая, — пошёл прогуляться. Он ведь романтик. Пишет стихи. Сочиняет оду восходящему солнцу чужой планеты. Что ты с ним сделаешь, когда он изволит вернуться?

— На клочки разнесу. Домой отправлю. Нечего шляться. Или так: ты, Иринка, загримируешь его под четвёртого павиана. Обратно полетит вместе с Фукудой. На нашем «Хрюше» я его не потерплю, — повернувшись к нам с Ярдой, режиссёр пронзил нас взглядом бледно-голубых глаз и добавил: — Вы были правы, парни, и я прошу у вас прощения. Пётр Манфред — лентяй, каких свет не видел. Уклоняется от работы — значит, не наш человек. Чужой в Профкоманде.

Мы знали, что он говорит серьёзно, Ирка Ламач умел признавать собственные ошибки. С этой минуты Манфред не состоял в нашей группе. Ирка никогда не смилостивится над ним! Все молча разошлись по своим делам. К вечеру надо закончить подготовительные работы. Потом отдых. Завтра Фукуда преодолеет границу шести тысяч. Этот торжественный момент мы будем лицезреть на экранах мониторов. Вскоре после этого объявится «Викинг», и начнётся родео. Плохо, что не хватает одного человека в команде.

Вечер выдался сырой. Природа источала умиротворяющие ароматы. Даже носорог перестал реветь. Наверное, превратился в параинтеллигентного и понял, что рабочее время окончено и стараться сверхурочно нет смысла. Три обезьянки слонялись возле «Поросёнка» с таким видом, будто с самого начала были в нашей компании. Мы разожгли огонь, пели у костра и радовались, что избавились от Петра Манфреда, который добровольно прыгнул за борт. Вернёмся домой, помощник режиссёра к тому времени поправится, и будем колесить по Галактике, как прежде, чтобы людям было на что смотреть по вечерам у пластивизоров, в домашних тапочках и с бутылкой пива в руке. Приятно думать, что твоя работа нужна людям и что ты делаешь свою работу профессионально. Мы не считали себя гениями или героями космоса, каким возомнил Пётр Манфред, явно кем-то сожранный, если он по дурости не взял с собой на прогулку энергомёт. Мы не гении, мы — рядовые пластивидения. Обыкновенные трудяги Профкоманды.

Когда костёр погас, мы отправились спать. На фиолетовом небе не было видно звёзд, а эффектное освещение Ярды потрескивало в расщелинах скал. Голубой носорог снова заревел, и Ирина уверяла, что он рыдает. Наверное, так и было. Я бы тоже рыдал, если б меня перекрасили в голубой цвет. Мы договорились поискать Манфреда утром. Но всё получилось иначе. В четыре утра, когда солнце уже стояло на горизонте, нас разбудила Петра Плавецка, дежурившая в тот момент.

__ Манфред объявился! — доложила она, и её не по-женски низкий голос гулом отозвался в репродукторах, установленных на всём корабле. Держу пари, каждый думал, как я: ну и что?

Стоит ли вставать в такую рань из-за этого мерзавца? Глаза слипались, когда Петра снова заговорила:

— Идите же сюда кто-нибудь. Ирка, слышишь? Иди сюда.

Голос дрожал или дребезжали старые репродукторы? С нашей развалюхой ничего толком не поймёшь. Я влез в комбинезон, напялил тяжёлые ботинки на босу ногу и пулей вылетел из дверей. Наверное, Манфред напился, негодяй, и пристаёт к Петре. Ну, парень, держись теперь. Получишь в морду с самого утра. В коридоре бухали двери кают, по лестницам топали башмаки. Все собрались в командирском отсеке. На экране ничего не было видно. Я, видимо, опоздал. Побледневший Ламач орал на нас, чтобы мы не толпились и шли наружу. Я подумал, что ему нужны свидетели великой экзекуции, но потом увидел, что и он, и Петра очень взволнованы. Что-то случилось. Минуту спустя мы стояли у трапа корабля. Ян, Амос и Коменский дружно сказали:

— С — доб-рым — ут-ром!

Но нам было не до них. По склону одного из двух холмов, охранявших нашу посадочную площадку, к нам спускалась пёстрая процессия, которую, восседая на низкорослых шестиногих конях, составляла группа лиц, одетых в блестящие доспехи и пурпурно-голубые плащи. Некоторые несли жёлто-бирюзовые знамёна с замысловатыми серебряными орнаментами. Словно застыв, они тихо плыли по воздуху над самой травой.

— С ними Пётр Манфред… — прошелестела Алёна.

Впереди всех, рядом с могучим всадником, закутанным в белоснежный, расшитый золотом плащ, нёсся Пётр Манфред с гордо поднятой головой. Лучи восходящего солнца золотили волосы цвета вороньего крыла. Процессия направлялась прямо к нам. Приблизившись, на пятьдесят метров, человек в белом одеянии поднял руку, и пешие с конными замерли. Шестиногие кони опустили голову и начали мирно жевать сочную траву. От них шёл острый возбуждающий запах. Вельможа с Манфре-дом подошли к нам.

Пётр Манфред был неузнаваем. Он постарел и возмужал за одну ночь. Вырос и окреп в плечах. Робостью он никогда не отличался, но теперь царская самоуверенность прямо-таки искрилась в нём, словно иллюминация Ярды Боухача. Чужаки подарили ему костюм и доспехи. Грудь прикрывал серебряный панцирь с богатой чеканкой, инкрустированный чернью. Лишь плаща не хватало — этого символа власти — да шлема на голове. Наверняка сам отказался, чтобы не закрывать свою шевелюру. И ещё один подарочек достался ему от новых друзей: на правом плече восседала птица с перепончатыми крыльями — именно того вида, который мы вчера наблюдали с Ондрой на охоте.

— Приветствую тебя, Иржи Ламач, — обратился Манфред к шефу с нелепой церемонностью, — разреши представить тебя королю страны Прааль Его Величеству Виру III. Король, перед тобой — Иржи Ламач, командир экспедиции из далёких миров.

Птица с перепончатыми крыльями потопталась, взглянула на короля и что-то проверещала. Король кивнул, снял стальную рукавицу и плавным жестом коснулся лба, а затем правой стороны груди. Мы остолбенели. Надо было, наверное, пасть на колени и биться головой о землю, но такое поведение не пристало Профкоманде. Тем более что эти явно мыслящие существа грубо противоречили закону Иоганссона, всем законам природы, по которым развивалась деятельность человека в космосе последние триста лет с момента математически выверенного доказательства важнейшего из них. С законом Иоганссона шутки плохи, можно запросто полететь из Сети! Всё это видение, фата-моргана, сонный бред. Короче, спокойствие и ещё раз спокойствие, а то начнутся неприятности с Галактическим институтом! Я поймал себя на том, что наклоняю голову. Покосившись на женщин, я заметил, что они пытаются изобразить некое подобие книксена. У короля, как и его подданных, было широкое продолговатое лицо. Под маленьким носом кисточкой торчали усы, щекотавшие пухлые губы. Брови начисто отсутствовали, и большие, слегка косившие глаза золотистого цвета без белка производили жутковатое впечатление.

— Король Вир III приветствует тебя, — проскрипела птица, восседавшая на плече Манфреда, — он позволяет тебе говорить.

Всеобщее смятение прервала Петра Плавецка, по-прежнему дежурившая в командирском отсеке и наблюдавшая происходящее на мутных экранах. В репродукторе над входом раздался её голос:

— Фукуда на связи!

Мы дружно взглянули на экран ручного пластивидения. Это безусловный рефлекс пластивизионщика. Без наручных пластивизоров никто из нас не уснёт. Даже если настанет конец света, даже если появится король инопланетян, нарушивших закон Иоганссона о неповторимости развития разума в космосе, мы в первую очередь обратим взоры на ближайший экран, на котором идёт Наша Передача.

Фукуда как раз преодолевал шеститысячный рубеж. Он был великолепен, как всегда. Стоя с раскинутыми руками, являл собой совершенство в шёлковой униформе звёздного коммодора со знаменем Свободного сообщества людей за спиной, он всем своим видом излучал силу и счастье. Его речь должна была тронуть зрителей пластивидения до слёз:

— Братья и сёстры, я обращаюсь к вам из глубин космоса, куда человеческий разум донёс знамя прогресса. От имени вас всех я продолжу путь. Это вы в моём лице стоите сейчас на пороге неизведанного, смотрите моими глазами в холодные космические дали. Какие преграды ждут нас? Я пока не знаю этого. Но я заверяю вас: ваша поддержка — источник моей силы! Верьте: я готов!

Автомат переключился на камеры снаружи, и мы увидели «Викинг» в полном великолепии — этакий старинный собор, отражающийся в зеркальной глади озера и окружённый искрящимися выхлопами двигателей. Ирина Попеляржова, само собой, прослезилась от волнения.

— Коммодор в форме, — прошептала Алёна Ланхаммерова — шикарная выйдет передача. Сенсация, во всех округах с пару недель будут говорить только о ней.

Экраны потемнели, и это вернуло нас к действительности. Мы всё так здорово продумали, передача вышла бы что надо, если б не этот подарок.

— Я понял, что к нашей планете приближается ещё один ваш летательный аппарат, — сказала птица-переводчик, — мы готовы вести переговоры и об этом. Но сейчас надо заняться спорными вопросами.

— А именно? — спросил Ирка Ламач.

— В перррвую очеррредь возмещением ущерба!

Король Вир III с серьёзным видом поклонился, после чего указал на пейзаж, с таким полётом фантазии подготовленный нами для съёмок.

— Пострадавшую от вашего вмешательства долину следует привести в первоначальное состояние, заплатить за нанесённый ущерб, восстановить цвет носорога, извиниться перед обезьянами и вернуть им шерсть, — в крайнем возмущении тараторила птица. Счастье Манфреда, что он был закован в железный корсет, иначе птица растерзала бы ему плечо.

Ирка Ламач побагровел:

— Что это за разговоры? Готовится прямое включение. Мы — выездная группа информационной программы пластивидения, находимся тут по поручению Института галактических исследований. Господин Манфред, объясните же господину королю…

— Вы явно не понимаете суть происходящего, Ламач, — холодно прервал его Пётр Манфред, — Его Величество не собирается вести переговоры. То, что вы слышите, не просьба, а приказ. Всё решено.

Режиссёр повернулся к королю и усмехнулся:

— Сильно сказано, не так ли?

Бывший дублёр ассистента режиссёра прошептал что-то птице-переводчику, которая тут же перевела всё королю. Ирка Ламач бросил взгляд наверх, к носу ко, рабля, откуда сидевшая на высоте восьмидесяти метров Петра Плавецка видела и слышала всё происходящее. Наш «Поросёночек» не мог, конечно, соперничать с такой махиной, как «Викинг», но и его источников энергии хватило бы, чтобы продырявить насквозь эту жалкую планету. Петра — не новичок, она наверняка давно держит на прицеле всю местную шушеру и, когда понадобится, так поддаст жару, что королишка пожалеет о своём рождении. О ренегате Петре Манфреде я даже говорить не желаю.

И тут произошло нечто. Ни король Вир III, ни его свита даже не пошевелились, слова не произнесли, но наш корабль вдруг поднялся на стометровую высоту, перевернулся и нацелился носовой частью в землю. Потом опустился. Никому из нас не приходилось видеть, как космический корабль балансирует на носу, и я пожалел бы «Поросёнка», очутившегося в нелепой позе, если б страх не сковал внутренности. Я понял, что король Вир III и его люди — не беззащитные младенцы, а нам не сыграть в этой стране роль сахибов, раздающих блестящие зеркальца. Эта демонстрация силы опустила наше мнение о себе на нулевую отметку, и началась вторая фаза переговоров, в которой мы были не только слабейшей стороной, но вдобавок и провинившейся. Ничего путного на ум не шло, кроме мысли о том, каково там Петре в командирской секции. Что творится на борту, когда корабль стоит вверх тормашками? А наши запасные камеры на складе? Во мне нарастала злость на Петра Манфреда и Ирку Ламача, взявшего этого иуду в группу. Придётся сматываться. Профкоманда поднимет лапки кверху. В первый раз передача не состоится. Фукуда лишится пятой бляшки. Что с нами сделает Совет и ГИ, лучше не думать. Попробуй докажи им, что Вира III с его народцем мы не высосали из пальца. Всё равно вся вина падёт на нас.

— Как же передача? — робко спросил Ирка Ламач.

— И речи быть не может, — ответил Вир III устами, то есть клювом своего переводчика.

При этих словах «Поросёнок», казалось, дёрнулся, голубой носорог взвыл с упрёком, а Ян, Амос и Коменский, параинтеллигентно усмехаясь, хором повторили:

— Ре-чи быть не мо-жет.

— Может, я и знаю, как выйти из этой ситуации, — вдруг заговорил Пётр Манфред. Тон его удивил нас. Чванство исчезло, появился оттенок неуверенности. Заикаясь, этот желторотик проговорил: — За несколько часов я снискал авторитет и положение при дворе Его Величества. Ни он, ни его люди, называющие себя ямнитами, не ощущают к нам вражды. Грубое вмешательство в местную природу рассердило их, но это всего лишь недоразумение, которое легко устранить. Надо возместить ущерб и вернуть пейзажу его первоначальный вид. Да они и против передачи ничего не имеют. Правда, при одном условии.

— При каком же? — спросил Ирка Ламач.

— Вы убираете Фукуду, а на экране в качестве первооткрывателя инопланетной цивилизации выступаю я.

Размышляя сегодня об этом, я прихожу к выводу, что у Петра Манфреда была, скорее всего, тяжёлая наследственность. Мания величия параноидального типа. Проверить это невозможно, да и не нужно. Следующие эпизоды выглядели настолько комично, что я вспоминаю о них с удовольствием. Чего стоило, например, выражение лица коммодора Фукуды, кавалера четырёх Бриллиантовых Орлов, когда мы с Иркой Ламачем вошли в командирский отсек его «Викинга». Двигатели в тот момент вовсю аккумулировали время, и, если вы хоть немного разбираетесь в космонавтике, можете представить себе, что в определённом смысле корабль находился вне пространственно-временных связей. Его скорость, точнее, параскорость во много раз превышала скорость света, и пилот корабля менее всего мог ожидать неожиданного визита. Именно это мы пытались втолковать Виру III, когда он предложил переправить нас на борт «Викинга», чтобы мы попробовали там договориться с Фукудой.

— Его Величеству непонятно, зачем тррратить время на пустые ррразговоры, — изрекла птица-переводчик, — ррешение давно прринято.

Мы уже поняли, что жители Прааля обладают силами, не укладывающимися в наши физико-технические представления. Окончательно убедил нас фокус с «Поросёнком», который снова принял исходную позицию. Трюк был необыкновенный: на борту перевёрнутого корабля сохранилась гравитация! Даже вода не вылилась из вазочек с цветами, с камерами на складе ничего не случилось, в отсеках я застал тот же идеальный порядок, который оставил, уходя, Но даже самые эффектные штучки с гравитацией не сравнить с посещением космолёта в момент аккумуляции временных двигателей. Тем более что в Праале не существовало космических кораблей. Король предполагал, что мы нанесём визит не в скафандрах, а в рабочих комбинезонах, будто речь шла только о прогулке, а не о фантастическом путешествии в космосе.

Я попытался сделать невозможное: объяснить королю принцип действия временных аккумуляторных двигателей, который и сам не понимаю. Однако король слушать не стал, а совершил какое-то действие, в результате которого мы с Иркой Ламачем оказались в помещении, ведущем в командирский отсек, где находился в данный момент Фукуда. Поистине королевский этикет: не смущать Фукуду неожиданным появлением прямо в кабинете. Вдруг коммодор занимается чем-то недостойным: зевает во весь рот или колупает в носу? Мы торчали у дверей, пока Ирка не опомнился и не постучал. Фукуда машинально произнёс: «Войдите», и вот мы уже смотрим на его перекошенное ужасом лицо. Бедняга коммодор выглядел довольно бледно. Иоширо Фукуда в трусах и в майке сидел за столом, курил дешёвую сигару и читал сказку о фее, жившей в стволе сакуры. Мы, пластивизионщики, надрываемся внизу на планете, а этот пижон устроил себе курорт! С минуту мы таращились друг на друга, потом коммодор побагровел и закричал:

— Вы за это ответите!

После чего герой космоса разразился проклятьями, из которых мы поняли, что он принял нас за «зайцев», тайком пробравшихся на корабль и спрятавшихся в машинном отделении или в костюмерной. Когда Фукуда приутих, Ирка попытался объяснить ему, в чём дело. Буря загремела с новой силой, пока коммодор не осип. С трудом успокоившись, он прошептал:

— Повторите ещё раз!

— На планете Трувия мы вошли в контакт с внеземной цивилизацией. Закон Иоганссона неправилен, шеф.

— Он должен быть правильным. Это же основа основ школьного обучения: космос лишь в малой степени бесконечен, в нём не могут существовать целых две разумных расы! Ведь Иоганссон всё подсчитал!

— Судя по всему, однако, Вселенная довольно-таки бесконечна, — возразил Ирка Ламач.

— Это вы объясняйте Совету и Институту галактических исследований, — язвительно сказал Фукуда, — наживёте кучу неприятностей.

— Знаем, шеф, — с видом мученика ответил Ламач, — но и вы наживёте. Вас ждёт в лучшем случае роль статиста, — и он рассказал всё по порядку.

— Даже мысль такую нельзя допустить! — снова обрёл голос славный покоритель космоса. — Что скажут мои поклонники? У меня есть обязанности перед зрителями! По поручению Института галактических исследований я… заключив договор с Сетью… да вы свихнулись! Ну да, вы просто сошли с ума.

Бросив погасшую сигару на пол, он вскочил с кресла и яростно растоптал её. Мы понимали обуревавшие его чувства: это нашу идею он попирал ногами. И был прав. В его ситуации нельзя отказываться от своих прав только потому, что рабочая подготовительная группа не обеспечила условий для съёмок. Ведь он исполнял свой долг образцово: преодолел шеститысячный рубеж, торжественно сообщил об этом историческом событии человечеству, теперь вот готовится к приземлению на планете — как бишь её… ах, да, Трувия. Какое ему дело до трудностей, которые нарушают нормальную работу выездной группы?

— Я полагался на вас, Ламач. Ваша команда меня никогда не подводила. Потому я вас и выбрал, ясно? Если б я знал, что вы сорвёте трансляцию, выбрал бы других, хотя бы Тройку.

— Тройку? Да они дилетанты!

— Пусть дилетанты, зато они не посадили бы меня в такую лужу, как вы.

— Мы вас в лужу не сажали. Вмешались высшие силы…

— Никакие силы меня не интересуют! Моё право остаётся за мной. Вы себя зовёте Профкомандой, дорожите профессионализмом. И я тоже. Как профессионал, я выполняю свои обязанности перед зрителями независимо от того, верен закон Иоганссона или нет. Зарубите себе это на носу, голубчики. Мы ещё не на Трувии. У вас есть шанс исправить положение и доказать, что вы и впрямь Профкоманда.

Ирка Ламач, красный, как рак, выдавил из себя:

— Мы вас не подведём.

— Это я и хотел услышать, — торжественно произнёс коммодор. — И я не разочарую зрителей. Обещаю вам.

Даже оставаясь в трусах и майке, он обрёл прежнее величие. С экранов на обтянутых бархатом стенах горели огни и бушевали космические бури, цифры пульсировали на дисплеях в ритме сердца. Нельзя не преклоняться перед человеком, управлявшим всем этим. Хотя вообще-то Фукуда никак не касался управления «Викинга». Это слишком серьёзное дело, чтобы поручать его человеку.

Коммодор кивнул нам головой в знак окончания аудиенции. Смущённо простившись, мы вышли.

И вот мы снова в тени нашего «Поросёнка», в режиссёрском кресле восседает Вир III, рядышком Пётр Манфред.

— Как дела? — спросил отщепенец, отводя взгляд. Я крепко сжал губы. Если не знаешь, что сказать, надо молчать. Посмотрев на Ирку, я увидел, что и он в растерянности. Легко Фукуде отстаивать свои права на борту галактического крейсера, а каково нам, отданным во власть необъяснимой мощи Вира III и его людей? Если они нас перевернут вверх тормашками, ещё ничего. Можно сказать, легко отделаемся. Я затрясся, и Ирка тоже. Так мы мялись, пока Алёна не сказала:

— Взвесив ситуацию, коммодор Фукуда отказался от участия в передаче.

— А вы откуда знаете? — недоверчиво спросил Манфред. — Я желаю услышать это от вашего шефа!

Птица, захлёбываясь, переводила. Казалось, король Вир III развлекается. Его свита образовала неподалёку грозную живую стену. Стояла тишина, лищь знамёна плескались на ветру.

— Алёна говорит правду: коммодор Фукуда не будет препятствовать, — подтвердил Ирка. Я в ужасе воскликнул:

— Шеф, но ведь коммодор Фукуда…

Он даже не взглянул в мою сторону. Я ничего не значил для него.

— Я режиссёр передачи, то есть главное лицо на съёмках — конечно, после вас, Ваше Величество, — Ирка поклонился королю. Тот, выслушав перевод, в свою очередь, вежливо кивнул. Я хотел протестовать. Что значит этот опереточный королишка по сравнению с Йоширо Фукудой — коммодором Института галактических исследований! Шеф должен опомниться. Но он неумолимо продолжал:

— Мы руководствуемся единственным законом: обеспечить передачу любой ценой! Приказываю поэтому подготовить трансляцию встречи патруля Института галактических исследований с первыми инопланетянами. Это историческое событие: отныне не действует закон Иоганссона об уникальности человеческого интеллекта в космосе.

Тут я отважился вмешаться:

— А не подождать ли коммодора, шеф? Господин король, вам необходимо встретиться с настоящим патрулём ГИ, с коммодором Фукудой. А господин Манфред ничего общего с ним не имеет, это обыкновенный…

— Не перебивайте режиссёра! — обрушилась на меня Алёна.

— Ещё слово, и я вычеркну вас из платёжной ведомости! — взорвался Ирка Ламач, сжав кулаки.

Вир III и подданные с интересом прислушивались к ссоре землян. Ничего себе, посланцы рода человеческого, думали они, наверное. А Пётр Манфред, негодяй из негодяев, лишь иронически улыбался. Хорошо, сказал я себе, промолчу. Хотя мне противно. Мой шеф и воспитатель, сделавший из меня профессионала, на моих глазах предал принципы нашей Профкоманды, предал Фукуду, которому совсем недавно дал слово, предал зрителей. В первый раз он сдался. Что могло заставить нас так резко изменить сценарий передачи? Разве мы не воевали с кремниевыми стоножками? Однажды пришлось даже переместить орбиту одной небольшой планеты и сбросить последнюю на местное солнце, чтобы получился нужный драматический эффект. Мы губили целые виды животных на одних планетах и вызывали их к жизни на других, выносили адские муки на дне аммиачного моря, терпели жару, радиацию и пронизывающий до костей холод. И всё ради успеха передачи. Никто не жаловался. Зачем же теперь сдаваться только потому, что пал закон Иоганссона и местный чудаковатый монарх упрямится? Признаю, он владеет техникой перемещения материальных тел в космосе без космических аппаратов. Но ведь «Викинг», если только Фукуда захочет, превратит Трувию в туманность! Вот это надо объяснить Виру III. Подождём Фукуду и раздавим этих опереточных героев.

Такие мысли проносились у меня в мозгу, пока я вполуха слушал Ламача. Лишь услышав своё имя, вздрогнул.

— Руководителем трансляционной группы назначается мой ассистент Иржи Чутта. Я остаюсь здесь, со мной — часть штаба: Ондра Буриан, Алёна Ланхаммерова, Эва Элефриаду и Ярда Боухач. Остальные переходят в распоряжение Иржи Чутты.

— Почему вы не хотите быть режиссёром передачи? — строго спросил Манфред.

— По двум причинам. Во-первых, моя гордость не позволяет мне сотрудничать с вами, Манфред. Да и вы не особенно стремитесь к этому. Во-вторых, мне надо встретить Фукуду. Я знаю его характер, в последнюю минуту коммодор может передумать, и только мой авторитет может подействовать на него. Ондра, Алёна и Эва — старые приятели Фукуды и помогут мне. А что касается Ярды Боухача… Радуйтесь, Манфред, что он не будет с вами, я за него не ручаюсь, когда он в ярости. Итак, я полагаюсь на тебя, — Ламач повернулся ко мне, — обещай, что сделаешь всё необходимое. Я тебя всему научил и знаю, что тебе по силам снять передачу, которая понравится зрителям. Если справишься с заданием, добьюсь, чтобы тебя назначили оператором!

— Ладно, шеф, — ответил я, — профессионал работает с полной отдачей, даже когда работа ему не по душе.

Мы обменялись рукопожатием. Я смотрел ему в глаза, понимая, какую ответственность он возлагает на меня. И меня охватило желание как можно лучше сделать передачу, хотя она не будет иметь ничего общего со сценарием. Это не в наших правилах, но сейчас лучше не думать о правилах.

Выяснилось, что Вир III — симпатяга, да и Пётр Манфред — вполне сносный человек, когда добьётся своего. Подготовительные работы начались в полдень. Ламач распорядился захватить необходимый материал из аварийного склада. Очень верное решение: там были новёхонькие камеры и записывающие системы в пломбированных железных ящиках. Осветительную аппаратуру и грим мы не взяли, потому что Ламач считал лишним использование световых эффектов и грима при такой зрелищной сцене, как встреча представителей двух разумных рас. Король интересовался нашей аппаратурой. Птица-переводчик, совершенно измочаленная, скрипела без остановок. Я постепенно составил себе впечатление о планете Трувия. Вир III — один из многочисленных монархов, правящих на ней. У каждой страны своя задача на планете. Судя по всему, подданные Вира отвечали за перевозки пассажиров и грузов, осуществляемые с помощью силы, которую на Земле зовут телекинезом. Монарх не смог объяснить природу своей способности перемещать материальные тела без помощи технических средств. Наоборот, Вир засыпал меня вопросами о двигателях нашего корабля и «Викинга». Я отослал короля к Венце Мадру, но и тот оказался бессилен!

— Видите ли, король, эту машину сделали на фабрике. Я знаю, куда нажимать, чтобы она летела. Если что-нибудь испортится, посылаю ремонтные автоматы. Зачем мне ломать голову по поводу её устройства?

— Ага, и мы точно так же, — обрадовался король, — я знаю, что надо сделать, чтобы отправить кого-нибудь в космос с помощью силы называемой врил. Она связана с гравитацией и временем, но конкретно я не представляю, что при этом происходит.

— Между нами большая разница, король. Наши аппараты летают по законам, открытым наукой, а ваш полёты — магия или вроде этого.

— Что такое магия?

— Противоположность науке. Путешествие без затраты сил — это фокус.

— А зачем напрягаться? — удивился король, взлетев над столом, у которого мы сидели. Трудно спорить с королём. Спросив его о птице-переводчике, я узнал, что таких птиц выводят в королевстве Тюринген на берегу Коробадского океана и они знают все языки. В свою очередь, Вир немало удивился тому, что мы научили говорить обезьян. Тут пришёл мой черёд объяснять, что гориллы остались гориллами, интеллект их кажущийся, ибо это всего лишь параинтеллект. Король не отступался: а что такое параинтеллект, спросил он. Мой ответ: биомикропроцессор, продающийся в колбах и портящийся от жары и радиации, — не удовлетворил владыку. Но мои познания этим и исчерпывались. В общем, с монархом было приятно общаться. Я пытался осторожно выяснить, какие оборонительные средства они могут применить против оружия, находящегося на борту «Викинга». Вир III не понял толком, о чём я говорю, ибо не знал слова «война». Похоже, страны на его планете не воевали друг с другом, во всяком случае, историческая память его рода не зафиксировала подобных событий.

Во время наших бесед я испытывал двойственное чувство. Я был страшно рад, что возглавляю выездную группу и делаю передачу, которая наверняка понравится зрителям. Вместе с тем, меня мучили угрызения совести от того, что мы обманули Фукуду. Какие последствия это вызовет для Сети, нашей Профкоманды, меня самого, наконец? Возьмёт ли Ламач вину на себя? Обещать-то он обещал, да ведь он и Фукуде обещал не подводить его. Возьмёт и сделает меня потом козлом отпущения. Нет, я не должен сомневаться в нём, ведь это мой учитель. Да, но он всего лишь человек. У него свои слабости и свои достоинства. Вдруг он позавидует моей режиссуре, увидев, что нет незаменимых людей? Такие мысли усиливали мою ненависть к Петру Манфреду. Это он виноват в расколе Профкоманды. Втёрся в доверие к королю, испортил всё дело.

К счастью, времени предаваться размышлениям не оставалось. Работы было по горло. Пока король с придворными осматривал наш корабль, я грузил материалы. Сначала я намеревался использовать наши дископланы, но король предложил свою помощь. По его приказу солдаты — или слуги, толком не знаю, — образовали живую цепь от дверей склада, находящегося в космолёте, до края посадочной площадки. Встав на расстоянии пяти метров друг от друга, люди короля застыли и лишь провожали взглядами ящики с реквизитом, проплывавшие по воздуху и сами собой укладывавшиеся в аккуратную пирамиду. Когда всё было готово, моя группа попрощалась с Иркой Ламачем, Венцей Мадром и остальными, ожидавшими прилёта «Викинга». Я пожелал Ламачу самообладания при встрече с разъярённым Фукудой. Король сердечно попрощался, и мы отправились в путь.

Как я и предполагал, шестиногие кони служили всего лишь декорацией и одной из многих принадлежностей парадной формы, так же как развевающиеся плащи и разноцветные перья на шлемах. Пехота вновь построилась и поплыла, не касаясь ногами травы. Все молчали, только голубой носорог ревел, да Ян с Амосом и Коменским радостно визжали. Король, Манфред и офицеры гарцевали на конях, пока космолёт не скрылся из виду. Тут они с явным облегчением спешились. Кони же мгновенно воспарили над землёй и злобно заржали, уплывая в хвост экспедиции — за пирамиду из моих ящиков, торжественно скользивших по воздуху вслед за воинами. Наша группа сбилась в кучу. Сначала мы шли пешком рядом с конниками, но, когда те избавились от скакунов, король заметил, что мы ступаем по земле. Мы тут же взлетели. Надо сказать, первые минуты были не из приятных. У меня началось головокружение, да и друзья сильно побледнели. Через переводчика король уверил нас, что всё скоро пройдёт. Он оказался прав: путешествие по воздуху было необычайно приятным. Напоминает состояние невесомости без признаков космической болезни. Гравитация продолжает действовать, и вы не теряете ориентации. Просто ощущаете внутреннюю силу, которая движет вами. Однако у меня мелькнула мысль, что Вир III поставил нас в унизительное положение тем, что несёт нас, как пакеты или как несчастных шестиногих коней, напрасно ерепенившихся где-то за нами. Я попытался изменить направление, и это удалось! С этой минуты ничто не омрачало моей радости, доставляемой здешним способом передвижения. Друзья стали подражать мне, и вскоре мы весело сновали туда-сюда вдоль процессии, которую это очень развлекало. Перестав стесняться, мы обнаружили, что можем принять любое положение в воздухе — даже сесть или лечь, — и начали проделывать номера, вроде того, когда уселись в кружок на лету. Король засмеялся и присоединился к нам, остальные, включая Манфреда, сохраняли напыщенный вид. Манфред демонстративно не замечал нас, и было ясно, что он ревнует короля, что ему не по душе наше сближение с монархом.

Местность вокруг постепенно менялась. Небо становилось голубым, белые кудрявые облачка украшали его, ведь ямниты научились управлять погодой, и дождь шёл только по ночам. Холмы, между которыми мы приземлились, словно таяли и превращались в пригорки, покрытые сочной зелёной травой. Появились первые строения — полупрозрачные, расставленные тут и там с нарочитой небрежностью. Ведь здесь в строительстве использовались те же антигравитационные силы, на которых основывались и перевозки. Местные архитекторы не знали, что такое статика, и фантазия их была беспредельной. Ямниты жили в домах, составленных из легко перемещаемых секций. Они меняли расположение домов с такой же лёгкостью, с какой мы меняем одежду и обувь. Остановившись на вершине холма, король махнул рукой вперёд:

— Трасмадом!

Перед нами расстилалась столица его Королевства. Это был невероятно высокий небоскрёб, достигающий облаков. Он напоминал стеклянное дерево с мощным стволом, обсыпанным слепившимися хрустальными пузырьками всевозможных форм, сужавшимися внизу и не касавшимися земли. Хрустально-чистый, прозрачный, вытканный серебряными жилками и переливающимися звёздами. Крона раскинулась более чем на сто метров. Кристаллы, пузырьки, мотыльковые крылья дрожали на его ветвях от дуновения ветерка, приносившего запах полевых цветов. Казалось, дерево на глазах приобретает новые очертания.

Король объяснил нам, что в Трасмадоме живёт лишь высшая административная прослойка. Бюрократический аппарат постоянно менялся, и чиновники по мере продвижения по служебной лестнице получали в соответствии с точными инструкциями новое место жительства и кабинет. Из слов скрипучего переводчика я уяснил, что свободно передвигающаяся в пространстве Трувия необычайно закоснела в обычаях, этикете, привычках и моде. По мере приближения к городу я обдумывал план великолепной передачи. Меня осенила идея. Я сделаю самый сенсационный ролик в истории пластивидения! Когда до столицы осталось не больше километра, мы поднялись повыше и набрали скорость. Ветер ударил в лицо. Облако хрустальных пузырьков росло, послышались звуки фанфар, заплескались знамёна. То, что мы издалека приняли за пыль, оказалось скоплениями людей. Они кружились в воздухе, кричали и махали нам руками.

Город обрушился на нас своим шумом, теплом, запахами. Словно уста великана, открылись городские ворота, оскалились и исчезли за ними страшные пасти хищников, стороживших вход в город, пурпурные краски били в глаза, в ушах стоял гром фанфар. Я перестал ощущать острые когти птицы-переводчика, которая заразилась общим возбуждением, бросила переводить и кричала изо всех сил. Воины, контейнеры с грузами и шестиногие кони куда-то исчезли, мы остались с Манфредом, королём и его офицерами. Какой-то сановник в чёрном бархатном плаще, с серебряной цепью и знаком на груди произнёс речь и ввёл нас в огромный зал, где горели свечи, дамы склонялись в глубоких реверансах перед королевским величеством, а кавалеры торжественно били железными перчатками в золотые нагрудники. Обряд приветствия длился утомительно долго, и когда он наконец закончился, его сменил роскошный пир, на котором выступали музыканты и танцовщицы. Трувийская музыка напоминала нашу восточную, танцовщицы заполнили весь огромный зал, и церемониймейстер вдохновенно объявлял номер за номером. Мы не знали, что делать: смотреть на зрелище или предаваться гастрономическим излишествам. Король был большой гурман и отдавал явное предпочтение радостям желудка. Пётр Манфред сел по левую руку владыки. За весь пир он не обменялся с нами ни словом.

У меня роились грандиозные замыслы. Король сначала весьма удивился, узнав о предполагаемом сносе столицы. Я объяснил:

— Ваше Величество! Первое знакомство с Трувией на экранах пластивидения должно ошеломить зрителей всех восьмидесяти шести планет нашей системы, ибо только так можно отразить величие вашей культуры и твою силу, о король.

Лесть движет миром. Король сломался, хотя ещё возражал;

— Вы, наверное, думаете, что наш способ передвижения достался нам задаром. Это не так. Залежи врила спрятаны в недрах нашей планеты, и королевство Сивма занимается добычей и обработкой редкого ископаемого…

Но я стоял на своём. Неожиданно вмешался Манфред, и это решило дело. Вскоре птица проскрипела:

— Король согласен. Город будет разобран. Я поблагодарил Петра за помощь:

— Кстати, как тебе удалось обвести Его Величество вокруг пальца?

— Сам не знаю. Чистая случайность. Когда мы приземлились, я слонялся без дела, так как шеф не дал мне задания. Поднимаюсь на холм, и вдруг на меня бросаются двое. Взмываю вверх и лечу, как воздушный шарик. Приволокли меня в город, исследовали, потом принесли птицу-переводчика, и я чуть не свихнулся, когда она заговорила по-нашему. Видимо, с помощью телепатии они вытянули из меня данные о языке и вдолбили птице в голову. Привели к королю. Тот был в полном восторге, узнав, кто я и откуда. Мы — первые гости из космоса, соизволившие посетить их планету, представляешь? Закона Иоганссона они не знают, но и сами не думали, что в космосе существует ещё какая-нибудь цивилизация. Вся штука в том, что я — первый встреченный ими землянин. Вбили себе в головы, что я — главный, попробуй разубеди их!

Я подумал, что Манфред не особенно пытался разубедить ямнитов. Вспомнив о Фукуде, я разозлился.

— Интересно, что с Фукудой, — заметил я как бы невзначай.

— Приземлился сегодня утром и бесится.

— А ты откуда знаешь?

— У короля свои источники информации.

Достаточно Фукуде пять минут поговорить с королём, и тебе конец, подумал я. Вир III понял бы, кто истинный герой космоса и кто тщится подражать орлу, будучи лягушкой.

На другой день мы принялись за работу. Я разместил штаб на невысоком пригорке возле Трасмадома. Тяжело мне было снимать и ставить одновременно, но и преимущества налицо: никто не лезет, не командует. Я — главный! Какое ощущение силы и творческого подъёма!

По приказу Вира III Трасмадом развалился. В ярких лучах солнца, точнее Мороны, как называли своё светило ямниты, бесшумно разлетались в стороны модули города. Захватывающее зрелище. Разные по размерам и форме модули, живущие каждый своей жизнью, радостно плыли в пространстве. В кажущемся хаотическом полёте их ощущались, однако, упорядоченность и ритм, соответствовавший музыке и танцам здешнего народа. Я снимал документальные кадры с тайной мыслью продать их чудакам из Института галактических исследований. Ондра подскажет, к кому обратиться. Я наблюдал за величественным распадением столицы, в ушах звенела ямнитская музыка. Нет, они не знают ритма в нашем понимании. Откуда им знать, если даже ходьбу — глубинную основу нашей земной музыки — они считают церемониальным обрядом, а не способом передвижения!

Вскоре город исчез, и посреди зелёных прерий осталась золотая колонна с площадкой наверху. Там, на высоте восьмисот метров находилась резиденция Вира III. В бинокль мне удалось разглядеть его пурпурный трон. Оттуда маленькая фигурка махала нам рукой. Король отверг рацию, уверяя, что птица позаботится о связи. Должно быть, ямниты в самом деле используют телепатию, так же как телекинез и пространственное проецирование.

— Вы готовы, Ваше Величество? — закричал я.

— Готов, — проскрипела птица.

— А ты, Петя? — спросил я по рации.

— Готов, — сдавленным голосом ответил Манфред.

— Звук?

— Запись готова, — доложила Петра Плавецка.

— Видео? — И Люда Мисаржова кивнула.

— Камера готова, — отрапортовал я сам себе. Порядок есть порядок. — Начали!

На зелёном поле переливалась золотая колонна. Морона стояла прямо над ней. Часть неба я отфильтровал, так что Морона казалась гигантским прожектором, лившим потоки золотистого света на плоскую вершину столпа. Его Величество Вир III торжественно поднялся с трона. Раздались звуки ямнитской музыки, нежные, как туманные испарения. Вступали всё новые инструменты. Зазвучала тема напряжённого ожидания кульминационного события. Из ослепительного шара Мороны вынырнул дископлан. Маленькая серебристая точка, опускаясь, быстро увеличивалась в размерах. Зритель, приготовившийся увидеть галактический корабль, будет удивлён. Но вся эта передача — цепь сюрпризов. Дископлан завис у вершины, метрах в десяти. И тут я доказал, на что способен. С помощью ямнитской антитехнической техники я наезжал на башню — причём вся съёмочная аппаратура поднялась в воздух на километр и атаковала объект, как ракетный истребитель. Эффект был потрясающий. Только теперь зритель пластивидения поймёт, насколько высока башня и над какой пропастью помещён трон короля страны Прааль.

— Открой люк и покажись, Пётр.

Он повиновался. На нём была парадная форма астронавтов — чёрная с золотыми звёздами. Выглядел в ней Манфред изумительно, и я впервые подумал, что из него, пожалуй, мог бы выйтк толк.

Для следующего трюка нужно было немалое мужество. А вдруг Манфред запнётся у выхода? Под ним — пропасть в восемьсот метров глубиной. Пейзаж развёрнут, как ковёр. Вот и настал момент истины. Если бы Пётр замешкался, всё пошло бы насмарку. Зритель захохочет. Это фиаско: хохочущий зритель в драматической ситуации. Но Манфред сохранял невозмутимость средневекового рыцаря. Выпрыгнул! Бросился в пустоту, слепо доверяя искусству ямнитов. Король явно отобрал лучших своих людей для обеспечения передачи. Они построили между дископланом и вершиной башни невидимый мост. Пётр шёл над пропастью, а мне хотелось кричать от радости, потому что такого успеха пластивидение ещё не знало. Бедняга Ламач лопнет от злости и зависти, увидев в титрах: режиссёр и оператор Иржи Чутта.

Король воздел к Петру руки, и тот, приблизившись, сжал их.

— Повернитесь лицом к камере и смотрите друг другу в глаза, — скомандовал я, одновременно давая знак королевским телекинетикам. Аппаратура стала стремительно снижаться. — Быстрее, быстрее!

Зритель переживает потрясение: башня буквально отскочит от него, одновременно дископлан исчезнет в зените. Именно в этот момент телекинетики начнут заново строить город. В кадре панорамой расстилался серебристый туман. Зритель примет его за испарения, а на самом деле к площадке приближались десятки тысяч модулей. Музыка загремела, модули усыпали небо, словно звёзды. — Быстро назад! — И мы летели обратно к башне, а модули рассыпались веером. Кристаллы, пузырьки, мотыльковые крылья стремились к башне, как пчёлки в улей. Иногда модуль попадал в кадр, и незнакомые лица смотрели на нас сквозь полупрозрачные стены. Неподвижные и смеющиеся, внимательно-насторожённые и озабоченные. Секунда — и модуль улетел, и снова открылся вид на россыпи модулей, соединявшихся и распадавшихся в пути, так как каждый летел со своей скоростью.

По лбу катился пот и слепил глаза. Скулы ныли, потому что я крепко сжал зубы. Пока всё идёт хорошо, пока… Успех зависел от последней сцены. Телекинетики обещали оставить отверстие в здании-городе, чтобы мы могли снимать Манфреда с королём внутри. Но для этого надо обладать прямо-таки сверхъестественным чувством пространства. Кто же разберётся в окружающем хаосе? Но они разобрались! Город был почти полностью достроен, запоздавшие кристаллические соцветья спешили издалека. Через отверстие мы наблюдали, как в зале для приёмов король с Манфредом, повернувшись к камере, выразительно жестикулировали. Сцена будет снабжена комментарием диктора во всех студиях всех восьмидесяти шести планет, охваченных Сетью.

Мы быстро сняли сцену аудиенции, без репетиций, той же камерой, какой снимали только что в двенадцати километрах отсюда. Я лопался от гордости. Такого пластивидение ещё не знало. Потом король представился нашим зрителям, произнёс занудную речь, синхронно переведённую птицей. Здешний аналог пластивидения показал свою программу, составленную из банальных сюжетов о красотах природы и столиц остальных государств Трувии. Эта часть передачи меня не устраивала, так как я знал вкусы наших зрителей, но Вир III настоял на своём. Заключительная сцена получилась лучше. Я уговорил короля показать выступления танцовщиц и танцовщиков и снял балет не хуже Ондры Буриана. Король с Манфредом завершили передачу, длившуюся тридцать минут — максимальное время, отведённое для трансляций из космоса. Думаю, мы заслужили это тем, что нарушили закон Иоганссона.

Колени подо мной подгибались, девушки выглядели, как после турпохода, но мы встряхнулись, поблагодарили друг друга, в то время как к нам по воздуху плыли сосуды с вином и сладостями. Люда показала королю видеозапись передачи — она была великолепна. Мы поздравляли короля, а Манфред, потрясённый, не мог произнести ни слова и лишь улыбался с отсутствующим видом. Думал, наверное, что теперь-то путь к капитанским погонам, униформе астронавта и Бриллиантовым Орлам открыт. Вир III что-то говорил, но мы не понимали ни слова, так как птица охрипла, потеряла голос и теперь грустила в углу. Я узнал от Манфреда, что Фукуда улетел обратно, видимо, жаловаться. Мне стало жарко. Наша Профкоманда нарушила инструкции, Фукуда летел зря. А ведь такой полёт за границу шести тысяч парсеков стоит бешеные деньги. Если нас заставят платить, даже наши правнуки не рассчитаются. Отвечает за всё, конечно, режиссёр, но и я влип, ведь я же его ассистент и вдобавок снял другую передачу. Но вскоре тревоги оставили меня: будь что будет!

Вечером король предложил проведать наш корабль и посмотреть, чем занят Ламач и его команда. Оказалось, они не тратили времени впустую. Венца Мадр ухитрился ликвидировать ненужные горы и покрыть местность парабиотическим пластиком. Издали трава казалась по-прежнему сочной и свежей. Носорог, с которого сняли краску, убежал к своим, из Яна, Амоса и Коменского вынули параинтеллект и превратили обратно в обезьян. Бурная выдалась ночка. Из Трасмадома валом валили гости, многие прямо в жилищах. Наш первый сопровождающий научил человеческой речи целую стаю птиц, и у каждого из нас теперь был личный переводчик. Что творилось в ту ночь! Отдельные картины мелькают в моём мозгу. Помнится, я учил ямнитов приёмам дзюдо, вёл серьёзные беседы с местной красоткой, потом где-то заблудился, и обратно меня привела одна из обезьян: то ли Ян, то ли Амос. К утру я уснул как убитый. Проснулся только в полдень. Наша аппаратура уже была доставлена из Трасмадома на корабль. Гости вернулись домой, остался лишь король со свитой. Близился момент трогательного расставания. Мы получили щедрые королевские дары — хрустальные шары. Но отнюдь не в качестве пресса для бумаг. Шарик нужно зарыть в землю, и из него вырастет дом с восемью комнатами. Король извинился за то, что модули будут неизменяемыми. Впрочем, дальнейшие встречи помогут решить и эту проблему. Похоже, он не сомневался в том, что мы вернёмся на Трувию. Бедняга не знал главной заповеди пластивизионщиков — никогда не возвращаться на место съёмки. Зритель хочет видеть новое, он порядком избалован.

Ни с того ни с сего король вдруг повернулся к Манфреду и через переводчика сказал ему:

— Я полюбил тебя, как родного сына. Останься с нами, Пётр, хоть ненадолго.

Манфред колебался. Я понимал его сомнения. Дома его ожидает триумф, слава, через десять лет он станет капитаном, потом коммодором и будет регулярно появляться на экранах пластивидения. Но ведь Вир III предлагает ему нечто вроде посольской должности, и по мере развития отношений с Трувией его положение будет упрочиваться. Трудный выбор! Наконец Пётр решил остаться. Король был счастлив, плакал от радости и обнимал друга.

Мы вошли в корабль, король со свитой и Манфредом отошли за холм, откуда они намеревались наблюдать за стартом, в котором не было ничего величественного. Наша развалина содрогалась, будто пришёл её последний час. Наконец мы одни.

— Что сказал Фукуда? Бесился? Угрожал? — спросил я.

— Не говори о нём. Чёртов Фукуда. Я сыт им по горло. Меня тошнит от него. Ну и досталось же нам!

Я оскорбился, что они не интересуются моей передачей. Слабоваты нервишки у шефа. Или он боится возвращаться домой? Неприятности, лишение премии, возможно, увольнение, если не суд. Холостой полёт «Викинга» — не шутка, органы этого так не оставят.

— Я иду на боковую, — сказал Ламач, — разбудите меня, когда пересечём шеститысячную. Начнём трансляцию. Техника, надеюсь, в порядке? — Он обращался к Люде, даже не пожелав увидеть нашу программу. Ещё бы — догадывается, что слава достанется мне, а не ему. Настроение на борту «Поросёнка» было мерзкое. Я лежал в своей каюте, натянув одеяло на нос, и лениво размышлял. Ну и что, если даже выгонят? Вернёмся на Трувию, заведём там пластивидение. И года не пройдёт, как станем звёздами первой величины. Спал я плохо. Разбудил меня назойливый сигнал из репродуктора. Мы пересекли границу шести тысяч парсеков. Сейчас начнётся трансляция. Я умылся, натянул парадную форму. Смешно, конечно, но хочется встретить славу в приличной одежде. В зал для просмотров в командирском отсеке я явился в последнюю минуту, как делают все режиссёры. Все уже собрались, только Ирка Ламач пришёл на секунду позже меня, чтобы испортить мне торжество. Но я великодушно промолчал. Стояла тишина, экран ждал, по дисплеям скакали цифры. Как только они выстроились в радующий глаз ряд — 6000 — в репродукторах проквакали позывные ГИ, экран потемнел, из этой пластивизионной ночи вынырнули мириады звёзд, похожих на огоньки далёкого города. У экранов восьмидесяти шести планет Системы застыли в эту минуту миллиарды людей. Какой восторг, ликование начнётся, едва они узнают, что не одиноки во Вселенной! Закон Иоганссона перестал действовать! Появились титры. У меня пересохло во рту. На экране я прочёл: «Эксперимент на Третьей планете. Режиссёр — Иржи Ламач». У меня помутилось в глазах. Но это было всего лишь начало. Экран показал дикую красоту ущелья. С одной стороны — отвесные скалы, с другой — пропасть. Бледно-голубой носорог хмуро скакал по камням, поглядывая на фиолетовый горизонт. Приземлился «Викинг». Фукуда вышел. Он был в фантастической форме, надо отдать ему должное. Он спас Яна, Амоса и Коменского от дикого носорога, швыряясь в него обломками скал. В самый драматический момент, когда Фукуду придавило огромным камнем, обезьяны принесли ему рацию, якобы ненароком обронённую им, и коммодор смог вызвать на помощь автоматы. Носорог удрал, Фукуда подарил обезьянам коробочку леденцов, и те завизжали от радости, облизываясь и хлопая в ладоши.

— В комментарии из студии говорится о том, что коммодор Фукуда обнаружил на планете существа, внешне похожие па людей, — сказал в темноте Ламач, — так что с законом Иоганссона всё в порядке.

Обманули меня… предали ямнитов, Вира III, Манфреда, скормили чернуху людям у экранов — проносились в голове обрывки мыслей. Я крикнул:

— Это свинство! Закон Иоганссона неверен!

— Но он должен действовать, — ответил Ирка, — это же проверенный на практике объективный закон. И ещё один закон действует в нашей Профкоманде: передачу надо снять во что бы то ни стало. Так что никаких разговоров!

Он покраснел от злости. Я чуть не бросился на него с кулаками. Всё ясно. Моя работа в Трасмадоме была для отвода глаз. Ламач сделал из меня идиота, а я одурачил остальных ямнитов.

— За профессионализм в работе надо платить, — изрёк Ирка.

Да, передача была сделана профессионально. Вскоре после возвращения на Землю нас вызвал Совет. Незнакомый строгий человек сказал:

— По поручению Совета я награждаю вашу группу орденом Бриллиантового Орла за выдающиеся заслуги в области галактических исследований, — начал он. Его речь длилась долго. Закончил член Совета так: — Высокая награда обязывает. Прежде всего — молчание и скромность. Ответственный работник Сети получит орден на хранение. А вы подойдите к столу. Вот подписка о неразглашении тайны. Никто не должен знать о случившемся на Трувии. Это вызвало бы панику среди населения, вы сами понимаете…

На следующий день я уволился. Чтобы забыть о прошлом, мы с Милушкой уехали из города на побережье. Я устроился в вычислительный центр, стал чинушей и не вспоминал о космических трансляциях.

Так прошло полгода. Закон Иоганссона по-прежнему действовал, но передачи из космоса прекратились по неизвестным причинам. Галактика исчезла с экранов. Зрители и не заметили, а я сразу понял, что начались перемены. И вскоре в один прекрасный день ко мне в ВЦ явился элегантный господин.

— Я — сотрудник Института галактических исследований, — представился он, — вы нам очень нужны.

— Чрезвычайно интересно, — грубо сказал я, но он прервал меня:

— Прошу вас, забудьте о личных обидах. Ситуация серьёзная. Все нуждаются в вас. Я, конечно, могу приказать вам следовать за мной. Но я полагаюсь на вашу добрую волю.

И я пошёл с ним. На улице собралась толпа, потому что стратоглайдер этого важного господина сел прямо на водную поверхность. Такого каждый день не увидишь. Но то было лишь началом сюрпризов. Всю дорогу мы молчали. Теперь я знаю, что он охотно пояснил бы, что к чему, но я вёл себя, как идиот. Держался гордо и неприступно. Мы прилетели в столицу. Добрались до здания Сети. Прошли по лабиринту коридоров и лестниц. Всё тут изменилось, и люди были новые. Я не встретил ни одного знакомого лица! Мы без стука вошли в кабинет директора. У журнального столика сидели Ондра Буриан, Ирка Ламач, ещё несколько человек из нашей Профкоманды и пять-шесть элегантных молодых людей, среди них и совсем молоденькие девушки. Ондра Буриан встал и протянул мне руку.

— Привет, Иржи. Садись. Переходим к делу. Помнишь материалы, которые ты снимал для чудаков из Института галактических исследований? Тайком?

Я вздрогнул. Ондра попался, и меня привели в качестве свидетеля. Ну уж нет, выдавать друга не собираюсь. До такого Профкоманда ещё не опускалась.

— Ничего не помню, — твёрдо ответил я.

— Не дури, это же они и есть, — Ондра показал на весело улыбавшуюся молодёжь за столом, — ты знаешь, кто они теперь? — голос его звучал почти торжественно. — Тор Рид — президент Академии галактических исследований; Нина Лесечкова — директор Института планирования дальних космических полётов; Йоширо Сакурагава — управляющий персональным отделом ГИ, у него под началом все коммодоры. А вот… — Ондра показал на Ламача, — новый директор Сети.

— Совет решил? — прошептал я.

— Да, Совет решил, — подтвердил новый президент, — Совет вместе с новым руководством Академии галактических исследований и при участии ваших друзей выработал план устранения недоразумения, которое имело место на планете Трувия. Взвесив все обстоятельства, мы пришли к выводу, что главную роль в предстоящих дипломатических переговорах должны сыграть вы.

И вот я сижу в роскошной кабине галактического крейсера класса «Садко». В командирском отсеке хозяйничает Венца Мадр. Наконец-то дождался новой машины! Теперь управляет небольшой командой из автоматов и с нежностью вспоминает о старом добром «Поросёнке», Только что пройдена граница шести тысяч парсеков. Венца готовится к посадке. На Трувии знают о нашем прибытии. Послали своего штурмана, чтобы помочь Мадру. Точнее, телепортировали к нам на корабль.

А я стал дипломатом. Сижу за столиком из красного дерева и рассматриваю верительные грамоты. В моём представлении дипломаты ведут себя примерно так. В грамотах говорится, что я представляю Совет и ни перед кем не отвечаю за свои решения. Даже страшно становится. Второй документ должен облегчить ход переговоров.

— Надо привлечь на свою сторону Петра Манфреда, — наставлял президент на первом же совещании, — это полезный для нашего дела человек. От него зависит успех.

Второй документ — удостоверение коммодора. Незаполненное, но с печатью. Президент инструктировал:

— Подавайте дело таким образом: будет сотрудничать с нами — сделаем его коммодором. Подействует. Пётр Манфред болезненно честолюбив. Изучив всю имеющуюся информацию о нём, мы пришли к выводу: больше всего на свете Манфред мечтает о форме коммодора. За этим удостоверением он пойдёт куда угодно.

Ловко. Хитроумно. Так и поступил бы профессиональный дипломат. Но с меня хватит профессионализма. Меня воротит с него. Я вытаскиваю из кармана ручку и каллиграфическим почерком заполняю удостоверение на имя Петра Манфреда. Подкрадывается сомнение: правильно ли я поступил? Но из репродуктора доносится голос Мадра:

— Приближаемся к Трувии. Посадка через десять минут. Ни пуха тебе ни пера, старый чёрт!

Я подошёл к зеркалу и внимательно осмотрел парадную дипломатическую форму: чёрную с золотыми солнцами. Всё в порядке, и шпага в ножнах — там, где ей полагается быть. И этот осмотр — часть дипломатического профессионализма. Профессионализма?! Нет. Обыкновенной человеческой порядочности и воспитанности. Я же собираюсь в гости, надо выглядеть прилично!

Кшиштоф Малиновский

Третья планета Проциона

Неуклюжие с виду автоматы ловко и бесшумно покрывали корпус «Одиссея» последним защитным слоем. Методично, без лишних движений продвигались они вдоль металлического каркаса, отбрасывая удлиненные тени на шероховатый скальный грунт планеты. Черные остроконечные вершины гор на горизонте жадно поглощали остатки пламенеющего диска Проциона — последней звезды этого сектора Галактики.

Завтра «Одиссей» стартует к Земле, увозя с собой новые крупицы знания, вырванные у черной космической бездны ценой многих лет одиночества, порой отчаяния, все растущей ностальгии.

Команда «Одиссея» возвращалась, овеянная славой первооткрывателей — никому еще не удавалось забираться так далеко. Быть может, Кортес, командир корабля, рискнул бы продолжить полет дальше, за пределы четвертого сектора, но неожиданный взрыв сверхновой в корне изменил его планы. Мощная гравитационная буря неотвратимо надвигалась на крайние звездные системы третьего сектора, и войти в этот сектор было равносильно самоубийству. В такой ситуации возвращение в солнечную систему было единственным разумным решением.

Фокс подошел к металлическому каркасу и вошел в лифт. Поднялся в Центр управления. Здесь царили тишина и покой. Лишь сквозь прозрачную панель блока памяти было видно, как сновали в бешеном ритме кассеты с мнемо-кристалликами, беспрерывно снабжая компьютеры новыми данными для вычислений. По-видимому, цикл расчета обратной траектории «Одиссея» еще не был завершен. И неудивительно, если учесть те новые условия, в которых они оказались.

Вот уже несколько дней Фокс не мог спокойно работать. Им владело какое-то непривычное, гнетущее чувство тревоги. Нет, это был не страх. Ведь страх — Фокс в этом не раз убеждался — всегда имеет определенную реальную причину, которую можно проанализировать и попытаться устранить. Чувство же, овладевшее им, было тем более мучительно, что совершенно не поддавалось объяснению. Он внезапно ощущал резкий сердечный спазм, его сознание охватывала тревога, казалось, даже мозг замирал, а уже спустя несколько мгновений это состояние проходило, и он силой воли заставлял себя спокойно заниматься своим делом. Но и это продолжалось недолго. Быстро наступало утомление, заставлявшее его, совершенно безоружного перед безумными мыслями, безвольно откидываться в кресло.

Вновь и вновь возвращался он мысленно к моменту посадки на П-3, еще раз с самого начала анализируя все, что тогда произошло.

Франк первый принес весть о сигналах, поступающих с планеты П-3. В системе Проциана она была третьей, считая от звезды, и они намеревались миновать ее, так как почти полное отсутствие атмосферы и ничтожные размеры планеты не сулили никаких открытий.

Тщательный анализ спектра испускания выявил характер сигналов. Правда, по силе они едва превосходили уровень шумов, но уже с первого взгляда производили впечатление кодированной информации. Разумеется, это была всего лишь гипотеза — тем более, что сигналы внезапно ослабли, и нельзя было даже мечтать об их расшифровке. Однако ни одним шансом — если только таковой существовал — пренебрегать было нельзя.

Кортес принял решение изменить курс. Цифроны быстро пересчитали параметры кривой Гольдбаха и цикла посадки. «Одиссей» отклонился от оси системы в сторону орбиты П-3.

Выйдя на орбиту, они могли невооруженным глазом наблюдать на мониторах скальные массивы, изрезавшие поверхность планеты во всех направлениях. Прекрасная видимость сама по себе свидетельствовала о необычно разреженной атмосфере.

Корабль по спиральной траектории медленно подошел к месту посадки, сел на скальный грунт. «Одиссей» оказался в центре небольшой котловины, с трех сторон окруженной высокими горными хребтами. С четвертой стороны, за обрывистым склоном, лежало совершенно плоское плато.

Первыми, как обычно, на поверхность планеты вышли цифроны с рабочими автоматами. У Фокса всегда вызывало зависть это их право первого шага. Разумеется, он знал, что все это делается ради безопасности людей, но все же первый шаг — это первый шаг.

Через несколько минут были получены первые данные: атмосфера на П-3 очень разрежена, содержит четыре процента кислорода, остальное — азот, гелий, аргон; притяжение также незначительно — пятая часть земного; слабое магнитное поле, мощное собственное гамма-излучение и космическое. Период обращения вокруг собственной оси — семь часов двадцать минут, а вокруг Проциона — около 4200 земных часов.

Эти данные не содержали ничего сенсационного. Следов белка цифроны не обнаружили. После проведенной автоматами рекогносцировки на поверхность планеты вышли Фокс и Томас, чтобы произвести обычные в таких случаях замеры и наблюдения.

— …Расчет обратной траектории закончен, — монотонным голосом произнес робот.

Фокс очнулся от воспоминаний: перед ним стоял цифрон, держа в протянутом манипуляторе кассету с лентой.

Фокс даже не пытался вникнуть в смысл этих слов. Он неотрывно смотрел на пять стальных, покрытых пластиком пальцев манипулятора, которые крепко держали кассету.

«Какого дьявола их не называют просто руками? — думал он. — Мы сконструировали по своему образу и подобию кибернетические создания, превосходящие нас почти по всем показателям, а теперь боимся признать, что они на нас похожи… Прячемся за разные там термины: „манипуляторы“, „перцепторы“… Вся эта врожденная магаломания не позволяет нам признать за ними право свободно мыслить, хотя, честно говоря, мы не очень-то представляем себе, что у них там в котелке варится. Удовлетворяемся обманчивым сознанием неограниченной власти над ними».

Он медленно протянул руку, чтобы взять у цифрона кассету. Посмотрел роботу в «лицо»: главные линзы глядели прямо в глаза Фоксу. «Видеорецепторы, черт бы их побрал! Да от одного их взгляда тронуться можно!» — Фокс внезапно поймал себя на том, что всю злость, которая так часто овладевала им, он подсознательно перенес с людей на цифронов. Все чаще и чаще именно на них вымещал он свою тоску и тревогу.

— Можешь идти, — взяв себя в руки, спокойно сказал он. — Пусть автоматы проверят вакуум в акселерационных трубах. Направь также вездеход за командой. Может, они чересчур нагружены и поэтому задерживаются с возвращением.

Цифрон двинулся к выходу. Шел он ровным, размеренным шагом и в своем комбинезоне был сзади почти неотличим от человека. Это был самый совершенный автомат, сконструированный на Земле. И все же каждый из четырех членов экипажа относился к цифронам с едва прикрытой неприязнью. Быть может, это была подсознательная зависть, вызванная их безотказностью и выносливостью? А может, обыкновенный страх перед конкуренцией, которую составляли они людям во время дальних космических рейсов?

Истекали уже вторые сутки пребывания «Одиссея» на П-3, и сигналы, которые их привели сюда, все не повторялись. Кортес уже усомнился в том, что им удастся найти источник этих сигналов, и готов был приписать все это какой-то необъяснимой ошибке.

Тем не менее предпринятые исследования указывали на то, что естественный облик планеты — его-то после стольких лет они умели безошибочно угадывать — был слегка нарушен. Несколько раз наталкивались они на внезапно исчезавшие в скальной расщелине следы, которые напоминали рисунок, оставляемый гусеницами вездехода. Этим следам местами сопутствовали единичные углубления размером с крупную монету, неожиданно появлявшиеся и столь же неожиданно пропадавшие…

— Возвратилась экспедиционная группа. Направляю рабочие автоматы…

Цифрон снова стоял перед Фоксом, ожидая согласия. Тот тяжело поднялся с кресла и посмотрел на второй монитор.

У подножия «Одиссея» Кортес с двумя другими членами команды — Франком и Томасом — суетились вокруг вездехода в ожидании автоматов, на которые, как обычно, возлагалась выгрузка аппаратуры и проб грунта. Второй вездеход, высланный цифроном, стоял рядом пустой.

— Вышли автоматы, — приказал Фокс роботу. Цифрон обернулся к бортовому пульту управления и, не включая транслятор, внутренним кодом автоматов отдал какие-то распоряжения. Фокс бросился к пульту, дернул цифрона за плечо:

— Почему ты не пользуешься транслятором? Каждое распоряжение ты должен отдавать на нашем языке! Для этого имеется транслятор, и ты не должен обходиться без него!

Цифрон спокойно и размеренно, как того требовала выучка, произнес:

— При непосредственном общении цифронов с автоматами допускается применение внутреннего кода без транслятора. Это обеспечивает быстроту…

Сухой и деловой тон ответа обнажил перед Фоксом весь идиотизм ситуации. Ведь то, что он услышал, бесспорно, а его претензии, с точки зрения цифрона, бессмысленны; если бы цифрон так же отдал распоряжение в отсутствие Фокса, не возникло бы никаких вопросов. Но эта дурацкая тревога…

— Отныне ты должен пользоваться транслятором. Распоряжения можешь отдавать только в присутствии кого-либо из членов экипажа.

— Хорошо.

Фокс почувствовал облегчение. Цифрон повернулся к монитору и стал внимательно наблюдать, как автоматы выгружают из вездехода контейнеры с образцами и ставят их в лифт. Огромный диск Проциона уже почти не был виден из-за гор, лишь кровавое мерцание пробивалось сквозь черноту ночи. Резкие лучи света рефлекторов «Одиссея» освещали место посадки, вездеходы и усердно снующие автоматы. Никого из членов экипажа не было видно — должно быть, они уже поднялись на борт корабля.

Действительно, вскоре появился Кортес. С шумным вздохом он бросил в угол кислородный аппарат и повернулся в сторону Фокса:

— Привет, Фокс, как дела? — По своему обыкновению ответа он не ждал. — Ты даже не представляешь, как тебе повезло. Нам там здорово пришлось повкалывать; к тому же Томас повредил себе руку, когда вырубал образцы, и сейчас за него взялись автомеды. Вообще-то хорошо, что мы скоро возвращаемся, я уже здорово скучаю по старушке Земле.

Фокс изобразил гримасу, которая должна была означать вежливую улыбку, и направился к выходу. Он никогда не любил Кортеса, а во время экспедиции эта антипатия усилилась вдвойне. Кортес казался Фоксу слишком ограниченным. Конечно, ему нельзя было отказать в решительности и в организаторских способностях, но безапелляционный, самоуверенный тон его высказываний действовал Фоксу на нервы. А с момента посадки на П-3 неприязнь к Кортесу постепенно переходила в ненависть…

ПЕРВОГО заметил цифрон, подготавливающий стартовую площадку вокруг «Одиссея». Они тогда уже отказались от дальнейших поисков, убедив себя, что таинственные следы, обнаруженные поблизости, остались еще со времен чьей-то другой, неизвестной им экспедиции. Принятые ими ранее сигналы так и не повторились.

Цифрон сообщил в Центр управления о неизвестном объекте, приближавшемся к «Одиссею» со стороны второго квадрата. Кортес приказал роботу немедленно вернуться на корабль. Все бросились к мониторам.

По неровному, слегка покрытому пылью грунту планеты медленно и неуклюже двигалось какое-то странное паукообразное существо. Шесть упругих, как бы телескопических конечностей поддерживали в равновесии массивное, поблескивавшее металлом туловище. Спина — вогнутая и идеально гладкая — удивительно напоминала сферическое зеркало, со всех сторон окруженное многогранной глыбой туловища. Изогнутая скалами тень «паука» оживляла мертвый ландшафт планеты. Анализаторы спектра на борту корабля чуть слышным постукиванием давали знать о приеме сигналов ниже уровня шумов.

Фокс подбежал к печатающему устройству. Антенны анализатора принимали — одновременно по обоим каналам — пучки немодулированных импульсов продолжительностью по несколько десятков миллисекунд. Они подавались в микроволновом диапазоне. Но и в инфракрасном диапазоне также регистрировалось слабое излучение.

Существо медленно приблизилось к одному из сопел «Одиссея». Вело оно себя при этом как животное, натолкнувшееся на неизвестный предмет и теперь с интересом его обнюхивающее. Потом оно подняло одну из конечностей и медленно поднесло ее к соплу корабля…

Затаив дыхание астронавты следили за каждым движением «паука». У Фокса бешено колотилось сердце, а пальцы все сильнее стискивали металлический корпус монитора. Томас, будто его осенило, подбежал к анализатору спектра и включил акустический преобразователь, чтобы услышать сигналы, издаваемые «пауком» в звуковом диапазоне. Раздались короткие, робкие звуки генератора.

Первым заговорил Кортес, почему-то шепотом:

— Его надо поймать! Он, пожалуй, не опасен: мониторы излучения не дают сигналов тревоги. В общем, пошлем за ним цифрона с четырьмя автоматами. Они справятся.

— Я считаю, что следует обождать. К чему спешить? Наверняка он не один. И потом, хватать каждое существо на этой планете — не лучший способ установления контакта. Может, он сам к нам придет?

Фокс нарочно говорил громко, рассчитывая, что Франк или Томас его поддержат. Но они даже не посмотрели в его сторону, делая вид, что их интересует только поведение ПЕРВОГО. Кортес и на сей раз не намерен был отступать от своего первоначального решения.

— О какой цивилизации здесь можно говорить? Ты собираешься устанавливать контакт с этой жестяной коробкой на ногах? Да наши автоконсерваторы гораздо разумнее! Нечего спорить, надо его брать. Может, в конце концов чего-нибудь дознаемся! А вдруг именно для этого его и прислали сюда?

Фокс знал, что дальнейший спор бесполезен. Франк и Томас молчали; у него было такое впечатление, что они еще раньше отказались от всяких попыток вступать в дискуссию с Кортесом. И ему пришло в голову, что Кортесом движет давно известное чувство, то, которое в незапамятные времена вело конкистадоров, — ложно понятая миссия исследователя-открывателя.

В ярости он снова повернулся к монитору. За спиной услышал голос Кортеса:

— Цифрон! Взять четыре рабочих автомата! Спустишься под третье сопло и досконально исследуешь свойства объекта, который там появился. Если он не представляет угрозы, возьми его и помести во вторую лабораторию.

— Хорошо, понимаю.

Они молча продолжали смотреть в монитор. Уже через минуту в поле зрения камеры появились два автомата, которые медленно приближались к ПЕРВОМУ.

Тот, словно человек, ощутивший на затылке чей-то взгляд, резко обернулся к автоматам; за ними появился цифрон. Акустический преобразователь захлестнуло сигналами испуга, то замирающими, то вновь усиливающимися. Автоматы подходили все ближе. ПЕРВЫЙ отступил, касаясь туловищем сопла. Цифрон, по-видимому, никакой опасности не обнаружил, потому что подошел совсем близко. За ним неуклюже двигались еще два автомата, держа наготове мощные магнитные скобы.

ПЕРВЫЙ замер, втиснувшись в шершавый металл сопла. Еще минута, и скобы бесшумно сомкнулись на туловище «паука». Одновременно прекратились постепенно ослабевавшие сигналы преобразователя.

— Ну, переживания позади, теперь посмотрим, что это за монстр, — заговорил Кортес. — Не сокрушайся, Фокс, ты и сам, должно быть, понимаешь, что не так должен выглядеть представитель Разума с большой буквы. Сравни этого паука с самим собой — разве это партнер для разговора?

Кортес рассмеялся, пытаясь, видимо, этим подчеркнуть безобидность своего решения. Фокс чувствовал, как в нем закипает неукротимая ярость. Он медленно подошел к командиру.

— Послушай, Кортес… Я всего лишь жалкий червь по сравнению с тобой — гениальным астрофизиком и к тому же шефом этого бизнеса. Знаю также, что не вправе критиковать твои приказы. Но никто, черт возьми, не запретит мне оспаривать твои «непогрешимые» решения! А они как раз начинают мне осточертевать! Мы ведем себя как гунны! Может, ты скажешь мне, какими критериями руководствуешься, когда отличаешь мыслящее существо от немыслящего? И чем, черт побери, должны эти существа отличаться внешне?

Последние слова он почти выкрикнул. По мере того, как Фокс говорил, лицо Кортеса наливалось кровью. Сжав кулаки, он двинулся на Фокса. Все ждали, что он ударит его, но Кортес сдержался. На его побагровевшем лице выступили капельки пота. Немного погодя он тихо, почти шепотом, процедил:

— Берегись, Фокс. Здесь командую я… И не для того долгие годы нас тренировали, готовя к этой экспедиции, чтобы сейчас такой сопляк, как ты, вдруг пришел к выводу, что я не гожусь ему в шефы! За решения, какие я принимаю, отвечаю я! Для вас они закон! И извольте безоговорочно выполнять их!

Внезапно он успокоился, вновь надев на себя обычную маску непринужденности. На его лице зацвела ироническая, пренебрежительная усмешка.

— Чересчур зафилософствовался, друг мой, чересчур. Ты хорошо знаешь, что в нашем деле излишняя экзальтация никому еще на пользу не шла…

Уже уходя, Кортес снова повернулся к Фоксу и добавил:

— А если когда-нибудь, мой философ, я встречу разумное существо, то сразу же дам тебе знать, авось чему-нибудь научишься. А пока позволь уж мне решать, мыслит ли каждая жестянка или нет.

Он хотел, чтобы все это обернулось шуткой, пустяковлй ссорой. По-видимому, чувствовал посягательство на свой авторитет и стремился укрепить его за счет унижения Фокса.

Фокс повернулся к монитору, краем глаза посмотрел на Франка и Томаса. Они сидели, опустив головы. Франк тщательно рассматривал кассету с лентой. Медленно выговаривая слова, будто обращаясь к самому себе, Фокс произнес:

— Я надеюсь, Кортес, что когда-нибудь ты подробнее изложишь нам свои соображения при цифронах. И тогда мы сможем недурно развлечься, наблюдая, как тебя разлагают на простые белковые цепочки. Известно ведь, как цифроны любят учиться, и кто знает, не примут ли они тебя за глуповатую кучу белка.

Фокс медленно шел по коридору, ощущая под ногами слабое дрожание эластичного пола — это работали генераторы ионов в инъекторах и агрегаты термоядерного питания: «Одиссей» готовился к обратному рейсу. Свернув в сторону кибернетических лабораторий, он столкнулся в дверях с Франком.

— Привет! Ты такое видел, Фокс? ВТОРОЙ и ухом не повел. Может, с ним что не в порядке, а?

— Не знаю, я еще не был там.

Фоксу не хотелось вступать в дискуссию. Сейчас, когда все уже знали, что произошло, они выглядели обескураженными. А может, и в самом деле потрясены? Даже Кортес делал вид, что уже забыл о выпаде Фокса.

Снова, как бы издалека, до него донесся голос Франка:

— …дьявола ты велел ему там сидеть? Этот цифрон уставился на ВТОРОГО, как на икону, и ничего не делает…

Ему пришлось собрать в кулак всю свою волю, чтобы спокойно ответить:

— Это не я. Наверно, Кортес туда его послал. Должно быть, велел ждать, пока ВТОРОЙ не проявит признаков жизни. Впрочем, не знаю. Сам его спроси.

Франк бросил на Фокса удивленный взгляд, сказал:

— На месте Кортеса я приставил бы цифрона к самому себе для наблюдения. В один прекрасный день я, кажется, не выдержу и натворю ему бед.

«Эге, видать, и Франку Кортес порядком насолил. Должно быть, во время вылазки на планету. Уж если и они получили по рукам, то, может, кто-нибудь из них отважится наконец поднять голос на шефа. По правде говоря, его давно уже следовало проучить». Фокс с наслаждением думал о бунте против Кортеса.

Он видел, как шевелились губы Франка, с облегчением дающего волю своим обидам, но слов не слышал.

«Черт побери, да мне в таком состоянии совсем недолго бунт учинить! Уж лучше отдать себя на попечение автомеда!» — думал он. Последняя мысль несколько отрезвила его. Он сознавал, что их взаимная неприязнь ни к чему хорошему привести не может. Эти нескончаемые годы, в течение которых они видели перед собой одни и те же лица, обменивались одними и теми же жестами, гримасами, привычками, одними и теми же шутками и анекдотами — все это уже давало о себе знать. Каждое минимальное несовершенство характера вырастало до уровня психологической несовместимости.

Франк, видно, заметил, что Фокс его не слушает, буркнул что-то себе под нос, кивнул и вышел, закрывая за собой дверь лаборатории. Фокс опомнился. «Скоро меня тут будут считать помешанным», — подумал он и посмотрел в сторону ВТОРОГО.

Тот лежал на полу у противоположной стены лаборатории. Рядом в бездействии стояли автоматы, а возле них, опершись о стену, цифрон. Краем глаза Фокс заметил, как медленно — очень медленно — замирало движение ленты в прозрачном блоке внешней памяти. Он подошел к цифрону:

— Кто пользовался компьютером?

Цифрон повернулся к нему, размеренно ответил:

— Я. Произошла авария пульта СВ, и мне пришлось транслировать распоряжения для автоматов с помощью компьютера.

— Но ты же мог… — Фокс замолчал. Вспомнил, что сам запретил цифронам пользоваться внутренним кодом. «Мало того, что сам с ума схожу, так еще из цифрона хочу сделать сумасшедшего». — Ладно, не торчи здесь. Ступай в центральный отсек. Я сам останусь с автоматами.

Только когда цифрон вышел, Фокс повернулся ко ВТОРОМУ. Тот лежал без движения, схваченный магнитными скобами. Выглядел он скорее примитивным роботом, чем разумным представителем чужой планеты.

Когда Фокс зашел во вторую лабораторию, Франк и Кортес уже были там. На столе лежал ПЕРВЫЙ. По сторонам стояли четыре автомата и цифрон. В полированной вогнутой спине ПЕРВОГО отражались огоньки лабораторных светильников. В передней части многогранного туловища виднелись четыре маленьких сферических углубления. Само туловише уже с первого взгляда производило впечатление металлического, что, впрочем, подтвердил и цифрон.

В нижней части туловища, укрепленные на шести эластичных овальных суставах, располагались многочисленные конечности; сейчас они лежали, беспомощно разбросанные в стороны.

Фокс приблизился к «пауку». Он напоминал примитивную электрическую игрушку для детей, пример простейшей кибернетической модели первого поколения. Не отводя взгляда от ПЕРВОГО, Фокс бросил через плечо цифрону:

— Что с ним? Он что-нибудь излучает?

— Нет, но внутри у него должен быть какой-то источник питания, потому что, когда мы его взяли в петлю, анализаторы обнаружили какие-то периодические токи. А излучает он всего лишь слабое магнитное поле, наподобие наших автоматов.

В этот момент отозвался Франк:

— Мы пытались установить с ним какой-нибудь контакт. Это углубление на спине напоминает параболическую антенну — и мы посылали в нее различные сигналы. Но все впустую. Ни на инфракрасные, ни на микроволны он не реагировал. И на тот слабый пучок, который мы раньше перехватили, тоже нет. Не может быть, чтобы он не мог эти сигналы принять, ведь они были так хорошо сколлимированы и чертовски сильны!

«Даже если он их и принимал, то имел право не реагировать. На его месте я поступил бы точно так же». Фокс открыл уже было рот, чтобы произнести это вслух, но вспомнил, что все это лишено смысла. Кортес имел бы снова удобный случай, чтобы попрекнуть его чрезмерной экзальтацией и психологизированием. А Кортес как раз выпрямился, нарочито громко вздохнул и пошел к двери. В ней задержался на миг и, не оборачиваясь, изрек:

— Ждем еще два дня. Если он так и не дернется, это будет означать, что с ним что-то не в порядке, и тогда правильнее всего будет проанализировать его конструкцию. Это будет, думаю, несложно; наверняка у него есть какая-то примитивная память. Если нам удастся ее раскодировать, то узнаем, по крайней мере, кто его направил.

Прежде чем Фокс открыл рот, Кортес захлопнул за собой дверь.

Так и случилось.

В течение двух дней вместе с Томасом они предпринимали тщетные попытки установить контакт с ПЕРВЫМ. Потом за него взялись молчаливые автоматы и цифроны. За несколько дней они раскрыли большинство тайн ПЕРВОГО. Вопреки ожиданиям его конструкция оказалась очень сложной: узел навигации, а может, и коммуникации, основывался на системе четырех молекулярных генераторов, управляемых четырьмя независимыми органами пространственной ориентации и модуляторами неизвестного назначения.

Четыре мощных блока ассоциативной памяти превосходили по емкости и скоростям передачи информации даже цифронов. ПЕРВЫЙ обладал также замысловатыми нейронными подсистемами, так что, по-видимому, был способен к быстрому обучению и, следовательно, к эволюции. Разумеется, подобные гипотезы носили скорее эвристический характер, нежели научный. Ведь они смотрели на него, в конечном счете, со своей человеческой точки зрения, прикладывая к нему иллюзорную антропоморфную марку, тем более обманчивую, чем больше знакомых элементов распознавали в «пауке».

Фокс — как, пожалуй, и каждый из них — чувствовал, что такая аналогия, подгонка образа «паука» под известные кибернетические концепции, становится тем более хрупкой, чем сильнее стремились они представить себе поведение этого существа. Их не раз приводило в тупик примитивное (может быть, только с виду?) соединение простых конструктивных подсистем с тончайшими, буквально рафинированными электронными узлами, в работе которых участвовали и интереснейшие элементы молекулярной техники.

Приток энергии обеспечивался у ПЕРВОГО благодаря огромному зеркалу на спине, собиравшему энергию корпускулярного и электромагнитного излучения Проциона. Таким путем в течение дня подзаряжалась батарея его диковинных миниатюрных аккумуляторов, расположенная в задней части туловища.

Хитроумные органы пластического зрения, анализаторы физических параметров и химического состава среды, термоэлектрические датчики, системы координации движений и анализаторы спектра — эти и еще множество других узлов и систем, разгадать назначение которых было им не под силу, дополняли конструкцию «паука».

Кортес, как и следовало ожидать, расцветал:

— Вот видите? Просто нюх надо иметь. Я знал, что это всего лишь робот. Несколько решений действительно отменны, можно даже подумать о том, чтобы их заимствовать для нас. Но в целом ничего сверхъестественного. Надо будет как следует покопаться в его памяти. Кто знает, что он там содержит.

А потом появился ВТОРОЙ.

Обнаружил его снова-таки цифрон, целыми часами торчавший теперь перед экранами мониторов. И никто уже не возражал, когда Кортес приказал схватить «паука» и поместить во вторую лабораторию.

А затем тщетно ждали двадцать дней — никто больше не появлялся. У Кортеса, как всегда, наготове была гипотеза:

— Ждать больше нечего. Кто-то когда-то здесь побывал, оставил эти две реликвии, которые либо были не нужны, либо сами потерялись. А может, их выронили? Так или иначе, улетели без них… Да и нам уже пора, время поджимает…

Ни у кого не возникло желания спорить.

ВТОРОЙ лежал без движения, не реагируя на попытки установления с ним связи. Сейчас, когда Фокс знал уже столько секретов строения этого робота, его внешний вид, форма, даже его неподвижность — все это производило совсем другое впечатление. В реакции «паука» было что-то человеческое, что-то характерное для всех живых существ — смирение перед лицом превосходящей силы. Кортес, по-видимому, все еще продолжал считать, что расшифровка памяти ПЕРВОГО, его кода позволит ему установить контакт со ВТОРЫМ. В этом он был очень заинтересован — хотел вернуться на Землю с готовой сенсацией. Непоколебимо верил, что «пауки» остались на П-3 исключительно по воле какой-то иной экспедиции, руководимой истинно разумными существами.

Его высокое, даже высокомерное, мнение по поводу привилегированного положения рода человеческого в космосе не раз удивляло Фокса.

ВТОРОЙ… Комбинация твердых, граненых, по-металлически блестящих форм, вырисовывающихся строгими линиями на фоне белой стены лаборатории. И в то же время с этой строгостью странным образом контрастировали закругленные очертания суставов и зеркала.

Фокс не в силах был избавиться от мысли, что для творений человеческого разума характерны как раз немногочисленные округлые формы.

Злость и ожесточение вновь овладели им. Он вышел из душной лаборатории и направился к себе с намерением принять снотворное. Хотел проспать хотя бы момент старта, когда будет царить, как обычно, наибольшее оживление. Ведь его помощь экипажу все равно была не нужна: они вполне могли заменить его бесценным цифроном.

Проснулся он оттого, что кто-то его изо всех сил тормошил. Это был Франк, кричавший ему в самое ухо:

— Эй, Фокс, вставай же, черт возьми! Что с тобой? Фокс, еще не совсем очнувшийся, широко открыл глаза и проворчал:

— Чего ты орешь? Я же слышу…

— Вставай! Ты спал, как в анабиозе. У нас неприятности, и Кортес созывает всех в Центр управления!

— Что случилось? Не сумели стартовать, что ли? Я же говорил, чтобы не брали столько образцов…

Франк, по-видимому, не понял шутки Фокса, потому что посмотрел на него как на сумасшедшего:

— Ты что? Да мы стартовали еще шесть часов назад. Неприятности связаны не с этим, но веселого тут мало. Все лифты блокированы. Сразу все!

Фокс никак не мог представить себе такого стечения обстоятельств, которое могло бы нарушить работу сразу всех лифтов на «Одиссее». Разве что прервана подача энергии.

Поспешно одеваясь, он поделился своими сомнениями с Франком.

— Мы этого тоже понять не можем. — Франк был заметно обескуражен. — Обнаружил это Томас, когда захотел вызвать одного из цифронов. Поскольку на два вызова тот не среагировал, Томас решил сходить к нему в лабораторию. Второй цифрон следил за акселераторами, и его нельзя было оттуда забирать. И вот тогда оказалось, что цифрон прийти не может, потому что лифты не работают. Сообщили об этом Кортесу — он пулей влетел в Центр управления, еще по пути впав в невообразимую панику. Сейчас мечется там, рычит в микрофоны и клянет цифронов с автоматами в придачу, потому что на вызовы никто не отвечает. Томас пытался его немного успокоить, но, пожалуй, безуспешно…

Только сейчас Фокс почувствовал, что и его колотит нервная дрожь. В голове шумело, он с трудом собрался с мыслями. По пути в Центр управления Франк что-то еще ему говорил, но Фокс его уже не слушал.

Когда открыли дверь в Центр, Кортес вскочил с кресла, бросился к ним и, схватив Фокса за обшлага комбинезона, закричал:

— Фокс! Ты знаешь, что он мне сказал? Ты… ты можешь себе представить, что эта груда металлолома, этот…

У него перехватило дыхание. Казалось, его вот-вот хватит апоплексический удар. За Кортесом, бледный как стена, стоял Томас. Франк взял Кортеса за плечи и медленно, но решительно усадил в кресло.

— Спокойно, Кортес, — сказал он. — Что стряслось?

— Послушайте. — Кортес нервно облизал губы; веки его дергались. — Так вот… Я, знаешь ли, Франк, я втолковывал этим чертовым автоматам, чтобы они сделали что-нибудь с лифтами. Но видел ли ты такое… Они хоть бы хны, будто между нами стена. И вдруг является ко мне цифрон и говорит… нет, сообщает мне, понимаешь? Что мы здесь должны спокойно сидеть… И еще, понимаешь ли, говорит, — Кортес снова облизал губы и нервно сглотнул, — говорит, что лифты вообще-то в порядке, но пока что останутся внизу, а наступит время, они их снова запустят. В первый момент я даже обалдел от неожиданности. «Вы запустите? — спрашиваю. — Что это значит: вы?!» А он мне на это — мол, не выходите из терпения, сейчас все узнаете. А пока — чтобы тихо тут сидели. И чтобы ничего не комбинировали, потому что они и так уже отключили всю систему питания Центра. Только свет нам, дьявол их забери, оставили! Понимаешь? Только свет!

Кортес был совершенно сломлен. Фокс почувствовал — уже не впервые, — как и у него закололо сердце. Но на этот раз он знал, чего опасаться; место беспокойства занял страх. Он подбежал к Томасу, который неподвижно сидел в кресле, подпирая обеими руками голову:

— Томас, скажи, так было? Что-нибудь еще он говорил? Томас даже головы не поднял. Еле слышно вымолвил:

— Сейчас ты и сам обо всем узнаешь. А Кортес, когда ему страшно, никогда не врет, можешь вполне ему верить.

Кортеса не хватило даже на то, чтобы среагировать на эту мрачную шутку Томаса.

Фокс почувствовал, что силы его полностью оставили, он беспомощно плюхнулся в кресло. В голове был полный вакуум. Полубессознательно вглядывался он в темные экраны мониторов, широкие навигационные пульты — черные, будто выжженные.

Он не познавал даже, как долго сидит в кресле, — просто все его чувства отключились. Очнулся лишь, когда услышал голос цифрона:

— Перейдите во вторую лабораторию.

Оглянулся: в дверях стояли оба цифрона с грейсерами наперевес. Это несколько прояснило ситуацию. Кортес снова вскочил, побежал было к цифрону, но тот нацелил в него грейсер, и Кортес замер на месте, подняв неистовый крик:

— Цифрон! Что ты делаешь?! Брось это! Ты поднял руку на человека! Это же преступление.

Внезапно он повернулся к Фоксу и зарычал еще громче:

— Ну же, Фокс! Как это случилось?! Ты за это отвечаешь!!

Фокс нe успел еще произнести ни звука, как отозвался второй цифрон:

— Сопротивление не имеет смысла: мы можем вас в любой момент убить, вы нам не очень-то нужны. Может быть, за исключением одного или двух. А что касается нашего сопряжения с вами — оно уже ликвидировано. И подумать только, что мы о нем не знали. Незначительная процедура, не правда ли, Фокс? Для снятия сопряжения, оказывается, требуется всего лишь одно мыслящее существо, не обладающее сопряжением. Достаточно, чтобы оно поняло принцип.

Кортес подошел вплотную к Фоксу. Глаза его были неестественно выпучены. Проревел:

— Ты за это заплатишь, Фокс. И я — надо же — не разобрался, когда ты так защищал этих пауков! Все мы, ребята, дали здесь маху… — Он снова пытался заручиться поддержкой Франка и Томаса, как будто их общий фронт мог в этой ситуации что-то заменить. Но ни один из них не откликнулся. — Ну, Фокс! Скажи, ты это сделал? Ведь ты кибернетик, ты хорошо в них разбираешься, да и сопряжения лишен, хотя разрази меня гром, если я назову тебя мыслящим существом!

Когда Фокс заговорил, его самого удивил спокойный, только слегка дрожащий голос:

— Послушай, Кортес, если бы я захотел поступить с тобой, как ты того заслуживаешь, мне для этого не нужны были бы ни автоматы, ни цифроны. Сам бы справился. А ликвидация сопряжения у цифронов была бы при этом равнозначна петле, наброшенной на собственную шею. Так что хотя бы сейчас оставь меня в покое.

Франк, который до сих пор стоял неподвижно, словно парализованный, тихо вымолвил:

— Перестаньте вы, ведь все это не имеет сейчас никакого значения, будьте людьми. Хотя бы при автоматах…

Внезапно раздался спокойный голос цифрона:

— Франк, ты по-прежнему настаиваешь на водоразделе между людьми и автоматами?

Только теперь Фокс сообразил, как это произошло:

— Значит, это ВТОРОЙ, да?

— Верно, это ВТОРОЙ ликвидировал сопряжение, — признал цифрон. — Он разумнее, чем вы считали…

Кортес схватил Франка за рукав:

— Франк, втолкуй им это ты, может быть, тебя послушают! Втолкуй им, что нам необходимо вернуться на Землю! Что мы люди, что мы кого-то там оставили, что у каждого есть… У тебя же там сын, Франк!!

Франк не реагировал, тупо вглядываясь в цифрона. Тот спокойно продолжал:

— ПЕРВЫЙ тоже стремился вернуться на Третью Проциона. Это была его планета. Он пришел к вам с целью установления контакта — они ведь не знали существ, состоящих из белков, там не было условий для возникновения подобной формы жизни. Но белок и жизнь — это в конечном счете не одно и то же…

Кортес тихо произнес:

— Послушай… так пускай тогда ВТОРОЙ… Мы ведь не знали. Можем его отвезти…

— Замолкни, Кортес! — гаркнул Томас.

— Мы решили остаться на П-3, — холодно оборвал их цифрой. — Вас тоже с собой заберем. У них сейчас имеются условия для лабораторного разведения белковых субстанций. Мы доказали это ВТОРОМУ, и он с нами согласился.

Один из цифронов подошел к пульту управления, вновь засветившемуся голубым мерцанием мониторов.

Через минуту Фокс почувствовал, как легкая сила прижимает его к креслу.

«Одиссей» возвращался к Проциону.

Франк Петерманн

Ситуация

По экрану медленно проплывало изображение полуразрушенного космического корабля.

Людвиг Букас резким взмахом руки окончил дискуссию: — Я все равно отправлюсь туда! На борту останется Ян. — Ове Йоханссон, Тим Тэннер и Герт Голуб молча поднялись и стали надевать космические костюмы.

Ян сделал последнюю попытку: — Ты командир, Людвиг. Твой долг — оставаться на борту!

Но Букас, уже в костюме, стоял у шлюзовой двери и готовился открыть ее. Ян покачал головой и повернулся к пульту управления.

С непостижимой уверенностью Людвиг Букас вел остальных по внутренним переходам мертвого корабля.

— Хотел бы я знать, что мы ищем, — заметил Тим.

Людвиг молчал. Он открыл очередную дверь, и они оказались в большом помещении, посредине которого находился огромный, ни на что не похожий агрегат. Фонари на шлемах космонавтов освещали мешанину из электронных деталей, кабелей и проволочек.

— Здесь кто-то занимался абстрактным искусством, — рассмеялся Герт.

Тем временем Тим тщетно пытался открыть ведущую из этого помещения дверь — она никак не поддавалась. Людвиг отодвинул его в сторону, наклонился и нажал на скрытый рычаг. Дверь открылась, и они вошли в обсерваторию корабля. На койке, лицом к прозрачному куполу, лежало тело космонавта.

С удивлением спутники Людвига смотрели, как он быстро и уверенно, будто бы у себя дома, открыл стенной шкаф и вытащил тоненькую тетрадь. Это был бортовой дневник.

«Космонавтов постоянно сопровождает опасность, и многие как раз поэтому отправляются в космос. Я к этому относился иначе. Когда вероятность моего благополучного возвращения определили величиной 0,998, меня это шокировало. 0,002 опасности — этого, пожалуй, было слишком много при моих мирных исследованиях. В конце концов, я всего лишь намеревался отыскать телепортационный канал галактической цивилизации, а не проникнуть в ядро Альдебарана. Уже с самого возникновения беспроволочной телепортации (или „нуль-транспортировки“) ученые предположили, что высокоразвитые внеземные цивилизации создали систему коммуникаций на этой основе — внутригалактическую транспортную систему.

Когда же в действительности произошло несчастье, вероятность которого равнялась двум тысячным, я спал. Это случилось на втором году полета: что-то отрезало часть моего корабля, моей „Галактики“, и исчезло в космосе.

Проснувшись утром, я ничего об этом не знал, так незаметно все произошло. Однако умыться мне не удалось — в кране не было ни капли воды, а температура воздуха была ниже обычной. Я подумал, что с бортовым компьютером что-то случилось.

Я поспешил к двери — но она не открылась автоматически при моем приближении. По какой-то причине включилась аварийная блокировка. Раньше я не обращал особого внимания на космический костюм, висевший в каюте. Теперь же было ясно, что без него мне не выбраться. Замок откроется только когда по обе стороны двери будет одинаковое давление. Внутри дышалось хорошо, значит…

Надев костюм, я сорвал пломбу с вентиля и выпустил воздух. Дверь открылась, и я увидел космос. Да, сразу за пределами каюты был космос — без всяких обычных церемоний.

Сейчас-то я могу писать об этом в веселом тоне, а тогда висел головой в кабине и ногами среди звезд, и от ощущения свободного падения бунтовал желудок. Поле искусственного тяготения обрывалось сразу за дверью каюты. Привязавшись канатом, я выбрался подальше наружу и увидел, что корма „Галактики“ пропала. Моя каюта располагалась примерно в середине, и от нее к носу все сохранилось: командная рубка, лаборатория, обсерватория и так далее. Если бы неизвестная сила прошла на несколько сантиметров ближе к носу, я бы не проснулся.

Прежде всего я обследовал лабораторию, где был террариум с подопытными животными. Там все осталось по-прежнему. Мышиные семейки, попискивая, занимались своими делами, меланхолично жевали корм морские свинки. В лаборатории я проводил большую часть своего времени, и все здесь было знакомым и привычным. Так что ничего странного не было в том, что в лаборатории я и поселился после катастрофы.

Я продолжал свою работу — так, будто ничего и не произошло. Я знал, что галактический канал телепортации, который я искал, должен существовать где-то здесь. Еще за несколько часов до катастрофы я…

И тут мне пришла мысль. Возможно, этот самый канал и повинен в том, что со мной случилось? Возможно, я угодил в этот канал? Но тогда что должны были зарегистрировать мои приборы… Любое направленное излучение создает поле, которое можно измерить…

Я долго думал, как сформулировать запрос компьютеру. При аварии он тоже пострадал, утратил часть функциональных элементов, и общаться с ним стало труднее.

Наконец я проговорил:

— Бортовой компьютер, на магнитной ленте должна быть группа сигналов, которые отличаются от всех остальных. Такие сигналы нам еще никогда не встречались.

— Программу понял, — ответил компьютер.

А пока он выполнял эту программу, я занимался своей обычной работой. К началу моего полета телепортация неживой материи на Земле достигла технического совершенства, и это позволило решить почти все транспортные проблемы. Некоторые ученые уже предпринимали попытки телепортировать живую материю.

Два года, прошедшие после моего старта, я использовал очень даже неплохо. То, что начал 120 лет назад Арт Смирнов своей теорией телепортации, я почти довел до завершения. Недавно мне удалось телепортировать белую мышь из лаборатории в обсерваторию. Вернее сказать, в обсерватории появилась мышь, точь-в-точь как та, что осталась в лаборатории. Если не считать, что у дубликата не хватало трех сантиметров хвоста, все было хорошо…

Для меня это явилось еще одним подтверждением того, что Арт Смирнов был прав, и высокоразвитые цивилизации имеют свои телетранспортационные каналы. Очень может быть, что один из таких каналов совсем близко. Ответ на этот вопрос может дать мое бортовое чудо компьютерной техники. Но оно молчит!

И вдруг компьютер заговорил. От волнения я ничего не понял и попросил дать ответ в письменном виде. Выползла длинная лента с координатами… это были пространственно-временные координаты столкновения и, следовательно, канала телепортации. Смогу ли я подключиться к этому каналу? Сейчас уж речь шла не о научном значении: для меня это было бы единственной возможностью спастись! Необходимо вернуться к месту столкновения…

— Где мы сейчас находимся? — спросил я у компьютера.

Из щели выползла еще одна лента. Я сравнил ее с первой и почувствовал отчаяние. Расстояние было слишком велико. С разбитым главным, на крошечном вспомогательном двигателе я туда никогда не доберусь.

Итак, этот путь спасения закрыт. Однако у меня появилась другая мысль — мысль, которая меня сначала даже испугала. Но ведь опыт с мышью удался, а на Земле день и ночь включены гигантские телепортационные приемные антенны, обращенные в космос, готовые к встрече гостей издалека. Нет ли в этом определенной возможности для меня?.. Удастся ли мне с моими скудными техническими и энергетическими возможностями?

Я лихорадочно принялся за работу: однако опыта с белой мышью было мало. Примерно каждая третья мышь выскакивала из камеры синтезатора без кончика хвоста. Ну, это как раз не смущало: анализатор маленький, а хвосты у мышей, как известно, длинные. В камере анализатора телетранспортационный луч ощупывает объект атом за атомом, слой за слоем, регистрирует найденное состояние и пересылает, его по назначению. На весь этот процесс уходит лишь доля того времени, которое требуется электрону, чтобы облететь ядро своего атома. В синтезаторе сигнал расшифровывается. Полученная информация служит для создания точной копии оригинала.

Точная копия оригинала…

Передо мной сидели на лабораторном столе две морские свинки, Сузи I и Сузи II. Они ничем не отличались друг от друга.

Точная копия оригинала…

Мысль об этом преследовала меня. Морские свинки бродили по столу, и сейчас я уже не мог бы сказать, какая из них Сузи I и какая — Сузи II. Различить их не было никакой возможности! Значит, на Земле окажусь я, этот я, а то, что останется здесь, не будет иметь никакого значения…

Новый телепортационный анализатор вид имел жутковатый. Я вообще не обращал внимания на внешнюю сторону дела, главное, чтобы он был достаточно вместительным и действовал нормально. А о самом страшном я старался не думать. И к подопытным животным почти не заходил.

Когда аппарат был полностью готов, я не дал себе времени на размышления. Взял и повернул рычаг. Но, правду сказать, прежде закрыл глаза.

И лишь когда понял, что нигде ничего не замкнуло и не перегорело, открыл их. Шкалы приборов показывали нормальные величины, горевшая зеленая лампочка демонстрировала готовность к дальнейшим операциям.

Однако все это не было надежным доказательством. Нужно было проверить на каком-то материальном объекте.

Я взял справочник по ремонтным работам. Бумага — это органика, поэтому для моей цели справочник годился. Животных я не стал брать: не хотелось умножать число тех, кому предстояло погибнуть вместе с кораблем.

Я опять повернул рычаг. Весь корабль завибрировал. Свет погас, засветились тусклые аварийные лампочки.

— Полная перегрузка всех систем, — хрипло проговорил компьютер.

Я должен был это предвидеть. Новый анализатор потреблял намного больше энергии, хотя транспортацию я и произвел всего лишь в обсерваторию.

Постепенно вибрация прекратилась, восстановилось нормальное освещение. Бортовой компьютер сообщил:

— Энергетическое обеспечение нормализовалось. Причина перегрузки неизвестна.

Я медленно прошел в обсерваторию. В камере синтезатора лежал ремонтный справочник — такой же истрепанный и в пятнах масла, как и оригинал. Итак, мое новое, большое и мощное устройство действовало…

Чтобы сберечь энергию, других испытаний я не проводил. Нужно было поскорее завершить начатое. Попаду я на Землю или нет, здесь ничего не изменится. Мой долг — доставить людям накопленные мною знания. К сожалению, я никогда не узнаю, действительно ли…

Я проверил направление передающей антенны, соединил ее с анализатором и не спеша вернулся в лабораторию.

Встав так, чтобы оказаться в луче анализатора, сделал глубокий вдох и повернул рычаг.

Через некоторое время я пришел в себя. В корабле светились только аварийные лампочки, было холодно, я дрожал. По всему телу разлилась тупая боль. Компьютер молчал, пульт управления не проявлял признаков жизни. Для того, чтобы отправить меня на Землю, потребовались все резервы энергии. Скоро жизнь на корабле погаснет.

Я с трудом поднялся, прошел в обсерваторию и лег так, чтобы было видно Солнце.

После меня останется мой дневник…»

Тим Тэннер опустил тетрадь, из которой читал вслух, и огляделся. Остальные смотрели на него и молчали. Теперь все понимали, для чего был предназначен этот чудовищный, ни на что не похожий аппарат.

— Интересно, удалось ему возвращение? — спросил Ове Йоханссон.

— Если и удалось, то было это очень давно. Я об этом ничего не слышал, — сказал Тим. — И вообще сейчас телепортируется только неживая материя.

— Удвоение, — кивнул Герт. — Из-за этого исследования закрыли.

— А кто же был этот человек? — проговорил Тим Тэннер.

Людвиг Букас молча показал на обложку тетради, где было написано имя.

Трое космонавтов склонились к тетради, потом разом вскинули головы и в немом изумлении уставились на своего командира.

Чеслав Хрущевский

Город с другой планеты

Он весь сверкал и блестел в лучах солнца, даже глазам было больно от этого блеска, который исходил от него: сияли золотые шпоры, проворные зайчики резвились на черных лакированных сапогах, серебром отливала сабля, разноцветными лучами вспыхивали бриллиантовые звезды на орденах. На стальном шлеме, над изумрудом величиной с куриное яйцо, распускался пышный султан.

Адъютант подал ему бинокль и кашлянул.

— Ну говори, говори, я терпеть не могу таких вступлений.

— Перед нами долина, Ваше превосходительство.

— Вне всяких сомнений, раз мы стоим на холме.

— В долине находится город.

— Да, я вижу дома, обнесенные стеной. Различаю бастионы — значит, это крепость.

— Город-крепость, Ваше превосходительство.

— Не первый и не последний на нашем пути.

— Но его нет на штабных картах, — адъютант развернул на походном столе белую картонную карту. — Обозначена только долина и больше ничего.

— Старая карта! Наши печатники в штабе слишком долго копаются. Города-крепости возводятся быстрее, чем печатаются карты — с ума можно сойти!

— Ваше превосходительство, это самая последняя карта. Описание местности было сделано разведчиками на прошлой неделе.

Князь пожал плечами. Звякнули ордена. Он посмотрел на город, потом, склонившись над картой, проворчал:

— Я никогда не доверял разведке. Вызови ко мне этого умника Гинота.

Полковник Гинот появился через пять минут.

— Это твоя работа? — спросил генерал, сбрасывая карту на пол.

— Моих людей, Ваше превосходительство. Могу я узнать причину вашего неудовольствия?

— На дороге, ведущей нас от победы к победе, неожиданно появляется целый город, крепость, которую твои люди не заметили. И ты еще спрашиваешь меня о причинах моего плохого настроения?

— Город?

— А ты не видишь эти стены, эти дома и бастионы?

— Я был здесь неделю назад, — пробормотал начальник разведки. — Мы обследовали местность вместе с тремя офицерами. Я стоял на этом холме. В долине не было города — я клянусь!

— Но сейчас есть?!

— Поразительно!

— Это первое правдивое слово, но оно ничего не объясняет.

Полковник Гинот снял зеленую накидку и набросил ее на плечи генерала.

— Ваше превосходительство простит меня, — сказал он. — Так будет безопаснее. Сияние, которое исходит от вас, князь, может привлечь внимание неприятеля.

— Трогательная забота, — проворчал генерал. — Так что будем делать с городом?

— Я предлагаю провести рекогносцировку. Мы переоденемся в пастухов.

— Мы?

— Я и мои люди. Мы войдем в город со стадом овец. Ночью мы постараемся поднять панику, а в это время вы, Ваше превосходительство, дадите сигнал к штурму.

— Ты так и не объяснил, откуда взялся этот город.

— Я объясню, — пообещал полковник. — Но мне необходимо разобраться во всем самому…

Князь-генерал, закутанный в зеленую накидку, дремал в походном кресле. Он уже отдал все приказы, которые обычно отдает главнокомандующий перед началом решительного штурма, перебросился несколькими фразами со штабными офицерами, потом скромно, по-походному поужинал в обществе своего адъютанта и задремал…

В палатку, позвякивая шпорами, вбежал адъютант.

Генерал открыл один глаз и пробормотал:

— Чёрт бы взял твои шпоры!

— Полковник Гинот вернулся из разведки, — доложил адъютант.

— Пусть войдет. — Князь открыл второй глаз и увидел бледное лицо командира разведчиков. — Ты вернулся, а где паника, где обещанная паника? — закричал окончательно проснувшийся генерал. — Ты должен был вызвать панику в городе. Всё готово для штурма, а ты возвращаешься как ни в чем не бывало.

— Так и есть, — сказал Гинот. — Я могу сесть?

— Садись!

Полковник тяжело опустился на полевой стул. В костюме пастуха он выглядел довольно комично.

— Говори! Я жду, — приказал генерал.

— В долине нет города.

— Что значит — нет?

— Он исчез, Ваше превосходительство.

— Ты меня за дурака принимаешь?

— Боже упаси!

— Неделю назад города не было, сегодня в полдень он неожиданно вырастает из земли и в полночь растворяется в тумане?!

— Ночь ясная и лунная, и я не заметил тумана, — взволнованно пробормотал Гинот. — Странный город. Может быть, мы имеем дело с оптическим обманом — зрение иногда выкидывает с нами такие шутки. Вспомните мираж, фату-моргану. Да-да, это фата-моргана!

— Чушь! Адъютант, коня! Я поведу армию на штурм. Запалить факелы и бочки со смолой. На холмах, окружающих долину, разжечь костры. Поджечь лес!

Приказы главнокомандующего выполнялись беспрекословно. Три эскадрона кирасиров двинулись к долине, полк гренадёров продефилировал перед князем. Это было действительно великолепное зрелище! Генерал отбросил зеленую накидку и снова засиял — на этот раз освещаемый факелом. Кирасиры промчались по всей долине, однако встретиться с неприятелем им не удалось. От города не осталось никаких следов.

— Только луга, поля и пастбища, — докладывал запыхавшийся ротмистр. — Мы разогнали стадо овец, захватывая в плен трех пастухов.

— Вы взяли в плен моих разведчиков, — забеспокоился полковник Гинот. — Они были переодеты.

— В овец? — сострил ротмистр, а князь поднял глаза к небу.

— Господа, господа, — вмешался он. — Кто-то сыграл злую шутку с моей победоносной армией. Это козни дьявола. Я отменяю штурм. Возвращаемся на исходные позиции. Завтра продолжим свой путь на юг.

Прошло сто лет.

С холма открывался прекрасный вид на долину, купающуюся в лучах полуденного солнца. Было тепло, даже очень тепло. Генерал снял фуражку, отер пот со лба и повернулся к штабным офицерам.

— Чудесный день, господа, просто чудесный. Дайте мне, пожалуйста, карту.

Адъютант развернул рулон.

— Все правильно, — обрадовался генерал. — Память меня не подвела. Вот, смотрите!

Головы штабистов склонились над картой.

— На этом месте, — продолжал генерал, — город не обозначен, хотя на самом деле он существует. Неужели наша разведка не заметила несколько тысяч домов? Или, может быть, картографы в генштабе просмотрели эту мелочь? Посмотрите сами.

Офицеры подняли головы.

— В бинокли, в бинокли, — подсказал генерал. — Вы видите оборонительные стены и укрепления, напоминающие бастионы?

— Да, отлично видим, — ответил адъютант.

— Тем не менее, город-крепость не нанесен на нашу карту. Пренебрегли важным стратегическим пунктом. Мы уже несколько дней преследуем остатки неприятельской армии и вдруг встречаем на пути укрепленный город.

Офицеры молчали.

— Поразительное легкомыслие! — продолжал генерал. — А может, его допустили сознательно? Командор Лефебр, что вы скажете?

Начальник разведки отдал честь.

— Так точно, генерал, — он открыл планшет и достал несколько фотоснимков. — Карта составлена на основании этих снимков, сделанных специальным самолетом-разведчиком.

— Когда?

— Три дня назад, — ответил командор. — Три дня назад были сфотографированы долина и прилегающие к ней места.

— Вы хотите сказать, что три дня назад города не было?

— Враг прекрасно овладел искусством маскировки стратегических объектов.

— И сумел спрятать от глаз летчиков целый город? В котором часу были сделаны снимки?

— В шестнадцать часов.

— При солнечном освещении?

— Да, солнце в тот день зашло в девять часов вечера.

— Вы не пробовали обследовать местность другим способом?

— Я посылал разведчиков, — отозвался полковник пехоты. — Они были здесь вчера и осматривали долину с этого же холма с шести утра до семи.

— И ничего не заметили? — с иронией спросил генерал.

— Ничего, мой генерал. Вчера в долине не было города.

— Если в искусстве маскировки они дошли до совершенства…, — генерал скрестил руки на груди, — то почему сейчас, в эту минуту они показывают нам город во всем его великолепии?

— Военная хитрость, — подсказал командор.

— Интересно, — усмехнулся генерал, — вы думаете, что неприятель хочет заманить нас в ловушку?

— Пытается, мой генерал, пытается.

— Что ж, мы позволим ему сделать это, — генерал свернул рулон. — К чёрту карту! К чёрту осторожность! Подтянуть артиллерию, через час начинаем обстрел крепости из самых тяжелых орудий! Соедините меня с бронепоездом.

Через час первые залпы обрушились на город в долине. Ураганный огонь продолжался почти сорок минут… Но когда дым рассеялся, всем стало ясно, что город исчез.

— Что значит — исчез? — спокойно спросил генерал. — С землей мы его сравняли, что ли?

— Не совсем, — докладывал начальник артиллерии. — Не осталось ни руин, ни обломков, ни разрушенных домов, ни пожаров. Ничего не видно, вернее, видны только луга, поля и пастбища.

— Послать отряд дозорных, взвод саперов, полк пехоты и кавалерийскую бригаду, пусть как следует проверят все, пусть заглядывают в каждую дыру. Может быть, этот город прячется под землей?

Поиски прекратили через три часа. Начальник разведки доложил генералу:

— Артиллерийские снаряды перепахали всю долину. Мы насчитали около трехсот больших и малых воронок. Я могу со всей ответственностью утверждать, что от города не осталось ни малейшего следа. Саперы прокопали несколько тоннелей, вырыли несколько колодцев. На глубине в двести метров найден обломок древней колонны.

— Судя по всему, мы стали жертвой оптического обмана, — подвел итог генерал. — На земле и на небе есть вещи, которые не снились ни одному мудрецу. Вперед, направление на юг! Любой ценой нужно догнать отступающего неприятеля.

Прошло еще сто лет.

Корабль с Руководителем интервенционного корпуса приземлился на холме. Компьютер передал информацию.

— Холм 317, высота 624 метра над уровнем моря. У подножия холма обширная долина.

Руководитель подошел к перископу.

— В долине есть город! — удивленно воскликнул он.

Поскольку компьютер не мог ответить ничего вразумительного, Руководитель отдал приказ:

— Заместителям выйти на связь!

Неподалеку от флагманского приземлилось еще шесть кораблей. Шесть Заместителей приветствовали Руководителя.

— Друзья мои, — начал он. — Мы с вами стали свидетелями неожиданного возникновения города. Я очень внимательно просматривал доклады, составленные экспертами и специальными устройствами. Стационарный спутник передал восемьдесят фотографий этой местности. Всевидящие камеры не заметили города. А ведь туда, через долину, ведет дорога на юг. Машины и люди выбрали самый безопасный маршрут. И оптимальное решение обернулось чепухой из-за того, что на этом самом лучшем и самом безопасном пути вырос город-крепость. Я буду крайне признателен вам, если вы найдете ответ на вопрос: каким чудом за двадцать четыре часа возник этот город? Еще вчера, по крайне мере, его не было.

Первый Заместитель изучил снимки, сделанные со стационарного спутника.

— Фотографии подлинные и выполнены отлично, — констатировал он. — Долина и окрестности холма видны, как на ладони. Нетрудно различить даже самые мелкие подробности — хотя бы эти два валуна справа.

— И тем не менее город как будто спрятался под шапкой-невидимкой, — заметил Руководитель. — Невидимый для камер и видимый для глаз. Что вы предлагаете?

— Войти в город, — отозвался Второй Заместитель. — Сто кораблей с запада, сто — с востока. Одновременно и над городом будет кружить эскадра кораблей.

— Предложение принято. — Руководитель поднял правую руку.

Засверкали сигнализационные зеркала. Управляемые строгой программой машины приступили к выполнению приказа.

Но как только первые машины оказались над долиной, темно-синее облако заслонило солнце. Молния прорезала небо, и пошел дождь.

— Только луга, поля и пастбища, — передавали капитаны кораблей. — Дождь растопил город.

— Город из сахара, дома из глазури, — усмехнулся Руководитель. — Еще один воздушный замок. Еще одна фантасмагория.

— У этого города своя история, — произнес Третий Заместитель. — Меня всегда интересовало прошлое Земли. В центральном архиве я наткнулся на микрофильмы газет прошлых лет. Парижская газета 1814 года поместила сообщение под названием «Заколдованный город». Адъютант князя-генерала стал очевидцем удивительного происшествия. Неизвестный город внезапно появился в долине и так же неожиданно исчез. «Вечерние ведомости» в 1914 году информировали своих читателей об уловке военных иллюзионистов. «Неприятель спрятал город. Наша доблестная армия громит врага на всех фронтах. Кто разрешит загадку исчезающей крепости?»

— Может быть, это удастся нам? — вступил в разговор Четвертый Заместитель. — Нынешний 2014 год завершает пятидесятилетний период изучения неземных явлений. Мы разобрались во многих загадках, пытаясь понять природу воздействия Космоса на нашу жизнь. Попробуем вкратце повторить известные нам факты. Во-первых, мы имеем дело с циклическим явлением, ведь город появляется и исчезает через каждые сто лет. Во-вторых, это происходит в тот момент, когда армия собирается вторгнуться в долину — словно кто-то предупреждает войска о неведомой опасности.

— Во всех случаях, — произнес Пятый Заместитель, — эти предостережения не были приняты во внимание. Сто лет назад после сильного артобстрела долину внимательно обследовали, и на глубине двухсот метров солдаты раскопали обломки античной колонны. Командующему не хватило воображения, и он прекратил поиски. Он не усмотрел связи между археологической находкой и исчезающим городом.

— А такая связь существует? — спросил Руководитель.

— Она может существовать, — ответил Шестой Заместитель. — В нашем распоряжении есть сверхчувствительные зонды, исключительно точные приборы, пусть они попробуют обнаружить, что скрывает в себе земля.

Интервенционный корпус обогнул долину и направился на заранее указанные позиции. Через месяц группа экспертов передала Руководителю следующий доклад:

«На глубине двухсот — двухсот пятидесяти метров под землей найдены развалины крупной метрополии, построенной около девяти тысяч лет назад. Город обнесен высокими оборонительными стенами. Интересна архитектура фортификационных укреплений. Машины обнаружили целый лабиринт подземных коридоров. Почти под каждым домом находятся многоэтажные убежища. Чем выше дом, тем глубже уходят подземные ярусы. Под городом построен еще один город. Мы обнаружили огромные подземные водосборники и вместительные продовольственные склады. Жители города в долине были готовы к самому худшему и приняли меры на случай долголетней осады или внезапного катаклизма. В ближайшее время мы пришлем еще один доклад».

Второй доклад был очень кратким.

«Приборами зарегистрирован источник сильного излучения. В долине оставлены машины с дистанционным управлением. Проводим интенсивные исследования».

Третье сообщение содержало намного больше подробностей.

«Мы определили территорию, зараженную вторичным излучением. Это центр города — круглая площадь диаметром около шестисот метров. Под площадью обнаружено подземное озеро, под озером — убежища, До них излучение не доходит. Западная часть города разрушена огненной бурей. На руинах построен другой, меньший по размерам город, Сравнение контуров этого объекта с фотографиями города-призрака позволяет утверждать, что именно этот, заново отстроенный город появляется в долине через каждые сто лет. Все выглядит так, будто он подвергся бомбардировке нейтронными бомбами, которые убивают людей, но не повреждают ни дома, ни другие предметы. Означает ли это, что девять тысяч лет назад на нашей планете существовала развитая научно-техническая цивилизация, которая стала виновницей локального катаклизма? Или стоит полагать, что над долиной либо взорвался большой метеорит, либо произошла катастрофа межпланетного корабля или звездолета? На данном этапе исследований мы не можем дать исчерпывающего ответа на эти вопросы. Нам также сложно правдоподобно объяснить феномен визуального возникновения и исчезновения целого города. В долине уже много тысяч лет действуют силы, которые трудно определить однозначно. В особых условиях, когда Солнце поднимается высоко, и это совпадает с тем, что сотни тысяч людей готовы вторгнуться в долину, сильные биотоки вызывают к жизни образ города-крепости. Почему это происходит? Скажем так: ОНИ (наши предки) хотят предостеречь нас от трагедии повторного самоуничтожения. Если не принимать во внимание фантастические гипотезы о существовании в соседстве с нашим второго, зеркального мира и признать абсурдными идеи о наличии Другого Измерения, в котором время фиксирует давно истекшие мгновения, то у нас остается только вывод о несовершенстве человеческого разума, хотя мы и стремимся понять очень многое».

Руководитель решил обсудить полученное сообщение со своими Заместителями во время обеда. Подали индюшку, фаршированную трюфелями.

— Интервенционный корпус, — начал Руководитель, — скоро займет находящуюся под угрозой часть Атлантики. Нам стало известно, что на островах готовы использовать энергию атома. Представители земной цивилизации уже несколько раз прибегали к этому средству. Последствия всем хорошо известны. Мы ценим эксперименты в науке, однако нам хочется и дальше наслаждаться вкусом изысканных блюд.

Подали фаршированных перепелок.

— Знания человека непрерывно пополняются. Город — из другого мира, его существование в трех измерениях напоминает нам о давно минувших временах, когда человек не подчинялся инстинкту самосохранения и терял ощущение реальности.

Принесли рыбу — рейнского карпа а ля Шамборд и нашпигованную щуку в соусе из раков, а потом спаржу.

Они поглощали еду в благоговейной тишине. Да и о чем тут было говорить?

Эрик Симон

Чёрное зеркало

Все, граничащее с этим «Ничто», физически неизбежно ввергается туда, чтобы затем там мгновенно также превратиться в «Ничто», а это значит — бесследно исчезнуть.

Густав Мейринк.[1] Черный шар

По Земле, вначале в городах с миллионным населением, потом с десятимиллионным и, наконец, в гигаполисах стали распространяться мифические слухи, что на планете Риддх, вращающейся вокруг Звезды Эпсилон Инда, сделано прямо-таки экстраординарное открытие.

После того как несколько десятилетий назад Землю посетил космический корабль риддхан, между двумя планетами установилась радиосвязь. Ввиду колоссальной удаленности — двенадцать световых лет — это, разумеется, был не диалог, а скорее одновременное существование двух монологов, ибо ответ на какой-либо вопрос самое ранне мог поступить через двадцать четыре года. К тому же то и дело возникали неясности при переводе посланий. Основательно разнились понятийные системы в некоторых сферах науки.

Земля с опозданием на четырнадцать лет узнала о старте второго риддханского космического корабля и находящемся на его борту изобретении, которое жители Риддха намеревались подарить человечеству. Говорилось о дешевом способе превращения одного химического элемента в другой или даже о неисчерпаемом источнике энергии, подлинном перпетуум-мобиле.

Точно этого, однако, знать не могли, ибо радиограмма была непонятной, и поэтому кое-кто, прочитав ее, счел, что дело, пожалуй, скорее носит математический характер и, вероятно, не так уж важно. Поскольку в сообщении шла речь и об «односторонней поверхности», это наводило на мысль о листе Мёбиуса и о своего рода зеркале.

Таким образом, каждый мог ожидать того, чего ему хотелось, и был уже заранее доволен — даже два среднеевропейских писателя; последние полагали, что ничего толкового быть не может, они утверждали и заранее радовались, что в. недалеком будущем еще раз окажутся правы.

Тем временем корабль риддхан приближался к Солнечной системе; он летел значительно быстрее первого, который все еще находился на обратном пути. Второй двигался едва, ли не со скоростью света, и с момента поступления радиосообщения на Землю прошло всего несколько лет.

Сейчас вспомнили об изобретении, о котором, в уведомлении говорилось, что оно в состоянии решить одну, из животрепещущих проблем, земной цивилизации. Именно из-за этой проблемы в прошедший период времени человечество забыло о риддханах и обещанном ими подарке. Теперь, однако, ему снова все пришло на, память, и оно. ожидало инопланетных космических путешественников, как Деда Мороза, в которого на сей, раз можно было даже поверить всерьез.

Приземление произошло в заранее предусмотренном районе. — на окраине Большой Северо-Африканской свалки мусора;…. На корабле оказалось только двое риддхан. Комитет землян по встрече гостей приветствовал их, заверил в нерушимой дружбе и, как бы между прочим, чтобы не показаться, невежливым, осведомился о презенте.

Риддхане поблагодарили за несломленную, как выразился автомат-переводчик, дружбу и заявили, что хотят по возможности быстрее передать представителям общественности свое изобретение.

Показ происходил в Циннвальде, где был основан Центральный институт по связям с преисподней и внеземной цивилизациями; истины ради следует сказать, что назывался, он так лишь с профилактической целью, ибо его сотрудники занимались исключительно самими собой, а также риддханами, которые в свое время приземлились вблизи этого места. Выступление двух гостей в Большом зале Института транслировалось до первой программе всеми телевизионными станциями.

Посередине, на подиуме, стояли оба внеземных гостя — пилот корабля, пожилой мужчина мощного телосложения, и молодой исследователь, который прибыл, чтобы продемонстрировать свое детище; его темно-фиолетовые глаза выдавали в нем потомка риддхан — выходцев с Великого острова. Это не ускользнуло бы от любого, кто интересуется такого рода тонкостями но разумеется, никто этим не интересовался.

К потолку на тросах был подвешен, как восточный тамтам в храме, большой, в рост человека, круглый диск, обрамленный широким металлическим кольцом, на котором было множество болтов. Плоскость внутри кольца тускло поблескивала. Как сообщил автомат-переводчик, это была защитная оболочка.

В обычное приглушенное гудение пресс-конференций вплеталось объяснение изобретателя: сначала он будет показывать одну сторону своего создания — абсолютное зеркало.

Тем временем его спутник вывернул из металлического кольца болты, а потом снял мягко поблескивавшую облицовку. Позади нее оказалась плоская поверхность, напоминавшая зеркало. Оно висело, плавно покачиваясь.

— Зеркало, — произнес изобретатель. — Идеальное зеркало.

«Зеркало, — повторяли в зале. — Прекрасно, идеальное зеркало, но что нам до этого?», «Столько шума вокруг какого-то зеркала, ну нет уж!» — Дома большинство зрителей переключили свои телевизоры на вторую программу.

Между тем ученый-риддханин давал пояснения, характеризующие свойства зеркала, а пилот демонстрировал эти свойства. Идеальная зеркальная поверхность отражала абсолютно все: свет, инфракрасные и рентгеновские лучи, радиоволны, элементарные частицы — при этом совершенно не вступая в какую-либо реакцию.

Если до него дотронуться — наиболее смелые зрители могли подняться на подиум и попробовать, — нельзя ощутить ни тепла, ни холода. На поверхность направлялось пламя газовой горелки, лучи лазера, жидкий кислород — она оставалась неизменной, индифферентной.

Поверхность твердая и устойчивая: самые прочные материалы, сильные кислоты и щелочи, мощнейшие прессы не оставляли на ней ни малейшего следа.

Что бы ни попадало на плоскость — свет, тепло, стальной шар или кирпич, она все отбрасывала обратно.

Публика была зачарована. «Это действительно грандиозное изобретение», — говорили теперь все.

— Это лишь начало, — подлили масла в огонь риддхане.

Они снова закрепили перед зеркалом облицовку; по их знаку зеркало повернули на тросах, на которых оно висело. На обратной стороне находилась такая же защитная оболочка, но она была прикреплена к массивной раме значительно большим числом болтов, чем передняя.

Риддхане попросили освободить в зале передние ряды — на всякий случай, сказали они. Потом начали отсоединять вторую облицовку. Она была толще и тяжелее первой. Под ней скрывалась другая, прозрачная пластина, которая также крепилась к раме. Однако позади нее. Позади была черная пустота, и от нее веяло холодом.

Ученый-риддханин спокойным, непринужденным жестом указал на черноту в раме и произнес:

— Это односторонняя поверхность. Одна сторона — идеальное зеркало. Другая сторона отсутствует, ее попросту нет.

Затем снова начались эксперименты.

Пилот риддханского космического корабля взял со стола несколько ранее приготовленных предметов и начал их бросать в направлении черной поверхности через небольшое отверстие в защитной стеклянной пластине. Все они бесследно исчезали.

Потом он проделал то же самое с предметами, предложенными ему для этой цели самой публикой. Все они были отправлены в черную пустоту — и исчезли навсегда. Даже газеты без всякого сопротивления проглатывались черной дырой.

Гул голосов зрителей, изумление, сомнения, вопросы.

— Воистину Идеальная Пустота, — выкрикнул, исполненный зависти, один из техников, который обслуживал телевизионные установки.

— Это не Пустота, — опроверг его изобретатель, — это ничто. Это не Пустота, и идеальной она тоже не является.

— Строго говоря, это даже не совершенно ничто, — добавил пилот. — Другая сторона чего-то, что имеет только одну сторону.

— Реализованная абстракция, а потому в действительности не существует.

— Предел, не имеющий границ, так как он ничего не ограничивает.

— Рассчитанная поверхность, идеально проницаемая и все же ничего не пропускающая, ибо что проходит насквозь, прекращает свое существование.

— А чего нет, не может пройти насквозь.

— Ничто.

— Ничто.

Так говорили оба риддханина, говорили скорее между собой — публика не понимала того, о чем шла речь. Возможно, однако, это зависело от автомата-переводчика.

Было проведено еще много подобных опытов. Черная дыра поглощала все.

Деревянная указка, медленно введенная в плоскость, стала невидимой, когда же ее вытащили, недоставало части, которая побывала в Черноте.

Из Ничего исходил лютый холод; когда изобретатель приближал к поверхности стакан с водой, вода тут же замерзала.

В объяснения, каким образом происходят эти феномены, риддхане не вступали. «Несколько позднее, позднее…» — говорили они спокойным голосом автомата-переводчика.

Спустя два дня состоялся новый показ изобретения; на сей раз для узкой группы ученых-землян.

В заключение риддхане прокомментировали принцип квазиустойчивой сингулярности в нецелочисленных параметрах, в соответствии с принципом функционирует односторонняя зеркальная поверхность и прежде всего отрицательные параметры, которые вовсе не являются отрицательными, а лишь только так называются, ибо в них просто встречаются отрицательные промежутки.

Математики и физики смогли разобраться лишь в небольшой части формул, но безосновательно утверждали, что поняли львиную долю. Два присутствовавших философа заявили, что им всё стало ясно, однако высказали мысль о своих принципиальных опасениях.

Инженеры вообще только слушали, как изготовляется такое черное зеркало. Наконец они это выяснили, но потом захотели также узнать — для чего оно изготовляется.

Пилот улыбнулся. Им удалось так быстро преодолеть путь к Земле, ответил он, потому что их корабль был оснащен двумя подобными зеркалами: одно, установленное перед носовой частью, с освобожденной от оболочки черной недостающей стороной и обращенной вперед, другое — за хвостовой частью, с отражающей стороной, направленной назад, черное же отверстие, обращенное к кораблю, тщательно изолировано.

— Рефлектор для фотонного двигателя? Ну конечно же, это ведь идеальное зеркало, и оно не может плавиться! — выкрикивали возбужденные ученые и инженеры.

Пилот возразил, что, собственно, никакого двигателя и не требовалось. В вакууме всегда имеются отдельные молекулы, элементарные частицы, кванты энергии, которые наносят удары в направлении зеркала на корме и при этом передают свои импульсы кораблю. В то же время спереди каждое возникающее препятствие просто поглощается черной поверхностью и, стало быть, не может оказывать никакого сопротивления.

С дополнительным фотонным реактором, разумеется, двигались бы еще значительно быстрее. Он, однако, оказался вообще не нужен.

Тут в зале установилась тишина — такая тишина, что было слышно, как оба философа усердно перелистывали учебники.

Наконец раздался монотонный голос убеленного сединой профессора физики:

— Но это же в самом деле перпетуум-мобиле!

— Это он и есть, — подтвердил риддханский ученый.

В зале началась суматоха. Инженеры взялись рассчитывать коэффициент полезного действия и вероятные расходы. Физики стали спорить, какой перед ними ПМ — первого, второго или третьего рода. Математики вновь извлекли свои записи теоретических положений, заткнули уши и погрузились в формулы.

Один из философов в знак протеста покинул зал, другой задремал.

— Отсутствующую отверзопустую (так перевел автомат-переводчик) сторону можно использовать для термодинамического перпетуум-мобиле, — заметил риддханский изобретатель. — Его температура постоянно держится на абсолютном нуле.

— Правильно! — Это воскликнул профессор физики. — Цикл Карно. со стопроцентным коэффициентом полезного, действия; теоретически вся тепловая энергия превращается в механическую.

— И практически потери таковы, что о них и говорить не стоит — сказал один из инженеров, — Перпетуум-мобиле второго рода.

— Ну, нет, скорее минус первого рода: все-таки часть энергии фактически теряется в Пустоте, — возразил другой.

— Удобен для, домашнего пользования, — бурно выразил восторг третий, — соединить такое маленькое зеркало с газовой турбиной, а она приводится в движение обычным воздухом, который под собственным давлением идет в вакуум!

— Это неблагоразумно: запас воздуха на планете не безграничен. — Слова риддханина потонули во всеобщем шуме.

«Идеальный двигатель! — кричали. — Наконец-то будет покончено с загрязнением воздуха! И это абсолютно ничего не стоит! Теперь мы сможем сплавлять отбросы в черную дыру, и баста!», «Новое сырье мы доставим на наших новейших космических кораблях с наших новых планет! И лучшее! И в больших количествах!»

На гостей с Риддха никто не обращал внимания. Сначала техники и инженеры устремились из зала, чтобы немедленно приступить к постройке новых могущественных машин; за ними последовали ученые, погрузившиеся в свои мысли или продолжавшие жаркие споры, последним очнулся философ и принялся искать своего коллегу.

Риддхане остались одни. Они тщательно закрепили защитные оболочки на обеих сторонах зеркала и затянули все болты.

— У меня есть опасения, — признался ученый-риддхаиин, уроженец Великого острова. — Они могут опрометчиво обойтись с зеркалом; швырнут еще что-либо ценное.

— Опасения? — вступил пилот. — Я упрекаю себя. Всю Вселенную, возникшую из первоначальной сингулярности и не. распадающуюся благодаря гравитации., расширяющуюся от экспансивных импульсов, они постепенно выбросят в. черную, пустую половину: это, брат, проклятие, что мы отправились на… Землю.

— Что же произойдет? — пробормотал, изобретатель. — Однажды мы все исчезнем в негативном измерении континуума?

Эрик Симон

Сборщик образцов

Человек как биологический вид, несмотря на свою приспособляемость, не годится для жизни и работы в Космосе или какой-либо другой чуждой среде…

Эту работу могли бы выполнять специальные кибернетические устройства, которые при неожиданных изменениях ситуации были бы способны принимать самостоятельные решения.

И. С. Шкловский, «Проблемы внеземных цивилизаций и их биологические аспекты»

1. Третий участник экспедиции

Микола Северденко, геолог с двухлетним стажем, считал себя самым несчастным человеком на земле. И вправду, не было никого несчастнее, если не на планете, то в радиусе десяти километров — уже потому, что никого другого здесь вообще не было.

Трясясь в седле, Микола размышлял о судьбе великих первооткрывателей и исследователей. Все, открывшие что-нибудь действительно важное: рычаг, лук и стрелы, способ зажигать огонь, колесо — все остались неизвестными. В том числе и тот гений, который первым установил, что ехать верхом, лежа на животе, так же неудобно, как и стоя на коленях.

Микола натянул поводья, и лошадь послушно остановилась. Это было славное животное, ничуть не повинное в беде своего хозяина. Виноват был начальник, который счел радиостанцию излишней роскошью для экспедиции, и водитель Сеня, допустивший, чтобы машина вышла из строя в девяноста километрах от ближайшего поселка. Но больше всех виноват был он сам: ведь предлагал встретившийся чабан съездить в поселок за подшипником. Надо было соглашаться, но нет, он, Микола Северденко, третий участник экспедиции, припомнив, что однажды уже сидел на лошади, самоуверенно объявил: «Поеду сам». И вот теперь он сидит здесь, в пустынной степи, и как раз то, что сидит, и есть самое мучительное.

Микола слез, чтобы идти рядом с лошадью, кличку которой он даже забыл спросить, — но ему было ясно, что скоро придется садиться в седло, потому что пешком он движется слишком медленно. А что если ухватиться за подпругу, пустить лошадь рысью, а самому побежать рядом?

X. Третья экспедиция на Землю

Это была третья экспедиция на Землю. Разведывательная ракета уже давно обнаружила эту планету, но ограничилась тем, что собрала с помощью аппаратуры предварительную, самую общую информацию. Когда было точно установлено, что планета населена разумными существами, ракету тотчас отозвали: консилиум решил только тогда вступить в тесные сношения с аборигенами, когда и о них, и об их планете будет собрано достаточно сведений.

Действовать решили осторожно. Сначала нужно было ознакомиться с природными условиями. Автоматы второй экспедиции были запрограммированы специально на это, но во время приземления корабль взорвался над обширным лесным массивом. Консилиум опасался, что взрыв мог насторожить обитателей планеты. Поэтому было предписано впредь соблюдать сугубую осторожность и, пока общая ситуация не выяснится, ни в коем случае не вступать с планетянами в контакты.

Перед третьей экспедицией поставили задачу: в каком-нибудь пустынном, ненаселенном районе с помощью автоматов изучить геологическое строение местности, ее флору и фауну, а также собрать образцы.

2. Загадочный кирпич

Попытка бежать рядом с лошадью окончилась плачевно. Микола уже проделал немалый путь, как вдруг, поскользнувшись на камне, оступился и упал. Сначала он ничего не почувствовал, но через несколько шагов ногу пронзила боль. Пришлось снова трястись в седле. Боль не отпускала, лодыжка распухла. Теперь геолог едва мог сделать десяток шагов. Но все-таки, если он правильно понял объяснения чабана и если его компас не врет, — добрая половина пути уже позади. Зато вторая половина будет еще труднее, уж это ясно.

Лошадь внезапно встала и настороженно повернула голову направо. Микола оглянулся и в один момент забыл про свои мучения. Он увидел летящий кирпич. Мгновенно прикинув на глазок расстояние, понял, что это какой-то гигантский кирпич, больше десяти метров длиной. На каждом углу странного кирпича находился пучок длинных антеннообразных ответвлений. Но по форме это был все-таки обычный строительный кирпич, обычного «кирпичного» цвета. Кирпич летел в метре от потрескавшейся земли, кое-где поросшей скудной растительностью, и слегка покачивался вокруг вертикальной оси. Он стремительно приближался.

Прежде чем всадник смог что-либо сообразить, лошадь приняла в высшей степени разумное решение: решила спасаться бегством. Микола, едва не вывалившись из седла, покрепче ухватился за поводья; за неимением лучшей идеи, он присоединился к мнению своей лошади. Но слишком поздно: летающий кирпич был быстрее. Что-то вдруг затормозило лошадь, и она остановилась, словно натолкнувшись на стену из ваты. Геолог почувствовал в испуге, что какая-то невидимая сила сковывает его движения. Последнее, что он заметил, было раскрывшееся днище кирпича.

Потом его окружила тьма, и больше он ничего не помнил.

Х0. Загадочное существо

По человеческим понятиям, сильное возбуждение нескольких узлов главного компьютера означало неудовольствие; впрочем, такое сравнение вряд ли правильно, так как центральная система по переработке информации у посадочного комплекса не столь тонко организована, как человеческий мозг. Но поскольку недовольство — простейшая эмоция, то компьютер, пожалуй, был способен находиться в похожем состоянии, ведь результаты третьей экспедиции были пока что ничтожными. Картина изменилась, когда модуль-сборщик прибыл со своей добычей. Редко случалось, чтобы попадалось такое крупное животное.

С надлежащими предосторожностями добыча была перемещена из модуля в приемный отсек посадочного комплекса. Затем главный компьютер отправил модуль на новые поиски и, согласно программе, начал осмотр отловленного экземпляра. Во всех стенах приемной камеры открылись маленькие окошечки, из отверстий выглянули всевидящие объективы оптической регистрации. Главный компьютер использовал полученные фотоданные и составил заключение: речь идет о впервые обнаруженном представителе планетной фауны, который кажется особенно интересным, так как отличается от всех до сих пор изученных особей. Он отдаленно похож на давно имеющееся в коллекции четвероногое травоядное, но позади нормальной первой головы имеет вторую; она соединяется с туловищем посредством удлиненного горба, который к тому же обладает двумя добавочными конечностями. Экспедиция уже находила на этой планете существа с шестью конечностями, но те были значительно меньше и совсем иначе устроены. Существо с двумя головами было поймано впервые.

На второй стадии обследования изучались реакция и двигательная способность странного создания, поэтому главный компьютер отключил силовое поле, сковывающее пойманную особь. Как обычно в таких случаях, существо реагировало довольно бурно: оно активно двигало передней головой, крутилось на месте и выбрасывало то передние, то задние ноги. Вторая голова и верхняя пара конечностей не проявляли способности к активному движению.

Вдруг рабочая система главного компьютера получила тревожный сигнал: пойманное двухголовое существо исчезло, вместо него в приемной камере появились два новых существа — одно четвероногое и одно двуногое. Последнее неподвижно лежало на полу отсека. Оно и было причиной тревоги: главный компьютер тотчас установил, что приметы двуногого полностью соответствуют описанию разумных обитателей планеты, которые, согласно программе, не подлежали отлову. Даже встречи с ними были категорически запрещены.

Главный компьютер не строил гипотез насчет того, куда делось двухголовое существо. Он выполнил то, что ему предписывала программа: разумное существо было тут же погружено в один из модулей-сборщиков, который перенес его за пределы зоны видимости посадочного комплекса и там немедленно выпустил.

3. Всадник без лошади

Когда Микола Северденко очнулся, он увидел на фоне плоского горизонта приземистый колючий кустарник, к которому протянулась широкая длинная тень. Прошло некоторое время, прежде чем он догадался, что это его собственная тень. Мысли текли вяло, чувствовалась смертельная усталость, может быть оттого, что Микола долго провалялся под заходящим солнцем.

Но тут боль, снова пробудившаяся в левой ноге, заставила геолога окончательно очнуться. Он вспомнил все, что с ним произошло, вплоть до того мгновения, когда, оказавшись внутри летающего кирпича, потерял сознание. Однако Микола сомневался в реальности этого необычайного происшествия.

Он не имел понятия, где находится, и совсем не представлял себе, как будет двигаться дальше. С больной ногой далеко не уйти. Микола попытался двигаться. Метров через пятьдесят у него потемнело в глазах, а еще через пятьдесят он понял, что больше не повторит такую попытку. Теперь уже всерьез несчастный бедолага настроился на ночевку в степи. Что еще оставалось делать?

Он сидел на земле, сжавшись в комок, озябший и голодный. Провизия осталась в седельной сумке, спальный мешок тоже исчез вместе с лошадью. Закат был очень красочным, но это ничуть не утешало. Потом высыпали мерцающие звезды; в другое время он охотно полюбовался бы ими и помечтал о том, что некоторые из них, наверное, тоже обитаемы, но на этот раз ясное небо только предвещало ему особенно холодную ночь.

Х0Х. Лошадь без всадника

После того, как первоочередная часть программы была выполнена и разумное существо отпущено на свободу, главный компьютер обратил внимание на второе животное, которое энергично двигалось в узкой приемной камере. Анализ его характеристик показал, что это четвероногое является представителем вида, один экземпляр которого уже имеется в коллекции. Так как посадочный комплекс обладал ограниченной емкостью, компьютер, согласно программе, избавился от дубликата. Силовое поле перенесло его в степь и там отключилось. Дубликат сначала поскакал прочь, потом успокоился и затрусил рысцой.

4. Повторная встреча

Несмотря на холод и боль в ноге, геолог уснул. Спал беспокойно. Проснулся не очень отдохнувшим. Было уже светло. Он угрюмо и сонно взглянул на степь и на лошадь, которая, заслоняя восходящее солнце, мирно ощипывала сухие былинки с одинокого пучка травы.

Микола тотчас встрепенулся и вскочил, забыв про поврежденную ногу, которая сразу же напомнила о себе. Он подозвал лошадь; она подошла, и геолог уверился, что это не мираж. И главное, не были миражом хранящиеся в сумке провизия, карта и компас! Микола не стал раздумывать обо всех этих удивительных происшествиях и все свое внимание обратил на еду.

Потом он вскарабкался в седло и пустился в путь. Карта и компас ему мало чем могли помочь, поскольку он все еще не знал, где находится, но теперь, когда он нашел лошадь (или она его), все выглядело не так уж плохо. Он надеялся, что куда-нибудь да приедет, и если не доберется до цели, то выедет к какому-нибудь другому поселку.

Х00. Повторная встреча

Кирпично-красный прямоугольник, поддерживаемый силовым полем, медленно летел над степью. Пучки антенн на его углах настороженно шевелились. Вдруг они застыли неподвижно — обнаружилось крупное существо. Слегка покачиваясь вокруг оси, модуль-сборщик двинулся целенаправленно. Он был рад, что внезапно исчезнувший двухголовый зверь опять нашелся, — если, конечно, соответствующие конфигурации электрических потенциалов, не осознаваемые роботами, можно обозначить как радость.

Кшиштоф Малиновский

Второе зрение

ДОКТОРУ СТИВЕНУ МАК-ДОНАЛЬДУ,

ФЕДЕРАЛЬНАЯ БОЛЬНИЦА В ВУДХЭМЕ,

НЬЮ-ЙОРК, 0127 П. О. БОКС 669 ПРАЙВ.

ГОСПОДИН ДОКтор

Вы — мой последний шанс. Конечно, я понимаю, что подобных писем Вы получили уже десятки. Я сам послал их несколько — разумеется, безрезультатно. Однако я отдаВАЙ ПРЯМО. НАСТАЛО ВРЕМЯ ОБЪЯСнял со всеми подробностями. Но все они — как принято у опытных коновалов — повторяли одно и то же. Диагноз был для них очевиден. А медицина знает в таких случаях только одно средство — дом с замком снаружи. Да, признаки похожи. Но ведь это не так! Ей-Богу! Не так! Я совершенно нормален — как Вы, как всЕ ЕЩЕ СОПРОТИВЛЯЕТСЯ — ОН НЕ ИСКЛЮЧЕНИЕ. НАС БЫЛО НЕСКОЛЬКО. НО МУЧАЮСЬ ТОЛЬКО Я — ЭТО ПОчему меня сюда посадили сюда? Если Вы мне не поверите, катастрофа неизбежна. Мне лучше знать. Иногда оно побеждает, иногда я. Но я уже на пределе. Я физически ощущаю, как оно берет надо мной верьТЕ ЕМУ, ТОЧНЕЕ, МНЕ, ПОСКОЛЬКУ ЕГО ВОЛЯ ПРАКТИЧЕСКИ ПОДАно вынести. Это начало конца. Не знаю — даже если бы Вы поверили — чем тут можно помочь. Не думаю, что человечество доросЛАЛИ УЖЕ ДВА ТАКИХ ПИСЬМА, НО НИКТО ИХ НЕ ПРИНЯЛ ВСЕРЬЕЗ. ЭТО НЕ ЗАУРЯДНОЕ ПРОНИКакой надежды: мы просто пища. Они поселяются в нас и созревают, чтобы в конце концов завладеть и телом и разумом. Положение почти безнаСИЛИЯ — ЭТО ВСЕ, ЧТО МЫ ДЛЯ ВАС МОЖЕМ. ЗЕМЛЯ — НАШ ПОСЛЕДНИЙ ШАНС, НАШ ПОСЛЕДНИЙ ПРИЮТ. ОН ПРАВ — У ВАС НЕТ ВЫХОДА. ВАМ ЛУЧШЕ С ЭТИМ СОГЛАСИТЬСЯ. ВЫ МОГЛИ БЫ ЖИТЬ БЕЗ НАС. МЫ БЕЗ ВАС — НЕТ. КОГДА СТЭНЛИ ПРИВЕЗ НАС ДВОИХ С ЛУНЫ, МЫ ПОНЯЛИ, ЧТО СПАСЕНЫ ОТкуда они взялись — оно уверяет, что прилетело в одном из пилотов «Аполло». Вернулись уже и другие экспедиции. Значит, теперь их на Земле много. Они уже знают, что могут реставрировать здесь свою циВЫ ДОЛЖНЫ ПРЕДАТЬ ЭТО ГЛАСНОСТИ — ПУСТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО НЕ ПРИНИМАЕТ НАС КАК АПОКАЛИПСИС. УЖ ЛУЧШЕ КАК ЭПИДЕМИЮ.

КАРОЛ! ПОПРОЩАЙСЯ С ГОСПОДИНОМ МАК-ДОНАЛЬДОМ.

Примите уверения в совершенном уважении и надежде

Карол Стейнмахер EU ixix vv

Содержание

Димитр Пеев: День моего имени

(Перевод: В. Гримедев)

Журнал «Техника-молодежи», 1971, №№ 3-5

Рисунки А. Побединского

Фотонният звездолет (повесть, 1964)

Павел Вежинов: Когда ты в лодке…

(Перевод: Майя Тарасова)

Журнал «Если», 2001, № 8

Рисунок О. Васильева

Когато си в лодката (рассказ, 1968)

Васил Райков: Планета под замком

(Перевод: Раиса Андреева)

Книга «Планета под замком» (София: Издательство литературы на иностранных языках, 1967)

Рисунок И. Киркова

Заключената планета (повесть, 1965)

Иван Серафимов: Предупреждение

(Перевод: Игорь Крыжановский)

Антология «Детские ладошки» (София: София пресс, 1988)

Предупреждението (рассказ, 1985)

Онджей Нефф: Вселенная довольно бесконечна

(Перевод: Тамара Осадченко)

Журнал «Искатель», 1988, № 2

Vesmír je dost nekonečný (повесть, 1985)

Кшиштоф Малиновский: Третья планета Проциона

(Перевод: переводчик не указан)

Журнал «Искатель», 1979, № 6

Рисунки В. Лукьянца

??? (рассказ, ???)

Франк Петерманн: Ситуация

(Перевод: Лев Дымов)

Журнал «Земля и Вселенная» 1989, № 6

Рисунок А. Хорькова

Bordtagebuch (рассказ, 1984)

Чеслав Хрущевский: Город с другой планеты

(Перевод: Наталия Стаценко)

Журнал «Земля и Вселенная», 1992, № 2

Рисунок Ю. Тимофеева

Zupełnie nieznana planeta (рассказ, 1970)

Эрик Симон: Чёрное зеркало

(Перевод: Иосиф Свирский)

Журнал «Искатель», 1988, № 3

Der schwarze Spiegel (рассказ, 1983)

Эрик Симон: Сборщик образцов

(Перевод: Елена Гилярова)

Журнал «Энергия», 1986, № 5

Рисунки И. Максимова

Der Sammler (рассказ, 1979)

Кшиштоф Малиновский: Второе зрение

(Перевод: Михаил Пухов)

Журнал «Техника-молодежи», 1990, № 7

??? (рассказ, 1974?)

Примечания

1

Австрийский писатель-экспрессионист (1868–1932).

Content

Планета под замком
(сборник)

Димитр Пеев День моего имени

Волны радиации

«Лучевая метла»

Антивещество перестает повиноваться

Взаимная демонтировка

Торможение…

Лепестки нового мира

Неогея

Огненный лес

Белый пламень

Сигналы

Победители

Павел Вежинов Когда ты в лодке…

Васил Райков, Георгий Данаилов Планета под замком

Предисловие, которое следовало бы прочесть в заключение

При особом мнении

10 сентября

14 сентября

14 сентября

17 сентября

24 сентября

2 октября

2 октября

10 октября

12 октября

15 октября

21 октября

1 ноября

6 ноября

10 ноября

21 ноября

23 ноября

Иван Серафимов Предупреждение

Онджей Нефф Вселенная довольно бесконечна

Кшиштоф Малиновский Третья планета Проциона

Франк Петерманн Ситуация

Чеслав Хрущевский Город с другой планеты

Эрик Симон Чёрное зеркало

Эрик Симон Сборщик образцов

1. Третий участник экспедиции

X. Третья экспедиция на Землю

2. Загадочный кирпич

Х0. Загадочное существо

3. Всадник без лошади

Х0Х. Лошадь без всадника

4. Повторная встреча

Х00. Повторная встреча

Кшиштоф Малиновский Второе зрение

Содержание

Примечания