ДЕТСКАЯ БИБЛИОТЕКА

Том 89

Диана ДЖОНС

ХОДЯЧИЙ ЗАМОК

(цикл)

Ходячий замок

(роман)

…Софи живет в сказочной стране, где ведьмы и русалки, семимильные сапоги и говорящие собаки — обычное дело. Поэтому, когда на нее обрушивается ужасное проклятие коварной Болотной Ведьмы, Софи ничего не остается, как обратиться за помощью к таинственному чародею Хоулу, обитающему в ходячем замке. Однако, чтобы освободиться от чар, Софи предстоит разгадать немало загадок и прожить в замке у Хоула гораздо дольше, чем она рассчитывала. А для этого нужно подружиться с огненным демоном, поймать падучую звезду, подслушать пение русалок, отыскать мандрагору и многое, многое другое.

Глава 1

в которой Софи беседует со шляпками

В стране Ингарии, где взаправду существуют предметы вроде семимильных сапог и шапок-невидимок, родиться старшим из троих детей — изрядное невезение. Каждому понятно, что, если все трое отправятся на поиски счастья, именно тебя первого ждет провал — и провал самый что ни на есть сокрушительный.

Софи Хаттер была старшей из трех сестер. И ладно бы она родилась в семье бедного дровосека — это сулило бы хоть какую-то надежду на успех. Напротив, родители Софи были люди вполне обеспеченные и держали лавку дамских шляпок в процветающем городке под названием Маркет-Чиппинг. Правда, родная мама Софи умерла, когда малышке было два, а ее сестренке Летти — всего-то годик, и тогда отец женился на младшей продавщице, прехорошенькой блондинке по имени Фанни. Очень скоро Фанни родила третью сестру — Марту. Это должно было превратить Софи и Летти в Злых Старших Сестриц, — само собой, страшных дурнушек, — но на самом деле все три девочки выросли очень даже симпатичные, хотя никто не сомневался, что самой красивой была все-таки Летти. Фанни одинаково нежно относилась ко всем трем девочкам и не выделяла Марту ничем и никогда.

Мистер Хаттер гордился своими дочками и отправил их в лучшую школу в городе. Софи оказалась самой прилежной. Она очень много читала и довольно скоро выяснила, как мало у нее шансов на интересное будущее. Для Софи это стало большим разочарованием, однако и такой жизнью она была вполне довольна — приглядывала за сестренками и готовила Марту к достойной встрече счастливой судьбы: ведь она-то знала, что эта встреча непременно грядет. Поскольку Фанни постоянно была занята в лавке, Софи приходилось все время присматривать за младшими. А младшие частенько вопили друг на друга и даже таскали за волосы. Летти вовсе не собиралась мириться с грозящей ей неудачей — ведь было ясно, что и ее вслед за Софи ждет сокрушительный провал.

— Это нечестно! — кричала она. — Ну и что, что Марта — младшая? Разве она из-за этого лучше нас? Вот возьму и выйду за принца, тогда узнаете!

В ответ Марта раздраженно фыркала, что уж она-то совершенно точно сумеет несказанно разбогатеть, ни за кого не выходя. И Софи приходилось их растаскивать и чинить им платьица. С иголкой она управлялась очень ловко. Скоро она уже сама обшивала сестер. На прошлый Майский праздник, незадолго до начала нашей истории, Софи сшила для Летти темно-розовый наряд, про который Фанни сказала, что он прямо как из самого дорогого магазина в Кингсбери.

Примерно тогда же снова пошли разговоры про Болотную Ведьму. Рассказывали, будто Ведьма грозилась убить дочь короля, и будто король велел своему придворному магу, кудеснику Салиману, отправиться на Болота и разобраться с Ведьмой. И судя по всему, кудесник Салиман не то что с Ведьмой не разобрался, но и вовсе погиб от ее руки.

Поэтому, когда через несколько месяцев на холмах близ Маркет-Чиппинга внезапно объявился высокий черный замок, изрыгая из четырех высоких тонких башен облака черного дыма, все были уверены, что это Ведьма снова снялась с Болот и теперь будет терроризировать всю округу, как она уже делала лет этак пятьдесят назад. В Маркет-Чиппинге и вправду перепугались. Никто не выходил из дому один, особенно по ночам. Страшнее всего было то, что замок не стоял на месте. Иногда он черным пятном маячил на торфяниках на северо-западе, иногда нависал над скалами на востоке, а иногда спускался с холмов и сидел среди вереска прямо за последней к северу фермой. Иногда было даже видно, как он движется, а из башен так и валят грязнющие черные клубы дыма. Некоторое время все думали, что совсем скоро замок спустится прямо в Долину, и мэр начал поговаривать о том, что надо бы послать к королю за подмогой.

Но замок продолжал бродить в холмах, и вот стало известно, что на самом деле Болотная Ведьма тут совсем ни при чем: замок принадлежит вовсе не ей, а чародею Хоулу. Хоул был очень злой чародей. Хотя он пока вроде бы не собирался покидать холмы, все знали, что излюбленная его забава — похищать юных девушек и высасывать из них души. А некоторые говорили, будто он пожирает их сердца. Он был самый что ни на есть бессердечный и бессовестный чародей: стоило ему застать девушку врасплох — и ей конец. Софи, Летти и Марте, как и всем другим девушкам в Маркет-Чиппинге, было строго-настрого запрещено выходить за порог в одиночку, что их ужасно разозлило. Вот интересно, посмеивались они, для чего это чародею Хоулу нужно столько похищенных душ.

Однако вскоре их стало занимать совсем другое, потому что мистер Хаттер умер, как раз когда Софи готовилась навсегда распрощаться со школой. Тут-то и оказалось, что мистер Хаттер основательно погорячился, гордясь своими дочками. Из-за школьных счетов лавка была по самую крышу в долгах. После похорон Фанни села в гостиной — их дом был соседний с лавкой — и разъяснила дочкам положение вещей.

— Боюсь, из школы вас придется забрать, — печально объявила она. — Я тут все подсчитала — и как ни верти, хоть сверху вниз, хоть слева направо, все равно выходит, что, если я хочу и дела вести, и вас как следует пристроить, придется отдать вас в подмастерья в хорошие места. Оставить вас, всех трех, при лавке непрактично. Это мне не по средствам. И вот что я решила. Сначала Летти…

Летти подняла глаза, так и лучась красотой и здоровьем, которых не могли скрыть ни горе, ни траурное платье.

— Я бы хотела учиться дальше, — сказала она.

— И будешь, ласточка, — заверила ее Фанни. — Я устроила так, что тебя возьмут в ученицы в кондитерскую Цезари на Рыночной площади. Всем известно, что с подмастерьями они обращаются, как с королями и королевами, так что тебе там будет очень хорошо, да и ремесло это полезное. Миссис Цезари — отличная покупательница и добрый друг, и она согласилась сделать мне одолжение и взять тебя.

Летти рассмеялась — так, что тут же стало ясно: ничуточки она не рада.

— Что ж, спасибо, — хмыкнула она. — Хорошо еще, что я люблю готовить.

Фанни вздохнула с облегчением. Иногда Летти была просто ужасно своенравной.

— Теперь Марта, — продолжала она. — Я понимаю, что для работы ты еще мала, поэтому долго думала, как бы устроить тебя так, чтобы ты училась подольше и поспокойнее, и чтобы потом это тебе обязательно пригодилось, чем бы ты ни решила заняться. Помнишь мою школьную подружку Аннабель Ферфакс?

Марта, тоненькая и белокурая, уставилась на Фанни большими серыми глазами почти так же своенравно, как Летти.

— Это та, которая все время трещит? — уточнила она. — Разве она не ведьма?

— Да, у нее еще премиленький домик и куча клиентов по всей Подгорной Лощине, — поспешно закивала Фанни. — Она очень добрая женщина, Марта. Она научит тебя всему, что знает, и, скорее всего, познакомит со своими влиятельными друзьями из Кингсбери. Ты будешь устроена наилучшим образом!

— Да, она ничего, — неохотно согласилась Марта. — Хорошо.

А Софи, слушая этот разговор, думала, что Фанни сделала все в точности как надо. Летти, средней сестре, ничего особенного в жизни не светило, вот Фанни и определила ее туда, где она, скорее всего, повстречает симпатичного молодого приказчика, выйдет за него замуж и будет жить долго и счастливо. Марте, обреченной на успешные поиски счастья, очень пригодятся и влиятельные друзья, и умение колдовать. А что касалось самой Софи — так сама Софи в своем будущем не сомневалась. Так что она вовсе не удивилась, когда Фанни сказала:

— Милая Софи, будет только справедливо, если ты унаследуешь лавку, когда я уйду на покой, — ведь ты старшая. Поэтому я решила, что сама возьму тебя в ученицы и дам возможность досконально изучить наше ремесло. Ну как это тебе?

Не то чтобы Софи казалось, будто она рождена для шляпного дела, но, тем не менее, она горячо поблагодарила Фанни.

— Ну вот, все и улажено! — обрадовалась Фанни.

На следующий день Софи помогла Марте уложить платья в коробку, и наутро все они провожали телегу возчика, на которой сидела будущая ведьма — маленькая, прямая, перепуганная. Ведь путь к Подгорной Лощине, где жила миссис Ферфакс, лежал через холмы, как раз мимо ходячего замка чародея Хоула. Еще бы Марте не бояться.

— Все обойдется, — сказала Летти. От помощи в укладке вещей она отказалась, и когда телега возчика скрылась из виду, Летти просто затолкала все свои пожитки в наволочку и заплатила шесть пенсов соседскому мальчишке, чтобы он откатил их в тачке в кондитерскую миссис Цезари на Рыночной площади.

Летти шагала за тачкой, и вид у нее был куда более радостный, чем ожидала Софи. По правде сказать, казалось, что Летти даже рада отряхнуть со своих ног прах шляпной лавки.

Мальчишка вернулся от Летти с корявой запиской, где говорилось, что она сгрузила свои платья в общей девичьей спальне и что у Цезари ах как весело. Неделю спустя возчик привез письмо от Марты, где сообщалось, что Марта благополучно добралась до места и что миссис Ферфакс «просто прелесть и во все снадобья кладет мед. У нее пчелы». А потом Софи довольно долго ничего о сестрах не слышала, поскольку в день, когда уехали Марта и Летти, началось и ее собственное обучение.

Само собой разумеется, в шляпном ремесле Софи разбиралась уже неплохо. Еще совсем крошкой она постоянно носилась по двору, где вымачивали заготовки и натягивали их на болванки, а из воска и шелка делали цветы, фрукты и прочие украшения. Она знала всех, кто там работал. Многие из них служили в лавке еще с тех пор, как ее папа был мальчиком. Она знала Бесси, единственную оставшуюся продавщицу. Она знала покупательниц, выбиравших шляпки, и возчика, который привозил из деревни шляпы из сырой соломки — потом их сушили на болванках в сарае. Она знала всех остальных поставщиков, и как делают фетр для зимних шляп. Фанни уже почти ничему не надо было ее учить — разве что наилучшим способам уговорить покупательницу приобрести шляпку.

— Даму надо подводить к нужной шляпке потихоньку, ласточка, — говорила Фанни. — Сначала покажи те, что не очень-то ей идут, — тогда она сразу почувствует, в чем разница, когда примерит нужную.

Вообще-то Софи не очень часто приходилось продавать шляпки. После того как она пару дней провела в мастерской, а потом вместе с Фанни побывала в магазине тканей и у торговца шелком, Фанни посадила ее украшать шляпки. Софи сидела в нише в задней комнате лавки, пришивая розочки к чепчикам и вуалетки к велюру, притачивая шелковые подкладки и выкладывая изящные букеты из тряпичных цветов, лент и восковых ягод. У нее отлично получалось. Ей это очень нравилось. Но понемногу Софи становилось одиноко и немножко скучно. С теми, кто работал в мастерской, оказалось не больно-то весело: они были староваты и к тому же обращались к ней как к человеку несколько постороннему и вообще будущей хозяйке. Бесси держалась с ней так же. Эта Бесси и говорить-то была способна только о фермере, за которого собиралась замуж через неделю после Майского праздника. Софи немного завидовала Фанни, которая в любую минуту могла упорхнуть из лавки к торговцу шелком.

Интереснее всего было послушать разговоры покупательниц. Ведь никак невозможно купить шляпку и при этом не посплетничать. Софи сидела в своей нише, проворно орудуя иголкой, и слушала, что мэр терпеть не может зелень, что замок чародея Хоула опять переместился в холмы и что неужели этот негодяй и правда… И шу-шу-шу, и шу-шу-шу… Едва разговор заходил про чародея Хоула, голоса неизменно понижались, но Софи все равно поняла, что месяц назад он поймал-таки в долине одну девушку. «Синяя борода!» — шептали покупательницы и снова начинали говорить в полный голос — опять эта дурочка Джейн Ферье невесть что учинила со своей прической. Вот уж на кого чародей Хоул никогда глаз не положит, не говоря уже о порядочных мужчинах. А потом — тихонечко, боязливо — добавляли пару слов о Болотной Ведьме. Софи начинало казаться, что между чародеем Хоулом и Болотной Ведьмой есть какая-то связь.

— Похоже, они просто созданы друг для друга. Вот бы кто-нибудь их просватал, — говорила она той шляпке, которая была у нее в работе.

Однако к концу месяца сплетничали в лавке уже исключительно о Летти. Судя по всему, в кондитерской Цезари день и ночь толпились разные господа, и каждый из них закупал целые горы пирожных, требуя, чтобы обслуживала его именно Летти. Ей сделали десять предложений руки и сердца, разнившихся по калибру, от сына мэра до парнишки-подметальщика, и она всем отказала, заявив, что еще слишком молода и неопытна и ничего не может решить.

— Что ж, с ее стороны это разумно, — сказала Софи чепчику, к которому как раз пришивала плоеную оборку.

Фанни подобным новостям очень радовалась.

— Уж у кого-кого, а у нее-то наверняка все устроится наилучшим образом! — радостно восклицала она. Софи вдруг подумала, как Фанни, должно быть, рада тому, что Летти здесь больше нет.

— Летти бы очень вредила торговле, — объяснила Софи чепчику, украшая его шелковыми лентами розовато-серого, как сыроежка, оттенка. — Она бы даже в тебе, старушечка-дурнушечка, была писаной красавицей. Другие дамы глядели бы на нее и огорчались.

Шли недели, и Софи все чаще и чаще беседовала со шляпками. Больше ей не с кем было говорить. Фанни почти целыми днями пропадала по делам или стояла за прилавком, стараясь подхлестнуть торговлю, а Бесси хлопотала, как пчелка, и лезла ко всем подряд со своими предсвадебными мечтами. У Софи появилась привычка, закончив шляпку, надевать ее на болванку, так что получалась как будто бы голова без тела, а потом для разнообразия рассказывать шляпке, на ком она будет красоваться. Софи немного льстила шляпкам, ведь и покупательницам тоже нужно льстить.

— У вас такой загадочный вид, — говорила она вуалетке с еле заметными блестками. — Вы выйдете замуж за настоящего богача! — обещала она широкополой кремовой шляпе с пышным букетом под полями. А ядовито-салатную соломенную шляпку с кудрявым зеленым пером уверяла: — Вы свежи как майская роза!

Софи рассказывала розовым чепчикам, как они пикантны и обаятельны, а модным бархатным шляпам — как они остроумны и необычны. Она нашла слова утешения и для того самого плоеного чепчика с сыроежечными лентами.

— У тебя золотое сердце, — сказала ему Софи. — И однажды стра-а-а-ашно знатная персона — граф или герцог — разглядит это и полюбит тебя!

Софи было жалко этот чепчик. Очень уж он вышел нелепый и незатейливый.

На следующий день в лавку зашла Джейн Ферье и купила сыроежечный чепчик. Прическа у нее действительно странновата, думала Софи, украдкой выглянув из своей ниши, — вид такой, будто Джейн накрутила волосы на кочергу. Зря она выбрала именно этот чепчик, бедняжка. Но в те дни всем вдруг понадобились новые шляпки. То ли Фанни так здорово умела уговаривать, то ли весна настала, но дела в лавке определенно шли в гору.

— Зря я так поторопилась и отослала Летти и Марту, — немного виновато говорила Фанни. — При таком наплыве покупателей без них управиться трудновато.

Кончался апрель, приближался Майский праздник, и Софи тоже надела скромное серое платье и тоже встала за прилавок. Однако спрос был такой, что в каждую свободную минутку ей приходилось убегать в нишу и украшать новые шляпки, а по вечерам она брала работу домой и при свете лампы сидела до поздней ночи, пришивая розы и оборки, чтобы было что продавать завтра. Большой популярностью пользовались ядовито-салатные шляпки вроде той, которую купила себе супруга мэра, а также розовые чепчики. А за неделю до Майского праздника одна из покупательниц потребовала себе чепчик с сыроежечными лентами, в точности такой, какой был на Джейн Ферье, когда она повстречала графа Каттеракского.

Тем вечером, орудуя иголкой, Софи призналась себе, что жизнь у нее скучновата. Она перестала разговаривать со шляпками и вместо этого примеряла их все перед зеркалом. Зря она это делала. Строгое серое платье совсем не шло Софи, особенно когда глаза у нее краснели от работы, а поскольку волосы у нее были золотисто-рыжие, ей не подходили ни ядовито-салатные, ни розовые тона. А сыроежечные оборки делали из нее настоящее чучело.

— Прямо старая дева! — ахнула Софи. Не то чтобы ей так уж нравилась мысль бегать за графами, как Джейн Ферье, или морочить головы половине города, чтобы потом разбивать сердца, как Летти. Однако ей хотелось что-то сделать — не важно что, только пусть оно будет хоть капельку интереснее, чем украшать шляпки. И вот Софи решила на следующий день выкроить часок и сбегать поболтать с Летти.

Но ей это не удалось. То ли времени не хватило, то ли сил, то ли Софи вдруг показалось, будто Рыночная площадь лежит за семью морями, то ли она вспомнила, что одной выходить из дому нельзя из-за чародея Хоула, — так или иначе, с каждым днем собраться повидать сестру становилось все труднее и труднее. Это было очень странно. Софи всегда думала, что у нее такая же сильная воля, как и у Летти. А теперь оказалось, что кое-что она способна сделать только тогда, когда нет другого выхода.

— Чушь какая! — сказала себе Софи. — Рыночная площадь отсюда в двух кварталах! И если бегом… — И она твердо постановила, что сходит к Цезари, когда лавка закроется на Майский праздник.

Между тем до лавки дошли новые слухи. Говорили, будто король повздорил со своим братом принцем Джастином и принц отправился в изгнание. Из-за чего они поссорились, было неизвестно, только принц и вправду месяца два назад проезжал через Маркет-Чиппинг инкогнито, и никто его не узнал. Граф Каттеракский, оказывается, прибыл сюда по приказу короля, чтобы отыскать принца, а вместо этого повстречал Джейн Ферье. Софи слушала и грустила. Вечно все интересное случается с кем-то другим. Но повидать Летти ей все равно хотелось.

Настал Майский праздник. С самого рассвета на улицах началось веселье. Фанни ушла рано, а Софи еще надо было доделать пару шляпок. За работой она пела. В конце концов, Летти сейчас тоже работает. По праздникам кондитерская Цезари открыта до полуночи.

Куплю себе их знаменитое сливочное пирожное, — решила Софи. Тысячу лет не ела пирожных. Она глядела на толпившихся за окном гуляк в ярких нарядах, лоточников с безделушками, акробатов на ходулях, и ей и вправду стало весело.

Но когда Софи наконец набросила на серое платье серую шаль и вышла на улицу, хорошее настроение у нее как корова языком слизнула. Софи совсем растерялась. Кругом бурлила толпа, стоял хохот и крик, было невыносимо шумно и страшно тесно. Софи показалось, будто несколько месяцев сидения и шитья превратили ее в старуху или калеку. Она куталась в шаль и жалась поближе к домам, чтобы ей не оттоптали ноги парадными туфлями и не затолкали локтями в разлетающихся хвостатых шелковых рукавах. Когда откуда-то сверху раздался громовой залп, Софи чуть в обморок не упала. Она подняла голову и увидела замок Хоула: он высился на холме у самого города, так близко, словно взгромоздился прямо на печные трубы. Из всех четырех башен замка хлестало голубое пламя — его языки взлетали в небо и там взрывались, и это было очень страшно. По всей видимости, Майский праздник был чародею Хоулу не по нраву. Или, наоборот, ему хотелось поучаствовать — на свой манер. Софи было все равно — так она перепугалась. Если бы она не прошла уже половину пути до Цезари, то вернулась бы домой. И Софи бросилась бежать.

«И с чего я вбила себе в голову, будто жизнь должна быть интересной, спрашивала она себя на бегу. Я же такая трусиха! А все потому, что я старшая!»

На Рыночной площади стало еще хуже — насколько это вообще было возможно. На площади располагалось большинство увеселительных заведений. Молодые люди расхаживали по ней с пивным чванством, взметывая плащами и длинными рукавами, притопывая башмаками с пряжками, которые в будний день им бы и в голову не пришло надеть, громогласно отпуская шуточки и приставая к девушкам. Девушки чинно гуляли парочками, ожидая, когда к ним наконец пристанут. Майский праздник шел своим чередом, но Софи и это испугало. И когда молодой человек в невероятном костюме, голубом с серебром, заметил Софи и решил пристать и к ней, та метнулась к дверям какой-то лавки и попыталась спрятаться.

Молодой человек в недоумении задрал бровь.

— Не бойся, серая мышка, — сказал он и усмехнулся, с жалостью глядя на нее. — Хотел угостить тебя стаканчиком. Ну что ты так перепугалась?

От его жалости Софи сделалось ужасно стыдно. К тому же молодой человек был совершенно потрясающий: с узким, умудренным жизнью лицом — Софи он показался очень взрослым, сильно за двадцать, — и волосами изысканного белокурого оттенка. Хвосты рукавов у него были самые длинные на площади, все фестончатые и с серебряными вставками.

— Ах, спасибо, сэр, вы очень любезны, — промямлила Софи. — Я… я иду навестить сестру.

— Разумеется, ступайте, — рассмеялся умопомрачительный юноша. — Кто я такой, чтобы мешать прекрасной даме увидеться с сестрой? Быть может, вы позволите проводить вас, ведь вы так напуганы?

Намерения у него были самые добрые, однако Софи застыдилась еще сильнее.

— Нет! Нет, спасибо, сэр! — выдохнула она и ринулась мимо него прочь по улице. Ко всему прочему молодой человек был надушен. Запах гиацинтов так и преследовал Софи. Какой утонченный, думала она, пробираясь между столиками, выставленными на площади перед окнами Цезари.

За столиками не пустовало ни местечка. Внутри тоже было не продохнуть и так же шумно, как на площади. Софи сразу поняла, где именно в шеренге продавщиц стоит Летти, потому что на прилавок перед ней облокотилась, отпуская шуточки, целая компания фермерских сынков. Летти, еще более похорошевшая и, кажется, чуточку похудевшая, лукаво улыбаясь, проворно раскладывала пирожные, ловко завязывала пакеты и, вручая покупки, отвечала на шуточки. Стоял хохот. Софи пришлось силой проталкиваться к прилавку.

Летти ее увидела. На какой-то миг показалось, что она потрясена до глубины души. Потом глаза у Летти распахнулись, улыбка стала еще шире, и она воскликнула:

— Софи!

— Можно с тобой поговорить? — закричала Софи. — Где-нибудь! — беспомощно добавила она, когда могучий нарядный локоть грубо отпихнул ее от прилавка.

— Секунду! — крикнула в ответ Летти. Она повернулась к напарнице-продавщице и что-то ей шепнула. Продавщица кивнула, просияла и встала на место Летти.

— Придется вам довольствоваться мной! — сообщила она толпе. — Кто следующий?

— А я хочу поболтать с вами, Летти! — завопил кто-то из фермерских сынков.

— Поболтайте пока с Кэрри, — предложила Летти. — А мне надо поболтать с сестрой, а не с вами!

Никто особенно не возражал. Покупатели протолкнули Софи к дальнему концу прилавка, где сестра уже манила ее рукой, подняв перегородку, и наказали не держать Летти до вечера. Когда Софи протиснулась за перегородку, Летти обхватила ее за талию и утащила в заднюю комнату, где громоздились бесконечные деревянные лотки с рядами пирожных. Летти выдвинула откуда-то две табуретки.

— Сядь, — велела она. Потом протянула руку к ближайшему лотку, не глядя, и вручила Софи сливочное пирожное. — Тебе понадобится, — почему-то добавила она.

Софи плюхнулась на табуретку, вдыхая густой аромат пирожных и чувствуя, что не прочь поплакать.

— Ой, Летти! — всхлипнула она. — Я так рада тебя видеть!

— Ну а я рада, что ты сидишь, — ответила Летти. — Понимаешь, я не Летти. Я Марта.

Глава 2

в которой Софи вынуждена отправиться на поиски счастья

— Что? — пискнула Софи и уставилась на сидящую напротив девушку. Девушка выглядела совсем как Летти. На ней было Леттино голубое платье, почти самое лучшее, — восхитительного голубого оттенка, который так ей шел. У нее были Леттины темные волосы и Леттины синие глаза.

— Я Марта, — повторила ее сестра. — Кого ты застукала за разрезанием Леттиного шелкового шарфа? Я Летти про это не рассказывала. А ты?

— Нет, — пролепетала Софи. Она была совершенно огорошена. Теперь она точно знала, что это Марта. У Леттиной головы был Мартин наклон, и это Марта, а не Летти имела обыкновение сцеплять руки на коленях и вертеть большими пальцами друг вокруг друга. — А как так…

— Я ужасно боялась, что ты ко мне придешь, — продолжала Марта. — Потому что уж тебе-то я наверняка во всем бы созналась. Дай слово, что ты никому не расскажешь. Ты ведь не расскажешь, если дашь слово. Ты такая честная.

— Честное слово, не расскажу, — кивнула Софи. — Но зачем?.. И как?..

— Это мы с Летти устроили, — начала Марта, вертя большими пальцами, — потому что Летти хотела учиться колдовать, а я — нет. Летти страшно умная и собирается и дальше жить своим умом, да только поди скажи это маме! Мама так завидует Летти, что даже и мысли не допустит, будто она умная!

Софи не верилось, что Фанни настолько ревнива, но она решила не задавать лишних вопросов.

— А ты как же?

— Ешь пирожное, — сказала Марта. — Оно вкусное. Понимаешь, у меня тоже голова немного варит. Так что нужное снадобье я нашла у миссис Ферфакс уже через две недели. Я ее книжки по ночам тайком читала, и ничего сложного в этом нет. Потом я попросила разрешения навестить сестру, и миссис Ферфакс согласилась. Она просто лапочка. Решила, что я скучаю по дому. Ну вот, взяла я это снадобье для перемены наружности и осталась здесь, а Летти поехала к миссис Ферфакс и притворилась, будто она — это я. Первую неделю было страшно трудно: я ведь ничего не знала, а все считали, что я знаю. Ужас. Но потом оказалось, что я людям нравлюсь, — а так оно и бывает, если они тебе нравятся, — и все стало хорошо. Да и миссис Ферфакс пока что Летти не выгнала, — наверное, она там молодцом.

Софи вяло жевала пирожное, не чувствуя вкуса.

— А почему ты так сделала?

Марта покачалась на табуретке, улыбаясь от одного Леттиного ушка до другого и вертя пальцами так быстро, что получился развеселый розовый вихрь.

— А я хочу замуж и десять детей.

— Но ты же еще маленькая! — удивилась Софи.

— Пока что да, — согласилась Марта, — Только, понимаешь, если хочешь успеть родить десятерых, начинать надо пораньше. А так у меня будет время подождать и понять, правда ли тот, кто мне понравится, любит меня просто потому, что я — это я. Снадобье постепенно перестает действовать, и я буду чем дальше, тем больше похожа на себя.

Софи была так потрясена, что доела пирожное, даже и не распробовав его толком.

— А почему десятерых? — оторопело спросила она.

— Потому что я хочу именно столько, — отвечала Марта.

— А я и не знала!

— Да лучше мне было об этом помалкивать, ведь ты горой стояла за маму и вбила себе в голову, будто мне предстоит отправляться на поиски счастья, — заявила Марта. — То есть это ты думала, что мама меня готовит к счастливому будущему. Да я и сама сначала так считала, а когда папа умер, сразу поняла: она просто хочет как можно скорее от нас избавиться — Летти она запихнула туда, где вечно толчется куча мужчин и кто-нибудь скоро возьмет ее замуж, а меня и вовсе отослала подальше! Я так разозлилась, что решила: а почему бы и нет? Ну и поговорила с Летти, а она разозлилась ничуть не меньше, вот мы все и устроили. Теперь мы обе страшно довольны. Только из-за тебя нам совестно. Понимаешь, ты ведь ужасно умная и милая, и нечего тебе всю жизнь торчать в шляпной мастерской. Мы об этом говорили, но так ничего и не придумали.

— Да я отлично живу! — заверила ее Софи. — Разве что скучновато бывает.

— Отлично?! — воскликнула Марта. — Уж конечно отлично, если ты здесь полгода не появлялась, а потом приплелась в этом жутком сереньком платьишке и шали, и вид у тебя такой, будто ты даже меня боишься! Что мама с тобой сделала?

— Ничего, — смутилась Софи. — Мы были очень заняты. Марта, нехорошо так говорить о Фанни. Она же твоя мать.

— Да, она моя мать, и я на нее здорово похожа, так что неплохо ее понимаю, — сердито отозвалась Марта. — Именно поэтому она и отослала меня подальше — по крайней мере, постаралась это сделать. Мама прекрасно знает: если хочешь кого-то эксплуатировать, вовсе не обязательно плохо с ним обращаться. Она прекрасно знает, какая ты вся из себя исполнительная и обязательная. Она прекрасно знает, что ты вбила себе в голову эту ерунду — ну, будто бы ты старшая дочь и поэтому законченная неудачница. Она обвела тебя вокруг пальца и заставила на нее работать. Вот на что угодно спорим — она тебе не платит!

— Но я же пока в ученицах! — возразила Софи.

— Я тоже, но у меня жалованье, — отрезала Марта. — Потому что Цезари понимают, что я его заслуживаю. Эта ваша шляпная лавка в последнее время деньги лопатой гребет — а все ты! Это ведь ты сделала ту зеленую шляпку, в которой жена мэра выглядит как первая красавица на выпускном балу?

— Такую ярко-салатную? Ну да, я ее украшала, — кивнула Софи.

— И еще чепчик, который был на Джейн Ферье, когда она повстречала своего графа! — не унималась Марта. — По части шляпок и одежды ты просто гений, и мама прекрасно это знает! Ты подписала себе приговор, когда к прошлому Майскому празднику сшила Летти тот розовый наряд! А теперь ты зарабатываешь деньги, а мама гуляет себе на воле…

— Она делает закупки! — ахнула Софи.

— Закупки! — закричала Марта. Пальцы у нее так и мелькали. — Да на это одного утра в неделю довольно! Я же видела ее, Софи, и слышала, что о ней говорят. Она выезжает в наемной карете, разряженная в пух и прах на твои денежки, и ходит с визитами во все особняки! Говорят, она хочет купить тот большой дом в Долине и отделать его по последней моде! А ты куда денешься?

— По-моему, Фанни вполне заслужила отдых и удовольствия — она ведь нас растила, а это было трудно, — рассудила Софи. — Наверное, лавка тогда достанется мне.

— Ах какая завидная судьба! — ехидно воскликнула Марта. — Слушай…

Но в этот самый миг два пустых лотка отъехали на дальний конец комнаты, и в образовавшийся промежуток откуда-то сзади просунулся подмастерье.

— Вроде я слышал твой голосок, Летти, — сказал он, улыбаясь от уха до уха — дружески, но не без заигрывания. — Передай там, что новая партия уже поспела, ладно? — Кудрявая голова, присыпанная мукой, снова исчезла.

Софи подумалось, что этот подмастерье очень даже ничего. Ей страшно хотелось спросить, не относится ли он к тем, кто понравился Марте, но она не успела. Марта, продолжая говорить, поспешно поднялась.

— Надо кликнуть девочек и оттащить все в лавку, — объяснила она. — Помоги, а? Возьмись с того конца… — Она потянула на себя ближайший лоток, и Софи помогла ей пронести его в битком набитую шумную лавку. — Надо тебе что-то с собой сделать, Софи, — пыхтела Марта на ходу. — Летти все время твердит, что прямо места себе не находит — как-то ты без нас? Мы-то старались внушить тебе хоть капельку самоуважения… И она имеет все основания беспокоиться!

В лавке лоток у них приняла миссис Цезари, ухватив его за бортики могучими руками, — она что-то прокричала, и мимо Марты в кладовую метнулась толпа народу, чтобы принести новые лотки. Софи изо всех сил завопила «до свиданья!» и стала проталкиваться к выходу. Отнимать у Марты время и дальше было бы нехорошо. Кроме того, Софи надо было побыть одной и подумать. Она помчалась домой. Уже начались фейерверки — их запускали с Ярмарочного луга у реки, словно бы стараясь затмить голубое пламя, вырывавшееся из башен замка Хоула. Софи снова почувствовала себя старухой — даже сильнее, чем раньше.

Софи все думала и думала, она провела за этим занятием всю следующую неделю, но в результате только окончательно запуталась и рассердилась. Ведь теперь вообще все на свете обстояло совсем не так, как она думала. Марта и Летти ее просто потрясли. Оказывается, за столько лет она даже не научилась их понимать! Однако поверить, будто Фанни именно такова, как ее описывала Марта, у Софи не вышло.

Времени на размышления было сколько угодно, потому что Бесси в должное время взяла отпуск, чтобы сыграть свадьбу, и Софи осталась одна. Фанни и вправду очень часто уходила, — может, гуляла, а может, и нет, — а после Майского праздника торговля пошла на убыль. Через три дня Софи набралась храбрости и спросила Фанни:

— А можно мне уже получать жалованье?

— Конечно, ласточка, ведь ты столько работаешь! — ласково воскликнула Фанни, поправляя перед зеркалом в лавке широкополую шляпу с цветами. — Вот сегодня вечером я разберусь со счетами, тогда и посмотрим. — И она убежала и вернулась только тогда, когда Софи закрыла лавку и забрала домой оставшиеся на сегодня недоделанные шляпки.

Поначалу Софи было стыдно, что она слушала Марту, но когда Фанни так и не заговорила о жалованье — ни тем вечером, ни через неделю, — Софи начала подумывать, что Марта, возможно, права.

— Может быть, меня и эксплуатируют, — говорила она очередной шляпке, обтягивая ее алым шелком и украшая восковыми вишнями, — но ведь кто-то же должен вас делать, а то нечего будет продавать!

Она закончила алую шляпку и взялась за следующую, шикарную, черно-белую, и тут ее осенила совершенно новая мысль.

— Предположим, продавать будет нечего — ну и что тогда? — спросила Софи у шляпы. Она оглядела шеренгу готовых шляп на болванках и груду недоделанных шляп в углу. — Ну и что в вас хорошего? — горько спросила она. — Какой мне от вас прок? Одни неприятности!

Софи была на волосок от того, чтобы сбежать из дому и отправиться на поиски счастья, но вовремя вспомнила — она же старшая дочь, и никакого толку все равно не будет. И она со вздохом взялась за следующую шляпку.

На следующее утро она была в лавке одна и по-прежнему страшно злилась, и тут ворвалась молоденькая покупательница самого простецкого вида, крутя за ленты плоеный сыроежечный чепчик.

— Вы только поглядите! — закричала эта юная леди. — Вы мне говорили, что Джейн Ферье была в таком же точно чепчике, когда повстречала своего графа! Все врете! Ничего такого со мной не случилось!!!

— И ничего удивительного, — ответила Софи, от неожиданности не сумев сдержаться. — Если вы такая дура, что с вашим-то лицом носите такие чепчики, у вас не хватит мозгов заметить самого короля, хоть он у вас в ногах валяйся, если, конечно, он не превратится в камень от одного взгляда на вас!

Покупательница остолбенела. Потом она запустила чепчиком в Софи и выскочила из лавки. Софи аккуратно убрала чепчик в мусорную корзину. Дышать ей было почему-то тяжеловато. Правило гласит: потеряешь терпение — потеряешь клиента. Только что Софи убедилась — это истинная правда. Однако мысль о том, какое это оказалось удовольствие, изрядно ее озадачила.

Опомниться Софи не успела. Послышались скрип колес и стук лошадиных копыт, и в лавке стало темно: окно заслонила карета. Зазвенел колокольчик, и в дверь вплыла роскошнейшая покупательница — Софи таких никогда и не видела. С плеч покупательницы ниспадала соболья накидка, а тугое черное платье так и сверкало бриллиантами. Взгляд Софи в первую очередь приковала широкополая шляпа дамы — она была отделана настоящими страусиными перьями, окрашенными так искусно, что они оттеняли розовые, зеленые и голубые блики бриллиантов и при этом оставались черными. Очень дорогая шляпа. Лицо дамы было продуманно прекрасным. Ореховый оттенок волос очень молодил ее, только вот… Взгляд Софи переместился на молодого человека, который вошел в лавку вслед за дамой, — она увидела рыжеватого юношу, одетого очень элегантно, но бледного и явно ужасно расстроенного. Он взглянул на Софи с мольбой и ужасом. Юноша был гораздо моложе дамы. Софи оторопела.

— Мисс Хаттер? — спросила дама голосом мелодичным, но властным.

— Да, — ответила Софи. Вид у юноши стал еще более расстроенный. Вероятно, дама была его матерью.

— Я слышала, вы продаете просто божественные шляпки, — пропела дама. — Покажите.

Софи недостаточно владела собой, чтобы отважиться на ответ. Она вышла навстречу покупательнице и стала демонстрировать шляпки. Ни одна из них, конечно, не соответствовала роскошному облику дамы, к тому же молодой человек не сводил с Софи глаз, и ей было страшно неловко. Чем скорее дама убедится, что здесь ей ничего не найти, тем скорее эта пара наконец уйдет. Следуя совету Фанни, Софи начала с самых неподходящих.

Дама сразу же начала отвергать шляпки одну за другой.

— Обаяшка, — фыркнула покупательница в адрес розового чепчика. — Майская роза, — припечатала она ядовито-салатную соломку. А вуалетке с блестками заявила: — Загадочный вид. Как банально. А что вы еще можете предложить?

Софи предъявила ей шикарную черно-белую шляпку — единственную, которая была способна хоть сколько-то заинтересовать такую роскошную даму.

Дама презрительно оглядела шляпку.

— Подобный убор не к лицу решительно никому. Вы зря отнимаете у меня время, мисс Хаттер.

— Я делаю это только потому, что вы пришли ко мне в лавку и попросили показать шляпы, — возразила Софи. — Видите ли, сударыня, это маленькая лавка в маленьком городке. Зачем вообще… — Тут молодой человек, стоявший за спиной у дамы, ахнул и замахал руками, словно пытаясь предостеречь Софи. — Зачем вообще было брать на себя труд заходить к нам? — закончила Софи, и ей стало интересно, что же теперь будет.

— Я всегда беру на себя труд наказать тех, кто смеет перечить Болотной Ведьме, — отчеканила дама. — Премного наслышана о вас, мисс Хаттер, и мне не по душе ни конкуренция, ни ваши умонастроения. Я пришла остановить вас. Так вот же вам. — И она протянула руку и взмахнула ею у Софи перед лицом.

— Вы хотите сказать, что вы и есть Болотная Ведьма? — затрепетала Софи. От ужаса и изумления у нее что-то случилось с голосом.

— Да, — отвечала дама. — И пусть это научит вас не лезть в мои дела.

— А разве я в них лезла? Что за чушь! — прокаркала Софи. Теперь молодой человек глядел на нее в полной панике, но она совершенно не понимала, что это с ним.

— Никаких недоразумений, мисс Хаттер, — сказала на это Ведьма. — Пойдем, Гастон. — Она повернулась и устремилась к выходу. Пока юноша униженно открывал перед Ведьмой дверь, она снова обернулась к Софи. — Кстати, вы не сможете никому рассказать, что вас заколдовали, — добавила она.

И дверь за ней захлопнулась с похоронным звоном.

Софи потрогала лицо, чтобы узнать, отчего молодой человек так испугался. Пальцы нащупали мягкие дряблые морщинки. Софи поглядела на руки. Они тоже были сплошь в морщинках и ужасно костлявые, с раздутыми венами на тыльной стороне и узловатыми пальцами. Софи подобрала подол серой юбки и увидела хилые тощие лодыжки и расшлепанные ступни, от которых башмаки стали все бугристые. Это были ноги девяностолетней старухи, и ноги самые что ни на есть настоящие.

Софи кинулась к зеркалу — и тут же выяснилось, что теперь ей приходится ковылять. Лицо в зеркале показалось ей абсолютно спокойным, потому что ничего другого она и не ожидала увидеть. Это было лицо сухопарой старухи, изможденное, бурое, в ореоле легких седых волос. На Софи глядели ее собственные глаза — желтые, слезящиеся, — и выражение в них было довольно-таки трагическое.

— Не бойся, старушка, — успокоила Софи свое отражение. — Вид у тебя здоровый. К тому же это больше отражает твою подлинную сущность.

Она обдумала свое положение — совершенно спокойно. Все кругом сделалось тоже совершенно спокойным и каким-то далеким. Софи даже не особенно сердилась на Болотную Ведьму.

— Само собой, если представится случай, надо будет с ней поквитаться, — сказала себе Софи. — Но если уж Летти и Марта согласны быть друг дружкой, я тоже смогу пока что пожить в таком виде. Только здесь мне оставаться нельзя. У Фанни будет удар. Так. Это серое платье вполне годится, но надо еще взять с собой шаль и что-нибудь поесть.

Софи подковыляла к двери лавки и аккуратно повесила на нее объявление «Закрыто». Суставы у нее скрипели на ходу. Идти приходилось согнувшись и медленно. Однако Софи было приятно обнаружить, что она очень крепкая старуха. Она не чувствовала ни малейшей слабости — только скованность. Софи проковыляла за шалью и накинула ее на голову и плечи, как носят старухи, а потом зашаркала в дом, взяла там кошелек с несколькими монетками и немножко хлеба с сыром. Она вышла за порог, тщательно спрятав ключ в условленном местечке, и заковыляла по улице, дивясь собственному спокойствию.

А не сходить ли попрощаться с Мартой, — подумала Софи. Однако даже представить себе, что Марта ее не узнает, было невыносимо. Софи решила, что напишет сестрам, как только доберется туда, куда идет, и зашаркала через Ярмарочный луг, и через мост, и дальше, в поля за рекой. Был теплый весенний денек. Даже став старой каргой, Софи, как выяснилось, не утратила способности радоваться пейзажу и майским ароматам живых изгородей, — правда, пейзаж был какой-то нечеткий. Спина у нее начала болеть. Софи упрямо ковыляла вперед, однако палка бы ей совсем не помешала. Она поглядывала на заборы — не найдется ли там расшатавшейся жердины.

Судя по всему, глаза у нее были уже не те, что прежде. Ей показалось, будто она видит впереди какую-то палку или шест, но стоило ей дойти до него, как оказалось, что это нижний конец старого пугала, которое кто-то выбросил в кусты. Софи подняла пугало. Вместо лица у него была увядшая репа. Софи почувствовала определенное душевное родство с беднягой. Она не стала разбирать пугало и отнимать у него палку — наоборот, воткнула его между ветками, и вот пугало лихо замаячило у дороги, а дырявые рукава на палках-руках так и полоскались над кустами.

— Ну вот, — кивнула Софи, и надтреснутый старушечий голос немало ее позабавил, потому что внезапно разразился надтреснутым старушечьим хохотком. — Ни на что особенное мы с тобой уже не годимся. Правда, дружище? Может быть, если я пристрою тебя там, где тебя все видят, ты и вернешься на свое поле. — Она заковыляла дальше, но тут у нее возникла одна мысль, и пришлось возвратиться. — И если бы я не была обречена на неприятности исключительно по семейным обстоятельствам, ты бы сейчас ожил и помог бы мне найти свое счастье, — сообщила она пугалу. — Но я все равно желаю тебе, дорогое Пугало, удачи.

Уходя прочь, она еще немного похихикала. Ну и что, если у нее теперь не все дома? Со старушками такое случается сплошь и рядом.

Палку себе она нашла примерно через час, когда присела на кочку передохнуть и поесть хлеба с сыром. Из живой изгороди у нее за спиной доносился какой-то шум: придушенный визг, а следом отчаянные рывки, от которых с веток облетали майские цветочки. Софи подползла на костлявых коленях поглядеть сквозь листья, цветы и колючки в гущу разросшейся живой изгороди и обнаружила там тощего серого пса. Пес попал в ужасную ловушку: в обвязанной вокруг его шеи веревке каким-то образом запуталась палка, и эта палка намертво застряла между двумя ветками, так что пес едва мог двигаться. Он уставился безумными глазами прямо в любопытное лицо Софи.

Девушкой Софи боялась собак. Даже теперь, став старушкой, она здорово встревожилась, заметив два ряда белых клыков в оскаленной пасти зверя. Но она сказала себе: «В моем нынешнем положении уж об этом-то беспокоиться не следует», — и нащупала в кармане ножницы. Протянув руку с ножницами в глубь куста, она попыталась разрезать веревку на шее пса.

Пес совсем ошалел. Он отшатнулся от нее и оскалил зубы. Но Софи храбро продолжала кромсать веревку.

— Ты умрешь от голода или задохнешься, дружище, если не дашь мне ее разрезать, — сказала она псу надтреснутым старушечьим голоском. — Честно говоря, я думаю, что кто-то уже пытался тебя задушить. Может, от этого ты и не в себе.

Веревка была обмотана вокруг собачьей шеи очень туго, а палка ужасно запуталась. Щелкать ножницами пришлось довольно долго, но наконец веревка распалась надвое, а пес выбрался из западни.

— Хочешь хлебца с сыром? — спросила тогда Софи. Но пес только рыкнул на нее, протиснулся к противоположной стороне живой изгороди, вылез из кустов на волю и крадучись удалился. — Тоже мне благодарность! — проворчала Софи, потирая занемевшие руки. — Но ты мне все равно подарочек-то оставил! — Она вытянула из кустов злополучную палку и обнаружила, что это самая настоящая трость, прекрасно отполированная и с кованым наконечником. Софи доела хлеб и сыр и отправилась дальше. Склон становился все круче, и трость оказалась очень кстати. Софи бодро ковыляла вперед, болтая на ходу с тростью. В конце концов, старушки часто разговаривают сами с собой.

— Ну вот, уже две встречи, — бурчала она, — и хоть бы какая-нибудь волшебная награда. Хотя ты-то — хорошая палка. Ты не думай, я не брюзжу. Просто мне наверняка предстоит и третья встреча — не знаю, волшебная ли. По правде говоря, я настаиваю — мне полагается еще одна встреча! Интересно, что это будет.

Третья встреча произошла к концу дня, когда Софи зашла уже довольно далеко в холмы. По выгону навстречу ей шел, насвистывая, какой-то деревенский житель. Вот пастух, решила Софи, он возвращается домой после работы. Это был ладный парнишка лет сорока. «Ну и ну! — сказала себе Софи. — Еще нынче утром я бы решила, что он старик! Надо же, все, оказывается, зависит от того, как посмотреть!»

Когда пастух увидел бормочущую себе под нос Софи, он предусмотрительно посторонился, попятившись аж до дальнего конца выгона, и очень-очень сердечно окликнул ее:

— Вечер добрый, матушка! Куда путь держите?

— Матушка? — удивилась Софи. — Я вам не матушка, молодой человек!

— Это такое выражение, — испугался пастух, прижимаясь к ограде и на цыпочках двигаясь вниз по склону. — Я всего-навсего хотел учтиво поинтересоваться, далеко ли вам еще идти, ведь уже скоро вечер, а вы все в пути. Вам же никак не поспеть в Верхние Горки до заката, правда?

Софи это в голову не приходило. Она остановилась на тропе и задумалась.

— Не важно, — сказала она, обращаясь отчасти к себе самой. — Когда отправляешься на поиски счастья, становится не до мелочей.

— Да что вы говорите, матушка! — воскликнул пастух. Он уже миновал Софи, и от этого ему явно полегчало. — Тогда желаю вам всяческих успехов, матушка, если, конечно, ваше счастье не имеет касательства к тому, чтобы наводить порчу на чужой скот! — И он двинулся вниз по склону — очень широкими шагами, почти бегом, но не совсем.

Софи возмущенно поглядела ему вслед.

— Подумать только — он решил, будто я ведьма! — поделилась она с тростью. Ей даже захотелось пугнуть пастуха, крикнув ему вслед какую-нибудь гадость, но это было бы с ее стороны как-то нехорошо. Софи двинулась вверх по холму, бормоча себе под нос. Вскоре изгороди кончились, начались голые бугры, а дальше открылась вересковая пустошь, за которой виднелись какие-то крутые уступы, поросшие желтой шуршащей травой. Софи мрачно шла вперед. Узловатые старые ноги сильно разболелись, и спина тоже, и колени. Софи так утомилась, что перестала бормотать и просто тащилась вперед, задыхаясь, пока солнце не нависло совсем низко над горизонтом. И вдруг Софи отчетливо поняла, что ей больше ни шагу не ступить.

Она плюхнулась на камень у дороги, недоумевая, что же теперь делать.

— Никакого счастья мне сейчас не нужно, кроме удобного кресла! — выдохнула она.

Камень оказался чем-то вроде смотровой площадки, с которой Софи открывался великолепный вид на пройденный путь. Перед ней в лучах заходящего солнца простиралась чуть ли не вся Долина, сплошь поля, живые изгороди и заборы, изгибы реки, великолепные богатые особняки, сияющие среди садов, и все это до самых синих гор в дальней дали. Прямо у ее ног раскинулся Маркет-Чиппинг. Софи глядела на знакомые улицы. Вот и Рыночная площадь, и кондитерская Цезари. Она могла бы бросить камешек в трубу дома по соседству со шляпной мастерской.

— Надо же, как близко! — в досаде сказала Софи своей трости. — Столько топать — и все ради того, чтобы поглядеть на собственную крышу!

Солнце садилось, и на камне становилось холодно. Неприятный ветер, казалось, дул со всех сторон, как бы Софи ни уворачивалась. Она поймала себя на том, что все больше и больше задумывается о кресле у камина, а еще о ночной тьме и диких зверях. Но даже если бы она решила возвращаться в Маркет-Чиппинг, все равно добраться туда ей удалось бы не раньше глубокой ночи. С тем же успехом можно идти дальше. Она вздохнула и кряхтя поднялась. Это было ужасно. У нее болело все.

— Понятия не имела, с чем старикам приходится мириться! — простонала Софи, взбираясь на холм. — Впрочем, волки меня не тронут. Я для них чересчур суха и костлява. И то утешение!

Стремительно спускалась ночь, и вересковые пустоши стали серовато-голубыми. Ветер усилился. Пыхтение Софи и хруст ее суставов громко отдавались у нее в ушах, и она не сразу расслышала, что некоторую долю хруста и пыхтения производит кто-то совсем другой. Она подняла голову и подслеповато прищурилась.

Через пустошь к ней направлялся, скрежеща и рокоча, замок чародея Хоула. Из его черных башен возносились к небесам тучи черного дыма. Замок был ужасно высокий, тонкий, тяжелый, уродливый и зловещий. Софи оперлась на трость и уставилась на него. Она не особенно испугалась. Ей было даже интересно, как это он передвигается. Но главное — она поняла, что весь этот дым означает: где-то за высокими черными стенами непременно имеется большой очаг.

— А почему бы и нет? — спросила она у трости. — Едва ли чародею Хоулу так уж нужна моя душа. Он же похищает только юных девушек!

Она подняла трость и властно помахала ею замку.

— Стой! — закричала она.

Замок послушно зарокотал, заскрежетал и остановился примерно в пятидесяти футах выше Софи по склону. Софи благодарно заковыляла к нему.

Глава 3

в которой Софи попадает в замок и заключает некую сделку

В черной стене, обращенной к Софи, виднелась огромная черная дверь, и она бодро заковыляла туда. Вблизи замок оказался даже уродливее, чем издалека. Для такой ширины он был явно высоковат и к тому же неправильных очертаний. Насколько Софи могла различить в сгущающейся тьме, построили замок из больших камней, черных, вроде угля, и, как и уголь, все эти камни были разного размера и формы. Когда Софи подошла поближе, от стен на нее дохнуло холодом, но этим Софи уж точно было не испугать. Она напомнила себе о креслах и каминах и нетерпеливо протянула руку к двери.

Рука не смогла ее коснуться. Какая-то невидимая преграда остановила ее примерно в футе от двери. Софи раздраженно потянулась к ней пальцем. Когда все равно ничего не вышло, она потянулась палкой. Судя по всему, невидимая преграда закрывала дверь целиком — от самой верхней части, куда Софи могла дотянуться палкой, и до порога, из-под которого выбивался примятый вереск.

— Открывайся! — прокаркала Софи.

На невидимую преграду это не произвело ни малейшего впечатления.

— Хорошо, сказала тогда Софи. — Я найду, где у тебя черный ход. — Она заковыляла к тому углу замка, который виднелся от нее по левую руку, потому что он был и ближе, и чуточку ниже по склону. Но свернуть за угол ей не удалось. Невидимая преграда остановила ее снова, как только она поравнялась с шероховатыми угловыми камнями. Тут уж Софи произнесла слово, которому научилась от Марты и которое не полагается знать ни старушкам, ни юным девушкам, и захромала вверх по склону, противосолонь, к правому углу. Преграды там не оказалось. Софи повернула за этот угол и отчаянно заковыляла к следующей большой черной двери в середине следующей стены.

Перед той дверью тоже была невидимая преграда.

Софи сердито уставилась на дверь.

— По-моему, это страшно негостеприимно, — высказалась она.

Из-за зубчатой стены валил черный дым. Он начал стелиться по земле. Софи закашлялась. Теперь она разозлилась по-настоящему. Она была стара и слаба, она замерзла, и у нее все болело. Спустилась ночь, а этот замок сидел себе и пускал в нее дымом.

— Я пожалуюсь Хоулу! — заявила Софи и яростно зашаркала к третьему углу. Там преграды тоже не было, — судя по всему, замок следовало обходить против часовой стрелки, — однако в третьей стене, чуть сбоку, виднелась еще одна дверь. Эта дверь была гораздо меньше и обшарпанней первых двух.

— Ага, вот наконец и черный ход! — выдохнула Софи.

Но стоило Софи добраться до этой двери, как замок снова начал двигаться. Земля задрожала. Стена затряслась и заскрипела, и дверь начала уплывать от Софи в сторону.

— Не смей! — закричала Софи. Она подбежала к двери и стала яростно колотить в нее тростью. — Открывайся! — завопила она.

Дверь резко отворилась внутрь, продолжая уплывать куда-то вбок. Софи яростно заковыляла вслед и все-таки сумела поставить одну ногу на порог. Она прыгнула, сорвалась и прыгнула снова, а черные камни вокруг двери тряслись и скрипели, потому что замок набирал скорость по неровному склону. Софи стало понятно, почему он такой кособокий. Чудо, что он еще не развалился.

— Нельзя же так обращаться с собственным домом! — возмущенно простонала Софи, проталкиваясь в замок. Чтобы ее не вытряхнуло назад, пришлось бросить трость и повиснуть на двери.

Чуточку отдышавшись, Софи обнаружила, что прямо перед ней кто-то стоит и тоже держится за дверь. Он был на голову выше Софи, но она сразу поняла — это сущее дитя, лишь самую малость постарше Марты. И этот желторотый, судя по всему, хотел захлопнуть дверь и выпихнуть ее, Софи, обратно в ночь из теплой, светлой, восхитительной комнаты, видневшейся у него за спиной.

— Только посмей выгнать меня, мальчик! Что за наглость! — крикнула Софи.

— Да я не собирался вас выгонять, — запротестовал он. — Просто мне так дверь не закрыть! Вам вообще чего?

Софи взглянула мальчику за спину. С потолочных балок свисали всякие разности, возможно, и колдовские: гирлянды луковиц, пучки трав и связки неведомых корешков. Были в комнате и определенно колдовские причиндалы: книги в кожаных переплетах, причудливые бутылки и старый, побуревший, оскаленный человеческий череп. А по другую сторону от мальчика был очаг, в котором теплился огонек. Судя по дыму снаружи, огня должно было быть куда больше, но ведь это наверняка была всего-навсего задняя каморка замка. Огонь как раз дошел до розоватого сияния с голубыми язычками, плясавшими на поленьях, а рядом с ним в самом теплом местечке располагалось низкое кресло с подушкой, и все это было для Софи куда важнее всяких там дымов.

Софи отпихнула мальчика и рухнула в кресло.

— Вот оно, мое счастье! — сказала она, устраиваясь поудобнее. Настоящее блаженство. Огонь отогрел ноющие ноги, кресло подпирало спину, и Софи решила, что если кому-то и придет в голову сдвинуть ее сейчас с места, для этого понадобится мощнейшая и весьма воинственная магия.

Мальчик закрыл дверь. Потом он подобрал с пола трость Софи и предупредительно прислонил ее к креслу. Софи обнаружила, что движения замка по холмам здесь вовсе не чувствуется: ни отдаленного рокота, ни малейшего сотрясения. Странно!

— Скажи чародею Хоулу, — велела она мальчику, — что этому замку путешествовать дальше попросту опасно — как бы он не развалился прямо на ходу!

— Замок заколдован, он не развалится, — заверил ее мальчик. — Извините, Хоула сейчас нет дома.

Софи сочла эту весть доброй.

— А когда он вернется? — несколько встревоженно спросила она.

— Теперь уж не раньше, чем завтра утром, — ответил мальчик. — А чего вам угодно? Может, я смогу вам помочь? Я подмастерье Хоула, меня зовут Майкл.

Еще удачнее!

— Боюсь, помочь мне может только сам чародей Хоул, — быстро и твердо сказала Софи. Скорее всего это к тому же было истинной правдой. — Я подожду, если ты не против.

Было ясно, что Майкл еще как против. Он беспомощно топтался над креслом. Чтобы раз и навсегда разъяснить ему, что простому парнишке-подмастерью ее не выгнать, Софи закрыла глаза и притворилась, будто спит.

— Передай ему, что меня зовут Софи, — пробормотала она и добавила для верности: — Старуха Софи.

— Так вам же придется всю ночь тут сидеть, — растерялся Майкл.

Поскольку именно этого Софи и ждала, она притворилась, будто не слышит. Да она и вправду провалилась в дремоту. Ведь она так устала от всей этой ходьбы. Тогда Майкл оставил ее в покое и направился к столу, где горела лампа.

Хоть есть где переночевать, — сонно думала Софи. Пусть и под не совсем честным предлогом. Поскольку этот Хоул такой негодяй, обмануть его, наверное, не грех. Однако к тому времени, когда Хоул вернется и начнет возражать, Софи намеревалась оказаться отсюда подальше. Она украдкой поглядела на подмастерье слипающимися глазами. Удивительно — такой вежливый, милый мальчик. Ведь она, Софи, ворвалась сюда довольно-таки грубо, а он ни словечком ее не упрекнул. Наверное, Хоул в ежовых рукавицах его держит. Правда, Майкл был вовсе не похож на изнуренного раба. Это был высокий темноволосый мальчик с приятным, открытым лицом, одетый очень и очень прилично. Честно говоря, если бы Софи своими глазами не видела, как он осторожно наливает зеленую жидкость в черный порошок из затейливой бутылки, она бы решила, что он сын преуспевающего фермера. Странно!

С волшебниками, впрочем, всегда все странно, подумала Софи. А в этой кухне — или мастерской? — было восхитительно уютно и так спокойно. Софи наконец заснула как следует и даже засопела. Она не проснулась даже тогда, когда на столе что-то вспыхнуло и послышался приглушенный грохот, а затем короткое скверное слово, которое Майкл поспешно проглотил. Она не проснулась и тогда, когда Майкл, облизывая обожженные пальцы, решил оставить колдовство до утра и достал из шкафчика хлеб и сыр. Она не шелохнулась, когда Майкл со страшным грохотом уронил ее трость, так как перегнулся через кресло, чтобы достать полено и подбросить в огонь, и даже когда Майкл, заглянув в открытый рот Софи, сообщил очагу:

— У нее все зубы целы. Выходит, это не Болотная Ведьма?

— Ее бы я сюда не впустил, — сердито отозвался очаг.

Майкл пожал плечами, подобрал трость Софи и снова предупредительно поставил ее на место. Потом он не менее предупредительно подложил в очаг полено и отправился куда-то наверх спать.

Среди ночи Софи проснулась оттого, что рядом кто-то похрапывал. Она не без раздражения подскочила и обнаружила, что храпела исключительно она сама. Софи казалось, что проспала она всего секундочку-другую, но за эти секундочки Майкл успел исчезнуть и прихватил с собой лампу. Разумеется, ученик чародея овладевает подобными навыками за первую неделю. А огонь в очаге тем временем почти угас. Он премерзко дрожал и потрескивал. В спину Софи потянуло холодным сквозняком. Софи припомнила, что находится в замке чародея, а также с неприятной отчетливостью осознала, что где-то рядом на столе имеется человеческий череп.

Софи поежилась и повертела закостеневшей старой шеей.

— А не разжечь ли нам огонек поярче?.. — произнесла она. Надтреснутый голосок прозвучал ничуть не громче потрескивания в очаге. Софи удивилась. Она ожидала, что по просторным залам замка прокатится гулкое эхо. Зато рядом с ней обнаружилась корзина дров. Софи протянула хрустнувшую руку и бросила в огонь полено, отчего в трубу улетел целый сноп сине-зеленых искр. Софи положила в очаг еще одно полено и откинулась в кресле, не забыв прежде нервно оглянуться через плечо — за спиной у нее на буроватом черепе танцевали лиловые отсветы пламени. Комнатка оказалась совсем крохотная. В ней не было никого, кроме Софи и черепа.

— Он обеими ногами в могиле, а я — только одной, — утешила себя Софи. Она повернулась к очагу, в котором теперь полыхало яркое сине-зеленое пламя.

— Наверное, в дереве была какая-то соль, — пробурчала Софи. Она села поудобнее, пристроив узловатые ноги на каминной решетке, а голову — в уголке кресла, и начала сонно размышлять, что будет делать утром. Однако она несколько отвлеклась, потому что в огне ей померещилось лицо.

— Узкое голубое лицо, — шептала себе под нос Софи, — очень длинное и узкое, с узким голубым носом. А вон те кудрявые зеленые язычки сверху — определенно волосы. А что если я не успею уйти, когда Хоул вернется? Ведь чародеи наверняка умеют снимать заклятья. А вон те лиловые огонечки внизу — совсем как рот; ну и зубищи у тебя, дружище. А вместо бровей у тебя два зеленых пламенных пучка… — Вот интересно, во всем очаге было только два островка оранжевого огня — как раз под зелеными бровями, будто глаза, и в каждом точно посередке виднелись лиловые отсветы, и Софи легко могла представить себе, будто лицо смотрит на нее живыми зрачками. — С другой стороны, — продолжала Софи, уставившись в оранжевые огоньки, — стоит ему снять заклятье, и не успею я оглянуться, как он съест мое сердце!

— А ты разве не хочешь, чтобы твое сердце съели? — поинтересовалось пламя.

Говорило совершенно точно именно пламя. Софи видела, как его лиловый рот изгибается, произнося слова. Голос у него был почти такой же надтреснутый, как и у Софи, в нем плевалось и скулило горящее дерево.

— Конечно нет, — удивилась Софи. — А ты кто?

— Огненный демон, — ответствовал лиловый рот. В его голосе было больше скулежа, чем плевков, когда он добавил: — Я привязан к этому очагу по условиям договора. Мне отсюда никуда не двинуться. — Тут голос стал дерзким и трескучим. — А ты ведь тоже вроде как заколдована!

Это окончательно пробудило Софи от дремоты.

— Так ты все видишь! — воскликнула она. — А можешь снять заклятье?

Настала бурная сверкающая тишина, оранжевые глаза на зыбком лице демона осмотрели Софи с ног до головы.

— Сильное заклятье, — сказал наконец демон. — Мне представляется, это работа Болотной Ведьмы.

— Да, — кивнула Софи.

— Но дело не только в этом, — проискрил демон. — Различаю два уровня. Ну и, разумеется, ты никому не можешь об этом рассказать, разве что сами догадаются. — Он еще секунду глядел на Софи. — Нужно досконально все исследовать, — заключил он.

— А сколько времени на это уйдет? — спросила Софи.

— Сколько-то уйдет, — отозвался демон. И добавил, мягко и вкрадчиво мерцая: — А не хочешь ли заключить со мной сделку? Я сниму с тебя заклятье, если ты расторгнешь мой договор.

Софи осторожно поглядела в узкое голубое лицо демона. Вид у него при этом предложении был безусловно коварный. Во всех книжках, которые Софи доводилось читать, яснее ясного говорилось о том, какими невероятными опасностями чреваты сделки с демонами. К тому же не было никаких сомнений в том, что этот демон — очень злой демон. Одни лиловые клыки чего стоят.

— Ты честно? Ты точно честно? — уточнила она.

— Ну не совсем, — признался демон. — Но разве тебе так уж хочется оставаться в подобном виде до самой смерти? Это заклятье сократило тебе жизнь лет на шестьдесят, насколько я вообще могу судить о подобных материях.

Думать об этом было мерзко. До сих пор Софи не допускала этой мысли. А тем не менее именно эта мысль все и меняла.

— А этот твой договор — он с чародеем Хоулом, да? — спросила Софи.

— Разумеется, — согласился демон. В его голосе снова послышался скулеж. — Я прикован к этому очагу и не могу сойти с места больше чем на фут. Я вынужден производить большую часть здешней магии. Я должен следить за замком, двигать его и устраивать всяческие фейерверки, чтобы отпугивать посетителей, и вообще делать все, что скажет Хоул. Хоул, видишь ли, ужасно бессердечен.

Софи не надо было лишний раз напоминать о том, что Хоул бессердечен. С другой стороны, скорее всего этот демон тоже не подарок.

— А тебе по договору что-то полагается? — поинтересовалась Софи.

— Как тебе сказать? Иначе я бы не стал его заключать, — печально мерцая, ответил демон. — Но если бы я знал, каково это будет, ни за что бы не согласился. Меня эксплуатируют.

Несмотря на все предубеждения, Софи демону посочувствовала. Она вспомнила, как делала шляпки для Фанни, а Фанни тем временем гуляла.

— Ладно, — сказала она. — Каковы условия договора? Как мне его разорвать?

Синее лицо демона пересекла нетерпеливая лиловая усмешка.

— Так ты согласна заключить сделку?

— Если ты согласен снять с меня заклятье, — ответила Софи с отвагой человека, решившегося наконец совершить что-то судьбоносное.

— По рукам! — крикнул демон, и его длинное лицо так и взмыло к трубе. — Я сниму с тебя заклятье в тот самый миг, когда ты расторгнешь договор!

— Так расскажи, как мне его расторгнуть, — потребовала Софи.

Оранжевые огоньки прищурились на нее, а потом отвели взгляд.

— Не могу. По договору ни я, ни чародей Хоул не имеем права обнародовать главное условие.

Софи поняла, что ее надули. Она уже открыла рот, собираясь сообщить демону, что в таком случае он может смело рассчитывать просидеть в очаге до скончания века.

Демон понял, к чему идет дело.

— Не спеши отказываться! — протрещал он. — Ты все поймешь, надо только повнимательнее смотреть и слушать! Умоляю, постарайся! Время показало, что от этого договора нам обоим одно горе! А слово я сдержу! Ведь я же, в конце концов, торчу тут, — значит, я действительно держу слово!

Демон говорил совершенно серьезно и взволнованно подскакивал на поленьях. Софи снова ему посочувствовала.

— Но ведь если мне надо смотреть и слушать, значит, мне придется остаться здесь, в замке Хоула, — возразила она.

— Всего-то на какой-нибудь месяц! И не забывай — я должен досконально исследовать твое заклятье! — взмолился демон.

— А под каким, интересно, предлогом я буду тут жить? — спросила Софи.

— Придумаем что-нибудь! Хоул ведь почти совсем ни к чему не пригоден… Знаешь, — добавил демон, ядовито шипя, — он так поглощен собой, что обычно дальше носа ничего не видит. Мы сумеем его провести, если ты согласишься тут пожить.

— Прекрасно, — отозвалась Софи. — Я останусь. А теперь придумай предлог.

Она удобно устроилась в кресле, а демон принялся думать. Думал он вслух, пришепетывая, искрясь и мерцая, и это здорово напомнило Софи то, как она сама по дороге к замку разговаривала со своей тростью, а от размышлений огонь разгорелся с таким радостным и мощным ревом, что Софи снова задремала. Судя по всему, демон предложил ей уйму вариантов. Софи припоминала, как кивала в ответ на идею притвориться потерявшейся тетушкой отца Хоула и на парочку других, еще более завиральных, но воспоминания эти были какие-то туманные. В конце концов демон даже запел какую-то тихую мерцающую песенку. Ничего похожего на этот язык Софи никогда не слышала — или думала, что не слышала, пока не различила слово «кастрюлечка», повторенное несколько раз, — и звучала песня невероятно сонно. Софи глубоко уснула, подозревая, что ее опять заколдовали, а не только одурачили, но это совершенно ее не заботило. Скоро заклятью конец…

Глава 4

в которой Софи обнаруживает несколько странностей

Когда Софи проснулась, ее с ног до головы заливал дневной свет. Поскольку Софи твердо помнила, что никаких окон в замке нет, она поначалу решила было, будто заснула за отделкой шляп и вся эта история про то, как пришлось уйти из дома, ей только приснилась. Огонь в очаге перед ней почти угас, остались только розовые угольки да белая зола, а это лишний раз убеждало в том, что и огненный демон тоже ей только приснился. Но первая же попытка пошевелиться показала — кое-что ей вовсе не приснилось. Все кости громко захрустели.

— Ой! — воскликнула Софи. — Как все болит! — Голос, которым она это воскликнула, был слабенький и надтреснутый.

Софи потянулась узловатыми пальцами к лицу и нащупала морщинки. И тут выяснилось, что весь вчерашний день она провела в состоянии полного ошеломления. И тогда Софи здорово разозлилась на Болотную Ведьму за то, что она с ней сделала, — ужасно, невероятно разозлилась.

— Тоже мне — расхаживает по лавкам и превращает людей в стариков! — закричала Софи. — Ух, я бы ей устроила!

Злость заставила ее рывком подняться, несмотря на лавину треска и скрежета, и заковылять к нежданно объявившемуся окну. К полному изумлению Софи, за окном оказался приморский городок. Софи увидела крутую немощеную улочку между рядами крошечных, бедных на вид домиков и торчащие над крышами мачты. За мачтами Софи уловила мерцание моря его она видела впервые в жизни.

— Это куда же я попала? — спросила Софи у стоявшего на столе черепа. — Нет-нет, дружочек, можешь не отвечать, — поспешно добавила она, вспомнив, что находится не где-нибудь, а в замке чародея, и обернулась оглядеть комнату.

Это была совсем маленькая комнатка с мощными черными балками под потолком. При дневном свете стало видно, что в ней невероятно грязно. Каменный пол был заляпан и замызган, за каминной решеткой громоздилась гора золы, а с балок мерзкими складками свисала паутина. На черепе лежал слой пыли. Софи рассеянно вытерла ее и заглянула в таз у стола. Увидев серовато-розовую слизь, покрывавшую его, и белую слизь, которая капала из подвешенного над ним рукомойника, Софи вздрогнула. Очевидно, чародея Хоула совершенно не беспокоило то, в каком убожестве живут его слуги.

Остальная часть замка, судя по всему, скрывалась за одной из четырех низких черных дверей в четырех стенах комнаты. Софи распахнула ближайшую — в короткой стене за столом. За дверью оказалась просторная ванная. Подобные ванные бывают только во дворцах: она была оснащена всевозможными роскошествами вроде ватерклозета, душевой кабины, громадной ванны на когтистых лапах и зеркал со всех сторон. Только вот там было даже грязнее, чем в комнате. Софи подпрыгнула, заглянув в ватерклозет, передернулась из-за цвета ванны, отскочила от зеленой плесени в душевой кабине и безо всякого труда избежала собственного скукоженного отражения в зеркалах, поскольку стекла были испещрены кляксами и потеками безымянных веществ. Сами же безымянные вещества теснились на очень большой полке над ванной. Они были в горшочках, бутылочках, тюбиках и сотнях потрепанных коричневых кульков и бумажных пакетов. Впрочем, у самого большого горшочка имя все-таки было. Он назывался «СУШИЛЬНОЕ СРЕДСТВО», о чем гласили крупные корявые буквы. Софи наугад вытянула с полки кулек. На нем было накарябано «КОЖА», и Софи поскорее запихнула его обратно. На соседнем кувшинчике теми же каракулями было нацарапано «ГЛАЗА». На каком-то тюбике стояло «ДЛЯ РАЗДРАЖЕНИЯ».

— Уж оно-то наверняка работает, — пробурчала Софи, не без трепета заглядывая в раковину. Когда Софи повернула сине-зеленый вентиль, — весьма вероятно, бронзовый, — в раковину хлынула вода и смыла некоторое количество плесени. Софи ополоснула руки и лицо, не касаясь раковины, но воспользоваться «СУШИЛЬНЫМ СРЕДСТВОМ» не отважилась и просто вытерла руки о юбку, а затем направилась к следующей черной двери.

Эта дверь вела на шаткую деревянную лестницу. Софи услышала шаги наверху и поспешно захлопнула дверь. Видимо, она вела всего-навсего куда-то на чердак. Софи заковыляла к следующей двери. Ходить стало гораздо легче. Все-таки вчера Софи обнаружила истинную правду: она была крепкая старуха.

Третья дверь выходила в убогий дворик, обнесенный высокими кирпичными стенами. Там высилась поленница, и чуть ли не вровень со стенами громоздились неряшливые кучи какого-то металлолома, старых колес, дырявых ведер, жести, проволоки. Софи захлопнула и эту дверь тоже — она изрядно удивилась, потому что у замков таких дворов не бывает. К тому же над кирпичными стенами не виднелось никаких башен. Стены уходили непосредственно в небо. Единственное, что пришло Софи в голову, — это что двор обращен к той стороне замка, куда ее вчера вечером не пустила невидимая преграда.

Софи открыла четвертую дверь, и за ней оказалась кладовка с метлами, на ручках которых висели два приличных, но насквозь пыльных бархатных плаща. Софи притворила и ее. Оставалась только дверь в стене с окном, и именно в нее Софи вчера и вошла. Софи осторожно подковыляла к ней и выглянула наружу.

Секунду она тупо глядела на неспешно проплывающие мимо холмы и на пригибающийся у порога вереск, ощущая, как ветер шевелит ее легкие волосы, и прислушиваясь к рокоту и скрежету больших черных камней. Потом она закрыла дверь и направилась к окну. За окном был приморский городок. Никакая не картинка. Женщина из дома напротив выметала за порог мусор. Над крышей виднелась мачта, а на мачту резкими рывками поднимался сероватый холст, вспугнув стайку чаек, которые все кружились и кружились на фоне сверкающего моря.

— Ничего не понимаю, — поделилась Софи с черепом. Затем она поглядела в очаг и, поскольку пламя почти погасло, пошла подбросила пару поленьев и выгребла немного золы.

Между поленьев заплясали зеленые языки, маленькие и кудрявые, а потом взметнулось длинное синее лицо с зелеными пылающими волосами.

— Доброе утро, — сказал огненный демон. — Не забудь, что мы заключили сделку.

Выходит, ничего Софи не приснилось. Она была не очень-то слезлива, но тут села в кресло и просидела довольно долго, глядя на дрожащего и расплывающегося огненного демона и не обращая особого внимания на шорохи, которые производил наверху проснувшийся Майкл, пока не оказалось, что он стоит рядом и вид у него смущенный и несколько сердитый.

— Вы еще здесь? А что?.. — спросил он.

Софи шмыгнула носом.

— Я теперь совсем старая женщина… — начала она, но объяснить ничего не смогла.

Все оказалось в точности так, как говорила Ведьма, и как догадался огненный демон.

— Ну, это рано или поздно случится с нами со всеми, — бодро ответил Майкл. — Не желаете ли позавтракать?

Софи поняла, что она действительно очень крепкая старуха. Последний раз она ела вчера днем, а теперь от хлеба с сыром и воспоминаний не осталось, и проголодалась она как волк.

— Да! — воскликнула Софи, а когда Майкл открыл шкафчик на стене, она вскочила и заглянула ему через плечо — ей стало интересно, что будет на завтрак.

— Боюсь, у нас только хлеб с сыром, — суховато произнес Майкл.

— Но там же полная корзинка яиц! — поразилась Софи. — А вон тот сверток — это не бекон случайно? Да и попить горяченького стоит… Где тут у тебя чайник?

— Нету, — отозвался Майкл. — У нас готовит только Хоул.

— Я умею готовить, — заявила Софи. — Достань-ка мне вон ту сковороду, и сам увидишь!

Она потянулась за большой черной сковородкой, которая висела на стенке шкафчика, хотя Майкл всячески пытался ее удержать.

— Вы меня не поняли, — помотал головой Майкл. — Все из-за Кальцифера, огненного демона. Он не склонит головы — ну, для готовки — ни перед кем, кроме Хоула.

Софи повернулась и уставилась на огненного демона. Он злобно сверкнул на нее.

— Не желаю, чтобы меня эксплуатировали!

— Ты что, хочешь сказать, что без Хоула тебе даже кипяточку не раздобыть?! — ахнула Софи. Майкл смущенно кивнул. — Ну знаешь! Тогда это тебя эксплуатируют! — возмутилась Софи. — Давай-ка сюда.

Она вырвала сковородку из отчаянно сжатых пальцев Майкла, швырнула в нее бекон, сунула в корзинку с яйцами подвернувшуюся под руку деревянную ложку и со всем этим хозяйством зашагала к очагу.

— А ну, не дури, Кальцифер, — велела она. — Наклоняй голову.

— Ты меня не заставишь! — гордо проскрежетал огненный демон.

— Еще как заставлю! — проскрежетала в ответ Софи с той яростью, которая частенько останавливала ее сестренок в разгар драки. — Только попробуй не послушаться — и я залью тебя водой. Или возьму щипцы и вытащу оба твои полена, — добавила она, с хрустом опускаясь на колени перед очагом. Там она шепнула: — А еще я могу расторгнуть сделку или рассказать о ней Хоулу. Хочешь?

— Проклятье! — зашипел Кальцифер. — Майкл, зачем ты ее сюда впустил?! — Тем не менее он начал медленно и неохотно наклоняться, и вот уже огненный демон превратился в круг пляшущего на поленьях зеленого пламени.

— Вот спасибо, — сказала Софи и пришлепнула зеленый круг тяжелой сковородкой, чтобы Кальциферу не вздумалось снова подняться.

— Чтоб у тебя весь бекон пригорел, — пропыхтел под сковородкой Кальцифер.

Софи нарезала бекон. Сковородка была что надо — гладкая и прогревалась отлично. Бекон зашипел, и Софи пришлось обернуть руку юбкой, чтобы не обжечься. Дверь открылась, но из-за шипения Софи этого не расслышала.

— Не дури! — напомнила она Кальциферу. — И гори, пожалуйста, ровно, мне еще надо яйца разбить.

— А, Хоул, доброе утро, — убитым голосом произнес Майкл.

При этих словах Софи повернулась, — возможно, не без лишней спешки. Она уставилась на вошедшего. Высокий молодой парень в элегантнейшем голубом с серебром костюме замер, не успев поставить в угол гитару. Он отбросил светлые волосы с любопытных льдисто-зеленых глаз и в свою очередь уставился на Софи. На узком треугольном лице появилось озадаченное выражение.

— Извините, а кто вы, собственно, такая? — поинтересовался Хоул. — Где я вас раньше видел?

— Вы меня не знаете, — уверенно соврала Софи.

В конце концов, первая и единственная ее встреча с Хоулом была такой короткой, что он едва успел назвать собеседницу серой мышкой. Софи следовало бы поблагодарить судьбу, что тогда ей удалось так запросто унести ноги, однако сейчас, по правде говоря, ее занимала лишь одна мысль. Небеса милосердные, удивилась Софи. Да этот чародей Хоул при всей своей злобности — сущее дитя едва за двадцать! Да, быть старой — совсем другое дело, думала она, переворачивая бекон на сковородке. И Софи под страхом смерти не рассказала бы этому расфуфыренному юнцу, что она-то и была той девушкой, которую он пожалел на Майском празднике. Сердца и души тут ни при чем. Хоул ничего не узнает.

— Говорит, ее зовут Софи, — пояснил Майкл. — Вот пришла ночью.

— А как ей удалось заставить Кальцифера нагнуться? — спросил Хоул.

— Так нажала — просто деваться было некуда! — жалобно пропыхтел Кальцифер из-под сковородки.

— Это немногим по плечу, — задумчиво заметил Хоул. Он наконец утвердил гитару в углу, подошел к очагу, отодвинул Софи в сторону, и аромат бекона смешался с ароматом гиацинтов. — Кальцифер не любит, когда на нем готовит кто-то, кроме меня, — сообщил он, оборачивая ладонь длинным хвостом рукава, чтобы ухватиться за ручку сковородки. — Будьте любезны, передайте сюда еще два ломтика бекона и шесть яиц и расскажите, что вы здесь делаете.

Софи глядела на голубой самоцвет у Хоула в ухе и передавала ему яйца по одному.

— Что я здесь делаю, молодой человек? — переспросила она. После всего, что она видела в замке, ответ напрашивался сам собой. — Да я же ваша новая уборщица.

— Неужели? — удивился Хоул, одной рукой разбивая яйца и бросая скорлупу в огонь, где Кальцифер пожирал их, урча и чавкая. — А кто вам это сказал?

— Я, — отозвалась Софи и благочестиво добавила: — Навести чистоту в вашем доме мне по силам, однако очистить вас от скверны я не могу.

— Хоул вовсе не скверный, — возразил Майкл.

— Еще какой скверный! — напустился на него Хоул. — Ты, Майкл, забываешь даже о том, как невероятно скверно я себя веду непосредственно в данный момент! — И он дернул подбородком в сторону Софи. — Что ж, если вам, сударыня, так уж хочется быть полезной, разыщите ножи и вилки и расчистите стол.

Под столом отыскались высокие табуреты. Майкл принялся выволакивать их оттуда и расставлять вокруг стола и разгребать всякий хлам, чтобы освободить местечко для ножей и вилок, которые он вытащил из ящика в столе. Софи пошла ему помогать. Само собой, Хоул вовсе не должен был ей радоваться, но пока он даже не намекнул, что ей можно остаться после завтрака. Поскольку особой помощи Майклу, похоже, не требовалось, Софи зашаркала к трости и медленно и нарочито аккуратно установила ее в кладовку для метел. Когда и это не привлекло внимания Хоула, она провозгласила:

— Если хотите, можете назначить мне испытательный срок на месяц.

Хоул не ответил ничего, кроме «Майкл, тарелки, пожалуйста», и поднялся, держа в руках дымящуюся сковородку. Кальцифер поскорее разогнулся, взревев от облегчения и выпустив целый сноп искр.

Софи предприняла новую попытку припереть чародея к стенке.

— Если мне придется целый месяц все тут убирать, — заявила она, — так покажите мне остальной замок. Я тут нашла только эту комнату и ванную.

К ее изумлению, и Майкл, и Хоул хором расхохотались.

Только под самый конец завтрака Софи поняла, отчего они смеялись. Хоула не просто невозможно было припереть к стене. Судя по всему, он вообще не любил отвечать на вопросы. Софи отстала от него и спросила Майкла.

— Объясни ей, — велел Хоул. — Может, умолкнет наконец.

— Никакого замка нет, — сказал Майкл. — Только эта комната и две спальни наверху.

— Что?! — поразилась Софи.

Хоул с Майклом снова расхохотались.

— Замок изобрели Хоул и Кальцифер, — стал рассказывать Майкл. — И держится он благодаря Кальциферу. А это все — старый домик Хоула в Портхавене, и тут только он настоящий.

— Но ведь Портхавен у самого моря, до него отсюда мили и мили! — ахнула Софи. — Мне это не нравится! Зачем тогда ваш огромный страшный замок ползает по холмам и до смерти пугает народ в Маркет-Чиппинге?

Хоул пожал плечами:

— Какая вы, однако, непосредственная старушка! Что ж. Я достиг той ступени карьеры, когда вынужден производить должное впечатление как могуществом, так и злобностью. Заставить короля думать обо мне хорошо я не в состоянии. А в прошлом году мне случилось обидеть одну очень могущественную особу, и теперь мне нужно держаться подальше от них обоих.

Занятный способ избегать кого бы то ни было; однако Софи решила, что у чародеев, видимо, представления о секретности совсем не те, что у простых людей. Вскоре она обнаружила, что у замка есть и другие особенности. Все поели, Майкл принялся сгружать тарелки в грязный таз у стола, и тут раздался громкий гулкий стук в дверь.

Кальцифер так и вспыхнул:

— Кингсберийская дверь!

Хоул, направившийся было в ванную, повернулся к двери. В притолоку была вделана квадратная деревянная ручка, у каждой из четырех сторон которой стояла пометка краской. Сейчас ручка была повернута вниз зеленым, однако Хоул, прежде чем открыть на стук, повернул ее вниз красным.

Снаружи стоял некто в торчащем белом парике и нахлобученной поверх парика широкополой шляпе. Одет он был в пурпур, золото и киноварь и держал перед собой жезл, увитый лентами, словно младший братишка майского шеста. Некто поклонился. В комнату хлынул аромат гвоздики и флердоранжа.

— Его величество король изволит приветствовать вас и приказал передать вам плату за две тысячи пар семимильных сапог! — отчеканил некто.

За его спиной Софи успела уловить очертания кареты, которая стояла на улице, сплошь застроенной пышными особняками с расписными рельефами, а в отдалении виднелись башни, шпили и купола такого великолепия, какого Софи и представить себе не могла. Ей было ужасно жалко, что посмотреть ей удалось самую чуточку — всего-то ту капелюшечку времени, которая потребовалась посланцу у порога, чтобы извлечь огромный шелковый позвякивающий кошель, а Хоулу — чтобы принять кошель, раскланяться и закрыть дверь. Хоул повернул квадратную ручку на место — зеленой меткой вниз — и запихнул кошель в карман. Софи заметила, что Майкл не отрывал от кошеля встревоженного взгляда.

Затем Хоул, не мешкая, отправился в ванную, крикнув на ходу: «Кальцифер, горячей воды!» И после этого он долго-долго не показывался.

Софи не смогла совладать с любопытством.

— А кто это был там, за дверью? — спросила она у Майкла. — То есть где это было?

— Эта дверь открывается в Кингсбери, — объяснил Майкл. — Там живет король. Наверное, этот человек был служащий лорд-канцлера. И очень зря он отдал деньги Хоулу, — встревоженно добавил мальчик, обращаясь к Кальциферу.

— А Хоул разрешит мне тут пожить? — спросила Софи.

— Если разрешит, никогда больше не пытайтесь припереть его к стенке, — посоветовал Майкл. — Он этого страх как не любит.

Глава 5

перенасыщенная всяческой уборкой

Софи решила, что единственная ее надежда — это убедить Хоула, будто она превосходная уборщица, истинное сокровище. Поэтому она спрятала легкие белые волосы под какой-то старой тряпкой, закатала рукава на тощих старых руках и обернула вокруг пояса старую скатерть из кладовки с метлами — получился передник. Думать о том, что убрать надо будет всего в четырех комнатах, а не в целом замке, было утешительно. Софи вооружилась веником и ведром и принялась за работу.

— Что происходит?! — паническим хором воскликнули Майкл и Кальцифер.

— Генеральная уборка, — твердо ответствовала Софи. — Это не замок, а свинарник.

— Зачем здесь убирать? — удивился Кальцифер.

— Хоул вас вышвырнет! — прошептал Майкл.

Однако Софи их и слушать не стала. Заклубились тучи пыли.

В разгар всего этого снова раздался стук. Кальцифер вспыхнул и закричал:

— Портхавенская дверь!

Софи вгляделась сквозь завесу пыли, которую сама же и подняла, и обнаружила, что на этот раз Майкл повернул квадратную ручку в притолоке так, чтобы вниз смотрела сторона с синей меткой. Затем он открыл дверь — она выходила на ту самую улицу, которую было видно в окно.

Там стояла крошечная девочка.

— Мама сказала — мне то снадобье, — выпалила она. — Пжалста, мистер Фишер.

— Непотопляемый порошок для папиной лодки, да? — уточнил Майкл. — Секундочку… — Он вернулся к столу и отмерил в бумажный фунтик порошка из какого-то кувшинчика. Все это время девочка глядела на Софи с таким же любопытством, с каким Софи глядела на нее. Майкл завернул фунтик и вручил его девочке со словами: — Скажи маме, пусть развеет над лодкой от носа до кормы. Он будет действовать даже в шторм.

Девочка забрала фунтик и протянула ему монетку.

— А что, на колдуна теперь еще ведьма работает? — спросила она.

— Нет, — ответил Майкл.

— Ты обо мне, детка? — вмешалась Софи. — Да, малышка. Я лучшая и чистоплотнейшая ведьма во всей Ингарии.

Майкл сердито захлопнул дверь.

— Это же вмиг разнесут по всему Портхавену! Хоул будет очень недоволен!

И он снова повернул ручку зеленой меткой вниз.

Софи тихонько хихикнула. Виноватой она себя не чувствовала нисколечко. Возможно, подобных идей она нахваталась от своего веника. Ведь если все будут думать, будто она работает на Хоула, он скорее оставит ее в замке. Все было очень странно. Девушкой Софи съежилась бы от стыда за свое поведение. А старухой она обнаружила, что собственные слова и дела ни капельки ее не заботят. По мнению Софи, это было большим облегчением.

Она с любопытством обернулась поглядеть, как Майкл поднимает камень в очаге и прячет туда девочкину монетку.

— Что это ты делаешь, а?

— Мы с Кальцифером хотим поднакопить денег, — смущенно ответил Майкл. — А то Хоул тратит все, что мы зарабатываем, — все до пенни.

— Никчемный транжира! — протрещал Кальцифер. — Королевские денежки он спустит быстрее, чем я сожгу полено! Ни следа здравого смысла!

Софи разбрызгала воду из таза, чтобы улеглась пыль, из-за чего Кальцифер в панике вжался в заднюю стенку очага, поближе к трубе. Потом Софи снова подмела пол. Мела она по направлению к двери, чтобы еще раз взглянуть на квадратную ручку. Четвертая сторона, которую Софи еще не видела, была помечена черным. Думая о том, куда бы она могла вести, Софи начала рьяно сметать с потолка паутину. Майкл так и взвыл, а Кальцифер снова вжался в стену.

Именно в этот момент из ванной в облаке распыленных благовоний появился Хоул. Выглядел он на диво элегантно. Даже серебряные вставки и вышивка на его костюме словно бы стали ярче. Он бросил взгляд в комнату и поспешно отступил обратно в ванную, прикрывая голову голубым с серебром рукавом.

— Прекратите, сударыня! — Закричал он. — Оставьте бедных паучков в покое!

— Эта паутина — позор для замка! — объявила Софи, сметая пыльные фестоны.

— Снимите паутину, а паучков не трогайте! — велел Хоул.

Должно быть, у чародеев с пауками темное мистическое родство, решила Софи.

— Они же тогда наплетут еще паутины, — сказала она.

— И переловят всех мух, а это очень полезно, — возразил Хоул. — Прошу вас, не шевелите метлой, когда я прохожу по своей собственной комнате.

Софи оперлась на метлу и глядела, как Хоул проходит по комнате и берет гитару. Когда он взялся за засов, Софи спросила:

— Если красная метка ведет в Кингсбери, а синяя — в Портхавен, куда ведет черная?

— Вот мастерица совать нос не в свое дело! — поразился Хоул. — Она ведет в мою личную тайную берлогу, а где это — вам знать не положено! — Он распахнул дверь, за которой неспешно плыли вересковые пустоши и холмы.

— Хоул, а когда вы вернетесь? — с оттенком безысходности в голосе спросил Майкл.

Хоул притворился, будто не слышит.

— Только попробуйте убить хотя бы одного паучка, пока меня не будет! — бросил он Софи.

И дверь за ним захлопнулась. Майкл со значением взглянул на Кальцифера и вздохнул. Кальцифер разразился злобным трескучим хохотом.

Поскольку никто не объяснил Софи, куда уходит Хоул, она заключила, что он снова отправился охотиться на девиц, и опять взялась за работу: праведного рвения в ней только прибыло. После того, что сказал ей Хоул, о преследовании пауков не было и речи. Поэтому Софи постучала по балкам метлой, крича: «Кыш, пауки! Вон отсюда!» Пауки в ужасе так и брызнули во все стороны, и паутины на пол нападало с хороший стог. После этого Софи пришлось еще разок подмести пол. Наконец она опустилась на колени и принялась скрести доски.

— Пора бы вам уняться, — заметил Майкл, благоразумно сидевший на лестнице.

Кальцифер, укрывшись в глубине очага, бурчал:

— Что-то я уже жалею, что заключил с тобой сделку!

Софи рьяно продолжала скрести.

— Вам же самим будет лучше, если тут все будет чистое и красивое, — отвечала она.

— Но сейчас-то мне плохо! — протестовал Майкл.

Хоул объявился только поздно вечером. К тому времени Софи домелась и доскреблась до того, что еле волочила ноги. Она ссутулилась в кресле, чувствуя, как ноет каждая косточка. Майкл ухватил Хоула за хвостатый рукав и потащил его в ванную, и Софи услышала, как он там страстным шепотом изливает чародею наболевшее. Разобрать фразы вроде «кошмарная старушенция» и «слышать ничего не хочет!» было проще простого даже несмотря на рев Кальцифера: «Хоул, уйми, ее! Она же нас прикончит!»

Однако, когда Майкл наконец отпустил Хоула, тот задал Софи всего лишь один вопрос:

— Паучков не убивали?

— Конечно нет! — резко ответила Софи. Из-за ноющих костей она стала особенно раздражительна. — Только поглядели на меня — и разбежались от греха подальше. А что в них такого? Это девушки, у которых вы съели сердца?

— Нет, — рассмеялся Хоул. — Просто паучки. — И мечтательно побрел наверх.

Майкл тяжко вздохнул. Он отправился в кладовку с метлами, долго там шуровал, выволок старую кушетку, соломенный матрас и несколько ковриков и пристроил все это в проеме под лестницей.

— Устраивайтесь на ночь здесь, — сказал он Софи.

— А что, выходит, Хоул разрешил мне остаться? — уточнила она.

— Да не знаю я! — раздраженно ответил Майкл. — Хоул никогда себя обязательствами не связывает. Я провел здесь полгода, прежде чем он обратил внимание на то, что я тут живу, и взял меня в ученики. Просто я подумал, что на кушетке удобнее, чем в кресле.

— Тогда спасибо тебе огромное, — обрадовалась Софи. Спать на кушетке действительно гораздо удобнее, чем в кресле, а если Кальцифер среди ночи начнет жаловаться, что голоден, Софи будет проще простого проскрипеть к очагу и подкинуть ему полешко-другое.

Несколько дней Софи беспощадно разгребала в замке грязь. Она была откровенно счастлива. Убеждая себя, что ищет намеки и подсказки, она вымыла окно, вычистила вонючий умывальный таз и заставила Майкла убрать все со стола и с полок, чтобы их отскоблить. Софи казалось, что у черепа появился тот же исполненный кротости и долготерпения вид, что и у Майкла. Его, беднягу, все время передвигали с места на место. Она выгребла все из шкафов и сняла все с балок и вымыла там тоже. Потом она подвесила к балкам у очага старую простыню и заставила Кальцифера наклонить голову, чтобы вычистить трубу. Кальцифера все это просто бесило. Он разразился трескучим злобным смехом, когда Софи обнаружила, что сажа покрыла всю комнату и надо драить все заново. Вечно у Софи так выходило. Беспощадность — это прекрасно, но нужна еще и система. Впрочем, в ее беспощадности тоже была своя система: Софи сообразила, что если мыть и убирать вообще везде, то рано или поздно наткнешься на тайный склад похищенных Хоулом девичьих душ или изжеванных сердец — в общем, чего-то такого, что помогло бы ей понять суть Кальциферова договора. Ее осенило, что внутренность трубы, находящаяся под бдительной охраной Кальцифера, — превосходный тайник. Но там не было ничего, кроме чудовищного количества золы, которую Софи сгребла в мешки и вынесла во двор. В ее списке возможных тайников двор занимал одно из первых мест.

Всякий раз, когда Хоул возвращался домой, Кальцифер и Майкл принимались громогласно жаловаться ему на Софи. Однако Хоул, казалось, их не слышит. И чистоты он не замечал. И того, что в кухонном шкафчике теперь было полно печенья, варенья и иногда всякой зелени.

Ибо, как и предсказывал Майкл, по Портхавену поползли слухи. Все приходили взглянуть на Софи. В Портхавене ее прозвали миссис Ведьма, а в Кингсбери — мадам Чародейка. В столице слухи тоже разнеслись. Хотя те, кто подходил к двери замка в Кингсбери, были одеты лучше, чем в Портхавене, ни те, ни другие не решались беспокоить такую важную персону с пустыми руками. Поэтому Софи всякий раз прекращала работу, чтобы покивать, поулыбаться и принять подношение или чтобы позвать Майкла, которого просили на скорую руку сладить какие-нибудь чары. Частенько подношения оказывались что надо — картинки, снизки ракушек, практичные фартуки. Фартуки Софи были нужны всегда, а ракушками и картинками она обвесила все стены в своем уголке под лестницей, в котором вскоре стало по-домашнему уютно.

Софи понимала, что будет скучать по всей этой ерунде, когда Хоул ее выгонит. Она все больше и больше боялась, что он это сделает. Ведь рано или поздно он ее заметит!

Затем Софи взялась за ванную. Это заняло несколько дней, поскольку Хоул перед каждым выходом в свет торчал там до бесконечности. Стоило ему выйти в облаке пара и благовонных заклинаний, как в ванную врывалась Софи.

— Ну-ка поглядим, что у них за договор! — ворчала она на раковину, хотя, разумеется, главной ее целью была полка с пакетами, тюбиками и горшочками. Она сняла их все до единого под предлогом выскабливания полки и большую часть дня проводила за тщательнейшей инспекцией — а вдруг все эти снадобья, надписанные «ГЛАЗА», «КОЖА» и «ВОЛОСЫ», на самом деле части девичьих тел?! Однако даже на ее придирчивый взгляд это были всего лишь кремы, порошки и краски. Если когда-то это и были девушки, думала Софи, то, должно быть, Хоул применил какое-нибудь забористое заклятье и растворил их в раковине так основательно, что теперь и не доищешься. Она от всей души надеялась, что все это не более чем притирания.

Софи расставила все обратно и принялась скрести пол. В тот вечер, когда она пристроила свои ноющие косточки в кресле, Кальцифер проворчал, что из-за нее, похоже, иссяк один из горячих источников, — всю воду растратила на свою дурацкую уборку.

— А где они, горячие источники? — спросила Софи. Что-то в последнее время ее стало одолевать любопытство.

— По большей части под Портхавенскими Топями, — ответил Кальцифер. — Но если ты будешь продолжать в том же духе, придется мне брать горячую воду на Болотах. Когда ты наконец прекратишь уборку и займешься моим договором?

— Не торопи события, — отрезала Софи. — Как мне, скажи на милость, выудить из Хоула условия, если его вечно нет дома? Он всегда так пропадает?

— Только если ухаживает за дамой, — прошипел Кальцифер.

Когда ванная так и засияла чистотой, Софи отдраила лестницу и площадку наверху. Затем она двинулась в крошечную комнатку Майкла. Майкл, который до этого часа относился к Софи с мрачной покорностью — словно к стихийному бедствию, — отчаянно взвыл и ринулся наверх, чтобы спасти свои сокровища. Они хранились в старой шкатулке под изъеденной жучками узенькой кроваткой. Когда Майкл выхватил шкатулку из-под носа у Софи, она заметила голубую ленту и марципановую розочку, а под ними вроде бы пачку писем.

«Так у Майкла есть подружка!» — бормотала она про себя, распахивая окно — оно тоже выходило на портхавенскую улочку — и вывешивая перину на подоконник проветриться. Вспомнив, какое несносное любопытство одолело ее в последнее время, Софи здорово удивилась, что не стала расспрашивать Майкла, кто эта девушка и как он умудряется оберегать ее от Хоула.

Из комнаты Майкла Софи выгребла такую гору мусора и пыли, что Кальцифер едва не потух, пытаясь все это сжечь.

— Ты меня в гроб загонишь! Ты такая же бессердечная, как Хоул! — кашлял Кальцифер. Из-за груды мусора виднелись лишь зеленая шевелюра да кусочек голубого лба.

Майкл сунул свою драгоценную шкатулку в ящик стола, а ящик запер.

— Ну что же Хоул нас не слушает! — сокрушался он. — Чего он так долго валандается с этой девицей?

На следующий день Софи задумала разбирать завалы во дворе. Однако в Портхавене с утра зарядил дождь, он колотил в окно и капал в трубу, и Кальцифер шипел от досады. Двор тоже был в Портхавене, поэтому стоило Софи отворить дверь, и ей в лицо брызнула вода. Софи накрыла голову передником, пошарила во дворе и, не успев вымокнуть, разжилась ведром известки и большой кистью. Она принесла добычу в дом и принялась за стены. В кладовке нашлась старая стремянка, и Софи выбелила и потолок между балками. В Портхавене лило еще два дня, но когда Хоул открыл дверь, повернув ручку зеленым вниз, и вышел в холмы, там было солнечно и по вереску, обгоняя замок, неслись тени больших облаков. Софи выбелила свой уголок, лестницу, площадку и комнату Майкла.

— А что тут стряслось? — спросил Хоул, вернувшись домой на третий день. — Как-то посветлело.

— Это Софи, — загробным голосом ответил Майкл.

— Как же я не догадался, — уронил Хоул и скрылся в ванной.

— Заметил!!! — Майкл повернулся к Кальциферу. — Наверно, девушка сдалась!

Наутро в Портхавене все еще моросило. Софи повязала голову тряпкой, закатала рукава и препоясалась передником. Она вооружилась веником, ведром и мылом, и стоило Хоулу ступить за порог, как она ринулась убирать в комнате Хоула, словно пожилой ангел с огненным мечом.

Софи откладывала это до последнего из страха что-нибудь найти. Она не отваживалась даже одним глазком заглянуть в обиталище чародея. И очень глупо, думала она, ковыляя вверх по лестнице. Ведь теперь уже наверняка известно, что вся сильная магия в замке — заслуга Кальцифера, черная работа достается Майклу, а Хоул разгуливает в свое удовольствие, приударяя за барышнями и эксплуатируя ученика и демона в точности как Фанни эксплуатировала ее, Софи. Хоул никогда не казался Софи таким уж страшным. А теперь она не чувствовала к нему ничего, кроме презрения.

Взобравшись наконец на площадку, Софи обнаружила, что Хоул стоит в дверях собственной спальни. Он небрежно прислонился к косяку и уперся рукой в другой косяк, перекрыв Софи вход.

— Нет, у меня убирать не нужно, — сказал он мягче мягкого. — Люблю, когда грязно.

Софи вытаращилась на него.

— Вы откуда? Я ведь только что видела, как вы уходили!

— Я специально, — промурлыкал Хоул. — Все, что вы могли сделать с Майклом и беднягой Кальцифером, вы уже сделали. Напрашивается вывод, что сегодня вы намеревались обрушиться на меня. И что бы вам ни наговорил Кальцифер, я действительно чародей. Неужели вы думаете, будто я не умею колдовать?

Все умозаключения Софи пошли прахом. Она бы не призналась в этом ни за что в жизни.

— Что вы чародей, это всем известно, молодой человек, — сурово ответила она. — Однако того, что ничего грязнее вашего замка я в жизни не видела, это не отменяет.

Софи заглянула в комнату из-под свисающего голубого с серебром рукава. Ковер на полу был заляпан, как птичье гнездо. Она заметила облезлые стены и полку, набитую книгами, некоторые из которых были очень странные. Груды изжеванных сердец нигде видно не было, — судя по всему, Хоул прятал их где-нибудь под просторной кроватью с пологом. Полог давно уже стал весь бархатисто-серый от пыли, и из-за него не было видно, куда выходит окно.

Хоул крутанул рукавом так, чтобы он оказался у Софи перед лицом:

— Но-но. Не суйте носа куда не следует.

— Никуда я ничего не сую! — возмутилась Софи. — Эта комната…

— Нет, суете, — с нажимом сказал Хоул. — Вы чудовищно любопытная, кошмарно властолюбивая и непростительно чистоплотная старая дама. Держите себя в руках. Вы отравляете жизнь всем нам.

— Но это же свинарник! — возразила Софи. — Мало ли я какая! Ничего не могу поделать!

— Еще как можете, — сказал Хоул. — Моя комната нравится мне как есть. Вам придется признать, что я имею полное право жить в свинарнике, если мне так хочется. А теперь спускайтесь, пожалуйста, вниз и придумайте себе другое занятие. Благодарю вас. Ненавижу ссориться.

Софи осталось только удалиться, шаркая и позвякивая ведром. Она была несколько ошарашена и изрядно удивлена тем, что Хоул не вышвырнул ее из замка, застав на месте преступления. Но раз уж он ее не вышвырнул, нужно было приступать к следующему неотложному делу. Софи открыла дверь у лестницы, обнаружила, что дождик почти перестал, и сделала вылазку во двор, где начала яростно разбирать груды мокрого мусора.

Раздался металлический дребезг, и снова появился Хоул, — слегка покачнувшись, он возник прямо посередине громадного ржавого железного листа, за который Софи как раз собиралась взяться.

— И здесь тоже не надо, — произнес он нарочито кротко. — Да вы же ходячий кошмар. Оставьте двор в покое. Я знаю, где тут что лежит, а если вы все приберете, то мне уже никогда не найти деталей для транспортных чар.

Ага, подумала Софи, значит, связки похищенных душ и ящики изжеванных сердец спрятаны где-то здесь. Да как он смеет ей мешать?

— Все прибирать — моя работа! — закричала она на Хоула.

— Тогда придется вам поискать новый смысл жизни, — развел руками Хоул. На какой-то миг показалось, что он и сам вот-вот потеряет терпение. Его странные светлые глаза смотрели на Софи едва ли не гневно. Но он взял себя в руки и добавил: — А теперь отправляйтесь в дом, вы, сверхдеятельная старушенция, и найдите себе другую игрушку, пока я не разозлился. Ненавижу злиться.

Софи сложила на груди костлявые руки. Ей вовсе не нравилось, когда на нее гневно смотрели глазами, похожими на стеклянные шарики.

— Конечно, вы ненавидите злиться! — вспыхнула она. — Вы ведь не любите ничего неприятного, так? Только вам что-нибудь не по душе, вы любите, чтобы раз — и в сторонку! Вы увиливатель, вот вы кто!

Хоул вымученно улыбнулся:

— Что ж, теперь мы оба знаем, кто в чем небезупречен. А теперь возвращайтесь в дом. Давайте. В дом. — И он надвинулся на Софи, помахивая руками в сторону двери. Колышущийся рукав зацепился за какую-то ржавую железяку и с треском порвался. — Проклятье! — высказался Хоул, подбирая серебристо-голубые обрывки. — Вот до чего вы меня довели!

— Я зашью, — предложила Софи.

Хоул снова наградил ее стеклянным взглядом.

— Опять вы за свое, — произнес он. — Надо же, как иным людям нравится выслуживаться! — И он медленно пропустил разорванный рукав между пальцами правой руки. Голубая с серебром ткань выходила из пальцев целехонькой. — Вот, — сказал Хоул. — Понятно?

Софи попятилась в дом, чувствуя себя, словно ребенок, которого поставили в угол. Чародеям не надо работать, как всем. А Хоул ясно показал ей, что он чародей, с которым стоит считаться.

— Что же он меня не выгонит? — проговорила она, обращаясь наполовину к себе, наполовину к Майклу.

— Ума не приложу, — отозвался Майкл. — Думаю, это он ради Кальцифера. Просто все, кто сюда попадает, или не замечают Кальцифера, или боятся его до икоты.

Глава 6

в которой Хоул выражает свои чувства при помощи зеленой слизи

Весь тот день и несколько следующих Хоул никуда не выходил. Софи тихонько сидела в кресле у очага, старалась не попадаться Хоулу на глаза и думала. Она поняла, что Хоул, конечно, заслуживал подобного обращения, но не стоило ей, Софи, вымещать на его замке свою злость на Болотную Ведьму. К тому же ее несколько огорчала мысль, что она находится в замке под вымышленным предлогом. Может, Хоул и считает, будто Кальцифер нравится Софи, но сама-то Софи понимала — Кальцифер попросту ухватился за возможность заключить с ней сделку. По всей видимости, Кальцифера придется разочаровать.

Однако долго подобные настроения не продержались. Софи обнаружила груду прохудившейся одежды Майкла. Она вытащила из кармана нитки, ножницы и наперсток и принялась за работу. К вечеру Софи настолько воспряла духом, что даже стала подпевать дурацкой песенке Кальцифера про кастрюлечку.

— Радости труда? — ядовито поинтересовался Хоул.

— Мне нужно чем-то себя занять, — отозвалась Софи.

— Если вам так уж неймется, то мне бы надо починить старый костюм, — сообщил Хоул.

Кажется, Хоул больше не злился. Софи вздохнула с облегчением. А то тем утром она даже испугалась.

Было ясно, что Хоулу пока не удалось завладеть сердцем девушки, за которой он ухаживал. Софи слышала, как Майкл задавал ему какие-то неизбежные вопросы, и Хоул умудрился уйти почти от всех ответов. «Вот увиливатель, — шепнула Софи паре носков Майкла. — Не хочет сам себе признаваться в том, какой он испорченный». Хоул между тем хватался за все подряд, чтобы скрыть свою досаду. Это Софи прекрасно понимала.

Над всяческого рода заклятьями Хоул работал гораздо усерднее и быстрее Майкла, и было видно, что снадобья он смешивает мастерски, но как-то небрежно. Судя по выражению лица Майкла, снадобья эти по большей части были весьма и весьма редкостные, а их приготовление отнимало много сил. Однако Хоул то и дело бросал все на середине и несся в свою комнату поглядеть, что там делается, — а делалось там нечто секретное и, вне всякого сомнения, злоехидное, — а потом выбегал во двор, чтобы повозиться с какими-то крупными чарами. Софи приоткрыла дверь и была потрясена, обнаружив, что элегантный чародей, связав длинные рукава сзади на шее, чтобы не мешали, стоит на коленях прямо в грязи и пристраивает какую-то ржавую угловатую железяку в загадочный механизм.

Этот механизм был волшебный и предназначался для самого короля. Приходил еще один разодетый и надушенный посланник с письмом и длиннющей речью, суть которой сводилась к тому, не сможет ли Хоул уделить толику драгоценного времени, вне всякого сомнения потребного на множество неотложных занятий, и направить свой мощный и гениальный ум на решение одной небольшой задачи, которая не дает покоя его королевскому величеству, — придумать, как бы половчее протащить армейский обоз по трясинам и бездорожью. Ответ чародея был необычайно вежлив и цветист. Хоул сказал: «Нет». Но тут посланник произнес еще одну получасовую речь, по окончании которой собеседники обменялись поклонами и Хоул согласился поколдовать.

— Как-то все это зловеще выглядит, — сказал Хоул Майклу, когда посланник удалился. — И с чего бы это Салимана угораздило пропасть в Болотах? Похоже, король полагает, что из меня получится хорошая замена.

— Салиману по сравнению с вами всегда здорово недоставало изобретательности, — заметил Майкл.

— А все из-за моей учтивости и уступчивости, — мрачно продолжал Хоул. — Надо было задрать цену еще выше.

С заказчиками из Портхавена Хоул вел себя точно так же учтиво и уступчиво, однако, как огорченно высказался Майкл, беда заключалась в том, что с них Хоул брал маловато. Майкл позволил себе подобные высказывания после того, как Хоул в течение часа выслушивал изложение причин, по которым жена рыбака пока не может заплатить ему тот пенни, а потом практически за бесценок принял у одного капитана заказ на заклинание попутного ветра. От упреков Майкла Хоул благополучно увильнул, закатив ему полномасштабный урок магии.

Софи пришивала пуговицы на рубашки Майкла и слушала, как Хоул разучивает с Майклом какое-то заклятье.

— Да, я знаю, что бываю небрежен, — говорил он, — но тебе вовсе не следует подражать мне во всем. Сначала всегда читай рецепт — от начала до конца и очень внимательно. Очень многое станет ясно уже по манере изложения: разберись, какое это заклятье — самовыполняющееся, самозапускающееся, простое словесное заклинание или чары типа «слово и дело». Потом еще раз все перечитай и подумай, какие этапы по-настоящему действуют, а что вписано для пущей загадочности. Сейчас мы с тобой занимаемся уже достаточно сильными чарами. Скоро ты поймешь, что во всех подобного рода чарах всегда есть преднамеренные ошибки или двусмысленности. А теперь посмотри вот на это заклятье…

Прислушиваясь к робким ответам Майкла на вопросы Хоула, и глядя, как Хоул выводит на бумаге с рецептом какие-то каракули своим странным пером, которому не нужна была чернильница, Софи вдруг поняла, что и сама может много чему научиться. Ее осенило, что если Марта сумела раздобыть у миссис Ферфакс снадобье, чтобы поменяться местами с Летти, то и она, Софи, уж как-нибудь найдет нужное заклятье в замке Хоула. Если чуточку повезет, можно будет не полагаться на Кальцифера.

Когда Хоул оказался полностью удовлетворен тем, что Майкл окончательно и бесповоротно забыл, много или мало чародей брал с жителей Портхавена, он вывел ученика во двор повозиться с королевским заказом. Софи со скрипом поднялась на ноги и заковыляла к столу. С заклятьем все было ясно, но вот нацарапанные рядом замечания Хоула решительно ее обескуражили.

— В жизни не видела такого почерка! — пробурчала она черепу. — Это он пером или кочергой?! — Она бросилась изучать все бумажки на столе и подробно разглядела порошки и жидкости в кривобоких бутылочках и горшочках. — Да, я подглядываю, не отрицаю, а подглядывать неприлично, — сказала она черепу. — Но у меня уважительная причина. Из этих записей на столе можно узнать, как лечить птичью чумку и избавиться от коклюша, как поднять ветер и вывести растительность на лице. Если бы Марта нашла у миссис Ферфакс только это, она бы до сих пор там торчала.

Когда Хоул вернулся со двора, Софи было подумала, что он вот-вот ее уличит. Но чародей всего-навсего нервничал. Казалось, он не знает, куда себя деть. Ночью Софи слышала, как он бродит туда-сюда по комнате. Наутро Хоул провел в ванной всего-то час. Пока Майкл перед визитом в Кингсберийский королевский дворец натягивал свой лучший костюм — темно-фиолетовый, бархатный — и пока они заворачивали заказ в золотую бумагу, Хоул просто места себе не находил. Чары оказались неожиданно легкими для такого размера. Майкл нес сверток сам, обхватив его руками. Хоул повернул ручку над дверью вниз красным и выпустил ученика на улицу, уставленную разноцветными домами.

— Тебя уже ждут, — напутствовал Майкла Хоул. — Правда, тебе придется проторчать там все утро. Объясни им, что с такими чарами и младенец справится. Все им покажи. К твоему возвращению я приготовлю сильное заклятье, чтобы ты над ним поработал. Иди.

Он захлопнул дверь и снова зашагал по комнате.

— Не сидится, — объявил он вдруг. — Пойду погуляю в холмы. Передайте Майклу, что заклятье для него лежит на столе. А это вам, чтобы было чем заняться.

Софи увидела, как ей на колени из ниоткуда падает серый с алым костюм, такой же шикарный, как и голубой с серебром. Тем временем Хоул взял из угла гитару, повернул ручку вниз зеленым и выскочил на пригибающийся под ветром вереск над Маркет-Чиппингом.

— Не сидится ему, видали? — проворчал Кальцифер. Над Портхавеном висел туман. Кальцифер вжался в поленья, нервно дергаясь, когда приходилось уворачиваться от попадающих в трубу капель. — Подумал бы лучше, каково мне в таком сыром очаге!

— Тогда хотя бы намекни мне, как разорвать твой договор, — напомнила Софи, расправляя серый с алым костюм. — Ух какой ты красивый, хотя и поношенный! Девушки так и сбегаются, да?

— Я тебе уже намекал! — зашипел Кальцифер.

— Тогда намекни еще раз, — пожала плечами Софи, положила костюм и зашаркала к двери.

— Если я тебе намекну и скажу, что это намек, это будут уже достоверные сведения, а мне так запрещено, — заявил Кальцифер. — Куда собралась?

— Сделаю одну штуку, которую при них сделать не могу, — ответила Софи. Она повернула ручку черной меткой вниз. И открыла дверь.

Там ничего не было. Ни черного, ни белого, ни серого. Ни матового, ни прозрачного. Это ничто не двигалось. На запах и на ощупь оно было совсем никакое. Когда Софи очень-очень осторожно сунула туда палец, ей не стало ни тепло, ни холодно. В общем, за дверью не было решительно и совершенно ничего.

— Это что? — спросила Софи Кальцифера.

Кальциферу было так же интересно, как и Софи. Он высунул голубое лицо за решетку, чтобы тоже поглядеть на ничто. Демон даже про туман забыл.

— Не знаю, — прошептал он. — Я это только поддерживаю. Это с той стороны замка, которую никто обойти не может. Какое-то оно далекое на вид.

— Оно, наверное, дальше луны! — протянула Софи, закрыла дверь и повернула ручку вниз зеленым. Помедлив минуту, она заковыляла вверх по лестнице.

— Там заперто, — предупредил ее Кальцифер. — Он велел мне сказать тебе, если ты решишь опять подглядывать.

— Ой! — ахнула Софи. — Что же у него там?

— Понятия не имею, — желчно отозвался Кальцифер. — Не знаю я, что там наверху. Ты себе и представить не можешь, как это мерзко! Мне даже толком не видно, что происходит снаружи! Только в одну сторону — и все!

Софи, которой стало так же мерзко, уселась чинить серый с алым костюм. Вскоре после этого вернулся Майкл.

— Король меня сразу принял, — начал Майкл. — Его величество… — Он оглядел комнату. Его взгляд наткнулся на опустевший угол, где обычно стояла гитара. — О-о-о! — взвыл Майкл. — Неужели опять эта барышня? Я-то думал, она давно в него влюбилась, и все сто лет назад закончилось! Ну что ей, трудно, что ли?!

Кальцифер раздраженно зашипел:

— Ты опять неправильно толкуешь его поведение! Бессердечный Хоул понял, что эта прекрасная дама так просто сдаваться не намерена. Он решил оставить ее в покое на несколько дней — вдруг поможет. Вот и все.

— Да тьфу! — расстроился Майкл. — Не к добру это! А я-то надеялся, что Хоул уже вот-вот станет вменяемый!

Софи уронила костюм на колени.

— Ничего себе! — воскликнула она. — Да как вы можете так легкомысленно говорить о подобных гадостях! Ну, положим, Кальцифера винить нельзя — он как-никак злой демон. Но ты, Майкл!..

— Я — и вдруг злой?! — запротестовал Кальцифер.

— Вы что думаете, я так уж спокойно к этому отношусь? — возмутился Майкл. — Да если бы вы знали, сколько на нашу голову валится неприятностей из-за того, что у Хоула все время такие дурацкие романы! Уже и в суд нас таскали, и девичьи поклонники со шпагами одолевали, и мамаши со скалками, и папаши и дядюшки с дубинками. И тетушки. Тетушки — это какой-то кошмар. Они гоняются за нами со шляпными булавками. А хуже всего — это если барышня сама узнает, где живет Хоул, и возникает на пороге вся несчастная и в слезах. Хоул всегда уносит ноги через заднюю дверь, а нам с Кальцифером отдувайся!

— Ненавижу несчастненьких, — высказался Кальцифер. — Вечно капают слезами прямо на меня. Лучше бы злились, право слово.

— Постойте! — Софи вцепилась узловатыми пальцами в алый атлас. — Давайте все-таки разберемся, что именно Хоул делает с этими бедными девочками. Мне говорили, будто он пожирает их сердца и высасывает души…

Майкл смущенно засмеялся:

— Вы, наверное, из Маркет-Чиппинга. Когда мы наколдовали замок, Хоул послал меня в ваш городок чернить его имя. Ну и я… м-м-м… я это и сказал. Тетушки обычно обзывают его сердцеедом. В переносном смысле примерно так и есть.

— Хоул очень непостоянен, — объяснил Кальцифер. — Девушки его интересуют, только пока сами в него не влюбятся. А потом он резко к ним охладевает.

— Но пока они в него не влюбятся, он просто сам не свой, — свирепо добавил Майкл. — От него ну никакого проку. Я всегда жду не дождусь, когда очередная девушка наконец его полюбит. Тогда все становится куда лучше.

— Пока его не выследят, — уточнил Кальцифер.

— Вообще-то мог бы и додуматься называться другими именами, — с презрением заметила Софи. Презрение было для того, чтобы скрыть, какой дурой она себя почувствовала.

— Еще бы! Он всегда так делает! — заверил ее Майкл. — Он вообще обожает называться разными именами и прикидываться кем попало. Даже когда не ухаживает. Разве вы не заметили, что в Портхавене он колдун Дженкин, в Кингсбери — маг Пендрагон, а в замке — Хоул Ужасный?

Софи этого не заметила, отчего почувствовала себя еще большей дурой. А оттого, что Софи почувствовала себя дурой, она страшно разозлилась.

— И все равно это гнусно — делать девушек несчастными! — припечатала она. — Это бессердечно и бессмысленно!

— Что поделаешь, — вздохнул Кальцифер.

Майкл придвинул к огню трехногую табуретку, уселся на нее и, пока Софи шила, рассказывал ей о победах Хоула и о том, к каким бедствиям они приводили. Софи вполголоса разговаривала с нарядным костюмом. Она по-прежнему чувствовала себя дурой.

— Так это ты пожирал сердца, да, красавчик-костюмчик? Почему же тетушки так странно говорят о своих племянницах? Наверное, сами от тебя без ума, дружище. А каково это, когда за тобой гонится разъяренная тетушка, — а, костюмчик?

Когда Майкл рассказал ей историю одной особо забористой тетушки, Софи пришло в голову, как, в сущности, хорошо, что слухи о Хоуле дошли до Маркет-Чиппинга в таком извращенном виде. А иначе какая-нибудь своевольная девушка вроде Летти была бы сильно заинтригована коварным соблазнителем, и все это кончилось бы из рук вон плохо.

Майкл как раз упомянул об обеде, а Кальцифер, как обычно, взревел, когда дверь распахнулась и вошел Хоул — еще мрачнее обычного.

— Хотите поесть? — спросила Софи.

— Нет, — бросил Хоул. — Кальцифер, горячей воды в ванную. — На секунду он недовольно замер на пороге ванной. — Софи, вы тут случайно не прибирали на полке со снадобьями?

Тут уж Софи почувствовала себя такой дурой, что дурее просто не бывает. Ничто на свете не заставило бы ее сознаться в том, что она обшаривала ванную в поисках деталей девичьих тел.

— Я ничего не трогала, — благонравно ответила она и отправилась за сковородкой.

— Если бы, — встревоженно прошептал Майкл, когда дверь ванной захлопнулась.

Пока Софи жарила обед, из ванной доносился шум и плеск.

— Сколько воды льет, пробурчал Кальцифер из-под сковородки. — Наверное, волосы красит. Надеюсь, в снадобья для волос ты не лезла. Для заурядного человека с волосами цвета грязи он слишком кичится своей внешностью.

— Замолчи! — крикнула Софи. — Я все поставила на место! — Она так рассердилась, что нечаянно опрокинула на Кальцифера яичницу с беконом.

Кальцифер, конечно, радостно сожрал яичницу, вспыхивая и чавкая. Софи поджарила на потрескивающем огне вторую порцию. Они с Майклом поели и принялись убирать со стола, а Кальцифер облизывал голубым языком лиловые губы, когда дверь ванной распахнулась и оттуда вылетел Хоул, воя от отчаяния.

— Нет, поглядите! — вопил он. — Только поглядите! Что сделали эти силы хаоса в лице одной женщины с моими волшебными снадобьями?!

Софи с Майклом испуганно обернулись и посмотрели на Хоула. С волос у него капало, однако все прочее вроде бы было как обычно.

— Если вы это обо мне… — начала Софи.

— Да, о вас! Глядите! — закричал Хоул. Он плюхнулся на трехногую табуретку и запустил в волосы пятерню. — Глядите. Изучайте. Исследуйте. Моим волосам конец! Я похож на яичницу с беконом!

Майкл и Софи встревоженно склонились над его головой. Волосы до самых корней остались прежнего льняного цвета. Разве что появилась слабенькая, еле заметная рыжинка. Софи это понравилось. Такой цвет чуточку напоминал ей о том, какие волосы должны были быть у нее самой.

— По-моему, очень мило, — заметила она.

— Мило? — взвыл Хоул. — Ничего себе! Вы это специально сделали! Успокоиться не могли, пока и меня не допекли! Только поглядите! Они же рыжие! Мне придется прятаться, пока они не отрастут! — И он страстно воздел руки. — Отчаянье! — воззвал он. — Страданье! Ужас!

В комнате потемнело. Из каждого угла на Софи и Майкла надвинулись массивные туманные человекоподобные фигуры, испуская на ходу душераздирающие стенания. Сначала это были крики ужаса, повышавшиеся постепенно до воплей отчаяния и дальше — до визга от невыносимой боли. Софи зажала ладонями уши, но вой давил ей на руки, он становился все громче и громче, все кошмарнее с каждой секундой. Кальцифер вжался в глубь очага и там забился, рассыпая искры, под самое нижнее полено. Майкл ухватил Софи под локоть и потащил ее к двери. Он повернул ручку синим вниз, пинком распахнул дверь, и они выскочили на портхавенскую улицу.

На улице вой и не подумал стихать. По всей улице распахивались двери, и из них выбегали горожане, зажав уши.

— Может, не надо оставлять его одного в таком состоянии? — дрожащим голосом прокричала Софи.

— Надо, — ответил Майкл. — Особенно если он уверен, что это из-за вас.

Они побежали по городу, подгоняемые захлебывающимися воплями. С ними вместе бежала изрядная толпа. Несмотря на то что туман сменился гнусной приморской изморосью, все мчались в гавань или на песчаный берег там крики легче было вынести. Серая гладь моря несколько их смягчала. Там горожане и застыли мокрыми кучками, глядя на мглистый белый горизонт и на капельки на причальных канатах, пока вой не перешел в титанические, исполненные невыразимой горечи всхлипы. Софи вдруг поняла, что видит море так близко впервые в жизни. Было очень огорчительно, что насладиться видом ей никак не удавалось.

Всхлипы сменились томительными вздохами, а затем настала тишина. Горожане начали понемногу расходиться по домам. Некоторые бочком подбирались к Софи.

— Госпожа ведьма, а что случилось с бедным колдуном?

— Он сегодня несколько не в духе, — отвечал Майкл. — Наверное, можно рискнуть вернуться. Пойдемте.

Когда они проходили по каменной набережной, с пришвартованных судов их окликали матросы — их интересовало, не означали ли вопли грядущих бедствий или бурь.

— Нет-нет! — кричала им Софи. — Все позади!

Но она ошибалась. Майкл и Софи подошли к домику чародея, — это был крошечный скособоченный домишко, вида настолько обыкновенного, что Софи нипочем бы его не узнала, не будь с нею Майкла. Майкл не без робости отворил обшарпанную дверку. Внутри они увидели Хоула. Чародей по-прежнему сидел на табуретке, напустив на себя мину крайнего отчаяния. И он покрыл все кругом слоем густой зеленой слизи.

Слизи было чудовищно, невероятно, нечеловечески много. Просто уйма. Она покрывала Хоула с ног до головы. Она липкими волнами сползала с его волос и плеч, она громоздилась на руках и коленях, она стекала комьями по ногам и длинными нитями капала с табурета. Пол был покрыт скользкими лужами и расползающимися пятнами. Длинные зеленые щупальца захватили даже очаг. Воняла слизь гадостно.

— Спасите! — сиплым шепотом взмолился Кальцифер. Он превратился в два отчаянно вспыхивающих язычка пламени. — Эта мерзость меня погасит!

Софи подобрала юбку и решительно подошла как можно ближе к Хоулу. Получилось не очень-то близко.

— А ну, прекратите! — велела она. — Немедленно прекратите! Вы ведете себя как младенец!

Хоул не ответил и даже не шелохнулся. Он таращился из-под слоя слизи, и лицо у него было белое и трагическое.

— Что же делать? Он умер?! — спросил Майкл, дрожа у порога.

Майкл, конечно, хороший мальчик, подумала Софи, но в кризисной ситуации проку от него маловато.

— Конечно нет! — фыркнула она. — Знаешь, если бы не Кальцифер, так и наплевать — пусть себе корчит из себя заливного угря хоть до вечера! Открой-ка дверь в ванную.

Пока Майкл осторожно пробирался в ванную между слизистых луж, Софи швырнула в очаг передник, чтобы загородить Кальцифера от слизи, и взялась за совок. Она выгребла из очага гору угольев и рассыпала их по самым большим лужам. Угольки зашипели. Комнату заволокло паром, завоняло пуще прежнего. Софи закатала рукава, пригнулась, чтобы ловчее было ухватиться за покрытые слизью колени чародея, и стала пихать его к ванной вместе с табуретом. Софи постоянно оскальзывалась и спотыкалась, зато табуретка из-за слизи ехала как по маслу. Майкл подобрался поближе и стал тянуть Хоула за изгаженные рукава. Вместе они затолкали чародея в ванную. Поскольку двигаться самостоятельно он не желал, они запихнули его в душевую кабину.

— Горячей воды, Кальцифер! — мрачно пропыхтела Софи. — И погорячее!

На то, чтобы отмыть Хоула от слизи, ушел час. Еще час ушел у Майкла на то, чтобы уговорить Хоула покинуть табурет и переодеться в сухое. К счастью, серый с алым костюм, который чинила Софи, висел на спинке кресла и от слизи не пострадал. Голубой с серебром был в бедственном состоянии. Софи велела Майклу замочить его в ванне. Тем временем сама она, ворча и бормоча, натаскала еще горячей воды. Софи повернула ручку вниз зеленым и выгребла всю слизь на вереск. Замок оставлял на пустоши липкий след, словно улитка, зато так избавиться от слизи было проще простого. Все-таки у жизни в бродячем замке есть свои преимущества, думала Софи, оттирая пол. Вот интересно, рассуждала она, гвалт, который поднял Хоул, исходил из домика в Портхавене или из замка целиком? Если из замка, тогда жителей Маркет-Чиппинга остается только пожалеть.

К этому времени Софи устала и разозлилась. Она понимала, что с помощью зеленой слизи Хоул ей мстил, и вовсе не была расположена сочувствовать, когда Майкл вывел наконец чародея из ванной, облаченного в серое с алым, и нежно усадил его в кресло перед очагом.

— Это же попросту неумно! — плевался Кальцифер. — Ты что, хотел избавиться от лучшей части своей магии?!

Хоул не удостоил его вниманием. Он просто сидел и дрожал с трагическим видом.

— Не разговаривает! — в панике прошептал Майкл.

— Да у него просто истерика, — презрительно бросила Софи.

Марта и Летти тоже были мастерицы по части истерик. Она отлично навострилась с ними справляться. С другой стороны, отшлепать чародея за то, что он впал в истерику из-за цвета своей шевелюры, было бы чревато неприятностями. Так или иначе, опыт подсказывал Софи, что истерики редко происходят действительно из-за того, из-за чего их закатывают. Софи попросила Кальцифера подвинуться и пристроила между поленьев кастрюльку молока. Когда молоко согрелось, она налила кружку и сунула ее Хоулу.

— Пейте, — велела она. — Так из-за чего весь этот шум? Из-за той барышни, к которой вы все время бегаете?

Хоул скорбно отхлебнул молока.

— Да, — сознался он. — Я оставил ее в покое, чтобы она на досуге вспоминала обо мне с нежностью, и ничего не вышло. Когда я видел ее в последний раз, она колебалась. А сегодня она заявила, что есть другой.

Голос у чародея был такой несчастный, что Софи невольно пожалела его. А когда она заметила, что высохшие волосы стали и вправду чуть ли не розовыми, то даже почувствовала себя виноватой.

— Таких красивых девушек в этих краях еще не бывало, горестно продолжал Хоул. — Я люблю ее так преданно, а она презирает мою верность и жалеет другого. Да как же можно глядеть на кого-то другого — я ведь был к ней так внимателен?! Обычно стоит мне появиться, и всем другим дают отставку…

Сочувствия у Софи резко поубавилось. Ей вдруг пришло в голову, что если уж Хоул способен покрыться зеленой слизью, то уж вернуть себе прежний цвет волос для него проще простого.

— Дали бы девице приворотного зелья, и дело с концом, — пожала она плечами.

— Да как же можно! — возмутился Хоул. — Это игра не по правилам. Все удовольствие насмарку.

Сочувствия у Софи снова поубавилось. Ах вот как, значит, это игра?!

— Да вы хоть разочек подумали о чувствах бедной девушки? — воскликнула она.

Хоул допил молоко и с растроганной улыбкой поглядел в кружку.

— Все время только о них и думаю, — вздохнул он. — Ах, милая, милая Летти Хаттер.

Бац! Сочувствия у Софи не осталось ни на грош. На смену ему пришла тревога. Ой, Марта, ужаснулась Софи. Так, значит, тот, о ком ты говорила, был вовсе не из кондитерской Цезари!

Глава 7

в которой Пугало не дает Софи покинуть замок

Лишь необыкновенно сильный приступ ломоты в суставах не позволил Софи отправиться в Маркет-Чиппинг тем же вечером. Портхавенская изморось пробрала ее до костей. Она лежала в своем укромном уголке, кряхтя от боли, и тревожилась за Марту. Может быть, все не так уж плохо, рассуждала она. Надо только сообщить Марте, что тот поклонник, в чувствах к которому она не уверена, и есть не кто иной, как чародей Хоул. Это Марту отпугнет. И надо обязательно объяснить бедной девочке, что самый простой способ отделаться от Хоула — сказать ему, будто его любишь, а потом пригрозить тетушками.

Проснувшись на следующее утро, Софи почувствовала, что коленки у нее по-прежнему скрипят.

— А чтоб ее, эту Болотную Ведьму! — шепотом сказала она трости, собравшись уходить.

Было слышно, как в ванной распевает Хоул — словно у него в жизни не бывало истерики! Софи на цыпочках направилась к двери со всей возможной для нее поспешностью.

Разумеется, Хоул вышел из ванной раньше, чем Софи успела добраться до порога. Софи кисло оглядела его. Чародей был страх какой щеголеватый и полный сил и благоухал яблоневым цветом. В неярком солнечном свете, падавшем из окна, серый с алым костюм ослепительно сверкал, а вокруг волос засиял розоватый ореол.

— Кажется, такой цвет волос мне к лицу, — заметил он.

— Да что вы говорите? — пробурчала Софи.

— И к костюму подходит, — продолжал Хоул. — А у вас, знаете ли, прямо талант к шитью. Вы придали этому костюму шик.

— Гхм, — сказала Софи.

Хоул замер, положив руку на ручку над дверью.

— Вас беспокоит ломота в костях? — поинтересовался он. — Или вы чем-то расстроены?

— Расстроена? — переспросила Софи. — А с чего мне расстраиваться? Кто-то зачем-то залил замок тухлым желе, оглушил весь Портхавен и напугал Кальцифера до того, что от бедняги одни угольки остались! А мне-то чего расстраиваться?

Хоул рассмеялся.

— Приношу свои извинения, — поклонился он, поворачивая ручку вниз красным. — Король хочет видеть меня сегодня. Вероятно, до вечера мне придется протирать подметки во дворце, а потом попробую что-нибудь сделать с вашим ревматизмом. Не забудьте передать Майклу, что заклятье для него я оставил на столе. — Он солнечно улыбнулся Софи и вышел к кингсберийским шпилям.

— И он полагает, будто этим все исчерпывается! — ахнула Софи, когда дверь за чародеем закрылась. Однако солнечная улыбка чародея ее смягчила. — Ну если уж его улыбки и на меня действуют, неудивительно, что Марта сама не знает, чего хочет! — буркнула Софи.

— Подбрось мне полешко перед уходом, — напомнил Кальцифер.

Софи заковыляла к очагу и сунула в него полено. Потом она снова направилась к выходу. Но тут с лестницы ссыпался Майкл, прихватил со стола остатки каравая и бросился к двери.

— Ничего? — спросил он Софи на бегу. Голос у него был взвинченный. — Я принесу свежий. У меня сегодня очень важное дело, но к вечеру вернусь. Если капитан придет за заклинанием попутного ветра, вон оно на том конце стола, там крупно написано. — Он повернул ручку зеленым вниз и спрыгнул на ветреный склон, прижимая горбушку к животу. — Пока! — крикнул он, и замок прополз мимо, а дверь закрылась.

— Вот невезуха! — высказалась Софи. — Слушай, Кальцифер, а как открыть дверь, если никого нет дома?

— Да я тебе открою, — успокоил ее Кальцифер. — И Майклу тоже. Хоул открывает сам.

Значит, если Софи уйдет, никому не придется ночевать на улице. Но на сей раз ее остановил сам Кальцифер.

— Если ты надолго, оставь мне дров, — попросил он. — Положи так, чтобы я мог до них дотянуться.

— Ты что, умеешь сам брать дрова? — поразилась Софи.

Вместо ответа Кальцифер вытянул голубой язык пламени, похожий на руку и даже с зелеными отростками-пальцами на конце. Язык был совсем коротенький и не то чтобы сильный на вид.

— Видала? Могу достать почти до кресла, — похвастался демон.

Софи сложила перед очагом целую поленницу, чтобы Кальциферу было удобно дотянуться хотя бы до верхних дров.

— И не вздумай их зажигать, пока не перенесешь за решетку, — предупредила она и снова направилась к выходу.

И стоило ей дойти до двери, как кто-то постучал.

Ну денек, подумала Софи. Наверное, это капитан. Она взялась за ручку, собираясь повернуть ее вниз синим.

— Нет, это не Портхавен, — сказал Кальцифер. — Но я не знаю…

Наверное, Майкл что-то забыл, решила Софи, открывая дверь.

На нее уставилась рожа-репа. Пахнуло плесенью. На фоне просторного голубого неба виднелся драный рукав, из которого торчал тупой обрубок палки. Он мотался в воздухе, пытаясь ухватить Софи. Это было Пугало. Оно было из палок и отрепьев, но почему-то ожило и пыталось войти.

— Кальцифер! — завизжала Софи. — Гони!

Камни вокруг двери заскрежетали. Зеленовато-бурая пустошь метнулась назад. Рука-палка стукнула по двери, а потом царапнула стену замка и осталась позади. Пугало замотало второй рукой, словно стараясь уцепиться за кладку. Оно всеми силами стремилось пролезть в замок.

Софи захлопнула дверь. Вот вам еще одно доказательство того, как глупо искать свое счастье, если ты старшая, пронеслось у нее в голове. Это было то самое Пугало, которое она пристроила в кустах по дороге к замку. Она еще над ним подшучивала. А поскольку ее шуточки пробудили в нем нечестивую жизнь, оно притащилось сюда и пыталось своей лапищей ухватить ее за нос. Софи подбежала к окну поглядеть, не пытается ли эта тварь взять замок на абордаж.

Само собой, она не увидела ничего, кроме солнечного дня в Портхавене, дюжины парусов на дюжине мачт над домами напротив и кружащейся в синем небе стаи чаек.

— Все-таки как это сложно — быть в нескольких местах сразу! — сказала Софи черепу на столе.

И тут на Софи навалились сразу все неудобства старческого возраста. Сердце у нее прыгнуло, запнулось и вдруг стало пробивать себе дорогу из груди. Было больно. Софи задрожала, колени у нее подогнулись. Она подумала, что, должно быть, умирает. Софи с трудом добралась до кресла у очага и упала в него, задыхаясь и держась за грудь.

— Что с тобой? — поинтересовался Кальцифер.

— Сердце. Там за дверью было Пугало! — пропыхтела Софи.

— А какая связь между Пугалом и твоим сердцем? — уточнил Кальцифер.

— Это Пугало хотело сюда залезть. Я ужасно испугалась. А сердце… Да ничего ты не поймешь, глупый молоденький демон! — простонала Софи. — У тебя-то нет сердца!

— Еще как есть, — гордо заявил Кальцифер — так же гордо он недавно демонстрировал руку. — Внизу, под поленьями, там, где сияет. И нечего называть меня молоденьким. Я старше тебя лет этак на миллион! Ну что, можно притормозить замок?

— Только если Пугала там нет, — ответила Софи. — Ну как, отстало?

— Не знаю, — сварливо отозвался Кальцифер. — Оно же не из плоти и крови, а наружу мне не выглянуть, я же тебе говорил.

Софи тяжело поднялась и потащилась к выходу. Ей было нехорошо. Она медленно и осторожно приоткрыла дверь. Мимо так и летели зеленая крутизна, скалы и лиловые склоны, отчего у нее голова закружилась, но она ухватилась за косяк и высунулась наружу — взглянуть вдоль стены на пустошь позади. Пугало скакало ярдах в пятидесяти. Оно перепрыгивало с одной вересковой кочки на другую с этакой зловещей отвагой, растопырив руки-палки, чтобы удерживать равновесие на склоне. Софи успела увидеть, что Пугало понемногу отстает. Бежало оно медленно, однако останавливаться не собиралось. Софи захлопнула дверь.

— Оно еще там, — сообщила она Кальциферу. — Скачет за нами. Давай быстрее.

— Но это спутает мне все расчеты, — пустился в объяснения Кальцифер. — Я собирался обойти холмы и вовремя вернуться туда, где нас оставил Майкл, чтобы забрать его вечером.

— Тогда двигайся вдвое быстрее и обойди холмы дважды! Все что угодно, только отвяжись от этой твари! — крикнула Софи.

— Что за капризы! — фыркнул Кальцифер.

Однако замок стал двигаться быстрее. Софи впервые отчетливо ощутила, как скрежещут и рокочут камни. Она сидела в кресле, решая, умирает она или все-таки нет. Она не хотела умирать прямо сейчас, не поговорив с Мартой.

Время шло, и вскоре все в замке затряслось от бешеной гонки. Бутылки зазвенели друг о друга. Череп застучал о стол. Софи слышала, как с полки в ванной что-то падает и выплескивается в ванну, где отмокал голубой с серебром костюм Хоула. Софи стало чуточку получше. Она снова подобралась к двери и выглянула наружу. Ветер тут же растрепал ей волосы. Внизу стремительно неслась земля. Холмы словно бы медленно поворачивались вокруг мчащегося замка. Скрежет и рокот едва не оглушили Софи, а дым клубами вырывался из труб и тут же улетал назад. Однако Пугало к тому времени превратилось в крошечную черную точку на далеком склоне. Когда Софи выглянула в следующий раз, оно совсем исчезло.

— Отлично. Останавливаемся на ночлег, — сказал Кальцифер. — А то крутовато мне пришлось.

Рокот затих. Дрожь прекратилась. Кальцифер уснул, как спит всякий огонь, скрывшись между поленьев, пока они не превратились в розоватые цилиндры, припудренные белой золой, и оставив внизу лишь намек на голубизну и зелень.

К этому времени Софи заметно полегчало. Она пошла и выловила из зеленоватой слизистой воды в ванне шесть пакетов и бутылочку. Пакеты промокли. После вчерашнего Софи не решилась оставлять их в таком виде, поэтому она разложила все на полу и посыпала зельем, помеченным этикеткой «СУШИЛЬНОЕ СРЕДСТВО». Пакеты высохли почти мгновенно. Это воодушевляло. Софи выпустила воду из ванны и попробовала «СРЕДСТВО» на костюме Хоула. Костюм тоже высох. Он по-прежнему был в зеленых пятнах и стал вроде бы меньше, чем раньше, но Софи страшно обрадовалась: наконец-то у нее хоть что-то получилось как надо!

Софи настолько воспряла духом, что решила заняться ужином. Она сгребла все, что было на столе, в груду вокруг черепа на дальнем конце и стала резать лук.

— У тебя-то небось в глазах не щиплет, дружище, — сказала она черепу. — У всех свои преимущества.

Дверь рывком распахнулась.

От испуга Софи едва не порезалась — она решила, что там опять Пугало. Но это оказался Майкл. Он ворвался в комнату, сияя и ликуя. Он вывалил прямо на лук каравай, пирог и бело-розовую полосатую коробку. Потом он ухватил Софи за костлявую талию и закружил ее по комнате.

— Все прекрасно! Все прекрасно! — распевал он.

Софи прыгала и спотыкалась, пытаясь увернуться от башмаков Майкла.

— Спокойно, спокойно! — пропыхтела она, мучительно пытаясь держать нож как-нибудь так, чтобы никого не зарезать. — Что прекрасно-то?

— Летти меня любит! — закричал Майкл, утанцовывая Софи почти что в ванную, а оттуда почти что в очаг. — А Хоула она никогда и не видела! Это была ошибка! — И они вихрем завертелись посреди комнаты.

— Отпусти меня, а, пока нож ни в кого не воткнулся! — сдавленно пропищала Софи. — А заодно что-нибудь объясни!

— Эге-ге-гей! — закричал Майкл. Он снова крутанул Софи, на сей раз по направлению к креслу, и усадил ее. Софи совсем запыхалась. — Вчера вечером я жалел, что вы его не в синий выкрасили! — сказал он. — А теперь все равно. Когда Хоул сказал «Летти Хаттер», я думал, что сейчас его сам в синий выкрашу! Сами видите, как он про это все говорит. Я же знал, что стоит ему заставить эту девушку его полюбить, и он ее бросит, как всех. А когда я подумал, что это моя Летти, я… Ну, в общем, вы же слышали, он сказал, что есть другой, и я решил, будто это я! Вот и помчался сегодня со всех ног в Маркет-Чиппинг. И все оказалось прекрасно! Наверное, Хоул ухаживает за другой Летти Хаттер. Моя Летти его даже никогда не видела!

— Погоди, давай уточним, — слабым голосом сказала Софи. — Мы с тобой говорим о той Летти Хаттер, которая работает в кондитерской Цезари, да?

— Конечно! — ликующе пропел Майкл. — Я в нее влюбился, как только она начала там работать, и даже поверить не смел, когда она сказала, что любит меня! У нее же толпы обожателей! И я бы ничуть не удивился, если бы среди них оказался Хоул. Ух, как на душе полегчало… Я принес вам торт от Цезари — отпраздновать. Куда же я его дел? А, вот.

Он сунул Софи бело-розовую коробку. Ей на колени посыпался резаный лук.

— А тебе сколько лет, дитя мое? — спросила Софи.

— В этот Майский праздник исполнилось пятнадцать, — ответил Майкл. — Кальцифер устроил в замке фейерверк. Помнишь, Кальцифер? Ой, он спит… Наверное, вы думаете, что я еще маленький для помолвки — ну да, мне еще три года ходить в учениках, а Летти еще дольше, — но мы дали друг другу слово и согласны подождать.

А ведь по возрасту Майкл как раз подходит Марте, подумала Софи. Она уже знала, что Майкл — симпатичный серьезный мальчик с блестящим будущим чародея. Благослови небо Мартино сердечко! А когда Софи вспомнила тот невероятный Майский праздник, то обнаружила, что видела Майкла в толпе почитателей, отпускавших шуточки у прилавка, а вот Хоула в кондитерской не было — она повстречала его снаружи, на Рыночной площади.

— А ты уверен, что Летти тебе не врет насчет Хоула? — спросила Софи.

— Определенно нет! — рассмеялся Майкл. — Я же знаю, когда она врет. Она тогда перестает вертеть большими пальцами.

— И правда! — тоже рассмеялась Софи.

— А вы-то откуда знаете? — поразился Майкл.

— Да она же моя с… с… с… внучатая племянница, внучка моей сестры, — ответила Софи. — Малышкой она была не то чтобы сказочно правдива. Но она еще очень юна и… м-м-м… Ладно, предположим, вырастет — изменится. За годик-другой она и внешне измениться может.

— Да и я тоже, — кивнул Майкл. — В нашем возрасте все меняются. Нас это не пугает. Она же все равно будет Летти.

В некотором смысле, подумала Софи.

— Ну а если Летти не врет, — встревоженно продолжала она, — просто знает Хоула под другим именем?

— Да не волнуйтесь, я тоже об этом подумал! — воскликнул Майкл. — Я описал ей Хоула — согласитесь, внешность у него приметная, — и она и вправду не видела ни его, ни его проклятой гитары. Мне даже не пришлось рассказывать ей, что на деле он двух нот связать не может. Он ей никогда на глаза не попадался, и она вертела пальцами все время, пока это говорила.

— Уф! — сказала Софи и откинулась на спинку кресла. — Отлегло. — И у нее действительно отлегло от сердца — за Марту она больше не волновалась. Но отлегло не окончательно, поскольку было ясно, что еще одной Летти Хаттер в округе могла быть только та, настоящая. Если бы существовала другая Летти, кто-нибудь обязательно насплетничал бы об этом в шляпной лавке. Да и не уступать Хоулу было очень в характере своенравной Летти. Софи беспокоило, что Летти назвалась Хоулу настоящим именем. Может, Летти и сомневалась в своих к нему чувствах, но если уж она доверила ему такую важную тайну, значит, она и впрямь его любила.

— Да не дергайтесь вы так! — засмеялся Майкл, наклоняясь над креслом. — Вот, поглядите, какой торт я вам принес!

Открывая коробку, Софи вдруг поняла, что Майкл уже не относится к ней как к стихийному бедствию, — наоборот, он явно проникся к ней симпатией. Ей стало так приятно и она была так ему благодарна, что решила рассказать ему всю правду о Летти и Марте — и о себе. В конце концов, надо честно объяснить ему, что за семейка у его будущей жены. Коробка наконец открылась. Внутри был самый восхитительный торт от Цезари, весь в креме, вишенках и шоколадных завитушках.

— Ох! — сказала Софи.

Квадратная ручка над дверью сама собой повернулась вниз красным, и вошел Хоул.

— Какой чудесный торт! — заметил он. — Мой любимый. Откуда это?

— Я… э-э-э… я заходил к Цезари, — неловко и робко ответил Майкл. Софи взглянула на Хоула. Судя по всему, стоит ей решиться рассказать о том, что она заколдована, и ей непременно что-нибудь помешает. Например, не вовремя вернувшийся чародей.

— За таким и прогуляться не грех, — поднял бровь Хоул, придирчиво разглядывая торт. — Я слышал, у Цезари торты лучше, чем в самых шикарных кондитерских в Кингсбери. Зря я туда ни разу не наведался. А там на столе — неужели пирог? Пирог на перине из резаного лука. Череп что-то волком смотрит. — Он взял череп и вынул у него из глазницы колечко лука. — Вижу, Софи даром времени не теряла. Что ж ты, дружище, ее не удержал?

Череп клацнул на него зубами. Хоул вздрогнул и вернул его на стол.

— Что стряслось? — спросил Майкл. Судя по всему, он опять различал определенные признаки.

— Стряслось, — кивнул Хоул. — Мне нужно, чтобы кто-нибудь очернил мое имя в глазах короля.

— А что, с транспортными чарами что-то не вышло? — испугался Майкл.

— Наоборот. Работают как часы. В этом-то и беда, — объяснил Хоул, беспокойно вертя на пальце луковое колечко. — Теперь король хочет припереть меня к стенке и заставить сделать еще кое-что. Кальцифер, если мы не будем предельно осторожны, он назначит меня придворным магом!

Кальцифер не ответил. Хоул метнулся к очагу и обнаружил, что демон спит.

— Майкл, разбуди его, — велел он. — Мне надо с ним посоветоваться.

Майкл швырнул в Кальцифера двумя поленьями и позвал его. Ничего не произошло — только тоненькая струйка дыма поднялась.

— Кальцифер! — закричал Хоул. Это тоже не возымело никакого действия. Хоул недоуменно глянул на Майкла и взялся за кочергу — такого Софи еще не приходилось видеть. — Извини, Кальцифер, — проговорил он, тыкая кочергой под недогоревшими дровами. — Просыпайся!

Поднялся густой клубок черного дыма — и завис в воздухе.

— Уйди, — буркнул Кальцифер. — Я устал.

Тут Хоул совсем разволновался.

— Что это с ним? Я его таким никогда не видел!

— Думаю, это из-за Пугала, — подала голос Софи.

Хоул развернулся на коленях и поднял на нее глаза-стекляшки.

— Теперь-то вы что натворили? — И пока Софи объясняла, он глядел на нее не мигая. — Пугало? — переспросил он. — Кальцифер согласился разогнать замок до предельной скорости из-за Пугала?! Софи, дорогая моя, прошу вас, расскажите, чем вы так проняли огненного демона, что он теперь настолько вам покорен. Мне бы очень хотелось это узнать!

— Ничем я его не пронимала, — ответила Софи. — Мне из-за Пугала стало плохо, а Кальцифер меня пожалел.

— Ей стало плохо из-за Пугала, а Кальцифер ее пожалел, — повторил Хоул. — Милая моя Софи, Кальцифер никогда и никого не жалеет. Так или иначе, надеюсь, что холодный пирог и сырой лук на ужин вам понравятся, потому что Кальцифера вы едва не прикончили.

— У нас еще торт, — напомнил Майкл, стремясь восстановить мир.

Вкусная еда действительно смягчила Хоула, хотя все время, пока они ужинали, чародей тревожно поглядывал на потухшие дрова в очаге. Пирог был хорош и холодный, а лук попался очень вкусный, особенно когда Софи полила его уксусом. Торт не имел себе равных. За тортом Майкл даже отважился спросить, о чем король просил Хоула.

— Пока ничего определенного, — мрачно ответил чародей. — Но он мне все уши прожужжал о своем брате, и это не к добру. Похоже, у них с принцем Джастином случилась старая добрая семейная ссора, поэтому принц ушел из дворца, хлопнув дверью, и пошли разговоры. Судя по всему, король хотел, чтобы я добровольно вызвался искать его брата. А я, как дурак, возьми и скажи, — по-моему, кудесник Салиман не погиб. Лучше от этого не стало.

— А почему вы хотите увильнуть и от поисков принца Джастина? — строго спросила Софи. — С чего это вы решили, будто не найдете его?

— Пронимать можно и грубостью, правда? — отозвался Хоул. Он все не мог простить ей Кальцифера. — Если хотите знать, я не хочу в это ввязываться именно потому, что уверен — я его найду. Джастин был не разлей вода с Салиманом, и ссора вышла из-за того, что он решил идти его искать и сказал об этом королю. И еще, если хотите знать, на Болотах обитает некая дама, от которой одни неприятности. В прошлом году она пообещала зажарить меня живьем и к тому же чуть не навела на меня порчу — я спасся только потому, что додумался назваться другим именем.

Софи едва не преисполнилась благоговения.

— Вы хотите сказать, что соблазнили и бросили Болотную Ведьму?!

Хоул отрезал себе еще торта. Вид у него был печальный и благородный.

— Не надо так об этом говорить. Признаюсь, некоторое время я полагал, будто увлечен ею. В некотором смысле она женщина несчастная, ей так нужно, чтобы ее любили. А ведь любой мужчина в Ингарии боится ее до смерти. Должно быть, милая Софи, вы прекрасно понимаете, как это тяжко.

Софи разинула рот. Она была оскорблена до глубины души. Майкл поспешил вмешаться:

— Вы думаете, стоит передвинуть замок? Он ведь для этого и придуман…

— Все зависит от Кальцифера. — Хоул снова глянул через плечо на едва тлеющие уголья в очаге. — Однако, должен сказать, если против меня ополчатся и король, и Ведьма, я стану подумывать о том, как бы разместить замок на какой-нибудь симпатичной мрачной скале милях этак в тысяче отсюда.

Майкл явно жалел, что подал голос. Софи понимала, что тысяча миль — это страшно далеко от Марты.

— А что станется с вашей Летти Хаттер, — спросила она Хоула, — если вы возьмете и переедете?

— Думается, к тому времени все будет кончено, — бесстрастно отозвался Хоул. — Если бы только можно было придумать, как отделаться от короля… Знаю! — Он поднял вилку с тающим кусочком крема и бисквита и указал этой вилкой на Софи. — Вы запросто сможете очернить мое имя в глазах короля. Прикинетесь моей старенькой матушкой и станете просить за своего синеглазого сыночка. — И Хоул одарил Софи улыбкой, способной, по всей видимости, покорить сердце Болотной Ведьмы и, вероятно, Летти. Он выстрелил этой улыбкой вдоль вилки, поверх крема, прямо в глаза Софи, и у той голова пошла кругом. — Если уж вам удалось пронять Кальцифера, справиться с королем для вас проще простого.

Софи глядела на чародея, преодолевая головокружение, и молчала. Вот тут, подумала она, самой хочется увильнуть. Софи решила, что теперь уж точно уйдет из замка. С договором Кальцифера ничего не вышло. Хоул надоел ей хуже горькой редьки. Сначала залил все зеленой слизью, потом отчитал ее за то, что Кальцифер сделал совершенно добровольно, а теперь еще и это! Завтра же Софи отправится в Верхние Горки и все расскажет Летти.

Глава 8

в которой Софи уходит из замка сразу на несколько сторон

К великому облегчению Софи, на следующее утро Кальцифер вспыхнул в очаге, свежий и бодрый. Если бы Хоул не сидел у Софи в печенках, она была бы даже тронута, увидев, как рад чародей видеть Кальцифера во здравии.

— А я уж думал, старая головешка, она тебя прикончила, — сказал Хоул, преклонив колена у очага так, что длинные рукава упали прямо в пепел.

— Просто устал, — ответил Кальцифер. — Тяжело тащить замок. Так быстро мне еще не приходилось его гонять.

— И впредь на подобное не поддавайся, — посоветовал Хоул. Он поднялся, грациозно отряхивая серый с алым костюм. — Начни сегодня с этого заклятья, Майкл. А если придут от короля, скажи, что я ушел по срочному личному делу и буду только завтра. Я хочу повидать Летти, но этого ему говорить не нужно. — Он взял гитару и открыл дверь в пасмурный простор над холмами, повернув ручку вниз зеленым.

Там его поджидало Пугало. Стоило Хоулу открыть дверь, и Пугало метнулось наперерез, боднув его в грудь башкой-репой. Дзыннь-пиннь! — горестно взвыла гитара. Софи слабо взвизгнула от ужаса и ухватилась за кресло. Одной рукой-палкой Пугало мотало туда-сюда, пытаясь ухватиться за дверь. Судя по тому, как отчаянно Хоул упирался ногами в порог, было ясно, что наседают на него со страшной силой. Пугало, вне всякого сомнения, преисполнилось решимости проникнуть в замок.

Кальцифер высунул из очага голубое лицо. Майкл остолбенел.

— И правда Пугало! — хором сказали они.

— Да неужели? — пропыхтел Хоул. Он половчее переставил ногу, уперся в косяк и нажал. Пугало мешком отлетело назад и с легким шелестом плюхнулось в вереск в нескольких ярдах поодаль. Оно тут же вскочило на ноги и снова запрыгало к замку. Хоул поспешно положил гитару на порог и выскочил наружу — навстречу Пугалу.

— Не надо, дружище, — сказал он, выставив вперед руку.

Пугало отступило, медленно и осторожно двинувшись в сторону. Когда Хоул остановился, Пугало тоже остановилось, застряв одной ногой в вереске и мотая туда-сюда лохмотьями на руках, словно человек, пытающийся протолкаться сквозь толпу. Эти лохмотья казались глумливой насмешкой над длинными рукавами Хоула.

— Не уйдешь? — спросил Хоул. Рожа-репа медленно повернулась из стороны в сторону. Нет. — Боюсь, придется, — продолжал Хоул. — Ты пугаешь Софи, а если ее напугать, она может таких дров наломать… Если вдуматься, ты и меня тоже напугал. — Хоул поднял руки над головой — с трудом, словно в них была огромная тяжесть. Он выкрикнул непонятное слово, которое заглушил внезапный раскат грома. И тут Пугало поднялось в воздух и полетело прочь. Оно поднималось все выше и уносилось куда-то назад, лохмотья развевались, руки негодующе мотались, выше, выше, дальше — и вот оно превратилось в парящее в небе пятнышко, а потом в исчезающую в облаках точку, а потом и вовсе пропало.

Хоул опустил руки и вернулся к порогу, вытирая лицо тыльной стороной ладони.

— Беру все мои слова назад, Софи, — сказал он, задыхаясь. — Это Пугало — действительно страшная штука. Оно ведь весь вчерашний день за замком таскалось. Нечасто мне приходилось сталкиваться с такой сильной магией. А что это было — останки того несчастного, в доме которого вы устроили уборку?

Софи слабо засмеялась. Сердце у нее опять стало что-то не того.

Хоул сразу понял, что ей нехорошо. Он ринулся в замок, перепрыгнув гитару, подхватил Софи под локоть и усадил в кресло:

— Успокойтесь, все кончилось, все позади…

И тут между Хоулом и Кальцифером что-то произошло. Софи это почувствовала, потому что Хоул держал ее за руку, а Кальцифер высовывался из очага. Что бы это ни было, сердце у Софи в ту же секунду стало вести себя как надо. Хоул взглянул на Кальцифера, пожал плечами и повернулся, чтобы снабдить Майкла многословным руководством, как заставить Софи провести день в тишине и покое. Потом он взял гитару и наконец удалился.

Софи лежала в кресле и притворялась, будто ей вдвое хуже, чем на самом деле. Она дожидалась, чтобы Хоул скрылся с глаз долой. Как, однако, некстати, что он тоже направляется в Верхние Горки, — но ведь сама Софи ходила гораздо медленнее и рассчитывала оказаться на месте как раз тогда, когда он пустится в обратный путь. Существенной задачей было не встретить Хоула по дороге. Софи исподтишка глядела, как Майкл расстелил на столе заклятье и углубился в его изучение. Она подождала, пока он не вытащил большие книги в кожаных переплетах и не принялся с унылым лицом делать лихорадочные заметки. Когда Софи показалось, что Майкл всецело поглощен наукой, она несколько раз пробормотала как можно громче и внятней:

— Что-то тут душновато!

Майкл ее не услышал.

— Ужасно душно, — продолжала Софи, поднимаясь и ковыляя к двери. — Свежий воздух. — Она открыла дверь и выбралась наружу. Кальцифер услужливо остановил замок, чтобы ей было сподручней. Приземлившись в вереск, Софи огляделась, высматривая, на что бы опереться. Дорога в Верхние Горки песчаной ленточкой пролегала как раз под холмом. Естественно, Кальцифер постарался устроить все как можно удобнее для Хоула. Софи побрела к дороге. Ей было немножко грустно. Она будет скучать по Майклу и Кальциферу.

Она почти добралась до дороги, когда сзади донеслись крики. По склону вслед за ней скакал Майкл, а следом телепался замок, выпуская из всех четырех башен взволнованные клубы дыма.

— Да что же вы делаете-то, а? — воскликнул Майкл, догнав Софи. Судя по тому, как он на нее смотрел, Софи поняла, что мальчик решил, будто из-за Пугала она несколько повредилась в уме.

— Я прекрасно себя чувствую! — возмущенно ответила Софи. — Просто хочу навести другую с… с… с… сестрину внучку. Ее тоже зовут Летти Хаттер. Понимаешь?

— А где она живет? — резко спросил Майкл, словно Софи могла этого не знать.

— В Верхних Горках, — фыркнула Софи.

— Да это ведь в десяти милях отсюда! — ахнул Майкл. — Я же обещал Хоулу проследить, чтобы вы отдыхали! Нет, никуда вы не пойдете. Я дал ему слово, что глаз с вас спускать не буду!

Софи подумала по этому поводу сразу много нелестного. Ах, значит, теперь Хоулу есть от нее польза: он надеется, что она пойдет к королю! Конечно, он не собирается выпускать ее из замка!

— Ха! — сказала Софи.

— И к тому же, — продолжал Майкл, понемногу беря дело в свои руки, — Хоул тоже отправился в Верхние Горки.

— Сама знаю, — бросила Софи.

— А, так вы волнуетесь за ту девушку, она ведь ваша внучатая племянница! — сообразил наконец Майкл. — Ну, ясно. Только я вас не пущу.

— Я пошла, — заявила Софи. — Всего хорошего.

— Но если Хоул вас там увидит, он выйдет из себя! — не унимался Майкл, решивший развить тему полностью. — Я же ему обещал! Он разозлится на нас обоих! Вы должны отдыхать! — И когда Софи была уже готова хорошенько ему врезать, он воскликнул: — Постойте! В кладовой же стоит пара семимильных сапог!

Он ухватил Софи за костлявое старое запястье и потащил вверх, к поджидавшему их замку. Софи приходилось подпрыгивать на ходу, чтобы не запутаться ногами в вереске.

— Но ведь семь миль — это все равно маловато! А если я сделаю два шага, будет перелет! — пропыхтела Софи.

— Нет, шаг у них на самом деле десять с половиной миль, — отозвался Майкл. — Так что мы окажемся почти точно в Верхних Горках. Если мы наденем по сапогу и пойдем туда вместе, я смогу не спускать с вас глаз, а вы не перенапряжетесь, к тому же мы успеем раньше Хоула, так что он даже и не узнает, что мы там были. Вот превосходное решение всех наших проблем!

Майкл был так доволен собой, что Софи не решилась ничего возразить. Она пожала плечами и решила, что пусть лучше Майкл узнает правду о двух Летти, пока они снова не поменяются обликами. Так будет честнее. Но когда Майкл принес из кладовки сапоги, Софи начала сомневаться. До сих пор она полагала, что это два кожаных ведра, которые почему-то лишились ручек и размякли.

— Суйте туда ногу вместе с башмаком, — объяснил Майкл, вытащив к двери две тяжелые ведрообразные штуковины. — Это опытные образцы сапог, которые Хоул изобрел для королевской армии. Потом уже нам удалось сделать их полегче и больше похожими на сапоги. — Они с Софи уселись на порог, и каждый натянул по сапогу на одну ногу.

— Перед тем как ступать на землю, повернитесь лицом к Верхним Горкам, — предупредил Майкл. Они поднялись, опираясь на ту ногу, которая была в обычном башмаке, и осторожно развернулись так, чтобы смотреть в сторону Верхних Горок. — Марш! — скомандовал Майкл.

Вжих! Пейзаж помчался мимо них с такой скоростью, что превратился в дымку — серо-зеленую дымку земли и голубовато-серую дымку неба.

Ветер рвал на Софи волосы и тянул все морщинки на лице назад, пока ей не стало казаться, что до места она доберется со щеками за ушами.

Полет прекратился так же внезапно, как и начался. Кругом было спокойно и солнечно. Посреди общинного пастбища Верхних Горок лютики вымахали по колено. Стоявшая невдалеке корова ошеломленно уставилась на Майкла с Софи. Дальше дремали под деревьями домишки с соломенными крышами. К несчастью, ведрообразный сапог был такой тяжелый, что Софи, приземляясь, споткнулась.

— Не опускайте ногу! — завопил Майкл, но было уже поздно.

Снова появилась жужжащая дымка и взвыл ветер. Когда это прекратилось, Софи обнаружила, что оказалась в Подгорной Лощине, почти что в Трясинах-под-Горками.

— Тьфу, пропасть! — воскликнула Софи, аккуратно развернулась на ноге в обычном башмаке и сделала вторую попытку.

Вжих! Дымка. И вот она снова на пастбище возле Верхних Горок, и снова ей не удержать ногу в тяжелом сапоге. Краем глаза Софи заметила Майкла, который бросился к ней, чтобы не дать упасть, и…

Вжих! Дымка.

— Вот ведь зараза! — высказалась Софи. Она снова оказалась в холмах. Кривобокий черный силуэт замка мирно маячил неподалеку. Кальцифер развлекался, выдувая из одной башни черные дымные кольца. Софи успела это заметить прежде, чем ее нога запуталась в вереске и она снова споткнулась.

Вжих! Вжих! На сей раз Софи нанесла краткие визиты на Рыночную площадь в Маркет-Чиппинге и на лужайку перед великолепным особняком.

— Тьфу! — крикнула она. — Дрянь! — По слову на визит. И снова ее швырнуло вперед, и опять вжих! — и она оказалась на том самом пастбище. Громадный красный бык не спеша поднял от травы нос с кольцом и начал задумчиво наклонять рога.

— Ухожу-ухожу, зверюшечка! — заверила его Софи, лихорадочно разворачиваясь вокруг своей оси.

Вжих! Обратно к особняку. Вжих! На Рыночную площадь. Вжих! И вот опять рядом замаячил замок. Софи уже начала приноравливаться. Вжих! Да это же Верхние Горки! Только как же остановиться?!

— Да будь оно все проклято! — завопила Софи, оказавшись у самых Трясин-под-Горками.

На сей раз она очень осторожно развернулась и сделала шаг весьма и весьма обдуманно. Вжих! И тут, к счастью, Софи угодила башмаком в коровью лепешку и плюхнулась в траву. Майкл кинулся к ней и стащил сапог у нее с ноги.

— Спасибо! — запыхавшись, просипела Софи. — А то уж не знала, как и остановиться!

Когда они шли по пастбищу к домику миссис Ферфакс, сердце у Софи колотилось, но не сильнее, чем колотится обычное сердце, если сделать много сразу и очень быстро. Софи была очень благодарна Хоулу и Кальциферу, что бы они там с ней ни учинили.

— Славное местечко, — заметил Майкл, пряча сапоги в живой изгороди вокруг домика миссис Ферфакс.

Софи с ним согласилась. Домик миссис Ферфакс был самый большой в деревне. Крыша у него была соломенная, а между черными балками виднелись беленые стены, и Софи с детства помнила, что к крыльцу надо идти через сад, полный цветов и весь так и жужжащий от пчел. В Верхних Горках стояло чудное жаркое летнее утро.

Миссис Ферфакс сама открыла им дверь. Она была из тех пухленьких, уютных женщин с аккуратными рядами желтеньких кудряшек, при взгляде на которых сразу начинаешь радоваться жизни. Софи даже позавидовала Летти — самую-самую чуточку. Миссис Ферфакс переводила взгляд с Софи на Майкла. В последний раз она видела Софи всего год назад семнадцатилетней девушкой и, разумеется, никак не могла узнать ее в девяностолетней старухе.

— Доброго вам утречка, — учтиво кивнула миссис Ферфакс.

Софи вздохнула. Майкл заговорил:

— Это двоюродная бабушка Летти Хаттер. Я привел ее повидать Летти.

— Ах, а я-то думаю — до чего лицо знакомое! — воскликнула миссис Ферфакс. — А оказывается — фамильное сходство. Входите же! Сейчас Летти немного занята, но я вас пока угощу ячменными лепешками с медом.

Она приоткрыла дверь пошире. Тут же мимо юбок миссис Ферфакс протиснулся крупный колли, проскользнул между Софи и Майклом и промчался по ближайшей клумбе — цветы так и полетели в разные стороны.

— Держите его! — ахнула миссис Ферфакс, пускаясь в погоню. — Сейчас его нельзя выпускать!

Минуты две все беспорядочно носились по саду: пес метался туда-сюда, тревожно скуля, миссис Ферфакс и Софи бегали за ним, перепрыгивая через клумбы и отчаянно мешая друг дружке, а Майкл гонялся за Софи, крича: «Стойте! Вам опять станет плохо!» Потом пес свернул за угол дома. Майкл наконец понял, что единственный способ остановить Софи — это остановить пса. Он кинулся вслед беглецу прямо по клумбам и у самых яблонь за домом успел ухватить зверя за густющую шерсть.

Софи подковыляла поближе и увидела, как Майкл пытается оттащить пса, корча при этом такие затейливые гримасы, что Софи испугалась, не заболел ли он. Но тут она заметила, что Майкл все время дергает подбородком в сторону яблоневого сада, и сообразила: это намек. Она заглянула за угол, ожидая увидеть там пчелиный рой.

В саду были Хоул с Летти. Над ними высились старые яблони в цвету, а в отдалении виднелась цепочка ульев. Летти сидела в белом шезлонге. Хоул стоял на одном колене в траве у ее ног, держа ее руку в своих, и вид у него был возвышенный и пылкий. Летти улыбалась ему с обожанием. Но хуже всего было то, подумала Софи, что Летти уже ни капельки не была похожа на Марту. Она была самой собой — собой, неотразимой красавицей. Платье на ней было тех же белых и розоватых оттенков, что и яблоневый цвет у нее над головой. Темные волосы, переброшенные через одно плечо, струились блестящими локонами, а глаза сияли любовью к Хоулу.

Софи поспешно убрала голову обратно и растерянно поглядела на Майкла, который изо всех сил держал скулящего пса.

— Наверно, применил заклинание скорости, — прошептал Майкл. Он был растерян не меньше, чем Софи.

К ним присоединилась миссис Ферфакс, пытаясь подколоть выбившийся желтый завиток.

— Плохая собака! — яростно шепнула она псу. — Смотри, еще раз так сделаешь — напущу порчу! — Пес заморгал и попятился. — В дом! Место! — строго указала пальцем миссис Ферфакс. — Колли стряхнул с себя руки Майкла и побрел назад к крыльцу. — Спасибо тебе огромное, — сказала миссис Ферфакс Майклу, когда все последовали за псом. — Он все время норовит покусать Леттиного гостя. Место! — сурово закричала она, оказавшись в саду перед домом, поскольку колли, судя по всему, подумывал свернуть за угол и пробраться под яблони другой дорогой. Пес скорбно глянул на нее через плечо и обреченно направился на крыльцо и в дом.

— Не исключено, что пес верно уловил суть дела, — заметила Софи. — Скажите, миссис Ферфакс, вы знаете, кто сейчас у Летти в гостях?

Миссис Ферфакс хихикнула.

— Маг Пендрагон, он же Хоул или как там ему угодно себя называть, — ответила она. — Только мы с Летти и виду не показываем, будто это знаем. Я так развеселилась, когда он в первый раз тут появился, назвавшись Сильвестром Платаном, потому что сразу было видно — он меня не помнит, а вот я-то его помню, хотя студентом он предпочитал красить волосы в черный. — К этому времени миссис Ферфакс сложила пухлые ручки на груди и выпрямилась, приготовившись судачить весь день напролет. Софи и раньше часто видела ее в этой позе. — Понимаете, он последний ученик моей старой учительницы, после него она удалилась от дел. А мистер Ферфакс, пока был жив, частенько уговаривал меня перенести нас обоих в Кингсбери посмотреть спектакль. У меня неплохо получается даже двоих переносить, если не спешить. И я всегда забегала к старенькой миссис Пентстеммон. Она любит, чтобы ее ученики не пропадали. И вот однажды она нам представила юного Хоула. Ах, она так им гордилась! А ведь миссис Пентстеммон, знаете ли, и кудесника Салимана учила, так вот она сказала, что Хоул вдвое способнее…

— Неужели вы не знаете, какая у Хоула репутация?! — перебил ее Майкл.

Встрять в монолог миссис Ферфакс было как пристроиться поскакать на скакалке, на которой уже кто-то прыгает. Дождаться подходящего момента непросто, но уж если попал, то попал. Миссис Ферфакс обернулась, чтобы поглядеть на Майкла.

— По-моему, это просто слухи, — заявила она. Майкл открыл было рот, чтобы горячо возразить, но скакалка крутилась вовсю. — И вот я говорю Летти: «Это твой шанс, деточка». Я ж знаю — Хоул может выучить ее в двадцать раз лучше, чем я, да и, признаюсь вам, мозгов-то у нее куда как больше, чем у меня, и она может дойти до того же класса, что и Болотная Ведьма, только по-хорошему. Летти — славная девочка, я в ней просто души не чаю. Если бы миссис Пентстеммон не удалилась от дел, я бы прямо завтра отвезла Летти к ней. Но она уже не учит. Так вот я говорю: «Летти, за тобой ухаживает чародей Хоул, и ты легко можешь себе позволить закрутить с ним роман, и пусть-ка он тебя всему научит. Такая парочка, как вы, далеко пойдет». По-моему, поначалу Летти эта затея не больно-то нравилась, но в последнее время она смягчилась, и сегодня у них, кажется, все прекрасно.

Тут миссис Ферфакс сделала паузу, чтобы немного посиять на Майкла благожелательностью, и Софи ухватилась за возможность тоже прыгнуть через скакалку.

— Но мне говорили, что Летти любит кого-то другого, — сказала она.

— Вы хотите сказать, сочувствует? — уточнила миссис Ферфакс, понизив голос. — Тут уж ничего не поделаешь, хотя это ужасно, — многозначительно прошептала она. — И нельзя же требовать от девушки так много. Я сама ему говорила. Я ведь тоже ему сочувствую…

Софи выдавила из себя озадаченное:

— А?!

— Но заклятье страшно сильное! Все это так печально, — разливалась соловьем миссис Ферфакс. — Мне пришлось объяснить ему, что особа моих способностей никак не в состоянии снять порчу, наведенную Болотной Ведьмой. Хоул мог бы это сделать, но не попросишь же его, правда?

Тогда Майкл, который уже давно беспокойно поглядывал на угол дома, опасаясь, что оттуда вот-вот появится Хоул и увидит их с Софи, сумел наступить на скакалку и остановить ее, сказав:

— Извините, нам пора идти.

— Неужели же вы не отведаете моего медку? — огорчилась миссис Ферфакс. — А знаете, я во все снадобья его кладу! — И она снова разразилась монологом — на сей раз о магических свойствах меда. Майкл и Софи целеустремленно зашагали к калитке, а миссис Ферфакс плыла за ними, не переставая болтать и при этом огорченно выпрямляя стебли, которые помял пес. Между тем Софи ломала голову, как бы узнать, откуда миссис Ферфакс знает, что Летти — это Летти, и при этом не расстроить Майкла. Миссис Ферфакс примолкла, чтобы перевести дух, выпрямляя высокий люпин.

Софи решительно встряла:

— Миссис Ферфакс, мне казалось, к вам должна была отправиться моя племянница Марта…

— Ах, шалуньи! — воскликнула миссис Ферфакс. Она поправила люпин и распрямилась, улыбаясь и качая головой. — Как будто я не узнаю мое собственное снадобье на меду! Но я же все время ей говорила: «Не желаю никого держать насильно, всегда предпочитала учить тех, кто сам этого хочет. Только вот, — говорю я ей, — никаких переодеваний. Или ты остаешься здесь в своем обличье, или прощай». Видите, получилось очень славно. Вы точно решили уходить? А то бы спросили у нее сами…

— Нет, нам пора, — ответила Софи.

— Нам надо вернуться вовремя, — добавил Майкл, бросив в сторону яблонь еще один затравленный взгляд. Он вытащил из живой изгороди семимильные сапоги и поставил один из них перед калиткой для Софи. — На этот раз я буду вас держать, — предупредил он.

Миссис Ферфакс стояла, прислонясь к калитке, и глядела, как Софи всовывает свой башмак в сапог.

— А, семимильники, — закивала она. — Представьте себе, сто лет их не видала. Очень полезное приобретение для человека ваших лет, миссис Ээээмн… Я бы и сама не отказалась сейчас от пары таких сапожек. Так, выходит, это от вас Летти унаследовала колдовские способности? Не то чтобы это обязательно семейное, но частенько случается…

Майкл ухватил Софи за руку и дернул. Оба сапога ступили на землю, и остаток монолога миссис Ферфакс заглушили очередной «вжих!» и вой ветра. В следующий миг Майклу пришлось упереться ногами в землю, чтобы не разбиться о стену замка. Дверь была открыта. Изнутри послышался рев Кальцифера:

— Портхавенская дверь! Кто-то ломится в нее с самого вашего ухода!

Глава 9

в которой у Майкла не ладится заклинание

За дверью оказался тот капитан — он наконец пришел за заклинанием попутного ветра и вовсе не обрадовался, когда ему пришлось столько ждать.

— Если я упущу прилив, парень, придется мне поговорить про тебя с колдуном, — пригрозил он. — Не люблю лентяев.

С точки зрения Софи, Майкл вел себя с ним чересчур уж вежливо, но сама она была так расстроена, что у нее просто не хватило сил вмешаться. Когда капитан ушел, Майкл отправился к столу — мрачно глядеть на заклятье, — а Софи молча села штопать чулки. У нее была всего одна пара, и узловатые ноги протерли в них огромные дыры. Серое платье уже все обтрепалось и стало ужасно грязное. Софи подумывала о том, не вырезать ли наименее пострадавшие от слизи куски погибшего голубого с серебром костюма Хоула и не скроить ли из них себе юбку. Но ей было никак на это не решиться.

— Софи, — спросил вдруг Майкл, поднимая голову от одиннадцатой страницы заметок, — а сколько у вас племянниц?

Софи как раз боялась, что Майкл начнет задавать вопросы.

— Доживешь до моих лет, малыш, — собьешься со счета, — ответила она. — Они все одинаковые. Эти две Летти, на мой взгляд, похожи, как двойняшки.

— Ну что вы, совсем не похожи, — к ее изумлению, возразил Майкл. — Ваша племянница из Верхних Горок и вполовину не такая хорошенькая, как моя Летти. — Он разорвал одиннадцатую страницу и начал двенадцатую. — Хорошо, что Хоул не видел мою Летти, — произнес он, начал тринадцатую страницу и разорвал и ее тоже. — Когда миссис Ферфакс сказала, что знает, кто такой Хоул, я чуть не засмеялся. А вы?

— Нет, — отозвалась Софи. На чувства Летти это никак не влияло. Софи все думала о сияющем обожанием личике Летти под яблонями в цвету. — Выходит, нет никакой надежды, что на этот раз Хоул влюблен по-настоящему?

Кальцифер в очаге фыркнул, рассыпая зеленые искры.

— Я боялся, что вы начнете так думать, — проговорил Майкл. — Не надо обманывать себя, как миссис Ферфакс.

— А откуда ты знаешь? — Спросила Софи.

Кальцифер с Майклом переглянулись.

— Разве он забыл сегодня утром провести в ванной свой положенный час? — скривился Майкл.

— Да что там час — два часа там торчал, — зашипел Кальцифер. — Все накладывал себе на физиономию снадобья да заклятья. Вертопрах!

— Видите, — повернулся Майкл к Софи. — Вот когда Хоул забудет обо всей этой ерунде, я поверю, что он влюбился по-настоящему. Но не раньше.

Софи подумала о том, как Хоул стоял на одном колене в саду, изо всех сил стараясь казаться как можно красивее, и поняла, что Майкл и Кальцифер правы. Ей пришла в голову мысль пойти в ванную и спустить все Хоуловы снадобья в унитаз. Но она не решилась. Вместо этого она заковыляла за голубым с серебром костюмом. Остаток дня она посвятила вырезанию из него маленьких голубых треугольничков, чтобы соорудить себе лоскутную юбку.

Майкл ласково погладил ее по плечу, когда подошел к камину, чтобы швырнуть Кальциферу все семнадцать страниц своих заметок.

— В конце концов ко всему привыкаешь, — сказал он.

К этому времени стало ясно — с заклятьем у Майкла что-то крупно не ладится. Он бросил писать и наскреб из очага сажи. Кальцифер в полном недоумении высунулся поглядеть, чего это он. Майкл достал из подвешенного к балке мешочка какой-то увядший корешок и положил его в сажу. Потом, после глубочайших раздумий, он повернул ручку над дверью вниз синим и на двадцать минут исчез в Портхавене. Вернулся он с большой витой раковиной и положил ее вместе с сажей и корешком. Потом он разорвал в клочки много-много бумаги и клочки тоже ссыпал в общую кучу. Все это он разместил перед черепом и принялся дуть, так что клочки и сажа разлетелись по всему столу.

— Чем он там занят, как ты думаешь? — спросил Кальцифер у Софи.

Майкл перестал дуть и стал толочь все вместе с бумагой пестиком в ступке, время от времени с надеждой поглядывая на череп. Ничего не случилось, поэтому Майкл стал добавлять в ступку другие ингредиенты из мешочков и горшочков.

— Не нравится мне шпионить за Хоулом, — объявил он, растирая в ступке третий по счету набор ингредиентов. — Может, он и сердцеед, только мне он сделал ужасно много хорошего. Он взял меня к себе, когда я был никому не нужным портхавенским сироткой и сидел у него на пороге.

— А как так вышло? — спросила Софи, вырезая очередной голубой треугольничек.

— Мама умерла, а отец утонул в бурю, — ответил Майкл. — А когда так случается, никому до тебя и дела нет. Из дома меня выселили, потому что мне нечем было платить за жилье, я пытался побираться, но меня гоняли от дверей и из рыбачьих лодок, и в конце концов я понял, что прямая дорога мне туда, куда никто не сунется. А Хоул тогда только-только начал работать под именем колдуна Дженкина. Все говорили, что в этом доме живут привидения, поэтому я пару ночей проспал у дверей, а однажды утром Хоул открыл дверь, чтобы пойти за хлебом, и я упал через порог в дом. Хоул сказал, чтобы я не уходил, пока он еды не раздобудет. Ну вот я и остался, а тут был Кальцифер, и я начал с ним разговаривать, потому что никогда не видел демона.

— А о чем вы говорили? — спросила Софи: ей стало интересно, не просил ли Кальцифер и Майкла тоже разорвать договор.

— Он капал на меня слезами и жаловался на горести. Скажешь, нет? — прошипел Кальцифер. — Ему и в голову не приходило, что у меня тоже жизнь нелегкая!

— Не приходило, — согласился Майкл. — Ты просто все время ноешь. А в то утро ты был со мной очень мил, и это произвело на Хоула впечатление. Но вы же его знаете, Софи. Он мне не сказал — останься, мол, живи. Не выгнал — и все. Ну и я стал из кожи вон лезть, только бы приносить ему пользу, — следил за расходами, чтобы он все не спускал, не успев получить, и так далее.

Содержимое ступки произнесло «уфф» и тихонечко взорвалось. Майкл, тяжко вздыхая, стер сажу с черепа и попробовал новый состав. Софи начала раскладывать на полу мозаику из голубых треугольничков.

— Поначалу я делал кучу дурацких ошибок, — продолжал Майкл. — И Хоул все терпел, представляете? Я думаю, теперь это уже в прошлом. И по-моему, с деньгами я ему действительно помогаю. Хоул вечно покупает страшно дорогие наряды. Говорит, никто не станет нанимать волшебника, который выглядит так, словно не может заработать своим ремеслом.

— Просто любит тряпки, — снова зашипел Кальцифер. Его оранжевые глаза следили за работой Софи довольно-таки многозначительно.

— Этот костюм был безнадежно испорчен, — оправдалась Софи.

— Да не только тряпки, — отмахнулся Майкл. — Помнишь, как было прошлой зимой, когда мы оказались на мели и у тебя даже полешка не было? Так он пошел и купил череп и эту свою придурочную гитару! Я тогда жутко разозлился. А он говорит — они красивые!

— А как вы с дровами поступили? — спросила Софи.

— Хоул выпросил их у какого-то своего должника, — ответил Майкл. — То есть он так сказал — надеюсь, не врал. А мы ели морскую капусту. Хоул говорил, она для здоровья полезная.

— Вкуснятина, — промурлыкал Кальцифер. — Сухая и хрустящая.

— Ненавижу, — с чувством выдохнул Майкл, рассеянно глядя в ступку. — Ничего не понимаю: должно быть семь ингредиентов. Или уж тогда семь процессов. Ладно, попробуем пентаграмму. — Он поставил ступку на пол и нарисовал мелом вокруг нее нечто вроде звезды с пятью лучами.

Порошок взорвался с такой силой, что треугольнички Софи улетели в очаг. Майкл ругнулся и тщательно стер меловые пометки.

— Софи, — окликнул он. — Что-то я совсем запутался с этим заклятьем. Вы мне не поможете, а?

Прямо как школьник, который несет трудную задачку бабушке, подумала Софи, собирая треугольнички и терпеливо выкладывая их на пол во второй раз.

— Дай погляжу, — осторожно отозвалась она. — Я ж ничего не смыслю в магии.

Майкл поспешно сунул ей в руки странную, чуть светящуюся бумажку. Даже для чар вид у нее был необычный. Крупные печатные буквы слегка расплывались перед глазами, и по краям бумажки тоже были дрожащие серые разводы, словно тающие тучи.

— Ну, что вы думаете?

Софи прочитала:

«Ухвати звезду с небес!

Мандрагору раздобудь!

Отчего хромает бес?

Как мне прошлое вернуть?

Как бы мне сирен послушать?

Ковы злобы как порушить?

И отколе

Ветер в поле

Подгоняет добру волю?

О чем здесь говорится?

Вторую строфу напишите сами».

Софи была крайне озадачена. Ей случалось и раньше совать нос в заклинания, но ничего подобного она не видела. Она дважды перечитала серые буквы, и лихорадочные объяснения Майкла ей ничуть не помогали.

— Помните, Хоул мне говорил, что сложные заклятья всегда содержат в себе загадку? Ну вот я сначала и решил, что тут каждая строка — загадка. Вместо звезды с небес я положил сажу с искорками, а вместо сирен — раковину. Мандрагору я раздобыл, у нас в мешочке полно корешков, но, может быть, тут речь идет именно о свежей — не понимаю. И вытащил все старые календари, но вот здесь я не уверен — может, это и неправильно. А! Ковы порушить — это, наверное, надо у кузнеца спросить! А от злобы помогает щавель… Мне это в голову не пришло… В общем, не работает!

— И неудивительно, — покривилась Софи. — Судя по всему, это список того, что сделать невозможно.

Но Майкл с этим не согласился. Если все это сделать невозможно, резонно возразил он, значит, сотворить это заклятье никто не в состоянии.

— К тому же, — добавил он, — мне ужасно стыдно, что я шпионил за Хоулом, и я хочу загладить вину, разобравшись с этим заклятьем как следует.

— Хорошо, — кивнула Софи. — Тогда давай начнем с «О чем здесь говорится?» Если считать, что это тоже входит в заклятье, то эта фраза должна привести все в действие.

Но с этим Майкл тоже не согласился.

— Нет, — сказал он. — Это такое заклятье, которое раскрывается по мере того, как его творишь. Это зашифровано в последней строчке. Если написать вторую половину, в которой будет сказано, что все это значит, заклятье заработает. Заклятья такого рода очень, очень сложные. Сначала надо расколоть первую часть.

Софи снова сгребла голубые треугольнички в кучку.

— Тогда давай спросим Кальцифера, — предложила она. — Кальцифер, отчего…

Но этого Майкл ей тоже не позволил.

— Да нет же! Нельзя! По-моему, Кальцифер тоже участвует в заклятье! Вот смотрите, тут сплошные вопросы: «Отчего, как, отколе». Я сначала подумал, что на все эти вопросы надо отвечать черепу, но это не сработало, — значит, речь о Кальцифере.

— Слушай, если тебе так уж не нравится все, что я говорю, разбирайся сам! — обиделась Софи. — Уж Кальцифер-то знает, отчего он хромает!

На это Кальцифер даже вспыхнул.

— Не хромаю я, мне нечем, у меня и ног-то нет! И вообще я не бес, а демон! — С этими словами он удалился под поленья, и все время, пока Майкл и Софи разбирались с заклятьем, было слышно, как он там урчит и ворчит: — Вот ведь чушь какая!

До самого вечера Софи с Майклом сидели, уставясь вдаль невидящим взглядом, грызли перья и сыпали догадками.

Типичная страничка заметок Софи выглядела примерно так:

Защищает ли чеснок от злобы недоброжелателей? Вроде да. А что если вырезать звездочку из бумаги, подбросить повыше и поймать? Можно ли сказать об этом Хоулу? Хоулу сирены больше по душе, чем Кальциферу. Только не надо думать, будто Хоул — человек доброй воли. А Кальцифер? А правда, как вернуть прошлое? Не значит ли это, что какой-нибудь из этих сухих корешков прорастет? Посадить? У моря, где сирены? Кто же хромает-то? Найти хромца? Ветер? Запах? Ветер, когда летишь в семимильных сапогах? Может, Хоул — бес? Хромые семимильные сапоги? Сирены в сапогах?

Пока Софи все это строчила, Майкл с не меньшим отчаянием спрашивал:

— Может, «ветер» — это попросту виселица на семи ветрах? Повесить человека доброй воли? Это же черная магия, в конце концов…

— Давай поужинаем, а? — предложила Софи.

Они закусили хлебом и сыром, по-прежнему уставясь вдаль невидящим взглядом. Наконец Софи произнесла:

— Майкл, ради всего святого, хватит тыкаться наобум, давай попробуем сделать в точности то, что там говорится. Звезда с небес — это явно падучая звезда. Иначе ее не ухватишь. Где лучше всего ловить падучую звезду? На холмах?

— Портхавенские Топи поровнее, — ответил Майкл. — Только как? Звезды же ужасно быстрые.

— Мы тоже, если в семимильных сапогах, — напомнила Софи.

Майкл бодро вскочил на ноги, полный восторга и надежд.

— Вы догадались! — воскликнул он, роясь в кладовке в поисках сапог. — Пошли попробуем.

На сей раз Софи благоразумно прихватила с собой трость и шаль, поскольку уже совсем стемнело. Майкл как раз взялся за ручку, чтобы повернуть ее вниз синим, и тут произошло нечто странное. Череп на столе застучал зубами. А Кальцифер так и взвился к трубе.

— Не хочу, чтобы вы уходили! — заявил он.

— Мы скоро, — успокоил его Майкл.

Они вышли на улицы Портхавена. Была душистая звездная ночь. Однако не успели они пройти улицу до конца, как Майкл вспомнил, что утром Софи было нехорошо, и стал беспокоиться, не повредит ли ночной воздух ее здоровью. Софи велела ему не дурить. Она храбро стучала тростью, пока освещенные окна не остались позади и ночь не стала просторной, сырой и прохладной. С Топей несло солью и сырой землей. Позади сверкало и тихонько шуршало море. Софи чувствовала — скорее чувствовала, чем видела, — простиравшиеся впереди мили и мили равнины. Видела она лишь полосы низкого синеватого тумана и бледное мерцание болот, отсветы на озерцах, уходившие все дальше и дальше, пока не сливались в серебристую линию там, где начиналось небо. Небо занимало все остальное пространство и было еще огромнее. Млечный Путь тоже казался поднявшейся с болот полосой тумана, а сквозь него мерцали яркие звездочки.

Майкл и Софи замерли. Перед каждым наготове стояло по сапогу. Они ждали, когда упадет звезда.

Примерно через час Софи пришлось начать притворяться, будто она не дрожит, чтобы не напугать Майкла.

Еще через полчаса Майкл подал голос:

— Просто май — не тот месяц. Лучше бы в августе или в ноябре.

Спустя еще полчаса он встревоженно добавил:

— А как нам быть с мандрагорой?

— Давай сначала с этим разберемся, а потом уже будем дальше думать, — отозвалась Софи, стиснув зубы изо всех сил, потому что боялась, как бы они не начали стучать.

Еще через несколько минут Майкл сказал:

— Софи, идите домой. В конце концов, это же мое заклятье.

Но только Софии открыла рот, чтобы горячо согласиться, как одна из звезд сорвалась с небесного гвоздика и белой чертой ринулась вниз.

— Держи!!! — заверещала Софи. Это было совсем не то, что она собиралась сказать.

Майкл сунул ногу в сапог и исчез. Софи оперлась на трость и отправилась в путь секундой позже. Вжик! Чмок. Она оказалась далеко-далеко в болотах, и туман, пустота и тускло отблескивающие лужи окружали ее теперь со всех сторон. Софи при помощи трости сумела удержаться на ногах.

Сапог Майкла темнел у ее ног. Сам Майкл превратился в лихорадочное шлепанье бегущих ног далеко впереди. Теперь яркое пятнышко спускалось к земле совсем медленно, и Майкл, судя по всему, вполне мог его поймать.

Софи стряхнула с ноги сапог.

— Ну, давай, тросточка! — прокаркала она. — Дотащи меня туда! — И она со всех ног заковыляла к Майклу, перепрыгивая с кочки на кочку, шлепая по неглубоким лужам и не сводя глаз с белого огонька.

Когда она нагнала Майкла, тот, крадучись, подбирался к звезде, вытянув вперед руки. В свете звезды его было прекрасно видно. Звезда парила в воздухе на уровне рук Майкла, опережая его всего на шаг. Она испуганно оглядывалась на него. «Вот странно!» — подумала Софи. Звезда состояла из чистого сияния, она высвечивала круг болотной травы и черной воды вокруг Майкла, но при этом у нее были большие беспокойные глаза, которые смотрели на Майкла, и маленькое остренькое личико.

Появление Софи напугало звезду еще больше. Она метнулась в сторону и запищала пронзительным ломким голоском:

— Что это? Что вам нужно?

Софи попыталась сказать Майклу, чтобы он немедленно перестал ловить звезду, ей же страшно! Но она так запыхалась, что говорить уже не могла.

— Я хочу тебя поймать, — объяснил Майкл звезде. — Я тебе ничего плохого не сделаю.

— Нет! Нет! — отчаянно взвизгнула звезда. — Нельзя! Я должна умереть!

— Но если ты дашься мне в руки, я тебя спасу, — ласково твердил Майкл.

— Нет! — всхлипнула звезда. — Лучше умереть! — И она увернулась от пальцев Майкла и нырнула вниз. Майкл рванулся за ней, но где там. Звезда метнулась к ближайшему озерцу, и черные воды всплеснулись и озарились ослепительным белым светом — всего на миг. Затем послышалось затихающее шипение. Когда Софи подобралась поближе, Майкл смотрел на гаснущее белое пятнышко под темной водой.

— Грустно, — сказала Софи.

Майкл вздохнул:

— Да. Что-то у меня весь порох вышел. Пойдем домой. Тошнит меня от этого заклятья.

Сапоги они искали минут двадцать. Чудо, что они вообще их нашли, думала Софи.

— А знаете, — проговорил Майкл, когда они понуро плелись по темным улицам Портхавена, — я ведь никогда не смогу сотворить это заклятье. Оно для меня слишком сильное, вот что. Придется спросить Хоула. Ненавижу сдаваться, но зато мне будет от Хоула прок. Наконец-то можно хоть чего-то от него добиться — ведь Летти Хаттер ему уступила.

Софи это ни капельки не обрадовало.

Глава 10

в которой Кальцифер обещает Софи намек

Судя по всему, Хоул вернулся, пока Софи и Майкла дома не было. Он появился из ванной, когда Софи жарила на Кальцифере завтрак, и грациозно уселся в кресло, прихорашиваясь, сияя и благоухая жимолостью.

— Ах, милая Софи, — заговорил он. — Вся в трудах. Признайтесь, вы и вчера весь день работали, несмотря на все мои советы. Зачем же вы сделали загадочные картинки из моего лучшего костюма? Ничего-ничего, это я так, просто спрашиваю.

— Третьего дня вы извозили его в соплях, — напомнила Софи. — Вот я его и перешиваю.

— Я это и сам могу, — проворковал Хоул. — Вроде бы я даже вам показывал. Я даже могу сделать вам собственную пару семимильных сапог, если вы сообщите мне ваш размер. Что-нибудь практичное, из коричневой телячьей кожи. Просто поразительно. Бывают же люди — шагают на десять с половиной миль и приземляются точнехонько в коровью лепешку.

— Может, и в бычью, — буркнула Софи. — Осмелюсь предположить, что вы на них и болотную грязь нашли. В моем возрасте нужен моцион.

— Ах, так вы трудились даже больше, чем я думал, — заметил Хоул. — Поскольку когда вчера мне наконец удалось на миг отвести взор от прелестного личика Летти, клянусь — мне померещился за углом ваш длинный нос.

— Миссис Ферфакс — давний друг моего семейства, — ответила Софи. — Откуда же я знала, что вы тоже там окажетесь?

— Однако же ну и интуиция у вас, Софи, — поразился Хоул. — Нигде от вас не укроешься. Если бы мне довелось ухаживать за девушкой, живущей на айсберге посреди океана, рано или поздно — и скорее рано — я бы заметил, как вы проноситесь у нас над головой на метле. По правде говоря, я узнал вас достаточно и теперь был бы, пожалуй, даже разочарован, не застав вас там.

— А что, сегодня вы направляетесь на айсберг? — съехидничала Софи. — Судя по тому, какое вчера у Летти было лицо, у нее вам больше делать нечего!

— Обижаете, Софи, — голос у Хоула был и вправду разобиженный. Софи подозрительно скосила глаза. В отсветах алого самоцвета, висящего у Хоула в ухе, его профиль был благороден и печален. — Пройдут годы, прежде чем я найду в себе силы оставить Летти, — заверил он. — А сегодня мне надо опять увидеться с королем. Ну что, довольны, миссис Проныра?

Софи не поверила ни единому его слову, хотя после завтрака Хоул действительно отправился в Кингсбери: ручка была повернута вниз красным. От Майкла, попытавшегося задать ему пару вопросов о загадочном заклятье, Хоул отмахнулся. Делать Майклу было нечего, и он тоже ушел — сказал, что раз так, то пойдет-ка он к Цезари.

Софи осталась одна. Она так и не поверила тому, что Хоул наговорил про Летти, но ведь ей и раньше случалось в нем ошибаться, и вообще она знала только то, что рассказали ей Майкл с Кальцифером. Усовестившись, Софи собрала все голубые треугольнички и принялась вшивать их обратно в серебряную сеть — все, что осталось от костюма. Когда кто-то постучался, Софи в бешенстве взглянула на дверь, решив, что это снова Пугало.

— Портхавен, — объявил Кальцифер, улыбнувшись ей лиловыми зубищами.

Значит, ничего, обошлось. Софи подковыляла к выходу и открыла на стук, повернув ручку синим вниз. Снаружи оказалась повозка. Юнца лет пятидесяти, сидевшего на козлах, интересовало, не сумеет ли миссис Ведьма сделать так, чтобы подковы все время не терялись.

— Поглядим, — кивнула Софи и заковыляла к камину. — Что делать-то? — шепотом спросила она.

— Желтый порошок, четвертая бутыль на второй полке, — ответил Кальцифер. — Главное — верить. Будешь отдавать — чтобы взгляд был честный, как стеклышко, ясно?

Софи послушно высыпала желтый порошок на бумажный квадратик, как это делал Майкл, аккуратненько свернула фунтик и заковыляла к двери.

— Берите, мальчик мой, — сказала она. — Прилепит подковы крепче сотни гвоздей. Слыхала, лошадка? Тебе целый год к кузнецу не надо. С вас пенни. Спасибо.

Денек выдался горячий. Софи пришлось отложить шитье и при содействии Кальцифера продать зелье для прочистки сточных канав, заклятье для поиска коз и заклинание для варки хорошего пива. Единственная заминка вышла с клиентом, который колотил в дверь в Кингсбери. Софи повернула ручку красным вниз и обнаружила расфуфыренного парнишку чуть старше Майкла, — белый как полотно и в холодном поту, он заламывал руки на пороге.

— Госпожа Чародейка, сжальтесь! — взмолился он. — У меня завтра на рассвете дуэль. Дайте что-нибудь, чтобы я точно победил. Заплачу сколько скажете!

Софи глянула через плечо на Кальцифера, а тот в ответ скорчил ей такую гримасу, что сразу стало ясно — ничего подобного в наличии нет.

— Но так же будет нечестно! — сурово сказала Софи. — И вообще, дуэли — это плохо!

— Тогда дайте что-нибудь, чтобы все было по-честному! — всхлипнул паренек.

Софи оглядела его. Он был совсем мелкотравчатый и на грани истерики от ужаса. У него был безнадежный вид закоренелого неудачника.

— Пойду посмотрю, — буркнула Софи. Она заковыляла к полкам и окинула взглядом бутылки, горшочки и свертки. На глаза ей попалась надпись «КАЙЕННСКИЙ ПЕРЕЦ». Софи высыпала на бумажный квадратик добрую горсть. Череп она переставила поближе. — Это потому, что ты в таких делах лучше понимаешь, — шепнула она. Паренек нетерпеливо просунулся внутрь и глядел, что она там делает. Софи взяла нож и помахала над горсткой перца — авось сойдет за магические пассы.

— Пусть поединок будет честным, — пробормотала она. — Честным. Понятно? — Свернув фунтик, Софи заковыляла к двери. — Перед дуэлью распыли в воздухе, — велела она. — Тогда у тебя будет столько же шансов, сколько у противника. После этого только от тебя будет зависеть, победишь ты или нет.

Мелкотравчатый преисполнился такой благодарности, что стал совать Софи золотой. Софи наотрез отказалась, так что он заплатил ей два пенса и удалился, весело насвистывая.

— Стыд какой. Я же его обдурила, — огорчалась Софи, пряча деньги в очаге. — А хотела бы я поглядеть на эту дуэль!

— Я тоже, — отозвался Кальцифер. — А когда ты меня освободишь, чтобы подобные зрелища стали мне наконец доступны?

— Когда ты мне хотя бы намекнешь, что у тебя за договор, — ответила Софи.

— Намекну, — пообещал Кальцифер. — Нынче же вечером.

Ближе к закату примчался Майкл. Он беспокойно огляделся — не вернулся ли Хоул, — а потом, напевая бодрый мотивчик, разложил свои пожитки на столе так, словно весь день трудился не покладая рук.

— Прямо зависть берет, что ты так легко и просто прошагал всю дорогу туда и обратно, — заметила Софи. — Как там Ма… моя племянница?

Майкл с радостью вышел из-за стола и пристроился на табурете у очага, чтобы рассказать ей все от начала до конца. Потом он спросил, как дела у Софи. В результате, когда Хоул плечом открыл дверь — руки у него были заняты целой охапкой разных свертков, — Майкл даже не успел сделать вид, будто занят делом. Он раскачивался на стуле, хохоча над историей про дуэльное зелье.

Хоул спиной захлопнул дверь и привалился к ней с трагической гримасой.

— Только поглядите! — горестно возопил он. — Нищета глядит мне в лицо. Я день-деньской верчусь, как белка в колесе, и все ради вас, остолопов. И никто, никто, даже Кальцифер, не возьмет на себя труд даже сказать мне «привет»!

Майкл виновато вскочил, а Кальцифер возмутился:

— Я никогда и никому не говорю «привет»!

— Что-то случилось? — обернулась Софи.

— Так-то лучше, — закатил глаза Хоул. — Хоть кто-то притворяется, будто заметил меня. Как мило с вашей стороны было задать этот вопрос, Софи. Да, случилось. Король обратился ко мне с официальной просьбой разыскать его братца, присовокупив достаточно прозрачный намек на то, что было бы очень славно, если бы я попутно разделался с Болотной Ведьмой. А вы тут сидите и хохочете!

Стало ясно, что Хоул в любую минуту готов разразиться потоком зеленой слизи. Софи поспешно отложила шитье.

— Дайте-ка я нажарю гренок с маслом, — сказала она.

— И это все, на что вы способны перед лицом трагедии? — поинтересовался Хоул. — Гренки! Xa! Нет, не трудитесь вставать. Я тут притащил вам целый воз всякого добра, так что вы, по крайней мере, могли бы проявить вежливый интерес. Держите. — И он обрушил Софи на колени лавину свертков, а другую гору вручил Майклу.

Софи распаковывала свертки и решительно ничего не понимала: там было несколько пар шелковых чулок, две коробки с роскошными батистовыми нижними юбками в оборках и кружевах и с атласными вставками, пара тончайшей выделки башмачков из розовато-серой замши, кружевная шаль и серое муаровое платье, отделанное такими же кружевами, как на шали. Софи оглядела эти сокровища профессиональным взглядом и ахнула. Тут одно кружево стоило целое состояние. Она благоговейно погладила муар.

Майкл таращился на новенький элегантный бархатный костюм.

— Ну вот! Вы растратили все, что было в шелковом кошеле! — неблагодарно пробурчал он. — И это вам нужен новый костюм, а не мне!

Хоул поддел носком останки голубого с серебром костюма и скорбно поднял их. Софи изо всех сил старалась успеть, но пока что это был не костюм, а одни сплошные дыры.

— Да, я очень самоотверженный, — согласился он. — Но нельзя же отправлять вас с Софи чернить мое имя перед королем в лохмотьях. А то как бы король не решил, будто я плохо забочусь о старенькой матушке. Ну как, Софи? Впору ли вам башмаки?

Софи подняла голову, не переставая нежно гладить платье.

— Это вы такой добрый или такой трусливый? — уточнила она. — Спасибо, но мне к королю что-то не хочется, так что наряды мне ни к чему.

— Какая неблагодарность! — воскликнул Хоул, воздев руки. — Что ж, прибегнем к зеленой слизи! После чего я буду вынужден перенести замок на тысячу миль отсюда и больше никогда, никогда не видеться с милой Летти!

Майкл умоляюще поглядел на Софи. Софи нахмурилась. Она поняла, что счастье обеих ее сестер зависит от того, согласится ли она отправиться к королю. И еще зеленая слизь в запасе.

— Вы меня еще ни о чем не просили, — сказала она. — Просто объявили, что я все сделаю.

— А вы ведь все сделаете, правда? — обрадовался Хоул.

— Хорошо. Когда мне идти? — покорилась Софи.

— Завтра, — отвечал Хоул. — Майкл изобразит вашего лакея. Король вас ждет. — И он уселся на табуретку и принялся ясно и трезво излагать все, что Софи следовало сказать на аудиенции у короля. Софи обнаружила, что теперь, когда все происходило, как хочется Хоулу, от угрозы зеленой слизи не осталось ни следа. Ей захотелось его отшлепать. — Я прошу вас выполнить дело весьма деликатное, — объяснял Хоул. — Мне нужно, чтобы король по-прежнему давал мне мелкие поручения вроде транспортного заклятья, но не доверял масштабные предприятия наподобие поисков брата. Вы должны объяснить ему, как зла на меня Болотная Ведьма, и рассказать, какой я замечательный сын, но сделать это так, чтобы он понял — проку от меня мало.

Хоул пустился в подробнейшие разъяснения. Софи стиснула руки на свертках и старалась все запомнить, но при этом в голове у нее крутилась неотвязная мысль: на месте короля я бы так и не уразумела, к чему клонит эта старуха!

Между тем Майкл вертелся у Хоула за спиной, пытаясь расспросить его о заковыристом заклятье. Хоул обдумывал, что бы еще такого необыкновенно тонкого сказать королю, и только отмахивался.

— Не сейчас, Майкл. Софи, мне пришло в голову, что вам, вероятно, понадобится некоторая практика, чтобы не растеряться во дворце. Нам же не нужно, чтобы вы сконфузились в разгар беседы. Подожди, Майкл. Поэтому я устроил вам встречу с моей старой учительницей миссис Пентстеммон. Грандиозная старушенция. В некоторым смысле даже грандиознее короля. Так что к тому времени, когда вам пора будет во дворец, вы сумеете освоиться с церемонным обращением.

К этому времени Софи от всего сердца жалела, что согласилась. Она дождаться не могла, когда же Хоул наконец обратится к Майклу.

— Ну что ж, Майкл, твоя очередь. В чем дело?

Майкл помахал в воздухе сияющей серой бумажкой и с понурой поспешностью стал излагать, почему сотворить это заклятье, судя по всему, невозможно.

Хоулу, казалось, было слегка досадно слышать такие слова. Он взял бумажку и расправил ее на колене:

— Ну и что тут непонятного…

Тут он уставился на бумажку. Одна бровь так и взлетела вверх.

— Сначала я думал, что это загадка, потом попробовал исполнить все буквально, — жаловался Майкл. — Только поймать падучую звезду у нас с Софи не получилось…

— Бессмертные боги! — воззвал Хоул. Он едва не рассмеялся и вынужден был прикусить губу. — Майкл, это вовсе не то заклятье. Я его тебе не оставлял. Где ты его взял?

— На столе, — растерялся Майкл. — Возле черепа, куда Софи все сгребла. Других новых заклятий там не было, вот я и решил…

Хоул вскочил и принялся рыться в груде на столе.

— Софи наносит новый удар, — заметил он. Всякий хлам так и разлетался от него в разные стороны. — Как я не подумал! Хотя нужного заклинания тут действительно нет… — Он задумчиво побарабанил пальцами по бурому темени черепа. — Твоя работа, приятель? Подозреваю, что ты оттуда. Да и гитара наверняка тоже. Гм… Софи, милая…

— Ну что? — буркнула Софи.

— Неугомонная старая дурында, строптивица Софи, — раздельно произнес Хоул. — Прав ли я, полагая, что вы поворачивали ручку на двери вниз черным и совали туда свой длинный нос?

— Только палец, — с достоинством отвечала Софи.

— Но дверь вы открывали, — сказал Хоул, — и то, что Майкл счел заклинанием, наверняка тогда сюда и влетело. Неужели никому из вас не пришло в голову, что оно совсем не похоже на обычное заклятье?

— Заклятья часто бывают странные, — возразил Майкл. — А что это?

Хоул коротко хохотнул.

— О чем здесь говорится! Вторую строфу напишите сами! — И он кинулся вверх по лестнице. — Сейчас покажу! — крикнул он, топоча по ступеням.

— По-моему, зря мы вчера столько торчали на Топях, — шепнула Софи. Майкл мрачно кивнул. Софи поняла, что он чувствует себя страшно глупо. — Это я виновата, — добавила она. — Я открывала дверь.

— А что там было? — живо поинтересовался Майкл.

Но тут Хоул ссыпался по лестнице обратно.

— Не нашел книгу, — пробурчал он. Теперь вид у него был расстроенный. — Майкл, я верно понял, что вы с Софи ходили куда-то ловить падучую звезду?

— Да. Только она совсем перепугалась, упала в воду и утонула, — ответил Майкл.

— Благодарение небу! — выдохнул Хоул.

— Это было очень грустно, — заметила Софи.

— Грустно, да? — взвился Хоул, еще больше расстроившись. — Так это вы придумали, да? Еще бы! Так и вижу, как вы скачете с кочки на кочку, подзуживая Майкла! Позвольте сказать, что Майкл в жизни не совершал большей глупости! Если бы ему удалось поймать звездочку, было бы куда грустнее! А вы…

Кальцифер в очаге сонно заискрился.

— О чем шум? — раздраженно спросил он. — Ты же и сам поймал когда-то звезду, и ничего!

— Да, и я… — начал Хоул, переводя зеленый стеклянный взгляд на Кальцифера. Но тут он взял себя в руки и повернулся к Майклу: — Майкл, дай слово, что больше никогда не будешь ловить звезды.

— Честное слово, — с готовностью кивнул Майкл. — А что это, если не заклинание?

Хоул посмотрел на серую бумажку, зажатую в его руке.

— Это называется «Песня». Полагаю, она и есть. Только тут не все, а остальное мне не вспомнить. — Он замер и задумался, словно его поразила новая важная мысль. — По-моему, там вся соль во второй строфе, — проговорил он. — Возьму-ка я его себе и погляжу… — Он шагнул к двери и повернул ручку вниз черным. Тут он снова замер. Оглянувшись на Майкла и Софи, он увидел, что оба, естественно, уставились на ручку. — Ладно, — решил Хоул. — Софи все равно просочится куда угодно, а это будет нечестно по отношению к Майклу. Эй, оба, подойдите сюда. Хотя бы под присмотром будете.

Он открыл дверь в ничто и шагнул за порог. Майкл кинулся ему вслед так поспешно, что споткнулся о табурет. Софи вскочила, ссыпав свертки на пол перед очагом.

— Чтоб ни искорки на них не попало! — прикрикнула она на Кальцифера.

— Если пообещаешь рассказать, что там, — ответил Кальцифер. — Кстати, я тебе намекнул.

— Правда? — Софи так спешила, что тут же и забыла о намеке.

Глава 11

в которой Хоул в поисках заклятья отправляется в далекую страну

Как оказалось, ничто за порогом простиралось всего на дюйм. Дальше был серый вечер, моросил дождь, а под ногами виднелась бетонная дорожка к садовой калитке. У калитки Софи ждали Хоул и Майкл. Вдали маячила широкая ровная дорога, на вид очень твердая, и ряды домов по сторонам. Софи, ежась под дождиком, оглянулась, чтобы поглядеть, откуда она пришла, и обнаружила, что замок превратился в здание желтого кирпича с большими окнами. Здание, как и соседние дома, было квадратное, совсем новенькое, с парадной дверью из матового стекла. Судя по всему, на улице никого не было. Возможно, виной тому была изморось, но Софи пришло в голову, что, несмотря на обилие домов, они находились где-то на самой окраине города.

— Хватит любопытствовать! — окликнул ее Хоул.

Серый с алым наряд потемнел от влаги. Чародей потряхивал связкой странного вида ключей, большинство из которых были желтые и плоские, — видимо, от желтых зданий. Когда Софи подошла к калитке, Хоул объявил:

— Надо одеться сообразно местным обычаям.

Наряд его затянуло мглой, словно изморось сгустилась в туман. Когда мгла рассеялась, костюм по-прежнему был серо-алый, только совсем другого покроя. Хвосты на рукавах исчезли, камзол висел мешком. Теперь он казался здорово истрепанным.

Куртка Майкла превратилось во что-то стеганое длиной едва до пояса. Майкл поднял ногу, обутую в холщовую туфлю, и изумленно оглядел тугие синие штаны, обтянувшие его ляжки.

— Так даже колени не согнуть, — растерянно пробормотал он.

— Привыкнешь, — отмахнулся Хоул. — Идем, Софи.

К изумлению Софи, Хоул повел их по дорожке назад к желтому зданию. Она обнаружила, что на спине его мешковатой куртки начертаны таинственные словеса: «ВАЛЛИЙСКАЯ ЛИГА РЕГБИ». Майкл семенил за Хоулом, шагая не без труда — такие тесные были у него штаны.

Софи опустила глаза и увидела, что костлявые ноги над шишковатыми башмаками видны почти до колен. Больше в ее наряде ничего не изменилось.

Хоул отпер дверь матового стекла одним из ключей на связке. Рядом с ней на цепочке висела деревянная табличка. «Ривенделл», — прочла Софи, и Хоул втолкнул ее в опрятную светлую прихожую. В доме явно кто-то был. Из-за ближайшей двери доносились громкие голоса. Когда Хоул распахнул ее, Софи поняла, что голоса исходят из ярких волшебных картинок, плясавших на передней стенке большого квадратного ящика.

— Хоуэлл! — воскликнула женщина, сидевшая перед ящиком с вязаньем в руках.

Она с несколько раздосадованным видом отложила вязанье, но не успела подняться, как маленькая девочка, которая очень внимательно, положив подбородок на руки, разглядывала волшебные картинки, вскочила и бросилась к Хоулу.

— Дядя Хоуэлл! — заверещала она и, подпрыгнув, повисла у Хоула на шее, обхватив его ногами.

— Мари! — заорал в ответ Хоул. — Как дела, кариад?[1] Маму слушаешься?

Тут они с девочкой во весь голос затараторили на каком-то чужеземном языке. Софи поняла, что они очень друг друга любят. Интересно, что это за язык, подумала она. Звучал он примерно как песенка Кальцифера про кастрюлечку, но не совсем. Между взрывами чужеземной болтовни Хоул, словно чревовещатель, умудрился вставить положенные фразы:

— Это моя племянница Мари, а это моя сестра Меган Перри. Меган, это Майкл Фишер и Софи…

— Хаттер, — подсказала Софи.

Меган сдержанно и неодобрительно пожала им руки. Она оказалась старше Хоула, но очень на него похожа — то же узкое треугольное лицо, — только глаза у нее были голубые и беспокойные, а волосы потемнее, чем у брата.

— Да тише ты, Мари! — скривилась она, и ее голос перекрыл чужеземную болтовню. — Надолго к нам, Хоуэлл?

— Так, на секундочку зашел, — ответил Хоул, спуская Мари на пол.

— Гарета еще нет, — с нажимом сказала Меган.

— Как жалко! У нас совсем нет времени, — развел руками Хоул, улыбаясь ласково и фальшиво. — Я только хотел познакомить тебя с моими друзьями… И еще задать дурацкий вопрос. Скажи, Нил в последнее время не терял листок, с заданием по литературе?

— Ничего себе! Откуда ты знаешь? — воскликнула Меган. — Он и вправду в прошлый четверг все тут вверх дном перевернул! Понимаешь, у них новая учительница литературы, и такая строгая — не просто запятые им исправляет. Просто всю душу вытрясла, чтобы сочинения вовремя сдавали! Ничего, Нилу полезно. Ленивый бесенок… Он весь четверг места себе не находил, а разыскал всего-то странный клочок бумаги…

— А! — прервал ее Хоул. — А что он с ним сделал?

— Я ему посоветовала отдать бумажку этой его мисс Ангориан, — ответила Меган. — Пусть знает, что он, по крайней мере, старался.

— А он что? — допытывался Хоул.

— Откуда я знаю? Спроси у Нила! Он наверху, в спальне, с этой своей машиной, — фыркнула Меган. — Только ты от него проку не добьешься.

— Пошли, — бросил Хоул Майклу и Софи, засмотревшимся на яркие оранжево-коричневые узоры на стенах.

Хоул взял Мари за руку и повел их вверх по лестнице. На ступенях даже был ковер — зеленый с розовым. Поэтому возглавляемая Хоулом процессия практически беззвучно добралась до розово-зеленого коридора наверху и проникла в комнату с желто-синим ковром. Правда, Софи подумалось, что два мальчика, склонившиеся над столом у окна, сплошь уставленным волшебными ящиками, не подняли бы головы, даже если бы к ним вломилась целая армия с духовым оркестром в авангарде. Главный волшебный ящик был со стеклянной стенкой, как внизу, только показывал не картинки, а письмена и какие-то чертежи. Все ящички росли на длинных гибких белых стеблях, коренившихся в стене комнаты.

— Нил, — позвал Хоул.

— Не мешайте, — отмахнулся один из мальчиков. — А то он жизнь потеряет.

Поскольку речь шла о жизни и смерти, Софи с Майклом поспешили ретироваться к двери. Однако Хоула, похоже, перспектива убить родного племянника ничуть не взволновала — он шагнул к столу и с корнем выдернул ящики из стены. Картинка на главном ящике пропала. Оба мальчика разразились потоком слов, которых, как подумалось Софи, не знала даже Марта. Второй мальчик развернулся и закричал:

— Мари! Ну я тебе за это задам!

— А это не я, не я! Съел? — завопила в ответ Мари.

Нил еще сильнее развернулся и злобно уставился на Хоула.

— Как дела, Нил? — учтиво поинтересовался Хоул.

— Это еще кто? — спросил первый мальчик.

— Да дядюшка мой, чтоб его, — скривился Нил. Он не сводил с Хоула обвиняющего взгляда. Нил был смуглый, густобровый, и взгляд у него оказался что надо. — Ну чего тебе? Воткни провод в розетку.

— Тоже мне гостеприимство! — возмутился Хоул. — Воткну, когда задам тебе вопрос, а ты ответишь.

Нил тяжко вздохнул:

— Дядя Хоуэлл, я как раз дошел до следующего уровня в игре…

— Новая? — спросил Хоул.

Оба мальчика недовольно нахмурились.

— Нет, та, которую мне на Рождество подарили. — Нил отвел взгляд. — Сам знаешь, завели шарманку насчет транжирства и пустой траты времени… Раньше дня рождения мне новой не видать.

— Тогда все очень просто, — улыбнулся Хоул. — Раз ты в нее уже играл, то можешь и прерваться, а я тебя еще и подкуплю новенькой…

— Правда? — вскинулись оба мальчика, а Нил добавил: — А можно, ты опять достанешь нам такую, которой ни у кого нет?

— Хорошо. Только сначала погляди сюда и скажи, что это, — попросил Хоул, протягивая Нилу сияющую серую бумажку.

Оба мальчика поглядели на нее.

— Это стихи, — сказал Нил. Обычно таким тоном говорят: «Это дохлая крыса».

— Нам это мисс Ангориан задала на той неделе, — добавил другой мальчик. — Помню-помню — ветер и сирены. Это про подводников.

Пока Майкл и Софи переваривали это сообщение, недоумевая, как же это им самим в голову не пришло, Нил воскликнул:

— Да это же моя бумажка с заданием! Я ее потерял! Откуда она у тебя? Так те странные каракули — они что, твои? Мисс Ангориан сказала, что они очень интересные, и забрала их домой. Так что мне повезло.

— Спасибо, — улыбнулся Хоул. — А где она живет?

— Прямо над Чайной лавкой миссис Филлипс, на Кардифф-роуд, — сказал Нил. — Так когда игру-то ждать?

— Когда вспомнишь, что там дальше, в этом стихотворении, — огорошил его Хоул.

— Так нечестно! — Нил прямо подскочил. — Я не помню даже то, что вот только что записал! Ты меня нарочно мучаешь! — Он осекся, потому что Хоул, рассмеявшись, пошарил в мешковатом кармане и вытащил какую-то плоскую штучку. — Вот спасибо! — благоговейно произнес Нил и без лишних слов вернулся к волшебным ящичкам. Хоул с усмешкой воткнул корешки обратно в стенку и поманил Майкла и Софи прочь из комнаты. Мальчики с головой ушли в таинственную деятельность, а Мари изо всех сил пыталась втиснуться между ними, от усердия засунув в рот палец.

Хоул зашагал по розовым с зеленым ступеням, а Майкл и Софи замешкались у дверей, недоумевая, что бы это все могло значить. Было слышно, как Нил читает:

— Вы находитесь в зачарованном замке с четырьмя выходами. Каждый из них ведет в разные измерения. В первом измерении замок находится в постоянном движении и может оказаться где и когда угодно…

Софи, ковыляя по лестнице, подумала, что почему-то это описание кажется ей смутно знакомым. Она едва не наткнулась на Майкла, который смущенно застыл на полпути. Внизу Хоул горячо спорил с сестрой.

— Ты что, с ума сошла — продавать мои книги?! — шипел Хоул. — Мне они нужны, особенно одна! Они же не твои, как ты посмела ими распоряжаться?!

— Да не перебивай! — тихим яростным голосом ответила Меган. — Послушай меня! Я тебе уже говорила, что мой дом не склад для твоих пожитков! Ты позоришь нас с Гаретом, ходишь неизвестно в чем, даже не можешь купить себе нормальный костюм, чтобы прилично выглядеть, якшаешься со всяким отребьем и смеешь приводить их к нам домой! Ты что, хочешь, чтобы мы опустились до твоего уровня? У тебя такое образование, а работу себе искать не желаешь, болтаешься где попало, тебе не жалко ни времени, потраченного на колледж, ни денег, тебе плевать на то, какие жертвы ради тебя приносят…

Меган вполне могла потягаться с миссис Ферфакс. Она все говорила и говорила. Софи начала понимать, откуда у Хоула такая страсть к увиливанию. Меган была из тех людей, которые вызывают живейшее желание тихонечко улизнуть в ближайшую дверь. К несчастью, Хоула теснили к лестнице, и Софи с Майклом оказались в ловушке у него за спиной.

— Ни дня не работал по-честному, ни разу не нашел себе места, которым я могла бы гордиться, позоришь нас с Гаретом, а еще смеешь приходить сюда и портить мне Мари! — немилосердно наседала Меган.

Софи отпихнула Майкла в сторону и как могла горделиво заковыляла в прихожую.

— Идемте, Хоул, — царственно уронила она. — Нам давно пора отправляться. Мы теряем время, а тем временем деньги тают, да и как бы слуги не решили без нас продать золотое блюдо. Приятно было познакомиться, — обратилась она к Меган, добравшись до последней ступеньки. — Надо спешить. Хоул такой занятой человек.

Меган едва не поперхнулась и вытаращилась на Софи. Софи надменно кивнула ей и подтолкнула Хоула к двери матового стекла. Майкл залился густой краской. Софи это увидела, потому что Хоул на пороге обернулся и спросил Меган:

— А что моя машина? Стоит в гараже или ты и ее продала?

— Ключи-то у тебя, — сурово ответствовала Меган.

Больше она ничего не сказала на прощание. Дверь захлопнулась, и Хоул повел Майкла и Софи к квадратному белому домику в конце ровной черной дороги. О Меган Хоул не произнес ни слова. Отпирая широкие ворота домика, он заметил:

— У той свирепой литераторши наверняка есть экземпляр.

Следующий эпизод Софи предпочла бы забыть. Они поехали куда-то в повозке без всяких лошадей, которая разогналась до дикой скорости и мчалась, рыча, урча, воняя и трясясь, по таким крутым улочкам, каких Софи в жизни не видела, — они были такие крутые, что дома, казалось, чудом не съезжают по склонам и не громоздятся кучами у подножий. Софи зажмурилась, вцепилась в какую то штуковину, торчащую из сиденья, и отчаянно надеялась, что это скоро кончится.

К счастью, так и оказалось. Они приехали на относительно ровную улицу, по обеим сторонам которой стояли дома, и остановились у большой витрины, забранной белой занавеской, к которой было приколото объявление: «ЧАЙНАЯ ЛАВКА ЗАКРЫТА». Однако когда Хоул нажал кнопку у дверки рядом с витриной, мисс Ангориан, несмотря на объявление, открыла ему.

Все разинули рот. Для свирепой литераторши мисс Ангориан оказалась ошеломляюще юной, стройной и прелестной. Гладкие смоляные волосы обрамляли ее оливковое личико сердечком, а глаза были невероятно огромные. Свирепость проявлялась, пожалуй, лишь в том, как пристально и прямо эти огромные глаза оглядывали гостей, словно бы вынося им приговор.

— Вы, должно быть, Хоуэлл Дженкинс, — сказала мисс Ангориан Хоулу. Голос у нее был низкий, мелодичный и вместе с тем веселый и уверенный в себе.

Хоул был сражен наповал. И тут же включил свою улыбку. И Софи поняла, что это прощальный поклон сладким мечтам Летти и миссис Ферфакс. Ибо мисс Ангориан была как раз из тех женщин, в которых мужчины вроде Хоула влюбляются с первого взгляда. Да что там Хоул! Майкл — и тот глядел на нее с восхищением! И хотя с виду все соседние дома были совершенно пусты, Софи не сомневалась, что в них полным-полно народу, знающего и Хоула, и мисс Ангориан и теперь затаившего дыхание от восторга — ух, что будет! Она прямо-таки чувствовала на себе взгляд невидимых глаз. В Маркет-Чиппинге все было совершенно так же.

— А вы, должно быть, мисс Ангориан, — проговорил Хоул. — Простите, что беспокою вас, но на прошлой неделе я по дурацкой оплошности унес домашнее задание моего племянника вместо важного документа, который был у меня с собой. Я так понимаю, что Нил показал его вам, чтобы вы убедились — он не виноват и не жульничает.

— Он так и сделал, — кивнула мисс Ангориан. — Входите, я отдам вам вашу бумагу.

Софи была уверена, что невидимые глаза вылупились, а невидимые шеи вытянулись, когда они с Майклом вслед за Хоулом вошли в двери мисс Ангориан и поднялись на пролет в крошечную, скудно обставленную гостиную мисс Ангориан.

— Не хотите ли присесть? — предупредительно обратилась мисс Ангориан к Софи.

Софи все еще трясло после гонки в безлошадной повозке. Она с радостью уселась на один из двух имевшихся в наличии стульев. Он был не очень-то удобный. Гостиная мисс Ангориан была предназначена не для удобства, а для ученых занятий. Многое в комнате показалось Софи странным, но стеллажи с книгами, гору бумаг на столе и стопку папок в углу она узнала. Она сидела и глядела, как Майкл ошалело таращится, а Хоул пускает в ход все свое обаяние.

— Как же вы догадались, кто я такой? — обворожительно улыбнулся Хоул.

— Судя по всему, в этом городе вы подаете повод для основной части сплетен, — отозвалась мисс Ангориан, озабоченно роясь в бумагах на столе.

— И о чем же вам насплетничали? — проворковал Хоул. Томно облокотясь о край стола, он пытался перехватить взгляд мисс Ангориан.

— О том, в частности, что у вас в обычае исчезать неведомо куда и потом неожиданно объявляться с треском и блеском, — отозвалась та.

— А еще? — Хоул пристально следил за всеми движениями мисс Ангориан таким взглядом, что Софи сразу поняла: единственный шанс для Летти — это если мисс Ангориан немедленно влюбится в Хоула.

Но мисс Ангориан была не из таких.

— Многое другое, в основном не к вашей чести, — ответила она и заставила Майкла вспыхнуть, поглядев сначала на него, а потом на Софи и дав тем самым понять, что это многое другое — не для их ушей. Она протянула Хоулу желтоватый листок с неровными краями. — Держите, — сурово сказала она. — Вы знаете, что это?

— Конечно, — кивнул Хоул.

— Тогда объясните мне, — попросила мисс Ангориан.

Хоул взял у нее листок. Вместе с листком он попытался прихватить и руку мисс Ангориан, так что имела место некоторая борьба. Верх одержала мисс Ангориан. Она спрятала руки за спиной. Хоул обезоруживающе улыбнулся и передал бумажку Майклу.

— Объясни ты, — велел он.

Пылающее лицо Майкла так и просияло, стоило ему взглянуть на листок.

— Ой, заклятье! А, я его знаю, это заклинание роста…

— Так я и думала, — с упреком в голосе перебила его мисс Ангориан. — Мне хотелось бы знать, что вы делаете с подобными текстами.

— Мисс Ангориан, — промурлыкал Хоул, — если вы и вправду слушали все то, что обо мне говорят, вы наверняка знаете, что я защитил диссертацию о заклинаниях и чарах. Неужели вы полагаете, будто я практикую черную магию? Заверяю вас, за всю мою жизнь я не сотворил ни единого заклинания… — Услышав такое наглое вранье, Софи не сдержалась и хмыкнула. — Даю вам честное слово, — добавил Хоул, испепелив Софи раздраженным взглядом, — это заклинание служит исключительно научным целям. Оно очень древнее и редкое. Поэтому я и просил его вернуть.

— Я и вернула, — пожала плечиками мисс Ангориан. — Не откажите в любезности перед уходом отдать мне тот листок с домашним заданием. Видите ли, фотокопии стоят денег.

Хоул охотно вынул сверкающую бумажку, но держал ее так, чтобы мисс Ангориан было не дотянуться.

— Так вот эти стихи, — протянул он. — Они мне покоя не дают. Никак не могу вспомнить, что там дальше. Вот глупость, право… Это ведь Уолтер Рэли?

Мисс Ангориан окатила его презрением.

— Конечно нет. Это Джон Донн. Очень известное стихотворение. У меня есть томик его стихов, так что, если хотите, можете освежить его в памяти.

— Прошу вас, — поклонился Хоул, и по выражению его глаз, следивших за тем, как мисс Ангориан рылась в книгах, Софи поняла, что в этот странный край, где жила семья Хоула, чародей отправился именно за этими стихами.

Но Хоул был не прочь убить одним выстрелом двух зайцев.

— Мисс Ангориан! — умоляюще воскликнул он, не забыв пристально осмотреть контуры ее фигурки, когда она потянулась за книгой. — Не откажитесь отужинать со мною нынче вечером!

Мисс Ангориан резко обернулась, зажав в руках толстую книгу. Вид у нее стал еще более суровый.

— Откажусь, — отрезала она. — Мистер Дженкинс, не знаю, что вам говорили обо мне, но вы наверняка слышали, что я по-прежнему считаю себя невестой Бена Салливана…

— Не имею чести знать, — отозвался Хоул.

— Он мой жених, — вскинула подбородок мисс Ангориан. — Он пропал несколько лет назад. Что ж. Хотите, прочитаю вам это стихотворение?

— Будьте так любезны, — кивнул Хоул, ничуть не смутившись. — У вас такой прелестный голос.

— Тогда я начну со второй строфы, — сказала мисс Ангориан. — Первая у вас в руках.

Читала она превосходно — не только мелодично, но еще и так, что вторая строка совпала по ритму с первой, а Софи раньше казалось, что это решительно невозможно.

Ты — великий чародей?

Зреть незримое рожден?

Проскачи сто сотен дней,

Сединою убелен,

Чтоб, вернувшись, мне поведать

И о дивах, и о бедах

И принесть

Злую весть:

Честных женщин в мире несть.

Если ты…

Хоул страшно побледнел. Софи увидела, как по его виску сползает капелька пота.

— Благодарю вас, — проговорил он. — Не надо дальше. Не хочу вас затруднять. В последней строфе речь идет о том, что даже хорошая женщина неизбежно окажется неверной, да? Вспомнил. Какая глупость. Конечно, Джон Донн.

Мисс Ангориан опустила книгу и пристально взглянула на него. Хоул вымученно улыбнулся:

— Нам пора. Вы не передумали насчет ужина?

— Нет, не передумала, — ответила мисс Ангориан. — Вы хорошо себя чувствуете, мистер Дженкинс?

— Просто лучше не бывает, — отозвался Хоул и потащил Майкла и Софи за собой — сначала вниз по лестнице, а потом в жуткую безлошадную повозку. Невидимые наблюдатели наверняка решили, что мисс Ангориан несется за ними по пятам с шашкой наголо. Они имели полное право на подобные выводы — особенно если учесть скорость, с которой Хоул запихал своих спутников в повозку и рванул с места.

— Что случилось? — спросил Майкл, когда повозка с ревом и скрежетом взлетела вверх по склону, а Софи изо всех сил вцепилась в сиденье. Хоул притворился, будто не слышит. Поэтому Майкл дождался, когда Хоул запрет повозку в сарай, и повторил вопрос.

— Ничего особенного, — легкомысленно отмахнулся Хоул, снова направляясь к желтому зданию под названием «Ривенделл». — Просто-напросто меня настигло проклятие Болотной Ведьмы. Рано или поздно это должно было произойти. — Открывая садовую калитку, он задумался, словно подсчитывая что-то в уме. Софи услышала, как он шепчет: — Сто сотен… Десять тысяч… Это примерно день Середины лета…

— Что — день Середины лета? — поинтересовалась Софи.

— Мне стукнет сто сотен дней, — отозвался Хоул. — А это, миссис Проныра, означает, что мне придется вернуться к Болотной Ведьме. — Софи с Майклом даже поотстали, завороженно глядя на таинственную надпись «ВАЛЛИЙСКАЯ ЛИГА РЕГБИ», которой была помечена спина Хоула. — Если держаться подальше от сирен, — продолжал шептать Хоул, — и не прикасаться к мандрагоре…

Майкл окликнул его:

— Нам надо зайти попрощаться?

А Софи спросила:

— А что с вами сделает Болотная Ведьма?

— Страшно подумать, — ответил Хоул. — Нет, Майкл, заходить попрощаться не надо.

Он открыл дверь матового стекла. За ней оказалась знакомая комната в замке. Стояли сумерки. Сонный огонек Кальцифера окрашивал стены в бледно-бирюзовые тона. Хоул откинул назад длинные рукава и подбросил Кальциферу полено.

— Она меня поймала, синяя ты морда, — понуро сказал он.

— Знаю, — отозвался демон. — Я почувствовал.

Глава 12

в которой Софи становится старенькой матушкой Хоула

Особого смысла в том, чтобы чернить имя Хоула перед королем, Софи не видела, особенно теперь, когда чародея настигло проклятье Ведьмы, но Хоул твердил, что теперь эта задача стала еще насущнее.

— Мне понадобятся все силы, чтобы уйти от Ведьмы, — объяснял он. — Лучше пусть у короля не будет ко мне претензий.

И вот на следующий день Софи облачилась в новый наряд и сидела, довольная, хотя и несколько закостеневшая, поджидая, когда Майкл оденется, а Хоул выйдет наконец из ванной. Она коротала время, рассказывая Кальциферу о той далекой стране, где живет семья Хоула. Это помогало отвлечься от короля.

Кальцифера рассказ страшно заинтриговал.

— Так и знал, что он чужеземец! — воскликнул он. — Только, судя по твоему рассказу, это и вовсе другой мир. Однако какой хитроумный ход со стороны Ведьмы — надо же, подослала проклятье прямо оттуда. Очень, очень хитроумно, с какой стороны ни взгляни. Люблю такое колдовство — берешь что-то уже существующее и превращаешь в проклятье… Я как раз об этом думал, когда вы с Майклом третьего дня читали те стихи. Этот дурень Хоул слишком много ей о себе рассказал.

Софи уставилась в узкое голубое лицо Кальцифера. Ее вовсе не удивляло, что демон так восхищается хитроумным проклятьем, как, впрочем, и то, что он обозвал Хоула дурнем. Кальцифер вечно норовил обидеть Хоула. Софи никак не могла понять, вправду ли демон ненавидит Хоула. У него был такой злобный вид, что сказать наверняка все равно было невозможно.

Кальцифер поднял оранжевые глаза и посмотрел Софи прямо в лицо.

— Мне тоже страшно, — признался он. — Если Ведьма поймает Хоула, мне тоже туго придется. Если ты не успеешь до этого расторгнуть договор, я ничем не смогу тебе помочь.

Софи не успела ничего спросить, потому что из ванной выскочил Хоул — он был элегантен, как никогда, и раздраженно звал Майкла. Майкл сбежал вниз по лестнице, щеголяя новеньким синим бархатом. Софи поднялась и нашарила верную трость. Пора было идти.

— Какой у вас вид — богатый и величественный! — восхитился Майкл.

— Да, Софи делает мне честь, — приосанился Хоул. — Только вот эта жуткая палка…

— Некоторые, — отчеканила Софи, — только о себе и думают! Без трости я никуда не пойду. Она обеспечивает мне моральную поддержку.

Хоул завел глаза к потолку, но спорить не стал.

Они величественно ступили на улицы Кингсбери. Софи, разумеется, обернулась поглядеть, на что похож замок в этих краях. Она увидела огромные полукруглые ворота с врезанной в них крошечной черной дверкой. Остальной замок был просто скучной оштукатуренной стеной между двумя резными домами.

— Не спрашивайте, я и так отвечу, — прожурчал Хоул. — Это пустующая конюшня. Нам сюда.

Они зашагали по тротуару, чувствуя, что изяществом облика готовы поспорить с любым из прохожих. Народу кругом было немного. Кингсбери находился далеко на юге, и здесь стояла удушающая жара. Мостовая сверкала. Софи обнаружила еще одно неудобство старости: от жары ей стало нехорошо. Роскошные здания плыли перед глазами. Софи стало досадно — она так хотела посмотреть столицу, а теперь видела лишь очертания высоких дворцов и золотых куполов.

— Да, кстати, — вспомнил Хоул. — Миссис Пентстеммон будет называть вас миссис Пендрагон. Здесь меня знают как Пендрагона.

— Почему? — удивилась Софи.

— Для маскировки, — ответил Хоул. — Пендрагон — это очень красиво, гораздо лучше, чем Дженкинс.

— Меня моя простая фамилия вполне устраивает, — пожала плечами Софи, сворачивая наконец в узенькую тенистую улочку.

— Хаттер — это ведь значит «шляпник»? — уточнил Майкл.

— Не всем же быть безумными шляпниками, — криво усмехнулся Хоул.

Дом миссис Пентстеммон был высокий и красивый. Он находился в самом конце узкой улочки. По обе стороны от изящного крыльца стояли апельсиновые деревца в кадках. Дверь открыл пожилой дворецкий в черной бархатной ливрее. Он провел их по черно-белому шахматному мраморному полу передней, где было восхитительно прохладно. Майкл украдкой вытер потное лицо рукавом. Хоул, которому, похоже, никогда не бывало жарко, обращался с дворецким как со старым приятелем и обменивался с ним шуточками.

Дворецкий передал их пажу в красном бархате. Паж повел гостей по полированным ступеням так церемонно, что Софи начала понимать, почему это хорошая разминка перед визитом к королю. Она чувствовала себя словно во дворце. Когда паж впустил их в гостиную с опущенными шторами, Софи решила, что и дворцы не бывают такими элегантными. В этой комнате все было белое, голубое и золотое, а также маленькое и изящное. Но изящнее всего оказалась сама миссис Пентстеммон. Она была высокая и тонкая и сидела прямо-прямо в голубом кресле с золотой вышивкой, одной рукой в золотой нитяной митенке твердо опираясь на трость с золотым набалдашником. Платье на ней было шелковое, цвета тусклого золота, фасона строгого и старомодного, а сухопарое ястребиное лицо широким полукругом венчал старинный золотой головной убор, изрядно напоминавший корону. Таких элегантных и страшных дам Софи еще никогда не видела.

— Ах, мой милый Хоуэлл, — произнесла дама, протягивая золотую митенку.

Хоул поклонился и поцеловал митенку — несомненно, именно этого от него и ждали. Он поклонился очень грациозно, однако общее впечатление было напрочь испорчено тем, что свободной рукой Хоул делал за спиной яростные знаки Майклу — отойди, мол! Майкл не сразу сообразил, что должен был остаться у входа, рядом с пажом. Он поспешно попятился, радуясь возможности оказаться подальше от миссис Пентстеммон.

— Миссис Пентстеммон, позвольте представить вам мою старенькую матушку, — сказал Хоул, поманив Софи поближе. Поскольку Софи чувствовала то же, что и Майкл, Хоулу пришлось снова сделать яростный знак.

— В восторге. В восхищении, — пропела миссис Пентстеммон, протягивая Софи золотую митенку. Неизвестно, ожидала ли миссис Пентстеммон, что Софи тоже поцелует ей руку, но Софи все равно не смогла бы себя заставить это сделать. Вместо поцелуя она просто коснулась митенки пальцами. На ощупь рука миссис Пентстеммон была как старый холодный коготь. Почувствовав этот холод, Софи страшно удивилась, что миссис Пентстеммон вообще жива.

— Простите, что не встаю, миссис Пендрагон, — сказала миссис Пентстеммон. — Здоровье уже не то. Поэтому мне и пришлось три года назад оставить педагогическое поприще. Соблаговолите садиться.

Стараясь не трястись от страха, Софи царственно уселась в вышитое кресло напротив миссис Пентстеммон, опираясь на трость и от души надеясь, что у нее это выходит не менее грациозно.

Хоул изящно расположился в соседнем кресле. Вид у него был ну совсем как дома, и Софи ему позавидовала.

— Мне восемьдесят семь, — объявила миссис Пентстеммон. — А вам, миссис Пендрагон?

— Девяносто, — ответила Софи, потому что это было первое солидное число, которое пришло ей в голову.

— Так много? — поразилась миссис Пентстеммон, и в ее голосе послышалась легкая царственная зависть. — Что ж, вы счастливица — сохранить такую подвижность…

— О да, подвижность у нее что надо, — согласился Хоул. — Просто никакого удержу…

Миссис Пентстеммон наградила его таким взглядом, что Софи сразу поняла — в роли учительницы она не менее свирепа, чем мисс Ангориан.

— Хоуэлл, я беседую с вашей матушкой, — напомнила она. — Осмелюсь предположить, что она гордится вами не меньше, чем я. Мы — две пожилые дамы, приложившие руку к вашему воспитанию. Если можно так выразиться, вы — наше совместное творение.

— То есть вы полагаете, что самостоятельно я ничего не достиг? — уточнил Хоул. — Вы отказываете мне в малейшем достижении?

— Достижений у вас предостаточно, и не все мне по душе, — отвечала миссис Пентстеммон. — Но вы же не захотите сидеть здесь с нами и слушать, как вас обсуждают. Вы наверняка предпочтете спуститься на террасу, взяв с собою и вашего пажа, а Ханч принесет вам прохладительных напитков. Ступайте.

Если бы Софи не колотило от страха, она бы расхохоталась — такое у Хоула стало лицо. Подобного поворота событий он явно не ожидал. Тем не менее Хоул поднялся, едва заметно пожав плечами и скорчив Софи предостерегающую гримасу, и удалился, прихватив Майкла. Миссис Пентстеммон лишь слегка повернула им вслед окостенелую шею. Затем она кивнула пажу, и он тоже выскочил прочь. Затем миссис Пентстеммон повернулась обратно к Софи, и Софи заколотило еще пуще.

— Черные волосы ему больше к лицу, — объявила миссис Пентстеммон. — Мальчика тянет на пути зла.

— Кого? Майкла? — удивилась Софи.

— Да нет же, не прислужника, — поморщилась миссис Пентстеммон. — Не думаю, что у него достаточно сообразительности, чтобы привлечь мое внимание. Я говорю о Хоуэлле, миссис Пендрагон.

— А, — только и произнесла Софи, недоумевая, почему миссис Пентстеммон сказала «тянет». С ее точки зрения, Хоул уже давным-давно знал пути зла как свои пять пальцев.

— А его наружность! — продолжала миссис Пентстеммон. — Его наряды!

— Он всегда очень внимателен к собственной внешности, — заметила Софи, поражаясь, как это ей удалось сообщить об этом без всякого раздражения.

— И всегда таким был, — кивнула миссис Пентстеммон. — Я также забочусь о собственной внешности и не вижу в этом ничего дурного. Но зачем же он разгуливает в заговоренном костюме? Это приворотный заговор поразительной силы, превосходно, надо признать, наложенный, даже мой опытный взгляд едва его распознал, поскольку чары вшиты прямо в швы. Редкая женщина устоит против подобного приворота. А это признак определенной склонности к темным искусствам, склонности, которая, несомненно, беспокоит вас как мать, миссис Пендрагон.

Софи встревоженно подумала о сером с алым костюме. Когда она зашивала разошедшиеся швы, то ничего особенного не заметила. Однако миссис Пентстеммон была опытной колдуньей, а Софи всего-навсего опытной швеей.

Миссис Пентстеммон положила обе руки в митенках на набалдашник трости и изогнула окостенелую спину так, чтобы направить свой пронзительный натренированный взгляд прямо в глаза Софи. Софи нервничала и смущалась все больше и больше.

— Моя жизнь близится к концу, — продолжала миссис Пентстеммон. — Я уже некоторое время чувствую, как ко мне подкрадывается смерть.

— Ну что вы, не может быть, — пролепетала Софи, стараясь, чтобы ее голос звучал утешительно. Однако если на тебя смотрит кто-то вроде миссис Пентстеммон, заставить свой голос звучать как бы то ни было несколько затруднительно.

— Заверяю вас, это так, — возразила миссис Пентстеммон. — Именно поэтому мне так не терпелось встретиться с вами, миссис Пендрагон. Видите ли, Хоуэлл — мой последний ученик и, несомненно, лучший. Когда он прибыл ко мне из какой-то далекой страны, я уже готовилась удалиться от дел. Я была уверена, что сделала в жизни все возможное, воспитав Бенджамина Салливана — которого вы, вероятно, знаете под именем кудесника Салимана, мир его праху! — и обеспечив ему пост придворного мага. Какое странное совпадение — он прибыл из той же страны, что и Хоуэлл… И тут появился Хоуэлл, и я с первого взгляда обнаружила, что у него вдвое больше воображения и вдвое больше способностей, и хотя, увы, характер у него сложный, я была уверена, что он станет служить силам добра. Добра, миссис Пендрагон. А что же теперь?!

— А что? — туповато повторила Софи.

— С ним что-то произошло. — Миссис Пентстеммон проницательно поглядела на Софи. — И перед смертью я намерена это уладить.

— А что, по-вашему, случилось? — неловко спросила Софи.

— Я полагала, что вы мне это объясните, — отвечала миссис Пентстеммон. — Интуиция подсказывает мне — он пошел по той же дороге, что и Болотная Ведьма. Мне говорили, что некогда она была вовсе не злой, хотя это только слухи: видите ли, она старше нас обеих и колдовством возвращает себе молодость. У Хоуэлла дарование подобного же толка и схожего масштаба. Такое ощущение, что талантливому человеку невозможно удержаться от излишнего, опасного умствования, а это приводит к роковым ошибкам и медленно, но верно толкает на пути зла. Быть может, у вас есть на сей счет какие-то соображения?

В голове у Софи зазвучал голос Кальцифера: «Время показало, что от этого договора нам обоим одно горе!» Несмотря на жару, проникавшую в темную элегантную гостиную сквозь распахнутые за шторами окна, Софи пробрал озноб.

— Да, — кивнула она. — У него какой-то договор с огненным демоном.

Руки миссис Пентстеммон на набалдашнике дрогнули.

— Вот оно. Миссис Пендрагон, вы просто обязаны расторгнуть этот договор.

— Я бы давно это сделала, но как?

— Не сомневаюсь, что материнские чувства вкупе с вашими собственными сильными магическими способностями подскажут вам, как этого добиться, — заверила ее миссис Пентстеммон. — Я присматриваюсь к вам, миссис Пендрагон, с самого начала нашей беседы, хотя вы, должно быть, этого не замечали…

— Заметила, миссис Пентстеммон, — выдохнула Софи.

— …и ваше дарование мне импонирует, — закончила миссис Пентстеммон. — Оно вселяет жизнь в неживые предметы — например, в эту вашу трость, с которой вы, очевидно, беседовали и тем самым превратили ее в то, что люди несведущие назвали бы магическим посохом. Думаю, разорвать договор вам удастся без труда.

— Да, но для этого мне надо знать, каковы его условия, — сказала Софи. — Это вам Хоуэлл сказал, будто я ведьма? Потому что если это он…

— Нет-нет, он мне не говорил. Не надо скромничать. Положитесь на мой обширный опыт, — заявила миссис Пентстеммон. Затем, к величайшему облегчению Софи, она прикрыла глаза. Словно бы потушили слишком яркий свет. — Однако в подобных договорах я не разбираюсь и не желаю разбираться, — добавила она. Трость под ее руками снова дрогнула, словно и миссис Пентстеммон тоже пробрал озноб. Губы старой колдуньи скривились, как будто она случайно раскусила перчинку. — Но теперь я понимаю, — проговорила она, — что случилось с Болотной Ведьмой. Она тоже заключила договор с огненным демоном, и с течением времени демон одержал над ней верх. Демоны не различают добра и зла. Однако их легко соблазнить сделкой, если предложить им нечто ценное, нечто такое, что есть только у людей. Это продлевает жизнь и человеку, и демону, а человек присовокупляет магические способности демона к своим собственным. — Миссис Пентстеммон снова открыла глаза. — Это все, что я слышала и могу рассказать, — подвела она итог. — Разве что позволю себе дать вам совет разузнать, что именно демон получил. А теперь я вынуждена проститься. Мне надо отдохнуть.

И словно по волшебству, а может, и правда по волшебству, дверь отворилась, и появился паж, готовый проводить Софи к выходу. Софи была просто счастлива, что можно наконец уйти. К этому времени она едва не извивалась от смущения. На пороге она обернулась, чтобы еще раз взглянуть на прямую окостенелую фигуру миссис Пентстеммон, и задумалась: удалось бы старой колдунье огорчить ее, если бы она, Софи, и вправду была старенькой матушкой Хоула? Наверное, да, решила Софи.

— Снимаю шляпу, — пробормотала она себе под нос. — Ведь она была учительницей Хоула не день и не два, и он это выдержал!

— Сударыня? — навострил уши паж, решив, что Софи обращается к нему.

— Я сказала — идите по лестнице помедленнее, а то мне за вами не поспеть, — заворчала на него Софи. Колени у нее подгибались. — Вы, мальчишки, вечно куда-то несетесь, — добавила она.

Паж медленно и предупредительно повел ее вниз по сверкающим ступеням. По дороге Софи поняла, что достаточно оправилась от сокрушительного воздействия личности миссис Пентстеммон и способна обдумать, что же та сказала. Та сказала, что Софи — колдунья. Как ни странно, Софи смирилась с этим открытием без всякого труда. Это объясняет популярность некоторых шляпок, заключила Софи. Это объясняет воздыхателя Джейн Ферье, графа Как-его-там. Возможно, это объясняет и ревность Болотной Ведьмы. У Софи появилось такое чувство, словно она давным-давно это знает. Просто раньше она думала, что старшей из трех сестер магических способностей не полагается. Летти гораздо лучше разбиралась в подобных делах.

Тут она вспомнила серый с алым костюм и едва не свалилась с лестницы от волнения. Это ведь она наложила на него приворот. Она так и слышала собственное бормотание: «Девушки так и сбегаются, да?» Ну, они и начали сбегаться. Этот костюм и приворожил Летти тогда в саду. И хотя вчера он был замаскирован, но свое воздействие на мисс Ангориан тоже наверняка оказал.

Мамочки, ужаснулась Софи. Выходит, я взяла и собственными руками удвоила количество разбитых сердец! Нужно как-то вытряхнуть Хоула из этого наряда!

Сам же Хоул в упомянутом костюме поджидал ее вместе с Майклом в прохладной черно-белой передней. Увидев, как Софи ковыляет по ступеням вслед за пажом, Майкл встревоженно подтолкнул Хоула.

Чародей погрустнел.

— Что-то вы, кажется, устали, — заметил он. — Думаю, визит к королю лучше отменить. Пойду сам, извинюсь за вас и заодно очерню собственное имя. Скажу, что вы приболели из-за моей склонности к злым чарам. Судя по вашему виду, это недалеко от истины.

Софи, разумеется, вовсе не рвалась встретиться с королем. Но она подумала о том, что говорил Кальцифер. Если король велит Хоулу отправиться на Болота и Ведьма его схватит, Софи больше никогда не станет молодой.

Она замотала головой.

— После миссис Пентстеммон король Ингарии наверняка покажется мне совсем заурядной особой, — сказала она.

Глава 13

в которой Софи чернит имя Хоула

Когда они добрались до дворца, Софи снова стало нехорошо. Сияние множества золотых куполов слепило ее. К парадному входу вела длинная лестница, а на ней через каждые шесть ступеней стояли солдаты в алых мундирах. Бедные мальчики, ведь их вот-вот солнечный удар хватит, думала Софи, поднимаясь мимо них по лестнице. Она нащупывала тростью ступени и отчаянно задыхалась.

После лестницы начались арки, залы, галереи, коридоры — один за другим. Софи сбилась со счета. У каждой двери гостей встречали разодетые люди в белых перчатках — белых, без единого пятнышка, несмотря на жару! — и допытывались, по какому они делу, а потом вели к следующим разодетым лакеям у следующих дверей.

— Миссис Пендрагон к его величеству! — раскатывались под потолком голоса разодетых.

Примерно на полпути Хоула деликатно попросили подождать здесь. Майкла и Софи принялись передавать дальше. Гости поднялись на следующий этаж, где разодетые лакеи были уже не в красном, а в голубом, и переходили из рук в руки, пока не оказались в приемной, обшитой панелями из сотни разных сортов дерева. Тут Майкла тоже отрезали и попросили подождать. Софи, которая к тому времени уже засомневалась, а не снится ли ей странный сон, прошла в массивные двери, а гулкий голос на сей раз возвестил:

— Ваше величество, к вам миссис Пендрагон!

И Софи увидела короля. Он сидел — нет, не на троне, а в довольно-таки незатейливом кресле, украшенном единственным золотым листиком, — посреди большой комнаты и одет был куда скромнее, чем его прислужники. Он был совсем один, будто обычный человек. Нет, конечно, сидел он не просто так, а по-королевски, выставив вперед одну ногу, и мог бы считаться красивым — на свой пухловатый и несколько размытый манер, — но Софи показалось, что он довольно моложав и самую малость слишком горд тем, что он король. Софи подумалось, что с таким лицом не годится быть настолько самоуверенным.

— И с чем же ко мне пожаловала матушка чародея Хоула? — спросил король.

Тут Софи внезапно осознала, что стоит перед королем, и онемела. Такое чувство, пронеслось у нее в затуманенной голове, что этот человек и нечто огромное и величественное, именуемое королевской властью, — две разные вещи, по странному совпадению оказавшиеся в одном кресле. И еще она обнаружила, что позабыла все те умные и тонкие соображения, которые Хоул велел изложить королю, — все до последнего словечка. Но что-то надо было говорить.

— Он послал меня к вам сказать, что не пойдет искать вашего брата, — промямлила Софи и добавила: — ваше величество.

Она уставилась на короля. Король уставился на нее. Это была настоящая катастрофа.

— Вы уверены? — удивился король. — Когда я беседовал об этом с самим чародеем, он охотно согласился.

Единственное, что Софи помнила точно, — это что она пришла к королю чернить имя Хоула, поэтому она выпалила:

— Он вам солгал! Он не хотел вас сердить! Он от природы увиливатель, если вы понимаете, что я имею в виду, ваше величество!

— И надеется ловко увильнуть от поисков моего брата Джастина, — кивнул король. — Понимаю. Быть может, вы присядете, ведь вы уже немолоды, и изложите мне соображения чародея поподробнее?

В изрядном отдалении от короля стояло второе незатейливое кресло, и Софи с хрустом и скрежетом уселась в него и сложила руки на набалдашнике, как миссис Пентстеммон, надеясь, что это ее поддержит. Но в голове у нее не было ничего, кроме ревущей белизны страха сцены. Ей пришло на ум одно-единственное соображение, и она его тут же и выдала:

— Только трус отправит старую мать просить за себя! Уже по одному этому ясно, что он за человек, ваше величество!

— Да, это необычный шаг, — сурово ответил король. — Однако я дал ему понять, что достойно отплачу за труды, если он согласится выполнять мои поручения.

— Деньги его не заботят, — возразила Софи. — Понимаете, он до смерти боится Болотной Ведьмы. Она его прокляла, и это проклятье только что его настигло.

— В таком случае у него есть все причины бояться, — сказал король, едва заметно вздрогнув. — Прошу вас, расскажите мне еще что-нибудь о чародее.

Еще что-нибудь о Хоуле, в отчаянии подумала Софи. Надо как следует очернить его имя! Но в голове у нее было так пусто, что на какой-то миг ей примерещилось, будто у Хоула вовсе нет недостатков. Какая чушь!

— Что ж, — проговорила она. — Он ненадежен, беспечен, эгоистичен и к тому же законченный истерик. Иногда мне кажется, что если у него самого все идет как надо, то ему ни до кого и дела нет, — и тут я узнаю, что он был ужасно добр к кому-то. Тогда мне приходит в голову, что он добр только тогда, когда ему это выгодно, — и тут оказывается, что он колдует для бедных почти задаром. Не знаю, не знаю, ваше величество. Просто каша какая-то, а не человек.

— Мое впечатление, — кивнул король, — примерно таково: Хоул — беспринципный скользкий тип с бойким языком и светлой головой. Вы согласны?

— Как точно подмечено! — от всей души восхитилась Софи. — Только вы забыли, какой он пустой и…

Она с подозрением взглянула на короля поверх ярдов ковра. Надо же, он и сам готов чернить имя Хоула.

Король улыбался. Это была немного неуверенная улыбка, подобающая скорее тому человеку, каким он был, но не тому королю, каким он должен был быть.

— Благодарю вас, миссис Пендрагон, — сказал король. — Ваша искренность сняла с моей души тяжкое бремя. Чародей чересчур легко согласился отправиться на поиски моего брата, и я было решил, будто снова ошибся и нашел неподходящую кандидатуру. Я боялся, как бы он не оказался либо из тех, кто сам не свой до почестей, либо из тех, кто готов на все ради денег. Но ваши слова доказали, что именно этот человек мне и нужен.

— Проклятье! — закричала Софи. — Он же послал меня сюда объяснить, что все совсем наоборот!

— Вы мне все объяснили. — Король вместе с креслом подвинулся на дюйм ближе к Софи. — А теперь позвольте мне быть столь же искренним, — продолжал он. — Миссис Пендрагон, мне просто позарез нужно вернуть брата. И не только потому, что я люблю его и жалею о той глупой ссоре. И даже не только потому, что некоторые поговаривают, будто я сам от него избавился, — все, кто нас знает, понимают, какая это глупость. Нет, миссис Пендрагон. Видите ли, мой брат Джастин — блестящий полководец, а поскольку Верхняя Норландия и Дальния вот-вот объявят нам войну, мне без него не обойтись. Понимаете, Ведьма ведь и мне угрожала. А поскольку по данным из всех моих источников Джастин отправился на Болота, я уверен — Ведьма подстроила все так, чтобы я остался без Джастина как раз тогда, когда он мне больше всего нужен. Да и кудесника Салимана, думается мне, она захватила в заложники только ради того, чтобы заманить Джастина. Следовательно, если я хочу вернуть брата, мне нужен весьма разумный и не слишком щепетильный маг.

— Хоул просто сбежит, — предупредила короля Софи.

— Нет, — улыбнулся король. — Не думаю. Вы же здесь, и поэтому я так в этом уверен. Ведь он послал вас сюда, желая дать мне понять — он так труслив, что даже мое мнение о нем его не заботит. Ведь я прав, миссис Пендрагон?

Софи кивнула. Эх, если бы она помнила все те стройные соображения, которыми пичкал ее Хоул! Ничего, что она сама их не понимала, — король бы понял.

— Нельзя счесть этот поступок деянием человека пустого, — сказал король. — На такое можно пойти, только если это последняя надежда, из чего я заключаю: чародей Хоул сделает все, о чем я его попрошу, если я дам ему понять, что последняя его надежда рухнула.

— Боюсь, ваше величество, вы слишком… гм… слишком глубоко копаете, — пискнула Софи.

— Едва ли. — Король снова улыбнулся, и тут его размытые черты вдруг разом отвердели. Он был уверен в своей правоте. — Миссис Пендрагон, передайте чародею Хоулу, что с настоящего момента мы назначаем его придворным магом и наше первое высочайшее повеление — до конца года разыскать принца Джастина живым или мертвым. Аудиенция окончена.

И он протянул Софи руку — совсем как миссис Пентстеммон, только далеко не так царственно. Софи с трудом поднялась, не зная, должна ли она эту руку целовать. Но поскольку сейчас ей было бы куда больше по душе хорошенько огреть его величество тростью, она просто пожала королю руку и со скрипом присела в реверансе. Судя по всему, так и следовало поступить. Когда она заковыляла к дверям, король наградил ее дружеской улыбкой.

— Да гори оно синим пламенем! — шептала Софи. Ведь дела не просто приняли ровно такой оборот, которого Хоулу не хотелось. Теперь Хоул перенесет замок за тысячу миль. Летти, Марте и Майклу придется плохо, к тому же явно всех ожидают потоки зеленой слизи.

— А все потому, что я старшая, — бормотала она, толкая тяжелые двери. — Что ни делай, все наперекосяк!

Наперекосяк вышла не только беседа с королем. Софи так огорчилась и расстроилась, что открыла не те двери. В этой приемной по всем стенам были зеркала. В зеркалах отражалась сама Софи — крошечная ковыляющая фигурка в ослепительном сером платье, — а еще толпа народу в голубых придворных одеяниях и в нарядах даже роскошней, чем у Хоула, только Майкла там не было. Майкл, само собой, болтался в другой приемной, обшитой сотней сортов дерева.

— Вот ведь дрянь! — выругалась Софи.

Тут один из придворных с поклоном поспешил ей на помощь.

— Мадам Чародейка! Чем могу служить?

Это был тот мелкотравчатый. Глаза у него покраснели. Софи уставилась на него.

— Слава небесам! — охнула она. — Заклятье сработало!

— И еще как, — не без огорчения ответил маленький придворный. — Он так чихал, что я выбил шпагу у него из рук, и теперь он подал на меня в суд. Но главное, — и тут его лицо так и расплылось от счастья, — главное — моя Джейн вернулась ко мне! Так чем же могу служить? Я чувствую себя в ответе за ваше благополучие.

— Да, таких совпадений не бывает, — произнесла Софи. — Скажите, вы случайно не граф Каттеракский?

— К вашим услугам, — поклонился маленький придворный.

Джейн Ферье выше его на добрый фут, ужаснулась Софи. А все я!

— Да, услужить мне вы можете, — сказала она и объяснила ему про Майкла.

Граф Каттеракский заверил ее, что Майкла найдут и приведут вниз, в главный вестибюль, где они с Софи и встретятся. Он подвел Софи к прислужнику в перчатках и с поклонами и улыбками препоручил ее его заботам. Потом Софи передали другому прислужнику, затем следующему — все как раньше, — и вот она уже заковыляла по лестнице с солдатами.

Майкла внизу не оказалось. Хоула тоже, хотя Софи это ничуть не обрадовало. Могла бы и сама догадаться, что так будет, сердилась она на себя. Граф Каттеракский совершенно точно относится к тем людям, у которых никогда ничего не выходит, и сама она тоже. Хорошо еще, что она вообще наружу выбралась. Софи так устала, запарилась и разозлилась, что решила не дожидаться Майкла. Ей хотелось сесть в кресло у очага и рассказать Кальциферу, как она все испортила.

Она проковыляла вниз по роскошной лестнице. Она проковыляла из конца в конец по роскошной главной улице. Она зашаркала по другой, где шпили, башни и золоченые крыши слились в буйный вихрь. И тут Софи поняла, что дело приняло совсем скверный оборот. Она заблудилась. Она представления не имела, как разыскать ту пустую конюшню, где был вход в замок. Софи наугад свернула в какой-то живописный проулок, но не узнала и его.

Теперь она не знала даже обратной дороги во дворец. Она пыталась расспрашивать прохожих. Большинство из них устали и запарились не меньше, чем она сама.

— Маг Пендрагон? — Переспрашивали они. — А кто это?

Софи отчаянно ковыляла вперед. Она уже была готова сдаться и скоротать ночь на ближайшем крыльце, как вдруг краем глаза заметила узенькую улочку, на которой жила миссис Пентстеммон. Ага! — обрадовалась она. Спрошу у дворецкого. Они с Хоулом так дружны, что он наверняка знает, где тот живет. И она свернула на улочку.

Навстречу ей шла Болотная Ведьма.

Непонятно, как Софи ее узнала. Лицо у Ведьмы было совсем другое. Волосы больше не лежали аккуратными пепельными волнами, а ниспадали почти до талии беспорядочной огненной массой. Платье струилось легкими золотисто-багряными и бледно-желтыми оборками. Ведьма была холодна и прекрасна. Софи сразу ее узнала. И даже едва не остановилась, но передумала.

Вряд ли она меня помнит, рассудила Софи. Я всего лишь одна из сотен ее заколдованных жертв. И Софи отважно двинулась дальше, стуча тростью по мостовой и напоминая себе на всякий случай, что миссис Пентстеммон говорила, будто эта самая трость за последнее время стала могучим магическим посохом.

И она снова ошиблась. Ведьма плыла по улочке, улыбаясь и вертя кружевной зонтик, а за ней брели два сердитых пажа в оранжевых бархатных ливреях. Поравнявшись с Софи, Ведьма остановилась, и в нос Софи ударил густой и терпкий запах духов.

— Мисс Хаттер! Какая встреча! — рассмеялась Ведьма. — У меня превосходная память на лица, особенно если я сама их создаю! А что это вы здесь делаете, да еще в таком изысканном наряде? Если вы задумали забежать к миссис Пентстеммон, не утруждайте себя. Старая карга умерла.

— Умерла? — оторопела Софи. У нее возникло искушение воскликнуть, что-де ведь час назад она была жива! Но это было бы страшно глупо, и Софи осеклась, потому что смерть — такая штука: человек всегда жив, пока не умер.

— Да, умерла, — подтвердила Ведьма. — Она отказалась сообщить мне, где находится кое-кто, кого я ищу. Сказала — мол, только через мой труп! Вот я и поймала ее на слове.

Она ищет Хоула, пронеслось в голове у Софи. Что же мне делать? Даже если бы Софи не так устала и запарилась, она все равно перепугалась настолько, что едва соображала. Колдунье, которая сумела убить миссис Пентстеммон, справиться с какой-то Софи легче легкого, несмотря на все посохи на свете. И стоит Ведьме заподозрить, что Софи знает, где искать Хоула, — и Софи конец.

— Я не знаю ту даму, которую вы убили, — сухо произнесла Софи, — только нечего этим гордиться, злодейка.

Но Ведьма что-то уже заподозрила.

— Вы же, кажется, говорили, что собираетесь навестить миссис Пентстеммон? — улыбнулась она.

— Нет, это вы сказали, — ответила Софи. — Мне не нужно было знать ту, кого вы убили, чтобы назвать вас за это злодейкой.

— А куда же вы тогда собрались?

Софи страстно захотелось посоветовать Ведьме не лезть не в свое дело. Но это значило нарываться на неприятности. Поэтому она сказала первое, что пришло ей в голову:

— Я иду к королю.

Ведьма недоверчиво расхохоталась:

— И неужели король вас ждет?

— Да, конечно, — заявила Софи, дрожа от гнева и ужаса. — Мне назначена аудиенция. Я… я намерена подать ему петицию о лучших условиях труда для шляпников. Видите, даже после того, что вы со мной сделали, я не сдаюсь.

— Да вы же не туда идете, — заливалась смехом Ведьма. — Дворец у вас за спиной.

— А? Да что вы говорите! — удивилась Софи. Ей даже притворяться не пришлось. — Наверно, где-то не туда свернула. После того, что вы со мной сделали, я стала путать право и лево.

Ведьма продолжала хохотать, не веря ни единому ее слову.

— Тогда пойдемте со мной, — сказала она. — Я провожу вас к дворцу.

Софи ничего не оставалось — пришлось повернуться и заковылять рядом с Ведьмой, а два пажа сердито топали сзади. Софи захлестнули гнев и отчаяние. Она косилась на Ведьму, грациозно плывшую рядом, и вспоминала слова миссис Пентстеммон о том, что Ведьма на самом деле дряхлая старуха. Так нечестно, думала Софи. Только что было поделать?

— За что вы меня так? — спросила она, когда они шли по роскошному проезду с фонтаном в дальнем конце.

— Вы мне мешали кое-что разузнать, — ответила Ведьма. — Разумеется, в конце концов я все вызнала.

Софи решительно ничего не понимала. Вот интересно, думала она, поможет, если я скажу, что вышло недоразумение? Но тут Ведьма добавила:

— Вы, конечно, и представления не имели, что мне мешаете, — и рассмеялась, словно в этом была вся соль анекдота. — Случалось ли вам слышать о стране под названием Уэльс?

— Нет, — отозвалась Софи. — Это что, затонувший остров?

Ведьме стало еще смешнее.

— Пока нет, — сообщила она. — Это родина чародея Хоула. Вы ведь знаете чародея Хоула, не правда ли?

— Понаслышке, — соврала Софи. — Он пожирает девушек. Он еще хуже вас. — Но ее пробрал озноб. И не потому, что они как раз проходили мимо фонтана. За фонтаном простиралась площадь, вымощенная розовым мрамором, а дальше высились ступени дворца.

— Ну вот вам и дворец, — сказала Ведьма. — Не надо ли вам помочь подняться? Здесь так высоко…

— Вам тоже придется туго, — буркнула Софи. — Верните мне молодость — и я по ним бегом взбегу. Даже в такую жару.

— Это будет совсем не интересно, — улыбнулась Ведьма. — Давайте топайте наверх. И если вам удастся пробиться к королю, передайте ему, что его дедушка сослал меня на Болота и я на него за это в обиде.

Софи уныло взглянула на длинную лестницу. На ней не было никого, кроме стражников. Сегодня Софи так везло, что она бы ничуть не удивилась, если бы как раз сейчас ей навстречу вышел Хоул с Майклом. Поскольку Ведьма, вне всякого сомнения, намеревалась постоять внизу и посмотреть, как Софи будет карабкаться наверх, Софи пришлось карабкаться. И она ковыляла наверх мимо потных солдат всю дорогу до входа во дворец и с каждым шагом ненавидела Ведьму все сильнее. Наверху она обернулась, задыхаясь. Ведьма глядела на нее, рыжеватым пятнышком плавая по площади, а рядом маячили две крошечные оранжевые фигурки. Ведьма ждала, когда же Софи вышвырнут из дворца.

— Чтоб ее, — процедила Софи сквозь зубы. Она проковыляла мимо стражников в главный вестибюль. Неудачи продолжали ее преследовать. В просторах за парадным входом не было следа ни Майкла, ни Хоула. И пришлось ей сказать стражникам, будто она забыла сказать королю одну важную вещь.

Зато они ее не забыли. Они пропустили ее внутрь и передали особе в белых перчатках. И не успела Софи собраться с мыслями, как потаенные механизмы дворца снова пришли в движение, и Софи опять стали передавать из рук в руки, и вот она оказалась у тех же дверей, и тот же прислужник в голубом провозгласил:

— Ваше величество, к вам снова миссис Пендрагон.

Как страшный сон, подумала Софи, входя в ту же просторную комнату. Выбора у нее не было — надо снова чернить имя Хоула. Беда была в том, что после всего пережитого и со страхом сцены в придачу в голове у нее стало совсем пусто.

На сей раз король стоял у огромного стола в углу, нервно переставляя по карте флажки. Он поднял глаза и приветливо улыбнулся:

— Мне передали, что вы забыли сказать что-то важное.

— Да, — отозвалась Софи. — Хоул говорит, что пойдет искать принца Джастина, только если вы пообещаете выдать за него свою дочь.

Что я несу, ужаснулась она. Он же велит казнить нас обоих!

Король взглянул на нее озабоченно.

— Миссис Пендрагон, заверяю вас, об этом не может быть и речи, — нахмурился он. — Я понимаю, вы, должно быть, очень беспокоитесь за судьбу сына, но нельзя же вечно держать его у юбки, к тому же я уже принял решение. Прошу вас, сядьте. У вас усталый вид.

Софи побрела к низкому креслу, на которое указал ей король, и рухнула в него, недоумевая, почему не врываются стражники и не тащат ее в тюрьму.

Король рассеянно осмотрелся.

— Моя дочь только что была тут, — сообщил он. К полному изумлению Софи, он наклонился и заглянул под стол. — Валерия! — позвал он. — Валли, вылезай. Ну, давай сюда, будь хорошей девочкой.

Послышались какие-то шорохи. Секунду спустя принцесса Валерия выбралась из-под стола и не без труда уселась, благожелательно улыбаясь. Зубов у нее было четыре. А вот волос на голове пока не выросло. Над ушками виднелся лишь ореол пушистой белизны. Увидев Софи, принцесса просияла, вынула ладошку изо рта и ухватилась за платье Софи. В ответ на платье Софи расплылось мокрое пятно. Принцесса подтянулась и встала на ножки. Глядя Софи в глаза, Валерия обратилась к ней с приветственной речью — судя по всему, на каком-то тайном иностранном наречии.

— Ой, — сказала Софи, чувствуя себя последней дурой.

— Я понимаю родительские чувства, миссис Пендрагон, — заметил король.

Глава 14

в которой придворного мага сваливает простуда

К кингсберийскому входу в замок Софи добралась в одной из королевских карет, запряженной четверкой коней. При карете состояли кучер, лакей и грум. Сопровождали ее шесть королевских пехотинцев с сержантом во главе. Дело было в принцессе Валерии. Она забралась Софи на колени. Весь короткий путь к замку, пока карета тряслась по булыжной мостовой, на платье Софи отцветали мокрые символы высочайшего благоволения. Софи бледно улыбалась. Она думала о том, что у Марты есть свои причины хотеть столько детишек, хотя десять Валерий — это все-таки многовато. Там, во дворце, придерживая Валерию, которая ползала по ней туда-сюда, Софи вдруг вспомнила, что Ведьма грозила чем-то и королевской дочери тоже — ведь в Маркет-Чиппинге ходили и такие слухи, — и услышала собственный голос, ворковавший:

— Не бойся злую Ведьму! Я тебя в обиду не дам!

Король ничего об этом не сказал, а просто приказал доставить Софи домой в своей карете.

Экипаж с грохотом затормозил у входа в пустую конюшню. Дверь конюшни распахнулась, и оттуда выскочил Майкл, едва не сбив с ног лакея, который помогал Софи сойти.

— Куда же вы подевались? — закричал он. — Я чуть с ума не сошел! Хоул жутко расстроен…

— Ну еще бы, — боязливо согласилась Софи.

— …смертью миссис Пентстеммон, — закончил Майкл.

Хоул тоже вышел на порог. Вид у него был бледный и подавленный. В руках он держал свиток, с которого свисали красно-голубые королевские печати. Софи виновато глянула на свиток и отвела глаза. Хоул дал сержанту золотой и не раскрывал рта, пока карета и пехотинцы, грохоча по булыжнику, не скрылись вдали. Тогда он заговорил:

— Четыре лошади и десять человек — и все ради того, чтобы избавиться от старой дамы. Софи, что вы сделали с королем?

Софи вместе с Майклом и Хоулом вошла в замок, ожидая по колено увязнуть в зеленой слизи. Но никакой слизи не было, в очаге полыхал Кальцифер, усмехаясь лиловой усмешкой. Софи упала в кресло.

— Наверное, короля уже просто тошнит — столько я у него проторчала и так усердно чернила ваше имя. Два раза у него была, — сказала она. — И все пошло наперекосяк. И еще я встретила Ведьму, когда она только что убила миссис Пентстеммон. Ну денек!

Софи попыталась описать, что с ней было, а Хоул слушал, облокотясь на каминную полку и помахивая свитком так, словно собирался скормить его Кальциферу.

— Перед вами новый придворный маг, — произнес он наконец. — Имя мое чернее ночи. — И вдруг он расхохотался — Софи с Майклом даже вздрогнули от неожиданности. — А что она сотворила с графом Каттеракским! — хохотал Хоул. — Нет, ее нельзя было подпускать к королю и на милю!

— Я же чернила ваше имя, как могла! — возмутилась Софи.

— Знаю, знаю. Это я ошибся в расчетах, — отмахнулся Хоул. — А теперь вот задачка: как пойти на похороны бедной миссис Пентстеммон, чтобы Ведьма про это не прознала? Какие будут предложения, Кальцифер?

Было ясно, что смерть миссис Пентстеммон расстроила Хоула куда больше всего остального.

А вот Майкла тревожила в основном Ведьма. На следующее утро он признался, что всю ночь его мучили кошмары. Ему снилось, будто она входит во все двери замка разом.

— Где же Хоул? — допытывался мальчик.

Хоул ушел очень рано, оставив, как обычно, после себя в ванной облака душистого пара. Гитару он не взял, а ручка над дверью была повернута вниз зеленым. Кроме этого, никто ничего не знал, даже Кальцифер.

— Двери никому не открывать, — велел Кальцифер. — Ведьма знает обо всех входах, кроме портхавенского.

Майкл так перепугался, что принес со двора какие-то жерди и заколотил двери крест-накрест. Затем он наконец приступил к исследованию заклятья, которое им вернула мисс Ангориан.

Полчаса спустя дверная ручка резко повернулась вниз черным. Дверь начала трястись. Майкл вцепился в Софи.

— Не бойтесь, — дрожащим голосом проговорил он. — Я вас прикрою.

Некоторое время дверь сотрясали мощные толчки. Потом все стихло. Но не успел Майкл с великим облегчением отпустить Софи, как раздался громкий взрыв. Жерди с грохотом попадали на пол. Кальцифер вжался в дно очага, Майкл — в кладовку, а Софи, оставшись в одиночестве, застыла посреди комнаты, и тут дверь распахнулась и ворвался Хоул.

— Софи, это уж слишком! — прохрипел он. — Я здесь, знаете ли, живу! — Он промок до нитки. Серый с алым костюм превратился в черный с коричневым. С рукавов и волос текло.

Софи поглядела на дверную ручку, по-прежнему повернутую вниз черным. Мисс Ангориан, подумала она. И он ходил к ней в заговоренном костюме.

— Где вы были? — спросила она.

Хоул чихнул.

— Стоял под дождем. Не важно. Не ваше дело, — сипло ответил он. — А какой цели служат эти жердины?

— Я заколотил двери, — объяснил Майкл, бочком выбираясь из кладовки. — Ведьма…

— Вы что, всерьез полагаете, будто я не знаю своего ремесла? — раздраженно поинтересовался Хоул. — Я наложил на замок столько заклятий, сбивающих с пути, что большинству людей нас просто не найти! Даже Ведьме я дам на это дня три, не меньше! Кальцифер, мне надо попить горячего.

Кальцифер выбрался из-под поленьев, но стоило Хоулу шагнуть к очагу, как он снова вжался в пол.

— Не подходи! Ты же весь мокрый! — зашипел он.

— Софи! — взмолился Хоул.

Софи безжалостно скрестила руки на груди.

— А Летти что? — спросила она.

— Я насквозь промок! — возмутился Хоул. — Мне надо попить горячего!

— Я спрашиваю, что Летти Хаттер? — повторила Софи.

— А чтоб вас, — процедил Хоул сквозь зубы. Он отряхнулся. Брызги очертили на полу ровное кольцо. Хоул вышел из него, пригладив совершенно сухие волосы, костюм его снова стал серым с алым и даже не влажным, — вышел и направился за кастрюлей.

— Ах, Майкл, этот мир битком набит жестокосердными женщинами, — заметил он. — Трех могу назвать, не задумываясь.

— И одна из них мисс Ангориан? — уточнила Софи.

Хоул не ответил. Полдня он высокомерно делал вид, будто не замечает Софи, и обсуждал с Майклом и Кальцифером тонкости переезда. А ведь Хоул и вправду собирается дать деру, думала Софи, сшивая голубые с серебром треугольнички. Что ж, короля она предупреждала. А Хоула надо как можно скорее переодеть из серого с алым костюма во что-нибудь другое.

— Портхавенский вход можно оставить на месте, — говорил между тем Хоул. Он вынул из воздуха носовой платок и трубно высморкался, отчего Кальцифер боязливо замерцал. — Но сам замок надо передвинуть как можно дальше от всех мест, где мы бывали, а кингсберийскую дверь закрыть.

Тут кто-то постучал в дверь. Софи заметила, что Хоул вскочил и обернулся так же испуганно, как и Майкл. Трус, презрительно подумала Софи. И стоило вчера так ради него стараться!

— Наверно, у меня от жары совсем мозги отшибло, — шепнула она голубому с серебром костюму.

— А дверь с черной пометкой? — спросил Майкл, когда стучавший удалился.

— Остается, — ответил Хоул и, обессилено прищелкнув пальцами, раздобыл себе еще один носовой платок.

Ну еще бы, зло думала Софи. Там же мисс Ангориан! Бедная Летти!

К полудню Хоул таскал платки из воздуха уже парами и тройками. Софи обнаружила, что это были квадраты мягкой бумаги. Чародей чихал. Голос у него сел. Вскоре счет платкам пошел на полудюжины. Очаг вокруг Кальцифера был усыпан их пеплом.

— Ну почему стоит наведаться в Уэльс — и сразу простуда! — прохрипел Хоул и вынул из воздуха целую кипу салфеток.

Софи фыркнула.

— Вы что-то сказали? — прокаркал Хоул.

— Нет, просто подумала, что те, кто от всего бегает, заслуживают всяческой простуды, — бросила Софи. — Если обещал королю что-то сделать, а вместо этого пошел приударять за барышней под дождем — так кого же винить, кроме себя самого?

— Откуда вам знать, что я делал, госпожа Моралистка? — окрысился Хоул. — Мне что, перед каждым выходом из дома подавать вам список моих дел?! Я искал принца Джастина! Я выхожу не только для того, чтобы за кем-то приударить!

— Когда это вы его искали? — поинтересовалась Софи.

— Нет, уши так и хлопают, а длинный нос весь извертелся! — просипел Хоул. — Как только он исчез, само собой! Мне было любопытно, чего хочет добиться принц Джастин, когда всем известно, что Салиман отправился на Болота. Думаю, ему подсунули фальшивое заклятье поиска, потому что он поехал прямиком в Верхние Горки и купил у миссис Ферфакс другое. А оно, что совершенно естественно, потащило Джастина сюда, к замку, и Майкл продал ему другое заклятье поиска и еще заклинание преображения…

Майкл зажал рукой рот.

— Так тот человек в зеленом мундире был принц Джастин?!

— Да, конечно, просто раньше я об этом не упоминал, поскольку королю могло прийти в голову, что у тебя должно было хватить сообразительности тоже продать принцу подделку, — объяснил Хоул. — И меня мучила совесть. Совесть. Обратите внимание на это слово, миссис Проныра. Меня мучила совесть. — Хоул вытащил еще одну кипу платков и бросил на Софи поверх них сердитый взгляд. Глаза у него покраснели и слезились. Затем чародей поднялся. — Мне плохо, — возвестил он. — Пойду лягу. Возможно, умру. — Он побрел к лестнице, жалостно ссутулившись. — Похороните меня рядом с миссис Пентстеммон, — прохрипел он и отправился в постель.

Софи принялась яростно шить. У нее наконец появилась возможность вытряхнуть Хоула из серого с алым костюма, пока он не произвел сокрушительного воздействия на сердце мисс Ангориан, — если, конечно, чародей не отправился спать в одежде, с него станется, шипела про себя Софи. Значит, Хоул как раз искал принца Джастина, когда отправился в Верхние Горки и познакомился там с Летти. Бедная Летти, думала Софи, накладывая крошечные быстрые стежочки вокруг пятьдесят седьмого голубого треугольника. Осталось всего-то штук сорок.

Спустя недолгое время сверху раздался слабый крик Хоула:

— Помогите! Кто-нибудь! Я умираю, всеми покинутый!

Софи фыркнула. Майкл бросил новое заклятье и ринулся наверх. Жизнь стала на редкость беспокойной. Пока Софи вшивала на место десять треугольничков, Майкл успел сбегать наверх с медом, лимоном, какой-то особенной книжкой, микстурой от кашля, ложкой, чтобы принимать эту самую микстуру, потом еще с каплями от насморка, леденцами для горла, полосканием, пером, бумагой, еще тремя книгами и настоем ивовой коры. При этом в дверь постоянно колотили, отчего Софи подпрыгивала, а Кальцифер рассыпал искры. Поскольку никто не открывал, в дверь иной раз колотили по пять минут кряду, возмущаясь подобным пренебрежением и имея на это полное право.

К этому времени голубой с серебром костюм стал тревожить Софи. Он становился все меньше и меньше. Нельзя же вшить столько треугольничков, не забрав изрядное количество ткани в швы.

— Майкл, — окликнула она, когда Майкл в очередной раз ссыпался с лестницы, потому что Хоулу взбрело в голову пожелать на обед сандвич с беконом. — Майкл, а можно сделать маленькую одежду большой?

— Конечно, — кивнул Майкл. — Мое новое заклятье как раз для этого — если, конечно, мне представится случай с ним поработать. Хоул хочет сандвич с шестью кусками бекона. Попросите Кальцифера, ладно?

Софи и Кальцифер обменялись красноречивыми взглядами.

— Сдается мне, он не то чтобы умирает, — заметил Кальцифер.

— Склонишь голову — отдам тебе шкурки, — пообещала Софи, отложив шитье. Кальцифера было легче подкупить, чем запугать.

Они тоже пообедали сандвичами с беконом, только Майкл так и не сумел толком поесть — пришлось бежать наверх. Вернулся он с сообщением, что Хоул велел ему отправиться в Маркет-Чиппинг — купить кое-каких мелочей, необходимых для переезда.

— А как же Ведьма? Это же опасно! — ахнула Софи.

Майкл облизал жирные пальцы и нырнул в кладовку. Вышел он оттуда, набросив на плечи один из пыльных бархатных плащей. То есть вышел-то из кладовки рыжебородый здоровяк, который облизывал пальцы и говорил голосом Майкла:

— Хоул считает, что так мне ничто не грозит. И потом этот плащ не только преображает, но и сбивает других с пути. Вот интересно, Летти меня узнает?

Здоровяк повернул ручку вниз зеленым и легко спрыгнул на медленно проплывавший внизу вереск.

В замке воцарился покой. Кальцифер успокоился и мирно потрескивал. Хоул, очевидно, уразумел, что Софи к нему бегать не будет. Наверху было тихо. Софи поднялась и тихонько заковыляла к кладовке. Наконец-то можно пойти повидаться с Летти. Наверное, Летти сейчас невесело. Софи была уверена, что с того дня в яблоневом саду Хоул к ней и близко не подходил. Наверное, ей станет легче, если Софи придет и расскажет, что причиной вспышки ее чувств был всего-навсего заговоренный наряд. Так или иначе, сказать об этом Летти нужно обязательно.

Однако семимильных сапог в кладовке не оказалось. Софи глазам своим не поверила. Она все перерыла, но не нашла ничего, кроме обычных ведер, веников и второго пыльного плаща.

— Да чтоб он провалился! — воскликнула Софи. Наверняка Хоул позаботился о том, чтобы Софи больше не могла везде за ним ходить.

Она убирала все добро обратно в кладовку, и тут в дверь постучали. Софи, как обычно, подпрыгнула, надеясь, что посетитель не достучится и уйдет. Однако гость оказался из целеустремленных. Кто бы там ни был, он продолжал стучать — или, возможно, бросаться с разбегу на дверь, потому что вместо обычного стука раздавались мерные глухие удары — тум, тум, тум. Прошло минут пять, а стук не унимался.

Софи посмотрела на беспокойные зеленые искры — все, что виднелось на месте Кальцифера.

— Ведьма?

— Нет, — приглушенно отозвался Кальцифер из-под поленьев. — Это дверь замка. Кто-то бежит с нами вровень. Хорошо бежит — движемся довольно быстро.

— Пугало?! — спросила Софи, чувствуя, как от одной этой мысли в груди сделалось нехорошо.

— Плоть и кровь, — сказал Кальцифер. Озадаченное голубое лицо колыхалось под самой трубой. — Понятия не имею, что это, но войти жаждет страстно. Вроде бы оно безвредное.

Поскольку тум, тум, тум не прекращалось, что Софи несказанно раздражало, она решила открыть дверь и положить этому конец. Да и вообще ей было любопытно, кто там такой. Повесить второй пыльный плащ на место она так и не успела, поэтому набросила его на плечи и заковыляла к двери. Кальцифер вытаращился на нее. Потом впервые за все время их знакомства — он склонил голову по доброй воле. Из-под кудрявых зеленых языков пламени послышались трескучие раскаты хохота. Мимоходом задумавшись, во что же такое ее превратил плащ, Софи открыла дверь.

Большая гибкая борзая оттолкнулась от склона холма под скрежещущей кладкой замка и приземлилась прямо посреди комнаты. Софи уронила плащ и поспешно попятилась. Собак она всегда побаивалась, а вид у борзых достаточно грозный. Псина встала между ней и дверью и уставилась на нее. Софи тоскливо поглядела на проплывавшие мимо валуны и вереск, не зная, стоит ли звать Хоула на помощь.

Пес выгнул и без того выгнутую спину и с трудом встал на длинные задние лапы. Ростом он стал почти с Софи. Он напряженно вытянул передние лапы и еще сильнее потянулся вверх. А когда Софи уже открыла рот, чтобы позвать Хоула, пес сделал немыслимое усилие и выпрямился во весь рост, превратившись в человека в жестком коричневом костюме. У него были рыжеватые волосы и бледное несчастное лицо.

— Из Верхних Горок! — простонал человек-пес. — Люблю Летти… Летти послала… Летти плачет, горюет… послала к вам… сказала остаться… — Не успев договорить, он согнулся и сжался и взвыл по-собачьи от отчаяния и досады. — Чародею не говорить… — проскулил он и снова покрылся волнистой рыжей собачьей шерстью. Он стал другой собакой. Теперь это был рыжий сеттер. Рыжий сеттер завилял косматым хвостом и серьезно посмотрел на Софи несчастными влажными глазами.

— Ой, мамочки, — сказала Софи, закрывая дверь. — Кажется, ты влип, дружочек. Это ведь ты был тем колли, да? Теперь я понимаю, о чем нам твердила миссис Ферфакс. Эта Ведьма просто напрашивается, чтобы ее прихлопнули! Но зачем же Летти послала тебя сюда? Если ты не хочешь, чтобы я говорила о тебе Хоулу…

При звуке этого имени пес тихо зарычал. При этом он продолжал вилять хвостом и умильно глядеть на Софи.

— Ладно, не скажу, — пообещала Софи. Пес явно приободрился. Он протопал к очагу, с опаской косясь на Кальцифера, и тощим рыжим клубком свернулся у решетки.

— Что скажешь, Кальцифер? — спросила Софи.

— Это заколдованный человек, — сообщил Кальцифер, как будто это была новость.

— Сама знаю, а снять заклятье ты можешь? — Софи подумала, что Летти, как и многие другие, наверное, слышала, что у Хоула работает ведьма. Надо бы поскорее превратить пса обратно в человека и отправить его в Верхние Горки, пока Хоул не встал с постели и не увидел его, решила Софи.

— Нет. Для этого мне надо объединиться со Хоулом, — заявил Кальцифер.

— Тогда сама попробую, — сказала Софи. Бедняжка Летти! Терзается из-за Хоула, а при этом ее второй и единственный теперь поклонник превратился в собаку и почти все время пребывает в этом обличье! Софи положила руку на мягкую круглую голову пса.

— Превращайся обратно в того человека, которым ты был, — сказала она. Повторять это пришлось долго, но пес только уснул еще крепче. Он всхрапнул и привалился к ногам Софи.

Тут сверху послышалось некоторое количество томительных стенаний, охов и вздохов. Софи не обратила внимания: она говорила с собакой. За охами и вздохами последовал долгий заливистый кашель, сменившийся еще более томительными стенаниями. Софи снова не обратила на это внимания. Тогда вместо кашля послышалось душераздирающее чихание, от которого затряслись и окно, и все двери. Пропустить подобное мимо ушей было трудновато, но Софи это удалось. Ту-ту-пруууууууууууууу! — высморкался чародей. Прямо как фагот в туннеле. Снова послышался кашель, перемежаемый стенаниями. Затем вступил громоподобный чих, прекрасно сочетавшийся со стенаниями и кашлем, и вскоре симфония достигла крещендо, в котором Хоул умудрялся одновременно чихать, кашлять, сморкаться, стенать и тихонько подвывать. Двери тряслись, балки под потолком дрожали, а одно Кальциферово полено выкатилось из очага.

— Ладно, ладно, поняла намек! — пробурчала Софи, швыряя полено обратно в огонь. — На очереди зеленая слизь. Кальцифер, не отпускай, пожалуйста, собаку никуда. — И она поплелась вверх по лестнице, громко ворча: — Одна беда с этими чародеями! Можно подумать, до него никто не простужался! Ну что, что стряслось? — спросила она, проковыляв в открытую дверь спальни Хоула по засаленному ковру.

— Умираю от скуки, — жалостно объявил Хоул. — А может, просто умираю.

Он распростерся на грязных серых подушках самого нищенского вида, укрывшись чем-то вроде лоскутного одеяла — только все лоскутки были одного пыльного цвета. В складках полога над кроватью сновали его обожаемые паучки.

Софи пощупала ему лоб.

— Ну да, жар у вас есть, — неохотно признала она.

— Я в беспамятстве, — сообщил Хоул. — Перед глазами у меня плавают пятна.

— Это пауки, — вздохнула Софи. — А чего вы колдовством не вылечитесь?

— Потому что от простуды заклятий нет, — горестно ответствовал Хоул. — У меня все в голове так и кружится — или это у меня голова кругом идет вокруг всего. Никак не могу разобраться в условиях Ведьминого проклятья. Вот уж не думал, что она так ловко меня подловит. Скверно, когда подлавливают, хотя до сих пор все, что случилось на самом деле, я совершил сам. Теперь вот жду, когда произойдет все остальное.

Софи вспомнила загадочные стихи.

— Что остальное? — уточнила она. — «Как мне прошлое вернуть»?

— Тоже мне вопрос, — отозвался Хоул. — И мое собственное, и чье угодно — оно ведь никуда не девается. При желании я мог бы сыграть злую фею на собственных крестинах. Может быть, я так и поступил, в этом-то и беда. Нет, теперь я жду всего трех вещей: сирен, мандрагоры и ветра в поле, который подгоняет добру волю. И еще седины, наверное, — только вот не стану я снимать заклятье и смотреть, не начал ли я седеть. Осталось всего три недели до того, как все это должно сбыться, и тогда Ведьма получит меня с потрохами. Между прочим, в канун Середины лета собирается регбийный клуб, и уж туда-то я попаду. А все остальное давно уже произошло.

— Вы имеете в виду падучую звезду и что честных женщин в мире нет? — спросила Софи. — Вы так себя ведете, что ничего удивительного. Миссис Пентстеммон говорила мне, что вас влечет на пути зла. И она была права, так ведь?

— Непременно надо пойти на ее похороны, чего бы это мне ни стоило, — грустно сказал Хоул. — Миссис Пентстеммон всегда думала обо мне слишком хорошо. Ее ослепило мое обаяние. — Софи не знала, слезы ли льются у него из глаз, но не могла не заметить — он опять увиливает.

— Я говорила о том, что вы все время бросаете дам, стоит им вас полюбить, — напомнила она. — Зачем вы так поступаете?

Хоул протянул трясущуюся руку к пологу над кроватью.

— За это я и люблю паучков, — заявил он. — Раз не получилось — пробуй еще, и еще, и еще… Вот я и пробую, — сказал он очень горько. — Сам виноват — несколько лет назад я заключил одну сделку и теперь вряд ли способен на настоящую любовь.

Тут уж у Софи не осталось сомнений, что из глаз у Хоула льются настоящие слезы. Ей стало его жалко.

— Ладно вам, не плачьте…

Снаружи заскреблись. Софи обернулась и увидела, что человек-пес, изогнувшись дугой, просачивается в дверь. Она вскочила и ухватила его за рыжую шкуру — ведь он наверняка пришел покусать Хоула. Но пес всего-навсего прижался к ее ногам, отчего Софи пришлось ухватиться за облезлую стену.

— Это еще что такое? — поразился Хоул.

— Моя новая собака, — сказала Софи, вцепившись в курчавую шерсть.

От стены ей было хорошо видно окно. Оно должно было выходить во двор, но вместо груд всякого хлама за ним виднелся аккуратный зеленый садик с металлическими качельками. Заходящее солнце алым и синим вспыхивало в каплях дождя на качелях. Софи увидела, как по мокрой траве бежит Мари, племянница Хоула. Сестра Хоула, Меган, бежала за дочерью. Она наверняка кричала, что Мари нельзя садиться на мокрые качели, но слышно не было ни звука.

— Это и есть страна под названием Уэльс? — спросила Софи.

Хоул рассмеялся и хлопнул по одеялу. Пыль поднялась, как дым от костра.

— А чтоб эту псину! — прохрипел он. — Я дал себе слово, что не позволю вам глазеть в это окно, пока вы тут!

— Да что вы говорите? — произнесла Софи и отпустила пса — вдруг он таки укусит Хоула? Однако пес тут же стал тереться о ее ноги, уговаривая выйти прочь. — Так что же, все эти песни и пляски были просто так, придурь? Могла бы и сама догадаться.

Хоул откинулся на подушки. Вид у него был униженный и оскорбленный.

— Иногда, — протянул он укоризненно, — вы говорите совсем как Меган.

— Иногда, — отозвалась Софи, выгоняя собаку из комнаты и удаляясь, — я понимаю, как Меган дошла до жизни такой.

И она захлопнула дверь к паукам, пыли и качелям — захлопнула с оглушительным грохотом.

Глава 15

в которой Хоул отправляется на похороны, изменив свою внешность до полной неузнаваемости

Когда Софи снова уселась шить, человек-пес улегся, придавив ей ноги. Наверное, он надеялся, что ей будет легче снять с него заклятье, если он все время будет рядом. Когда в комнату ворвался рыжебородый здоровяк с целым ящиком всякой всячины и, сбросив бархатный плащ, превратился в Майкла — тоже с ящиком всякой всячины, — человек-пес поднялся и завилял хвостом. Он разрешил Майклу погладить себя и даже потрепать за уши.

— Вот бы он у нас остался, — обрадовался Майкл. — Всю жизнь хотел собаку.

Хоул услышал голос Майкла. Он величественно сошел по лестнице, завернувшись в свое бурое лоскутное одеяло. Софи отложила шитье и предусмотрительно придержала пса. Однако теперь пес решил быть учтивым и с Хоулом тоже. Он не возражал, когда Хоул выпростал из-под одеяла руку и почесал ему загривок.

— Ну? — просипел Хоул, добывая себе еще платков и при этом подняв тучи пыли.

— Все купил, — ответил Майкл. — Хоул, нам страшно везет. В Маркет-Чиппинге продается магазинчик. Там раньше была шляпная лавка. Может, перенесем замок туда, как вы думаете?

Хоул уселся на высокий табурет, словно римский сенатор в тоге, и задумался.

— Смотря сколько за него просят, — сказал он. — Передвинуть туда портхавенский вход было бы очень соблазнительно. Только не так-то это просто, потому что придется перенести Кальцифера. Ведь на самом-то деле Кальцифер находится как раз в Портхавене. Что скажешь, Кальцифер?

— Переносить меня — предприятие деликатное и трудоемкое, — протянул Кальцифер. При этой мысли он даже побледнел на несколько тонов. — Сдается мне, лучше оставить меня, где есть.

Значит, Фанни продает лавку, думала Софи, пока все прочие обсуждали переезд. И Хоул еще говорит про собственную хваленую совесть! Но больше всего ее занимало странное поведение пса. Хотя Софи уже много раз говорила ему, что не может снять с него заклятье, уходить он явно не хотел. И Хоула кусать не собирался. Вечером и наутро он охотно пошел вместе с Майклом побегать по Портхавенским Топям. Судя по всему, пес стремился стать членом семьи.

— На твоем месте я бы вернулась в Верхние Горки, чтобы поймать Летти врасплох, — втолковывала ему Софи.

Весь следующий день Хоул то укладывался в постель, то вставал. Когда он ложился, Майклу приходилось неустанно носиться вверх и вниз по лестнице. Когда он вставал, Майклу приходилось метаться по комнате, делая всевозможные замеры и укрепляя все углы металлическими скобками.

В промежутках Хоул, горделиво запахнувшись в свою тогу, задавал различные вопросы — в основном Софи:

— Софи, вы закрасили известкой все пометки, которые мы сделали, когда изобрели замок. Может быть, вы напряжетесь и вспомните, где были пометки в комнате Майкла?

— Нет, — отрезала Софи, пришивая семидесятый голубой треугольничек. — Не вспомню.

Хоул скорбно чихнул и удалился. Однако вскоре он появился вновь.

— Софи, скажите, если бы мы все-таки решили приобрести ту лавку, что бы мы там продавали?

Софи вдруг поняла, что сыта шляпками по горло и по гроб жизни.

— Не шляпки, — ответила она. — Мы же покупаем магазин, а не дело.

— Софи, молю, приложите к нашей задаче свой нечеловеческий ум, — попросил Хоул. — Быть может, вам удастся даже подумать, если вы знаете, как это делается. — И он зашагал наверх.

Пять минут спустя он показался снова.

— Скажите, Софи, нет ли у вас каких-либо пожеланий относительно местоположения других входов? Где бы вам хотелось жить?

Софи тут же вспомнила домик миссис Ферфакс.

— Хочу симпатичный домик и чтобы много цветов, — ответила она.

— Понял, — прохрипел Хоул и опять удалился.

В следующий раз он спустился вниз полностью одетым. Правда, одевался он за сегодня уже трижды, так что Софи не придавала этому никакого значения, пока Хоул не набросил на плечи тот же плащ, который надевал Майкл, и превратился в бледного, терзаемого кашлем рыжебородого детину, прижимавшего к носу красный платок. Тут Софи поняла, что Хоул собрался уходить.

— Вы же совсем разболеетесь, — сказала она.

— Я умру, и тогда вы пожалеете, — заявил рыжебородый и вышел за дверь, повернув ручку вниз зеленым.

Примерно час все было тихо. Майкл смог наконец поработать над заклятьем. Софи добралась до восемьдесят четвертого треугольничка. Потом рыжебородый вернулся. Он сбросил бархатный плащ и снова превратился в Хоула, который кашлял еще пуще и жалел себя еще горше, если это было вообще возможно.

— Берем лавку, — сообщил он Майклу. — Там очень практичный сарайчик на заднем дворе и дом по соседству, так что я все разом и взял. Правда, чем расплачиваться, непонятно.

— А как же те деньги, которые вы получите, если найдете принца Джастина? — спросил Майкл.

— Ты забываешь, — прокаркал Хоул, — что главная цель нашей операции — как раз не искать принца Джастина. Мы намерены исчезнуть. — И он зашелся в кашле и отправился в постель, откуда снова принялся сотрясать балки громовым чихом, домогаясь внимания.

Майклу пришлось бросить заклятье и помчаться наверх. Вообще-то наверх могла пойти и Софи, только человек-пес почему-то так и налег ей на ноги. Еще одна странность. Ему не нравилось, когда Софи делала что-то для Хоула. Софи это казалось весьма разумным. Она взялась за восемьдесят пятый треугольничек.

Майкл бодро сбежал вниз и вернулся к заклятью. Он так радовался, что даже подпевал Кальциферовой песенке про кастрюлечку и за работой болтал с черепом прямо как Софи.

— Мы будем жить в Маркет-Чиппинге! — говорил он черепу. — Я смогу видеться с моей Летти каждый день!

— Ты ведь поэтому рассказал Хоулу про лавку? — спросила Софи, вдевая нитку. Пошел уже восемьдесят девятый треугольничек.

— Конечно! — весело ответил Майкл. — Мне про нее рассказала Летти, когда мы пытались выдумать, как нам по-прежнему видеться. Вот я ей и говорю…

Его перебил Хоул, который показался на лестнице, волоча за собой покрывало, как шлейф.

— Вы определенно видите меня в последний раз, — хрипло провозгласил он. — Я забыл сказать, что миссис Пентстеммон хоронят завтра в ее имении под Портхавеном. Мне нужно привести в порядок этот костюм. — Он вытащил из-под покрывала серый с алым костюм и бросил его на колени Софи. — Вы мучитесь не с тем нарядом, — сказал он ей. — Мой любимый — этот, но у меня нет сил его чистить.

— Но ведь вам же не обязательно идти на похороны! — встревожился Майкл.

— Страшно даже подумать о том, чтобы манкировать этим мероприятием, — поднял бровь Хоул. — Миссис Пентстеммон сделала из меня могущественного мага. Я просто обязан воздать ей последние почести.

— Но вы же болеете!

— Сам виноват, — вмешалась Софи, — Нечего было вставать и шататься где попало.

Хоул тут же напустил на себя самое отточенное выражение благородного негодования.

— Просто мне вреден морской ветер, — заявил он. — Правда, поместье Пентстеммонов — то еще местечко. Деревья так и клонятся в разные стороны, и на мили окрест решительно негде укрыться.

Софи поняла, что он выпендривается, добиваясь сочувствия. Она фыркнула.

— А Ведьма как же? — спросил Майкл.

Хоул душераздирающе закашлялся.

— Отправлюсь переодетым, — ответил он. — Вероятно, изображу другого покойника. — И снова потащился к лестнице.

— Тогда вам понадобится саван, а не этот наряд, — крикнула ему вслед Софи.

Хоул скрылся, не ответив, и Софи не возражала. Она заполучила наконец заговоренный костюм и не собиралась упускать такую блестящую возможность. Софи вооружилась ножницами и разрезала серый с алым костюм на семь неравных частей. Уж это-то отвадит Хоула от того, чтобы его носить. Затем она принялась вшивать в голубой с серебром костюм последние треугольнички — в основном совсем маленькие, вокруг ворота. Костюм действительно здорово съежился. Софи показалось, что теперь он не налез бы и на пажа миссис Пентстеммон.

— Майкл, — окликнула она. — Ты бы там поживее с заклятьем. Срочно нужно.

— Уже скоро, — заверил ее Майкл.

Полчаса спустя он сверился со списком и объявил, что, наверное, готов. Он подошел к Софи с бутылочкой в руках. На самом донышке бутылочки виднелась щепотка зеленого порошка.

— Вам куда?

— Сюда, — ответила Софи, обрезая последние ниточки. Она отпихнула в сторону спящего человека-пса и аккуратно расстелила крошечный костюмчик на полу. Майкл не менее аккуратно наклонил бутылочку и развеял порошок, стараясь, чтобы попало на каждый дюйм ткани.

Оба стали ждать, заметно нервничая.

Прошло некоторое время. Майкл с облегчением вздохнул. Костюм начал потихонечку расти. Они глядели, как он все растет и растет, пока один его бок не дополз до человека-пса и Софи не пришлось оттянуть ткань в сторону.

Минут через пять Софи и Майкл согласились на том, что теперь костюм стал Хоулу снова впору. Майкл поднял его с пола и тщательно стряхнул излишки порошка в очаг. Кальцифер вспыхнул и заурчал. Человек-пес проснулся и вскочил.

— Осторожно! — сказал Кальцифер. — Сильные были чары.

Софи взяла костюм и на цыпочках заковыляла наверх. Хоул спал, раскинувшись на серых подушках, а вокруг плели сети его паучки. Вид у спящего чародея был благородный и печальный. Софи заковыляла к старому сундуку у окна, чтобы положить на него голубой с серебром костюм, стараясь при этом убедить себя в том, что за последнюю минуту костюм ничуть не вырос.

— Впрочем, если из-за этого Хоул не пойдет на похороны, потеря невелика, — шептала она, глядя за окно.

За опрятным садиком садилось солнце. В саду был высокий черноволосый мужчина, который радостно бросался мячом в племянника Хоула, Нила, который стоял с выражением страдальческого смирения на лице, держа наперевес биту.

— Опять подсматривает, — сказал вдруг Хоул у нее за спиной.

Софи виновато обернулась и обнаружила, что Хоул на самом деле разговаривает в полусне. Похоже, он вообще решил, что еще не кончилось вчера, потому что забормотал:

— Ковы злобы как порушить — это все мое прошлое. Я люблю Уэльс, да только вот он меня не любит. Меган страшно злится на меня, потому что она респектабельна, а я нет, и ей завидно. — Тут он проснулся еще немного и спросил: — Что вы тут делаете?

— Вот принесла вам костюм, — отозвалась Софи и торопливо заковыляла прочь.

Судя по всему, Хоул опять заснул. До утра он больше не появлялся. Никаких шорохов не было слышно и тогда, когда Майкл и Софи встали поутру. Они изо всех сил старались не тревожить чародея. Идея Хоула отправиться на похороны миссис Пентстеммон не улыбалась никому. Майкл осторожненько выбрался в холмы, чтобы погулять там с человеком-псом. Софи готовила себе завтрак на цыпочках, надеясь, что Хоул проспит церемонию. Когда Майкл вернулся, чародей все еще не показывался. Человек-пес ужасно проголодался. Софи полезла в шкафчик поглядеть, не найдется ли там чего подходящего для собаки, и тут на лестнице послышались медленные шаги Хоула.

— Софи, — укоризненно окликнул он.

Чародей стоял, придерживая дверь, что вела на лестницу, рукой, полностью спрятанной в громадном голубом с серебром рукаве. Ноги стояли на нижней ступеньке в колоссальном голубом с серебром камзоле. Второй рукой Хоулу было никак не дотянуться до второго огромного рукава, Софи видела очертания этой руки, над которой слегка оттопыривалась титаническая оборка воротника. Вся лестница за спиной у Хоула скрывалась под волнами голубой ткани с серебром. Шлейф уходил в спальню чародея.

— Ой! — воскликнул Майкл. — Хоул, это я виноват, я…

— Ты? Чушь! — отвечал Хоул. — Почерк Софи я узнаю за милю! А тут целые мили ткани! Софи, дорогая, где мой второй костюм?

Софи поспешно притащила куски серого с алым костюма из кладовки, куда спрятала их накануне.

Хоул внимательно оглядел останки костюма.

— Что ж, уже что-то, — кивнул он. — Между прочим, он мог бы быть таким маленьким, что и не разглядеть. Дайте-ка мне их сюда. Все семь.

Софи протянула ему серо-алый ком. Хоул произвел некоторые розыски и, обнаружив наконец свою руку среди множества складок голубого с серебром рукава, просунул ее в щель между двумя громадными стежками. Он забрал ком у Софи.

— Сейчас, — провозгласил он, — я намерен собираться на похороны. Молю вас обоих воздержаться на это время от каких бы то ни было действий. Насколько я могу судить, Софи на данный момент находится в превосходной форме, поэтому от души надеюсь, вернувшись, обнаружить, что размеры этой комнаты не изменились.

Он с достоинством прошествовал в ванную, путаясь в голубом костюме с серебром. Остальной костюм следовал за ним, съезжая по лестнице ступенька за ступенькой и шурша по полу. Когда Хоул скрылся в ванной, весь камзол оказался на первом этаже, а штаны съезжали по лестнице. Хоул прикрыл дверь ванной и начал тянуть туда костюм, как рыбак вытягивает сеть из воды. Софи, Майкл и человек-пес молча наблюдали, как по полу рывками едет ярд за ярдом то голубой, то серебряной ткани, временами украшенной серебряной пуговицей величиной с добрую дыню и скрепленной чудовищными ровными стежками, похожими на вышивку канатом. Костюма и правда было, наверное, не меньше мили.

— Кажется, я все-таки ошибся в заклятье, — проговорил Майкл, когда за дверью ванной скрылся последний тяжелый фестон.

— А ведь тебя предупреждали! — буркнул Кальцифер. — Еще полешко, пожалуйста.

Майкл дал Кальциферу полено. Софи покормила человека-пса. Больше никто ни на что не осмелился, и так они и стояли, жуя хлеб с медом, и ждали, когда из ванной появится Хоул.

Чародей вышел два часа спустя, окруженный облаком пара, благоухающего вербеной. Он был в черном с ног до головы. Костюм у него был черный, башмаки черные и даже волосы черные — того же иссиня-черного оттенка, что и у мисс Ангориан. Сережка превратилась в длинную яшмовую подвеску. Вот интересно, подумала Софи, черные волосы — это что, в память о миссис Пентстеммон? Она согласилась с покойницей — черная шевелюра была Хоулу к лицу. Она подчеркивала бутылочную зелень его глаз. А вот что было Софи на самом деле интересно — так это который из костюмов стал теперь черным.

Хоул наколдовал себе черный носовой платок и высморкался. Окно задребезжало. Чародей прихватил со стола кусочек хлеба с медом и поманил за собой человека-пса. Человек-пес явно засомневался.

— Мне нужно, чтобы ты был на глазах, — прохрипел Хоул. Простуда все не проходила. — Пошли-пошли. Фьюить. — А когда пес с неохотой побрел на середину комнаты, Хоул добавил: — К вашему сведению, миссис Ищейка, другого костюма в ванной нет. И не смейте больше никогда касаться моей одежды.

Софи перестала красться по направлению к ванной и стала смотреть, как Хоул шагает вокруг человека-пса, по очереди откусывая хлеб с медом и сморкаясь.

— Как вам моя маскировка? — спросил он. Потом он бросил Кальциферу черный платок и вдруг начал падать на четвереньки. И почти сразу же исчез. Пола коснулся курчавый рыжий сеттер — совсем такой же, как человек-пес.

Человек-пес ошалел от неожиданности, и им овладели инстинкты. Шерсть на загривке встала дыбом, уши прижались, и пес зарычал. Хоул с готовностью подыграл ему — а может, просто чувствовал то же самое. Два одинаковых пса медленно закружились по комнате, злобно глядя друг на друга, рыча, топорща шерсть и готовясь к битве.

Софи схватила за хвост того, кто, по ее мнению, был человеком-псом. Майкл — того, кто, по его мнению, был Хоулом. Хоул с неподобающей поспешностью превратился обратно. Софи обнаружила, что прямо перед ней стоит высокая темная фигура, и поскорей отпустила полу его камзола. Человек-пес с трагическим видом уселся прямо на ноги Майклу.

— Хорошо, — сказал Хоул. — Раз уж мне удалось обмануть другую собаку, никто не подкопается. На похоронах не обратят внимания на бродячего пса, который задирает ногу на надгробия. — И он направился к двери и повернул ручку вниз синим.

— Погодите, — окликнула его Софи. — Если вы все равно идете на похороны в обличье рыжего сеттера, зачем же было так трудиться и одеваться во все черное?

Хоул задрал подбородок и сразу стал ах как благороден с виду.

— Это дань уважения памяти миссис Пентстеммон, — отвечал он, отворяя дверь. — Она во всем любила последовательность.

И он вышел на улицы Портхавена.

Глава 16

в которой много всяческого колдовства

Прошло несколько часов. Человек-пес снова проголодался. Майкл и Софи тоже решили пообедать. Софи подобралась к Кальциферу со сковородкой наперевес.

— Поели бы хлеба с сыром, что ли, — так, для разнообразия! — забурчал Кальцифер.

Однако голову он пригнул. Софи как раз пристраивала сковородку на кудрявые зеленые огоньки, и тут из ниоткуда раздался хриплый голос Хоула:

— Держись, Кальцифер! Она меня нашла!

Кальцифер вскинулся. Сковородка полетела Софи на колени.

— Придется тебе подождать! — проревел Кальцифер, взвиваясь столбом ослепительного пламени до самой трубы. И тут он расплылся, превратившись в десяток горящих голубых лиц, словно его яростно трясли, и запылал с громким гортанным гулом.

— Выходит, они дерутся, — прошептал Майкл.

Софи сунула в рот обожженный палец и другой рукой собрала с юбки кусочки бекона, не отводя глаз от Кальцифера. Кальцифера мотало из стороны в сторону. Расплывающиеся лица меняли цвет от темно-синего до небесно-голубого и даже почти белого. То у него появлялись россыпи оранжевых глаз, то, наоборот, ряды звездно-серебристых. Ничего подобного Софи даже представить себе не могла.

Что-то пролетело над головой, подняв вихрь и жужжа так, что в комнате все задрожало. Другое что-то промчалось за ним по пятам с долгим пронзительным воплем. Кальцифер потемнел до иссиня-черного цвета, а у Софи по коже пошли мурашки от магической отдачи.

Майкл подобрался к окну.

— Они же прямо тут!

Софи тоже подковыляла к окну. Магический вихрь закрутил почти все, что было в комнате. Череп так разевал рот, что челюсть кругами ходила. Свертки подпрыгивали. Порошки в бутылочках бурлили. С полки свалилась какая-то книга и лежала теперь на полу, раскрывшись и вороша страницами туда-сюда. На одном конце комнаты из ванной валил благоуханный дым, на другом беспорядочно тинькала Хоулова гитара. А Кальцифер метался все отчаяннее.

Майкл сунул череп в таз, чтобы тот не зазевался и не свалился на пол, а потом открыл окно и высунулся наружу. Что бы там ни происходило, происходило оно совсем рядом, но так, что видно его не было, отчего хотелось немедленно рехнуться. Из окон и дверей домов на той стороне улицы повысовывались зеваки, тыча пальцами куда-то над головой. Софи и Майкл кинулись в кладовку, схватили по бархатному плащу и напялили их. Софи достался тот, который превращал владельца в рыжего здоровяка, и она поняла, над чем смеялся Кальцифер, когда она надела другой. Майкл оказался лошадью. Но на сей раз времени смеяться не было. Софи распахнула дверь и выскочила на улицу, а за ней увязался человек-пес, который относился ко всему происходящему с неожиданным спокойствием. Майкл вышел следом, стуча несуществующими копытами, а Кальцифер остался в очаге — становиться из синего белым.

На улице столпилась уйма народу, и все глядели вверх. Всякой ерунды вроде выходящих из домов лошадей никто не замечал — не до того было. Софи и Майкл тоже задрали головы и увидели, что прямо над трубами клубится, извиваясь, огромная туча. Она была черная, и ее так и крутило. Сквозь сумрак пробивались белые вспышки, не очень-то похожие на свет. Но едва Софи с Майклом подошли поближе, сгусток магии превратился в темный туманный клубок дерущихся змей. Потом клубок разорвался надвое с таким воем, словно дрались два огромных кота. Одна половина, визжа, укатилась за крыши к морю, вторая с пронзительным ревом метнулась следом.

Тогда некоторые зеваки разошлись по домам. Софи с Майклом примкнули к рядам храбрецов, которые поспешили вниз, к порту. Там, похоже, все разом решили, будто лучше всего происходящее видно с пирса. Софи было тоже заковыляла туда, однако оказалось, что выходить из-за домика начальника порта нет никакого смысла.

За пирсом, в отдалении, над морем висели две тучи — две тучи на ясном голубом небе. Их было прекрасно видно, и так же прекрасно было видно бушующую в море между тучами свирепую бурю, так и вздымавшую громадные белопенные волны. Какой-то несчастный корабль попал в эту бурю, и мачты его гнулись под ветром. В борта со всех сторон били волны. Команда отчаянно пыталась спустить паруса, но ничего не удавалось, а одно полотнище сорвалось и серыми клочьями улетело в море.

— Неужели не могли о корабле подумать! — возмутился кто-то.

Тут ветер и волны достигли наконец пирса. Белые волны нахлынули на него, и храбрецы поспешили назад на набережную, где пришвартованные суда колотились и скрежетали о причал. И вдруг послышались громкие, высокие поющие голоса. Софи высунулась из-за стены, щурясь от ударившего в лицо ветра, и обнаружила, что бурлящая магия затронула не только море и несчастный корабль. На пирс выбралось множество мокрых и скользких на вид дам с развевающимися зеленовато-бурыми волосами, — они кричали и протягивали длинные мокрые руки к другим кричащим дамам, качавшимся на волнах. У всех дам вместо ног были рыбьи хвосты.

— Да чтоб им провалиться! — ахнула Софи. — Это же русалки из проклятья!

Теперь оставалось сбыться только двум небывалым вещам, и тогда…

Софи посмотрела на две тучи. На левой стоял на коленях Хоул — он был гораздо больше и ближе, чем ожидала увидеть Софи. Чародей был по-прежнему в черном. Он пялился через плечо на беснующихся русалок. Ну еще бы, очень в его духе. Хоул глядел на них совсем не так, как смотрел бы на сбывшуюся часть проклятья.

— Думайте о Ведьме! — заржала лошадь рядом с Софи.

И появилась Ведьма — она стояла на правой туче в вихре пламенного плаща и струящихся рыжих кудрей, подняв руки, чтобы притянуть еще магии. Стоило Хоулу повернуться и взглянуть на нее, и руки у нее медленно опустились. Туча, на которой был Хоул, взвилась фонтаном розового пламени. Горячий ветер пронесся над гаванью, и от камней пирса повалил пар.

— Обошлось! — выдохнула лошадь.

Хоул оказался на палубе корабля, который все раскачивался и едва не тонул. Теперь чародей стал крошечной черной фигуркой, вцепившейся в грот-мачту. Он дерзко махнул Ведьме рукой — пусть знает, что промахнулась. Ведьма в тот же миг его заметила. Туча вместе с Ведьмой обернулась красной птицей и ринулась на корабль.

Корабль исчез. Сирены пропели печальную ноту. Там, где только что был корабль, вспухали волны. Но птица разогналась так, что не успела остановиться. Она с мощным всплеском вонзилась в воду.

Зеваки на набережной одобрительно загалдели.

— Так и знала, что корабль ненастоящий! — сказала какая-то женщина за спиной у Софи.

— Да, это наверняка наваждение, — со знанием дела сообщила лошадь. — Слишком уж маленький.

В доказательство того, что корабль был действительно куда ближе, чем всем казалось, Майкл не успел даже договорить, как волна ударила в пирс. Зеленая водяная гора в двадцать футов вышиной плавно разлилась по пирсу, смыв визжащих сирен, расшвыряв суда у причала и завертевшись водоворотами у домика начальника порта. Из бока лошади высунулась рука и потянула Софи прочь. Софи, запыхавшись и спотыкаясь, шлепала прямо по серой воде. Рядом скакал вымокший по самые уши человек-пес.

Стоило им оказаться на набережной, как все суда в бухте так и встали торчком, потому что через пирс перекатилась вторая водяная гора. Из ее гладкого склона вырвалось чудище. Это было нечто узкое, черное, когтистое, наполовину кошка, наполовину морской лев, и оно помчалось по пирсу прямо к набережной. Когда волна докатилась до бухты, из воды показалось второе чудище — тоже длинное и приземистое, только в чешуе, — и ринулось за первым.

Все поняли, что битва не кончена, и поспешили к домам и складам на набережной. Софи споткнулась о канат, а потом о порог какого-то здания. Из лошади высунулась рука и подхватила ее — и тут же мимо по соленой луже прокатились одно за другим два чудища. Через пирс перемахнула следующая волна, а из нее выскочили еще два чудища — такие же, как первые два, только чешуйчатое было еще ближе к котообразному. А со следующей накатившей волной появились еще два чудища — еще ближе друг к другу.

— Что происходит? — взвизгнула Софи, когда мимо нее промчалась третья пара, под которой мостовая так и тряслась.

— Наваждения! — отозвался из лошади голос Майкла. — Какие-то из них — наваждения. Оба пытаются обдурить друг друга, заставить гнаться не за тем зверем!

— А который кто? — спросила Софи.

— Без понятия, — ответила лошадь.

Некоторые зеваки решили, что чудища — это уже слишком. Многие отправились по домам. Кое-кто попрыгал в болтавшиеся на волнах лодки, чтобы оттащить их подальше от набережной. Софи с Майклом примкнули к основной массе зрителей, ринувшейся вслед за чудищами по улицам Портхавена. Поначалу они бежали по ручьям соленой воды, потом по следам огромных мокрых лапищ и, наконец, по белым бороздам и царапинам, которые оставляли в брусчатке когти жутких тварей. Следы вывели всех за город, к топям, где Майкл и Софи ловили падучую звезду.

К этому времени все шесть тварей превратились в скачущие черные точки, едва различимые на ровном горизонте. Толпа рассыпалась по краю топей, глядя во все глаза, стараясь высмотреть как можно больше и отчаянно страшась увидеть что-нибудь не то. Скоро уже никто не видел ничего, кроме пустых плоских топей. Ничего не происходило. Очень многие уже направились было прочь, и тут, конечно, все остальные заорали:

— Глядите!

Вдали лениво взмыл в небеса бледный огненный шар. Судя по всему, он был огромный. Грохот донесся до толпы лишь тогда, когда шар превратился в расплывчатый дымный столб. Все как один скривились — такой оглушительный был этот гром. Толпа глядела на рассеивающийся дым, пока он не слился с болотным туманом. И после этого толпа все равно глядела. Но все было тихо и мирно. Ветер шевелил осоку, а птицы понемногу отваживались петь.

— Наверное, с ними обоими покончено, — заговорили зеваки. И вот толпа начала распадаться на отдельные фигуры, которые заспешили по своим оставленным делам.

Софи и Майкл все ждали и ждали, пока не стало ясно, что ничего больше уже не дождешься. Потом они потащились обратно в Портхавен. Говорить никто настроен не был. Весело было только человеку-псу. Он так вальяжно шествовал рядом с ними, что Софи решила — он точно знает, что Хоулу конец. Пес так радовался жизни, что когда они свернули на улицу, где стоял дом Хоула, и дорогу им перебежала бродячая кошка, он разразился восторженным лаем и устремился за ней. Он наскакивал и тявкал, пока не загнал бедняжку к самому порогу замка, а там кошка развернулась и зашипела на него.

— Отвалллиау! — мяукнула она. — Тебя только не хватало!

Пес, стыдливо поджав хвост, шарахнулся прочь.

Майкл зацокал копытами к двери.

— Хоул! — обрадовался он.

Кошка съежилась до размера котенка самого жалостного вида.

— Ну вы и вырядились, — сообщила она. — Откройте дверь. Я на ногах не стою.

Софи открыла дверь, и кошка вползла внутрь. Там она подползла к очагу, на дне которого еле мерцал голубым Кальцифер, с усилием подняла передние лапы и оперлась на кресло. Затем она медленно превратилась в согнутого пополам Хоула.

— Вы убили Ведьму? — Нетерпеливо спросил Майкл, скинув плащ и тоже став самим собой.

— Нет, — ответил Хоул. Он развернулся и рухнул в кресло, вытянув ноги. Было видно, что он действительно совсем вымотался. — К простуде — еще и это! — прохрипел он. — Софи, умоляю, снимите эту жуткую рыжую бороду и разыщите в шкафу бутылочку бренди — если, конечно, вы не выпили его и не превратили в скипидар.

Софи сняла плащ и достала бренди и стакан. Хоул осушил стакан, словно в нем была простая вода. Потом он снова наполнил стакан, но пить не стал, а осторожно вылил бренди на Кальцифера. Кальцифер вспыхнул, зашипел и, кажется, ожил. Хоул наполнил стакан в третий раз и откинулся в кресле, прихлебывая бренди.

— Ну что вы на меня так смотрите? — поинтересовался он. — Не знаю я, кто победил. До Ведьмы нипочем не добраться. Она полагается на своего огненного демона, а сама прячется за его спиной. Сдается мне, мы все-таки вогнали ей ума, правда, Кальцифер?

— Ее демон невероятно старый, — слабо протрещал Кальцифер из-под поленьев. — Я сильнее, но он знает такое, что мне и в голову не приходило. Она держит его при себе сотню лет! И он меня едва не прикончил! — Демон зашипел, а потом высунулся из-за поленьев и проворчал: — Мог бы и предупредить!

— Да я же предупреждал, старый плут! — устало отозвался Хоул. — Ты знаешь все, что знаю я!

Так Хоул и лежал в кресле, прихлебывая бренди, пока Майкл нарезал хлеб и колбасу на ужин. Еда взбодрила всех, кроме, пожалуй, человека-пса, который явно был подавлен тем обстоятельством, что Хоул все-таки вернулся живым. Кальцифер снова запылал и стал снова похож на прежнего голубого себя.

— Так не пойдет! — сказал вдруг Хоул, поднимаясь на ноги. — Подумай хорошенько, Майкл! Ведьма знает, что мы в Портхавене. Теперь нам придется перенести не только замок и кингсберийский вход. Я должен буду перетащить Кальцифера в тот домик, который продается в придачу к той шляпной лавке.

— Меня?! — затрещал Кальцифер. От опасения он сделался лазоревый.

— Хорош-шо, — протянул Хоул. — Выбирай между Маркет-Чиппингом и Ведьмой. Не хочешь — не переезжай и разбирайся сам.

— Проклятье! — заскулил Кальцифер и нырнул на самое дно очага.

Глава 17

в которой ходячий замок переезжает

Он взялся за дело так рьяно, словно только что неделю отдыхал. Если бы Софи своими глазами не наблюдала только что страшного магического поединка, она бы нипочем не поверила, что Хоул прошел через такое испытание. Хоул с Майклом носились по замку, перекликаясь и сообщая друг другу результаты каких-то замеров и чертя мелом и углем таинственные знаки на стенах в тех местах, куда раньше привинтили металлические скобы. Судя по всему, им надо было переметить все углы, в том числе и во дворе. Уголок Софи под лестницей и заковыристая выемка в потолке ванной доставили им уйму хлопот. Софи и человека-пса постоянно отпихивали в сторону и переставляли с места на место, а потом и вовсе оттерли к стене, чтобы Майкл мог на просторе поползать по полу и нарисовать там пентаграмму в круге.

Покончив с этим, Майкл поднялся и стряхнул с колен мел, когда в комнату ворвался Хоул, — его черный костюм был весь в белых пятнах известки. Софи и человека-пса снова оттерли в сторону, и теперь уже Хоул стал ползать по полу, рисуя какие-то значки внутри и снаружи пентаграммы. Софи с человеком-псом пошли и сели на лестницу. Человека-пса трясло. Такой магии он явно не любил.

Хоул с Майклом выбежали во двор. Хоул тут же ринулся обратно.

— Софи! — заорал он. — Быстро! Чем мы будем торговать?

— Цветами, — ответила Софи, снова вспомнив миссис Ферфакс.

— Отлично! — выдохнул Хоул и метнулся к двери с кисточкой и ведерком краски. Он окунул кисточку в ведерко и аккуратно закрасил синюю метку желтым. И снова окунул кисточку. На этот раз краска оказалась лиловой. Он замазал ею зеленую метку. В третий раз кисточка была оранжевая, и Хоул закрасил ею красную метку. Черную метку он не тронул. Он повернулся и случайно заехал в ведерко длинным рукавом.

— Да трам же тарарам! — выругался Хоул, вытаскивая рукав. Длинный его хвост сверкал всеми цветами радуги. Хоул отряхнул рукав, и он снова стал черный.

— А который это костюм на самом деле? — небрежно спросила Софи.

— Не помню. Не лезьте. Сейчас начнется самое трудное. — Хоул кинулся к столу и поставил на него ведерко. Он схватил с полки пузырек какого-то порошка. — Майкл! Где серебряный совок?

Майкл примчался со двора с огромной сверкающей лопатой. Черенок у нее был деревянный, но лезвие на вид было действительно серебряное.

— С дороги! — крикнул он.

Хоул пристроил совок на колене, чтобы написать какие-то буквы и на лезвии, и на черенке. Он посыпал его красным порошком из пузырька. Потом он аккуратно разложил по щепотке красного порошка на каждый луч звезды, а остаток высыпал в центр.

— Отойди, Майкл, — велел он. — Все отойдите. Ну что, Кальцифер, готов?

Кальцифер длинной нитью голубого пламени вылез из-под поленьев.

— Насколько возможно, — проскулил он. — А ведь я от этого и умереть могу…

— Взгляни на дело с другой стороны, — посоветовал Хоул. — Умереть от этого могу и я. Держись. Раз, два, три. — Он сунул совок в очаг, неспешно, но уверенно, держа его вровень с полом. Секунду он легонько тряс его, чтобы подпихнуть под Кальцифера. Потом — еще более уверенно и мягко — он поднял совок. Было заметно, как Майкл затаил дыхание.

— Получилось, — произнес Хоул. Поленья развалились. Они больше не горели. Хоул поднялся на ноги и развернулся, держа Кальцифера на совке.

Комната наполнилась дымом. Человек-пес выл и трясся. Хоул кашлял. Ему было трудновато удержать совок ровно. У Софи заслезились глаза, видно стало плохо, однако, судя по всему, ног у Кальцифера, как он ей и говорил, действительно не было. Он состоял из длинного треугольного голубого лица, гнездившегося в каком-то черном комочке. Спереди комочек был расщеплен, из-за чего на первый взгляд казалось, будто Кальцифер стоит на коленях, согнув крошечные лапки. Но когда комочек неловко покачнулся, Софи сразу увидела, что никаких лапок нет, потому что снизу он был закругленный. Кальциферу было ужасно неуютно и страшно. Оранжевые глаза выпучились от ужаса, и он лихорадочно выпускал в разные стороны тоненькие язычки-ручки, безуспешно пытаясь ухватиться за бортики совка.

— Я скоро! — задыхаясь, крикнул Хоул, стараясь его утешить. Но тут ему пришлось сжать губы и на миг приостановиться, сдерживая кашель. Совок качнулся, Кальцифер окончательно перепугался. Хоул справился с собой. Он сделал длинный осторожный шаг и ступил сначала в круг, а потом в самый центр пентаграммы. Там, держа совок ровно, он медленно повернулся, сделав полный оборот, и Кальцифер повернулся вместе с ним, став бледно-голубым и таращась от паники.

Ощущение было такое, словно вместе с ними повернулась вся комната. Человек-пес прижался к Софи. Майкл пошатнулся. Все еще колыхалось и кружилось, когда Хоул снова сделал два осторожных шага и вышел и из пентаграммы, и из круга. Он встал на колени у очага и невероятно бережно сгрузил Кальцифера обратно в очаг и подложил поленья поближе к нему. Зеленые языки пламени на макушке Кальцифера затрепетали. Хоул оперся о совок и закашлялся.

Комната дрогнула и остановилась. Несколько мгновений, пока дым не осел, Софи в изумлении созерцала знакомые очертания гостиной своего родного дома. Она узнала ее, хотя пол был совсем голый, а на стенах не оказалось ни одной картины. Замковая комната ерзала, устраиваясь поудобнее — там потянет, здесь подпихнет, — опуская потолок до высоты своего собственного, с черными балками, пока обе комнаты не слились воедино, причем замковая победила, став разве что чуточку выше и квадратней, чем раньше.

— Ну что, получилось, Кальцифер? — прокашлял Хоул.

— Вроде да, — ответил Кальцифер, вздымаясь к самой трубе. — Только ты лучше все-таки проверь меня.

Хоул поднялся на ноги, тяжело опираясь на совок, и открыл дверь, повернув ручку желтым вниз. Снаружи оказалась улочка в Маркет-Чиппинге, которую Софи знала всю жизнь. Старые знакомые прогуливались перед ужином, как делают летом очень многие. Хоул кивнул Кальциферу, закрыл дверь, повернул ручку вниз оранжевым и открыл дверь снова.

Теперь прямо от порога шла просторная, поросшая травой аллея, окруженная кучками деревьев, как нельзя более живописно залитых косыми лучами низкого солнца. Вдали высилась роскошная каменная арка со статуями.

— А это где? — удивился Хоул.

— Пустующий особняк на краю Долины, — начал почему-то оправдываться Кальцифер. — Ты же велел мне подыскать симпатичный домик. По-моему, он очень даже ничего.

— Не сомневаюсь, — отозвался Хоул. — Надеюсь, владельцы возражать не будут. — Он снова закрыл дверь и открыл ее, повернув ручку вниз лиловым. — Теперь ходячий замок, — сказал он.

Снаружи были сумерки. В комнату ворвался теплый ветер, напоенный всевозможными ароматами. Софи увидела, как мимо проплывает груда темных листьев, а между ними проглядывают крупные лиловые цветы. Листья медленно исчезли, на их месте возникли заросли мерцавших в темноте белых лилий, а вдали виднелся отсвет заката на воде. Ароматы были такие чарующие, что Софи опомнилась уже на пороге.

— Нет, Софи, до завтра не суйте туда свой длинный нос, — сказал Хоул и резко захлопнул дверь. — Это у самых Болот. Молодец, Кальцифер. Отлично. Как заказывали — симпатичный домик и много цветов. — Он отшвырнул совок и отправился в постель. Судя по всему, он действительно очень устал. Ни воплей, ни стенаний, ни даже кашля.

Софи и Майкл тоже очень устали. Майкл плюхнулся в кресло и так и остался, поглаживая человека-пса и пялясь в пространство. Софи взгромоздилась на табурет. Ей было странно. Они переехали. Все вроде бы как раньше, но не так. Странно. И почему бродячий замок стоит теперь на самом краю Болот? Может, это проклятье тянет Хоула к Ведьме? Или Хоул в своем увиливательстве зашел так далеко, что вывернулся наизнанку и стал, с позволения сказать, честным человеком?

Софи покосилась на Майкла: а он, интересно, как думает? Майкл спал, и человек-пес тоже. Тогда Софи поглядела на Кальцифера — тот дремотно потрескивал среди розоватых поленьев, прикрыв оранжевые глаза. Софи вспомнила Кальцифера белого и с белыми глазами, а потом Кальцифера перепуганного на совке. Что-то он ей напоминал. Всем своим видом.

— Кальцифер, — шепнула Софи. — Кальцифер, скажи, ты ведь был когда-то падучей звездой?

Кальцифер открыл один оранжевый глаз и посмотрел на нее.

— А как же, — ответил он. — Ну вот, теперь ты догадалась, и мне можно об этом рассказывать. Договор позволяет.

— И Хоул тебя поймал? — спросила Софи.

— Пять лет назад, — кивнул Кальцифер. — На Портхавенских Топях. Как раз после того, как открыл дело, назвавшись колдуном Дженкином. Гнался за мной в семимильных сапогах. Ну и перепугал же он меня. Знаешь, когда падаешь, все равно трудно не перепугаться — я ведь думал, что умру. А я так не хотел умирать, что готов был на все что угодно. И когда Хоул предложил мне такую жизнь, как у людей, я согласился на этот договор, не думая. Мы оба представления не имели, на что идем. Я был страшно благодарен Хоулу, а он предложил мне это только потому, что пожалел меня.

— Как Майкла, — заметила Софи.

— А? Что? — встрепенулся Майкл. — Софи, зря мы торчим прямо на краю Болот. Я не знал, что так будет. Как бы чего не вышло.

— В доме чародея вечно что-нибудь да выходит, — с чувством сказал Кальцифер.

На следующее утро ручка над дверью оказалась повернута вниз черным, и, к великому возмущению Софи, дверь не открывалась, как ни старайся. Софи хотела поглядеть на те цветы, а на Ведьму ей было плевать. Выместить досаду она решила, схватив ведро воды и начав оттирать меловые знаки на полу.

В разгар работы появился Хоул.

— Вся в трудах, вся в трудах, — заметил он, перешагивая через стоявшую на четвереньках Софи.

Вид у него был странноватый. Костюм по-прежнему оставался непроницаемо-черным, но волосам чародей вернул прежний светлый оттенок. По контрасту с черным они казались белыми. Софи поглядела на Хоула и сразу вспомнила о проклятии. Может быть, Хоул тоже о нем подумал? Между тем он вытащил череп из тазика и печально воззрился на него, держа на вытянутой руке.

— Бедный Йорик, — высказался он. — Теперь Ведьма слышала сирен, а значит, неладно что-то в датском королевстве. Я подхватил вечную простуду, но, к счастью, я страшно бесчестен. Будем этого держаться. — Он жалобно раскашлялся. Но простуда потихоньку проходила, и кашель вышел неубедительный.

Софи переглянулась с человеком-псом, который сидел, уставясь на нее, с видом не менее печальным, чем Хоул.

— Шел бы ты обратно к Летти, — пробормотала Софи. — В чем дело? — спросила она у Хоула. — Не ладится с мисс Ангориан?

— Ужас, — согласился Хоул. — Сердце у Лили Ангориан прямо-таки из кипящего камня. — Он положил череп обратно в тазик и крикнул Майклу: — Есть! И работать!

После завтрака они вытащили все из кладовки подчистую. Потом Хоул с Майклом продолбили в ее боковой стене дыру. Из двери кладовки валила пыль и доносились зловещие глухие удары. Потом оба позвали Софи. Софи подошла, грозно занеся над головой метлу. На месте стены был проход, который вел на лестницу, испокон веку соединявшую лавку с домом. Хоул поманил Софи, чтобы она поглядела на лавку. Там было гулко и пусто. Пол оказался выложен черно-белой плиткой, как передняя миссис Пентстеммон, а на полках, на которых раньше лежали шляпки, теперь стояла ваза вощеных шелковых роз и букетик бархатных примул. Софи понимала, что от нее ждут восхищения, поэтому совладала с собой и не сказала ничего.

— Цветы я нашел в сарайчике на заднем дворе, — пояснил Хоул. — Идите посмотрите, как оно снаружи.

Он распахнул дверь на улицу, и звякнул тот самый колокольчик, который Софи слышала всю жизнь. Софи заковыляла на пустую улицу. Было раннее утро. Свежевыкрашенный фасад лавки сверкал желтым и зеленым. Затейливые буквы в витрине гласили:

С. ДЖЕНКИНС — ЖИВЫЕ ЦВЕТЫ БЕЗ ВЫХОДНЫХ

— Я вижу, вы изменили мнение о простых фамилиях, — заметила Софи.

— Исключительно в целях маскировки, — отозвался Хоул. — Предпочитаю Пендрагона.

— А откуда вы собираетесь брать живые цветы? — поинтересовалась Софи. — Нельзя же под такой вывеской продавать вощеные розы со шляпок!

— Подождите, все увидите, — ответил Хоул и повел ее обратно в лавку.

Они прошли в заднюю дверь и оказались в садике, который Софи знала всю жизнь. Садик стал теперь вдвое меньше, потому что двор Хоула занял его дальнюю часть. За кирпичной кладкой двора ходячего замка Софи разглядела стену собственного родного дома. Стена была сама на себя не похожа, потому что в ней зияло другое окно — окно спальни Хоула, и еще страннее было то, что Софи точно знала — из этого окна видно совсем не то, на что она сейчас смотрит. Этажом выше лавки виднелось окно ее собственной комнаты. Это было еще более странно, ведь теперь туда вряд ли можно было попасть.

Ковыляя вслед за Хоулом назад в лавку и в кладовку, Софи вдруг поняла, что ужасно разозлилась. Оттого что она увидела свой новый старый дом в таком виде, ее переполнили на диво смешанные чувства.

— Очень симпатично, — пробурчала она.

— Правда? — холодно переспросил Хоул. Он был оскорблен до глубины души. Ему так хочется всем нравиться, со вздохом подумала Софи, глядя, как Хоул закрывает дверь замка и поворачивает ручку вниз лиловым. С другой стороны, Софи не могла припомнить, чтобы она хоть раз хвалила Хоула, — в этом отношении она была ничуть не добрее Кальцифера, — и не была уверена, стоит ли начинать.

Дверь открылась. Пышные, усыпанные цветами кусты проплыли мимо и остановились, и Софи смогла спуститься к ним. Между кустами проглядывали просторные лужайки, поросшие густой ярко-зеленой травой. Хоул и Софи пошли по ближайшей, а замок потянулся за ними, сметая лепестки. И хотя замок был высокий, черный и нелепый, а из башен время от времени вырывались смешные клубочки дыма, казалось, он здесь на месте. Здесь витал колдовской дух. Софи это чувствовала. И замок ему соответствовал.

Воздух был горячий и влажный, в нем висел густой аромат цветов — сотен и тысяч цветов. Софи чуть не сказала, что запах напомнил ей пар в ванной, откуда только что вышел Хоул, но сдержалась. Здесь было и вправду чудесно. Между кустов, сгибавшихся под тяжестью лиловых, алых и белых цветов, в мокрой траве росло множество цветов поменьше — какие-то ярко-розовые, у которых было всего три лепестка, гигантские анютины глазки, дикие флоксы, разноцветные люпины, тигровые лилии, высокие белые лилии, ирисы и тысячи других. Здесь были и вьюнки размером с хорошую шляпу, и васильки, и маки, и неизвестные травы странного вида и еще более странного цвета. И хотя это было мало похоже на мечты Софи о садике миссис Ферфакс, она позабыла сердиться и пришла в восторг.

— Ну, теперь видите? — спросил Хоул. Он взмахнул рукой, и черный рукав вспугнул сотню синих бабочек, пировавших на кусте желтых роз. — Тут каждое утро можно нарезать цветы охапками и продавать их в Маркет-Чиппинге, пока на лепестках роса не обсохла.

На дальнем конце лужайки под ногами у них зачавкало. Обогнув кусты, из-под которых виднелись крупные орхидеи, Хоул и Софи внезапно оказались на берегу озерца, полного водяных лилий. Над озерцом стелился туман. Замок боком протиснулся мимо озерца и поплыл прочь по соседнему проходу между кустами, заросшему кучей цветов.

— Если пойдете сюда одна, не забудьте трость, чтобы нащупывать дорогу, — посоветовал Хоул. — Тут полно родников и омутов. И дальше этого места никогда не заходите.

Он показал на юго-восток, где белым кругом в туманном воздухе яростно сверкало солнце.

— Там Болота — гнусные и голые. Одна сплошная Ведьма.

— Кто же насадил эти цветы на самом краю Болот?

— Год назад этим начал заниматься кудесник Салиман, — ответил Хоул, повернув к замку. — Думаю, он собирался одолеть Ведьму, заставив Болота цвести. Вывел на поверхность горячие источники, и тут все стало расти. Все у него шло очень неплохо, пока его не поймала Ведьма.

— Миссис Пентстеммон называла какое-то другое имя, — вспомнила Софи. — Он же из тех мест, что и вы.

— Более или менее, — кивнул Хоул. — Хотя мы с ним незнакомы. Через несколько месяцев я понаведался в эти края раз-другой. Мне тут понравилось. Потому-то я и поссорился с Ведьмой. Она возражала против растительности.

— А почему? — спросила Софи.

Замок уже ждал их.

— Ей нравится считать только себя цветочком, — фыркнул Хоул, открывая дверь. — Одинокая орхидея, цветущая в сердце Болот. Вот ведь чушь.

Софи в последний раз оглянулась на буйные заросли и двинулась в замок вслед за Хоулом. На кустах росли розы. Тысячи роз.

— А разве Ведьма не узнает, что вы здесь?

— Я постарался сделать как раз то, чего она менее всего ожидает, — был ответ.

— А как насчет поисков принца Джастина? — поинтересовалась Софи. Но Хоул опять ушел от ответа — он кинулся в кладовку, во весь голос окликая Майкла.

Глава 18

в которой снова появляются Пугало и мисс Ангориан

На следующее утро они открыли цветочную лавку. Как и указывал Хоул, вести дело оказалось проще простого. Каждый день с утра пораньше нужно было всего-навсего открыть дверь, повернув ручку вниз лиловым, и выйти в клубящийся зеленый туман нарезать цветов. Вскоре это вошло в привычку. Софи брала трость и ножницы и ковыляла по кустам, болтая с тростью, нащупывая ею дорогу или пригибая ветви с особенно удавшимися розами. Майкл изобрел приспособление, которым страшно гордился. Это было большое жестяное корыто с водой, которое летало по воздуху за ним по пятам. Человек-пес тоже ходил с ними. Он резвился, носясь по мокрым лужайкам, охотился на бабочек или пытался изловить крошечных ярких птичек, кормившихся нектаром. Пока он носился, Софи нарезала целые охапки высоких ирисов, лилий, оранжевых цветов с толстыми кожистыми лепестками, ветви голубой мальвы, а Майкл нагружал свое корыто орхидеями, розами, звездчатыми белыми цветами и сияющими киноварными — всем, что привлекало его взгляд. Обоим это страшно нравилось.

Потом, пока еще не слишком жарко, они уволакивали дневной запас цветов в лавку и расставляли их в пестрой коллекции горшков и ведер, которые Хоул раскопал во дворе. В качестве двух из них служили семимильные сапоги. Пожалуй, ничто на свете, думала Софи, пристраивая в сапоги пучки гладиолусов, ничто на свете не могло бы яснее показать, насколько Хоул остыл к Летти. Ему даже стало все равно, возьмет Софи семимильные сапоги или нет.

Пока они собирали цветы, Хоул почти всегда успевал исчезнуть. И ручка тогда оказывалась повернута вниз черным. Возвращался он обычно к завтраку — по-прежнему в черном и с мечтательным видом. Который из костюмов скрывался под черным обличьем, чародей Софи так и не сказал. «Я в трауре по миссис Пентстеммон», — твердил он. А если Майкл или Софи спрашивали, почему он всегда уходит в одно и то же время, да еще и в такое странное, Хоул делал обиженное лицо и пожимал плечами: «Хотите пообщаться с учительницей — ловите ее до уроков». И на два часа исчезал в ванной.

Тем временем Софи с Майклом облачались в лучшие наряды и открывали лавку. На лучших нарядах настаивал Хоул. Он заявил, что это привлечет покупателей. Софи в ответ настояла на том, чтобы у всех были фартуки. И вот миновали первые дни, когда жители Маркет-Чиппинга просто глазели в витрину, а внутрь не входили. Теперь лавка стала очень популярной. Люди, которых Софи знала всю жизнь, стали приходить и закупать цветы целыми охапками. Никто не узнавал Софи, и ей становилось все страннее и страннее. Все думали, будто она старенькая матушка Хоула. Но этим Софи была уже сыта по горло. «Я его тетушка», — объявила она миссис Цезари. Ее стали звать тетушкой Дженкинс.

Когда в лавке появлялся Хоул — в черном фартуке в тон костюму, — торговля обычно была в разгаре. Хоул подхлестывал ее еще пуще. Именно тогда Софи окончательно уверилась, что черный костюм — на самом деле тот, заговоренный, серый с алым. Если Хоулу случалось обслуживать какую-нибудь даму, она непременно уходила, купив по меньшей мере вдвое больше цветов, чем просила. Как правило, Хоул морочил покупательницам голову настолько, что они уносили вдесятеро больше. Скоро Софи обнаружила, что дамы заглядывают в лавку, но не заходят, если видят внутри Хоула. Винить их было не в чем. Когда хочешь всего-то розочку в петлицу, едва ли обрадуешься, оказавшись владелицей трех дюжин орхидей. И когда Хоул решил проводить целые часы напролет в сарайчике на заднем дворе, Софи не стала уговаривать его вернуться в лавку.

— Не спрашивайте, и так скажу: я строю укрепления против Ведьмы, — объяснил он. — Когда я все закончу, сюда ей хода не будет.

Иногда возникали сложности с нераспроданными цветами. Софи было больно видеть, как они вянут за ночь. Она обнаружила, что цветы остаются совершенно свежими, если с ними разговаривать. Тогда она стала подолгу болтать с цветами. Она попросила Майкла сделать ей снадобье для подкормки цветов и вовсю экспериментировала, ставя ведра в тазики и пряча кадки с водой в нише, где когда-то украшала шляпки. Оказалось, что некоторые растения можно хранить несколько дней. Разумеется, это вдохновило Софи на дальнейшие опыты. Она разгребла золу во дворе и посадила там кое-какие растения, страстно над ними бормоча. Так ей удалось вырастить розу цвета морской волны, что очень ее порадовало. Бутоны были почти черные, а когда цветы распускались, лепестки все синели и голубели и в конце концов становились почти такого же цвета, как и Кальцифер. Это так восхитило Софи, что она утащила из мешочков под балками горстку корешков и попробовала прорастить и их. Софи говорила себе, что в жизни не бывала так счастлива.

Это была неправда. Что-то шло не так, только Софи не понимала, что именно. Иногда ей казалось — все из-за того, что в Маркет-Чиппинге никто ее не узнает. Сходить навестить Марту Софи не осмеливалась: а вдруг Марта тоже ее не узнает? По той же причине она не решалась вывалить из семимильных сапог цветы и отправиться к Летти. Софи была ненавистна самая мысль о том, что сестры увидят ее старухой.

Майкл постоянно бегал к Марте с букетами вчерашних цветов. Иногда Софи думала, будто все дело в этом. Майкл был так счастлив, а она все чаще и чаще оставалась в лавке одна. Но дело было и не в этом тоже. Софи нравилось самой продавать цветы.

Временами ей виделось, что беда в Кальцифере. Кальцифер скучал. Делать ему было решительно нечего — знай води себе замок по лужайкам и вокруг всяческих озер и прудов и заботься о том, чтобы каждое утро он оказывался в новом месте с новыми цветами. Когда Софи и Майкл возвращались с грузом свежих цветов, навстречу им неизменно высовывалась нетерпеливая голубая физиономия.

— Хочу поглядеть, как оно там, — говорил он.

Софи носила ему жечь вкусные душистые листья, отчего в комнате в замке пахло едва ли не так же сильно, как в ванной, но Кальцифер твердил, что нужно ему не это, а общество. А они уходят на целый день в лавку и оставляют его одного.

Поэтому Софи попросила Майкла по крайней мере час каждое утро работать в лавке одному и приходила к Кальциферу поболтать. Она изобретала всяческие игры на догадливость, чтобы Кальциферу было чем заняться, пока ее нет. Но Кальцифер по-прежнему брюзжал.

— Когда ты наконец расторгнешь мой договор со Хоулом? — допытывался он.

А Софи только отмахивалась.

— Я над этим работаю, — говорила она. — Уже скоро.

Это была неправда. Софи и думать забыла о договоре и вспоминала о нем только по необходимости. Сопоставив то, что сказала ей миссис Пентстеммон, с тем, что она слышала от Хоула и от самого Кальцифера, она обнаружила, что сделала совершенно определенные и довольно-таки страшные выводы о сути сделки. Она была уверена, что если договор расторгнуть, то конец обоим — и Хоулу, и Кальциферу. Хоул, может быть, и заслуживал этого, но Кальцифер — нет. А поскольку Хоул трудился не покладая рук над тем, чтобы уйти от остатка Ведьминого заклятья, Софи не хотелось ничего делать, раз она все равно ничем не может помочь.

Иногда Софи думала, что это человек-пес ее расстраивает. Он был необычайно печальным существом. Радовался жизни он только тогда, когда каждое утро носился по зеленым лужайкам. Все остальное время он таскался по пятам за Софи, тяжко вздыхая. А поскольку Софи и ему ничем не могла помочь, то была только рада, когда ко дню Середины лета становилось все жарче и жарче, и человек-пес все больше лежал в тенечке во дворе, вывалив язык.

Между тем посадки Софи принесли презабавные плоды. Лук превратился в крошечную пальму, и на нем созрели орешки, пахнущие луком. Из другого корешка получилось нечто вроде розового подсолнуха. Не прорастал только один. Когда он наконец выпустил два круглых зеленых листочка, Софи уже вся извелась — так ей было интересно, что же из него вырастет. На следующее утро росток стал похож на орхидею. У него были заостренные листья в бордовую крапинку, а из середины торчал толстый длинный стебель с большим бутоном. Назавтра Софи оставила свежие цветы в кадке и побежала поглядеть, как у него дела.

Бутон распустился, и получился розовый цветок, действительно похожий на орхидею, но на орхидею, на которую наступил слон. Она была совсем плоская и крепилась к стеблю сразу под его закругленной верхушкой. Из круглой розовой сердцевины росли четыре лепестка — два смотрели вниз, а два — в стороны. Софи глядела на орхидею, и тут густой аромат весенних трав подсказал ей, что Хоул тихонько подошел сзади и стоит там.

— Что это за штука? — спросил он. — Если вы хотели вывести ультрафиолетовую фиалку или инфракрасную герань, у вас не вышло, миссис Чокнутый Профессор.

— Похоже на плоского такого ребеночка, — заметил Майкл, подбежав посмотреть.

— И еще как похоже. — Хоул встревоженно глянул на Майкла и взял горшок с цветком в руки. Он вытянул его из горшка и очень осторожно отряхнул в руке белые нитяные корешки от золы и остатков питательного снадобья — и вот на свет показался бурый раздвоенный корешок, из которого Софи его и вырастила.

— Мог бы догадаться, — бесцветным голосом заметил Хоул. — Это же мандрагора. Софи наносит новый удар. А ведь у вас талант, Софи, правда? — И он бережно вернул цветок в горшок, отдал его Софи и вышел, изрядно побледнев.

Теперь, выходит, сбылось почти все проклятье, подумала Софи, расставляя букеты в витрине. Хоул раздобыл мандрагору. Осталось лишь разыскать ветер, подгоняющий добру волю. Если это значит, что Хоул ни с того ни с сего должен стать добрым и честным, думала Софи, пора успокоиться — этому уж точно не бывать. Она твердила себе, что если Хоул ежеутренне наносит галантные визиты мисс Ангориан в заговоренном костюме, ему от этого только лучше, — но все равно ей было тревожно, и она чувствовала себя виноватой. Она поставила в семимильный сапог пучок белых лилий. Пробравшись в витрину, чтобы расправить их как следует, Софи услышала снаружи, на улице, мерное тум, тум, тум. Это был не стук копыт. Так стучит палка по камню.

Софи не решилась еще выглянуть в окно, но уже почувствовала, как странно ведет себя ее сердце. И конечно — по улице шествовало Пугало, оно скакало длинными прыжками, явно нацелившись на цветочную лавку. Теперь с его растопыренных рук свисало куда меньше лохмотьев, и они стали гораздо серее, а репяная рожа увяла и скукожилась, что придало ей решительный вид — словно Пугало так и скакало с тех пор, как Хоул прогнал его от замка и зашвырнул неведомо куда, и в конце концов прискакало назад.

Испугалась не только Софи. Немногочисленные утренние прохожие разбегались от Пугала со всех ног. Но Пугалу было все равно — оно скакало и скакало.

Софи закрыла лицо руками, чтобы Пугало ее не узнало.

— Нас здесь нет, — яростно шептала она. — Ты не знаешь, что мы здесь! Тебе нас не найти! Скачи прочь, скорее скачи прочь!

Тум, тум, тум замедлилось. Пугало добралось до лавки. Софи хотелось завизжать и позвать Хоула, но у нее хватило сил лишь шептать:

— Нас тут нет. Убирайся побыстрее!

Тум, тум, тум стало все быстрее, как Софи и велела, и Пугало проскакало мимо лавки и двинулось дальше к центру Маркет-Чиппинга. Софи подумала было, что тут-то ей и станет совсем плохо. Однако оказалось, что она всего-навсего задержала дыхание. Она глубоко вздохнула и почувствовала, как ее трясет от напряжения. Если Пугало вернется, она его снова прогонит.

Когда Софи добралась до комнаты в замке, оказалось, что Хоул ушел.

— Он страшно расстроился, — объяснил Майкл.

Софи глянула на дверь. Ручка была повернута вниз черным. Но не настолько же расстроился, подумала она.

Майкл тоже ушел — к Цезари, — так что Софи осталась одна. Было очень жарко. Цветы вяли, несмотря на все чары, да и покупателей что-то не было. После всех этих историй с мандрагорой и Пугалом Софи была на пределе. Она дошла до полного отчаяния.

— Может быть, конечно, это проклятье к Хоулу подбирается, — пожаловалась она цветам, — но я-то думаю, все потому, что я старшая. Только поглядите на меня! Тоже мне, отправилась на поиски счастья — и вернулась туда, откуда начала, и по-прежнему стара, как холмы!

Тут из-за двери во двор всунулась, скуля, лоснящаяся рыжая морда человека-пса. Софи вздохнула. Ни часа не проходило без того, чтобы эта животина не приходила проверить, как она там.

— Да здесь я, здесь! — сказала она. — Где же мне еще быть?

Пес вошел в лавку. Он уселся, выпрямив передние лапы. Софи поняла, что это он старается превратиться в человека. Бедолага. Она старалась быть с ним поласковее — ведь ему пришлось еще хуже, чем ей.

— Постарайся еще, — посоветовала она. — Напряги спину. У тебя все получится, стоит только захотеть как следует.

Пес все тянул и выпрямлял спину, напрягался и напрягался. И как только Софи решила, что пора ему перестать, а то как бы он назад не завалился, он поднялся-таки на задние лапы и встал во весь рост, превратившись в рыжего растерянного человека.

— Завидую… Хоулу, — прохрипел он. — Так… легко… выходит. Я был… тот пес в зарослях… вы мне помогли… Сказал Летти… знаю вас… буду стеречь. Я тут был… раньше… — Его снова согнуло пополам, начало превращать обратно в пса, он взвыл от досады. — С Ведьмой в лавке! — проскулил он и упал на руки, обрастая густой беловато-серой шерстью.

Софи глядела на большую косматую собаку.

— Так ты был с Ведьмой! — сказала она. Теперь она все вспомнила. Вспомнила того рыжеватого юношу, который смотрел на нее с ужасом. — Так ты знаешь, кто я, и знаешь, что меня заколдовали… А Летти тоже знает?

Косматая башка кивнула.

— Она звала тебя Гастон, — проговорила Софи. — Ох, дружочек, что же она с тобой сделала! Представляю себе, каково в такую жару — и в шкуре! Иди-ка лучше в тенек…

Пес снова кивнул и с несчастным видом поплелся во двор.

— Зачем же Летти тебя послала? — недоумевала Софи. Открытие ее смутило и расстроило. Она побрела по лестнице и через кладовку поговорить с Кальцифером.

Проку от него оказалось мало.

— Сколько народу знает, что ты заколдована, в общем, не важно, — протрещал он. — Псу вон не помогает, правда?

— Нет, но… — начала было Софи, но тут дверь замка щелкнула и отворилась. Софи с Кальцифером обернулись. Они видели, что ручка по-прежнему повернута вниз черным, и думали, что придет Хоул. Трудно даже сказать, кто из них больше поразился, увидев, кто — аккуратно, бочком — проскользнул в приоткрытую дверь. Это была мисс Ангориан.

Мисс Ангориан поразилась не меньше.

— Ах, извините! — воскликнула она. — Я надеялась застать здесь мистера Дженкинса.

— Его нет, — напряженно ответила Софи, недоумевая, куда же в таком случае подевался Хоул, если он не с мисс Ангориан.

Мисс Ангориан отпустила дверь, в которую вцепилась от изумления, и, оставив ее распахнутой в никуда, с умоляющим видом двинулась к Софи. Софи вдруг заметила, что и сама встала на ноги и пошла навстречу мисс Ангориан. Словно бы хотела отрезать посетительнице путь в замок.

— Только, пожалуйста, не говорите мистеру Дженкинсу, что я тут была, — попросила мисс Ангориан. — По правде говоря, я поощряла его ухаживания лишь потому, что надеялась узнать что-нибудь о моем женихе, — я ведь говорила, его зовут Бен Салливан. Я уверена, что Бен исчез туда же, куда все время исчезает мистер Дженкинс. Только Бен не вернулся.

— Никакого мистера Салливана здесь нет, — отрезала Софи. И тут она вспомнила: ведь так зовут кудесника Салимана! Не верю!

— Я знаю, — отвечала мисс Ангориан. — Просто я чувствую, что искать надо где-то здесь. Можно, я здесь чуточку осмотрюсь — просто чтобы знать, как теперь живет Бен? — Она заправила гладкие черные волосы за ушко и попыталась было сделать шаг в глубь комнаты. Софи преградила ей путь. Тогда мисс Ангориан бочком прокралась к столу.

— Как необычно! — восхищалась она, глядя на пузырьки и горшочки. — Какой необычный старомодный городок! — продолжала она, глядя в окно.

— Это Маркет-Чиппинг, — сухо пояснила Софи, обошла мисс Ангориан и стала теснить ее к двери.

— А что наверху? — поинтересовалась мисс Ангориан, показывая на лестницу, видневшуюся в приоткрытую дверь.

— Комната Хоула, туда нельзя, — отчеканила Софи, подгоняя мисс Ангориан к выходу.

— А вон за той открытой дверью? — расспрашивала мисс Ангориан.

— Цветочная лавка, — прошипела Софи. Вот пролаза, подумала она.

Теперь мисс Ангориан оставалось всего два пути — или в кресло, или в пустоту за дверь. Она поглядела на Кальцифера — рассеянно нахмурясь, словно не была уверена в том, что, собственно, видит, — а Кальцифер сердито глянул на нее в ответ и ничего не сказал. Софи перестала терзаться совестью из-за того, что настолько не рада мисс Ангориан. В доме Хоула ценили только тех, кто понимал Кальцифера.

Но тут мисс Ангориан юркнула за кресло и обнаружила в углу гитару Хоула. Ахнув, она схватила ее и прижала к груди с таким видом, словно это была ее собственность.

— Откуда она у вас? — спросила она низким страстным голосом. — У Бена была точно такая же гитара! Это может быть гитара Бена!

— Я слышала, что Хоул приобрел ее прошлой зимой, — сказала Софи и снова двинулась вперед, намереваясь выудить мисс Ангориан из угла и выставить ее за дверь.

— С Беном что-то случилось! — вибрирующим голосом проговорила мисс Ангориан. — Он бы ни за что не расстался с гитарой! Где же он? Я знаю — он жив. Я бы почувствовала, если бы он погиб!

Софи едва не решилась рассказать мисс Ангориан, что кудесника Салимана поймала Ведьма. Она огляделась в поисках черепа. Она была готова сунуть его под нос мисс Ангориан и заявить, что это череп кудесника Салимана. Но череп лежал в тазике за ведром вчерашних папоротников и лилий, и Софи понимала, что стоит ей двинуться туда, и мисс Ангориан тут же просочится обратно в комнату. И потом это было бы как-то слишком.

— Можно мне взять гитару? — придушенно спросила мисс Ангориан, по-прежнему прижимая ее к груди. — В память о Бене.

Дрожь ее голоса разозлила Софи.

— Нет, — ответила она. — И не надо так переживать. Откуда нам знать, что это именно его гитара?

Она подковыляла к мисс Ангориан и схватила гитару за гриф. Мисс Ангориан глядела на нее круглыми потрясенными глазами. Софи потянула. Мисс Ангориан не сдавалась. Гитара издавала жуткие немелодичные аккорды. Софи рванула и выдернула ее из рук мисс Ангориан.

— Прекратите дурить, — велела она. — Вы не имеете права врываться в замки к посторонним людям и брать их гитары. Я вам сказала, что мистера Салливана здесь нет. Отправляйтесь обратно в свой Уэльс. Всего доброго. — И она гитарой подпихнула мисс Ангориан в открытую дверь.

Мисс Ангориан пятилась в никуда, пока половина ее не исчезла.

— Вы очень суровы со мной, — упрекнула она Софи.

— Да, сурова! — И Софи захлопнула дверь. Она повернула ручку вниз оранжевым, чтобы мисс Ангориан не удалось вернуться, и с резким звоном швырнула гитару обратно в угол.

— Только попробуй сказать Хоулу, что она сюда ходила! — зачем-то обрушилась она на Кальцифера. — Зуб даю, она пришла к Хоулу! А остальное — сплошное вранье! Кудесник Салиман здесь жил, вот что, и жил уже много лет! Наверняка сбежал от ее кромешного дрожащего голоса!

Кальцифер хихикнул:

— Никогда не видел, чтобы кого-то так ловко выставляли!

Софи тут же стало стыдно за то, что она такая злюка. В конце концов, сама-то она пролезла в замок ничуть не более тактично!

— Тьфу! — сказала она.

Она зашаркала в ванную и там уставилась в зеркала на свое старое морщинистое лицо. Взяла пакетик с надписью «КОЖА» и сунула его на место. Даже если она снова станет юной и свежей, с личиком мисс Ангориан особенно не посоревнуешься.

— Дрянь! — выдохнула она. — Фу! — И поскорее заковыляла назад, выхватила из тазика лилии и папоротники. И понесла их в лавку, оставляя за собой мокрый след, и воткнула пучок в ведро с питательным снадобьем.

— Станьте нарциссами! — безумным, злобным, хриплым голосом прокаркала она. — А ну, станьте июньскими нарциссами, гаденыши!

Человек-пес просунул в лавку со двора свой мохнатый нос. Стоило ему увидеть, в каком скверном настроении пребывает Софи, и он поспешно убрался восвояси. Когда минуту спустя ворвался радостный Майкл с пирогом, Софи так на него глянула, что Майкл тут же вспомнил о некоем заклинании, которое задал ему Хоул, и ретировался в кладовку.

— Тьфу! — рявкнула ему вслед Софи. И снова склонилась над букетом. — Станьте нарциссами! Станьте нарциссами! — сипела она. И ей ничуть не полегчало при мысли о том, как, в сущности, глупо она себя ведет.

Глава 19

в которой Софи выражает свои чувства с помощью гербицида

Ближе к вечеру Хоул открыл дверь лавки и лениво прошествовал внутрь, посвистывая. Судя по всему, мандрагора его больше не заботила. Софи ничуть не обрадовалась, сообразив, что в Уэльсе он не был. Она наградила чародея тяжеленным взглядом.

— Небеса милосердные! — оторопел Хоул. — Я уж думал, в камень обращусь! Что случилось?

Софи в ответ рявкнула:

— Который на вас костюм?!

Хоул оглядел свое черное одеяние.

— А что, это так важно?

— Да! — зарычала Софи. — И прекратите кормить меня баснями о вашем якобы трауре! Который это костюм?

Хоул пожал плечами и приподнял один длинный рукав, словно и сам не знал, какой он на самом деле. Он изумленно посмотрел на него. Чернота сбежала с рукава — от плеча до острого хвоста. Плечо и верх рукава побурели, потом посерели, а острый кончик все темнел и темнел, и вот уже Хоул был облачен в черный костюм, у которого один рукав был голубой с серебром, а хвост его словно бы уронили в деготь.

— Этот, — сказал чародей, и чернота снова поднялась до самого плеча.

Софи почему-то еще больше разозлилась. У нее даже слова кончились — остались силы лишь фыркнуть.

— Софи! — умоляюще рассмеялся Хоул со своей самой обаятельной улыбкой.

Человек-пес пихнул дверь и протопал в лавку. Он не любил, чтобы Софи и Хоул подолгу разговаривали наедине.

Хоул поглядел на пса.

— У вас что, теперь еще и волкодав? — спросил он, словно рад был сменить тему разговора. — Двух собак нам, пожалуй, не прокормить.

— Это один и тот же пес, — сердито ответила Софи. — Он заколдован.

— Правда? — И Хоул кинулся к псу с такой скоростью, что сразу стало понятно, как рад он отделаться от Софи. Только человек-пес, разумеется, этого не потерпел. Он отпрянул. Хоул сделал бросок и ухватил пса за косматую шерсть, не дав ему выйти во двор.

— Попался! — сказал он и встал на колени, чтобы посмотреть в полускрытые шерстью глаза пса. — Софи, — ужаснулся он, — ну почему же вы раньше мне об этом не говорили?! Это же не пес, это человек, и он в ужасном состоянии! — Хоул развернулся на одном колене, не выпуская пса. Софи встретила стеклянный взгляд Хоула и поняла, что он зол, и зол крепко.

Отлично. Софи почувствовала себя как на войне.

— Сами бы могли заметить, — уронила она, не менее зло глядя на чародея в ответ и вызывая его на то, чтобы он пустил в ход свое самое грозное оружие — зеленую слизь. — Да и пес не хотел…

Хоул разозлился так, что не стал ее слушать. Он вскочил на ноги и потянул пса за собой по плиткам.

— Да, мог бы заметить и сам, если бы не был так занят другими делами, — сказал он. — Идемте, — вежливо пригласил он пса. — Мне надо показать вас Кальциферу. Майкл! — завопил он.

В этом вопле было нечто такое особенное, что Майкл тут же примчался.

— А ты — ты знал, что эта собака — заколдованный человек? — спросил Хоул, вместе с Майклом затаскивая упирающуюся гору шерсти вверх по лестнице.

— Да вы что?! — Майкл был поражен.

— Тогда во всем виновата одна Софи, — прокряхтел Хоул, волоча пса через кладовку. — Такие штучки очень в ее духе! Но ты-то об этом знал, правда, Кальцифер?

И они подтащили пса к очагу.

Кальцифер пятился, пока не уперся в заднюю стенку очага.

— Ты не спрашивал, — промямлил он.

— Я что, должен тебя спрашивать?! — прошипел Хоул. — Ладно, я сам должен был заметить! Ну и гадина ты все-таки, Кальцифер! Подумал бы лучше, как Ведьма обращается со своим демоном, — по сравнению с этим жизнь у тебя до омерзения сладкая, а все, чего я у тебя прошу взамен, — это сообщать мне то, что мне нужно. И ты меня подвел уже дважды! А теперь сделай милость, помоги мне вернуть этому созданию его подлинное обличье! Сию же секунду!

Кальцифер приобрел неожиданно нездоровый оттенок.

— Хорошо, — сердито ответил он.

Человек-пес отчаянно пытался увернуться, но Хоул уперся плечом ему в грудь и толкнул его вверх, так что пришлось бедняге волей-неволей подниматься на задние лапы. Хоул с Майклом не давали ему опуститься обратно.

— Чего это глупое создание так упирается? — пропыхтел Хоул. — Кажется, это опять проделки Болотной Ведьмы!

— Да. Многослойное заклятье, — сообщил Кальцифер.

— Долой собачий слой, — велел Хоул.

Кальцифер взмыл под трубу ревущей темно-синей волной. Софи, благоразумно наблюдавшая за происходящим от двери кладовки, видела, как очертания косматого пса растворяются в силуэте человека. Человек выцвел, превратившись в собаку, снова обернулся человеком, растаял, потом сгустился. И вот наконец Хоул с Майклом держали за руки рыжеволосого юношу в измятом коричневом костюме. Ничего странного, подумала Софи, что она его не узнавала. Если не считать испуганного взгляда, это лицо было начисто лишено индивидуальности.

— Ну и кто же вы, дружище? — спросил Хоул.

Человек поднял трясущиеся руки и несмело ощупал лицо.

— Я… Не знаю…

— Последнее имя, на которое он отзывался, было Персиваль, — подал голос Кальцифер.

Человек поглядел на Кальцифера так, словно горько сожалел, что Кальциферу это известно.

— Да? — выдавил он.

— Тогда мы пока что будем звать вас Персивалем, — решил Хоул. Он развернул бывшего пса и усадил его в кресло. — Посидите здесь, отдохните и расскажите нам, что помните. Судя по моим ощущениям, над вами некоторое время властвовала Ведьма.

— Да, — ответил Персиваль и снова потер лицо. — Она сняла мне голову. Помню… помню, как лежу на полке и гляжу на остального себя…

Майкл был потрясен.

— Но вы же должны были умереть! — запротестовал он.

— Необязательно, — сказал Хоул. — Ты до этой ступени магии еще не добрался, но я могу отделить от тебя любую часть и сделать так, что остальное твое тело будет жить, надо только найти правильный подход. — Он озабоченно поглядел на бывшего пса. — Только, по-моему, Ведьма пристроила эту голову куда-то не туда.

Кальцифер, который изо всех сил старался сделать вид, будто в лепешку расшибается ради Хоула, вставил свое словечко:

— Этот человек неполон, и в нем есть части другого человека…

Персиваль перепугался еще больше.

— Кальцифер, прекрати его волновать, — рассердился Хоул. — Ему и так уже достаточно худо. Дружище, вы знаете, почему Ведьма сняла вам голову? — спросил он Персиваля.

— Нет, — ответил Персиваль. — Ничего не помню.

Софи понимала, что это явное вранье. Она тихонечко фыркнула.

Тут Майкла осенила блестящая мысль. Он склонился над Персивалем и спросил:

— Скажите, вам случалось отзываться на имя Джастин — или на ваше королевское высочество?

Софи снова фыркнула. Она знала, что это смехотворно, еще до того, как Персиваль сказал:

— Нет. Ведьма звала меня Гастон, но это не настоящее мое имя.

— Да не наседай ты на него так, Майкл, — поморщился Хоул. — И пожалуйста, не заставляй Софи снова фыркать. В таком настроении она способна весь замок обрушить.

Хотя эти слова ясно показывали, что Хоул больше не злится, Софи обнаружила, что сама она разозлилась пуще прежнего. Она зашаркала в лавку и принялась шумно там возиться, запирая двери и убирая все на ночь. Потом Софи пошла поглядеть на свои нарциссы. С ними что-то не заладилось. Они превратились в мокрые бурые нити, свисающие из ведра, до краев полного какой-то жижи, которая пахла настолько пакостно, что подобной вони Софи в жизни не слыхивала.

— А чтоб оно все!!! — закричала Софи.

— Ну что опять? — устало поинтересовался Хоул, входя в лавку. Он нагнулся над ведром и принюхался. — Кажется, у вас тут отличный гербицид. Не хотите опробовать его на тех сорняках, которые заполонили подъездную аллею к особняку?

Персиваль нервно обернулся. Ему дали гитару, как дают младенцу погремушку, и он сидел в кресле, извлекая из нее ужасный дребезг.

— Сходите с ней, Персиваль, — попросил Хоул. — Она в такой ярости, что как бы все деревья не истребила.

Тогда Персиваль отложил гитару и осторожно взял у Софи ведро. Софи ступила в золотой летний вечер в Долине. Все кругом были так поглощены своими делами, что не обращали внимания на особняк. Он был куда величественнее, чем думала Софи. Она заметила поросшую травой террасу со статуями и лестницу, спускавшуюся на аллею. Когда Софи обернулась, чтобы поторопить Персиваля, она обнаружила, что дом очень большой, со статуями на крыше и рядами окон. Но он давным-давно пустовал. По облезлым стенам под каждым окном ползла зеленая плесень. Окна были перебиты, а ставни, которые должны были аккуратно прилегать к стенам, посерели, покосились и пошли пузырями.

— Тьфу! — высказалась Софи. — Я-то думала, Хоул хотя бы побеспокоится о том, чтобы дом выглядел обитаемым! Так нет же — он занят, он бегает в Уэльс! Персиваль, ну что вы стоите? Налейте этой дряни в бидон и идите за мной!

Персиваль покорно повиновался. Допекать его было решительно неинтересно. Софи стала подозревать, что Хоул именно поэтому и отправил его с ней. Она фыркнула и обратила свой гнев против сорняков. Жидкость, убившая нарциссы, оказалась на редкость сильной. Сорняки на аллее вяли, стоило на них капнуть. Газон по обочинам тоже, пока Софи не успокоилась.

Успокоил ее вечер. С дальних холмов дул свежий ветерок, деревья вдоль аллеи величественно шелестели.

Софи проложила себе путь гербицидом примерно на четверть аллеи.

— На самом деле вы помните гораздо больше, чем говорите, — напустилась она на Персиваля, когда он наливал ей новый бидон. — Чего от вас на самом деле хотела Ведьма? Зачем она тогда привела вас в лавку?

— Хотела разузнать про Хоула, — ответил Персиваль.

— Про Хоула? — удивилась Софи. — Но ведь вы тогда его не знали, правда?

— Нет, но что-то, наверное, знал. Это касалось проклятия, которое Ведьма на него наложила, — объяснил Персиваль. — Ума не приложу, какое. Мне стыдно. Я старался ничего Ведьме не говорить, и у меня получалось, если я думал про Летти. Летти-то была у меня как раз в голове. Не помню, как мы познакомились, потому что Летти говорит, что в Верхних Горках она меня не видела. Но я про Летти знал. И когда Ведьма приказала мне рассказать о Летти, я ответил, что у нее шляпная лавка в Маркет-Чиппинге. А Ведьма отправилась туда, чтобы проучить нас обоих. А там были вы. Она решила, что вы Летти. А я был просто в ужасе: я же не знал, что у Летти есть сестра.

Софи взяла бидон и принялась изничтожать сорняки направо и налево, от души жалея, что они не Ведьма.

— И она сразу после этого превратила вас в собаку?

— Как только мы оказались за городом, — покивал Персиваль. — И едва я выложил ей все, что ей было нужно, она открыла дверь и говорит: «Убирайся. Будешь нужен — позову». Ну, я и побежал со всех ног, потому что чувствовал, как меня преследует заклятье. Оно меня догнало как раз у какой-то фермы, и там все увидели, как я превращаюсь в собаку, и подумали, будто я оборотень, и хотели меня убить. Мне даже пришлось укусить одного человека. А потом мне было не отвязаться от палки, и она застряла в изгороди, когда я пытался пробраться на другую сторону.

Софи проложила себе путь еще на несколько шагов.

— А потом вы отправились к миссис Ферфакс?

— Да. Искал Летти. Они обе были со мной очень ласковы, — продолжал Персиваль. — А чародей Хоул все ходил ухаживать за Летти. А Летти он не нравился, и она просила меня покусать его, чтобы он больше не появлялся, а тут Хоул вдруг стал расспрашивать ее о вас и…

Софи едва не изничтожила гербицидом собственные башмаки. Судя по тому, как дымилась облитая жижей щебенка, башмакам было бы несдобровать.

— Что?!

— Он говорит: «Я знаю одну особу по имени Софи, она немного на вас похожа». А Летти не подумала и отвечает: «Это моя сестра», — рассказывал Персиваль. — И тогда она ужасно разволновалась, особенно когда Хоул стал ее дальше расспрашивать про сестру. Когда вы тут были, она ласково принимала Хоула как раз для того, чтобы выведать, откуда он вас знает. А Хоул сказал, что вы старушка. А миссис Ферфакс сказала, что видела вас. И Летти все плакала и плакала. Она говорила: «С Софи стряслось что-то страшное! А хуже всего, что она думает, будто Хоул ей теперь не страшен. Софи такая добрая, она нипочем не разберет, какой Хоул бессердечный!» И она так расстраивалась, что я сумел стать обратно человеком и сказал ей, что пойду вас постерегу.

Софи взмахнула бидоном и выплеснула высокую дымящуюся дугу гербицида.

— Вот так Летти! Какая она добрая, и спасибо ей огромное. Я о ней тоже беспокоилась. По тому же поводу. Но сторожевого пса мне не нужно!

— Нет, нужно, — возразил Персиваль. — Или было нужно. Я опоздал.

Софи резко развернулась вместе с гербицидом. Персивалю пришлось отскочить в траву и кинуться спасаться в ближайшие кусты. За ним протянулся длинный бурый язык выжженной травы.

— А чтоб вас всех! — заорала Софи. — Сыта я вами всеми по уши! — Она швырнула дымящийся бидон на аллею и зашагала по уцелевшим сорнякам к каменным воротам. — Поздно! — бурчала она на ходу. — Ничего себе! Хоул не просто бессердечный, он решительно невыносимый! И к тому же, — добавила она, — я действительно старуха!

Однако отрицать, что с тех пор, как ходячий замок переехал — или даже раньше, — что-то пошло не так, было уже нельзя. И это каким-то образом было связано с тем, что Софи по загадочным причинам не решалась или не могла встретиться с сестрами.

— А королю я говорила чистую правду! — продолжала она, твердо намереваясь прошагать семь миль безо всяких сапог и не возвращаться. А вот вам всем! Ну и что, если бедная миссис Пентстеммон полагала, будто Софи способна отвратить Хоула от путей зла! Софи — неудачница! Потому что старшая! И вообще миссис Пентстеммон считала, что Софи — любящая старенькая матушка Хоула! Ведь так? Или не так? Софи вдруг в ужасе поняла, что дама, чей опытный глаз способен различить вшитое в швы заклинание, наверняка легко и просто распознает куда более сильные чары, наложенные Ведьмой.

— А чтоб он провалился, этот серый с алым костюм! — бушевала Софи. — Ведь наверняка на него попалась не я одна! — Беда была в том, что голубой с серебром наряд, судя по всему, действовал не хуже. Софи проковыляла еще несколько шагов.

— И вообще, — добавила она с превеликим облегчением, — я Хоулу не нравлюсь!

Этой бодрящей мысли хватило бы на то, чтобы гнать Софи вперед всю ночь, но тут-то на нее и напал знакомый страх. До ее ушей донеслось далекое тук, тук, тук. Софи прищурилась против закатного солнца. И точно — вдали, на дороге, что вилась за воротами, виднелась фигура с растопыренными руками, и она скакала и скакала…

Софи подобрала юбки, развернулась и помчалась обратно. Пыль и щебень тучами разлетались из-под ее башмаков. На аллее рядом с ведром и бидоном растерянно стоял Персиваль. Софи схватила его и потащила за ближайшие деревья.

— Что случилось? — спросил Персиваль.

— Тихо! Это то проклятое Пугало! — прошипела Софи. И накрепко зажмурилась. — Нас тут нет, — забормотала она. — Тебе нас не найти. Убирайся. Убирайся, скорее, скорее, скорее!

— Но что… — недоумевал Персиваль.

— Молчите! Не сюда, не сюда, не сюда! — отчаянно твердила Софи. Она приоткрыла один глаз. Пугало было у самых ворот — оно остановилось, неуверенно раскачиваясь.

— Да, да, да, — закивала Софи. — Нас тут нет. Уходи побыстрее. Вдвое быстрее, втрое быстрее, вдесятеро быстрее! Уходи!

И тогда Пугало неохотно развернулось на своей ноге-палке и запрыгало назад по дороге. После нескольких неуверенных прыжков оно заскакало увереннее, все быстрее и быстрее, как Софи и говорила. Софи едва дышала и не выпускала рукав Персиваля, пока Пугало не скрылось из виду.

— А что в нем такого? — спросил Персиваль. — За что вы его гоните?

Софи затрясло. Пугало было где-то на дороге, и теперь она не отваживалась уходить из замка. Она взяла бидон и зашаркала обратно к особняку. Сбоку что-то мелькнуло. Софи подняла голову и поглядела на особняк. Мелькнули, как выяснилось, белые занавески, развевающиеся в открытых стеклянных дверях, выходящих на террасу. Отчищенные мраморные статуи теперь сияли белизной, и Софи обнаружила, что белые занавески виднеются во всех окнах и стекла везде тоже почему-то целые. Ставни висели ровно и сверкали свежей побелкой. Новенькую кремовую штукатурку не портили ни зеленые пятна плесени, ни пузыри. Парадная дверь черного дерева с позолоченной резьбой была подлинным шедевром, а в середине резьбы сияла золотая львиная морда с массивным кольцом в пасти вместо дверного молотка.

— Тоже мне! — скривилась Софи.

Она устояла перед искушением зайти в открытые двери террасы и поглядеть, что за ними. Хоул явно именно этого от нее и добивался. Софи зашагала прямо к входу, ухватилась за золотое кольцо и с треском распахнула дверь. Хоул и Майкл у стола принялись поспешно разбирать какой-то волшебный механизм. Наверняка он отчасти был для того, чтобы переколдовать дом, но Софи с первого взгляда поняла, что это подслушивающее устройство. Когда Софи ворвалась в комнату, к ней тут же нервно обернулись два лица. Кальцифер моментально юркнул под поленья.

— Лучше отойди, Майкл, — посоветовал Хоул.

— Шпион! — закричала Софи. — Пролаза!

— В чем дело? — поинтересовался Хоул. — Вы что, хотите, чтобы ставни тоже были черные с золотом?

— Ах вы бессовестный… — Софи запнулась. — Вы не только это слышали! Вы… вы… И давно вы знаете, что я… что я?..

— Что вы заколдованы? — уточнил Хоул. — Ну…

— Я ему рассказал, — робко высунулся Майкл из-за плеча Хоула. — Моя Летти…

— Ты?! — завопила Софи.

— Другая Летти тоже не стала держать язык за зубами, — поспешно вмешался Хоул. — Сами знаете. Да и миссис Ферфакс в тот день трещала без умолку. Мне тогда вообще, по-моему, все кому не лень об этом рассказывали. Даже Кальцифер, когда я его спросил. Да и неужели вы искренне уверены, будто я настолько несведущ в собственном ремесле, что не способен распознать сильнейшее заклятье, когда мне им прямо в нос тычут? Я даже несколько раз пытался его снять, когда вы не видели. Только ничего не выходило. Тогда я повел вас к миссис Пентстеммон, понадеялся, что она сумеет справиться с этими чарами, однако, судя по всему, и у нее ничего не вышло. Волей-неволей я пришел к заключению, что вам просто нравится скрываться под этой маской…

— Маской? — завизжала Софи.

Хоул рассмеялся ей в лицо.

— Да уж наверное, раз вы сами ее поддерживаете, — сообщил он. — Ну и семейка, право! Может быть, вас тоже на самом деле зовут Летти?

Для Софи это было слишком. Тут в комнату бочком протиснулся Персиваль с ведром гербицида в руке. В ведре еще оставалась добрая половина едкой жижи. Софи уронила бидон, отняла у Персиваля ведро и швырнула им в Хоула. Хоул пригнулся. Майкл увернулся от ведра. Гербицид вспыхнул зеленым пламенем от пола до потолка. Ведро грянулось в бадью с цветами, и цветы мгновенно погибли.

— Ух, ты! — одобрил Кальцифер из-под поленьев. — Лихо.

Хоул осторожно извлек череп из-под бурых останков цветов и обтер его о рукав.

— Еще бы не лихо, — заметил он. — Софи у нас не мелочится. — Обтертый череп побелел, как новенький, а на черном рукаве появилась линялая голубая с серебром полоса. Хоул положил череп на стол и скорбно оглядел рукав.

Софи совсем было решилась развернуться и уйти из замка куда глаза глядят, но все равно идти пришлось бы по дороге, а на дороге болталось Пугало. Тогда она плюхнулась в кресло и стала там злиться. Слова больше не скажу этим мерзавцам, думала она.

— Софи, — подал голос Хоул, — я старался как мог. Неужели вы не заметили, что в последнее время кости ноют куда меньше? — Софи промолчала. Тогда Хоул махнул на нее рукой и обратился к Персивалю. — Рад видеть, что вы все-таки собрались с мыслями. А то вы меня здорово напугали.

— Я правда почти ничего не помню, — виновато поежился Персиваль. Но он и правда не казался больше полоумным. Он взял из угла гитару и пробежался пальцами по струнам. У него тут же получилось подобие мелодии.

— Завидую белой завистью, — с жалобным видом заявил Хоул. — Мне, знаете ли, от рождения медведь на ухо наступил. Рассказали ли вы Софи всю правду? Может быть, вы вспомните, чего от вас добивалась Ведьма?

— Она хотела выведать все, что я знаю про Уэльс, — ответил Персиваль.

— Так я и думал, — серьезно сказал Хоул. — Ладно. — И он отправился в ванную и не появлялся два часа. Все это время Персиваль наигрывал на гитаре медленные задумчивые мотивы, словно бы учился, как обращаться с инструментом, а Майкл ползал по полу с дымящейся тряпкой, пытаясь избавиться от следов гербицида. Софи сидела в кресле и не произносила ни слова. Кальцифер то и дело выскакивал из-под поленьев, поглядывал на нее и прятался обратно.

Хоул вышел из ванной в костюме, сверкающем чернотой, с волосами, сверкающими белизной, и в облаке пара, благоухающего горечавкой.

— Вернусь поздно, — бросил он Майклу. — В полночь наступает день Середины лета, и Ведьма наверняка что-нибудь отмочит. Поэтому держи оборону наготове и, будь добр, не забудь, что я тебе сказал.

— Хорошо, — кивнул Майкл, бросая в тазик дымящиеся остатки тряпки.

Хоул повернулся к Персивалю:

— Кажется, я знаю, что с вами стряслось. Разобраться с тем, где у вас кто, — та еще работенка, но вот я вернусь, и завтра попробуем. — Хоул направился к двери, но остановился, взявшись за ручку. — Софи, вы со мной по-прежнему не разговариваете? — печально спросил он.

Софи понимала, что Хоул и в раю будет ныть, если ему это пойдет. И к тому же он только что беззастенчиво воспользовался ею, чтобы разговорить Персиваля.

— Нет! — рявкнула она.

Хоул со вздохом вышел. Софи подняла голову и увидела, что ручка повернута вниз черным. Ну и пожалуйста, подумала она. Какое мне дело до того, что завтра день Середины лета! Я ухожу!

Глава 20

в которой Софи становится все труднее покинуть замок

Наступил рассвет дня Середины лета. Примерно в тот же миг Хоул ворвался в дверь с таким грохотом, что Софи так и подскочила в своем уголке, решив, что Ведьма гонится за ним по пятам, не иначе.

— Позабыли взять в игру! Им все равно, что я умру! — проревел Хоул.

Софи поняла, что он пытается напеть Кальциферову песенку про кастрюлечку, и улеглась обратно, после чего Хоул немедленно споткнулся о кресло и растянулся, так пнув при этом табурет, что он улетел на другой конец комнаты. Затем Хоул попытался подняться наверх сначала через кладовку, а потом через двор. Это его несколько озадачило. Однако в конце концов он обнаружил лестницу всю, кроме нижней ступеньки, — и рухнул на нее лицом. Замок сотрясся до основания.

— В чем дело? — холодно спросила Софи, просовывая голову между столбиками перил.

— Встреча регбийного клуба! — с величайшим достоинством отвечал Хоул. — Неужели вы забыли, что я играю за сборную университета, миссис Проныра?[2]

— Странноватые у вас игры, — пробурчала Софи.

— Я великий чародей и невидимое зрю направо и налево, — укорил ее Хоул, — и как раз направлялся в постель, а вы мне дорогу загораживаете. Я знаю, как прошлое вернуть и отчего хромает бес…

— Иди ляг, придурок, — сонно промычал Кальцифер. — Ты же пьян в стельку.

— Кто, я? — оскорбился Хоул. — Заверяю вас, друзья мои, я тре… тер… тверез как стеклышко! — И он поднялся и побрел наверх, держась за перила, словно боялся, что стоит их отпустить — и они куда-нибудь денутся. Дверь спальни ловко увернулась от него. — Какое гнусное коварство! — заметил чародей, натыкаясь на стену. — Спасением мне станет мое сиятельное бесчестье и леденящая душу злобность… — Он еще несколько раз наткнулся на стену — в разных местах, — а потом наконец обнаружил дверь спальни и вломился в нее. Софи было слышно, как он там падает на пол, жалуясь, что кровать постоянно отпрыгивает в сторону.

— Просто ужас что такое! — сказала Софи и приняла решение немедленно уходить.

К несчастью, от грохота проснулись Майкл и Персиваль, который устроился на ночлег на полу в комнате Майкла. Майкл спустился вниз и заявил, что совсем не хочет спать и что можно пойти и по холодку набрать цветов для гирлянд к празднику. Софи была не против в последний разок сходить за цветами. Снаружи висел теплый молочный туман, напоенный запахами, и сквозь него проглядывали приглушенные цветные пятна. Софи заковыляла по траве, пробуя мокрую почву тростью и прислушиваясь к щебету и писку тысяч певчих птиц. Ей было жалко лишаться всего этого. Она погладила влажную атласную лилию и повертела в пальцах колкий лиловый цветочек с длинными пушистыми тычинками. Оглянулась на высокий черный замок, рассекающий туман у нее за спиной. Горько вздохнула.

— Он здесь все здорово улучшил, — подал голос Персиваль, сгружая в летучее корыто Майкла охапку мальв.

— Кто? — спросил Майкл.

— Хоул, — ответил Персиваль. — Сначала тут были только кусты, и то довольно мелкие.

— Так вы вспомнили, что бывали тут раньше? — обрадовался Майкл. Судя по всему, мысль о том, что Персиваль на самом деле принц Джастин, не давала ему покоя.

— Кажется, я был здесь с Ведьмой, — неуверенно проговорил Персиваль.

Они притащили в лавку целых два корыта цветов. Софи заметила, что, когда они вернулись во второй раз, Майкл несколько раз провернул ручку над дверью. Должно быть, это для того, чтобы не пустить сюда Ведьму. Потом, само собой, надо было наделать гирлянд для праздника Середины лета. Это заняло кучу времени. Сначала Софи хотела бросить работу на Майкла с Персивалем, только Майкл очень уж увлекся заковыристыми вопросами, а Персиваль плел гирлянды страшно медленно. Софи понимала, почему Майкл так разволновался. Вид у Персиваля действительно был странный — словно бы он ждал чего-то с минуты на минуту. Софи даже задумалась, не находится ли он до сих пор под властью Ведьмы. Так что Софи пришлось плести гирлянды самой. Она отбросила все и всяческие мысли о том, что можно бы остаться и помочь Хоулу обороняться от Ведьмы. Чародей Хоул, которому по силам было сплести все гирлянды одним мановением руки, храпел так громко, что Софи было его слышно даже в лавке.

Гирлянды пришлось плести очень долго, и не успели они все доделать, как пора было уже и открывать лавку. Майкл принес им хлеба с медом, и они на ходу перекусывали, отражая натиск первых покупателей. И хотя день Середины лета, как это в обычае у праздников, в Маркет-Чиппинге выдался пасмурным и прохладным, полгорода, вырядившись в лучшие платья, нагрянуло в лавку покупать гирлянды и цветы. Как всегда, улицу заполонила толпа. Покупателей было так много, что Софи улизнула на лестницу и в кладовку лишь далеко за полдень. Неплохая выручка, думала она, увязывая в узелок свои старые одежки и кое-какую еду на дорогу. Этак Майклов запас в очаге вырастет вдесятеро.

— Что, пришла поболтать? — оживился Кальцифер.

— Сейчас, погоди, — буркнула Софи, направляясь к выходу с узелком за спиной. Ей не хотелось выслушивать от Кальцифера нотации по поводу договора. Она протянула руку к креслу, чтобы взять свою трость, и тут в дверь постучали. Софи застыла с вытянутой рукой, вопросительно глядя на Кальцифера.

— Дверь особняка, — ответил демон. — Плоть и кровь, совершенно безвредно.

Стук раздался снова. Вот так всегда, стоит собраться уходить, подумала Софи. Она повернула ручку вниз оранжевым и открыла дверь.

На аллее сразу за статуями стояла карета, запряженная парой лоснящихся лошадей. Софи разглядела ее за широкой спиной могучего лакея, производившего весь этот шум.

— Миссис Сашеверелл Смит с визитом к новым хозяевам! — провозгласил лакей.

Как некстати, рассердилась Софи. А все Хоул со своими новыми занавесками и гладенькой штукатуркой!

— Нас нет до… — начала было она. Но тут миссис Сашеверелл Смит отодвинула лакея в сторону и взбежала на крыльцо.

— Подождите в карете, Теобальд, — велела она лакею, складывая кружевной зонтик и проплывая мимо Софи.

Это была Фанни — Фанни, богатая и процветающая, в кремовом шелковом платье. На ней была кремовая шелковая шляпа с розами, которую Софи прекрасно помнила. Она помнила и то, как приговаривала, украшая шляпу: «Вы выйдете замуж за настоящего богача!» Судя по виду Фанни, именно это и произошло.

— Ах! — огляделась Фанни. — Должно быть, я ошиблась! Это ведь людская!

— Э… ммм… видите ли, сударыня, хозяева еще не переехали… — промямлила Софи, представив себе, что будет с Фанни, если она узнает, что их старая лавка прямо за кладовкой.

Фанни обернулась, увидела Софи и изменилась в лице.

— Софи! — воскликнула она. — Детка, детка, что с тобой сталось?! Тебе на вид лет девяносто! Ты болела, да? — И тут, к величайшему изумлению Софи, Фанни отбросила в сторону широкополую шляпу, кружевной зонтик и все изысканные манеры и с плачем прижала Софи к груди. — Я не знала, что и думать! — всхлипывала она. — Побежала к Марте, послала к Летти, и они тоже не знали! Вот глупышки, они поменялись местами, ты слышала? А про тебя никто ничегошеньки не знал! Я даже назначила вознаграждение… А ты, оказывается, здесь в простых служанках, а могла бы жить в роскоши в нашей с мистером Смитом усадьбе!

Софи обнаружила, что тоже плачет. Она отшвырнула узелок и усадила Фанни в кресло. Придвинув табурет, она села рядом с Фанни и взяла ее за руку. Теперь они обе и смеялись, и плакали. Они были так рады снова увидеться!

— Долгая история, — ответила Софи, когда Фанни в шестой раз спросила ее, что же с ней стряслось. — Когда я взглянула в зеркало и увидела, во что превратилась, у меня в голове все перемешалось, вот я и ушла…

— Ты переработала! — покаянно закивала Фанни. — Как я себя корила!

— Да нет, нет, — успокоила ее Софи. — И не надо за меня беспокоиться — я теперь живу у чародея Хоула, так он…

— У чародея Хоула?! — ужаснулась Фанни. — Злодей, негодяй! Это из-за него ты стала такая? Где он? Я его!!!

Она схватила кружевной зонтик и стала такой воинственной, что Софи пришлось силой усадить ее обратно.

Софи не стала думать, что сделает Хоул, если Фанни разбудит его, огрев зонтиком.

— Да нет же! — замотала она головой. — Хоул был ко мне очень добр! — И тут Софи поняла, что это истинная правда. Доброту свою Хоул выказывал странноватыми способами, однако, если принять в расчет то, как Софи его донимала, он был к ней по-настоящему добр.

— Но ведь говорят, что он ест женщин живьем! — воскликнула Фанни, пытаясь встать.

Софи пригнула разбушевавшийся зонтик.

— Нет, нет, не ест, — уговаривала она Фанни. — Как бы объяснить… Он совсем не злой! — При этих словах из очага послышалось шипение — Кальцифер глядел на происходящее с неподдельным интересом. — Не злой! — повторила Софи — и Фанни, и Кальциферу. — За все время, пока я здесь, он не сотворил ни одного злого заклятья! — И это тоже была правда!

— Придется мне тебе поверить, — вздохнула Фанни, откидываясь в кресле, — хотя я не сомневаюсь — если он так переменился, это твоя заслуга. У тебя свой подход, Софи. Ты прекращала Мартины истерики, когда я ничего не могла поделать. И я всегда говорила, что если Летти поступает своевольно только в половине случаев, а не во всех — это твоя заслуга! Но почему же ты не сказала мне, где ты, ласточка?

Софи поняла, что надо было это сделать. Она заразилась Мартиными представлениями о Фанни, приняла их сразу и безоговорочно, а ведь она, Софи, лучше понимала Фанни. Ей стало стыдно.

Фанни между тем не терпелось поведать Софи о мистере Сашеверелле Смите. Она завела долгий и увлекательный рассказ о том, как повстречала мистера Смита — и недели не прошло с тех пор, как Софи пропала. Она все говорила и говорила, а Софи смотрела на нее. Старость позволила ей взглянуть на Фанни совсем по-новому. Она видела перед собой молодую хорошенькую женщину, которой было в шляпной лавке так же скучно, как и юной Софи. Но Фанни никуда не могла подеваться и старалась, как могла, — и вела торговлю, и воспитывала трех девочек, — до самой смерти мистера Хаттера. А тогда она вдруг испугалась, что стала совсем как Софи — старухой, чья жизнь лишена смысла и даже подобия смысла.

— А когда ты пропала и передать лавку было уже некому, причин не продавать ее не осталось, — говорила Фанни, и тут в кладовке раздался топот.

В комнату ворвался Майкл с воплем: «Смотрите, кто пришел!» За руку он держал Марту.

Марта стала тоньше, волосы у нее посветлели, и вообще она была уже совсем как раньше. Она выпустила Майкла и бросилась к Софи, крича: «Что же ты мне не сказала!» — и стиснула ее в объятьях. Потом она обняла Фанни — словно никогда не говорила о ней никаких гадостей.

Но на этом все не кончилось.

Из кладовки следом за Мартой выбежали Летти и миссис Ферфакс — они вдвоем тащили какую-то огромную корзину, — а за ними появился Персиваль, настолько полный жизни, что Софи его таким и не видела никогда.

— Мы приехали с попутной повозкой на рассвете, — затараторила миссис Ферфакс, — и привезли… Ну и ну! Это же Фанни! — Она выпустила свою ручку корзины и побежала обнимать Фанни. Летти тоже бросила корзину и побежала обнимать Софи.

Было столько объятий, воплей и хохота, что Софи просто диву давалась, как это Хоул до сих пор не проснулся. Но храп был слышен даже сквозь весь этот гвалт. Сегодня же вечером ухожу, решила Софи. Она так радовалась встречам, что решила пока остаться.

Летти была влюблена в Персиваля по уши. Пока Майкл, оттащив корзину к столу, доставал оттуда холодную курицу, бутылки вина и медовые пудинги, Летти повисла на Персивале с видом собственницы, который не больно-то Софи нравился, и заставила его выложить все, что он помнит. Персиваль не возражал. Впрочем, Летти была так хороша, что винить его было не в чем.

— Пришел, понимаешь, и ну превращаться то в человека, то в разных собак, и все твердил, будто он меня знает, — обернулась Летти к Софи. — Я-то его в первый раз видела, но это не важно. — И она потрепала Персиваля по плечу, словно он все еще был псом.

— А принца Джастина ты видела? — спросила Софи.

— Конечно, — небрежно ответила Летти. — Только он был инкогнито, в зеленом мундире, но это был точно он. Такой, знаешь, учтивый, даже когда сердился за слабое заклятье поиска. Пришлось мне сделать ему целых два, и оба показали, что кудесник Салиман находится где-то между нами и Маркет-Чиппингом, а это неправда. А пока я их делала, он мне все время мешал — ехидно называл меня «прелестницей» и спрашивал и кто я такая, и сколько мне лет, и где живет моя родня… Вот нахал! Я еще тогда подумала, что чародей Хоул и то лучше!

Все толклись в комнате, ели курицу и потягивали вино. Кальцифер, судя по всему, смутился. Он превратился в зеленые искорки, и никто его даже не замечал. Софи хотела представить ему Летти. Она попыталась выманить его из-под поленьев.

— Это тот самый демон, который владеет частью жизни Хоула? — спросила Летти, с недоверием глядя на зеленые искорки.

Софи повернулась, чтобы заверить Летти, что Кальцифер самый настоящий, и увидела мисс Ангориан. Та стояла у двери с застенчивым и неуверенным видом.

— Ах, извините, пожалуйста, я, кажется, не вовремя, — сказала мисс Ангориан. — Мне хотелось бы поговорить с Хоуэллом…

Софи поднялась, не зная, что делать. Ей было стыдно при мысли о том, как она выставила мисс Ангориан за дверь. Это случилось только и исключительно потому, что Хоул ухаживал за мисс Ангориан, а Софи про это знала. Но разве Софи должна ее за это обожать?

Майкл снял с Софи всякую ответственность, встретив мисс Ангориан сияющей улыбкой и приветственным возгласом.

— Хоул прилег соснуть, — объяснил он. — Проходите, выпейте с нами, пока ждете его.

— Как мило с вашей стороны, — улыбнулась в ответ мисс Ангориан.

Однако было яснее ясного, что мисс Ангориан вовсе не рада. Она отказалась от вина и нервно бродила по комнате, покусывая куриную ножку. Все в комнате прекрасно знали и любили друг друга, а она была чужой. Да и Фанни ничуть не улучшила общую картину, когда прервала неумолчную беседу с миссис Ферфакс и воскликнула: «Какое необычное платье!»

Марта тоже не лучилась гостеприимством. Увидев, с какой сердечностью Майкл приветствует мисс Ангориан, она сделала все возможное для того, чтобы Майкл разговаривал только с ней самой или с Софи. А Летти просто не заметила мисс Ангориан — она пошла посидеть на лестнице с Персивалем.

Судя по всему, мисс Ангориан довольно быстро решила, что с нее хватит. Софи увидела, что она стоит у двери и пытается ее открыть. Она поспешила к незваной гостье, чувствуя себя страшно виноватой. Ведь чувства мисс Ангориан к Хоулу, наверное, очень сильны, раз она отважилась сюда прийти.

— Не уходите, пожалуйста, — попросила Софи. — Я пойду разбужу Хоула.

— Что вы, не надо, — возразила мисс Ангориан с вымученной улыбкой. — У меня выходной, и я охотно подожду его. Пожалуй, пойду пока погуляю. Тут душновато из-за этого забавного зеленого огня.

Софи показалось, что нет лучше способа избавиться от мисс Ангориан, не избавляясь от нее. Она вежливо открыла перед ней дверь. Почему-то — наверное, из-за оборонительных заклятий, за которыми Хоул велел Майклу приглядывать, — ручка сама собой повернулась вниз лиловым. Снаружи светило сквозь туман солнце и виднелись красно-фиолетовые заросли цветов.

— Ах какие роскошные рододендроны! — восхитилась мисс Ангориан самым что ни на есть низким и вибрирующим голосом. — Непременно нужно посмотреть! — И она поспешно спрыгнула на мокрую траву.

— Далеко на юго-восток не заходите, — предупредила ее Софи.

Замок медленно плыл куда-то вбок. Мисс Ангориан зарылась прелестным личиком в пучок белых цветов.

— Что вы, я вообще никуда не уйду, — пообещала она.

— Ой, мамочки! — ахнула Фанни, подойдя к Софи. — А где же моя карета?

Софи, как могла, все ей объяснила. Однако Фанни так разволновалась, что Софи пришлось повернуть ручку вниз оранжевым и продемонстрировать вид из особняка. В парке стало гораздо пасмурнее, а лакей Фанни и ее кучер сидели на крыше кареты, лопали колбасу и резались в карты. Только это смогло убедить Фанни, что карета не растворилась в небесах загадочным образом. Софи все пыталась объяснить ей, не веря собственным словам, как же замку удается быть в нескольких местах одновременно, и тут Кальцифер с оглушительным ревом взвился над поленьями.

— Хоул! — взвыл он, наполняя очаг синим пламенем. — Хоул! Хоуэлл Дженкинс, Ведьма нашла семью твоей сестры!

Наверху раздались два тяжких удара. Загрохотала дверь спальни Хоула, и Хоул вихрем пронесся по лестнице. Летти и Персиваль еле успели отскочить. При виде чародея Фанни тихонько вскрикнула. Волосы у Хоула были как копна сена, а глаза совсем красные.

— Нашла слабое место, чтоб ей пусто было! — прокричал он, проносясь по комнате. Черные рукава так и летели по ветру. — Как я этого боялся! Спасибо, Кальцифер! — И он отодвинул Фанни и распахнул дверь.

Софи уже ковыляла вверх по лестнице. Подглядывать нехорошо, но не могла же она не посмотреть, что там делается. И, ковыляя к окну в комнате Хоула, она слышала, что все остальные бегут за ней.

— Как здесь грязно! — воскликнула Фанни.

Софи поглядела в окно. В опрятном садике моросило. На качелях блестели капли. Рыжая грива Ведьмы тоже была вся в каплях. Ведьма стояла у качелей — высокая и властная, в алых одеждах, — стояла и манила, манила, манила к себе. К ней по траве плелась племянница Хоула Мари. Не то чтобы она шла по своей воле, но выбора у нее, кажется, не было. Следом за ней еще медленнее плелся племянник Хоула Нил, пялясь на Ведьму тяжелым-тяжелым взглядом. А за детьми шла сестра Хоула Меган. Софи видела, как машут ее руки и как ее рот открывается и закрывается. Меган явно пыталась сообщить Ведьме, что она о ней думает, только вот тоже покорно шла к ней.

На лужайку выбежал Хоул. Он не стал переколдовывать себе одежду. Он не задумался о том, что можно вообще что-нибудь наколдовать. Он просто несся прямо на Ведьму. Ведьма потянулась, чтобы схватить Мари, но Мари была еще далеко. Хоул первым добежал до Мари, отпихнул ее в сторону и бросился на Ведьму. И Ведьма кинулась бежать. Она бежала, словно кошка от собаки, промчалась через лужайку и перемахнула через аккуратную изгородь, пламенные одежды ее развевались, а Хоул несся за ней, как охотничий пес, и вот уже почти настиг ее. Красным размытым пятном исчезла она за изгородью, черным размытым пятном с развевающимися рукавами прыгнул за ней Хоул, и оба исчезли.

— Надеюсь, он ее догонит, — проговорила Марта. — Малышка плачет.

Внизу Меган обняла обоих детей и увела их в дом. Что сталось с Хоулом и Ведьмой, было непонятно. Летти, Персиваль, Марта и Майкл тоже отправились вниз. Фанни и миссис Ферфакс с отвращением пялились на грязь в комнате Хоула.

— Только погляди, сколько он тут пауков развел! — сморщилась миссис Ферфакс.

— А какие занавески пыльные! — поддакнула ей Фанни. — Слушай, Аннабель, а я видела в той кладовке, где мы проходили, какие-то веники…

— Пойдем возьмем, — закивала миссис Ферфакс. — Дай-ка я подколю тебе платье, Фанни, и все тут приберем. Не могу, когда комнаты такие запущенные!

Бедняга Хоул, подумала Софи. Он так любит своих паучков! И она поспешила вниз, соображая, как бы остановить Фанни и миссис Ферфакс.

— Софи! — окликнул снизу Майкл. — Мы хотим посмотреть особняк! Пойдете с нами?

Это был идеальный повод не допустить дам до уборки. Софи позвала Фанни и заковыляла еще поспешнее. Летти и Персиваль уже открывали дверь. Летти не слышала, как Софи объясняла Фанни устройство замка. К тому же было ясно, что Персиваль этого тоже не понимает. Софи увидела, что они по ошибке повернули ручку лиловым вниз. Не успела Софи доковылять до них, как дверь открылась.

На фоне цветов на пороге маячило Пугало.

— Закройте! — завизжала Софи. Она поняла, что произошло. Вчера вечером она действительно уговорила Пугало скакать вдесятеро быстрее, вот оно и доскакало почти до Болот. И попыталось пробиться в замок. Софи вспомнила, что снаружи была мисс Ангориан. Не лежит ли она где-нибудь в кустах в глубоком обмороке?

— Не надо… — пробормотала Софи.

Никто ее не слушал. Лицо Летти стало цвета платья Фанни, и она вцепилась в Марту. Персиваль застыл, вытаращив глаза, а Майкл кинулся ловить череп, который так стучал зубами, что едва не грохнулся со стола вместе с ближайшей бутылкой. Да и на гитару череп тоже загадочным образом подействовал. Она стала издавать долгие гулкие аккорды: нуммм харуммммм! Нумм харуммммм!

Кальцифер снова взвился до трубы.

— Оно разговаривает, — сказал он Софи. — Оно говорит, что никому ничего плохого не сделает. По-моему, это правда. Оно ждет, когда ты позволишь ему войти.

И точно — Пугало стояло на пороге. Оно не ломилось в замок, как раньше. И Кальцифер, должно быть, поверил ему. Он остановил замок. Софи посмотрела на репяную рожу и развевающиеся отрепья. Не такое уж это Пугало страшное. Когда-то оно пробудило в ней дружеские чувства. Софи даже пришло в голову, что Пугало послужило ей удобным предлогом остаться в замке, потому что на самом-то деле ей никуда не хотелось уходить. Теперь все это было не важно. Придется Софи все равно уйти, ведь Хоул предпочитает мисс Ангориан.

— Входите, пожалуйста, — не без хрипотцы пригласила она.

— Амммммг! — сказала гитара. Пугало одним боковым скачком пробралось в комнату. Оно остановилось и завертелось на ноге, словно бы что-то высматривая. Ворвавшиеся вместе с ним ароматы цветов не могли перебить его собственный запах пыли и гниющей репы.

Череп под рукой Майкла снова защелкал зубами. Пугало развернулось — очень радостно — и боком рухнуло на него. Майкл предпринял еще одну попытку спасти череп, а потом счел за лучшее убраться подобру-поздорову. Потому что стоило Пугалу рухнуть поперек стола, как с шипением полыхнул мощный магический разряд и череп вплавился в репяную башку Пугала. Он словно бы проник в репу и заполнил ее. На репе появилась очень серьезная заявка на топорно вырезанное лицо. Беда была в том, что обращено это лицо оказалось к спине Пугала. Пугало деревянно скрипнуло, неуверенно поднялось — и проворно развернулось всем туловищем так, что передняя его часть оказалась под топорным репяным лицом. А потом медленно опустило раскинутые руки по швам.

— Теперь могу говорить, — произнесло оно — несколько невнятно.

— Сейчас мне станет дурно, — провозгласила с лестницы Фанни.

— Ерунда, — заявила миссис Ферфакс, прячась у Фанни за спиной. — Это всего-навсего голем какого-то волшебника. Он делает, что ему велели и зачем послали. Они совершенно безобидны.

У Летти все равно был такой вид, словно она вот-вот упадет в обморок. А вот кто действительно упал в обморок, так это Персиваль. Он абсолютно тихо сполз на пол и свернулся там, будто уснул. Летти, несмотря на страх, кинулась к нему, но тут же отшатнулась, потому что Пугало снова прыгнуло и оказалось перед Персивалем.

— Это одна из тех частей, которые меня отправили искать, — сообщило оно по-прежнему с кашей во рту. Затем оно снова развернулось и оказалось лицом к лицу с Софи. — Должен вас поблагодарить. У меня пропал череп, и я просто выбился из сил, пока его разыскивал. Я бы навсегда остался в той изгороди, если бы вы своими словами не вдохнули в меня жизнь. — Оно крутанулось к миссис Ферфакс, а затем к Летти. — Благодарю вас обеих.

— Кто вас послал? Что вы должны сделать? — спросила Софи.

Пугало беспокойно завертелось.

— Нужно еще, — проговорило оно. — Некоторых частей не хватает.

Все ждали, что будет дальше, большинство оцепенело настолько, что потеряло дар речи, а Пугало все вертелось туда-сюда, как будто раздумывая.

— Не поняла, Персиваль — это часть чего? — спросила Софи.

— Пусть сначала соберется воедино, — оборвал ее Кальцифер. — Его никто не просил ничего рассказать, пока… — Тут он внезапно умолк и съежился так, что одни зеленые искорки остались. Майкл и Софи обменялись тревожными взглядами.

Заговорил новый голос — словно бы ниоткуда. Он был приглушенный и гулкий, словно из какого-то ящика, но все равно ошибиться было невозможно — говорила Болотная Ведьма.

— Майкл Фишер, — сказала она, — передайте вашему хозяину Хоулу, что он попался в мою ловушку. В моей твердыне на Болотах находится женщина по имени Лили Ангориан. Передайте ему, что я отпущу ее лишь в том случае, если он сам за ней придет. Вы все поняли, Майкл Фишер?

Пугало развернулось и скакнуло к открытой двери.

— Держите его! — закричал Майкл. — Не пускайте! Его, наверное, послала Ведьма, чтобы проникнуть к нам!

Глава 21

в которой при свидетелях заключается некий договор

Все кинулись за Пугалом. Софи бросилась в другую сторону — через кладовку в лавку, — прихватив на ходу свою трость.

— Все я виновата! — шептала она. — У меня просто талант все портить! Я же могла не выпускать мисс Ангориан! Надо было только быть с ней, бедняжкой, повежливее! Хоул мне столько прощал, но это простит не скоро!

Оказавшись в цветочной лавке, Софи выхватила из витрины семимильные сапоги и вывалила мальвы, розы и воду прямо на пол. Она отперла дверь лавки и выволокла мокрые сапоги на многолюдный тротуар.

— Извините, — твердила она разнообразным башмакам и развевающимся рукавам, случившимся у нее на пути. Она прищурилась на солнце, которое было не так-то просто разглядеть в сером облачном небе. — Ну-ка, ну-ка… Юго-восток… Туда… Извините, извините… — твердила она, выгораживая в толпе гуляк местечко для сапог. Наконец она поставила их носами в нужную сторону. Потом она сунула в них ноги и зашагала.

Вжих-вжих, вжих-вжих, вжих-вжих, вжих-вжих, вжих-вжих, вжих-вжих, вжих-вжих. Оказалось так же быстро и еще более расплывчато и головокружительно, чем в одном сапоге. Между длинными шагами Софи успевала кое-что заметить: особняк в дальнем конце Долины, проглядывающий меж деревьев, и карета Фанни у его дверей, папоротник на склоне холма, речка, сбегающая в зеленую Долину, та же речка, сбегающая в куда более просторную долину, та же долина, но такая просторная, что вдали сияла синева, а на горизонте высились башни — скорее всего Кингсбери, — равнина, сужающаяся к горам, гора, подсунувшая Софи под ногу такой уступ, что она споткнулась, несмотря на трость, и из-за этого оказалась на самом краю глубокого туманного ущелья, на дне которого виднелись вершины деревьев, и пришлось сделать еще шаг, чтобы не рухнуть туда.

И вот Софи приземлилась на желтую растрескавшуюся глину. Она уперлась в нее тростью и осмотрелась. За правым ее плечом в нескольких милях виднелась белая мгла, из-за которой едва виднелись горы, откуда она только что вжихнула. Подо мглой угадывалась полоса темной зелени. Софи кивнула. Хотя ходячий замок издалека видно не было, Софи была уверена, что под белой мглой скрываются цветы. Она сделала еще один осторожный шаг. Вжих. Стало ужасно жарко. Теперь сухая желтая глина окружала ее со всех сторон, сверкая от жара. Вокруг лежали валуны. Росли на глине лишь редкие унылые серые кусты. Горы казались тучами на горизонте.

— Ничего себе, во что Ведьма превратила Болота, — поразилась Софи. — Да, жить здесь не подарок.

Она сделала еще шаг. Ветер в лицо ничуть ее не освежил. Валуны и кусты остались прежними, но глина посерела, а горы совсем исчезли на фоне неба. Софи вгляделась в дрожащую серую муть впереди, надеясь увидеть что-нибудь хоть чуточку повыше валуна. Она сделала еще один шаг.

Стало горячо, как в печке. Зато в четверти мили впереди высилась странноватого вида башня, стоявшая на небольшом холмике посреди усеянной валунами равнины. Это невероятное строение было сплетено из витых башенок, которые сливались в одну большую, чуть покосившуюся на верхушке, словно узловатый старческий палец. Софи выбралась из сапог. Было слишком жарко, чтобы тащить на себе такой груз, поэтому она отправилась на разведку, вооружившись исключительно тростью.

Странноватая башня была сделана из той же желтой глины, что и остальные бывшие Болота. Сначала Софи показалось, будто это какой-то диковинный муравейник. Однако, подойдя поближе, она заметила, что выглядит башня так, словно какая-то сила сплавила в высокую узкую гору тысячи желтых зернистых цветочных горшков. Софи усмехнулась. Ходячий замок частенько казался ей слишком уж похожим на изнанку печной трубы. Это сооружение напомнило ей коллекцию колпаков на трубу. Наверняка строил его какой-нибудь огненный демон.

Когда Софи, задыхаясь, одолела подъем, она вдруг поняла — это же та самая Ведьмина твердыня! Из черного провала у основания вышли две маленькие оранжевые фигурки и остановились, поджидая ее. Софи узнала двух Ведьминых пажей. Софи ужасно запыхалась и взмокла, но все равно постаралась обратиться к ним как можно учтивее, чтобы показать — на них она зла не держит.

— Добрый день, — проговорила она.

Пажи от этого только надулись еще пуще. Один из них поклонился и вытянул руку, указывая на темный кривоватый проем между изогнутыми стопками цветочных горшков. Софи пожала плечами и пошла за ним внутрь. Второй паж последовал за ней. Само собой, стоило ей войти, как вход исчез. Софи снова пожала плечами. Разберусь, когда пойду назад, решила она.

Она поправила кружевную шаль, огладила тяжелые юбки и зашагала вперед. Было примерно так же, как если выйти за дверь замка, повернув ручку вниз черным. Мгновение пустоты сменилось тусклым светом. Свет исходил от танцевавших кругом языков зеленовато-желтого пламени — какого-то темноватого пламени, не дававшего ни тепла, ни света. Софи пыталась разглядеть его, но стоило ей повернуть голову, и пламя пропадало, танцуя где-то сбоку. Подумаешь! Опять какое-то колдовство, только и всего. Софи снова пожала плечами и шла себе за пажом, сворачивая то туда, то сюда и ныряя между тонкими колоннами того же горшечного вида, что и остальное сооружение.

Наконец пажи привели ее в центральную пещеру. Или это было просто свободное от колонн пространство. К тому времени Софи уже окончательно потеряла дорогу. Твердыня казалась ей громадной, хотя она подозревала, что все это чистой воды морок, как и замок. Ведьма стояла, поджидая ее. И Софи снова не поняла, откуда она это знает — не потому ли, что больше никого здесь быть не могло? Теперь Ведьма была невероятно высокой и тощей, а волосы у нее стали светлые и лежали на костлявом плече, заплетенные в тоненькую косицу. Платье на Ведьме было белое. Когда Софи шагнула к ней, поудобнее перехватив трость, Ведьма попятилась.

— Не сметь мне угрожать! — усталым ломким голосом крикнула она.

— Так отдайте мне мисс Ангориан, тогда и грозить не придется, — отвечала Софи. — Я заберу ее и уйду.

Ведьма снова попятилась, размахивая обеими руками. А пажи раздулись в оранжевые пузыри, взвились в воздух и поплыли к Софи.

— Убирайтесь, гады! — закричала Софи, отбиваясь тростью. На оранжевые пузыри ее трость должного впечатления не произвела. Они увернулись от нее, повертелись и юркнули Софи за спину.

Софи было подумала, будто перехитрила их, и тут оказалось, что они приклеили ее к горшечной колонне. Оранжевая липкая дрянь оплела ей ноги, когда она попыталась двинуться, и больно тянула за волосы.

— Лучше уж зеленая слизь! — сказала на это Софи. — Надеюсь, это не настоящие мальчики.

— Видимость, — кивнула Ведьма.

— Отпустите, — потребовала Софи.

— Нет, — улыбнулась Ведьма. Она отвернулась и, судя по всему, потеряла к Софи всякий интерес.

Софи стала бояться, что опять все испортила. С каждой секундой липкая дрянь становилась все более прочной и упругой. Стоило ей шелохнуться, и ее со страшной силой притягивало обратно к колонне.

— Где мисс Ангориан? — спросила она.

— Вам ее не найти, — отозвалась Ведьма. — Мы подождем Хоула.

— Он не придет, — возразила Софи. — У него хватит ума не прийти. Да и проклятье ваше еще не сбылось.

— Сбудется, — бледно улыбнулась Ведьма. — Ведь вы же пришли сюда, поддавшись на наш обман. Придется Хоулу для разнообразия поступить честно. — Она снова взмахнула рукой, на сей раз в сторону тусклого пламени, и вот меж двух колонн показалось нечто вроде трона — оно прокатилось по полу и остановилось перед Ведьмой. В нем сидел человек в зеленом мундире и сверкающих высоких сапогах. Софи сначала решила было, что он спит, свесив голову набок, и поэтому ее не видно. Но Ведьма снова взмахнула рукой. Человек выпрямился. Головы у него не было вовсе. Софи поняла, что глядит на останки принца Джастина.

— Будь я Фанни, — заметила Софи, — я бы пригрозила, что хлопнусь в обморок. А ну верните ему голову! Ну и видок у него — просто жуть!

— Я избавилась от обеих голов уже несколько месяцев назад, — произнесла Ведьма. — Череп кудесника Салимана я продала вместе с его гитарой. Голова принца Джастина шатается где-то вместе с прочими ненужными частями. Это тело — превосходное сочетание лучшего, что было в кудеснике Салимане и принце Джастине. Осталось раздобыть голову Хоула, и мы получим совершенное человеческое существо. Когда голова Хоула окажется в нашем распоряжении, мы создадим нового короля Ингарии, а я стану его королевой.

— Совсем спятили! — возмутилась Софи. — Еще чего придумали — играть в людей, будто в кубики! Да и не думаю, что от Хоуловой головы вам будет польза. Уж она-то найдет способ ловко увильнуть.

— Хоул сделает все, что мы велим, — с хитрой загадочной усмешкой сказала Ведьма. — Мы подчиним себе его огненного демона.

Софи обнаружила, что и вправду перепугалась. Теперь она была уверена, что уж точно опять все испортила.

— Где мисс Ангориан? — грозно спросила она, потрясая тростью.

Ведьме не понравилось, что Софи потрясает тростью. Она отшатнулась.

— Я очень устала, — проговорила она. — Вы, люди, постоянно расстраиваете мои планы. Сначала кудесник Салиман не желал идти на Болота, и мне пришлось проявить интерес к принцессе Валерии, чтобы король отправил его к нам. А когда Салиман пришел, то взял и вырастил тут деревья. Потом король чуть ли не год не отпускал принца Джастина искать Салимана, а когда этот идиот все-таки отправился на розыски, то зачем-то свернул на север, и мне пришлось применить все свое искусство, чтобы заманить его сюда. С Хоулом было еще больше хлопот. Один раз он сумел улизнуть. Мне пришлось даже прибегнуть к проклятью, чтобы одолеть его, а когда я выбивалась из сил, пытаясь вызнать о нем достаточно — ведь для создания действенного проклятья надо очень много знать о человеке, — вмешались вы — вы влезли в то, что осталось от мозгов Салимана, и снова причинили мне неудобства. А теперь мне удалось заманить вас сюда, а вы трясете посохом и спорите. Чтобы добиться нынешнего положения дел, мне пришлось тяжко потрудиться, и спорить со мной не надо. — Она повернулась и удалилась в сумрак.

Софи ошарашенно глядела вслед высокой белой фигуре среди тусклого пламени. От старости не уйдешь, подумала Софи. Она выжила из ума! Надо как-то освободиться и вызволить отсюда мисс Ангориан!

Тут Софи вспомнила, что оранжевой дряни ее трость нравилась не больше, чем Ведьме, перехватила трость за спиной и поводила туда-сюда там, где липкая дрянь прилипла к горшечной колонне.

— Отстань! — шептала она. — Отпусти!

Волосам было ужасно больно, зато в стороны полетели тягучие оранжевые нити. Софи еще усерднее заработала посохом.

Она уже высвободила голову и плечи, когда послышался глухой рокот. Бледные языки пламени затрепетали, а колонна за спиной у Софи содрогнулась. Взрывом вышибло часть стены, раздался грохот, словно с лестницы грянулась тысяча сервизов. В узкий зигзагообразный пролом хлынул ослепительный свет, и в зал ввалилась черная фигура. Софи обрадовалась было, что это Хоул. Но у силуэта оказалась только одна нога. Опять Пугало.

Ведьма издала яростный вопль и ринулась на Пугало, вытянув костлявые руки, и белесая косица так и плясала. Пугало бросилось на нее. Снова раздался чудовищный грохот, и обоих окутало магическое облако — вроде той тучи над Портхавеном, когда Хоул бился с Ведьмой. Облако клубилось, вздымаясь то там, то сям, и в пыльном воздухе слышались удары и вскрики. В волосах у Софи затрещали искорки. Облако, носившееся среди горшечных колонн, было от нее всего в нескольких ярдах. Пролом в стене тоже был совсем рядом. Софи пришло в голову, что на самом деле твердыня вовсе не такая уж огромная. Когда облако оказывалось между Софи и слепяще-белой дырой, оно начинало просвечивать, и Софи видела, как в его чреве бьются две тощие фигуры. Она глядела во все глаза, не забывая работать тростью.

Ей удалось высвободить почти все, кроме ног, когда облако в очередной раз с воем пронеслось против света. Софи увидела, как в пролом прыгает еще кто-то. На сей раз у этого кого-то были развевающиеся черные рукава. Это был Хоул. Софи ясно видела его силуэт — чародей застыл, скрестив руки на груди, и наблюдал за ходом битвы. Секунду казалось, что он намерен предоставить Ведьму и Пугало самим себе. Но тут взметнулись черные рукава — Хоул воздел руки. Перекрывая вопли и рокот, Хоул прокричал длинное непонятное слово, и послышался долгий раскат грома. И Пугало, и Ведьма содрогнулись. Меж горшечных колонн заметались звуки ударов, эхо разлетелось волнами, и с каждой волной уносилась вдаль частичка колдовского облака. Оно растворялось в шорохах и исчезало в мглистых вихрях. А когда облако превратилось в легчайшую белую дымку, высокая фигура с косицей пошатнулась. Казалось, что Ведьма складывается, как подзорная труба, что она становится все белее и тоньше. И вот наконец дымка рассеялась, и тогда Ведьма с легким стуком осыпалась на пол. Замерло еле слышное эхо, и Хоул с Пугалом взглянули друг на друга поверх груды костей.

Прекрасно, подумала Софи. Она отряхнула ноги от оранжевой дряни и зашагала к безголовой фигуре на троне. Фигура действовала ей на нервы.

— Нет, дружище, — сказал Хоул Пугалу. Пугало прыгнуло прямо в груду костей и стало распихивать их ногой. — Нет, сердца тут нет. Его получил ее огненный демон. Думаю, он уже давно одержал над ней верх. Как это печально, однако. — Глядя, как Софи снимает шаль и аккуратно обертывает ею безголовые плечи принца Джастина, Хоул добавил: — Кажется, то, что ты искал, здесь. И он направился к трону, а Пугало скакало рядом. — Как всегда! — бросил чародей Софи. — Я из кожи вон лезу, чтобы добраться сюда, а вы уж тут — мирно предаетесь уборке!

Софи взглянула на него. Как она и боялась, в ярчайшем черно-белом свете, лившемся сквозь пролом в стене, стало видно, что Хоул не стал бриться и даже не причесался. Глаза были по-прежнему красные, а черные рукава свисали лохмотьями. По правде говоря, чародей Хоул сейчас мало чем отличался от Пугала. Ой, мамочки, подумала Софи. Наверное, он очень сильно любит мисс Ангориан.

— Я пришла за мисс Ангориан, — объяснила она.

— А я-то думал, что уж если собрать все ваше семейство, это вас остановит! — скривился Хоул. — Так нет же!

Пугало прыгнуло прямо перед Софи.

— Меня послал кудесник Салиман, — сообщило оно невнятно. — Я оберегало от птиц его цветы у Болот, но Ведьма схватила его. Он вселил в меня всю оставшуюся магию, чтобы я позвало на помощь. Но к тому времени Ведьма уже растерзала его на части и хранила их в разных местах. Мне было очень трудно. Если бы вы своими словами не вдохнули в меня жизнь, у меня бы ничего не вышло.

Пугало отвечало на вопросы, которые задавала ему раньше Софи, пока они не выбежали из твердыни.

— Значит, когда принц Джастин заказывал заклятья поиска, они указывали на тебя, — сказала Софи. — А почему?

— На меня или на череп, — отвечало Пугало. — Потому что мы лучшие его части.

— А Персиваль, значит, сделан из кудесника Салимана и принца Джастина? — уточнила Софи. Летти это вряд ли обрадует.

Пугало снова кивнуло морщинистой репяной головой.

— Обе части сказали мне, что Ведьма уже рассталась со своим огненным демоном и что мне удастся победить ее, — продолжало оно. — Спасибо вам за то, что вы позволили мне скакать вдесятеро быстрее.

Хоул отодвинул его в сторону.

— Неси это тело в замок, — велел он. — Там я с вами разберусь. Нам с Софи надо вернуться, пока огненный демон не сумел прорвать мою оборону. — Он крепко обхватил Софи за костлявую талию. — Идемте. Где семимильные сапоги?

Софи уперлась:

— А мисс Ангориан?

— Так вы что, ничего не поняли? — удивился Хоул, подталкивая ее. — Мисс Ангориан и есть огненный демон! Если он проникнет в замок, Кальцифер его поймает и я тоже!

— Так я и знала, что все испорчу! — ахнула Софи, прижав руки к лицу. — Она… он был у нас уже два раза, а я… он ушел!

— Ничего себе! — взвыл Хоул. — Он что-нибудь трогал?

— Гитару, — закивала Софи.

— Тогда он еще там, — процедил Хоул. — Бежим! — Он потащил Софи к пролому в стене. — Давай за нами, только осторожно, — крикнул он Пугалу через плечо. — Мне придется поднять ветер! Некогда нам искать сапоги, — сказал он Софи, помогая ей перебраться на солнцепек через зазубренный край пролома. — Бежим. И вы извольте бежать и не останавливайтесь, иначе мне вас не дотащить.

Взметнулся ветер, сначала со свистом, потом с ревом, раскаленный, колючий, и серый песок закружился в мощном смерче, ринувшемся к горшечной твердыне. Хоул и Софи не бежали, а, скорее, шагали, только очень широко и плавно. Внизу пролетала каменистая земля. Кругом бушевали пыль и песок, они клубились высоко над головой и уносились назад. Было очень громко и ужасно неприятно, но бывшие Болота мало-помалу оставались позади.

— Кальцифер не виноват! — закричала Софи. — Я просила его не говорить!

— Да он бы и не стал! — завопил в ответ Хоул. — Так и знал, что он нипочем не выдаст сотоварища-демона! Кальцифер всегда был моим слабым местом!

— А я думала — Уэльс! — проорала Софи.

— Нет! Я сознательно сделал из него приманку! — проревел Хоул. — Я же понимал, что стоит ей туда сунуться — и я так рассвирепею, что сумею дать ей отпор! Надо было оставить ей лазейку, ясно? Принца Джастина можно было найти только так — использовать ее же проклятье для того, чтобы подобраться поближе к ней самой!

— Так вы и вправду собирались спасать принца Джастина?! — завизжала Софи. — Так чего вы притворялись, будто увиливаете?! Чтобы обмануть Ведьму?

— Ничего подобного! — прогремел Хоул. — Просто я трус! И если уж я хотел пойти на этот ужас, надо было убедить самого себя, что не стану этого делать!

Ай, подумала Софи. Он же говорит честно и по доброй воле! И ветер нас подгоняет! Сбылся последний кусочек проклятья!

Горячий вихрь едва не сшиб ее наземь, а Хоул больно вцепился ей в бок.

— Не останавливайтесь! — рявкнул Хоул. — На такой скорости вы расшибетесь!

Софи перевела дух и заставила ноги работать. Теперь ей было прекрасно видно горы и зеленую полосочку под ними — заросли цветов. Хотя перед глазами бурлил желтый песок, горы росли, а зеленая полоса неслась навстречу, пока не стала высотой с изгородь.

— У меня все места слабые! — крикнул Хоул. — Я рассчитывал, что Салиман жив! А когда оказалось, что от него остался всего лишь Персиваль, я со страху пошел и надрался! А тут еще вы сыграли Ведьме на руку!

— Я старшая! — верещала Софи. — Я неудачница!

— Чушь собачья! — проревел Хоул. — Вы просто все время так думаете! — Он замедлил шаг. Пыль тучами взвивалась вокруг. Софи слышала, что цветущие кусты совсем рядом, потому что до нее доносились свист и шелест песка в листьях. Хоул и Софи с такой силой вломились в кусты, что Хоулу пришлось вильнуть и вместе с Софи промчаться над озерцом, едва касаясь воды.

— И вообще вы слишком добросердечны! — добавил он, перекрывая плеск воды и шелест песка по листьям белых кувшинок. — Я-то надеялся, вы так взревнуете, что и на милю не подпустите демона к замку!

Они приземлились на туманный бережок и пробежались по нему. Кусты по обеим сторонам зеленой лужайки трещали и прогибались, а в смерч за их спиной засасывало лепестки и мелких птичек. По лужайке навстречу Хоулу и Софи медленно плыл замок, а ветер сносил дым из башен. Хоул ловко затормозил, распахнул дверь и ворвался внутрь, таща за собой Софи.

— Майкл! — крикнул он.

— Это не я впустил Пугало! — виновато промямлил Майкл.

На первый взгляд все было как раньше. Софи ужасно удивилась, когда сообразила, что не было ее всего несколько минут. Кто-то выволок из-под лестницы ее кровать, и на ней лежал Персиваль — все еще в обмороке. Вокруг кровати толклись Летти, Марта и Майкл. Сверху до Софи доносились голоса миссис Ферфакс и Фанни вперемежку со зловещими шорохами и глухими ударами, красноречиво свидетельствовавшими о том, что Хоуловым паучкам приходится туго.

Хоул отпустил Софи и кинулся к гитаре. Не успел он ее коснуться, как раздалось громкое мелодичное «дзынннь!». Струны лопнули. Хоула осыпало щепками. Ему пришлось отпрянуть, прикрыв лицо изодранным рукавом.

И тут у очага внезапно возникла мисс Ангориан. Она улыбалась. Хоул оказался прав. Она наверняка все это время просидела в гитаре, дожидаясь подходящего момента.

— Твоя Ведьма погибла, — сказал ей Хоул.

— Ах какая жалость! — беспечно ответила мисс Ангориан. — Теперь я смогу заполучить другого человека, получше. Проклятье исполнилось. Наконец-то мне можно забрать твое сердце. — И она нагнулась и вытащила Кальцифера из очага. Кальцифер с перепуганным видом трепыхался над ее сжатым кулаком. — Не двигаться, — предостерегла она собравшихся.

Никто и не осмеливался. Хоул застыл смирнее всех.

— Помогите, — слабым голосом пискнул Кальцифер.

— Никто тебе не поможет, — проговорила мисс Ангориан. — Это ты поможешь мне поработить нового человека. Смотри-ка. Стоит мне чуточку сжать руку… — И кулак с Кальцифером сжался так, что косточки стали бледно-желтые.

Хоул и Кальцифер разом вскрикнули. Кальцифер отчаянно забился. Лицо у Хоула почернело, и он рухнул на пол, словно срубленное дерево, и лежал без чувств, как Персиваль. Софи показалось, что он не дышит.

Мисс Ангориан очень удивилась. Она уставилась на Хоула.

— Прикидывается, — произнесла она.

— Да нет же! — взвизгнул Кальцифер, изгибаясь дрожащей спиралью. — У него ведь нежное сердце! Отпусти!

Софи медленно и осторожно подняла трость. На этот раз она успела обдумать свои действия.

— Трость, — шепнула она. — Ударь мисс Ангориан, но больше никого не задень.

И она взмахнула тростью и со всей силы хряснула по кулаку мисс Ангориан.

Мисс Ангориан испустила скрежещущее шипение, словно сырое полено в костре, и уронила Кальцифера. Бедняга Кальцифер беспомощно завертелся по полу, испуская языки пламени на плитку и сипло пища от ужаса. Мисс Ангориан подняла ногу, примериваясь на него наступить. Софи пришлось отпустить трость и кинуться спасать Кальцифера. И тут, к ее изумлению, трость снова ударила мисс Ангориан, и снова, и снова, и снова. Ну еще бы, подумала Софи. Она же вдохнула жизнь в эту трость. Ей об этом сказала миссис Пентстеммон.

Мисс Ангориан шипела и шаталась. Софи выпрямилась с Кальцифером в руках и увидела, что трость вовсю колотит мисс Ангориан и дымится от жара огненного демона. Кальцифер, наоборот, оказался не очень-то горячим. От страха он побелел, как молоко. Софи чувствовала, как в ее пальцах слабенько бьется темный комок сердца Хоула. Ведь это же сердце Хоула было у нее в руках. Он отдал его Кальциферу по условиям договора, чтобы Кальцифер мог жить, как все люди. Хорошо, положим, чародею и вправду стало жалко Кальцифера, но все-таки какая глупость!

Тут по лестницам с метлами наготове сбежали Фанни и миссис Ферфакс. При виде их мисс Ангориан, кажется, поняла, что проиграла. Она метнулась к двери, а трость Софи парила над ней, и лупила ее, и лупила…

— Держите ее! — закричала Софи. — Не выпускайте ее отсюда! Перекройте выходы!

Все немедленно повиновались. Миссис Ферфакс загородила собой дверь в кладовку, вскинув метлу наперевес. Фанни встала на лестнице. Летти прыгнула к двери во двор, а Марта заняла пост у ванной. Майкл бросился к двери замка. Но тут вскочил с постели Персиваль и тоже помчался к двери. Он был белее белого, и глаза у него были закрыты, но бежал он даже быстрее Майкла. И первым оказался у двери — и распахнул ее.

Кальцифер был совершенно беспомощен, и замок остановился. Мисс Ангориан увидела застывшие в дымке кусты и метнулась к выходу с нечеловеческой скоростью. Но не успела она добраться до порога, как в двери показалось Пугало, которое несло на плечах безголового принца Джастина, укутанного кружевной шалью Софи. Пугало раскинуло деревянные руки поперек двери, перегородив путь. Мисс Ангориан отшатнулась.

Колотившая ее палка загорелась. Ее металлический наконечник раскалился докрасна. Софи понимала, что долго трости не продержаться. К счастью, мисс Ангориан трость надоела настолько, что она схватила Майкла и заслонилась им. Трости было сказано Майкла не бить. Она зависла в воздухе, горя, как факел. Марта подбежала к мисс Ангориан и попыталась оттащить Майкла. Трости пришлось и от нее держаться подальше. У Софи, как обычно, ничего хорошего не вышло.

Времени не оставалось.

— Кальцифер, — сказала Софи, — мне придется расторгнуть твой договор. Ты от этого умрешь, да?

— Если бы его расторгнул кто-то другой, умер бы, — хрипло ответил Кальцифер. — Потому-то я тебя и попросил. Сразу понял, что ты можешь вселять жизнь словами. Гляди, что сталось с Пугалом и черепом.

— Тогда живи еще тысячу лет! — воскликнула Софи и горячо-горячо пожелала, чтобы это исполнилось, а то вдруг просто слов недостаточно. Она очень волновалась.

Софи взялась за Кальцифера и бережно сняла его с темного комка — как засохшую почку со стебля. Кальцифер вывернулся из ее пальцев и голубой слезинкой взмыл над ее плечом.

— Как мне легко! — удивился он. И тут его осенило, что, собственно, случилось. — Свобода! — закричал Кальцифер, ринулся в трубу и исчез. — Свобода! — услышала Софи, и голос Кальцифера затих вдали: демон взлетел по трубе в небо над шляпной лавкой.

Софи повернулась к Хоулу и двинулась к нему с едва живым комком в руках. Она чувствовала себя неуверенно. Надо было сделать все как надо, а откуда ей знать, как именно надо?

— Ну вот, — произнесла она.

Опустившись на колени рядом с Хоулом, она осторожно положила темный комок ему на грудь, немного слева, там, где у нее самой болело, когда сердце подводило ее, и подтолкнула комок.

— Полезай внутрь, — велела она. — Полезай внутрь и работай!

Она толкнула раз, другой, третий. Сердце начало погружаться и билось все сильнее и сильнее. Софи старалась не обращать внимания на вспышки пламени и треск у двери и все толкала и толкала. Волосы ужасно ей мешали. Они падали ей на глаза золотистыми прядями, но Софи не обращала внимания и на это.

И тут сердце подалось. Как только оно скрылось в груди Хоула, он вздрогнул всем телом и перевернулся лицом вниз.

— Адское пламя! — глухо пожаловался он. — Ну у меня и похмелье!

— Да нет, просто ты головой об пол стукнулся, — отозвалась Софи.

Хоул с трудом встал на четвереньки.

— Надо бежать, — прохрипел он. — Надо спасать эту дурочку Софи.

— Да тут я! — И Софи крепко тряхнула его за плечо. — Только мисс Ангориан тоже тут! Вставай, сделай с ней что-нибудь! Быстро!

Трость уже вся полыхала. У Марты затлели волосы. А до мисс Ангориан дошло, что Пугало может загореться легче легкого. Она ловко уворачивалась от трости, чтобы направить ее к порогу.

Ну все как всегда, пронеслось в голове у Софи. Опять я не подумала!

Хоулу было довольно одного взгляда. Он поспешно поднялся, вытянул руку и произнес фразу, слова которой потонули в раскатах грома. С потолка полетела штукатурка. Все содрогнулось. И тут трость исчезла, а Хоул шагнул назад. В руках у него виднелось что-то твердое, черное, небольшое. Что-то вроде куска угля, только вот формой оно было точь-в-точь как то, что Софи вложила Хоулу в грудь. Мисс Ангориан зашипела, словно залитый костер, и умоляюще протянула руки.

— Боюсь, не выйдет, — проговорил Хоул. — Кончилось твое время. Похоже, ты собиралась раздобыть себе новое сердце. Хотела похитить мое и убить Кальцифера, да? — Он сложил ладони лодочкой и сомкнул их. Старое сердце Ведьмы рассыпалось в черный песок, в сажу, в ничто. И пока прах сыпался к ногам Хоула, мисс Ангориан бледнела и выцветала. Когда Хоул разнял руки, в них ничего не было. И у двери тоже ничего не было.

Но произошло не только это. В тот миг, когда не стало мисс Ангориан, Пугало тоже исчезло. Если бы Софи осмелилась взглянуть в сторону порога, она бы увидела двух высоких красавцев, улыбавшихся друг другу. У одного было грубоватое лицо и рыжая шевелюра. У другого, в зеленом мундире, черты лица были мягкие, а на эполетах болталась дамская кружевная шаль.

Но Софи этого не видела, потому что она глядела на Хоула. А Хоул глядел на нее.

— Серый тебе совершенно не идет, — заметил Хоул. — Я так сразу подумал, еще когда в первый раз тебя увидел.

— Кальцифер улетел, — сказала Софи. — Мне пришлось расторгнуть ваш договор.

Взор Хоула слегка затуманился, а потом он улыбнулся:

— Мы оба на это надеялись. Никому из нас не хотелось докатиться до такой жизни, как у Ведьмы с мисс Ангориан. Послушай, такой цвет — он что, называется рыжеватый?

— Красное золото, — отвечала Софи. Ей было ясно, что Хоул не больно-то изменился, снова обретя сердце, разве что глаза стали поярче — больше похожи на живые глаза и меньше — на стеклянные шарики. — Натуральный, между прочим, — добавила она, — не то что у некоторых.

Никогда не мог понять, чего все так носятся с этой натуральностью, — вздернул подбородок Хоул, и Софи поняла, что он не изменился вовсе.

Если бы Софи была в силах обратить внимание на то, что происходит вокруг, она бы увидела, как принц Джастин и кудесник Салиман пожимают друг другу руки и радостно хлопают друг друга по спине.

— Мне, пожалуй, следует вернуться к моему венценосному брату, — сказал принц Джастин. Обознавшись, он направился к Фанни и отвесил ей глубокий учтивый поклон. — Имею ли я честь обращаться к хозяйке этого дома? — поинтересовался он.

— Э… гм… нет, — смутилась Фанни, пряча метлу за спину. — Хозяйка этого дома — Софи.

— Или скоро ею станет, — лучась благосклонностью, вставила миссис Ферфакс.

А Хоул тем временем говорил Софи:

— А я все думал, та ли ты прелесть, с которой я столкнулся в Майский праздник. Чего ты тогда так испугалась?

Если бы Софи смотрела по сторонам, она бы увидела, как кудесник Салиман направляется к Летти. Кудесник Салиман, ставший наконец самим собой, был, судя по всему, даже своенравнее Летти. Летти беспокойно глядела в нависшее над ней грубоватое лицо.

— Кажется, про тебя помнил принц Джастин, а не я, — сказал Салиман.

— Да-да, отлично, — закивала Летти. — Это была ошибка, и…

— Ничего себе ошибка! возмутился Салиман. — Не согласитесь ли вы, сударыня, стать по меньшей мере моей ученицей?

При этих словах Летти густо покраснела и не знала, что и сказать.

Софи считала, что Летти сама разберется. У нее тоже было с чем разбираться.

— Похоже, придется нам теперь жить долго и счастливо и умереть в один день, — говорил Хоул, и Софи знала, что говорит он искренне. Софи понимала, что долгая и счастливая жизнь с чародеем Хоулом наверняка окажется куда насыщеннее, чем сулит концовка любой сказки, но твердо решила попробовать. — Это будет просто-таки головокружительно, — добавил Хоул.

— Ты станешь меня эксплуатировать, — ответила Софи.

— А ты за это порежешь в клочки все мои костюмы, — улыбнулся Хоул.

Если бы Хоул и Софи были способны обращать внимание на окружающих, они бы заметили, что и принц Джастин, и кудесник Салиман, и миссис Ферфакс пытаются докричаться до Хоула, Фанни, Летти и Марта тянут за рукава Софи, а Майкл дергает Хоула за камзол.

— В жизни не видела, чтобы заклинание силы использовали так элегантно! — щебетала миссис Ферфакс. — Мне самой было никак не сообразить, что поделать с этой тварью. Всегда говорила, что…

— Софи, — домогалась Летти, — мне нужен твой совет!

— Чародей Хоул, — со смехом говорил кудесник Салиман, — примите мои извинения за то, что я так часто примеривался вас цапнуть! Если бы не чрезвычайные обстоятельства, мне бы и в голову не пришло кусать земляка!

— Софи, этот господин, кажется, принц! — твердила Фанни.

— Сударь, — кланялся принц Джастин, — полагаю, это вам я обязан спасением от Ведьмы…

— Софи, — подпрыгивала Марта, — Софи, ты слышишь? Ты расколдовалась!

Но Софи и Хоул держались за руки и сияли, и сияли, и сияли, не в силах остановиться.

— Отстаньте от меня, — бросил Хоул. — Я все делал за деньги.

— Врешь! — сказала Софи.

— Говорю вам, — кричал Майкл, — Кальцифер вернулся!

Вот на это Хоул таки обратил внимание, и Софи тоже. Они посмотрели в очаг, где среди поленьев и вправду сверкало знакомое голубое лицо.

— Тебя никто не заставлял, синяя ты морда, — улыбнулся Хоул.

— А мне тут нравится, тем более что сидеть на месте я больше не обязан, — ответил Кальцифер. — К тому же в Маркет-Чиппинге дождик.

Воздушный замок

(роман)

Жил да был в далекой южной стране юноша по имени Абдулла. Он торговал на базаре коврами, но больше всего на свете любил строить воздушные замки, грезить о чудесах и мечтать о женитьбе на прекрасной принцессе. Но не успел Абдулла и впрямь обзавестись волшебным ковром-самолетом и познакомиться с самой что ни на есть настоящей принцессой, как спокойная жизнь кончилась: прелестную Цветок-в-Ночи тут же похитил ужасный ифрит. И начались захватывающие приключения…

Вскоре Абдулла волей-неволей выяснил, что воздушные замки бывают более чем реальны, а люди (и не только люди), которые встречаются тебе в странствиях, — вовсе и не те, кем кажутся на первый взгляд!

Глава 1

в которой Абдулла приобретает ковер

Далеко к югу от Ингарийских земель, в Султанатах Рашпухта, в городе Занзибе жил да был юный торговец коврами по имени Абдулла. Был он небогат, как это часто случается с торговцами. Отец его, разочаровавшись в сыне, отписал ему по завещанию ровно столько денег, чтобы хватило на скромную палатку в северо-западном уголке Базара и на кое-какой товар. Остаток отцовских денежек и великолепная ковровая лавка в самом центре Базара отошли к родне первой жены отца.

Никто не позаботился объяснить Абдулле, почему, собственно, отец в нем разочаровался. Каким-то образом это было связано с пророчеством, полученным при рождении Абдуллы. Выяснять подробности Абдулле было лень. Вместо этого с ранних лет он принялся мечтать о том, что бы это могло быть. В мечтах Абдулла видел себя потерявшимся сыном владетельного князя — из чего, само собой, неопровержимо следовало, что его отец на самом деле не был его отцом. Подобные мечты — почти всегда самые что ни на есть воздушные замки, и Абдулла прекрасно это понимал. Все кругом твердили, что он вылитый отец. Глядя в зеркало, он видел несомненно красивого молодого человека с узким ястребиным лицом и вспоминал, что как две капли воды похож на портрет отца в юности — с той лишь разницей, что у отца к тому времени уже были роскошные усы, а Абдулла по сю пору ежеутренне соскребал с верхней губы шесть волосков, не теряя надежды, что вскоре число их увеличится.

К несчастью, все кругом твердили еще и о том, что характер Абдулла унаследовал от матушки — второй жены отца. Она была женщина робкая и мечтательная и разочаровала все семейство. Абдуллу это особенно не тревожило. Жизнь торговца коврами предоставляет относительно мало возможностей проявить отвагу, и это в общем и целом Абдуллу устраивало. Палатка у него была малюсенькая, но расположена оказалась удачно — недалеко от Западных кварталов, где в громадных домах, окруженных прекрасными садами, жили богачи. И, что еще лучше, именно с этой стороны на Базар обычно заходили ковроделы, которые прибывали в Занзиб через пустыню на севере. Обычно и ковроделы, и богачи направлялись в солидные заведения в центре Базара, однако у палатки юного торговца коврами они останавливались на удивление часто, особенно если упомянутый юный торговец кидался им наперерез, с невероятно изысканной учтивостью предлагая им сделки и скидки.

Поэтому Абдулле нередко удавалось перекупать наилучшие ковры, пока их никто не видел, и выгодно их продавать. В свободное от купли-продажи время он посиживал в палатке и строил воздушные замки, что ему страшно нравилось. По правде говоря, жизнь Абдуллы омрачала лишь родня первой жены отца, неизменно навещавшая юного торговца раз в месяц, чтобы поставить на вид всевозможные недочеты.

— Ты пускаешь на ветер всю прибыль! — вскричал в один судьбоносный день сын брата первой жены отца Абдуллы Хаким (которого Абдулла недолюбливал).

Абдулла терпеливо объяснил, что если ему случается получить прибыль, то на эти деньги он обычно покупает хороший ковер. Так что, поскольку он вкладывает всю прибыль в товар, товар этот становится все лучше и лучше. На жизнь ему хватает. К тому же, как сказал он отцовской родне, больше ему и не нужно — ведь он не женат.

— Так женись! — вскричала сестра первой жены отца Абдуллы Фатима (которую Абдулла недолюбливал еще сильнее). — Я уже говорила и снова скажу — молодому человеку вроде тебя и в твоем возрасте положено иметь не меньше двух жен! — И так как просто высказаться на этот счет Фатиме было недостаточно, она провозгласила, что на сей раз она лично займется поисками жен для Абдуллы, отчего Абдулла содрогнулся с макушки до пят.

— И чем более ценный у тебя товар, тем скорее тебя ограбят, а еще, чего доброго, пожар может приключиться, и всему конец, — ты об этом думал? — проворчал сын дяди первой жены отца Абдуллы Ассиф (этого человека Абдулла ненавидел сильнее, чем первых двух, вместе взятых).

Абдулла заверил Ассифа, что всегда спит в палатке и предельно осторожно обращается со светильниками. На что все три родича первой жены его отца покачали головами, поцокали языками и удалились. Обыкновенно это означало, что они оставили его в покое на ближайший месяц. Абдулла вздохнул с облегчением и погрузился обратно в свои мечты.

К этому времени мечты были продуманы в мельчайших подробностях. В них Абдулла был сыном властительного князя, который жил в далекой восточной стране, такой далекой, что в Занзибе не подозревали о ее существовании. Но в два года Абдуллу похитил свирепый разбойник по имени Кабул Акба. У Кабула Акбы был крючковатый нос, похожий на клюв хищной птицы, а в ноздре он носил золотое кольцо. На поясе у него висела инкрустированная серебром кобура с пистолетом, которым он грозил Абдулле, а в тюрбане пламенел алый камень, придававший своему владельцу нечеловеческое могущество. Абдулла так перепугался, что убежал в пустыню, где его и нашел тот человек, которого он теперь считает своим отцом. Мечты не учитывали тот неоспоримый факт, что отец Абдуллы в жизни не бывал в пустыне: он постоянно твердил, что все, кто отваживается выйти за пределы Занзиба, определенно не в своем уме. Тем не менее Абдулла отчетливо представлял себе каждый кошмарный дюйм этого пути — и как ему было жарко, и как пересохло во рту, и как болели ноги, пока он не набрел на доброго торговца коврами. И дворец, откуда его похитили, он видел до последней черточки: и тронный зал с колоннами, вымощенный зеленым порфиром, и женскую половину, и кухни — все несказанно богатое. На крыше дворца было семь куполов, крытых чеканным золотом.

Однако с течением времени мечты сосредоточились в основном на принцессе, с которой Абдуллу обручили еще при рождении. Она была не менее знатного рода, чем сам Абдулла, и за годы его отсутствия выросла поразительной красавицей с правильными чертами лица и огромными темными глазами с поволокой. Жила она во дворце, таком же роскошном, как и дворец Абдуллы. Идти к нему надо было по аллее, уставленной статуями небожителей, а вход располагался за чередой семи беломраморных двориков, в каждом из которых бил фонтан — чем дальше, тем дороже и великолепней, начиная с хризолитового и кончая платиновым с изумрудами.

Но в тот день Абдулла вдруг понял, что все это его не очень устраивает. Это чувство часто возникало у него после визитов родни первой жены отца. Ему пришло в голову, что у приличного дворца должны быть великолепные сады. Сады Абдулла любил, хотя почти ничего о них не знал. В основном его впечатления основывались на занзибских парках, где газоны были повытоптаны, а цветы немногочисленны, — там Абдулла проводил обеденный час, когда мог себе позволить заплатить соседу, одноглазому Джамалу, чтобы тот присмотрел за палаткой. У Джамала была жаровня, и за медяк-другой он привязывал перед входом в палатку Абдуллы своего пса. Абдулла понимал, что выдумать подобающий сад он не в состоянии, но, поскольку все, что угодно, было лучше, чем думать о двух женах, которых приискивала ему Фатима, он углубился в колышущуюся зелень и благоуханные закоулки садов своей принцессы.

Впрочем, углубиться ему не дали. Не успел Абдулла войти во вкус, как его вернул к действительности высокий грязный человек с потертым ковром.

— Покупаешь ли ковры на продажу, о потомок великого рода? — спросил незнакомец, коротко поклонившись.

Для того, кто хочет продать ковер в Занзибе, где продавцы и покупатели обращаются друг к другу как можно учтивей и цветистей, манеры этого человека были удручающе сухи. Правда, Абдулла и без этого был раздосадован — ведь его мечты рассыпались в прах под напором реальной жизни.

— Так оно и есть, о король пустыни. Не желаешь ли заключить сделку с таким ничтожным торговцем, как твой покорный слуга?

— Сделку, о владыка склада циновок? — переспросил незнакомец.

«Циновок?!» — ахнул про себя Абдулла. Это было оскорбление. Среди ковров и гобеленов, выставленных перед палаткой Абдуллы, было редчайшее стеганое покрывало с растительным орнаментом из самой Ингарии — или Очинстана, как называли эту страну в Занзибе, — а внутри нашлось бы по меньшей мере два ковра, из Инхико и из Фарктана, которыми и сам Султан не побрезговал бы украсить какие-нибудь небольшие комнаты в своем дворце. Но высказать это вслух Абдулла, конечно, не мог. Занзибские правила хорошего тона не позволяют хвалить самого себя. Вместо этого Абдулла отвесил прохладный поклон.

— Буду безмерно счастлив, если моя убогая палатка с ее непритязательными скудными запасами окажется тебе по душе, о адамант среди странников, — сказал он и критически смерил взглядом пропыленный плащ незнакомца, ржавую серьгу у него в ноздре и потрепанное головное покрывало.

— Они более чем непритязательны, о великий продавец напольных покрытий, — согласился незнакомец. Он взмахнул потертым ковром в сторону Джамала, который в синих клубах рыбного дыма жарил кальмаров. — Неужели достойная всяческого уважения деятельность твоего соседа не оказывает влияния на твои склады, сообщая им стойкий аромат осьминога? — поинтересовался он.

Абдулла внутренне так вскипел от ярости, что вынужден был с подобострастным видом сложить ладони, чтобы скрыть ее. О подобных вещах говорить не принято. А легкий запах кальмаров не повредил бы, пожалуй, той тряпке, которую пытается продать незнакомец, подумал Абдулла, оглядывая бурый вытертый коврик в руках собеседника.

— Твой покорный слуга прилежно окуривает внутренность своей палатки дорогими благовониями, о князь мудрости, — произнес он. — Быть может, достославная чувствительность княжеского носа все же позволит ничтожному торговцу продемонстрировать свой товар?

— А как же, о лилия среди скумбрий, — скривился незнакомец. — Иначе зачем я тут столько торчу?

Пришлось Абдулле раздвинуть занавески и пригласить незнакомца в палатку. Там он зажег светильник, свисавший с центрального шеста, а принюхавшись, решил, что благовония на этого человека тратить не стоит. В палатке и так достаточно сильно пахло вчерашней вербеной.

— Какую же драгоценность ты намерен развернуть пред моими недостойными глазами? — недоверчиво спросил он.

— Вот эту, о скупщик сокровищ! — отвечал человек и хитроумным движением руки ловко разостлал ковер по полу.

Абдулла тоже так умел. Торговцам коврами подобные фокусы известны. Поэтому потрясен он не был. Он спрятал руки в рукава, словно вышколенный раб, и осмотрел товар. Ковер был небольшой. В развернутом виде он казался еще более потертым, чем представлялось Абдулле поначалу, хотя узоры выглядели необычно — или выглядели бы, не будь они так выношены. К тому же ковер был страшно грязный, а края обтрепаны.

— Увы, за эту многоцветнейшую из циновок бедный купец способен выложить лишь три медяка, — заключил Абдулла. — Таковы предельные возможности моего тощего кошелька. Времена нынче трудные, о властитель множества верблюдов. Приемлема ли такая цена?

— Я прошу ПЯТЬСОТ, — объявил незнакомец.

— Пятьсот чего? — уточнил Абдулла.

— ЗОЛОТЫХ, — добавил незнакомец.

— Повелитель всех пустынных разбойников расположен шутить? — спросил Абдулла. — Или, по его мнению, в моей скромной палатке нет ничего, кроме запаха жареных кальмаров, и он предпочтет удалиться и найти более состоятельного покупателя?

— Да нет, пожалуй, — отвечал незнакомец. — Хотя, если тебе неинтересно, я, пожалуй, пойду, о сосед салаки. Само собой, ковер этот волшебный.

Подобное Абдулла уже слыхивал. Он поклонился, прижав к груди спрятанные в рукавах руки.

— Говорят, будто ковры обладают многочисленными и разнообразными достоинствами, — согласился он. — Каковы же удивительные свойства этой циновки, по мнению поэта песков? Приветствует ли она обладателя при возвращении в шатер? Приносит ли она мир домашнему очагу? Или, возможно, — сказал он, многозначительно потрогав обтрепанный край носком туфли, — она обладает свойством никогда не стареть?

— Этот ковер летает, — сообщил незнакомец. — Он летит туда, куда велит владелец, о скуднейший из скудных умов.

Абдулла поднял взгляд на мрачное лицо незнакомца, на котором пустыня проложила глубокие морщины. Из-за усмешки морщины стали еще глубже. Абдулла понял, что этот человек не нравится ему даже больше, чем сын дяди первой жены отца.

— Тебе придется убедить этого недоверчивого негоцианта в правдивости своих слов, — проговорил он. — Сначала мы подвергнем ковер соответствующему испытанию, а уж потом, о лучший из лукавцев, можно будет подумать о сделке.

— Охотно, — сказал высокий незнакомец и шагнул на ковер.

В этот миг у жаровни по соседству произошло одно из обыкновенных недоразумений. Наверное, уличные мальчишки опять примерились стянуть кальмаров. Так или иначе, пес Джамала загавкал, разные люди, и в их числе Джамал, завопили, а грохот сковородок и шипенье горячего жира заглушили и то и другое.

Торговля в Занзибе — стиль жизни. Абдулла не позволил себе ни на миг отвлечься от незнакомца с его ковром. Не исключено, что этот человек подкупил Джамала специально для того, чтобы отвлечь Абдуллу. Он упоминал Джамала достаточно часто, словно не забывал о нем. Абдулла не сводил глаз с высокой фигуры и особенно с грязных ног на ковре. Однако уголок глаза он все же приберег для лица незнакомца и увидел, что губы у него движутся. Чуткие уши Абдуллы уловили слова «два фута вверх», несмотря на гомон по соседству. За тем, как ковер плавно взмыл с пола и замер на уровне коленей Абдуллы, так что поношенное головное покрывало незнакомца едва не коснулось потолка палатки, Абдулла наблюдал еще более внимательно. Он тщательно исследовал ковер с изнанки на предмет потайных веревок. Он пошарил в воздухе — не приделаны ли искусно к потолку какие-нибудь шнуры. Он взялся за светильник и покачал его из стороны в сторону, чтобы посветить и на ковер, и под него.

Пока Абдулла производил проверку, незнакомец стоял на ковре, скрестив руки на груди и укрепив на лице усмешку.

— Видишь? — спросил он. — Удовлетворен ли наидотошнейший из неверов? Стою я в воздухе или нет?

Ему приходилось кричать. Снаружи оглушительно галдели.

Абдулле пришлось признать, что ковер, по всей видимости, действительно висит в воздухе и никаких потайных механизмов в нем не имеется.

— Почти удовлетворен! — крикнул он в ответ. — В продолжение представления тебе придется сойти на пол, а мне — полетать на твоем ковре!

— Зачем? — нахмурился незнакомец. — Что прочие твои чувства могут добавить к свидетельству глаз, о саламандра сомнений?

— А вдруг этот ковер приучен к твоему голосу? — возопил Абдулла. — Как некоторые собаки!

Пес Джамала заливался снаружи, так что эта мысль пришла Абдулле в голову сама собою. Пес Джамала кусал всякого, кто прикасался к нему, кроме самого Джамала.

Незнакомец вздохнул.

— Вниз, — велел он, и ковер мягко спланировал на пол. Незнакомец сошел с него и с поклоном кивнул на ковер Абдулле. — Он в твоем распоряжении, проверяй, о падишах прижимистости.

Абдулла с некоторым волнением ступил на ковер.

— Поднимись на два фута, — приказал он — или скорее проревел.

Судя по воплям, теперь к жаровне Джамала сбежалась Городская Стража. Стражники бряцали оружием и громогласно требовали, чтобы им немедленно все объяснили.

Ковер Абдуллу послушался. Он взмыл на два фута так стремительно, что у Абдуллы екнуло в животе. Абдулла поспешно сел. Сидеть на ковре было невероятно удобно. Он был как очень туго натянутый гамак.

— Мой прискорбно медлительный ум склоняется к доверию, — признался он незнакомцу. — Так сколько ты просишь, о образец щедрости? Двести серебром?

— Пятьсот золотых, — поправил его незнакомец. — Вели ковру спуститься, и мы все обсудим.

— Вниз, и ляг на пол, — приказал Абдулла ковру, и ковер так и поступил, лишив Абдуллу последних подозрений, что-де незнакомец успел что-то пробормотать, когда Абдулла в первый раз встал на ковер, и его слова заглушил гомон по соседству. Абдулла вскочил на ноги, и торговля началась.

— В моем кошельке лишь сто пятьдесят золотых, — поведал он, — и то если я вытрясу его и еще пошарю по швам.

— Что ж, тогда достань другой кошелек или даже пошарь под тюфяком, — отвечал незнакомец, — ибо предел моей щедрости — четыреста девяносто пять золотых, а дешевле я ковер не продам даже при крайней нужде.

— Что ж, я могу достать еще сорок пять золотых из подметки моей левой туфли, — продолжал Абдулла, — и это жалкие последыши моего былого богатства, которые я берег на случай исключительных обстоятельств…

— Посмотри в правой туфле, — посоветовал незнакомец. — Четыреста пятьдесят.

И так далее. Час спустя незнакомец покинул палатку с двумястами десятью золотыми, сделав Абдуллу счастливым владельцем самого что ни на есть настоящего — пусть и вытертого — ковра-самолета. Абдулле по-прежнему не верилось. Он не мог представить себе, чтобы кто угодно, даже пустынник-аскет, расстался с настоящим ковром-самолетом, пусть и истрепанным, меньше чем за четыре сотни золотых. Такая полезная вещь — лучше верблюда, ведь кормить ковер не нужно, — а цена хорошему верблюду четыреста пятьдесят, и никак не меньше!

Здесь таился подвох. Абдулла слышал про один такой трюк. Обычно его проделывали с конями или собаками. Приходит некто и поразительно дешево продает доверчивому крестьянину или же охотнику поистине замечательное животное, объясняя, что оказался на грани голодной смерти. Обрадованный крестьянин (или же охотник) на ночь помещает коня на конюшню (или же пса на псарню). К утру животное сбегает, поскольку его научили выскальзывать из уздечки (или же ошейника), и к вечеру следующего дня возвращается к хозяину. Абдулле подумалось, что послушный ковер можно научить чему-то подобному. Поэтому, прежде чем покинуть палатку, Абдулла тщательно обернул ковер вокруг одного из шестов, подпиравших потолок, и обмотал его целым клубком бечевки, концы которой привязал к железному колышку в углу.

— Теперь не сбежишь, — сказал он ковру и отправился поглядеть, что там с жаровней.

У жаровни было тихо и прибрано. Джамал сидел за прилавком, скорбно обнимая пса.

— Что случилось? — спросил Абдулла.

— Негодные мальчишки раскидали всех кальмаров, — пожаловался Джамал. — Все, что наготовил на целый день, — в грязи, затоптано, пропало!

Абдулла был так доволен покупкой, что дал Джамалу две серебряные монетки на новых кальмаров. Джамал разрыдался от благодарности и обнял Абдуллу. Его пес не только не стал кусать Абдуллу, но даже лизнул ему руку. Абдулла заулыбался. Жизнь была прекрасна. Посвистывая, он отправился вкусно поужинать, а пес остался сторожить палатку.

А когда вечер залил алым светом купола и минареты Занзиба, Абдулла вернулся, по-прежнему посвистывая, полный надежд продать ковер самому Султану за неимоверную цену. Ковер был на месте. А не лучше ли будет найти подход к великому визирю, думал Абдулла, умываясь. А не пожелает ли визирь преподнести ковер Султану в подарок? Тогда можно будет запросить еще больше… При мысли о том, каким дорогим стал ковер, Абдулла снова заволновался, поскольку вспомнил о конях, подученных убегать из конюшен. Переодеваясь в ночную рубашку, Абдулла так и видел, как ковер выворачивается из пут и улетает прочь. Ковер был старый, вытертый и гибкий. Выучка у него наверняка хорошая. Ему ничего не стоит выскользнуть из-под бечевки. А даже если он и не сможет выскользнуть, все равно Абдулле теперь не уснуть до рассвета.

В конце концов Абдулла осторожно разрезал бечевку и расстелил ковер на кипе самых дорогих циновок, которая всегда служила ему постелью. Затем Абдулла натянул ночной колпак — без этого было нельзя, ведь ночью со стороны пустыни дул холодный ветер и по палатке гуляли сквозняки, — укрылся одеялом, задул светильник и уснул.

Глава 2

в которой Абдуллу принимают за юную даму

Он проснулся и обнаружил, что лежит на пригорке — по-прежнему на ковре — в таком прекрасном саду, что ничего подобного он и вообразить не мог.

Абдулла был уверен, что это сон. Вот он, сад, который Абдулла пытался представить себе как раз тогда, когда ему помешал незнакомец с ковром. Луна здесь была почти полная и плыла в небесах, заливая густым, как белила, светом сотни ароматных крошечных цветов в траве вокруг ковра. На деревьях висели круглые желтые фонари, рассеивая густые черные тени, оставленные лунным светом. Абдулла решил, что это очень правильное решение. В смешении желтого и белого сияния за лужайкой, на которой лежал Абдулла, был прекрасно виден густой плющ, увивающий изящные колонны галереи, а откуда-то издалека доносилось журчание невидимой воды.

Журчание навевало такую небесную прохладу, что Абдулла поднялся и отправился искать источник, для чего пришлось пройти по галерее, где лицо ему ласкали звездчатые цветы, белоснежные и сверкающие в лунном свете, а громадные колокольчики дурманили его нежнейшим из ароматов. Абдулла погладил огромную упругую лилию и двинулся в дивную долину чайных роз. Такой прекрасный сон снился ему впервые.

За густыми, похожими на папоротники кустами, усеянными росой, Абдулла обнаружил источник — оказалось, что это скромный мраморный фонтан посреди другой лужайки, залитой светом гирлянд из фонариков, развешанных по кустам, отчего струйки воды казались чудесными золотыми и серебряными полумесяцами. Абдулла в восторге кинулся к фонтану.

Лишь одного не хватало ему для полного счастья, и, как бывает в самых прекрасных снах, оно сразу и нашлось. По лужайке навстречу Абдулле шла, мягко ступая по густой траве босыми ножками, невозможно прелестная девушка. Воздушные одеяния позволяли заметить, что она стройна, но вовсе не худа — в точности как принцесса, о которой мечтал Абдулла. Когда девушка приблизилась, Абдулла увидел, что личико у нее не такое правильное и овальное, каким должно было быть лицо его принцессы, а в огромных темных глазах не было и следа поволоки. Напротив, они смотрели на него с живым интересом. Абдулла поспешно внес в свои мечты соответствующие поправки, поскольку девушка была очень, очень красива. А когда она заговорила, ее голос отвечал всем его мечтаниям — он был легок и весел, словно журчание фонтана, но одновременно решителен и тверд.

— Ты что, новая разновидность служанки? — спросила девушка.

Абдулла подумал, что в снах часто задают странные вопросы.

— Нет, о шедевр моего воображения, — ответил он. — Знай же — я потерянный сын чужеземного князя…

— А, — кивнула она. — Тогда другое дело. Значит ли это, что ты не такая же женщина, как я?

Абдулла в некотором изумлении уставился на девушку своей мечты.

— Я не женщина! — воскликнул он.

— Правда? — усомнилась она. — На тебе платье.

Абдулла опустил взгляд и обнаружил, что, как часто бывает во сне, на нем действительно ночная рубашка.

— Это такое чужеземное одеяние, — поспешно сказал он. — Моя родина очень далеко отсюда. Заверяю тебя, я мужчина.

— Нет, — возразила девушка. — Не может быть. Ты совсем иначе выглядишь. Мужчины вдвое толще тебя в обхвате, а на животе у них жир, который называется брюшком. Лица у них сплошь покрыты седыми волосами, а на голове гладкая блестящая кожа. А у тебя на голове волосы, как у меня, а на лице их почти нет. — Когда же Абдулла не без возмущения коснулся шести волосков на верхней губе, девушка спросила: — Может быть, у тебя под шапкой тоже голая кожа?

— Разумеется нет! — воскликнул Абдулла, гордившийся своей густой волнистой шевелюрой. Он поднял руку и стянул с головы то, что оказалось ночным колпаком.

— А, — сказала девушка. Личико у нее стало озадаченное. — У тебя волосы почти такие же красивые, как и у меня. Не понимаю.

— Кажется, я тоже, — признался Абдулла. — А не вышло ли случайно так, что ты видела слишком мало мужчин?

— Конечно мало, — отвечала девушка. — Как же можно! Разумеется, из мужчин я видела только отца! Но видела я его столько раз, что знаю, о чем говорю!

— А… разве, ты никогда не выходила из дому? — растерянно спросил Абдулла.

Она рассмеялась:

— Но я же сейчас не в доме! Это мой ночной сад. Отец велел разбить его, чтобы солнце не погубило мою красоту.

— Я хотел сказать — в город, на людей посмотреть? — поправился Абдулла.

— Честно говоря, пока нет, — сказала красавица. Эта мысль, по всей видимости, ее тревожила, — во всяком случае, девушка отвернулась и присела на край фонтана. Снова взглянув на Абдуллу, она продолжила: — Отец говорит, что когда я выйду замуж, то смогу иногда выходить в город, если, конечно, муж не будет против, только это будет другой город. Отец хочет выдать меня за принца из Очинстана. А до тех пор, само собой, мне нельзя покидать эти стены.

Абдулла слышал, что некоторые занзибские богачи держат своих дочерей — и даже жен — будто в темницах и запрещают им покидать дворцы. Ему частенько приходило в голову, что было бы неплохо, если бы кто-нибудь так упрятал Фатиму, сестру первой жены его отца. Однако сейчас, в этом прекрасном сне, ему казалось, что обычай этот совершенно возмутителен и бесчестен по отношению к такой прелестной девушке. Ничего себе — она даже не знает, как выглядит нормальный молодой мужчина!

— Извини, что спрашиваю, но разве очинстанский принц не староват для тебя и не страшноват с виду? — осторожно поинтересовался он.

— Ну, — с явным сомнением протянула девушка, — отец говорит, что принц сейчас в самом расцвете сил, как и он сам. Но я полагаю, все дело в звериной природе мужчин. Отец говорит, что если какой-нибудь мужчина увидит меня прежде, чем я покажусь принцу, то сразу влюбится и похитит меня, а это, естественно, нарушит все отцовские планы. Отец говорит, все мужчины — звери. Ты зверь?

— Ни в малейшей степени! — возмутился Абдулла.

— Так я и думала, — кивнула девушка и озабоченно посмотрела на него. — Мне тоже не кажется, что ты зверь. И это представляется мне дополнительным аргументом в пользу того, что на самом деле ты не мужчина. — Видимо, девушка принадлежала к тем людям, кто, раз измыслив теорию, от нее не отступается. Подумав с минутку, она спросила: — А не могло получиться так, что твое семейство по каким-то причинам взрастило тебя в неведении относительно твоей истинной природы?

Абдулла едва не воскликнул: «На себя посмотри!» — но, поскольку это было бы вопиющей неучтивостью, он просто мотнул головой, с умилением думая, как это любезно с ее стороны — тревожиться о нем и как эта тревога красит ее прелестное личико.

— Вероятно, это как-то связано с твоим чужеземным происхождением, — предположила она и похлопала по бортику фонтана рядом с собой. — Присядь и расскажи мне, откуда ты родом.

— Сначала назови мне свое имя, — попросил Абдулла.

— Оно довольно глупое, — смутилась девушка. — Меня зовут Цветок-в-Ночи.

Абдулла подумал, что для девушки его мечты ничего лучше и придумать нельзя. Он с обожанием взглянул на нее.

— А меня — Абдулла, — сказал он.

— Надо же, — возмущенно воскликнула Цветок-в-Ночи, — тебе даже дали мужское имя! Сядь же и все мне расскажи.

Абдулла присел на мраморный бортик рядом с ней и подумал, что сон его необычайно правдоподобен. Камень был холодный. Брызги из фонтана намочили ему рубашку, а сладкий аромат розовой воды, исходивший от Цветка-в-Ночи, весьма реалистично мешался с благоуханием садовых цветов. Но это был сон, а следовательно, мечты Абдуллы здесь становились самой настоящей правдой. Поэтому Абдулла рассказал девушке и о дворце, в котором жил, когда был принцем, и о том, как его похитил Кабул Акба, и о том, как ему удалось сбежать в пустыню, где его нашел торговец коврами.

Цветок-в-Ночи слушала его, затаив дыхание.

— Ужасно! Невероятно! — воскликнула она наконец. — А не мог ли твой отец, чтобы обмануть тебя, вступить в сговор с разбойниками?

Несмотря на то что это был всего лишь сон, Абдулле все отчетливее казалось, что он добивается сочувствия девушки нечестными путями. Он согласился, что отец мог и подкупить Кабула Акбу, и сменил тему.

— Вернемся же к твоему отцу и его планам, — предложил он. — Думается мне, выйдет несколько неловко, если тебе придется стать женой этого очинстанского принца, так и не повидав других мужчин и не имея возможности ни с кем его сравнить. Как же ты узнаешь, любишь ты его или нет?

— Да, ты прав, — кивнула она. — Меня это тоже очень тревожит.

— Так вот что я тебе скажу, — воодушевился Абдулла. — А что, если я вернусь сюда завтра ночью и принесу тебе столько портретов мужчин, сколько сумею разыскать? Это поможет тебе выработать некоторое представление о мужчинах в целом и впоследствии составить мнение об очинстанском принце. — Сон это был или не сон, а между тем Абдулла ничуточки не сомневался, что завтра вернется сюда. А портреты — удобный предлог.

Цветок-в-Ночи обдумала его предложение, обхватив колени и с сомнением покачиваясь взад-вперед. Абдулла так и видел, как перед ее внутренним взором шествуют шеренги лысых толстяков с седыми бородами.

— Уверяю тебя, мужчины бывают самых разных видов и размеров, — заверил он ее.

— Что ж, в таком случае это окажется весьма поучительно, — согласилась Цветок-в-Ночи. — По крайней мере, у меня будет предлог снова с тобой увидеться. Мне нечасто приходилось видеть таких симпатичных людей, как ты.

Это преисполнило Абдуллу еще большей решимости вернуться сюда завтра. Он сказал себе, что было бы нечестно оставлять бедную девушку прозябать в таком невежестве.

— И я про тебя тоже так думаю, — смутился он.

При этих словах Цветок-в-Ночи, к его величайшему огорчению, поднялась, чтобы уйти.

— Мне пора возвращаться домой, — объявила она. — Первый визит длится не более получаса, а мы с тобой разговаривали наверняка вдвое дольше. Но теперь мы знакомы, и в следующий раз можешь пробыть здесь по меньшей мере два часа.

— Спасибо, обязательно, — пролепетал Абдулла.

Она улыбнулась и растаяла, словно сон, удалившись за фонтан и за два пышнейших цветущих куста.

И тогда и лунный свет, и сад, и ароматы потускнели и поблекли. Абдулле осталось только побрести восвояси. И вот на обратном пути, на залитом луной пригорке, он обнаружил ковер. Абдулла совсем забыл о нем. Но раз уж ковер тоже оказался во сне, Абдулла прилег на него и задремал.

Проснулся он несколько часов спустя от яркого дневного света, хлынувшего сквозь щели его палатки. Витавшие в воздухе запахи позавчерашних благовоний показались ему дешевыми и душными. Да и вся палатка была теперь затхлой, душной и дешевой. К тому же у Абдуллы заболело ухо, потому что ночной колпак у него свалился. Однако, как заметил Абдулла, шаря там и тут в поисках колпака, ковер никуда не делся. Абдулла по-прежнему на нем лежал. Это было единственное светлое пятно в его скучной и бессмысленной жизни.

Тут Джамал, преисполнившийся благодарности за две вчерашние монетки, крикнул снаружи, что приготовил завтрак на двоих. Абдулла с радостью раздвинул занавески у входа. Вдали пели петухи. Небо было голубое и сверкающее, и лучи ослепительного сияния, пробившись в палатку, пронзали голубую пыль и дым старых благовоний. Даже при таком ярком свете найти колпак Абдулле не удалось. Жизнь стала еще мрачнее.

— Скажи, случалось ли тебе по временам чувствовать необъяснимую печаль? — спросил он Джамала, когда они уселись, скрестив ноги, позавтракать на солнышке.

Джамал нежно потчевал пса кусочком глазированной булочки.

— Если бы не ты, я был бы печален сегодня, — сказал он. — Сдается мне, кто-то подкупил этих мерзких воришек, чтобы они стащили у меня кальмаров. Так ловко у них все получилось! И мало того — Стража меня оштрафовала. Я говорил тебе? Друг мой, думаю, у меня появились враги.

Хотя это подтвердило подозрения Абдуллы относительно продавшего ковер незнакомца, но ничего не прояснило.

— Быть может, — предположил он, — тебе следует внимательнее приглядеться, кого кусает твой пес?

— Нет-нет! — воспротивился Джамал. — Я — убежденный противник насилия. Если пес решит искусать все человечество, кроме меня самого, я не стану ему препятствовать.

После завтрака Абдулла еще немного поискал колпак. Колпак попросту исчез. Абдулла попытался вспомнить, когда же он на самом деле надевал его в последний раз. Это было накануне вечером, когда Абдулла думал о том, как бы продать ковер великому визирю. После этого ему приснился сон. Во сне на нем был колпак. Абдулла помнил, как снял его, чтобы похвастаться Цветку-в-Ночи (какое прелестное имя!) шевелюрой. С тех пор, насколько он мог вспомнить, колпак был у него в руке, пока он не присел рядом с красавицей на краешек фонтана. Затем Абдулла рассказывал ей о том, как его похитил Кабул Акба, и при этом, как ему ясно помнилось, размахивал обеими руками, а значит, колпака в них не было. Во сне предметы часто исчезают, это Абдулла знал, однако все свидетельствовало о том, что он уронил колпак, когда садился на край фонтана. Неужели он оставил его валяться на траве? Но тогда…

Абдулла окаменел, стоя посреди палатки и глядя на солнечные лучи, в которых, вот странность, не было больше видно уродливых следов пыли и старых благовоний. Нет — теперь это были золотые ломти небес.

— Так это был не сон! — воскликнул Абдулла.

Дурное настроение как рукой сняло. Даже дышать стало легче.

— Это была правда! — добавил он.

И повернулся, чтобы задумчиво поглядеть на ковер-самолет. Он ведь тоже был во сне. А это значит…

— Выходит, пока я спал, ты перенес меня в сад какого-то богача! — сказал Абдулла ковру. — Должно быть, я заговорил во сне и велел тебе это сделать. Скорее всего. Я думал о садах. Так ты куда ценнее, чем я считал!

Глава 3

в которой Цветок-в-Ночи узнает кое-что важное

Абдулла снова аккуратно привязал ковер к шесту и отправился на Базар, где и отыскал лавку самого искусного из промышлявших там разнообразных художников.

После положенных вступительных церемоний, в ходе которых Абдулла назвал художника королем кисти и кудесником красок, а художник горячо возражал, уподобив Абдуллу зефиру среди заказчиков, а его глаза — алмазу среди глаз, Абдулла перешел к делу:

— Мне нужны портреты всех мужчин, которые вам встречались, — всех видов и размеров. Нарисуй мне царей и нищих, купцов и ремесленников, толстых и худых, молодых и старых, красивых и уродливых, а также ничем не примечательных. Если кого-то из них ты не видел, прошу тебя выдумать их, о падишах палитры. А если воображение твое подведет тебя, в чем я сильно сомневаюсь, о халиф среди художников, что ж — обрати взор свой на площадь, гляди и рисуй!

Абдулла взмахнул рукой в сторону буйно бурлящей толпы покупателей на Базаре. Он едва не прослезился, поняв, что Цветок-в-Ночи никогда, никогда не видела столь заурядного зрелища.

Художник с сомнением провел рукою по клочковатой бороде.

— Разумеется, о благородный почитатель мужественности, с этим я справлюсь без труда, — произнес он. — Но не соблаговолит ли рубин рассудительности сообщить этому ничтожному рисовальщику, зачем ему понадобились все эти мужские портреты?

— А для чего малахит мольберта желает это знать? — спросил Абдулла, несколько смутившись.

— Само собой, патриарх покупателей поймет этого скрюченного червя, если тот скажет, что должен выбрать материал для работы, — отвечал художник. На самом-то деле ему просто было любопытно, зачем понадобился такой странный заказ. — Стану ли я писать маслом по холсту либо дереву, или рисовать пером по бумаге либо пергаменту, или даже создавать фреску на стене — зависит от того, как поборнику правдоподобия угодно поступить с этими портретами.

— А! На бумаге, пожалуйста, — поспешно сказал Абдулла. Ему вовсе не хотелось распространяться о встрече с Цветком-в-Ночи. Ему было ясно, что ее отец наверняка человек очень богатый и станет возражать, если юный торговец коврами покажет его дочери других мужчин, помимо очинстанского принца. — Эти портреты — для одного калеки, который ни разу в жизни не покидал дома.

— Тогда ты еще и магараджа милосердия, — рассудил художник и согласился нарисовать портреты за поразительно низкую цену. — Нет, нет, о избранник судьбы, не надо меня благодарить, — отмахнулся он, когда Абдулла попытался выразить свою признательность. — Причин у меня три. Во-первых, у меня хранится множество портретов, которые я делал для собственного удовольствия, и нечестно было бы просить с тебя плату за них — ведь я бы все равно их нарисовал. Во-вторых, твое задание вдесятеро увлекательней моей обычной работы, заключающейся в рисовании портретов юных дам, их женихов, коней или верблюдов, причем так, чтобы вне зависимости от истинного положения дел выходили они красиво, или в изображении выводков чумазых детишек, чьи родители желают, чтобы они выглядели сущими ангелами, — и снова вне зависимости от истинного положения дел. А в-третьих, сдается мне, ты безумен, о благороднейший из покупателей, а сыграть на этом — значит навлечь на себя невезенье.

Почти немедленно по всему Базару разнеслась весть, что юный Абдулла, торговец коврами, утратил рассудок и покупает все портреты, какие ему ни предложат.

Для Абдуллы это оказалось весьма некстати. Остаток дня его постоянно отрывали от дел разнообразные личности с длинными цветистыми речами о портрете бабушки, с которым они вынуждены расстаться только под бременем крайней нужды, или о красочном изображении любимого бегового верблюда самого Султана, случайно свалившемся с повозки, или о медальоне с портретом обожаемой сестрицы. У Абдуллы ушла уйма времени на то, чтобы выпроводить их вон, однако в нескольких случаях он все-таки приобрел портреты — само собой, портреты мужчин. Разумеется, из-за этого народ только прибывал.

— Только сегодня! Мое предложение действительно только сегодня до заката! — заявил наконец Абдулла собравшейся толпе. — Пусть всякий, у кого на продажу найдется изображение мужчины, придет ко мне за час до заката, и я куплю картину. Но только в этом случае!

Это позволило Абдулле отвоевать несколько спокойных часов, которые он отвел на опыты с ковром. Он уже засомневался, верно ли решил, будто его визит в сад не был просто сном. Ведь ковер не двигался. Разумеется, сразу после завтрака Абдулла снова испытал его, попросив подняться на два фута — чтобы удостовериться в его послушании. Но ковер остался на полу. Вернувшись из палатки художника, Абдулла еще раз испытал его, но ковер его воле не повиновался.

— Наверное, я дурно обращался с тобой, — сказал Абдулла ковру. — Ты остался верен мне и не улетел, несмотря на мои подозрения, а я в благодарность привязал тебя к шесту. Станет ли тебе лучше, друг мой, если я положу тебя на пол? Я угадал?

Он оставил ковер на полу, но тот все равно не полетел. Ковер ничем не отличался от любой старой циновки.

Абдулла подумал еще — в промежутке между наплывами разных людей, надоедавших ему с портретами. К нему снова вернулись подозрения относительно незнакомца, продавшего ковер, и страшного шума, который разразился у жаровни Джамала как раз тогда, когда незнакомец повелел ковру лететь. Абдулла припомнил, что видел, как оба раза губы незнакомца двигались, но расслышал далеко не все слова.

— Так вот в чем дело! — закричал Абдулла, стукнув кулаком в ладонь. — Перед тем как ковер полетит, надо сказать волшебное слово, а этот человек утаил его от меня по собственным соображениям — вне всякого сомнения, злонамеренным. Вот негодяй! А во сне я, должно быть, это самое слово и произнес.

Абдулла кинулся в дальний угол палатки и вытащил потрепанный словарь, которым пользовался в школе. Затем, встав на ковер, он закричал:

— «Абажур»! Взлети, пожалуйста!

Ничего не произошло — ни тогда, ни после всех слов, начинавшихся на А. Абдулла упрямо перешел к Б и, когда это не помогло, двинулся дальше и прочел весь словарь. Поскольку то и дело Абдулле мешали продавцы портретов, времени у него ушло порядочно. Тем не менее к вечеру он добрался до «ящура», а ковер даже не шелохнулся.

— Значит, это слово вымышленное или на иностранном языке! — воскликнул Абдулла, обливаясь потом. Приходилось поверить в это — или решить, что Цветок-в-Ночи была всего лишь сном. Но даже если она существовала на самом деле, шансы на то, чтобы заставить ковер отнести его к ней, улетучивались с каждой минутой. Абдулла стоял на ковре, выдавливая из себя всевозможные диковинные звуки и все известные ему иностранные слова, а ковер по-прежнему не совершал ничего похожего на движения.

За час до заката Абдуллу снова отвлекли — снаружи скопилась огромная толпа с рулонами и большими плоскими пакетами. Художнику с папкой рисунков пришлось расталкивать ее локтями. Следующий час был исключительно суматошным. Абдулла изучал картины, отвергал портреты тетушек и мамаш и сбивал непомерные цены, назначенные за скверные изображения племянников. За этот час он приобрел не только сотню превосходных рисунков, которые принес ему художник, но и восемьдесят девять других картин, набросков, медальонов и даже кусок стены с написанным на нем лицом. При этом он расстался почти со всеми деньгами, которые уцелели после покупки ковра-самолета — если это, конечно, действительно был ковер-самолет. Когда Абдулле наконец удалось уговорить человека, твердившего, будто живописный портрет матушки его четвертой жены в должной мере походит на мужчину, что такая картина его не устраивает, и выпихнуть его из палатки, уже стемнело. Абдулла так устал и издергался, что даже есть не хотел. Он бы отправился спать, если бы не Джамал: тот получил бешеную прибыль, распродав свою снедь набежавшей толпе, и пришел к Абдулле с куском нежнейшего жареного мяса прямо на сковородке.

— Не знаю, что в тебя вселилось, — произнес Джамал. — Мне всегда казалось, ты в своем уме. Но свихнулся ты или нет, есть все равно надо.

— Безумие тут ни при чем, — ответил Абдулла. — Я просто решил открыть новое направление в торговле. — Однако мясо он съел.

Наконец сил у Абдуллы прибавилось настолько, что он смог взгромоздить все сто восемьдесят девять картин на ковер и улегся между них.

— Послушай же, — сказал он ковру, — если по счастливой случайности я произнесу во сне волшебное слово, немедленно отнеси меня в ночной сад Цветка-в-Ночи.

Ничего лучше он, судя по всему, сделать не мог. Заснуть ему удалось не скоро.

Проснулся он от нежного аромата ночных цветов и оттого, что чья-то рука осторожно коснулась его плеча. Над ним склонилась Цветок-в-Ночи. Абдулла увидел, что она куда прелестнее, чем ему запомнилось.

— Тебе и вправду удалось раздобыть множество картин! — обрадовалась Цветок-в-Ночи. — Как это мило с твоей стороны!

Получилось, победно подумал Абдулла.

— Да, — сказал он. — У меня здесь сто восемьдесят девять разных мужчин. Думаю, что по крайней мере общую идею тебе уловить удастся.

Он помог девушке снять с кустов побольше золотых фонариков и расставить их в круг на траве. Затем Абдулла показал Цветку-в-Ночи все портреты, сначала поднося их к фонарикам, а затем прислоняя к пригорку. Он чувствовал себя уличным художником.

Цветок-в-Ночи изучила каждого мужчину, которого предъявлял ей Абдулла, абсолютно бесстрастно и очень сосредоточенно. Затем она взяла фонарик и снова осмотрела все рисунки, которые сделал художник с Базара. Абдулле было очень приятно. Художник оказался настоящим мастером. Он рисовал портреты в точности так, как просил его Абдулла, — от царственного героя, явно скопированного со статуи, до горбуна, который чистил на Базаре башмаки, и не забыл и про автопортрет.

— Да, вижу, — сказала наконец Цветок-в-Ночи. — Мужчины действительно очень разные, как ты и говорил. Внешность моего отца вовсе не типична — и твоя, разумеется, тоже.

— Значит, ты согласна с тем, что я не женщина? — уточнил Абдулла.

— Вынуждена согласиться, — отвечала она. — Прошу прощения за ошибку. — И она пронесла фонарик вдоль пригорка, чтобы изучить некоторые портреты в третий раз.

Абдулла с беспокойством отметил, что выделила она самые красивые портреты. Он смотрел, как она с напряженным видом склоняется над ними, слегка наморщив лоб, и как на морщинки падает выбившийся темный завиток. Абдулла спросил себя, что за кашу он заварил.

Цветок-в-Ночи собрала все рисунки и аккуратно сложила их у склона.

— Так я и думала, — сообщила она. — Ты мне нравишься больше, чем все эти портреты. Одни кажутся мне слишком самовлюбленными, а другие — гордыми и жестокими. А ты добрый и скромный. Я намерена попросить отца отдать меня в жены тебе, а не очинстанскому принцу. Ты не против?

Сад так и завертелся вокруг Абдуллы вихрем золота, серебра и сумеречной зелени.

— Я… По-моему, ничего не выйдет, — промямлил он наконец.

— Почему? — спросила Цветок-в-Ночи. — Разве ты уже женат?

— Нет, нет! — испугался Абдулла. — Дело не в этом. По закону мужчине можно иметь столько жен, сколько он может содержать, но…

Лоб Цветка-в-Ночи снова собрался в морщинки.

— А сколько мужей можно иметь женщине? — поинтересовалась она.

— Конечно, одного! — ошарашенно ответил Абдулла.

— Чудовищная несправедливость, — заметила, поразмыслив, Цветок-в-Ночи. Она села на траву и задумалась. — Как ты считаешь, может ли получиться, что у очинстанского принца уже есть другие жены?

Абдулла смотрел, как морщинки у нее на лбу становятся глубже, а тонкие пальчики правой руки перебирают травинки едва ли не раздраженно. Да, кашу он заварил. Цветок-в-Ночи обнаружила, что ее отец намеренно скрывал от нее много важных сведений.

— Если он принц, — не без трепета сказал Абдулла, — то, я думаю, весьма вероятно, что у него уже довольно много жен. Да.

— Тогда он жадничает, — постановила Цветок-в-Ночи. — Ты снял камень с моего сердца. А почему ты решил, будто у нас не получится пожениться? Ты ведь тоже принц — ты вчера упомянул об этом.

Абдулла почувствовал, как щеки у него запылали, и проклял себя за то, что выболтал ей свои мечты. И хотя он твердил себе, что болтал, поскольку был убежден, будто все это сон, лучше ему не стало.

— Это правда. Но я рассказал тебе и о том, что потерялся и живу вдали от моего королевства, — ответил он. — Как ты могла заключить, зарабатывать на жизнь мне приходится низменными средствами. Я продаю ковры на занзибском Базаре. А твой отец явно человек очень богатый. Едва ли ему покажется, что мы подходящая пара.

Пальчики Цветка-в-Ночи гневно забарабанили по дерну.

— Ты говоришь так, будто это мой отец собирается за тебя замуж! — возмутилась она. — В чем дело? Я же тебя люблю. А ты меня любишь?

И с этими словами она взглянула Абдулле в глаза. Он в ответ посмотрел ей в глаза — в целую вечность огромных темных глаз. И услышал собственный голос: «Да». Цветок-в-Ночи улыбнулась. Абдулла улыбнулся. Прошло еще несколько лунных вечностей.

— Когда ты соберешься уходить отсюда, я пойду с тобой, — сказала Цветок-в-Ночи. — Поскольку то, что ты говоришь об умонастроениях моего отца, скорее всего окажется правдой, нужно сначала пожениться и лишь затем сообщить отцу. Тогда он уже ничего не сможет возразить.

Абдулла, у которого был некоторый опыт общения с богачами, от души сожалел, что не в силах разделить ее уверенность.

— Все не так просто, — возразил он. — Вообще-то теперь мне кажется, что единственно благоразумным решением для нас будет покинуть Занзиб. Это нетрудно, поскольку по случайности я владею ковром-самолетом — вон он, на пригорке. Он принес меня сюда. К несчастью, его нужно приводить в действие волшебным словом, которое я, по всей видимости, способен произносить лишь во сне.

Цветок-в-Ночи взяла фонарик и высоко подняла его, чтобы как следует рассмотреть ковер. Абдулла глядел на нее, восхищаясь грацией, с которой она склонилась над чудесной тряпицей.

— Видимо, он очень старый, — сказала она. — Я читала о таких коврах. Волшебное слово, вероятно, самое обычное, только надо произносить его на старинный манер. Из моих книг следует, что подобные ковры в случае опасности приводятся в движение очень быстро, так что искомое слово едва ли окажется чем-то диковинным. Расскажи мне подробно все, что ты о нем знаешь. Вместе мы, возможно, сумеем что-нибудь придумать.

Из этих слов Абдулла заключил, что Цветок-в-Ночи, если не брать в расчет пробелов в ее познаниях, и умна, и превосходно образованна. Он восхищался ею еще больше, чем раньше. Абдулла рассказал ей все, что знал о ковре, насколько мог судить, в том числе и о переполохе у жаровни Джамала, из-за которого он не расслышал волшебное слово.

Цветок-в-Ночи слушала его и кивала всякий раз, когда слышала что-то новое.

— Итак, — заключила она, — не станем рассуждать о причинах, по которым можно продать ковер-самолет таким образом, чтобы покупатель не мог им пользоваться. Это настолько странно, что, как мне кажется, нам стоит обдумать это после. А сначала подумаем, что этот ковер делает. Ты говоришь, он спустился, когда ты ему велел. А что незнакомец — молчал ли он в это время?

Ум у нее был острый и логический. Абдулла подумал, что воистину нашел жемчужину среди женщин.

— Я совершенно уверен, что он ничего не говорил, — ответил он.

— Тогда, — заметила Цветок-в-Ночи, — волшебное слово нужно только для того, чтобы заставить ковер подняться в воздух. В таком случае я вижу две возможности. Первая — ковер будет делать то, что ты велишь, пока где-нибудь не коснется земли. Или вторая — он будет повиноваться твоим приказам, пока не окажется снова в том месте, откуда начал путь…

— Это легко проверить! — сказал Абдулла. Он прыгнул на ковер и опыта ради воскликнул: — Поднимайся и лети назад в мою палатку!

— Нет-нет! Не надо! Подожди! — в тот же миг закричала Цветок-в-Ночи.

Но было поздно. Ковер взмыл в воздух и метнулся в сторону с такой скоростью и внезапностью, что Абдулла сначала опрокинулся на спину и дыхание у него перехватило, а потом обнаружил, что наполовину свесился через потрепанный край ковра, а под ним находится нечто, напоминающее ужасную высоту. Не успел он перевести дух, как снова задохнулся из-за встречного ветра. Оставалось лишь отчаянно вцепиться в бахрому на краю ковра. И не успел он заползти поближе к середине ковра, а не то что заговорить, как ковер ринулся вниз, оставив свежеобретенное дыхание Абдуллы высоко позади, ворвался под полог палатки, едва не расплющив Абдуллу по дороге, и мягко и как-то очень окончательно приземлился на пол внутри.

Абдулла лежал лицом вниз, задыхаясь, и в голове у него проносились обрывки воспоминаний о башенках, мчавшихся мимо него на фоне звездного неба. Все произошло так быстро, что поначалу Абдулла думал лишь о том, каким неожиданно коротким оказался путь от его палатки до ночного сада. Когда Абдулла наконец отдышался, то едва не пнул самого себя. Каких же глупостей он наделал! Надо было по крайней мере подождать, пока Цветок-в-Ночи тоже взойдет на ковер. А теперь логика Цветка-в-Ночи подсказывала ему, что есть лишь один способ вернуться к девушке — это заснуть снова и надеяться, что во сне ему еще раз удастся произнести волшебное слово. Но поскольку Абдулле уже удалось проделать это дважды, он был уверен — у него получится. Еще больше он был уверен, что Цветок-в-Ночи все поймет и дождется его в саду. Она ведь сама разумность — жемчужина среди женщин. Она будет ждать его примерно через час.

После часа, проведенного попеременно то в самобичевании, то в восхвалении Цветка-в-Ночи, Абдулла сумел наконец уснуть. Но увы! Пробудившись, он по-прежнему лежал лицом вниз на ковре посреди собственной палатки. Снаружи лаял пес Джамала — от этого Абдулла и проснулся.

— Абдулла! — послышался голос сына брата первой жены его отца. — Ты там не спишь?

Абдулла застонал. Только этого ему и не хватало.

Глава 4

касающаяся брака и пророчества

Абдулла решительно не понимал, что понадобилось Хакиму. Родня первой жены его отца обычно появлялась в его краях раз в месяц, и этот визит уже был нанесен два дня назад.

— С чем пожаловал, Хаким? — устало крикнул он.

— Само собой, хочу с тобой поговорить! — крикнул в ответ Хаким. — Срочно!

— Так раздвинь занавески и входи, — сказал Абдулла.

Хаким протащил между занавесок пухлое туловище.

— Ну, знаешь, если это твои прославленные меры безопасности, о сын мужа моей тетушки, — пропыхтел он, — то что-то они мне не нравятся. Ведь кто угодно мог зайти сюда и застать тебя, спящего, врасплох!

— Собака снаружи залаяла и предупредила меня, что ты пришел, — отозвался Абдулла.

— И что с того? — поинтересовался Хаким. — А как ты был намерен поступить, если бы я оказался вором? Задушил бы меня ковром? Нет, твоих охранных мероприятий я определенно не могу одобрить!

— Что ты желаешь мне сообщить? — спросил Абдулла. — Или просто пришел сюда, как обычно, чтобы указать мне на промахи?

Хаким зловеще уселся на кипу ковров.

— Тебе недостает твоей обычной изысканной учтивости, о мой сводный кузен, — заметил он. — Если бы сын дяди моего отца услышал тебя, ему бы это не понравилось.

— Я не обязан отчитываться перед Ассифом за свое поведение или за что бы то ни было еще! — взорвался Абдулла. Он был глубоко несчастен. Душа его рвалась к Цветку-в-Ночи, а добраться до нее было невозможно. Ни на что другое терпения у Абдуллы не хватало.

— Тогда я не стану беспокоить тебя и не скажу, с чем пришел, — заявил Хаким, горделиво поднимаясь.

— Вот и хорошо! — ответил Абдулла и отправился в дальний угол палатки умываться.

Однако было ясно, что Хаким не уйдет, пока не выскажется. Когда Абдулла поднял лицо от умывального тазика и обернулся, Хаким все еще стоял в палатке.

— Будет уместно, если ты переоденешься и сходишь к цирюльнику, о мой сводный кузен, — посоветовал он Абдулле. — В настоящий момент ты выглядишь отнюдь не как человек, достойный посетить нашу лавку.

— А с чего мне ее посещать? — не без удивления спросил Абдулла. — Все вы уже давно дали мне понять, что меня там не ждут.

— Потому что внезапно выплыло на свет пророчество, сделанное при твоем рождении, — начал объяснять Хаким. — Оно обнаружилось в шкатулке, в которой, как издавна считалось, хранились благовония. Если ты позаботишься о том, чтобы прибыть к нам в лавку в достойном виде, мы вручим тебе эту шкатулку.

Пророчество Абдуллу ни капельки не интересовало. К тому же он не понимал, почему должен сам пойти его забрать, если Хакиму ничего не стоило принести его с собой. Он был уже готов отказаться, как вдруг ему пришло в голову, что если этой ночью удастся произнести во сне нужное слово (в чем Абдулла не сомневался — ведь это удалось ему уже дважды), то они с Цветком-в-Ночи, по всей вероятности, сбегут и поженятся. А мужчине подобает быть на собственной свадьбе должным образом одетым, умытым и выбритым. Так что, поскольку все равно придется идти в бани и к цирюльнику, можно по дороге домой заскочить к родственникам и забрать это дурацкое пророчество.

— Очень хорошо, — сказал он. — Ждите меня за два часа до заката.

Хаким нахмурился:

— А почему так поздно?

— Потому что у меня дела, о мой сводный кузен, — поведал ему Абдулла. Мысль о предстоящем побеге преисполнила его такой радости, что он улыбнулся Хакиму и склонился перед ним со всей возможной учтивостью. — Хотя я чрезвычайно занят и у меня остается лишь немного времени подчиняться твоим приказам, я приду, не волнуйся.

Хаким по-прежнему хмурился и, даже уходя, так же хмуро глянул на Абдуллу через плечо. Он был явно раздосадован и заподозрил неладное. Абдулле не было до этого никакого дела. Едва Хаким скрылся из виду, он от радости отдал Джамалу половину оставшихся денег за охрану палатки до вечера. В ответ на это ему пришлось принять от Джамала, которого все больше и больше распирало от благодарности, завтрак, состоявший из всевозможных деликатесов с жаровни. От волнения аппетит у Абдуллы улетучился. Еды было так много, что Абдулла, щадя чувства Джамала, большую часть скормил псу, причем пришлось беречься, так как обычно пес норовил отхватить его пальцы вместе с лакомыми кусочками. Однако пес, похоже, был благодарен не меньше хозяина. Он учтиво вилял хвостом, ел все, что предлагал Абдулла, а под конец попытался лизнуть его в лицо.

От этой церемонии Абдулла уклонился. Из пасти пса густо пахло несвежим кальмаром. Абдулла осторожно погладил его по шишковатой голове, поблагодарил Джамала и поспешил на Базар. Там он вложил оставшуюся наличность в аренду тачки. Эту тачку он аккуратно нагрузил лучшими и диковиннейшими коврами из своих запасов — очинстанскими цветочными, превосходными узорчатыми, привезенными из-за пустыни, золотыми фарктанскими, ослепительным паласом из Инхико и парными шпалерами из далекого Таяка — и покатил их к большим палаткам в сердце Базара, где торговали самые богатые купцы. При всем своем волнении Абдулла оставался человеком дела. Отец Цветка-в-Ночи явно очень богат. Лишь самые состоятельные люди могут себе позволить дать за дочерью такое приданое, чтобы сделать ее женой принца. Поэтому Абдулле было ясно, что бежать им с Цветком-в-Ночи придется очень далеко, а не то ее отец предпримет что-нибудь весьма неприятное. Но еще Абдулле было ясно, что Цветок-в-Ночи привыкла к роскоши. Ей не понравится жить в бедности. Поэтому Абдулле нужны были деньги. Он склонился перед торговцем в богатейшей из богатых лавок и, назвав его колоссом среди купцов и наиславнейшим из негоциантов, предложил ему цветочный очинстанский ковер за поистине сокрушительную сумму.

Торговец был другом отца Абдуллы.

— Почему же, о сын знаменитейшего на Базаре, — спросил он, — ты желаешь расстаться с тем, что, судя по цене, представляет собою жемчужину твоей коллекции?

— Я реорганизую свое предприятие, — отвечал Абдулла. — Ты, вероятно, слышал, что я скупаю картины и другие произведения искусства. Чтобы освободить для них место, мне приходится распродавать наименее ценные из залежавшихся у меня ковров. И мне пришло в голову, что продавец небесного полотна вроде тебя снизойдет до того, чтобы помочь сыну своего старинного друга сбыть с рук эту несчастную цветастую тряпку по бросовой цене.

— В будущем содержимое твоей палатки будет представлять несомненный интерес, — заметил торговец. — Позволь предложить тебе половину того, что ты просишь.

— О скупейший из скупцов! — отвечал Абдулла. — Даже бросовая цена — это деньги. Но ради тебя я, пожалуй, скину два медяка.

День был долгий и жаркий. Однако к вечеру Абдулла продал все лучшие свои ковры и выручил за них почти вдвое больше, чем когда-то заплатил. По его подсчетам, теперь у него оказалось достаточно наличности, чтобы содержать Цветок-в-Ночи в разумной роскоши месяца примерно три. А после — после либо подвернется еще что-нибудь, либо сладость ее нрава примирит ее с бедностью. Абдулла сходил в бани. Он сходил к цирюльнику. Он зашел к парфюмеру и надушился благовонными маслами. Затем он вернулся в палатку и переоделся в лучшие одежды. У этих одежд, как и у одежд большинства торговцев, было много разнообразных хитроумных отделок — вставок, вышивок и оторочек, которые на деле были вовсе не отделками, а тщательно замаскированными карманами для денег. Абдулла распределил свое новоприобретенное золото по этим тайникам и был наконец готов. Без особой охоты он отправился в старую отцовскую лавку. Он твердил себе, что так легче скоротать время до побега.

Было очень странно подниматься по пологим кедровым ступеням и входить в дом, где он провел большую часть детства. Витавший там аромат — запах кедра и благовоний и шерстяной, маслянистый ковровый дух — был Абдулле настолько знаком, что стоило ему закрыть глаза — и он воображал себя десятилетним мальчиком, играющим за рулонами, пока отец торгуется с покупателем. Но с открытыми глазами ничего подобного Абдулла не видел. Сестра первой жены его отца питала прискорбную слабость к ярко-лиловому. Стены, решетчатые перегородки, кресла для покупателей, прилавок и даже конторка — все было выкрашено в любимый цвет Фатимы. Сама же Фатима вышла навстречу Абдулле в платье того же оттенка.

— Ах, Абдулла! Как ты вовремя и какой ты нарядный! — воскликнула она, своим тоном давая понять, что ожидала его за полночь и в лохмотьях.

— Вид у него почти как у жениха, — подхватил Ассиф, приближаясь к Абдулле с улыбкой на желчном лице.

Улыбка на лице Ассифа появлялась так редко, что Абдулла даже подумал, будто он потянул шею и кривится от боли. Тут Хаким хихикнул, и до Абдуллы вдруг дошло, что, в сущности, только что сказал Ассиф. К собственной досаде, Абдулла залился буйной краской. Пришлось ему учтиво поклониться, чтобы спрятать лицо.

— Ну зачем же заставлять мальчика краснеть! — воскликнула Фатима. Отчего, естественно, Абдулла покраснел еще больше. — Абдулла, а что это за слухи, будто бы ты теперь занимаешься картинами?

— И распродаешь свои лучшие товары, чтобы освободить место для этих картин, — добавил Хаким.

Абдулла перестал краснеть. Он понял, что его вызвали сюда, чтобы в очередной раз распечь. Он окончательно в этом уверился, когда Ассиф укоризненно произнес:

— Мы несколько обижены, о сын племянницы моего отца, ведь ты, судя по всему, даже не подумал, что и мы тоже могли бы сделать тебе одолжение и взять у тебя несколько ковров…

— Дорогие родственники, — сказал Абдулла, — конечно же, продать ковры вам я не мог. Ведь моей целью было получить прибыль, и едва ли я позволил бы себе обжулить тех, кого любил мой отец.

Он так разозлился, что повернулся и собрался было уйти, — и тут оказалось, что Хаким исподтишка закрыл двери и задвинул засовы.

— Зачем позволять всем и каждому заглядывать сюда? — заметил Хаким. — Дело у нас семейное…

— Бедный мальчик! — воскликнула Фатима. — Никогда еще он так не нуждался в родственной поддержке, чтобы привести свои мысли в порядок!

— Разумеется, — кивнул Ассиф. — Абдулла, по Базару пошли слухи, будто ты сошел с ума. Нам это не нравится.

— Он и вправду ведет себя странно, — согласился Хаким. — Мы не желаем, чтобы подобные разговоры имели отношение к такому уважаемому семейству, как наше.

Это было еще хуже, чем обычно. Абдулла ответил:

— У меня с головой ничего не случилось. Я знаю, что делаю. И я намерен больше не давать вам ни единого повода меня критиковать — вероятно, я исправлюсь уже к завтрашнему дню. Между тем Хаким велел мне прийти сюда, потому что вы обнаружили пророчество, полученное при моем рождении. Это правда или просто предлог?

Он никогда не вел себя настолько грубо с родней первой жены отца, но так рассердился, что решил — они этого достойны.

Как ни странно, все три родича первой жены его отца не то что не стали злиться на него в ответ, но, наоборот, взволнованно забегали по комнате.

— Ну, где же эта шкатулка? — верещала Фатима.

— Ищите, ищите! — твердил Ассиф. — Ведь там записаны слова, произнесенные предсказателем, которого его бедный отец привел к ложу своей второй жены через час после рождения сына! Пусть посмотрит!

— Написано твоим отцом собственноручно, — сообщил Хаким Абдулле. — Для тебя представляет величайшую ценность!

— Вот она! — воскликнула Фатима, победно снимая с верхней полки резную деревянную шкатулку. Она передала шкатулку Ассифу, а тот вручил ее Абдулле.

— Открывай, открывай! — взволнованно закричали все трое.

Абдулла поставил шкатулку на лиловый прилавок и щелкнул замочком. Крышка откинулась, и изнутри шкатулки пахнуло пылью — там не было ничего, кроме желтоватого листка бумаги.

— Доставай! Читай! — командовала Фатима, разволновавшись еще больше.

Абдулла не понимал, с чего они подняли такой шум, однако бумажку развернул. На ней было несколько строк, побуревших, выцветших и написанных, вне всякого сомнения, рукой его отца. Абдулла с бумагой в руках повернулся к висячему светильнику. Поскольку входную дверь Хаким закрыл, среди общей лиловости лавки читать оказалось трудновато.

— Он ничего не видит! — сказала Фатима.

— И неудивительно, тут совсем темно, — ответил Ассиф. — Отведите его в заднюю комнату. Там открыты потолочные ставни.

Они с Хакимом подхватили Абдуллу под локти и принялись пихать его в заднюю часть лавки. Абдулла так увлекся, пытаясь прочесть выцветший корявый почерк отца, что покорно позволял себя толкать, пока не оказался под большими потолочными окнами жилых покоев за лавкой. Там было посветлее. Теперь Абдулла понял, почему отец в нем разочаровался. Бумага гласила:

Вот слова мудрого прорицателя: «Этот сын не унаследует твое дело. Спустя два года после твоей смерти он, еще совсем юнец, вознесется выше всех жителей нашей страны. Таков закон Судьбы; потому я и сказал об этом».

Будущее моего сына для меня — огромное разочарование. Да ниспошлет мне Судьба других сыновей и да унаследуют они мое дело, а иначе выходит, что я зря потратил сорок золотых на это пророчество.

— Как видишь, дорогой наш мальчик, тебя ждет великое будущее, — сказал Ассиф.

Кто-то хихикнул.

Абдулла несколько ошарашенно поднял голову от бумаги. В воздухе чем-то сильно пахло.

Снова раздались смешки. Два. Прямо перед ним.

Абдулла вскинул глаза. Он так и чувствовал, как они выпучиваются. Прямо перед ним стояли две невероятно толстые молодые женщины. Они встретили взгляд его выпученных глаз и снова захихикали. Жеманно. Обе они были с ошеломляющей роскошью облачены в сверкающий атлас и клубящийся газ — розовый на левой красавице, желтый на правой — и увешаны таким количеством ожерелий, что прямо в глазах рябило. К тому же на лбу розовой, которая была потолще, прямо под аккуратно завитой челкой болталась жемчужная подвеска. На желтой, которая была если и потоньше, то самую чуточку, высилось нечто вроде янтарной диадемы, а прическа у нее была завита еще аккуратней. Обе очень сильно накрасились, что в обоих случаях оказалось грубейшей ошибкой.

Как только прелестницы удостоверились, что произвели на Абдуллу сильное впечатление — что было правдой, поскольку он оцепенел от ужаса, — каждая из них потянула из-за широких плеч вуаль — левая желтую, а правая розовую — и целомудренно прикрыла ею лицо.

— Приветствуем тебя, дорогой супруг! — хором прозвучало из-за вуалей.

— Что?! — закричал Абдулла.

— Мы закрываемся вуалями, — объяснила розовая.

— Потому что ты не должен видеть наши лица, — объяснила желтая.

— Пока мы не поженимся, — закончила розовая.

— Это недоразумение! — пробормотал Абдулла.

— Вовсе нет, — заявила Фатима. — Это племянницы моей племянницы, и они приехали сюда, чтобы выйти за тебя замуж. Разве ты не слышал, как я говорила, что собираюсь присмотреть тебе парочку жен?

Племянницы снова хихикнули.

— Такой краса-авчик, — пискнула желтая.

После довольно-таки долгой паузы, в продолжение которой Абдулла переводил дыхание и пытался совладать со своими чувствами, он учтиво произнес:

— Скажите же, о родичи первой жены моего отца, как давно вы знаете о пророчестве, которое было сделано при моем рождении?

— Сто лет, — отвечал Хаким. — Ты что, за дураков нас держишь?

— Твой дорогой отец показал его нам, когда писал завещание, — сказала Фатима.

— И естественно, мы не намерены лишать семью такого блестящего будущего, — объявил Ассиф. — Мы выжидали, когда ты откажешься продолжать дело отца, — а это явный признак того, что Султан намерен сделать тебя визирем, или пригласить тебя командовать своими войсками, или, возможно, как-то еще тебя возвысить. Обе твои невесты — наши ближайшие родственницы. Естественно, на пути наверх ты не забудешь и нас. Так что, милый мальчик, осталось лишь представить тебя чиновнику, который, как видишь, готов вас поженить.

До этой минуты Абдулла был не в силах отвести взор от двух вздымавшихся, как волны, фигур племянниц. Теперь же он посмотрел в сторону и встретил циничный взгляд базарного Судьи, который вышел из-за ширмы с Книгой регистрации браков в руках. Абдулле стало интересно, сколько же ему заплатили.

Юный торговец учтиво поклонился Судье.

— Боюсь, это невозможно, — сказал он.

— Ах, я так и знала, что он будет вести себя враждебно и строптиво! — воскликнула Фатима. — Абдулла, только подумай, какой это позор, какое разочарование для бедных девушек, если ты их отвергнешь! Ведь они ехали сюда, чтобы выйти замуж, и так старательно нарядились! Как ты мог, племянник!

— К тому же я запер все двери, — напомнил Хаким. — Не думай, что тебе удастся улизнуть.

— Мне жаль, что придется огорчить двух таких впечатляющих юных дам… — начал Абдулла.

Обе невесты уже были огорчены. Обе испустили вопль. Обе зарылись закутанным вуалью лицом в ладони и принялись громко причитать.

— Это ужасно! — плакала розовая.

— Я же говорила, надо было сначала у него спросить! — рыдала желтая.

Абдулла обнаружил, что зрелище плачущих женщин, особенно таких огромных, которые при этом еще и колыхались, страшно его расстроило. Он чувствовал себя чурбаном и скотиной. Ему стало стыдно. Девушки ведь ни в чем не виноваты. Просто Ассиф, Фатима и Хаким использовали их в своих целях, как и Абдуллу. Но Абдулла все равно казался себе чурбаном и скотиной, и ему было стыдно на самом деле потому, что ужасно хотелось заставить девушек прекратить сцену — замолчать и перестать колыхаться. В остальном Абдулле было наплевать на их оскорбленные чувства. Он знал, что стоит сравнить их с Цветком-в-Ночи, и сразу станет ясно, насколько они ему отвратительны. Сама мысль о том, чтобы жениться на них, была ему поперек горла. Его мутило. Но именно потому, что невесты хныкали, сопели и ахали у него перед носом, он вдруг подумал, что ведь три жены, в конце концов, — это не так уж много. Племянницы составят Цветку-в-Ночи компанию вдали от дома и Занзиба. Придется все им объяснить, погрузить на ковер-самолет и…

Это вернуло Абдуллу к действительности. С грохотом. С тем грохотом, который получится, если на ковер-самолет погрузить двух столь массивных дам, — даже если предположить, что с подобной поклажей вообще удастся оторваться от земли. Ведь племянницы были просто невероятно толстые. А что до того, будто они смогут составить компанию Цветку-в-Ночи, — какая чушь! Она образованна, умна и добра и к тому же красива (и стройна). А этим девицам еще надо доказать, что у них на двоих найдется хотя бы одна мозговая клетка. Они хотят замуж, и все их вопли — лишь средство заставить его согласиться. И они хихикали. Он ни разу не слышал, чтобы Цветок-в-Ночи хихикала.

Тут Абдулла не без изумления обнаружил, что самым что ни на есть настоящим образом любит Цветок-в-Ночи — не менее пламенно, чем сам себя в этом убеждал, а может, и более, ведь теперь было ясно, как он ее уважает. Он понял, что умрет без нее. А если он согласится жениться на этих толстых племянницах, придется жить без нее. Она скажет, что он жадный, как очинстанский принц.

— Мне очень жаль, — сказал он, перекрывая громкие всхлипы. — И вправду следовало бы сначала переговорить со мной, о родичи первой жены моего отца и о досточтимейший и добродетельнейший Судья. Тогда обошлось бы без этого недоразумения. Сейчас я жениться не могу. Я связан обетом.

— Каким еще обетом? — сердито спросили все прочие, в том числе и толстые невесты, а Судья добавил: — А ты зарегистрировал этот обет? Всякий обет следует зарегистрировать в магистрате, чтобы он получил законную силу.

Это было некстати. Абдулла принялся лихорадочно соображать.

— Разумеется, обет зарегистрирован, о выверенные весы справедливости, — нашелся он. — Отец велел мне принести обет и привел меня в магистрат зарегистрировать его. Я был совсем крошечным ребенком. Сейчас я понимаю, что это связано с пророчеством, а тогда не понимал. Мой отец, человек благоразумный, не хотел, чтобы его сорок золотых пропали зря. Он заставил меня принести обет, что я не женюсь, пока Судьба не вознесет меня выше всех на этой земле. Поэтому… — Абдулла спрятал руки в рукава своего лучшего костюма и с огорченным видом поклонился толстым невестам, — поэтому сейчас я не могу жениться на вас, о пара облаков сладкой ваты, но настанет время…

— Ну, раз так… — закивали все с разной степенью неудовольствия, а затем, к глубочайшему облегчению Абдуллы, все от него отвернулись.

— Я всегда знала, что твой отец все очень верно схватывает, — добавила Фатима.

— Даже с того света, — согласился Ассиф. — Что ж, будем ждать возвышения нашего милого мальчика.

Однако Судья сдаваться не собирался.

— А кто был тот чиновник, перед которым ты принес этот обет? — спросил он.

— Как его звали, я не помню, — вдохновенно отвечал Абдулла, приняв вид крайнего сожаления. Его прошиб пот. — Я ведь был совсем маленький, и мне показалось, что он старик с длинной седой бородой. — Абдулла решил, что это сойдет за описание любого чиновника, в том числе и того, который сейчас стоял перед ним.

— Придется проверить все записи, — раздраженно заметил Судья. Он повернулся к Хакиму, Ассифу и Фатиме и официально — и довольно холодно — простился с ними.

Абдулла ушел вместе с Судьей, едва не вцепившись тому в форменный пояс, — так ему хотелось поскорее покинуть отцовскую лавку и двух своих толстых невест.

Глава 5

в которой повествуется о том, как отец Цветка-в-Ночи пожелал вознести Абдуллу над всеми жителями земли

— Ну и денек! — сказал себе Абдулла, оказавшись наконец в своей палатке. — Раз я такой везучий, нечего удивляться, если мне так и не удастся поднять ковер в воздух!

«А может статься, — думал он, укладываясь на ковер, по-прежнему в лучшем своем наряде, — может статься, в ночном саду окажется, что Цветок-в-Ночи рассердилась на него за глупость и больше не любит его. Или по-прежнему его любит, но решила с ним не бежать. Или…»

Уснуть Абдулле удалось не сразу.

Однако, когда он проснулся, все было замечательно. Ковер как раз мягко снижался к залитому лунным светом пригорку. Поэтому Абдулла понял, что в конце концов ему удалось произнести волшебное слово и было это настолько недавно, что он едва ли не запомнил его. Но оно начисто стерлось из его памяти, когда из белых ароматных цветов и круглых желтых фонариков к нему выбежала Цветок-в-Ночи.

— Ты здесь! — кричала она на бегу. — Я так волновалась!

Она не сердилась. У Абдуллы запело сердце.

— Ну что, готова? — крикнул он в ответ. — Давай скорей ко мне!

Цветок-в-Ночи радостно рассмеялась — это определенно не было хихиканье — и перебежала лужайку. Должно быть, луна именно в этот миг скрылась за облаком, потому что Абдулла увидел бегущую девушку в свете одних лишь желтых фонариков — золотую, стремительную. Он встал и протянул к ней руки.

И тут облако спустилось вниз, к свету фонариков. И это было не облако, а огромные черные кожистые крылья, бесшумно бьющие воздух. Из тени машущих крыльев показались две не менее кожистые руки с длиннющими когтями — и сомкнулись вокруг Цветка-в-Ночи. Абдулла видел, как она подпрыгнула, когда эти руки не дали ей бежать. Она обернулась и глянула вверх. То, что она там увидела, заставило ее закричать — испустить протяжный, дикий, отчаянный крик, оборвавшийся, когда одна из кожистых рук поднялась и закрыла ей лицо когтистыми пальцами.

Цветок-в-Ночи колотила по руке кулаками, пиналась и отбивалась — но напрасно. Ее подняли наверх — маленькую белую фигурку на фоне тьмы. Огромные крылья снова бесшумно взметнулись. Гигантская ступня с такими же когтями, как и на руках, придавила траву примерно в ярде от ковра, на котором Абдулла еще не успел толком встать, на огромной голени вздулись мышцы, и тварь — кем бы она ни была — устремилась вверх. Какой-то миг Абдулла глядел в жуткую кожистую морду с кольцом в крючковатом носу и узкими раскосыми глазами — глубокими и жестокими. Тварь на него и не посмотрела. Она была занята тем, чтобы подняться в воздух вместе со своей жертвой.

В следующий миг чудовище взлетело. Еще мгновение Абдулла видел его над головой — огромного летучего ифрита, в руках у которого висела крошечная бледная девушка. Потом чудовище поглотила ночь. Все произошло неимоверно быстро.

— За ним! За ифритом! — приказал Абдулла ковру.

Ковер вроде бы повиновался. Он неохотно заерзал и поднялся с пригорка. А потом он нырнул обратно и замер, словно бы кто-то отдал ему другой приказ.

— Ах ты молью траченная циновка! — заорал на него Абдулла.

Вдали в саду раздался чей-то голос:

— Люди, сюда! Кричали где-то там!

Абдулла заметил на другом конце сада отблески лунного света на металлических шлемах и — хуже того — золотой факельный свет на мечах и луках. Он не стал дожидаться, пока придется объяснять этим людям, почему он кричал, и бросился плашмя на ковер.

— Назад в палатку! — шепнул он. — Быстро! Пожалуйста!

На сей раз ковер послушался — так же расторопно, как и вчера ночью. Он в мгновение ока взмыл с пригорка, метнулся в сторону и перемахнул через неприступную стену. Абдулла лишь краем глаза увидел большой отряд наемников-северян, метавшихся по залитому светом саду, — и вот уже он несся над спящими крышами и посеребренными луной башнями Занзиба. Абдулла едва успел подумать, что отец Цветка-в-Ночи, наверное, даже богаче, чем он полагал, — ведь далеко не все могут позволить себе держать так много наемных солдат, а северные наемники были самые дорогие, — и тут ковер спланировал вниз и плавно пронес его самую середину палатки.

Там Абдулла дал волю отчаянию.

Цветок-в-Ночи похитил ифрит, а ковер отказался за ним следовать. Абдулла понимал, что в этом нет ничего странного. Всем занзибцам было известно, что любому ифриту покорны огромные силы земли и неба. Этот ифрит, несомненно, проявил прозорливость и приказал всему, что находилось в саду, не двигаться, пока он похищает Цветок-в-Ночи. Ифрит наверняка даже не заметил ни ковра, ни Абдуллы на нем, однако слабенькое ковровое волшебство было вынуждено покориться приказу ифрита. И ифрит похитил Цветок-в-Ночи, которую Абдулла любил больше жизни, — похитил в ту минуту, когда она бежала к нему в объятья, и ничего тут, судя по всему, не поделаешь.

Абдулла заплакал.

Потом он решил выкинуть из карманов все деньги. Теперь они ему были ни к чему. Но перед этим он снова предался горю — сначала громогласным жалобам, рыдая в голос и бия себя в грудь по занзибским обычаям, а затем, когда запели петухи и появились первые прохожие, впав в молчаливое отчаяние. Не было смысла даже шевелиться. Пусть другие суетятся, посвистывают и гремят ведрами — Абдулла больше не имеет отношения к этой жизни. Он лежал, скорчившись, на ковре-самолете и мечтал умереть.

Ему было так худо, что он даже не подумал об опасности, которая могла грозить ему самому. И он не обратил внимания, что все звуки Базара внезапно стихли, как умолкают птицы в лесу при появлении охотника. Он и вправду не заметил ни тяжелой мерной поступи, ни ровного клац-клац-клац наемнических доспехов. Абдулла не поднял головы, даже когда у самой палатки кто-то гаркнул: «Стой, раз, два!» Но тут занавески палатки с треском оборвались и упали наземь, и пришлось все-таки повернуться. Абдулла вяло удивился. Он сощурил опухшие веки от яркого света и не слишком настойчиво спросил себя, что, собственно, делает в его палатке отряд солдат-северян.

— Он, — сказал некто в штатском, который вполне мог оказаться Хакимом, и благоразумно исчез, пока Абдулла не разглядел его хорошенько.

— Ты! — рявкнул командир отряда. — На выход. С нами.

— Что? — переспросил Абдулла.

— Взять его! — приказал командир.

Абдулла был огорошен. Он слабо возражал, когда его поставили на ноги и стали выкручивать руки. Он продолжал возражать, когда его бегом — клац-клац, клац-клац — вывели из Базара в Западные кварталы. Вскоре он начал возражать уже весьма решительно.

— Что происходит? — пыхтел он. — Скажите мне… куда мы… требую как гражданин!

— Молчать. Увидишь, — отвечали ему. Солдаты были здорово тренированные, так что совсем не пыхтели.

Спустя недолгое время они бегом втащили Абдуллу под массивные каменные ворота, сложенные из глыб, сверкавших на солнце белым, во внутренний двор, где провели пять минут в раскаленной, словно печь, кузне — Абдуллу сковали цепями. Он возражал еще решительней:

— Это еще зачем? Мы где? Я желаю знать!

— Молчать! — велел командир отряда. И сказал своему соратнику с варварским северным акцентом: — Вечно эти занзибчики скулят. Никакого представления о достоинстве.

Пока командир отряда это говорил, кузнец, тоже занзибец, шепнул Абдулле:

— Тебя требует Султан. Ничего хорошего пообещать не могу. Последнего, кого я так заковал, четвертовали.

— Но я же ничего не сде… — протестовал Абдулла.

— МОЛЧАТЬ! — зарычал командир отряда. — Готово, кузнец? Хорошо. Бего-ом марш!

И солдаты снова потащили Абдуллу через залитый солнцем двор, в маячивший за ним огромный дворец.

Абдулле хотелось сказать, что в таких цепях даже ходить и то невозможно. Они были ужасно тяжелые. Однако просто поразительно, на какие чудеса способен человек, вдохновленный отрядом суровых солдат. Абдулла бежал — дзынь-клац, дзынь-клац, бряк, — пока с усталым дребезгом не прибыл к подножию величественного трона на возвышении, отделанного холодновато-голубыми и золотыми плитками и увенчанного горой подушек. Там все солдаты встали на одно колено — в почтительном отдалении, как всегда делают наемники-северяне перед тем, кто им платит.

— Пленник Абдулла, господин Султан, — доложил командир отряда.

Абдулла не стал преклонять колени. Он последовал обычаям Занзиба и упал ниц. К тому же он очень устал, и рухнуть со страшным грохотом лицом вниз ему было проще всего. Плиточный пол был чарующе, восхитительно прохладным.

— Пусть этот сын верблюжьих испражнений встанет на колени, — сказал Султан. — Пусть эта тварь смотрит нам в лицо. — Голос его был негромок, но дрожал от гнева.

Один из солдат потянул за цепи, а еще два рванули Абдуллу за руки, так что в конце концов он встал перед Султаном на колени, согнувшись пополам. Солдаты держали Абдуллу в такой позе, и он был этому рад. Иначе он съежился бы от ужаса. Человек, развалившийся на плиточном троне, был жирен, лыс и оброс кустистой полуседой бородой. Он словно бы лениво, а на самом деле яростно похлопывал по подушке какой-то белой матерчатой штуковиной с кисточкой на конце. Именно штуковина с кисточкой и подсказала Абдулле, как крепко он влип. Это был его ночной колпак.

— Что скажешь, пес с навозной кучи? — спросил Султан. — Где моя дочь?

— Понятия не имею, — горько ответил Абдулла.

— Не станешь же ты отрицать, — продолжал Султан, болтая колпаком так, словно это была отрубленная голова, которую он ухватил за волосы, — не станешь же ты отрицать, что это твой ночной колпак? А твое имя вышито внутри, несчастный торговец! Я нашел его — мы самолично изволили его найти! — в шкатулке моей дочери, равно как и восемьдесят два портрета простых людей, которые моя дочь спрятала в восемьдесят два тайника. Не станешь же ты отрицать, что проник в мой ночной сад и подарил эти портреты моей дочери? Не станешь же ты отрицать, что после этого ты похитил мою дочь?!

— Еще как стану! — возразил Абдулла. — О высочайший защитник угнетенных, я не стану отрицать ни колпака, ни портретов, хотя должен отметить, что дочь твоя прячет лучше, чем ты ищешь, ибо на самом деле я подарил ей на сто семь картин больше, чем ты обнаружил, — однако я отнюдь не похищал Цветок-в-Ночи. На моих глазах ее уволок огромный отвратительный ифрит. О том, где она сейчас, я имею не большее представление, чем твое небеснейшее сиятельство.

— Нечего сказать, правдоподобная история! — сказал на это Султан. — Ифрит! Тоже мне! Лжец! Презренный червь!

— Клянусь, это правда! — закричал Абдулла. Он впал в такое отчаяние, что слова его больше не заботили. — Принеси любой священный предмет, какой хочешь, и я на нем поклянусь, что это был ифрит! Заколдуй меня так, чтобы я мог говорить только правду, и я скажу то же самое, о могучий сокрушитель преступников. Ибо это правда! А поскольку, вероятно, утрата твоей дочери стала для меня куда большим ударом, нежели для тебя, о великий Султан, слава нашей земли, молю немедля убить меня, избавив от невыносимо горькой жизни!

— Я охотно велю тебя казнить, — согласился султан, — но сначала скажи мне, где она.

— Я же сказал тебе, о диво подлунного мира! — простонал Абдулла. — Я не знаю!

— Уберите его, — очень спокойно приказал Султан коленопреклоненным солдатам. Они с готовностью вскочили и поставили Абдуллу на ноги. — Вызнайте истину пыткой, — добавил Султан. — Когда мы ее найдем, можете его убить, но до того времени пусть живет. Полагаю, очинстанский принц возьмет в жены и вдову, если удвоить приданое.

— Ошибаешься, властелин властелинов! — выдохнул Абдулла, когда солдаты с лязгом тащили его по плиткам. — Я совершенно не представляю себе, куда отправился ифрит, и то, что он уволок ее прежде, чем мы имели хоть какую-то возможность пожениться, — величайшее мое горе!

— Что?! — закричал Султан. — Тащите его обратно!

Солдаты тут же приволокли Абдуллу вместе с цепями назад к выложенному плитками трону, с которого Султан, нагнувшись, свирепо глядел на пленника.

— Неужели мой чистый слух запятнан вестью о том, что ты, мерзавец, даже не женат на моей дочери?! — спросил он.

— Это в точности так, о могущественный монарх, — ответил Абдулла. — Ифрит появился прежде, чем мы успели пожениться.

Султан глядел на него сверху вниз, и на лице его отразилось нечто вроде ужаса.

— Это правда?

— Клянусь, — сказал Абдулла, — что не успел даже поцеловать твою дочь. Я собирался разыскать соответствующего чиновника, когда мы окажемся вдали от Занзиба. Ведь я понимаю, что подобает честному человеку, а что нет. Однако я также счел подобающим честному человеку вначале выяснить, действительно ли Цветок-в-Ночи хочет за меня замуж. Мне показалось, что ее решение принято от общей неосведомленности, несмотря на сто восемьдесят девять портретов. Да простятся мне такие слова, о покровитель патриотов, однако твои методы воспитания дочери совершенно нездоровы. Когда она увидела меня впервые, то приняла за женщину.

— Выходит, — задумчиво сказал Султан, — когда я вчера вечером послал солдат в ночной сад с приказом поймать и убить незваного гостя, это могло иметь катастрофические последствия. Недоумок, — обратился он к Абдулле, — раб и смерд, ты еще осмеливаешься делать мне замечания! Разумеется, у меня были основания воспитывать дочь именно так, а не иначе! Сделанное при ее рождении пророчество гласит, что она выйдет замуж за первого мужчину, кроме меня, которого увидит!

Несмотря на цепи, Абдулла выпрямился. Впервые за этот день он почувствовал какую-то надежду.

Султан между тем погрузился в размышления, блуждая взглядом по превосходно отделанной и украшенной комнате.

— Это пророчество меня прекрасно устраивало, — заметил он. — Я давно обдумывал союз с северными государствами, поскольку оружие у них лучше, чем у нас, а некоторые его виды, как я понимаю, и вовсе работают на колдовстве. Однако заполучить очинстанских принцев очень непросто. Посему мне оставалось, как я думал, только лишить дочь всякой возможности лицезреть мужчину, а во всех остальных отношениях, естественно, дать ей наилучшее образование, чтобы она умела и плясать, и петь, и угождать принцу. А когда дочь вошла в возраст, я пригласил принца посетить нас с официальным визитом. Он должен был прибыть сюда в следующем году, завершив покорение какой-то страны, которую только что завоевал с помощью того самого колдовского оружия. И я знал, что стоит моей дочери взглянуть на него, и благодаря пророчеству он мой! — Султан обратил на Абдуллу взгляд, не предвещавший ничего хорошего. — А теперь мои планы порушены — и кем? Такой букашкой, как ты!

— К несчастью, это так, о благоразумнейший из правителей, — признал Абдулла. — Скажи же мне, не сложились ли обстоятельства так, что этот очинстанский принц несколько… э… стар и уродлив?

— Полагаю, он ужасен на свой северный манер, наподобие этих наемников, — сказал Султан, и Абдулла почувствовал, как при этих словах солдаты, по большей части рыжие и конопатые, прямо-таки окостенели. — А почему ты спрашиваешь, пес?

— Поскольку, да простится мне дальнейший критицизм, о наставник народа, это несколько нечестно по отношению к твоей дочери, — отметил Абдулла. Он почувствовал, как все солдаты вытаращились на него, дивясь его дерзости. Абдулле было все равно. Терять ему было почти что и нечего.

— Женщин в расчет не принимают, — сказал Султан. — Поэтому поступать по отношению к ним нечестно попросту невозможно.

— Я не согласен, — возразил Абдулла, отчего солдаты вытаращились на него еще сильнее.

Султан свирепо поглядел на него сверху вниз. Могучие руки скрутили ночной колпак, словно это была шея Абдуллы.

— Замолчи, недужная жаба! — процедил он. — А не то я забудусь и велю казнить тебя немедленно!

Абдулле чуточку полегчало.

— О высочайший меч среди граждан, молю тебя казнить меня сию же секунду, — ответил он. — Я согрешил, я преступил границы, я вторгся в твой ночной сад…

— Тихо, — велел Султан. — Ты прекрасно знаешь, что я не могу убить тебя, пока не найду дочь и не прослежу, чтобы она вышла за тебя замуж.

Абдулле еще немного полегчало.

— Твой раб не в силах следовать ходу твоей мысли, о сапфир справедливости, — заявил он. — Я требую немедленной смерти.

Султан на это прямо-таки фыркнул.

— Если эта печальная история и научила меня чему-то, — сказал он, — так это тому, что даже я — я, Султан Занзибский, — не могу тягаться с Судьбой. Так или иначе это пророчество исполнится. Не сомневаюсь. Посему, если я хочу сделать мою дочь женой очинстанского принца, сначала мне придется последовать пророчеству.

Абдулле полегчало почти совсем. Ему это было ясно уже давно, однако он хотел, чтобы Султан сам догадался. И Султан догадался. Цветок-в-Ночи явно унаследовала свой логический ум от отца.

— Так где же моя дочь? — спросил Султан.

— Я уже сказал тебе, о сверкающее солнце Занзиба, — отвечал Абдулла. — Ифрит…

— Я ни на миг не поверю в твоего ифрита, — оборвал его Султан. — Это слишком удобное объяснение. Ты наверняка где-то спрятал бедную девочку. Уведите его, — приказал он солдатам, — и заприте в самой надежной нашей темнице. Цепи не снимать. Чтобы проникнуть в сад, он наверняка прибегнул к колдовству и сумеет воспользоваться им и сейчас, если мы не примем надлежащие меры.

При этих словах Абдулла не сдержался и вздрогнул. Султан это заметил. Он неприятно улыбнулся.

— А затем, — продолжил он, — я намерен организовать розыск моей дочери по всей стране, в каждом доме. Как только ее найдут, приказываю доставить ее в темницу для брачной церемонии. — Его задумчивый взгляд снова обратился к Абдулле. — А я тем временем развлечения ради стану изобретать для тебя невиданные способы убийства. Пока что я склоняюсь к мысли посадить тебя на сорокафутовый кол и напустить хищных птиц — пусть выклевывают по кусочку. Но если удастся сочинить что-нибудь похуже, я передумаю.

Когда солдаты поволокли Абдуллу прочь, он едва не предался отчаянию снова. Он подумал о пророчестве, сделанном при его собственном рождении. Сорокафутовый кол — замечательный способ вознести его выше всех жителей этой страны.

Глава 6

которая показывает, как Абдулла попал из огня да в полымя

Абдуллу заточили в глубокое и вонючее подземелье, единственным источником света в котором было крошечное зарешеченное окошко в потолке, причем свет был довольно тусклый. Судя по всему, он падал из далекого окна в конце коридора этажом выше, а решетка была вделана в пол этого коридора. Понимая, что чего-то подобного и следует ожидать, Абдулла старался, пока солдаты его тащили, насытить зрение и память образами света. Улучив минутку, пока солдаты отпирали наружную дверь темницы, он взглянул вверх и по сторонам. Они были в небольшом темном дворике, окруженном глухими стенами, которые высились со всех сторон, словно утесы. Однако, откинув голову, Абдулла разглядел неподалеку стройную башню, вырисовывающуюся на фоне расцветающего утреннего золота. Его поразило, что с рассвета прошел всего час. Небо над башней было сочно-голубое, и в нем мирно висело одно-единственное облако. Утро еще окрашивало облако красным и золотым, превращая его в подобие золотооконного замка с высокими шпилями. Золотой свет блеснул на крыльях белой птицы, летавшей вокруг башни. Абдулла был уверен, что это последняя красота, которую он видит в жизни. И когда солдаты затащили его в темницу, он глядел в небо через плечо.

Когда Абдуллу заперли в холодном сером подземелье, он попытался лелеять в душе это воспоминание, но у него ничего не вышло. Темница казалась другим миром. Довольно долго Абдулле было так горько, что он даже не замечал, как затекло его тело в цепях. Заметив это наконец, он стал ерзать и звякать по холодному полу, но это не помогало.

— Нужно приготовиться к тому, что так мне придется провести всю оставшуюся жизнь, — сказал он себе. — Если, конечно, никто не спасет Цветок-в-Ночи. — Это казалось едва ли возможным — ведь Султан отказался верить в ифрита.

Затем Абдулла постарался отогнать отчаяние мечтами. Но почему-то ему вовсе не стало легче оттого, что он вообразил себя похищенным принцем. Абдулла знал, что это неправда, и терзался совестью, вспоминая, как Цветок-в-Ночи поверила его россказням. Она ведь наверняка решила стать его женой именно потому, что полагала, будто он принц, — ведь, как он выяснил, она и сама принцесса. Абдулла просто представить себе не мог, что когда-нибудь отважится рассказать ей правду. Некоторое время ему даже думалось, что он заслуживает самого жестокого наказания, какое только изобретет для него Султан.

Тогда он стал думать о Цветке-в-Ночи. Где бы она ни оказалась, наверняка сейчас ей тоже грустно и страшно — не меньше, чем самому Абдулле. Абдулла жаждал ее утешить. Он так рвался ее спасать, что потратил несколько минут, силясь вывернуться из оков.

— Ведь никто, никто больше не станет и пытаться! — бормотал он. — Надо выбираться отсюда!

Потом Абдулла попытался вызвать ковер-самолет, старательно представляя себе, как он лежит на полу его палатки, хотя и знал, что это не меньшая глупость, чем мечты. Он вслух приказывал ковру прилететь — снова и снова. Он произнес все слова, похожие на волшебные, какие только помнил, надеясь, что одно из них окажется тем самым, которое он говорил во сне.

Ничего не произошло. И какая наивность — думать, будто это подействует! — ругал себя Абдулла. Даже если ковер слышит его зов из темницы, даже если предположить, что Абдулле удалось случайно набрести на нужное слово, — как же ковер, пусть и волшебный, протиснется сквозь такое крошечное окошечко с такой густой решеткой? А если и протиснется — разве это поможет Абдулле вылететь наружу?

Абдулла оставил старания и прислонился к стене в полудреме-полуотчаянии. Настало самое жаркое время дня, которое большая часть населения Занзиба использует для отдыха, хотя бы краткого. Сам Абдулла, если не уходил в парк, сидел обычно на кипе второсортных ковров в тенечке перед жаровней, пил фруктовый сок или вино, если мог себе его позволить, и лениво болтал с Джамалом. Больше этому не бывать. А ведь это только первый день в темнице, с омерзением подумал он. Пока что я считаю часы. А скоро ли я потеряю счет дням?

Он закрыл глаза. Радует во всем этом лишь одно. Если Цветок-в-Ночи будут искать по всей стране в каждом доме, это доставит Фатиме, Ассифу и Хакиму некоторые неудобства — хотя бы потому, что у Абдуллы, кроме них, нет никаких родственников, и это всем известно. Он надеялся, что солдаты перевернут лиловую лавку вверх дном. Он надеялся, что они обдерут стены и развернут все ковры. Он надеялся, что они арестуют…

На пол у ног Абдуллы что-то шлепнулось.

Ага, подумал Абдулла, мне сбросили какую-то еду, но я лучше буду голодать. Он лениво приоткрыл глаза. А уж вытаращились они сами по себе.

У его ног, на полу темницы, лежал ковер-самолет. На нем мирно спал зловредный и радражительный Джамалов пес.

Абдулла уставился на пса и на ковер. Он легко представлял себе, как пес, истомленный полуденной жарой, прилег в тени его палатки. Он понимал, что пес прилег на ковер, потому что так удобнее. Но как же псу — псу! — удалось произнести во сне волшебное слово — это превосходило всяческое разумение. Тут псу начал сниться сон. Лапы у него задергались. Пес наморщил нос, засопел, словно бы до его ноздрей донесся сладчайший в мире запах, и тихонечко заскулил, словно бы то, что он нюхал во сне, ускользало от него.

— Друг мой, — сказал ему Абдулла, — возможно ли, чтобы тебе снился я и то, как я отдал тебе львиную долю моего завтрака?

Пес услышал его во сне. Он громко всхрапнул и пробудился. Как и подобает псу, он не стал тратить время на то, чтобы выяснить, как же он попал в эту странную темницу. Пес повел носом и учуял Абдуллу. Он с восторженным взвизгом вскочил, поставил лапы на оковы на груди Абдуллы и радостно вылизал ему лицо.

Абдулла рассмеялся и завертел головой, уворачиваясь от кальмарного дыхания пса. Он тоже был страшно рад встрече со старым другом.

— Значит, ты действительно видел меня во сне! — воскликнул он. — Друг мой, я устрою так, что тебе каждый день будут давать ведро кальмаров! Ты спас мне жизнь — и не только мне, но, вероятно, и Цветку-в-Ночи!

Когда собачьи восторги немного поутихли, Абдулла принялся ерзать в оковах и кататься по полу, пока ему не удалось лечь на ковер, опершись на локоть. Он глубоко вздохнул. Спасен!

— Иди сюда, — позвал он пса. — Полезай ко мне на ковер.

Однако пес обнаружил в углу темницы запах, неоспоримо свидетельствовавший о присутствии крысы. Он с взволнованным сопеньем побежал по следу. При каждом звуке этого сопенья ковер под Абдуллой вздрагивал. Так Абдулла и получил ответ на свой вопрос.

— Иди сюда, — снова позвал он пса. — Если ты останешься здесь, тебя найдут, когда придут меня допрашивать, и решат, будто я превратился в собаку. Тогда тебе не миновать моей горестной судьбы. А ведь ты пригнал мне ковер и открыл тайну — не могу же я допустить, чтобы тебя посадили на сорокафутовый кол!

Пес уткнулся носом в угол. Абдуллу он не слушал. Тут Абдулла уловил топот ног и звон ключей — он распознал их даже сквозь толстые стены темницы. Он бросил уговаривать пса и лег на ковер плашмя.

— Давай, малыш! — сказал он. — Лизни-ка меня в лицо!

Это пес понял. Он выскочил из угла, прыгнул Абдулле на грудь и принялся выполнять просьбу.

— Ковер, — прошептал Абдулла, уворачиваясь от проворного языка. — На Базар, только не приземляйся. Остановись в воздухе у жаровни Джамала.

Ковер поднялся и метнулся в сторону — и вовремя. В двери темницы заскрежетали ключи. Абдулла так и не узнал, как же ковру удалось покинуть подземелье, потому что пес все лизал ему лицо и пришлось держать глаза закрытыми. Он почувствовал, как по нему пробежала влажная тень, — наверное, это было, когда они пролетали сквозь стену, — а потом увидел яркий солнечный свет. От света пес удивленно поднял морду. Абдулла покосился вбок, поверх цепей, и увидел высившуюся прямо перед ними неприступную стену, которая плавно ушла вниз, когда ковер ее перелетел. Затем последовала череда башен и крыш, прекрасно Абдулле знакомых, хотя видел он их лишь однажды и ночью. А после этого ковер спланировал вниз к самому краю Базара. Ведь дворец Султана находился всего в пяти минутах ходьбы от палатки Абдуллы.

Показалась жаровня Джамала, а рядом — покосившаяся палатка Абдуллы, вокруг которой прямо на земле валялись ковры. Солдаты явно искали здесь Цветок-в-Ночи. Джамал, уронив голову на руки, дремал между большим булькающим котлом кальмаров и дымящимся мангалом с шашлыками. Он поднял голову и остолбенел при виде ковра, висевшего в воздухе прямо перед ним.

— Вниз, малыш! — скомандовал Абдулла. — Джамал, позови пса!

Джамал, очевидно, был крепко напуган. Еще бы — если твоя жаровня оказалась по соседству с палаткой человека, которого Султан намерен посадить на кол, ничего хорошего это не сулит. Джамал онемел. Поскольку пес не обращал на них обоих никакого внимания, Абдулле пришлось собраться с силами и усесться, брякая, звякая и обливаясь потом. При этом он спихнул пса. Пес спрыгнул прямо на прилавок Джамала, и тот рассеянно взял его на руки.

— Что же мне делать? — спросил он, не сводя глаз с цепей. — Привести тебе кузнеца?

Такое проявление дружбы со стороны Джамала Абдуллу очень тронуло. Однако, усевшись, он увидел, что делается между палатками. Он разглядел подошвы улепетывающих ног и развевающиеся одежды. Судя по всему, какой-то торговец спешил позвать Стражу — хотя в бегущей фигуре было нечто, сильно напоминавшее Абдулле Ассифа.

— Нет, — сказал Абдулла. — Некогда. — И со звоном вытянул левую ногу поближе к краю ковра. — Сделай лучше вот что. Положи руку на вышивку у меня над левой щиколоткой.

Джамал послушно вытянул смуглую руку и очень осторожно потрогал вышивку.

— Это что, колдовство? — нервно спросил он.

— Нет, — отвечал Абдулла. — Потайной карман. Сунь туда руку и достань деньги.

Джамал ничего не понял, однако его пальцы как-то сами собой ощупали щиколотку Абдуллы, забрались в карман и вытащили оттуда полный кулак денег.

— Да тут целое состояние, — прошептал он. — А что, на это можно купить тебе свободу?

— Нет, не мне, — возразил Абдулла. — Тебе. За тобой и твоим псом обязательно придут — вы же мне помогали. Забирай золото и пса и уходи. Уезжай из Занзиба. Отправляйся к варварам, на север, — там можно скрыться.

— На север! — охнул Джамал. — Да что же мне там делать, на этом севере?

— Купи все, что нужно, и открой ресторан с рашпухтской кухней, — посоветовал Абдулла. — Золота на это хватит, а повар ты превосходный. Состояние себе сделаешь!

— Правда? — усомнился Джамал, переводя взгляд с Абдуллы на горсть золота. — Ты серьезно так думаешь?

Абдулла не сводил беспокойных глаз с прохода между палатками. Теперь там было полно народу — не стражников, а наемников-северян, и бежали они со всех ног.

— Только уходи прямо сейчас, — сказал он.

Джамал услышал клац-клац бегущих солдат. Он вытянул шею, чтобы удостовериться во всем своими глазами. Затем он свистнул псу и исчез — так проворно и тихо, что Абдулле осталось лишь дивиться. Джамалу хватило времени даже на то, чтобы снять шашлык с мангала и не дать ему подгореть. Наемникам остался лишь котел недоваренных кальмаров.

— В пустыню, быстро! — шепнул Абдулла ковру.

Ковер тут же взвился в воздух, как обычно, вильнув в сторону. Абдулла подумал, что неминуемо свалится с него, однако тяжесть оков продавила ковер посередине, сделав из него подобие гамака. А скорость пришлась кстати. Солдаты кричали Абдулле вслед. Раздались какие-то громкие хлопки. Через несколько мгновений синее небо рядом с ковром пересекли две пули и арбалетная стрела — пересекли и упали вниз. Ковер метался из стороны в сторону — над крышами, через стены, мимо башен, а потом заскользил по самым вершинам пальм и стал стелиться над огородами. И наконец он вылетел в горячую серую пустоту, под огромным куполом небес отливавшую белым и желтым, и оковы Абдуллы стали неприятно нагреваться.

Свист ветра утих. Абдулла поднял голову и обнаружил, что Занзиб уже успел превратиться в крошечную кучку башенок на горизонте. Ковер неспешно миновал всадника на верблюде, который удивленно повернул ему вслед закутанное покрывалом лицо. Потом ковер начал снижаться. Тогда всадник повернул верблюда и пустил его рысью по направлению к ковру. Абдулла прямо-таки видел, как он радостно думает о том, что сейчас разживется настоящим, действующим ковром-самолетом, владелец которого весь в цепях и сопротивления не окажет.

— Выше, выше! — чуть ли не завизжал Абдулла. — На север!

Ковер тяжко набрал высоту. От каждой его ниточки веяло раздражением и неохотой. Он неуклюже заложил вираж и прогулочным шагом двинулся на север. Всадник на верблюде бросился наперерез, перейдя на галоп. Поскольку летел ковер невысоко, достать его с галопирующего верблюда ничего не стоило.

Абдулла понял, что настало время жестких формулировок.

— Берегись! — крикнул он всаднику. — Занзибские власти выслали меня из города в оковах, чтобы я не распространил ужасную заразу!

Однако заставить всадника поверить оказалось не так-то просто. Он осадил верблюда и последовал за ковром аллюром помедленнее, вытягивая из поклажи палаточный шест. Этим шестом всадник явно намеревался скинуть Абдуллу наземь. Абдулла поспешно переключился на ковер.

— О превосходнейший из ковров, — зашептал он, — о многоцветнейший из паласов, о нежнейшее произведение ткаческого искусства, в прелестный ворс которого вплетены могущественные чары, боюсь, доселе я относился к тебе без должного почтения. Я отдавал тебе грубые приказы и даже кричал на тебя, а ведь теперь мне понятно, что твоя ранимая натура прислушивается лишь к мягчайшим из просьб. Прости меня, о, прости!

Ковру это понравилось. Он натянулся потуже и прибавил ходу.

— А я, я, презренный пес, — продолжал Абдулла, — я заставлял тебя, ужаснейшим образом обремененного моими оковами, страдать в знойной пустыне! О славнейший и элегантнейший из ковров, теперь я думаю только о тебе — и о том, как бы побыстрее избавить тебя от этой чудовищной тяжести. Если бы ты только согласился не спеша — скажем, чуть быстрее верблюжьего галопа — полететь к ближайшему пустынному поселению на севере, где я бы нашел кого-нибудь, кто расклепал бы цепи, — так вот, не будет ли это противно твоему кроткому и утонченному нраву?

Судя по всему, тон был взят верный. Теперь ковер изобразил нечто вроде горделивой усмешки. Он поднялся примерно на фут, чуточку повернулся и понесся со скоростью миль этак семьдесят в час. Абдулла вцепился в край ковра и оглянулся на раздосадованного всадника, превратившегося вскоре в точку на фоне оставшейся позади пустыни.

— О благороднейший из артефактов, ты поистине султан среди ковров, а я — твой ничтожный раб! — бессовестно распинался Абдулла.

Ковру это так польстило, что он припустил еще быстрее.

Спустя десять минут он нырнул вниз, на песчаную дюну, и резко остановился у самого ее гребня на другой стороне. Наклонно. Абдулла в облаке пыли беспомощно съехал с него. И покатился, звеня, извиваясь, дергаясь, поднимая все новые тучи пыли, пока наконец отчаянным усилием ему не удалось развернуться пятками вперед и съехать по песчаному склону прямо на край озерца в оазисе. Оборванные нищие, сгрудившиеся вокруг чего-то на краю этого озерца, повскакали с мест и разбежались кто куда, когда Абдулла едва в них не врезался. Абдулла зацепил ногами то, вокруг чего они толпились, и столкнул это обратно в пруд. Один из оборванцев возмущенно завопил и с плеском потопал по воде, чтобы вытащить потерю. Остальные выхватили сабли и ножи, а в одном случае даже длинный пистолет, и с грозным видом обступили Абдуллу.

— Глотку ему перережьте, — сказал кто-то.

Абдулла проморгался от песка и подумал, что ему редко приходилось видеть настолько злодейские компании. У всех были бегающие глазки, шрамы и неприятные выражения на лицах. Тот, у кого был пистолет, оказался самым неприятным. В большом крючковатом носу он носил что-то вроде серьги, а под носом топорщились весьма кустистые усы. Головное покрывало с одной стороны было заколото ярким красным камнем в золотой оправе.

— Откуда это ты выпрыгнул? — спросил усатый. Он пнул Абдуллу. — А ну, говори.

Тут все они, в том числе и тот, кто выходил из озерца с бутылкой в руках, посмотрели на Абдуллу так, что ему сразу стало ясно — говорить придется очень убедительно.

А то как бы чего не вышло.

Глава 7

в которой появляется джинн

Абдулла поморгал еще, чтобы убрать из глаз остатки песка, и серьезно уставился на человека с пистолетом. Этот человек был точной копией злого разбойника из его мечтаний. Совпадение, наверное.

— Стократ прошу вашего прощения, о достойные властители пустыни, за то, что столь грубо нарушил ваше уединение, — сказал он весьма учтиво, — но не обращаюсь ли я случайно к благороднейшему и знаменитейшему в мире разбойнику по имени Кабул Акба?

Прочие разбойники, столпившиеся вокруг него, кажется, изумились. Абдулла ясно слышал, как один из них спросил: «А он-то откуда знает?» Однако усатый с пистолетом только осклабился. Его лицо было прекрасно приспособлено для такого рода действий.

— Это действительно я, — ответил он. — А что, я знаменитый?

Точно совпадение, подумал Абдулла. Что ж, по крайней мере, теперь он знал, где находится.

— Увы, о пилигримы пустошей, — начал он, — я, как и ваши благородные особы, угнетен и отвержен. Я поклялся отомстить всему Рашпухту. А прибыл я сюда с тем, чтобы объединиться с вами и служить вам силами моего разума и моих рук.

— Правда? — переспросил Кабул Акба. — А как ты сюда попал? С неба, что ли, свалился вместе с цепями?

— Посредством волшебства, — честно ответил Абдулла. Он решил, что так легче всего произвести впечатление на подобных людей. — Я и вправду упал с неба, о благороднейший из бродяг.

К несчастью, впечатления он, кажется, не произвел. Разбойники по большей части загоготали. Кабул Акба кивком отправил двоих людей на гребень дюны — изучить место прибытия Абдуллы.

— Так ты умеешь колдовать? — уточнил он. — А эти цепи тоже имеют какое-то отношение к волшебству?

— Конечно, — ответил Абдулла. — Я такой могучий волшебник, что Султан Занзибский собственноручно заковал меня в цепи, опасаясь того, что я могу наделать. Снимите с меня цепи и разомкните эти наручники — и вы увидите нечто невероятное. — Краем глаза Абдулла заметил, что те двое вернулись, неся ковер. Абдулла от всей души надеялся, что это скорее хорошо, чем плохо.

— Как вам известно, железо лишает волшебника его силы, — продолжал он серьезно. — Стоит только вам расковать меня — и перед вами откроется новая жизнь.

Остальные бандиты поглядели на него с сомнением.

— У нас нет золотого долота, — сказал кто-то. — И кувалды тоже.

Кабул Акба повернулся к двоим разбойникам с ковром.

— Только это, — доложили они. — Никаких следов копыт и колес. Ничего.

При этих словах главарь шайки пригладил усы. Абдулла невольно подумал, не цепляются ли они за кольцо в носу.

— Гм, — произнес главарь. — Тогда готов спорить, что ковер этот колдовской. Я его заберу. — Он с усмешкой повернулся к Абдулле. — Не хотелось бы расстраивать тебя, о Волшебник, но, поскольку ты был так любезен, что прибыл сюда прямо в оковах, я собираюсь оставить тебя как есть и взять на себя заботы о твоем ковре — во избежание несчастных случаев. Если ты и вправду намерен к нам присоединиться, сначала докажи, что от тебя будет прок.

К собственному удивлению, Абдулла обнаружил, что скорее зол, нежели напуган. Видимо, это было потому, что все запасы страха он исчерпал нынче утром во время разговора с Султаном. А может быть, и потому, что все у него болело. Он был весь в ссадинах и царапинах после того, как съехал с дюны, а одно из железных колец ужасно натерло щиколотку.

— Я же вам сказал, — холодно напомнил он, — что в цепях от меня никакого толку.

— А нам от тебя не колдовство нужно, а знания, — отозвался Кабул Акба. Он поманил к себе того человека, который ходил в озерцо. — Скажи, что это за штуковина, и мы в награду раскуем тебе ноги.

Тот, который побывал в озерце, присел на корточки и показал дымчато-синюю пузатую бутылку. Абдулла приподнялся на локтях и обиженно поглядел на нее. С виду бутылка была совсем новая. Сквозь дымчатое стекло горлышка просвечивала чистая новенькая пробка, запечатанная свинцовой печатью. Бутылка была похожа на большой флакон из-под духов, с которого отклеилась этикетка.

— Она совсем легкая, — пояснил присевший, тряся бутылкой, — и внутри не шуршит и не булькает.

Абдулла ломал себе голову, как бы с помощью этой бутылки добиться того, чтобы с него сняли цепи.

— Это бутылка с джинном, — заявил он. — Знайте же, поселенцы песков: это очень опасно. Вот только снимите с меня цепи, и я покорю джинна, который сидит внутри, и сделаю так, чтобы он выполнял все ваши желания. Думаю, что больше никому ни в коем случае нельзя трогать эту бутылку.

Человек с бутылкой испуганно уронил ее, однако Кабул Акба лишь рассмеялся и поднял находку.

— Бутылка как бутылка, — сказал он и швырнул ее другому разбойнику. — Открывай.

Разбойник положил саблю и вытащил длинный нож, которым и сколупнул свинцовую печать.

Абдулла почувствовал, что упускает возможность расковаться. Хуже того — его вот-вот объявят мошенником.

— Это и вправду крайне опасно, о рубины среди разбойников, — запротестовал он. — Если сломаете печать, хотя бы пробку не вытаскивайте!

Не успел он договорить, как разбойник снял печать и бросил ее на песок. Он стал тянуть пробку, а другой разбойник держал бутылку.

— Если вам так уж приспичило вынуть пробку, — промямлил Абдулла, — хотя бы постучите по бутылке нужное мистическое число раз и заставьте заключенного внутри джинна поклясться, что…

Пробка выскочила. ПУХ! Из горлышка поднялась тоненькая струйка сиреневатого тумана. Абдулла надеялся, что бутылка полна отравы. Однако туман почти сразу же сгустился в плотное облачко, а затем из бутылки повалил пар — словно из чайника, в котором кипит что-то лиловато-сизое. Пар приобрел очертания лица — большого, синего, злющего, — а потом рук, а потом и треугольного узкого туловища, соединенного с бутылкой, — и вырывался буйной струей, пока не вырос до десяти футов в высоту, причем чувствовалось, что это далеко не предел.

— Я принес обет! — взвыло лицо, словно штормовой ветер. — Тому, кто выпустил меня, крепко достанется! Держитесь! — Туманные руки взметнулись.

Разбойники, открывшие бутылку, в мгновение ока исчезли без следа. Пробка и бутылка упали наземь, отчего джинна отнесло в сторону. Из синего тумана выползли две большие жабы и принялись оглядываться, словно бы в изумлении. Джинн медленно и туманно выпрямился и воспарил над бутылкой, сложив дымные руки на груди, и на туманном лице у него застыло выражение лютой ненависти.

К этому времени все уже убежали, кроме Кабула Акбы и Абдуллы: Абдулла остался на месте потому, что в оковах не мог пошевелиться, а Кабул Акба — потому, что неожиданно оказался человеком бесспорно отважным. Джинн сердито уставился на них.

— Я раб бутылки, — объявил он. — И хотя вся эта затея вызывает у меня глубочайшее отвращение, вынужден сообщить, что владелец бутылки имеет право на одно желание ежедневно, и я обязан его удовлетворять. — И грозно добавил: — Каково будет ваше желание?

— Я… — начал Абдулла.

Кабул Акба мгновенно закрыл ему рот ладонью.

— Желаю здесь я, — сказал он. — И прошу это твердо усвоить, о джинн!

— Слышу, — отозвался джинн. — Что за желание?

— Минуточку, — ответил Кабул Акба. Он прижал губы к уху Абдуллы. Дух у него изо рта был даже хуже, чем дух от его ладони, хотя ни то ни другое не шло ни в какое сравнение с псом Джамала. — Что ж, Волшебник, — зашептал бандит, — ты доказал, что знаешь, о чем говоришь. Посоветуй мне, чего пожелать, и я верну тебе свободу и сделаю почетным членом нашей банды. Но если попробуешь пожелать чего-нибудь сам — я тебя убью. Понятно? — Он приставил дуло пистолета к голове Абдуллы и отнял руку от его рта. — Чего же мне пожелать?

— Что ж, — сказал Абдулла, — самым мудрым и добросердечным было бы пожелать, чтобы двое твоих подчиненных превратились обратно в людей.

Кабул Акба удивленно глянул на жаб. Они растерянно ползали по илистому берегу озерца, раздумывая, по всей видимости, умеют ли они плавать.

— Пустая трата желания, — заявил он. — Подумай еще.

Абдулла рылся в памяти в поисках того, что больше всего понравится главарю шайки разбойников.

— Само собой, ты вправе потребовать безбрежных богатств, — протянул он, — но тогда тебе нужно будет возить деньги за собой, так что сначала, вероятно, стоит пожелать табун крепких верблюдов. И эти сокровища надо будет охранять. В таком случае первым твоим желанием может стать партия прославленного северного оружия, однако…

— Так чего мне желать? — настаивал Кабул Акба. — Скорее. Джинн теряет терпение.

Это была правда. Конечно, ногами джинн не топал, поскольку ног у него не было и топать было нечем, но в туманном темно-синем лице появился явный намек на то, что стоит ему подождать еще немного — и в озерце станет двумя жабами больше.

Необычайно кратких размышлений оказалось довольно, чтобы убедить Абдуллу: оковы оковами, но если он станет жабой, жизнь его изрядно ухудшится.

— Почему бы не пожелать пиршества? — запинаясь, предположил он.

— Так-то лучше! — пробурчал Кабул Акба. Он хлопнул Абдуллу по плечу и живо вскочил на ноги. — Хочу роскошный пир, — объявил он.

Джинн поклонился — словно пламя свечи на сквозняке.

— Исполнено, — кисло ответил он. — И пусть эта пища пойдет вам на пользу. — И осторожно влился обратно в бутылку.

Пир был роскошнее некуда. Яства появились едва ли не в тот же миг — они с глуховатым опаньем возникли на длинном столе под полосатым навесом от солнца, а вместе с ними возникли и ливрейные рабы — прислуживать пирующим. Прочие разбойники довольно быстро преодолели страх и примчались назад, чтобы расположиться на подушках, вкусить изысканных блюд с золотых тарелок и орать на рабов: «Еще, еще, еще!» Когда Абдулле представилась возможность перемолвиться словечком с кем-то из прислужников, оказалось, что это рабы самого Султана Занзибского и блюда тоже предназначались Султану.

При этом известии Абдулле стало пусть чуточку, но легче. Во время пира он оставался в оковах, привязанный к оказавшейся поблизости пальме. Хотя ничего другого от Кабула Акбы ожидать не стоило, все равно Абдулле приходилось тяжко. Одна радость — иногда Кабул Акба вспоминал о нем и царственным мановением руки посылал к нему раба с золотым блюдом или кувшином вина.

Ибо яств было много. То и дело снова раздавалось приглушенное «оп», и появлялась следующая перемена, которую приносила очередная партия ошарашенных рабов, а иногда прибывали потрясенные музыканты или отборные вина из султанских погребов на изукрашенных самоцветами передвижных столиках. Когда Кабул Акба посылал к Абдулле рабов, всякий раз оказывалось, что они весьма словоохотливы.

— По правде говоря, о благородный пленник царя пустыни, — сказал один из них, — когда первая и вторая перемены исчезли столь таинственным образом, Султан был очень недоволен. Перед третьей переменой, в которую входил и этот жареный павлин, что у меня на блюде, Султан приказал приставить к нам по дороге с кухни стражу из наемников-северян, но у самой двери пиршественного зала мы были похищены прямо у них из-под носа и тут же оказались в этом оазисе, а не во дворце.

Наверное, подумал Абдулла, Султану хочется есть все сильнее и сильнее.

Затем появилась стайка девушек-танцовщиц — их тоже похитили. Что наверняка разъярило Султана еще больше. Танцовщицы навеяли на Абдуллу меланхолию. Он подумал о Цветке-в-Ночи — она была вдвое красивей любой из этих девушек, — и на глаза ему навернулись слезы. Веселье вокруг стола разгоралось, а две жабы сидели на мелководье у бережка и скорбно квакали. Все происходящее нравилось им едва ли больше, чем Абдулле.

Когда спустилась ночь, рабы, музыканты и танцовщицы разом исчезли, однако остатки еды и вина никуда не делись. Разбойники к тому времени наелись до отвала и набили себе брюхо еще раз. По большей части они уснули, где сидели. Но Кабул Акба, к большой досаде Абдуллы, поднялся — несколько нетвердо — и прибрал бутылку с джинном, вытащив ее из-под стола. Он проверил, заткнута ли она. Затем он, пошатываясь, побрел к ковру-самолету и улегся на него с бутылкой в руке. Заснул он почти сразу.

Абдулла сидел, прислонясь к пальме, и тревожился все сильнее. Если джинн вернул похищенных рабов в Занзибский дворец — а судя по всему, так оно и было, — то сейчас кто-то задает им гневные вопросы. Все они расскажут одну и ту же историю о том, как прислуживали шайке грабителей, а прекрасно одетый молодой человек в цепях сидел у пальмы и наблюдал за ними. Султан сложит два и два. Он же не дурак. И может статься, уже сейчас отряд солдат на беговых верблюдах отправился прочесывать пустыню в поисках некоего маленького оазиса.

Но больше всего Абдуллу тревожило даже не это. На спящего Кабула Акбу он смотрел с еще большим беспокойством. Абдулла понимал, что вот-вот лишится ковра-самолета, а заодно и необычайно полезного джинна.

И в самом деле, полчаса спустя Кабул Акба перекатился на спину и рот у него открылся. И, как и пес Джамала, и как и сам Абдулла (только не может же быть, чтобы у Абдуллы получалось так громко!), Кабул Акба издал оглушительный скрежещущий храп. Ковер дрогнул. В свете восходящей луны Абдулла ясно видел, как ковер поднялся примерно на фут от земли и завис, выжидая. Абдулла сделал заключение, что ковер занят расшифровкой сна, который сейчас видит Кабул Акба. Что может сниться главарю разбойников, Абдулла не имел представления, однако ковер, судя по всему, это знал. Он взмыл в воздух и полетел.

Абдулла проводил взглядом ковер, плавно скользящий над верхушками пальм, и предпринял последнюю попытку вразумить его.

— О несчастнейший ковер! — тихонько окликнул он. — Я бы обращался с тобой куда как любезней!

Возможно, ковер его услышал. А возможно, так вышло случайно. Только вдруг что-то округлое, слабо поблескивая, перекатилось через край ковра и с негромким «тум» упало на песок в нескольких футах от Абдуллы. Это была бутылка с джинном. Абдулла поспешно потянулся к ней, стараясь при этом не слишком брякать и звякать цепями, и спрятал бутылку в укромное местечко между собственной спиной и пальмовым стволом. И стал сидеть и ждать утра, чувствуя, что надежды у него изрядно прибавилось.

Глава 8

в которой мечты Абдуллы продолжают сбываться

Едва солнце окрасило песчаные дюны бело-розовым светом, Абдулла вытащил пробку из бутылки с джинном.

Из горлышка заструился пар, забил струей и взмыл вверх, приняв сине-лиловые очертания джинна, вид у которого был еще более сердитый, чем раньше, — если это вообще было возможно.

— Я сказал — одно желание в день! — провозгласил голос, подобный вою ветра.

— Да-да, но настал новый день, о сине-сиреневое сиятельство, а я твой новый владелец, — сказал Абдулла. — И желание у меня очень простое. Хочу, чтобы эти оковы исчезли.

— Стоило тратить желание на подобные пустяки, — презрительно бросил джинн и быстренько скрылся в бутылке.

Абдулла был готов запротестовать, что хотя джинну такое желание и могло показаться скучноватым, но ему самому избавиться от цепей очень даже важно, — как вдруг оказалось, что теперь Абдулла способен двигаться легко и при этом не звенеть. Он опустил глаза и увидел, что цепи исчезли.

Абдулла бережно заткнул бутылку пробкой и поднялся. Все у него ужасно затекло. Чтобы заставить себя пошевелиться, ему пришлось сначала подумать о быстроногих верблюдах с всадниками, вихрем летящих к оазису, а затем — о том, что произойдет, если спящие разбойники проснутся и увидят, что он стоит столбом, а оков на нем нет. Это заставило его тронуться с места. Ковыляя, словно старик, он подошел к пиршественному столу. Изо всех сил стараясь не потревожить всевозможных разбойников, уснувших лицом в скатерть, Абдулла собрал кое-какой еды и завернул ее в салфетку. Еще двумя салфетками он привязал к поясу фляжку вина и бутылку с джинном. Последнюю салфетку он взял с собой, чтобы прикрыть голову от солнца, — он слышал от путешественников, что солнце в пустыне чревато опасностями, — и отправился, отчаянно хромая, в путь из оазиса на север.

От ходьбы затекшее тело размялось. Теперь идти стало едва ли не приятно, — по крайней мере, первую половину утра Абдулле шагалось легко: он думал о Цветке-в-Ночи, грыз на ходу вчерашние булочки и прихлебывал из фляжки с вином. Вторая половина утра была уже похуже. Солнце плавало над головой. Сверкающее небо побелело, и все кругом блестело. Абдулла начал жалеть, что не вылил вино и не наполнил фляжку из мутного озерца. Вино ничуть не утоляло жажду, наоборот, от него хотелось пить еще сильнее. Абдулла смачивал вином салфетку и прикладывал ее сзади к шее, но салфетка высыхала с удручающей скоростью. К полудню Абдулла уже решил, что умирает. Пустыня раскачивалась у него перед глазами, и смотреть было больно. Он чувствовал себя головешкой, а не человеком.

— Кажется, Судьбе угодно, чтобы я наяву пережил все мои мечты! — прохрипел он.

До сих пор Абдулла полагал, будто продумал свой побег от Кабула Акбы, предусмотрев все детали, но теперь ему было ясно, что он и представить себе не мог, какой это кошмар — брести по слепящей жаре, когда пот заливает глаза, и каково это, когда песок загадочным образом проникает всюду, в том числе и в рот. К тому же в его мечтах ничего не говорилось о том, как трудно сверять путь по солнцу, если солнце находится прямо над головой. Крошечное пятнышко тени под ногами совсем не помогала определять направление. Абдулла был вынужден то и дело оборачиваться и проверять, ровная ли за ним остается цепочка следов. Это раздражало его, поскольку отнимало время.

В конце концов Абдулле пришлось, невзирая на трату времени, остановиться и отдохнуть, присев в углублении между барханами, куда не доставало солнце. Чувствовал он себя по-прежнему куском мяса на Джамаловой жаровне. Он смочил салфетку в вине и прикрыл ею голову, глядя, как на его лучших одеждах остаются красные потеки. Абдулла уже давно уверился бы в том, что ему суждено вот-вот умереть, если бы не пророчество относительно Цветка-в-Ночи. Если Судьбе угодно, чтобы Цветок-в-Ночи вышла за него замуж, тогда ему, Абдулле, ничего не остается, кроме как остаться в живых, — ведь он еще не женился. Затем он подумал о том пророчестве, которое записал его отец. У пророчества могло быть несколько толкований. По правде говоря, не исключено, что оно уже сбылось: разве не вознесся он выше всех жителей этой страны, взлетев на ковре-самолете? Или пророчество все-таки относилось к сорокафутовому колу?

Это соображение заставило Абдуллу подняться и зашагать дальше.

Днем стало еще хуже. Абдулла был молод и силен, однако жизнь торговца коврами не предполагает долгих прогулок. У бедняги болело все от пяток до макушки, к тому же пальцы на ногах были сбиты до мяса. При этом один башмак немилосердно тер в том месте, где был тайничок для денег. Ноги у Абдуллы так устали, что еле двигались. Тем не менее Абдулла твердо знал, что, покуда разбойники не начали его искать или не появилась колонна беговых верблюдов, нужно сделать так, чтобы между ним и оазисом оказался горизонт. А так как сколько оставалось идти до горизонта, было непонятно, Абдулла все ковылял и ковылял.

К вечеру на ногах его удерживала исключительно мысль о том, что завтра он увидит Цветок-в-Ночи. Это станет следующим желанием, которое должен исполнить джинн. Еще Абдулла зарекся пить вино и поклялся никогда в жизни не взглянуть ни на одну песчинку.

Когда спустилась ночь, он рухнул на бархан и уснул.

На рассвете зубы у Абдуллы стучали, и он всерьез тревожился, не отморозил ли себе чего-нибудь. Ночью в пустыне было не менее холодно, нежели днем — жарко. Однако Абдулла понимал, что бедам его скоро придет конец. Он присел с той стороны бархана, где было потеплее, глядя в золотое зарево рассвета, и подкрепился остатками съестного и последними каплями ненавистного вина. Зубы у него перестали стучать, хотя во рту стоял такой дух, словно он принадлежал псу Джамала.

Ну вот. Сейчас всем бедам конец. Абдулла вытащил пробку из бутылки с джинном.

Наружу вырвался лиловый дым и сгустился в недружелюбные очертания джинна.

— Чему ты улыбаешься? — спросил голос, подобный вою ветра.

— Сегодняшнему желанию, о аметист среди джиннов, красотою оттенка превосходящий ирисы, — отвечал Абдулла. — Да освежится твое дыхание ароматом фиалок. Я желаю, чтобы ты доставил меня к моей будущей невесте, к Цветку-в-Ночи.

— Да что ты говоришь? — Джинн сложил на груди дымные руки и повернулся вокруг своей оси, чтобы поглядеть во все стороны. К изумлению Абдуллы, нижняя часть джинна, уходящая в горлышко бутылки, скрутилась из-за этого движения, как штопор. — А где, собственно, находится эта девица? — раздраженно уточнил джинн, снова оказавшись лицом к Абдулле. — Никак не могу ее найти.

— Некий ифрит похитил ее из ночного сада во дворце Султана Занзибского, — объяснил Абдулла.

— Тогда все ясно, — сказал джинн. — Я не могу исполнить это желание. На земле ее нет.

— Значит, она наверняка в царстве джиннов, — разволновался Абдулла. — А ты, о князь среди джиннов, несомненно, знаешь это царство как свои пять пальцев!

— Твои слова являют меру твоего невежества, — заявил джинн. — Если джинн заключен в бутылку, все духовные уровни для него закрыты. Если твоя барышня где-то там, доставить тебя туда я не могу. Послушай моего совета — верни пробку на место и поспеши своей дорогой. С юга сюда движется довольно большой отряд всадников на верблюдах.

Абдулла так и взлетел на вершину бархана. И правда — к нему плавным танцующим галопом неслась цепочка верблюдов, которых он так боялся. На расстоянии они пока еще казались серовато-синими тенями, однако уже по контурам этих теней Абдулла различил, что всадники вооружены до зубов.

— Видишь? — спросил джинн, выгнувшись так, чтобы его глаза оказались на одном уровне с глазами Абдуллы. — Конечно, они могут тебя и не найти, но я в этом сомневаюсь. — Эта мысль явно доставляла ему удовольствие.

— Тогда исполни другое желание, и побыстрее, — сказал Абдулла.

— Еще чего, — возразил джинн. — Одно желание в день. Ты уже свое пожелал.

— Разумеется, о великолепнейшее из лиловых испарений, — с отчаянной стремительностью согласился Абдулла, — однако это было желание, удовлетворить которое ты не смог. А твои условия — как я прекрасно усвоил в тот миг, когда ты их огласил, — предполагают, что ты обязан удовлетворять одно желание своего владельца в день. Этого ты не сделал.

— Да хранят меня небеса! — с отвращением воскликнул джинн. — Этот юноша — адвокат-самородок!

— Естественно! — не без горячности ответил Абдулла. — Я — гражданин Занзиба, где каждый ребенок знает, как защищать свои права, поскольку больше никто их, совершенно точно, защищать не будет! И я заявляю, что сегодняшнее мое желание ты еще не удовлетворил!

— Это казуистика, — упирался джинн, сложив руки на груди и красиво колыхаясь перед Абдуллой. — Желание было высказано.

— Но не удовлетворено! — не сдавался Абдулла.

— Ты сам виноват, что требовал от меня невыполнимого, — сказал джинн. — Я могу доставить тебя к миллиарду других красавиц. Могу предоставить в твое распоряжение даже русалку, если ты имеешь слабость к зеленым волосам. Ты хоть плавать-то умеешь?

Стремительная цепочка верблюдов за это время заметно приблизилась.

— Подумай, о черная жемчужина магии, и смягчись в сердце своем, — поспешно сказал Абдулла. — Ведь мчащиеся сюда солдаты, настигнув меня, несомненно отнимут бутылку. А если они отнесут тебя Султану, он заставит тебя ежедневно совершать по подвигу — доставлять ему оружие и войска и покорять врагов, — а это в высшей степени утомительно. Если же они оставят тебя себе — а они это могут, ведь не все солдаты отличаются честностью, — ты будешь переходить из рук в руки и тебе придется исполнять каждый день по многу желаний, по одному на каждого воина в отряде. В обоих случаях трудиться тебе придется куда более тяжко, чем если ты будешь работать на меня, которому требуется сущий пустяк.

— Какое красноречие! — фыркнул джинн. — Хотя определенная логика в этом есть. А тебе не приходило в голову, что подобная работа на Султана или его воинов предоставляет мне богатейшие возможности сеять смерть и разрушение?

— Смерть и разрушение? — переспросил Абдулла, не отрывая тревожного взгляда от приближающейся цепочки верблюдов.

— Я никогда не говорил, будто мои желания могут послужить кому бы то ни было во благо, — сообщил джинн. — По сути, готов ручаться, что они приносят исключительно всевозможный вред. Вот, например, эти разбойники в данный момент находятся на пути в темницу или еще куда похуже за то, что похитили предназначенные Султану яства. Вчера вечером солдаты их настигли.

— Мне ты причинишь куда больше смерти и разрушения, если не удовлетворишь мое желание! — воскликнул Абдулла. — А я, в отличие от разбойников, этого не заслуживаю!

— Ну, значит, не повезло тебе, — пожал плечами джинн. — Без меня тебе желания все равно не исполнить. Я тоже не заслуживаю сидения в бутылке.

Всадники приблизились настолько, что заметили Абдуллу. Он слышал далекие крики и видел, как обнажаются клинки.

— Ладно, тогда исполни завтрашнее, — поспешно проговорил он.

— Что ж, это выход из положения, — согласился джинн, к некоторому удивлению Абдуллы. — Так чего ты желаешь?

— Перенеси меня к ближайшему человеку, который способен помочь мне найти Цветок-в-Ночи, — попросил Абдулла, съехал с бархана и взял в руки бутылку. — Быстро, — добавил он, подняв глаза на нависавшего над ним джинна.

Джинн несколько удивился.

— Странно, — заметил он. — Как правило, интуиция меня не подводит, но тут я ничего не понимаю.

Песок неподалеку взрыла пуля. Абдулла бросился бежать, держа бутылку с джинном перед собой, словно свечу с огромным лиловым языком пламени.

— Перенеси меня к этому человеку! — закричал он.

— Пожалуй, стоит это сделать, — заметил джинн. — Может быть, хотя бы тогда эта загадка решится.

Песок так и помчался назад из-под ног Абдуллы. Вскоре ему уже казалось, будто он бежит огромными прыжками, а земля разворачивается ему навстречу. Хотя из-за скорости и вращения все кругом слилось, кроме джинна, который безмятежно парил над горлышком бутылки, Абдулла понимал, что в считаные секунды оставил резвых верблюдов далеко позади. Он улыбнулся и помчался дальше, радуясь свежему ветру и чувствуя себя почти так же безмятежно, как джинн. Мчался он, судя по всему, долго. Потом все остановилось.

Абдулла стоял, пытаясь отдышаться, посреди какого-то проселка. На новом месте пришлось некоторое время осваиваться. Было прохладно — не теплее, чем в Занзибе весной, — и свет оказался совсем другой. Хотя с синего неба ярко сияло солнце, воздух был темнее и голубее, чем привык Абдулла. Вероятно, так получалось из-за того, что вдоль дороги выстроилось слишком много пышных деревьев, отбрасывавших на все кружевную тень. А может быть, из-за зеленой-зеленой травы по обочинам. Абдулла подождал, когда глаза приспособятся к этому свету, и огляделся в поисках того, кто предположительно должен был помочь ему разыскать Цветок-в-Ночи.

Однако взору его предстало нечто вроде придорожной гостиницы, полускрытой среди деревьев. Абдулле подумалось, что это жалкий притон. Домик был деревянный, покрытый беленой штукатуркой, словно беднейшие из бедных жилищ в Занзибе, и его владельцы, видимо, не могли позволить себе лучшей крыши, чем туго перевязанные пучки травы. Кто-то постарался украсить пейзаж, высадив вдоль дороги красные и желтые цветочки. Гостиничная вывеска, болтавшаяся на вкопанном среди цветов шесте, являла собой отчаянные потуги неумехи-художника изобразить льва.

Абдулла опустил глаза на бутылку с джинном, собираясь теперь, прибыв на место, заткнуть ее пробкой. К его досаде, оказалось, что пробку он, кажется, потерял — то ли в пустыне, то ли во время бега. Ну и ладно, подумал он. И поднял бутылку на уровень глаз.

— И где же тот человек, который способен помочь мне разыскать Цветок-в-Ночи? — спросил он.

Из бутылки поднялась струйка дыма, которая в лучах солнца этой загадочной страны выглядела куда более синей.

— Спит на скамье перед «Алым Львом», — раздраженно ответила струйка и втянулась обратно в бутылку.

Из бутылки послышался гулкий голос джинна:

— Он мне нравится. Плут до мозга костей.

Глава 9

в которой Абдулла сводит знакомство со старым солдатом

Абдулла направился к гостинице. Подойдя поближе, он увидел, что на одной из деревянных скамей, выставленных перед гостиницей, и вправду кто-то спит. Рядом имелись и столы, наводящие на мысль о том, что здесь подают и еду. Абдулла скользнул на скамью за столом и недоверчиво покосился на спящего.

Выглядел этот человек отпетым негодяем. Даже в Занзибе или среди разбойников Абдулла никогда не видел выражения настолько прожженно бессовестного, как на загорелом лице этого человека. Большой ранец, покоившийся на земле рядом с незнакомцем, поначалу навел Абдуллу на мысль, что его владелец — лудильщик, только уж больно чисто тот был выбрит. Безбородыми и безусыми, согласно опыту Абдуллы, бывали лишь наемники-северяне. Вероятно, этот человек — наемный солдат. Одежда его, судя по всему, была жалкими останками чего-то вроде мундира, а волосы оказались заплетены в косицу, в точности как у людей Султана. Подобные прически занзибцам всегда казались отвратительными, потому что ходили слухи, будто косицы никогда не расплетают и волосы не моют. При взгляде на косицу этого человека, перекинутую через ручку скамьи, на которой тот спал, Абдулла с легкостью поверил этим слухам. Ни саму косицу, ни что-либо другое в этом человеке никак нельзя было назвать чистым. Тем не менее с виду незнакомец был силен и крепок, хотя и немолод. Волосы под слоем грязи, судя по всему, были седые со стальным отливом.

Будить этого субъекта Абдулла не решился. Доверия тот не вызывал. К тому же джинн открыто признал — исполняет желания он так, чтобы вызвать как можно больше смерти и разрушения. Да, этот человек может привести меня к Цветку-в-Ночи, подумал Абдулла, однако по дороге он меня ограбит.

Пока он раздумывал, на пороге гостиницы появилась женщина в переднике, — вероятно, она вышла поглядеть, нет ли снаружи клиентов. Ее одежды превращали владелицу в подобие пухлых песочных часов, что, на взгляд Абдуллы, было весьма некрасиво и непривычно.

— А! — сказала женщина, заметив Абдуллу. — Вы ждали, чтобы вас обслужили, сударь? Так надо было по столу постучать. Здесь все так делают. Чего изволите?

Говорила она с тем же варварским акцентом, что и наемники-северяне. Поэтому Абдулла заключил, что попал в ту же страну, откуда они родом. Он улыбнулся женщине:

— А что вы можете предложить, о придорожный самоцвет?

Очевидно, эту женщину никто никогда не называл самоцветом. Она покраснела, захихикала и стала теребить передник.

— Ну, хлеб, сыр, — промямлила она. — Только вот обед уже на плите. Обождите полчаса, сударь, и я подам вам славный мясной пирог и овощи с нашего огорода.

Абдулла подумал, что звучит это превосходно, гораздо лучше, чем можно было ожидать от гостиницы под травяной крышей.

— Тогда я с радостью подожду полчаса, о цветок среди хозяек, — заверил он женщину.

Она снова захихикала:

— Может, выпьете чего-нибудь, пока ждете, сударь?

— Конечно, — отвечал Абдулла, во рту у которого после пустыни было по-прежнему сухо. — Не затруднит ли вас принести бокал шербета или, если его нет, любого фруктового сока?

Она встревоженно нахмурилась:

— Ой, сударь, я… мы на сок как-то не тратимся, а про то, другое, я и не слыхала никогда. Может, выпьете славную кружечку пива?

— А что такое пиво? — осторожно спросил Абдулла.

Это женщину озадачило.

— Я… ну, мы… это… э-э-э…

Незнакомец на скамейке проснулся и зевнул.

— Пиво — единственное питье, достойное настоящего мужчины, — сообщил он. — Просто чудо что такое.

Абдулла обернулся, чтобы снова поглядеть на него. Он уставился в пару круглых прозрачных голубых глаз, ясных как стеклышко. Теперь, когда незнакомец проснулся, в его смуглом лице не было ни намека на бессовестность.

— Пиво варят из ячменя и хмеля, — добавил незнакомец. — Пока вы здесь, хозяйка, я бы и себе попросил еще пинту.

Выражение лица хозяйки радикальным образом изменилось.

— Я вам уже говорила, — заявила она, — что не стану ничего подавать, покуда не увижу, какого цвета у вас денежки.

Незнакомец не обиделся. Его голубые глаза скорбно посмотрели в лицо Абдулле. Затем он вздохнул, взял лежавшую с ним рядом на скамье белую глиняную трубку и принялся ее неспешно набивать и раскуривать.

— Так что, принести пивка, сударь? — спросила хозяйка, обращаясь к Абдулле и снова кокетливо хихикнув.

— Если можно, о госпожа, радушная, словно царица, — ответил он. — Принесите его мне и присовокупите должное его количество для этого господина.

— Хорошо, сударь, — сказала она и удалилась в дом, бросив крайне неодобрительный взгляд на человека с косицей.

— Я бы сказал, с вашей стороны это очень любезно, — сказал незнакомец Абдулле. — Вы никак издалека?

— Из дальних южных краев, почтенный пилигрим, — осторожно отозвался Абдулла. Он не забыл, каким вопиюще бессовестным выглядел этот субъект во сне.

— А, из-за кордона? Да уж наверное, с таким-то загаром, — заметил незнакомец.

Абдулла был совершенно уверен, что у него выуживают сведения, чтобы решить, не стоит ли его ограбить. Поэтому он страшно удивился, когда незнакомец ни с того ни с сего оставил расспросы.

— Я тоже не отсюда, знаете ли, — сказал незнакомец, пуская своей варварской трубкой большие клубы дыма. — Я из Дальнии. Старый солдат. Когда Ингария нас побила, получил пособие да и слоняюсь по свету. Сами видите — здесь, в Ингарии, к моему мундиру до сих пор относятся с предубеждением.

Эти слова он произнес прямо в лицо хозяйке, которая как раз вернулась с двумя кружками коричневатой пенной жидкости. Она не стала разговаривать с незнакомцем. Просто с размаху поставила перед ним одну кружку, а вторую учтиво и бережно подала Абдулле.

— Обед будет через полчасика, сударь, — сказала она и удалилась.

— Ваше здоровье, — сказал солдат, поднимая кружку. Он сделал большой глоток.

Абдулла был благодарен старому солдату. Теперь он знал, что находится в стране под названием Ингария. Поэтому он тоже сказал: «Ваше здоровье» — и с некоторым сомнением поднял свою кружку. Ему казалось, что жижу в кружку налили прямо из верблюжьего пузыря. Запах загадочного напитка лишь укрепил подобные подозрения. Попробовать жижу Абдуллу заставила только ужасная жажда. Он осторожно хлебнул. Что ж, мокро.

— Чудесно, правда?

— Весьма занятно, о капитан среди воинов, — отвечал Абдулла, стараясь не передернуться.

— Забавно, что вы назвали меня капитаном, — усмехнулся солдат. — Я, само собой, никакой не капитан. Выше капрала не дослужился. Хотя боев повидал и, честно говоря, надеялся на повышение. Но тут нас одолел враг, и ничего у меня не вышло. Страшная была битва, знаете ли. Нас захватили врасплох на марше. Никто не ожидал, что враг нагрянет так скоро. То есть, конечно, теперь-то все позади и после драки кулаками не машут, но должен прямо сказать — ингарийцы сражались нечестно. Нашли себе парочку кудесников, а те и приколдовали, чтобы они победили. А что простой солдат вроде меня может поделать против колдовства? Ничего. Хотите, нарисую план битвы?

Тут-то Абдулла и понял, куда его завело коварство джинна. Этот человек, который должен был ему помочь, с полной очевидностью оказался чудовищным занудой.

— О преисполненный доблести стратег, в военном искусстве я прискорбный профан, — твердо сказал он.

— Не важно, — бодро ответил солдат. — Можете мне поверить, нас разгромили наголову. Мы побежали. Ингария нас завоевала. Всю страну покорила. Наше королевское семейство, да хранят его небеса, тоже бежало, так что на трон возвели брата ингарийского короля. Были разговоры о том, что можно все это узаконить, если женить его на нашей принцессе Беатрис, но она сбежала вместе со всем семейством — долгой ей жизни! — и ее не нашли. Должен сказать, новый принц ничем не плох. Перед тем как распустить дальнийскую армию, всем раздал пособие. А хотите, расскажу, что я собираюсь сделать с моими денежками?

— Если вы и вправду желаете сообщить это мне, о храбрейший из ветеранов, — согласился Абдулла, подавляя зевок.

— Решил посмотреть Ингарию, — сообщил солдат. — Думал, дай-ка погуляю по стране, которая нас победила. Пойму, на что она похожа, а потом и осяду где-нибудь. Пособие-то у меня ничего себе. Можно путешествовать сколько угодно, если осторожно себя вести.

— Мои поздравления, — сказал Абдулла.

— Половину вообще золотом выплатили, — сказал солдат.

— А как же, — сказал Абдулла.

Для него было большим облегчением то, что как раз в эту минуту появились посетители из местных жителей. По большей части это были земледельцы в перемазанных штанах до колен и чужеземных блузах, которые напомнили Абдулле его собственную ночную рубашку, а также в громадных грубых башмаках. Они были очень радостные, громко толковали о сенокосе — который, по их словам, продвигался просто лучше некуда — и колотили по столу, требуя пива. Хозяйке, а с ней и маленькому подмаргивающему хозяину приходилось неустанно бегать в дом и обратно с полными подносами, потому что с этого времени начали прибывать все новые и новые посетители.

А солдат — Абдулла не знал, что и чувствовать по этому поводу, облегчение, досаду или веселье, — солдат внезапно потерял к Абдулле всякий интерес и пустился в серьезные разговоры со вновь прибывшими. Судя по всему, им было с ним ничуть не скучно. И, судя по всему, их ничуть не смущало, что перед ними вражеский солдат. Один из них тут же принес ему еще пива. Чем больше народу подтягивалось к гостинице, тем большей популярностью пользовался солдат. Перед ним выстроились кружки с пивом. Вскоре для него заказали обед, а из окружавшей солдата толпы до Абдуллы доносились обрывки фраз наподобие: «Великая битва… Ваши колдуны дали им преимущество, вот глядите… наша кавалерия с левого фланга… отрезали наших на холме… инфантерии пришлось отступить… бежали как зайцы… не самые худшие… окружили и выплатили пособие…»

Между тем хозяйка принесла Абдулле дымящийся поднос и — без всяких просьб с его стороны — еще пива. Абдулле по-прежнему так хотелось пить, что он даже пиву был рад. А обед его просто-таки потряс — он был не менее вкусным, чем яства Султана. Некоторое время Абдулла был так занят, что даже забыл о солдате. Бросив в его сторону следующий взгляд, он обнаружил, что солдат наклонился над собственной пустой тарелкой, голубые его глаза сияют искренним энтузиазмом и он рьяно двигает по столу кружки и миски, чтобы нагляднее показать зрителям, как именно происходила Битва за Дальнию.

Вскоре кружек, вилок и мисок солдату уже не хватало. Поскольку в роли короля Дальнии и его главнокомандующего он уже задействовал солонку и перечницу, для обозначения короля Ингарии, его брата и колдунов у него ничего не осталось. Тогда он полез в кармашек на поясе, вытащил две золотые монеты и горсточку серебряных и со звоном бросил их на стол, чтобы изображать короля Ингарии, его генералов и колдунов.

Абдулла никак не мог избавиться от мысли, что это страшно глупый поступок. Два золотых вызвали уйму разговоров. Четверо юношей самого неотесанного вида за ближайшим столом развернулись на скамейках и начали бурно интересоваться происходящим. Однако солдат был поглощен рассказом про битву и не обратил на них никакого внимания.

Наконец бо́льшая часть окружавшей солдата публики поднялась и отправилась обратно в поле. Солдат тоже поднялся, взвалил на плечи свой ранец, нахлобучил на голову грязную солдатскую шляпу, которая была засунута под крышку ранца, и спросил дорогу до ближайшего города. Пока все наперебой объясняли солдату, как туда пройти, Абдулла пытался подозвать хозяйку, чтобы расплатиться по счету. Она почему-то не спешила. Когда она наконец вышла, солдат уже пропал из виду, свернув за поворот дороги. Абдулла ничуть об этом не жалел. Что бы там джинн ни думал касательно помощи, которую ему мог оказать этот человек, Абдулла чувствовал, что обойдется и без нее. Он был рад, что они с Судьбой хоть в чем-то сошлись.

Абдулла не стал совершать глупости, подобно солдату: он оплатил счет самой маленькой серебряной монеткой. Даже она, судя по всему, была суммой для этих краев солидной. Хозяйка унесла ее в дом, чтобы разменять и дать сдачу. Пока Абдулла ее дожидался, он волей-неволей подслушал разговор четверых неотесанных юношей. Беседа между ними состоялась краткая и примечательная.

— Если пробежать по старой конной тропе, — говорил один, — можно перехватить его в лесу на вершине холма.

— Можно спрятаться в кустах по обочинам, — добавил второй, — и напасть на него с двух сторон.

— Но делить денежки будем на четверых, — напомнил третий. — Золота у него больше, чем он показывал, зуб даю.

— Сначала надо его угрохать, — сказал четвертый. — Не нужно, чтобы из-за него пошли слухи.

Трое остальных сказали: «Точно!» и «Точно» и «Уж точно», и они поднялись и ушли, а хозяйка выбежала из дома и принесла Абдулле полную пригоршню медяков.

— Надеюсь, сударь, сдачу я сосчитала верно. Южное серебро бывает у нас редко, и мне пришлось спросить мужа, сколько стоит ваша монета. Он говорит, сотню наших медяков, а вы должны были пять, так что…

— Благодарю вас, о сливки среди стряпух и создательница бесподобного пива, — поспешно ответил Абдулла и вместо долгого задушевного разговора, на который хозяйка явно рассчитывала, вернул ей половину медяков. Оставив ее в оцепенении, он со всех ног помчался догонять солдата. Пусть этот пустобрех — отъявленный бездельник и чудовищный зануда, но это не значит, что он достоин того, чтобы на него напали в лесу и убили из-за золота.

Глава 10

повествующая о насилии и кровопролитии

Абдулла обнаружил, что идти быстро у него не получается. В Ингарии ему было непривычно холодно, и от неподвижного сидения все тело ужасно закоченело, а ноги ныли после того, как вчера пришлось шагать весь день напролет. Тайничок в левой туфле и вправду натер ему на пятке очень серьезный волдырь. Не успел Абдулла пройти и сотни ярдов, как захромал. Однако участь солдата заботила его настолько, что он упорно шагал вперед со всей возможной скоростью. Он прохромал мимо горстки домиков с травяными крышами и вышел за околицу, где деревьев у дороги было поменьше. Там он увидел солдата — тот не торопясь брел далеко впереди, направляясь туда, где дорога взбиралась на холм, покрытый густыми пышными деревьями, видимо обычными для этих краев. Судя по всему, неотесанные молодые люди устроили засаду именно там. Абдулла постарался хромать побыстрее.

Из бутылки, болтавшейся у него на поясе, вырвался раздраженный синий дымок.

— Что, обязательно так меня трясти? — спросил он.

— Да, — пропыхтел Абдулла. — Тот человек, которого ты избрал, чтобы помочь мне, наоборот, нуждается в моей помощи.

— Гм! — ответил джинн. — Теперь я понимаю. У тебя неистребимо романтический взгляд на жизнь. Твоим следующим желанием окажутся сверкающие доспехи.

Солдат брел очень медленно. Абдулла сократил расстояние между ними и вошел в лесок почти сразу за солдатом. Однако дорога принялась петлять между деревьев, чтобы легче было взбираться на склон, поэтому Абдулла потерял солдата из виду, пока не прохромал за последний поворот и не обнаружил его всего в нескольких ярдах. Случилось так, что именно в этот миг негодяи решили напасть на свою жертву.

Двое выпрыгнули с одной стороны дороги прямо за спиной у солдата. Те двое, которые выпрыгнули с другой стороны, оказались прямо перед ним. Последовало несколько мгновений яростного сражения и сокрушительных ударов. Абдулла поспешил на помощь, однако поспешал он не торопясь, поскольку еще ни разу в жизни никого не ударил.

Пока он приближался, произошли всевозможные чудеса. Два парня, зашедшие к солдату со спины, разлетелись в противоположные стороны — к разным обочинам дороги, где один из них врезался головой в дерево и больше никого не тревожил, а второй свернулся калачиком и замер. Один из тех двоих, которые выпрыгнули перед солдатом, почти сразу же получил весьма пикантное увечье и согнулся пополам, чтобы поразмыслить над ним. Второй, к понятному изумлению Абдуллы, взмыл в воздух и на какое-то время повис, как тряпка, на ветке. С грохотом сверзившись оттуда, он уснул прямо на дороге.

Тут согнутый пополам разогнулся и пошел на солдата с длинным узким ножом. Последовало противостояние один на один, сопровождавшееся глухим рыком, — причем Абдулла твердо верил, что закончится оно в пользу солдата. Ему как раз подумалось, что беспокоиться за этого солдата вовсе и не следовало, как вдруг свернувшийся калачиком развернулся и бросился солдату на спину с другим длинным узким ножом.

Абдулла быстро сделал именно то, что требовалось. Он шагнул вперед и огрел молодого человека по голове бутылкой с джинном.

— УЙ! — завопил джинн.

А громила рухнул, словно вековой дуб.

Заслышав грохот, солдат обернулся, отвлекшись от своих занятий, которые, по всей видимости, заключались в вязании затейливых узлов из другого молодого человека. Абдулла поспешно отступил. Ему не понравилась ни быстрота, с которой солдат обернулся, ни то, как он держал ладони — тесно сдвинув пальцы вместе, так что получилось два тупых, но смертоносных орудия.

— Я услышал, что они собирались убить вас, о несокрушимый воитель, — быстро объяснил Абдулла, — и поспешил предупредить вас или помочь.

Он увидел, как смотрят на него глаза солдата — очень синие, но вовсе уже не простодушные. По правде говоря, даже на занзибском Базаре такие глаза сочли бы проницательными. Они изучали Абдуллу со всех возможных точек зрения. К счастью, то, что они увидели, их, кажется, удовлетворило.

— Что ж, спасибо, — сказал тогда солдат и повернулся обратно — пнуть в голову того молодого человека, из которого он вязал узлы. Тот тоже замер, и победа стала окончательной.

— Быть может, — предположил Абдулла, — стоит сообщить об этом Страже?

— Чего ради? — отозвался солдат. Он нагнулся и, к легкому удивлению Абдуллы, быстро и умело исследовал карманы молодого человека, которого только что пнул в голову. Итогом исследования стала внушительная горсть медяков, которые солдат с удовлетворенным видом сгрузил в собственный карман. — Нож-то дрянцо, — заметил он, ломая клинок. — Раз уж вы здесь, обыщите-ка того, которого стукнули, а я пока займусь теми двумя. Вид у вашего такой, что из него можно на целую серебряную монету натрясти.

— Вы хотите сказать, — с сомнением спросил Абдулла, — что обычаи этой страны позволяют грабить грабителей?

— Никогда не слыхал о таком обычае, — спокойно ответил солдат, — но именно это я и собирался сделать. А то зачем же, вы думаете, я так старательно сверкал золотишком в той харчевне? Всегда найдется пара-тройка гаденышей, которые считают, что старого дурня-солдата можно и тряхнуть. И почти у всех при себе есть денежки.

Он перешел дорогу и стал обыскивать того молодого человека, который свалился с дерева. Помедлив, Абдулла нагнулся и приступил к своим неприятным обязанностям — стал обшаривать карманы того, которого уложил бутылкой. Свое мнение о солдате он снова пересмотрел. Как бы то ни было, человека, способного уверенно отразить нападение четырех громил разом, стоит числить в друзьях, а не во врагах. А в карманах бесчувственного юноши действительно нашлись целых три серебряные монеты. Нож у него тоже был. Абдулла попытался сломать клинок, как это сделал солдат с другим ножом.

— Да нет, — поморщился солдат. — Это хороший нож. На него можно положиться.

— Опыта у меня, по правде говоря, нет вовсе, — сказал Абдулла. — Я человек мирный.

— Тогда в Ингарии вы далеко не уйдете, — заметил солдат. — Держите нож при себе и хоть мясо им нарезайте, если вам так больше нравится. У меня в ранце шесть ножей получше этого — все у разных негодяев отобрал. Да и серебро тоже оставьте себе, хотя, судя по тому, что вам было совершенно неинтересно, когда я похвалялся золотишком, с деньгами у вас все в порядке, так?

Человек этот поистине проницателен и наблюдателен, подумал Абдулла, засовывая серебро в карман.

— Я не настолько обеспечен, чтобы пренебрегать доходами, — благоразумно сказал он. Затем, чувствуя, что начинает входить в курс дела, он расшнуровал башмаки молодого человека, забрал шнурки и покрепче привязал ими к поясу бутылку с джинном. В это время молодой человек пошевелился и застонал.

— Очухивается, — обернулся солдат. — Пора нам идти. Когда они соберутся с мыслями, то переврут все так, словно это мы на них напали. А поскольку это их деревня, а мы с вами оба чужестранцы, поверят им, а не нам. Я собираюсь срезать напрямик через холмы. Послушайте моего совета, делайте как я.

— О учтивейший из бойцов, я почту за честь, если мне будет позволено сопровождать вас, — отвечал Абдулла.

— Да пожалуйста, — пожал плечами солдат. — И то развлечение — заполучить попутчика, которому не надо врать. — Он поднял с земли ранец и шляпу — судя по всему, у него достало времени на то, чтобы перед схваткой аккуратно сложить имущество под деревом, — и двинулся в лес.

Некоторое время они упорно пробирались между деревьями. При взгляде на солдата Абдулла казался сам себе удручающе хилым. Солдат шагал легко и быстро, словно шел под горку. Абдулла хромал следом. Левая пятка у него была стерта в кровь.

Наконец солдат остановился на проплешине и подождал его.

— Вам что, трет этот фасонистый башмак? — спросил он. — Присядьте на камень, разуйтесь. — При этих словах он расстегнул ранец. — У меня тут презабавная аптечка, — похвастался он. — Наверное, на поле битвы нашли. Ко мне-то она еще в Дальнии попала.

Абдулла сел и стащил с ноги туфлю. Облегчение, которое он при этом испытал, испарилось, стоило ему посмотреть на пятку. Она действительно была стерта в кровь. Солдат что-то пробормотал и наложил на нее какую-то белую тряпочку, которая тут же сама и прилипла — ее даже прибинтовывать не пришлось. Абдулла охнул. И тут от тряпочки стала распространяться блаженная прохлада.

— Не колдовство ли это? — спросил Абдулла.

— Может быть, — согласился солдат. — Эти ингарийские колдуны, думаю, всю армию снабдили такими наборами. Надевайте башмак. Теперь вы сможете идти. Нам надо оказаться подальше, пока папаши этих мальчишек не оседлали коней, чтобы нас искать.

Абдулла с опаской сунул ногу в туфлю. Нет, эта тряпочка наверняка волшебная. Пятка была как новенькая. Теперь Абдулла шагал почти вровень с солдатом — и очень кстати, потому что солдат шел себе и шел вперед и вверх, пока Абдулле не показалось, что они протопали никак не меньше, чем сам он вчера в пустыне. Время от времени Абдулла не выдерживал и оборачивался — не скачут ли за ними всадники. Он твердил себе, что они будут на конях, а не на верблюдах и что это вносит в его жизнь разнообразие, однако было бы куда лучше, если бы для этого самого разнообразия его никто не преследовал. Задумавшись об этом, Абдулла обнаружил, что даже на Базаре родичи первой жены его отца тоже преследовали его с тех самых пор, когда отец умер. Абдулле даже стало досадно, что раньше он этого не понимал.

Тем временем они забрались так высоко, что лес сменился жестким кустарником и скалами. Когда наступил вечер, кругом остались только скалы, — путники были почти у вершины горной гряды, где к уступам льнули лишь редкие пахучие кустики. Опять что-то вроде пустыни, думал Абдулла, пока солдат вел его по узкому ущелью между высоких скал. Было совсем не похоже, что в подобных местах можно раздобыть себе ужин.

По пути через ущелье солдат вдруг остановился и снял с плеча ранец.

— Присмотрите-ка за ним, — попросил он. — С этой стороны в утесе вроде бы виднеется пещера. Подтянусь-ка я и посмотрю, хорошее ли это место для ночлега.

Когда Абдулла устало поднял глаза, то увидел, что над головами у них действительно виднелась дыра. Представить себе, будто там можно спать, Абдулла не мог. В дыре наверняка было холодно и жестко. Хотя и то лучше, чем лечь прямо на камни под открытым небом, решил он, печально глядя, как солдат легко подтягивается и сует голову в дыру.

Раздался визг — так могло бы визжать свихнувшееся железное колесо.

Абдулла увидел, как солдат отшатнулся от пещеры, закрыв лицо рукой, и едва не рухнул на камни спиной. Однако ему удалось вывернуться и съехать на тропу в сопровождении целой лавины мелких камешков.

— Там какой-то дикий зверь! — просипел он. — Пошли дальше.

Из восьми длинных царапин вовсю сочилась кровь. Четыре царапины начинались у солдата на лбу, пересекали бровь и продолжались на щеке до самого подбородка. Еще четыре шли по руке от запястья до локтя. Рукав был разодран. Судя по всему, солдат едва успел закрыть рукой глаз, а то мог бы его и лишиться. Он был так ошарашен, что Абдулле пришлось подобрать с земли ранец и шляпу и повести своего спутника дальше по ущелью, что он и сделал — и сделал весьма поспешно. Абдулле вовсе не хотелось нарваться на дикого зверя, который сумел сотворить такое с этим солдатом.

Через сотню ярдов ущелье кончилось. И кончилось оно превосходным местом для ночевки. Путники оказались по ту сторону гор, перед ними открывался великолепный вид на тамошние земли — золотые, зеленые, мглистые в лучах заходящего солнца. Ущелье упиралось в обширную скалистую площадку, переходившую в подобие пещеры под скальным навесом. К тому же по камням стекала, журча, вода из крошечного источника.

Хотя все складывалось как нельзя лучше, Абдулле вовсе не нравилась мысль о ночлеге поблизости от того дикого зверя. Однако солдат настоял на своем. Царапины у него болели. Он бросился на покатый скальный пол и вытащил из колдовской аптечки какой-то бальзам.

— Разведите костер, — велел он, смазывая снадобьем раны. — Дикие звери боятся огня.

Абдулла покорился и, побродив вокруг, собрал пахучих веток на растопку. На скалах наверху когда-то гнездился орел или другая большая птица. Старое гнездо Абдулла превратил в несколько охапок сухой травы и гору сучьев, так что дров у них оказалось предостаточно. Когда солдат закончил умащаться бальзамом, он вынул коробочку с трутом и разжег на покатом полу костерок. Пламя превесело прыгало и потрескивало. Дымок, запах которого напомнил Абдулле благовония из его палатки, поплыл к самому краю площадки и смешался с облачками — предвестниками чудесного заката. Абдулле подумалось, что, если костру и впрямь удалось отпугнуть того пещерного зверя, дела обстоят почти что замечательно. К сожалению, почти что, поскольку на много миль окрест нет ни крошки съестного. Абдулла вздохнул.

Солдат вытащил из ранца металлическую банку.

— Будьте добры, налейте сюда воды, — сказал он, не сводя глаз с прицепленной к поясу Абдуллы бутылки с джинном. — Если, конечно, у вас в бутылочке не припасено чего покрепче.

— Увы, нет, — отвечал Абдулла. — Это реликвия, редкое матовое стекло из Сингиспата. Я ношу ее с собой из сентиментальных побуждений. — Он вовсе не собирался сообщать о джинне человеку столь нечестному, как этот солдат.

— Жалко, — заметил солдат. — Тогда принесите водички, и я сготовлю нам ужин.

Теперь все стало почти совсем замечательно. Абдулла с радостью запрыгал к источнику. Когда он вернулся, оказалось, что солдат достал кастрюльку и высыпает в нее сушеное мясо и фасоль из мешочков. Добавив в кастрюльку воды и каких-то загадочных кубиков, он пристроил ее над костром кипятиться. За поразительно короткое время смесь превратилась в густое жаркое. И дивно запахла.

— Тоже колдовство? — спросил Абдулла, когда солдат вывалил половину жаркого в оловянную миску и протянул миску ему.

— Скорее всего, — кивнул солдат. — Я это подобрал на поле битвы.

Остаток жаркого он забрал себе прямо в кастрюльке и извлек откуда-то пару ложек. Путники устроились есть, дружелюбно поглядывая друг на друга, костерок между ними потрескивал, небо понемногу становилось розовым, багряным и золотым, а поля внизу поголубели.

— Вы ведь, наверно, не привыкли к такой жизни? — сказал солдат. — Хорошая одежда, фасонистые башмаки, да только, похоже, за последнее время они пообтрепались. А по выговору и загару вы прибыли из краев гораздо южнее Ингарии. Я угадал?

— Истинно так, о мой спутник, наделенный острейшей наблюдательностью, — сдержанно ответил Абдулла. — А о вас мне известно лишь то, что вы прибыли из Дальнии и путешествуете по этой стране весьма необычным образом, похваляясь монетами из вашего пособия и тем самым побуждая отдельных людей вас грабить…

— Да провались оно, это пособие! — сердито перебил его солдат. — Я ведь ни гроша не получил — ни от Дальнии, ни от Ингарии! Всю войну из шкуры вон лез — да и все мы лезли, — а в конце нам и говорят: «Ну все, ребята, у нас мир!» — и отправляют на все четыре стороны голодать! Ну вот я и решил — отлично! Кое у кого передо мной должок за все, что я сделал, и этот кое-кто — народ Ингарии! Это они притащили с собой колдунов и победили нас обманом! Вот я и решил силой выбить из них пособие, а как — вы сегодня видели. Хотите — считайте это жульничеством, но меня вы в деле видели, так что судите сами. Деньги я беру только у тех, кому приходит в голову ограбить меня!

— Слово «жульничество» ни разу не срывалось у меня с языка, о великий воин, — искренне возразил Абдулла. — Я бы сказал, что это весьма изобретательно и что кроме вас лишь немногие сумели бы преуспеть в подобных делах.

Судя по всему, солдата это смягчило. Он задумчиво поглядел в голубую даль.

— Там, внизу, Кингсберийская равнина, — сказал он. — С нее я соберу уйму золота. Представляете, когда я уходил из Дальнии, у меня была всего-то трехпенсовая серебряная монетка да медная пуговица, которую я выдавал за соверен!

— В таком случае у вас солидные прибыли, — отозвался Абдулла.

— А будут еще солиднее, — пообещал солдат. Он бережно отставил кастрюльку в сторону и выудил из ранца два яблока. Одно он протянул Абдулле, а другое съел сам, вытянувшись на спине и глядя на медленно темнеющие поля.

Абдулла решил, что он подсчитывает золото, которое получит с жителей этих земель. Его изрядно удивило, когда солдат сказал:

— Всегда любил разбивать лагерь под вечер. Только поглядите, какой закат. Потрясающе!

Было действительно потрясающе. Набежавшие с юга облака протянулись по небу, словно рубиновая горная гряда. Абдулла глядел, как вспыхнула винно-красным часть лиловых гор, как поднялся из ущелья оранжевый дым, словно из жерла вулкана, как разлилось за горами тихое розовое озеро. А вдали на фоне безбрежной глубины сине-золотого неба-моря проплывали острова, рифы, бухты и мысы. Словно бы они смотрели с побережья небес или из тех краев, которые обращены на запад.

— А вон то облако — правда оно совсем как замок? — показал солдат.

И правда, облако было совсем как замок. Замок высился на скале над небесной лагуной — диво дивное из стройных золотых, рубиновых и темно-синих башен. Золотое солнце проблескивало сквозь самую высокую башню, и получалось окно. Это мучительно напомнило Абдулле то облачко, которое он видел над дворцом Султана, когда его волокли в темницу. Хотя вид у облака был совсем другой, горести и печали вернулись к Абдулле с такой силой, что он воскликнул:

— О Цветок-в-Ночи, где же ты?

Глава 11

в которой дикий зверь заставляет Абдуллу израсходовать желание

Солдат повернул голову и уставился на Абдуллу:

— Как это понимать?

— Никак, — отвечал Абдулла. — Я хотел лишь выразить, что жизнь моя полна разочарований.

— Расскажите, — предложил солдат. — Облегчите душу. Я же вам, в конце концов, о себе рассказал.

— Вы мне не поверите, — возразил Абдулла. — Мои горести даже горше ваших, о премудрый пехотинец.

— А вы попробуйте, вдруг поверю, — отозвался солдат.

Оказалось, что рассказывать довольно просто, — этому помог и закат, и печали, которые он пробудил в Абдулле. Так что пока замок неспешно расплывался, превращаясь в дюны на берегу небесной лагуны, а закат медленно перетекал в лиловое, а затем и коричневое зарево, а потом и вовсе в три темно-красные полосы, похожие на заживающие царапины на лице солдата, Абдулла поведал спутнику свою историю. Или по крайней мере ее суть. Разумеется, он не распространялся о материях настолько личных, как мечты или тот печальный оборот, который они приняли, начав в последнее время сбываться, — и тщательно обошел все намеки на джинна. Он не мог поручиться, что солдат не исчезнет ночью, прихватив его бутылку, а в редактировании сюжета ему очень помогала мысль о том, что солдат тоже наверняка не рассказал о себе всей правды. Пересказать финал истории, удалив из нее джинна, было особенно трудно, однако Абдулла сумел справиться и с этой задачей. Он постарался, чтобы у слушателя сложилось впечатление, будто избавиться от оков и сбежать от разбойников Абдулле удалось исключительно усилием воли и будто всю дорогу на север, в Ингарию, он прошел пешком.

— Хм, — сказал солдат, когда Абдулла закончил свой рассказ. Он задумчиво подбросил в костер, чье пламя стало теперь единственным источником света, еще несколько пахучих веток. — Ну и жизнь. Однако, если судьба распорядилась так, чтобы вы женились на принцессе, это, признаться, должно воодушевлять. Я и сам всегда представлял себе, что вот найду милую смирную принцессу с клочком королевства и добрым нравом… Честно говоря, есть у меня такая мечта.

Абдуллу внезапно озарила блестящая мысль.

— А почему бы и нет, — негромко заметил он. — В день, когда я вас повстречал, мне был сон — видение, — в котором ко мне снизошел дымный ангел цвета лаванды и указал мне на вас, о проницательнейший из паладинов, — вы спали на скамье у гостиницы. Он сказал, что в вашей власти помочь мне разыскать Цветок-в-Ночи. А если у вас это получится, поведал мне ангел, то в награду вы и сами тоже женитесь на другой принцессе. — Абдулла уговаривал себя, что эти слова вполне могут — или могли бы — оказаться совершеннейшей правдой. Понадобится только завтра сообщить джинну соответствующее желание. То есть послезавтра, напомнил он себе, — ведь джинн заставил его истратить завтрашнее желание сегодня утром. — Так вы мне поможете? — спросил он, встревоженно глядя в освещенное пламенем лицо солдата. — За такую щедрую награду.

Солдат особого рвения не проявил, но и не испугался. Он взвесил все обстоятельства.

— Не совсем понимаю, чем я тут могу помочь, — сказал он наконец. — Начнем с того, что я не специалист по джиннам. У нас на севере они, по-моему, не водятся. Надо бы спросить у кого-нибудь из этих проклятых ингарийских колдунов, что джинны делают с принцессами, когда их похищают. Колдуны-то знают. Могу помочь вам выбить из них эти сведения, если хотите. С превеликим удовольствием. А что до принцесс — так они, знаете ли, на дороге не валяются. Ближайшая скорее всего — дочка ингарийского короля и живет далеко, в Кингсбери. Если этот ваш дымный приятель-ангел имел в виду именно ее, тогда нам с вами стоит спуститься в долину и поглядеть, что будет. Ручные королевские колдуны по большей части тоже живут в тех краях, по крайней мере, мне так говорили, так что маршрут самый подходящий. Как вам такая мысль?

— Превосходно, о мой неустрашимый наперсник! — отвечал Абдулла.

— Ну так договорились. — Только запомните, я ничего не обещал, — заключил солдат. Он вытащил из ранца два одеяла и предложил подбросить дров в костер и устроиться спать.

Абдулла отцепил с пояса бутылку с джинном и бережно поставил ее на гладкий камень поближе к себе и подальше от солдата. Затем он завернулся в одеяло и погрузился — нет, не в сон, а скорее в беспокойную дремоту. Скала была жесткая. И хотя холод не шел ни в какое сравнение с тем, что Абдулле пришлось вытерпеть накануне ночью в пустыне, от ингарийской сырости дрожать пришлось не меньше. К тому же стоило ему закрыть глаза, как выяснилось, что дикий зверь из пещеры в ущелье не дает ему покоя. Абдулле так и виделось, как он рыщет вокруг их лагеря. Несколько раз он открывал глаза, и ему представлялось, будто за границей света от костра что-то движется. Каждый раз он садился и подбрасывал в костер сучьев, после чего огонь вспыхивал и становилось видно, что там ничего нет. Заснуть как следует Абдулле удалось не скоро. Когда же он уснул, ему приснился ужасный сон.

Ему приснилось, что примерно на рассвете прилетел джинн и уселся ему на грудь. Он открыл глаза, чтобы прогнать его, и обнаружил, что никакой это не джинн, а тот зверь из пещеры. Двумя огромными передними лапами тварь встала ему на грудь и глядела ему в лицо глазами, которые казались голубоватыми светильниками на фоне черного бархата ее шерсти. Насколько Абдулла мог судить, это был демон в облике большой пантеры.

Абдулла с воплем сел.

Естественно, никакого зверя рядом не было. Занималась заря. Среди всеобщей серости костер казался вишневым пятном, а солдат — темно-серым холмиком, тихонько похрапывающим по ту сторону костра. Видневшаяся за ним земля внизу была вся белая от тумана. Абдулла устало подбросил в костер еще веток и снова уснул.

Разбудил его штормовой рев джинна.

— Прогоните ее! Уберите ее отсюда!

Абдулла вскочил. Солдат вскочил. Уже давно рассвело. Ошибиться в том, что они оба увидели, было невозможно. У бутылки с джинном, совсем рядом с изголовьем Абдуллы, увивалась небольшая черная кошка. Кошка была то ли отменно любопытная, то ли просто решила, будто в бутылке какая-то еда, поскольку нежно, но плотно прижала нос к горлышку бутылки. Джинн просачивался мимо аккуратной черной головки в виде десяти-двенадцати разрозненных струек синего дыма, и эти струйки превращались то в руки, то в лица, то обратно в дым.

— Помогите! — вопили струйки лиц хором. — Она хочет меня съесть или что похуже!

Кошка не обращала на джинна ни малейшего внимания. Она продолжала вести себя так, словно из бутылки доносился донельзя соблазнительный запах.

В Занзибе кошек терпеть не могут. Слава у них немногим лучше, чем у крыс и мышей, которыми они питаются. Подойдет к тебе кошка — пни ее, а котят следует по возможности топить. Соответственным образом и Абдулла побежал к кошке, на бегу примериваясь ее пнуть.

— Кыш! — кричал он. — Брысь!

Кошка отпрыгнула. Ей как-то удалось увернуться от занесенной ноги Абдуллы и удрать на вершину скалы, нависавшей над площадкой, а оттуда она грозно глядела на Абдуллу и шипела. Значит, не глухая, подумал Абдулла, посмотрев ей в глаза. Глаза были голубоватые. Так это она ночью сидела у него на груди! Он подобрал камень и занес руку, чтобы его швырнуть.

— Не смейте! — рявкнул солдат. — Бедная киска!

Кошка не стала ждать, когда Абдулла бросит камень. Она метнулась в сторону и исчезла из виду.

— Это животное ничуть не бедное, — возразил Абдулла. — Неужели сердобольный стрелок не понимает, что жуткая тварь вчера вечером едва не выцарапала ему глаз?

— Понимаю, — нежно ответил солдат. — Защищалась, бедняжечка. А что, у вас в бутылке джинн, да? Это он — ваш дымный синий приятель?

Один путешественник, предлагавший ковер на продажу, как-то рассказал Абдулле, что большинство северян почему-то невероятно сентиментальны, когда дело касается животных. Абдулла пожал плечами и с кислым видом повернулся к бутылке, и оказалось, что джинн юркнул в нее, не сказав ни слова благодарности. Только этого не хватало! Теперь придется стеречь бутылку пуще зеницы ока.

— Да, — сознался он.

— А я так и думал, — заявил солдат. — Слышал я про джиннов. Только поглядите, а? — Он нагнулся и очень-очень бережно поднял шляпу, и на лице его появилась странная, ласковая улыбка.

Этим утром с солдатом определенно что-то стряслось — словно за ночь мозги у него размягчились. Абдулле подумалось, что дело, наверное, в царапинах, хотя они уже почти исчезли. Он в тревоге поспешил к солдату.

Кошка немедленно объявилась на вершине скалы и принялась издавать железный колесный скрежет, каждым изгибом небольшого черного тела выражая гнев и страх. Абдулла не обратил на нее внимания и поглядел в шляпу. Из ее сального нутра на него глянула пара круглых голубых глаз. Маленькая розовая пасть сердито зашипела, и на поля, размахивая для равновесия хвостиком-морковкой, выполз крошечный черный котенок.

— Ну разве не прелесть? — влюбленно пролепетал солдат.

Абдулла поглядел на вопящую на скале кошку. Он замер, а потом бросил на нее еще один осторожный взгляд. Зверюга стала просто огромная. На скале высилась громадная черная пантера, скаля на него мощные белые клыки.

— О мой смелый спутник, эти животные наверняка принадлежат какой-нибудь ведьме, — дрожащим голосом проговорил он.

— Если и так, значит, ведьма умерла или случилось еще что-то, — сказал солдат. — Вы же видели, они живут сами по себе в пещере. Киске-маме пришлось ночью тащить котеночка в зубах всю дорогу сюда. Вот ведь чудо, а? Как будто бы знала, что мы ей поможем! — Он поднял глаза на громадную тварь, рычащую на скале, и словно бы и не заметил, какого она размера. — Спускайся, лапочка! — сладко пропел он. — Ты же знаешь, мы ни тебе, ни твоему котеночку ничего не сделаем!

Зверюга-мать спрыгнула со скалы. Абдулла сдавленно охнул, пригнулся и тяжко осел наземь. Громадная черная туша пролетела у него над головой — и тут, к его изумлению, солдат принялся хохотать. Абдулла возмущенно поднял голову и увидел, что тварь снова стала небольшой черной кошкой, которая нежно-пренежно топталась на широком плече солдата и терлась о его щеку.

— Ты просто чудо, крошка Полночь! — смеялся солдат. — Сразу поняла, что ради тебя я не брошу в беде твоего Шустрика-Быстрика! Правда? Пра-а-авда… Размурлыкалась…

Абдулла с презрением поднялся и отвратил взор от этого пиршества любви. Кастрюльку за ночь тщательно вылизали. Оловянную миску прямо-таки отполировали. Абдулла пошел и сердито вымыл посуду в ручье, надеясь, что солдат скоро забудет об этих опасных колдовских тварях и начнет думать о завтраке.

Однако когда солдат наконец положил шляпу и заботливо ссадил мамашу-кошку с плеча, задумался он в первую очередь о завтраке для кошек.

— Им надо молока, — заявил он, — и хорошую миску свежей рыбки. Скажите этому вашему джинну, пусть принесет.

Из горлышка бутылки взметнулась струя лиловато-синего дыма и сгустилась в раздраженное лицо джинна.

— Нет уж! — воскликнул джинн. — Мое правило — одно желание в день, а сегодняшнее уже израсходовано вчера. Пойдите половите рыбу в ручье.

Солдат яростно двинулся на джинна.

— Так высоко в горах никакая рыба не водится, — сказал он. — Крошка Полночь умирает от голода, а ведь ей еще котеночка кормить!

— Тем хуже! — возразил джинн. — И не надо грозить мне, солдат. Кое-кому случалось превращаться в жаб и за меньшие провинности.

Солдат был человеком безусловно храбрым — или, подумалось Абдулле, безусловно глупым.

— Только попробуй, и я разобью твою бутылку — в любом обличье! — рявкнул он. — Я же не для себя прошу!

— Предпочитаю эгоистов, — возразил джинн. — Так что, ты правда хочешь стать жабой?

Из бутылки вырвалось еще несколько клубов дыма, из них вылепились руки и принялись делать пассы, которые Абдулла, к своему ужасу, узнал.

— Нет-нет, молю тебя, остановись, о диамант среди духов! — поспешно сказал он. — Пусть его, солдата; а тебя я прошу снизойти и в виде великой любезности исполнить с опережением на день еще одно мое желание — чтобы мы накормили этих зверей.

— Тебе тоже неймется стать жабой? — уточнил джинн.

— Если в пророчестве сказано, что Цветок-в-Ночи выйдет замуж за жабу, сделай меня жабой, — благочестиво ответил Абдулла, — только сначала, о великий джинн, принеси молока и рыбы.

Джинн недовольно крутанулся:

— Чтоб оно провалилось, это пророчество! Ничего не могу с ним поделать. Ладно. Исполню я твое желание, но за это меня оставят в покое на ближайшие два дня.

Абдулла вздохнул. Чудовищное расточительство.

— Хорошо.

На скалу у его ног со звоном приземлились крынка молока и овальное блюдо с целым лососем. Джинн наградил Абдуллу взглядом, полным глубочайшего презрения, и втянулся в бутылку.

— Отличная работа! — похвалил солдат и принялся с большой помпой крошить ломтики лососины в молоко, проверяя, чтобы в них не было косточек, а то как бы киска не подавилась.

Абдулла обратил внимание на то, что все это время кошка мирно лежала в шляпе, вылизывая котенка. Она словно бы и не заметила, что поблизости находится джинн. Однако лосося она заметила. Стоило солдату начать свою стряпню, как она бросила котенка и стала увиваться вокруг своего благодетеля — тонкая, нетерпеливая, мяукающая.

— Сейчас, сейчас, мое черное сокровище! — журчал солдат.

Абдулле осталось только предположить, что волшебство кошки и волшебство джинна оказались столь различными, что друг друга они не чувствовали. В сложившейся ситуации для него была одна радость — лосося и молока явно хватало и на людей тоже. Пока кошка изящно насыщалась, а ее котенок лакал, чихал и всячески старался не уронить звания новичка, булькая молоком с лососевым духом, солдат с Абдуллой устроили себе настоящий пир из молочной каши и жареного лососевого филе.

После подобного завтрака Абдулла стал добрее к миру. Он сказал себе, что лучшего спутника, чем этот солдат, джинн ему приискать не мог. Да и джинн был вполне ничего себе. К тому же Абдулла не сомневался, что совсем скоро увидится с Цветком-в-Ночи. Он как раз дошел до мысли о том, что и Султан, и Кабул Акба, в сущности, не такие уж плохие ребята, когда обнаружил, к собственной ярости, что солдат намерен прихватить кошку и котенка с собой в Кингсбери!

— Однако, о благонамереннейший из бомбардиров и дальновиднейший из драгун, что же станется с вашими планами касательно сбора пособия с местного населения? — запротестовал он. — Нельзя же грабить награбленное с котенком в шляпе!

— Но ведь вы пообещали мне принцессу, так что теперь мне нет нужды в подобных занятиях, — невозмутимо ответил солдат. — А оставить Полночь и Шустрика-Быстрика голодать на этой горе просто невозможно. Это жестоко!

Абдулла понял, что проиграл. Он кисло привязал бутылку с джинном к поясу и зарекся обещать что-либо солдату. Солдат застегнул свой ранец, разбросал костер и бережно поднял шляпу с котенком. Он начал спускаться по склону вдоль ручейка, свистнув Полуночи, словно она была собакой.

Однако у Полуночи были другие планы. Когда Абдулла зашагал вслед за солдатом, она преградила ему путь, злобно глядя ему в глаза снизу вверх. Абдулла решил не обращать на нее внимания и попытался ее обойти. И тут же зверюга снова стала огромной. Перед Абдуллой стояла черная пантера, больше прежнего, если это вообще было возможно, и рычала. Он остановился, попросту перепугавшись. И зверюга прыгнула на него. Абдулле сделалось так страшно, что он даже не вскрикнул. Он просто закрыл глаза и стал ждать, когда ему перегрызут горло. Какая тут Судьба, какие пророчества!

Вместо этого по его горлу нежно провели чем-то мягоньким. Маленькие крепкие лапки ступили ему на плечо, а вторая пара таких же лапок уперлась в грудь. Абдулла открыл глаза и обнаружил, что Полночь снова стала кошачьего размера и вцепилась ему в куртку. Сине-зеленые глаза глядели ему в лицо, яснее ясного говоря: «Будешь меня нести. А то как бы чего не вышло».

— Хорошо, о коварное котообразное, — покорился Абдулла. — Только, пожалуйста, постарайся не драть когтями вышивку. Некогда это был мой лучший наряд. И прошу, помни, что я несу тебя вопреки своим убеждениям. Я не люблю кошек.

Полночь преспокойно взобралась Абдулле на плечо, где и уселась, грациозно балансируя, пока Абдулла брел, оскальзываясь, по склону горы до самого заката.

Глава 12

в которой Абдуллу и солдата настигает рука Закона

К вечеру Абдулла почти что привык к Полуночи. Пахло от нее, в отличие от Джамалова пса, сплошной чистотой, к тому же она явно была превосходной матерью. Слезала с Абдуллы она исключительно для того, чтобы покормить котенка. Абдулла даже подумал, что, если бы не досадное обыкновение пугать его огромными размерами всякий раз, когда он ей чем-то не угождал, со временем он бы и вовсе приучился терпеть ее общество. И он был вынужден признать, что котенок у нее просто очаровательный. Шустрик-Быстрик играл кончиком солдатовой косички, а когда они сделали привал на обед, пытался охотиться на бабочек — очень неуклюже. Остаток дня он провел за пазухой солдатского мундира, пристально вглядываясь в траву, деревья и обрамленные вереском водопады, которые встречались им на пути к равнине.

Однако Абдуллу привел в страшное раздражение весь тот шум, который солдат поднял по поводу своих новоприобретенных друзей, когда они остановились на ночлег. Переночевать они решили на постоялом дворе, на который наткнулись в первой же долине, и солдат твердо решил, что у его кисок должно быть все самое лучшее.

Хозяин постоялого двора и его жена разделяли мнение Абдуллы. Это были грубые люди, к тому же крайне раздосадованные произошедшей тем утром непостижимой пропажей крынки молока и целого лосося. С выражением сурового осуждения на лицах они сновали туда-сюда, разыскивая для начала корзинку подходящей формы и подушку, чтобы положить на дно. Они мрачно вбегали со сливками, куриными потрошками и рыбой. Они недовольно выдавали гостям какие-то травы, которые, как заявил солдат, предупреждают раздражение в ушках. Они свирепо посылали за другими травами, которые были призваны выгнать у кисок глистов. Однако они с решительным скептицизмом отнеслись к требованию согреть воды для купания только потому, что солдату пригрезилось, будто Шустрик-Быстрик подхватил блоху.

Абдулла понял, что пора вести переговоры.

— О князь и княгиня постоялых дворов, — сказал он. — Смиритесь с эксцентричностью моего превосходного спутника. Говоря о купании, он, конечно, имеет в виду ванну для себя и для меня. Оба мы устали и запылились в пути и будем рады чистой горячей воде, за которую, разумеется, доплатим, сколько положено.

— Что? Я? Купаться? — поразился солдат, когда хозяин постоялого двора и его жена затопали прочь, чтобы поставить кипятиться огромные чайники.

— Да. Вы, — отрезал Абдулла. — Иначе с нынешнего вечера я решительно рву отношения и с вами, и с вашими кошками. Пес моего занзибского друга Джамала обладает едва ли более пронзительным ароматом, нежели вы, о немытый воитель, а Шустрик-Быстрик, невзирая на блох, куда как чище.

— Но если вы нас бросите, как же быть с моей принцессой и вашей дочкой Султана? — спросил солдат.

— Придется что-нибудь придумать, — отвечал Абдулла. — Однако я предпочел бы, чтобы вы приняли ванну, — если хотите, возьмите с собой Шустрика-Быстрика. Именно для этого я и попросил нагреть воды.

— Ванны истощают силы, — неуверенно возразил солдат. — Но мне кажется, что заодно можно будет искупать и Полночь.

— Если вам угодно, можете намылиться ими обоими, будто губками, о поглупевший от любви пехотинец, — отвечал Абдулла и отправился наслаждаться собственной ванной.

В Занзибе принято часто купаться, потому что климат там очень жаркий. Абдулла привык посещать общественные бани не реже чем через день, и теперь ему этого не хватало. Даже Джамал — и тот ходил в баню раз в неделю, и молва гласила, будто он берет с собою в бассейн и пса.

Абдулла рассудил, что, когда горячая вода успокоит солдата, кошки будут кружить ему голову не больше, чем пес — Джамалу. Он надеялся, что Джамалу и его псу удалось спастись и что если это так, то сейчас им не приходится терпеть тяготы пустыни.

Судя по всему, силы солдата от ванны не истощились, хотя коричневый оттенок его кожи заметно посветлел. Похоже, Полночь сбежала, едва завидев воду, однако, по утверждению солдата, Шустрику-Быстрику пришлась по нраву каждая минута.

— Он играл с мыльными пузыриками! — самозабвенно восклицал солдат.

— Надеюсь, ты заслуживаешь всех этих забот, — сказал Абдулла Полуночи, когда она уселась на его кровати, аккуратно умываясь после цыпленка в сливках. Полночь обернулась и наградила его презрительным круглоглазым взглядом — еще бы она этого не заслуживала! — а затем вернулась к мытью ушей.

Счет на следующее утро был чудовищный. Доплачивать пришлось в основном за воду, однако суммы за подушки, корзинки и травы тоже бросались в глаза. Абдулла, содрогнувшись, расплатился и встревоженно поинтересовался, далеко ли до Кингсбери.

Шесть дней, был ответ, если идти пешком.

Шесть дней! Абдулла едва не застонал. Шесть дней подобных расходов — и когда он найдет Цветок-в-Ночи, то сможет себе позволить держать ее разве что в кромешной нищете. А еще придется целых шесть дней терпеть всю эту канитель, которую солдат развел вокруг кошек, и лишь тогда у них появится возможность изловить колдуна и только приступить к поискам. Ну уж нет, подумал Абдулла. Следующим желанием, с которым он обратится к джинну, будет просьба переправить их всех в Кингсбери. Это означает, что страдать придется всего лишь два дня.

Успокоенный этой мыслью, Абдулла зашагал по дороге. Полночь мирно ехала у него на плече, а бутылка с джинном болталась на боку. Солнце сияло. После пустыни глядеть на зеленые поля было одно удовольствие.

Абдулле начали нравиться даже домишки под травяными крышами. У них были восхитительные, несколько беспорядочные садики, а многие крылечки увивали розы и другие цветы. Солдат объяснил, что травяные крыши тут в обычае. Их называют соломенными, и, как утверждал солдат, они отлично защищают от дождя, хотя Абдулле верилось в это с трудом.

Вскоре Абдулла погрузился в очередную мечту — о том, как они с Цветком-в-Ночи живут в домике под соломенной крышей и с крылечком, увитым розами. Абдулла собирался разбить для любимой дивный сад на зависть всем соседям. Он уже начал планировать этот сад.

К несчастью, его мечты прервало то обстоятельство, что ближе к полудню начал моросить дождик. Полуночи это совсем не понравилось. Она принялась громко жаловаться прямо Абдулле в ухо.

— Пустите ее под куртку, — велел солдат.

— Кто угодно, только не я, о обожатель животных, — отвечал Абдулла. — Она любит меня не сильнее, чем я — ее. И она, несомненно, воспользуется случаем пропахать у меня в груди борозды.

Солдат вручил Абдулле шляпу с Шустриком-Быстриком, тщательно прикрытую грязноватым платком, и запрятал Полночь под свою куртку. Они прошли с полмили. К этому времени дождь полил вовсю.

Джинн вывесил из горлышка бутылки длинный клочковатый язык синего дыма:

— Послушай, сделай что-нибудь со всей этой водой, которая на меня льется!

Шустрик-Быстрик во всю мощь своего писклявого голоска заявлял примерно то же самое. Абдулла отводил с глаз мокрые волосы, чувствуя, что мало-помалу доходит до предела.

— Надо где-то укрыться, — сказал солдат.

К счастью, за вторым поворотом оказалась гостиница. Путники с радостью ринулись в залу, где Абдулла был счастлив обнаружить, что соломенные крыши и вправду прекрасно защищают от дождя.

Тут солдат принялся за свое — Абдулла уже начал к этому привыкать: потребовал отдельный номер с камином, чтобы кискам было удобно, и обед на всех четверых. Абдулла тоже принялся за свое — к которому тоже начал привыкать: стал думать, сколько с них возьмут на этот раз, хотя был вынужден признать, что камин сейчас очень кстати. Он стоял перед огнем, обсыхая, с кружкой пива — в данной конкретной гостинице пиво на вкус было такое, словно его раздобыли из пузыря серьезно захворавшего верблюда, — и ждал обеда. Полночь вылизала досуха сначала котенка, а потом себя. Солдат вытянул сапоги к огню, так что от них пошел пар, а бутылка с джинном стояла у решетки и тоже испускала слабые струи пара. Даже джинн не жаловался.

Снаружи послышалось ржание и цокот копыт. Ничего особенного в этом не было. Большинство жителей Ингарии путешествовало по возможности верхом. Не было ничего удивительного и в том, что всадники, по всей видимости, решили остановиться в гостинице. Они наверняка тоже промокли. Абдулла как раз подумал о том, что вчера вместо молока и лосося непременно надо было со всей настойчивостью попросить у джинна лошадей, как услышал, что конники за окном их номера требуют, чтобы к ним вышел хозяин.

— Двое… дальнийский солдат и чернявый парень в нарядной одежке… разыскиваются за грабеж и разбой… Не видали таких?

Не успели всадники докричать, как солдат оказался у окна, прижавшись спиной к стене, так что снаружи его видно не было, зато ему самому можно было искоса поглядеть, что там делается, причем в одной руке у него каким-то образом оказался ранец, а в другой — шляпа.

— Четверо, — сообщил он. — Судя по мундирам, полиция.

Абдулла только и мог, что стоять, ошарашенно разинув рот, и думать — вот что бывает, когда поднимаешь шум вокруг кошачьих корзинок и ванн и даешь хозяевам повод хорошенько тебя запомнить. И еще требуешь отдельный номер, добавил он про себя, заслышав, как упомянутый хозяин угодливо тараторит вдали — мол, да-да, оба здесь, в малой гостиной.

Солдат протянул шляпу Абдулле:

— Кладите Шустрика-Быстрика сюда. Берите Полночь и будьте готовы прыгнуть в окно, как только они войдут в дом.

Именно в эту минуту Шустрик-Быстрик решил хорошенько разведать, что там делается под дубовой скамьей. Абдулла нырнул за ним. Выползая из-под скамьи на коленях с извивающимся котенком в руке, он услышал, как в зале топочут тяжелые сапоги. Солдат открывал оконную щеколду. Абдулла бросил Шустрика-Быстрика в протянутую шляпу и огляделся в поисках Полуночи. И увидел греющуюся у камина бутылку с джинном. Полночь забралась на высокий шкаф на том конце комнаты. Положение было безнадежное. Грохот сапог слышался уже совсем близко — топали к двери гостиной. Солдат дергал раму — окно, похоже, заклинило.

Абдулла подхватил бутылку с джинном.

— За мной, Полночь! — позвал он и побежал к окну, где и столкнулся с солдатом, который как раз сделал шаг назад.

— Отойдите, — велел солдат. — Створку заело. Придется ногой.

Абдулла отшатнулся, дверь распахнулась, в гостиную ворвались трое крепких молодцов в мундирах. В тот же миг сапог солдата с хрустом врезался в оконную раму. Переплет вылетел наружу, и солдат полез через подоконник. Трое закричали. Двое кинулись к окну, а один метнулся к Абдулле. Абдулла швырнул навстречу всем троим дубовую скамью, а потом прыгнул к окну и перемахнул через подоконник, не успев ни о чем подумать.

Тут он вспомнил про Полночь. И обернулся.

Полночь снова стала огромной — такой большой он ее еще ни разу не видел. Она огромной черной тенью маячила за окном, скаля на троих молодцов в мундирах гигантские белые клыки. Полицейские, пятясь к двери, попадали друг на друга. Абдулла, радуясь собственной ловкости, последовал за солдатом. Тот уже сворачивал за дальний угол гостиницы. Четвертый полицейский, который остался снаружи стеречь коней, рванулся было за ними, но потом понял, что делает страшную глупость, и кинулся обратно к лошадям, которые, увидев, как он к ним бежит, бросились врассыпную. Пробираясь вслед за солдатом по размякшему огороду, Абдулла слышал крики всех четверых полицейских, пытавшихся изловить своих коней.

Солдат был просто мастер спасаться. Сначала он нашел дорогу из огорода в сад, а оттуда — калитку в просторное поле, и все это — не теряя ни секунды. Вдали за полем залогом безопасности стоял прикрытый дождем лес.

— Полночь захватили? — вопросил солдат, когда они захлюпали по мокрой траве.

— Нет, — ответил Абдулла. Он так задыхался, что не мог ничего объяснить.

— Что?! — завопил солдат, остановился и крутанулся назад.

В этот миг четверка коней с полицейскими на спинах перепрыгнула через изгородь и поскакала по полю. Солдат яростно выругался и повернул к лесу. Абдулла поспешил следом. Когда они добрались до кустистой опушки, всадники преодолели уже добрую половину поля. Абдулла с солдатом проломились сквозь кусты и ворвались в негустой лес, где, к изумлению Абдуллы, земля сплошь поросла тысячами тысяч ярко-голубых цветов, сливавшихся в такой же голубой дали, словно ковер.

— Что… за… цветы? — пропыхтел он.

— Колокольчики, — ответил солдат. — Если вы потеряли Полночь, я вас убью.

— Не потерял. Она нас найдет. Она выросла. Я вам рассказывал. Волшебство, — просипел Абдулла.

Солдат фокусов Полуночи ни разу не видел. Он не поверил Абдулле.

— Бегите быстрее, — велел он. — Придется сделать круг и забрать ее.

Они ломились вперед, сминая колокольчики и утопая в их непривычном диком аромате. Если бы не серая морось и крики полицейских, Абдулла решил бы, будто бежит по небесной тверди. Он тут же снова оказался в мечтах. Когда он разобьет сад возле домика, где будет жить с Цветком-в-Ночи, то высадит там тысячи колокольчиков, как здесь. Но это не помешало ему отметить, что за ними остается полоса поломанных белесых стеблей и измятых цветов. И это не помешало ему слышать хруст ветвей, когда полицейские ворвались в лес за ними по пятам.

— Безнадежно! — обернулся солдат. — Пусть этот ваш джинн сделает так, чтобы полицейские от нас отстали!

— Прошу отметить… о сапфир среди солдат… до послезавтра никаких желаний… — пропыхтел Абдулла.

— Он может еще раз исполнить одно желание авансом, — ответил солдат.

Из бутылки в руке Абдуллы гневно вырвался синий дым.

— Последнее ваше желание я исполнил исключительно с тем условием, что вы оставите меня в покое! — заявил джинн. — Я просил лишь об одном — дайте мне спокойно предаться печали в бутылке! А вы? Что, оставили меня в покое? Нет. При первой же мелкой неприятности вы снова ноете, чтобы вам исполняли лишние желания! Интересно, обо мне тут кто-нибудь думает?

— Мы в опасности… о гиацинт… о колокольчик среди джиннов, — простонал Абдулла. — Перенеси нас… подальше…

— Не смейте! — перебил его солдат. — Не смейте желать, чтобы мы оказались подальше без Полуночи. Пусть он сделает нас невидимыми до тех пор, пока мы ее не отыщем!

— О синяя яшма среди джиннов… — изнемогал Абдулла.

— Вот уж чего я не люблю, — заметил джинн, изящно изгибаясь лавандовым облаком, — само собой, помимо того, чтобы мокнуть под дождем и выслушивать настырные требования желаний авансом, так это когда меня улещивают цветистыми речами. Хочешь, чтобы я исполнил желание, — говори прямо!

— Перенеси нас в Кингсбери, — выдохнул Абдулла.

— Пусть эти ребята собьются с нашего следа, — в тот же миг сказал солдат.

Они обменялись свирепыми взглядами, не сбавляя шага.

— Определитесь, а? — посоветовал джинн. Он сложил руки и с презрительным видом заструился за ними. — Мне-то все равно, на что вы потратите очередное желание. Позвольте лишь напомнить, что это будет последнее желание на ближайшие два дня.

— Полночь я не оставлю, — заявил солдат.

— Если уж… тратить желание… — задыхался Абдулла, — пусть… полезное… неразумный искатель счастья… дальше… в Кингсбери…

— Отправляйтесь без меня, — отрезал солдат.

— Всадники всего в пятидесяти футах, — сообщил джинн.

Они обернулись и обнаружили, что это истинная правда. Абдулла поспешно сдался.

— Тогда пусть они нас не видят, — пропыхтел он.

— Пусть мы станем невидимыми, пока Полночь нас не отыщет, — добавил солдат. — Она отыщет, я уверен. Ей хватит ума.

Абдулла успел заметить глумливую усмешку на дымном лице джинна и дымные руки, совершающие пассы.

Последовало мокрое слизистое непонятное. Мир вокруг Абдуллы внезапно перекосился, стал огромным, голубым, зеленым и размытым. Медленно и неуклюже Абдулла пробирался, скорчившись, между чем-то вроде гигантских колокольчиков, переставляя большие бородавчатые лапы с предельной осторожностью, поскольку вниз почему-то смотреть не получалось — только вверх и вперед. Это было так трудно, что ему хотелось остановиться и замереть на месте, но земля ужасно тряслась. Он чувствовал, как громадные неведомые существа мчатся прямо к нему, поэтому приходилось лихорадочно ползти вперед. И все равно ему еле-еле удалось убраться с их дороги.

Он полз и полз, и тут огромное копыто, размером с бастион, с каким-то железом снизу, ударило в землю совсем рядом с ним. Абдулла так перепугался, что застыл и не мог шелохнуться. Он понял, что громадные существа тоже остановились — совсем близко. Существа превратились в громкие досадливые крики, которые он прекрасно слышал. Это продолжалось некоторое время. Затем копыта снова застучали, и это длилось еще некоторое время; они носились туда-сюда, все время очень близко, и наконец, когда день, казалось, уже склонился к вечеру, существа бросили его искать и с грохотом и хлюпаньем удалились.

Глава 13

в которой Абдулла бросает вызов Судьбе

Абдулла полежал еще немного, но, когда стало ясно, что существа не вернутся, он снова пополз — рассеянно, бесцельно, — надеясь понять, что с ним произошло. Что-то с ним определенно произошло, только разума у него стало маловато и обдумать это было нечем.

Абдулла полз и полз, а морось тем временем прекратилась, что изрядно его огорчило, поскольку влага великолепно освежала шкурку. С другой стороны, в луче света закружилась муха, а потом она уселась на лист колокольчика неподалеку. Абдулла проворно стрельнул длинным языком, сбил муху и проглотил ее. Очень вкусно, подумал он. А потом удивился: ведь мухи — нечистые создания! Встревожившись больше прежнего, он пробрался за очередную колокольчиковую кочку.

Там был еще кто-то, такой же, как он.

Он был бурый, бородавчатый, приземистый, а желтые глаза гнездились сверху головы. Заметив Абдуллу, он открыл большой безгубый рот, издал вопль ужаса и начал надуваться.

Ждать, что будет дальше, Абдулле вовсе не хотелось. Он повернулся и пополз прочь со всей возможной для его перекошенных лап быстротой. Теперь он понял, кем стал. Жабой. Злобный джинн сделал так, что, пока Полночь его не разыщет, быть ему жабой. Да только когда Полночь его разыщет, она наверняка его съест.

Он забрался под ближайший пучок нависавших колокольчиковых листьев и спрятался…

Час спустя колокольчиковые листья раздались, пропуская чудовищную черную лапу. Абдулла лапу заинтересовал. Лапа втянула когти и погладила его. Абдулла так перепугался, что попытался отпрыгнуть назад.

После чего оказалось, что он лежит среди колокольчиков на спине.

Сначала он прищурился на деревья, пытаясь привыкнуть к ощущению, что в голове снова завелись мысли. Некоторые из этих мыслей были весьма неприятны — они касались двух разбойников, которые ползали по берегу оазисного озерца в обличье жаб, а также напоминали, как он съел муху и как его едва не растоптала лошадь. Потом Абдулла огляделся и увидел скорчившегося рядом солдата — у него на лице отражалась та же растерянность, которую чувствовал и Абдулла. Рядом с ним имелся ранец, а еще дальше Шустрик-Быстрик отчаянно старался выбраться из солдатской шляпы. Возле шляпы мрачно высилась бутылка с джинном.

Джинн вылез из бутылки крошечным язычком вроде пламени спиртовки, опершись дымными руками о горлышко.

— Рады? — язвительно поинтересовался он. — Ну что, добился я своего? Вот вам наука — впредь не станете домогаться лишних желаний!

Внезапное превращение очень напугало Полночь. Она выгнулась маленькой злобной дугой и зашипела на Абдуллу и солдата.

Солдат, успокоительно воркуя, протянул к ней руку.

— Только попробуй еще раз так напугать Полночь, — сказал он джинну, — я тебе бутылку разобью!

— Ты уже грозился, — скривился в ответ джинн, — и ничего у тебя не выйдет! Бутылка заколдована!

— Тогда я устрою так, — прошипел солдат, тыча большим пальцем в Абдуллу, — что в следующий же раз он велит тебе самому превратиться в жабу!

Услышав такие слова, джинн опасливо покосился на Абдуллу. Абдулла ничего не сказал, но решил, что идея хорошая и что так можно будет держать джинна в подчинении. Он вздохнул. Так или иначе, желания постоянно приходится тратить впустую, и конца этому не предвидится.

Они поднялись, подобрали пожитки и двинулись дальше. Но теперь шли они куда осмотрительнее. Они держались проселков и троп и ночью не стали искать гостиницу, а устроились в старом пустом сарае. Тут Полночь навострила уши, подобралась и быстренько исчезла в темном углу. Некоторое время спустя она прибежала обратно с мертвой мышью, которую положила в солдатскую шляпу для Шустрика-Быстрика. Шустрик-Быстрик не понял, что делать с подарком. В конце концов он решил, будто это такая игрушка, на которую надо яростно напрыгивать и убивать ее. Полночь снова отправилась на охоту. Абдулла почти всю ночь слышал всякие шорохи и писки.

Несмотря на это, солдат продолжал беспокоиться, чем бы накормить кошек. На следующее утро ему приспичило, чтобы Абдулла пошел на ближайшую ферму и купил там молока.

— Хотите — идите и купите сами, — кратко отвечал Абдулла.

И все равно почему-то оказалось, что он шагает по дороге к ферме, и на одном боку у него болтается жестянка из солдатского ранца, а на другом — бутылка с джинном.

В точности то же самое повторялось и в последующие два утра — с той лишь небольшой разницей, что эти две ночи они провели в стогах, а Абдулле на второе утро удалось купить чудесный свежий каравай, а на третье — яйца. На это, третье утро, возвращаясь к стогу, Абдулла старался уяснить себе, почему он чувствует себя все более раздосадованным и одураченным.

Дело не только в том, что он все время уставал, мок и мерз. И не только в том, что прорва времени уходила на мелкие услуги солдатовым кошкам, — с этим давно пора было что-то сделать. Отчасти в дурном настроении Абдуллы была виновата Полночь. Абдулла понимал, что должен благодарить ее — ведь она спасла их от полицейских. Он и благодарил, но ужиться с ней не мог. Каждый день она высокомерно ехала у него на плече и при этом умудрялась давать понять, что, с ее точки зрения, Абдулла не более чем подобие лошади. Сносить такое от простого животного было довольно-таки трудно.

Абдулла раздумывал об этом и о других подобных материях весь день, топая по проселкам с Полуночью, элегантно обернутой вокруг шеи, и глядя, как впереди весело шагает солдат. Не то чтобы Абдулла не любил этих его кошек. Он к ним уже привык. Иногда Шустрик-Быстрик казался ему такой же лапочкой, как и солдату. Нет, дурное настроение было связано в основном с тем, как солдат заодно с джинном оттягивают поиски Цветка-в-Ночи. Стоит чуточку расслабиться — и Абдулла до конца жизни будет топать по проселкам, а до Кингсбери так и не доберется. А когда он дотуда все-таки доберется, надо еще будет разыскать колдуна. Нет, так проку не добьешься.

Тем вечером они расположились на ночлег в развалинах каменной башни. Это было куда лучше, чем стог сена. Можно было развести костер и поесть всякой всячины из волшебных солдатских мешочков, и Абдулла наконец согрелся и обсох. Он воспрял духом.

Солдат тоже воспрянул духом. Он сидел, прислонясь к каменной стене, и любовался на закат, а Шустрик-Быстрик спал рядом с ним в шляпе.

— Я вот чего подумал, — произнес он. — Вам же завтра, если не ошибаюсь, положено желание от этого вашего дымного синего приятеля. Так знаете, какое самое практичное желание? Пожелайте, чтобы вам вернули ковер-самолет. Тогда дело у нас пойдет куда быстрее.

— С той же легкостью мы можем попросить перенести нас прямо в Кингсбери, о премудрый пехотинец, — указал Абдулла. По правде говоря, прозвучало это довольно сердито.

— Конечно, только теперь-то я понимаю, что за норов у этого джинна, и уверен, что он это желание так наизнанку вывернет, что мало не покажется, — сказал на это солдат. — Я о чем говорю — вы же знаете, как работает этот ковер, и доставите нас в столицу без лишних хлопот…

Звучало это разумно. Тем не менее Абдулла в ответ только буркнул что-то неразборчивое. Это было потому, что из-за солдатских советов Абдулла начинал видеть все в совершенно новом свете. Еще бы солдат не понял, что за норов у этого джинна. Очень в его духе. Он был просто мастер по части того, чтобы заставить других плясать под свою дудку. Единственным существом, которое было способно заставить солдата плясать под свою дудку, была Полночь, а Полночь делала то, чего ей делать не хотелось, только ради Шустрика-Быстрика. Это ставило котенка на самую вершину угнетающей Абдуллу пирамиды. Котенка! А поскольку солдат понял, что за норов у джинна, а джинн очевидным образом находился в иерархии выше Абдуллы, Абдулла оказывался в самом низу. Неудивительно, что ему так тошно! И ему вовсе не стало легче, когда он понял, что с родственниками первой жены его отца дело обстояло совершенно так же.

Поэтому Абдулла и буркнул в ответ солдату что-то неразборчивое, что в Занзибе было бы сочтено вопиющей грубостью, но солдат об этом не знал. Он весело показал на небо:

— Опять прелесть что за закат. Глядите, еще один замок.

Солдат был прав. В небесах кипели желтые озера, и острова, и мысы, и высокая серо-голубая облачная скала с чем-то вроде крепости наверху.

— Это уже другой замок, не тот, что первый, — заметил Абдулла. Он чувствовал, что пришло время самоутвердиться.

— Конечно нет. Одинаковых облаков не бывает, — отозвался солдат.

На следующее утро Абдулла сумел проснуться первым. Рассвет еще вовсю полыхал, когда он вскочил, схватил бутылку с джинном и отнес ее на некоторое расстояние от развалин, где они ночевали.

— Джинн, — позвал он. — Появись!

Из горлышка бутылки поднялся клочок дыма — призрачный и недовольный.

— В чем дело? — спросил он. — Где обычные разговоры про цветы, драгоценности и прочее?

— Ты мне сказал, что этого не любишь. Вот я и перестал, — ответил Абдулла. — Теперь я стал реалистом. И желание, которое я собираюсь загадать, соответствует моему новому мировоззрению.

— А, — отозвался клочок джинна. — Ты хочешь потребовать назад ковер-самолет.

— Вовсе нет, — сказал Абдулла.

Джинн так удивился, что вылез из бутылки целиком и наградил Абдуллу взглядом вытаращенных глаз, которые в рассветных лучах казались плотными, блестящими и вообще почти человеческими.

— Объясню, — продолжал Абдулла. — Итак, Судьба явно решила отложить поиски Цветка-в-Ночи. Это несмотря на тот факт, что Судьба же объявила о своем намерении женить меня на Цветке-в-Ночи. Все мои попытки пойти против Судьбы приводят к тому, что твоими стараниями мои желания никому не приносят добра, а их исполнение обычно увенчивается тем, что за мною гонятся всадники на верблюдах или лошадях. Или солдат заставляет меня потратить желание впустую. Поскольку я устал и от твоих насмешек, и от того, что солдат постоянно добивается своего, я и решил бросить вызов Судьбе. С этой минуты я намерен планомерно и последовательно пускать все желания на ветер. Тогда Судьбе придется волей-неволей взять дело в свои руки, а иначе пророчество, которое касается Цветка-в-Ночи, никогда не сбудется.

— Ты ведешь себя как ребенок, — усмехнулся джинн. — Или как герой. Или, вероятно, как безумец.

— Нет, как реалист, — возразил Абдулла. — В дальнейшем я брошу вызов и тебе — тем, что буду тратить желания так, чтобы от них кому-то где-то было хорошо.

При этих словах джинн сделал гримасу определенно саркастическую:

— И каково же будет твое сегодняшнее желание? Дома сиротам? Зрение слепым? Или просто чтобы все деньги в мире были отняты у богатых и отданы бедным?

— Я подумал, — отвечал Абдулла, — что мог бы — мог бы — пожелать, чтобы те два разбойника, которых ты превратил в жаб, приняли прежнее обличье.

По лицу джинна разлилась злобная радость.

— Ну, мог бы загадать чего похуже. Это я исполню с удовольствием.

— И каково же побочное действие этого желания? — спросил Абдулла.

— Да ничего особенного, — сказал джинн. — Просто в настоящий момент в этом оазисе расположился отряд воинов Султана. Султан убежден, что ты находишься где-то в пустыне. Его люди в поисках тебя прочесывают всю округу, но я уверен, что время на двух разбойников у них найдется — хотя бы для того, чтобы доказать Султану свое рвение.

Абдулла обдумал эти слова.

— А нет ли в пустыне еще кого-то, кто может подвергнуться опасности из-за этих изысканий?

Джинн искоса поглядел на него:

— А тебе и вправду не терпится истратить желание впустую! Там нет никого, кроме нескольких ковроделов и пары-тройки пророков — ну и, конечно, Джамала с его псом…

— А, — сказал Абдулла, — тогда я потрачу желание на Джамала и его пса. Я желаю, чтобы Джамал и его пес были немедленно перенесены туда, где у них будет легкая и изобильная жизнь в качестве… минуточку… в качестве дворцового повара и сторожевой собаки в ближайшем к Занзибу королевском дворце.

— Да уж, твоими стараниями это желание наизнанку не вывернешь, — уныло протянул джинн.

— К этому я и стремлюсь, — отвечал Абдулла. — Если мне удастся добиться того, чтобы ни одно из моих желаний не получалось обратить во зло, это будет большим облегчением.

— Можешь загадать соответствующее желание, — подсказал джинн.

Прозвучало это так печально, что Абдулла сразу понял, к чему джинн клонит. Бедняга хочет освободиться от заклятья, которое привязывает его к бутылке. Тем проще будет бросить на ветер очередное желание, рассудил Абдулла, только сначала надо добиться, чтобы благодарность джинна была достаточно глубока и он, освободившись, по доброй воле помог Абдулле разыскать Цветок-в-Ночи. Учитывая характер данного конкретного джинна, это представлялось маловероятным. А если Абдулла немедленно освободит джинна, то от вызова Судьбе придется отказаться, а этого он делать не собирался.

— Обдумаю это желание позже, — сказал он. — Сегодняшнее мое желание касается Джамала и его пса. Оказались ли они в безопасности?

— Да, — обиженно ответил джинн. При взгляде на его дымное лицо и на то, как он исчез в бутылке, Абдулле пришла в голову тревожная мысль, что джинн умудрился вывернуть наизнанку и это желание, но как именно, разумеется, было неизвестно.

Абдулла оглянулся и обнаружил, что на него смотрит солдат. Он не имел представления о том, сколько солдату удалось подслушать, но изготовился к спору.

Однако солдат лишь бросил: «Что-то не улавливаю я вашей логики», а затем предложил отправиться в путь — ведь, наверно, по дороге попадется ферма, где можно будет купить чего-нибудь на завтрак.

Абдулла снова посадил Полночь на плечо, и они поплелись дальше. Весь этот день им пришлось идти по глухим тропам. Хотя кругом не было ни следа полицейских, судя по всему, к Кингсбери они не приблизились. И правда — когда солдат спросил у какого-то человека, который рыл канаву, далеко ли до Кингсбери, тот ответил, что четыре дня пешего ходу.

Судьба, подумал Абдулла.

На следующее утро он спрятался за стог сена, где они ночевали, и пожелал, чтобы те две жабы в оазисе превратились обратно в людей.

Джинн очень рассердился:

— Ты же слышал, как я сказал, что первый, кто откроет мою бутылку, превратится в жабу! Разве ты хочешь, чтобы такая хорошая работа пошла насмарку?!

— Да, — отвечал Абдулла.

— Несмотря на то что воины Султана по-прежнему там и наверняка повесят разбойников? — уточнил джинн.

— Сдается мне, — сказал Абдулла, вспомнив, каково ему было быть жабой, — они все равно предпочтут быть людьми.

— Что ж, превосходно! — скорбно воскликнул джинн. — Неужели ты не понимаешь, что мои идеи отмщения терпят полный крах? Но тебе-то какое дело! Кто я тебе? Не более чем ежедневное желание в бутылке!

Глава 14

которая повествует о том, как ковер-самолет появляется снова

И снова Абдулла, оглянувшись, обнаружил, что на него смотрит солдат, однако на этот раз солдат и вовсе ничего не сказал. Абдулла был уверен, что его спутник попросту тянет время.

В тот день дорога под их ногами пошла на подъем. Пышная зелень низин сменилась песчаными проселками с кустами по обочинам — сухими и колючими. Солдат бодро отметил, что вот наконец-то они попали в какие-то другие места. Абдулла только буркнул что-то в ответ. Он твердо решил не давать слабины.

К ночи они очутились на возвышенности, поросшей вереском, которая выходила на очередную равнину. Еле заметный пупырышек на горизонте, по мнению солдата — причем высказанному по-прежнему очень бодро, — был, несомненно, Кингсбери.

Когда они разбили лагерь, солдат — еще более бодро — позвал Абдуллу поглядеть, как очаровательно Шустрик-Быстрик играет с пряжками его ранца.

— Это, несомненно, чарует меня не больше, — заметил Абдулла, — чем бугорок на краю земли, который может оказаться городом Кингсбери.

Настал еще один густо-красный закат. За ужином солдат показал на него Абдулле и обратил его внимание на большое красное облако в виде замка.

— Ну разве не красиво? — спросил он.

— Это просто облако, — отозвался Абдулла. — Оно не имеет художественной ценности.

— Дружище, — сказал солдат, — по-моему, этот джинн вас допекает.

— Каким образом? — не понял Абдулла.

Солдат показал ложкой на далекое темное пятнышко на фоне заката.

— Вон, видите? — сказал он. — Кингсбери. У меня предчувствие — да и у вас, думаю, тоже, — что, когда мы туда доберемся, лед тронется. Но как-то нам все туда не добраться. Не думайте, что я вас не понимаю: вы человек молодой, нетерпеливый, вот еще любимую девушку потеряли, — естественно, вам кажется, будто Судьба против вас ополчилась. Поверьте мне, бо́льшую часть времени Судьбу никто особенно не волнует. И джинн не то чтобы на чьей-то стороне — не более, чем сама Судьба.

— А почему вы так решили? — спросил Абдулла.

— Потому что он всех ненавидит, — ответил солдат. — Может быть, это в его натуре, хотя, осмелюсь заметить, заключение в бутылке его вряд ли исправит. Но не забывайте: что бы он там ни чувствовал, желания ваши он исправно исполняет. К чему же осложнять себе жизнь только для того, чтобы досадить джинну? Почему не загадать самое полезное и своевременное из всех возможных желаний, получить то, что нужно вам, и смириться со всеми нежелательными последствиями? По зрелом размышлении мне кажется — что бы ни учинил этот джинн со своей страстью все обращать во зло, — лучше всего пожелать, чтобы вам вернули ковер-самолет.

Пока солдат говорил, Полночь взобралась Абдулле на колени и принялась, мурлыча, тереться о его щеку, чем немало его поразила. Абдулла был вынужден признать, что польщен. Раньше Полночь исключительно допекала его — как и джинн, и солдат, не говоря уже о Судьбе.

— Если я пожелаю ковер, — заметил он, — то готов поспорить, что несчастья, которые пошлет нам джинн, с лихвой перевесят пользу, которую мы от него получим.

— Спорите? — обрадовался солдат. — До смерти люблю поспорить. Спорим на золотой, что от ковра будет больше пользы, чем неприятностей?

— Пожалуйста, — отвечал Абдулла. — И снова все выходит по-вашему. Не устаю поражаться, друг мой, почему вас не повысили в чине до командующего этой вашей армией.

— И я, — кивнул солдат. — Из меня бы вышел отличный генерал.

На следующее утро они проснулись в густом тумане. Кругом было сыро и бело, и за ближайшими кустами ничего не было видно. Полночь, дрожа, прижалась к Абдулле. Когда Абдулла поставил перед собой бутылку с джинном, вид у сосуда был донельзя обиженный — даже против обычного.

— Выходи, — сказал Абдулла. — Мне надо загадать желание.

— Я могу удовлетворить его прямо отсюда, — гулко заявил джинн. — Ненавижу эту сырость.

— Отлично, — отвечал Абдулла. — Хочу получить обратно мой ковер-самолет.

— Готово, — сказал на это джинн. — И пусть это отучит тебя заключать глупые пари!

Некоторое время Абдулла выжидательно оглядывался, но ничего не происходило. Затем Полночь вскочила. Из солдатского ранца показалась мордочка Шустрика-Быстрика, уши у которого так и развернулись к югу. Поглядев в ту сторону, Абдулла решил было, что слышит легчайший шепот, какой производит ветер или что-то рассекающее туман. Вскоре туман всколыхнулся — снова и снова, все сильнее. Ковер серым пятном возник над головой и спланировал на землю рядом с Абдуллой.

На ковре был пассажир. Свернувшись калачиком, на нем мирно спал разбойного вида мужчина с большими усами. Крючковатый нос вжимался в ковер, однако Абдулла разглядел золотое кольцо, полускрытое усами и грязным головным покрывалом. В одной руке мужчина сжимал инкрустированный серебром пистолет. Не оставалось никаких сомнений в том, что это снова Кабул Акба.

— Кажется, я выиграл спор, — прошептал Абдулла.

Разбойник шевельнулся и сердито забормотал — то ли из-за этого тихого шепота, то ли из-за холодной сырости. Солдат прижал палец к губам и замотал головой. Абдулла кивнул. Если бы он был один, то ломал бы себе голову, что же теперь делать, однако в обществе солдата он чувствовал себя едва ли не ровней Кабулу Акбе. Абдулла тихонько всхрапнул и шепнул ковру:

— Выбирайся из-под этого человека и повисни в воздухе передо мной.

По краю ковра пробежала дрожь. Абдулла видел, что он пытается повиноваться. Ковер сильно дернулся, однако было очевидно, что Кабул Акба слишком тяжелый и выскользнуть из-под него невозможно. Тогда ковер решил попробовать по-другому. Он на несколько дюймов приподнялся в воздух, и не успел Абдулла понять, что он собирается делать, как ковер выскочил из-под спящего разбойника.

— Не надо! — ахнул Абдулла, но опоздал. Кабул Акба грянулся оземь и проснулся. Он сел, потрясая пистолетом и крича что-то на непонятном языке.

Солдат ловко, хотя и без особой спешки, взял зависший в воздухе ковер и обернул его вокруг головы Кабула Акбы.

— Пистолет у него заберите, — велел он, удерживая отбивавшегося разбойника обеими руками.

Абдулла упал на одно колено и вцепился в могучую лапу, сжимавшую пистолет. Это была очень могучая лапа. Вырвать из нее пистолет Абдулла никак не мог. Он мог лишь вцепиться в нее и мотаться туда-сюда, сокрушая все кругом, потому что лапа пыталась его стряхнуть. Солдат рядом с Абдуллой тоже мотался туда-сюда. Кабул Акба был на диво силен. Болтаясь в разные стороны, Абдулла попытался ухватить один разбойничий палец и отогнуть его от пистолета. Но на это Кабул Акба взревел и вскочил, а Абдулла отлетел в сторону, причем ковер каким-то образом оказался обернут вокруг него самого, а не вокруг Кабула Акбы. Солдат держался. Он держался несмотря на то, что Кабул Акба продолжал подниматься, рыча и рокоча, словно падающий небосвод, а солдату теперь приходилось держать его не за плечи, а за пояс, а потом за колени. Кабул Акба взревел громоподобным голосом, поднялся еще выше, став еще больше, и вот уже ноги у него так раздулись, что обхватить их разом было невозможно, и солдат сполз вниз, угрюмо вцепившись в голень под широченным коленом. Нога попыталась пинком сбросить солдата, но ничего у нее не вышло. После чего Кабул Акба распростер огромные кожистые крылья и попытался улететь. Однако солдат все держался, хотя и сполз еще ниже.

Абдулла глядел на все это, пытаясь выбраться из-под ковра. Еще он заметил, как Полночь высится над Шустриком-Быстриком, защищая его, — она стала даже больше, чем когда пугала полицейских. Но даже этого было мало. Кабул Акба превратился в громадного ифрита — прямо-таки громаднейшего из громадных. Верхняя его половина терялась в тумане, вихрившемся под ударами громадных крыльев, а взлететь ифрит не мог, поскольку солдат якорем повис на его чудовищной когтистой ноге.

— Говори же, о громаднейший из громадных! — крикнул Абдулла в туман. — Семью Великими Печатями заклинаю тебя — довольно сражаться, говори!

Ифрит перестал реветь и прекратил яростно махать крыльями.

— Ты меня заклинаешь, смертный? — прогрохотал сверху гневный голос.

— Да, заклинаю! — ответил Абдулла. — Отвечай, что ты делал с моим ковром в обличье презреннейшего из кочевников! Ты нанес мне оскорбление по меньшей мере дважды!

— Хорошо, — сказал ифрит. Он принялся тяжеловесно сгибать колени.

— Можно отпустить, — сказал Абдулла солдату, который не знал законов, повелевающих джиннами и ифритами, и по-прежнему держался за могучую ступню. — Теперь он обязан остаться здесь и ответить на мои вопросы.

Солдат осторожно отпустил ифрита и вытер пот с лица. Ифрит сложил крылья и встал на колени, но даже на коленях он был высотой с дом, а его лицо, проступавшее сквозь туман, оказалось просто ужаснее некуда. Абдулла еще раз бросил взгляд на Полночь, которая снова стала обычного размера и метнулась в кусты, унося за шкирку болтающегося Шустрика-Быстрика. Однако отвлечься от лица ифрита было невозможно. Абдулла уже видел, хоть и очень недолго, этот пустой карий взгляд и золотое кольцо в крючковатом носу — когда на его глазах в саду похитили Цветок-в-Ночи.

— Поправка, — сказал Абдулла. — Ты оскорбил меня трижды.

— А, гораздо больше, — угодливо прогрохотал ифрит. — Так много раз, что я сбился со счета.

При этих словах Абдулла неожиданно для себя сердито скрестил руки на груди:

— Объяснись.

— Охотно, — отвечал ифрит. — По правде говоря, я надеялся, что кто-нибудь меня спросит, хотя и полагал, что ждать расспросов следует скорее от герцога Фарктанского или троих таякских принцев-соперников, а не от тебя. Однако никто, кроме вас, не проявил достаточного рвения, что меня несколько удивляет, поскольку ни один из вас не был крупной ставкой в моей игре. Знай же, что я — один из величайших в сонмище Добрых Ифритов и имя мое Хазруэль.

— Вот уж не знал, что бывают добрые ифриты, — заметил солдат.

— Бывают, о несведущий северянин, — заверил его Абдулла. — Я слышал упоминание этого имени в ряду тех, что соседствуют едва ли не с ангелами.

Ифрит нахмурился — неприятное было зрелище.

— О несведущий негоциант, — прогрохотал он, — я куда выше некоторых ангелов. Знай же, что у меня в подчинении находится около двух сотен ангелов низшего чина. Они охраняют вход в мой замок.

Абдулла по-прежнему стоял, скрестив руки, и еще притопнул ногой.

— Тем более тебе следует объяснить, — сказал он, — почему ты поступал со мной отнюдь не по-ангельски!

— Вина в этом не моя, смертный, — ответил ифрит. — Меня побуждала крайняя необходимость. Пойми и прости. Знай же, что моя матушка, Дазра из Великих Духов, в минуту слабости примерно двадцать лет назад отдалась одному джинну из Воинства Зла. Затем она произвела на свет моего брата Дальциэля, который родился слабым, бледным и недоразвитым, поскольку Добро и Зло смешиваются плохо. Матушка не выносила его вида и отдала его мне на воспитание. Я же окружил его всяческой заботой. Так что нетрудно представить себе мой ужас и горе, когда оказалось, что он унаследовал природу своего Злого Предка. Войдя в возраст, он первым делом украл мою жизнь и спрятал ее, сделав меня таким образом своим рабом.

— Погодите-погодите! — поразился солдат. — Вы хотите сказать, что вы мертвый?!

— Отнюдь нет, — возразил Хазруэль. — Мы, ифриты, не то что вы, смертные, о неразумный человек. Умереть мы можем лишь в том случае, если погибнет одна определенная частичка нашей сущности. Именно поэтому большинство ифритов предусмотрительно отделяют ее от себя и прячут. Но когда я объяснял Дальциэлю, как спрятать его собственную жизнь, то, ослепленный безрассудной любовью, опрометчиво открыл ему, где скрыта моя жизнь. А он тут же захватил ее в свою власть, вынудив меня выполнять его приказания под угрозой гибели.

— А, теперь мы дошли до главного, — сказал Абдулла. — И он приказал тебе украсть Цветок-в-Ночи.

— Поправка, — ответил Хазруэль. — Размах мышления мой брат унаследовал от матери, великой Дазры. Он повелел мне украсть всех принцесс на свете. Подумайте минутку — и вы поймете, какой это мудрый шаг. Мой брат вошел в брачный возраст, однако родословная у него настолько пестрая, что ни одна девица из джиннов или ифритов не проникнется к нему сочувствием. Волей-неволей ему приходится снисходить до смертных женщин. А поскольку он какой-никакой, а все-таки ифрит, подходят ему, естественно, лишь особы голубой крови.

— Просто сердце кровью обливается, как послушаю о твоем братце, — заметил Абдулла. — Неужели ему нужны непременно все до единой и на меньшее он не согласен?

— А почему он должен соглашаться на меньшее? — удивился ифрит. — В его распоряжении мое могущество. Он тщательно все обдумал. Понимая, что принцессы не умеют передвигаться по воздуху, как мы, джинны и ифриты, первым делом он повелел мне украсть некий ходячий замок, принадлежащий одному ингарийскому волшебнику, чтобы поселить там своих невест, и лишь затем вынудил меня похищать принцесс. Сейчас я этим и занимаюсь. Тем временем, естественно, я строю и собственные планы. Я стараюсь добиться того, чтобы за каждой похищенной принцессой стоял оскорбленный возлюбленный или разочарованный принц, которых можно будет заставить отправиться ее вызволять. А чтобы вызволить принцессу, влюбленный должен бросить вызов моему брату и заставить его выдать, где он прячет мою жизнь.

— И тут-то мне и пора вступить в игру — так, о великий комбинатор? — холодно поинтересовался Абдулла. — Я ведь тоже часть плана по вызволению твоей жизни?

— Приблизительно, — ответил ифрит. — Я надеялся скорее на наследника престола Альберии или на печинстанского князя, однако эти молодые люди предпочли искать утешения в охоте. По правде говоря, все обиженные проявили примечательную слабость духа, в том числе и король Верхней Норландии, который попросту начал составлять каталог домашней библиотеки самостоятельно, без помощи дочери, а ведь даже на него я надеялся больше, нежели на тебя. Можно сказать, на тебя я ставил в последнюю очередь. Ведь, в конце концов, пророчество, данное при твоем рождении, и вправду было весьма и весьма двусмысленным. Да и ковер-самолет я подослал тебе разве что ради забавы…

— Да что ты говоришь! — воскликнул Абдулла.

— Поскольку меня очень позабавили количество и сущность исходивших из твоей палатки мечтаний, — пояснил Хазруэль.

Несмотря на холодный туман, Абдулла почувствовал, как щеки у него начинают пылать.

— А затем, — продолжал Хазруэль, — когда ты удивил меня тем, что улизнул от Султана Занзибского, меня изрядно позабавила мысль о том, чтобы принять обличье персонажа, которого ты сочинил, — Кабула Акбы — и заставить тебя прожить часть твоих мечтаний наяву. Обычно я стараюсь, чтобы на долю всех поклонников принцесс выпадали приключения, которые соответствуют их нраву.

Несмотря на замешательство, Абдулла готов был поклясться, что ифрит при этих словах скосил огромные золотисто-карие глаза на солдата.

— И сколько же разочарованных принцев задействовано на сей день в твоей игре, о кладезь беззлобных шуток? — спросил он.

— Уже без малого тридцать, — ответил Хазруэль, — однако, как я уже упоминал, большинство из них задействовать и вовсе не удалось. Это неустанно меня поражает — ведь по рождению и образованию они несравнимо выше тебя. Однако я утешаю себя тем, что осталось похитить еще сто тридцать две принцессы.

— Думаю, ты можешь остановиться на мне, — сказал Абдулла. — Каким бы низким ни было мое происхождение, Судьба, судя по всему, этого и хотела. Я могу со всей настойчивостью заверить тебя в этом, поскольку совсем недавно бросил вызов Судьбе по этому же вопросу.

Ифрит улыбнулся, что было зрелищем не менее неприятным, нежели когда он нахмурился, и кивнул.

— Это мне известно, — сказал он. — Именно поэтому я перестал тебе являться. Вчера ко мне вернулись два моих прислужника-ангела: их повесили в обличье людей. Это обстоятельство не слишком их порадовало, и они говорят, что виноват во всем ты.

Абдулла поклонился.

— По зрелом размышлении они несомненно предпочли бы остаться бессмертными жабами, — съязвил он. — А теперь ответь мне на последний вопрос, о предусмотрительный похититель принцесс. Скажи, где найти Цветок-в-Ночи, да и твоего братца Дальциэля тоже.

Улыбка ифрита стала шире, что сделало ее еще более неприятной, поскольку при этом обнажилось много необычайно длинных клыков. Он указал вверх громадным заостренным пальцем.

— Что ж, о приземленный искатель приключений, они, разумеется, находятся в замке, который вы видели на закате последние несколько дней, — сказал он. — Как я уже говорил, этот замок раньше принадлежал одному местному волшебнику. Попасть туда будет не так-то просто, а если ты там окажешься, не забывай — я раб своего брата и буду вынужден сражаться против тебя.

— Понятно, — отозвался Абдулла.

Ифрит уперся в землю громадными когтистыми руками и принялся подниматься.

— Должен также отметить, — сказал он, — что ковру приказано не следовать за мной. Могу ли я вас покинуть?

— Нет, стой! — закричал солдат.

В тот же миг Абдулла вспомнил, что забыл узнать еще кое-что, и спросил:

— А как же джинн?

Однако солдат кричал громче и заглушил Абдуллу:

— Стой, ты, чудище! А по какой такой причине этот замок болтается в небе именно здесь, а, зверюга?!

Хазруэль снова улыбнулся и замер, балансируя на одном могучем колене:

— Как это проницательно с твоей стороны, солдат. Конечно, он здесь не просто так. Он здесь потому, что я готовлю похищение дочери короля Ингарии, принцессы Валерии.

— Моей принцессы! — ахнул солдат.

Улыбка Хазруэля обратилась в смех. Он откинул голову и поднялся в туман.

— Сомневаюсь, солдат! Ох сомневаюсь! Этой принцессе от роду всего четыре года! Но хотя тебе от нее никакого проку, от тебя-то, полагаю, мне прок будет. И тебя, и твоего занзибского друга я считаю пешками на моей доске — но пешками в очень выгодной позиции!

— Почему ты так думаешь? — возмутился солдат.

— Потому что вы поможете мне ее похитить! — ответил джинн и, взмахнув крыльями, взмыл в туман, оглушительно хохоча.

Глава 15

в которой путники прибывают в Кингсбери

— Хотите знать мое мнение? — спросил солдат, мрачно бросая ранец на ковер-самолет. — Этот гад ничем не лучше своего братца — если, конечно, у него вообще есть братец.

— О, брат у него есть. Ифриты не лгут, — ответил Абдулла. — Только они питают чрезмерную склонность к тому, чтобы относиться к смертным свысока, — даже добрые ифриты. А имя Хазруэля действительно значится в Перечнях Добрых Сил.

— А по первому впечатлению и не скажешь! — заметил солдат. — Куда же подевалась Полночь? Перепугалась, наверное, до смерти.

И он поднял такой шум вокруг поисков Полуночи в кустах, что Абдулла не стал и пытаться втолковать ему основные сведения о джиннах и ифритах, которые любой занзибский ребенок усваивает еще в школе. К тому же он боялся, что солдат прав. Может быть, Хазруэль и принес Семь Клятв, которые позволили ему войти в Воинство Добра, однако его братец предоставил ему прекрасную возможность нарушить все семь. Добрый ли, злой ли, Хазруэль был явно очень доволен собой и сложившимися обстоятельствами.

Абдулла взял бутылку с джинном и поставил ее на ковер. Бутылка тут же повалилась набок и покатилась.

— Осторожнее! — закричал из нее джинн. — На этом я не полечу! Вы думаете, почему я с него свалился? Да потому что боюсь высоты!

— Опять ты за свое! — приструнил его солдат. Вокруг его руки обвилась Полночь, она отбивалась, кусалась и царапалась и вообще всеми силами показывала, что кошки и ковры-самолеты — непримиримые враги. Это само по себе могло испортить настроение кому угодно, но Абдулла понимал — мрачность солдата объясняется в основном тем, что принцессе Валерии, как выяснилось, всего-то четыре года. Солдат мечтал стать женихом принцессы Валерии. А теперь, естественно, он чувствовал себя страшно глупо.

Абдулла ухватил бутылку с джинном — очень крепко — и устроился на ковре. Из деликатности он ничего не сказал о споре с солдатом, хотя было совершенно очевидно, что спор он выиграл без всяких натяжек. Да, ковер они себе вернули, но, поскольку ему запретили следовать за ифритом, пользы от него для спасения Цветка-в-Ночи не будет никакой.

После длительного сражения солдату удалось более или менее надежно пристроить на ковер и себя, и Полночь, и свою шляпу с Шустриком-Быстриком.

— Приказывайте, — велел он. Смуглое его лицо побагровело.

Абдулла всхрапнул. Ковер плавно поднялся в воздух, отчего Полночь принялась выть и отбиваться, а бутылка в руках Абдуллы дрогнула.

— О изящное кружево чар, — сказал Абдулла, — о ковер колдовской красы, молю тебя на умеренной скорости двинуться в сторону Кингсбери, но при этом пусть величайшая мудрость, вплетенная в твою ткань, позаботится о том, чтобы нас никто не увидел.

Ковер послушно поднялся сквозь туман, направляясь вверх и к югу. Солдат сжал Полночь в руках. Из бутылки донесся дрожащий хриплый голос:

— А что, обязательно было так беззастенчиво его улещивать?

— Этот ковер, — отвечал Абдулла, — в отличие от тебя, напоен чарами столь утонченными и чистыми, что внимает лишь самым цветистым речам. В душе он — поэт среди ковров.

Ковер загордился. Он выпрямил потрепанные края и плавно понесся к золотому солнечному свету над туманом. Из горлышка бутылки высунулся крошечный синий язычок и с паническим писком «Кошмар!» скрылся обратно.

Поначалу ковру было очень легко сделать так, чтобы никто его не видел. Он просто летел над разлившимся внизу туманом, белым и плотным, словно молоко. Но солнце все поднималось, и сквозь туман стали проглядывать, сверкая, зеленые с золотом поля, а потом белые дороги и редкие домики. Шустрик-Быстрик был потрясен. Он стоял на краю ковра, глядя по сторонам, и настолько явно был готов кувырнуться вниз, что солдату приходилось крепко держать его за крошечный пушистый хвостик.

Это было очень кстати. Ковер метнулся к цепочке деревьев вдоль реки. Полночь вцепилась в него всеми своими коготками, а Абдулле лишь чудом удалось спасти солдатский ранец.

Солдата, судя по всему, слегка укачивало.

— Неужели нам настолько важно, чтобы нас не заметили? — спросил он, когда они заскользили мимо деревьев, виляя, словно бродяга, который прячется в живой изгороди.

— Думаю, да, — ответил Абдулла. — Согласно моему опыту, увидеть этого орла среди ковров — значит захотеть его заполучить. — И он рассказал солдату о всаднике на верблюде.

Солдат согласился, что Абдулла понимает все правильно.

— Только вот мы из-за этого очень уж замедлились, — заметил он. — Мне-то кажется, что надо как можно скорее добраться до Кингсбери и предупредить короля, что за его дочерью охотится ифрит. За такого рода сведения короли обычно щедро вознаграждают. — Очевидно, теперь, когда солдату пришлось расстаться с мыслью о женитьбе на принцессе Валерии, он стал изобретать иные способы найти свое счастье.

— Не тревожьтесь, мы обязательно это сделаем, — заверил его Абдулла и снова умолчал о споре.

Путь до Кингсбери занял весь остаток дня. Ковер летел над руслами рек, вилял по рощам и лесам и разгонялся лишь тогда, когда земля внизу была совершенно пустой. Когда они, уже к вечеру, добрались до города — обширного скопления башен, обнесенного высокими стенами, которое превосходило Занзиб размерами раза в три, если не больше, — Абдулла повелел ковру найти хорошую гостиницу поближе к королевскому дворцу и спустить их на землю там, где никто не заподозрит, как именно они сюда прибыли.

Ковер повиновался — он заскользил над стенами, словно змея. После этого он полетел над крышами, следуя их изгибам подобно тому, как камбала следует изгибам морского дна. Абдулла, и солдат, и кошки тоже в изумлении глядели вниз и по сторонам. Улицы — и узкие, и широкие — были забиты роскошно одетыми людьми и дорогими каретами. Каждый дом казался Абдулле дворцом. Он смотрел на своды, шпили, богатую резьбу, золотые купола и мраморные мостовые, которым позавидовал бы сам Султан Занзибский. Бедные дома — если только можно назвать бедностью подобную пышность — были весьма изысканно украшены цветными узорами. А что касается лавок и магазинов, то обилие и качество товаров заставило Абдуллу понять, что занзибский Базар на деле убогий второсортный рынок. Неудивительно, что Султан так стремился к союзу с ингарийским принцем!

Гостиница, которую разыскал для них ковер, расположенная неподалеку от огромных мраморных строений в самом центре Кингсбери, была по воле строителя усыпана рельефными изображениями всевозможных плодов, которые затем раскрасили яркими красками со щедрой позолотой. Ковер мягко приземлился на покатую крышу гостиничной конюшни, ловко укрыв путников за золотой башенкой с позолоченным флюгером-петушком на спице. Они сидели и глядели на все это великолепие, поджидая, пока двор внизу опустеет. Во дворе находились двое слуг — они мыли позолоченную карету и болтали за работой.

Говорили они по большей части о хозяине гостиницы, который, судя по всему, очень любил денежки. Однако, когда слуги устали жаловаться на то, как мало им платят, один из них сказал:

— А что там слышно про того дальнийского солдата, который ограбил кучу народу на севере? Мне вроде говорили, он сюда направляется.

На что второй ответил:

— Да, он-то уж точно дернет в Кингсбери. Все так делают. Только у городских ворот его уже ждут. Далеко ему не уйти.

Абдулла и солдат переглянулись.

— У вас есть другая одежда? — прошептал Абдулла.

Солдат кивнул и принялся яростно рыться в ранце. Вскоре он вытащил две рубахи наподобие крестьянских — со сборками и вышивкой на груди и спине. Абдулла удивился, откуда они у солдата.

— Сушились у околицы, — буркнул солдат, извлекая одежную щетку и бритву. Прямо на крыше он переоделся в одну из рубах и приложил все усилия, чтобы отчистить штаны, не производя при этом шума. Однако самым шумным делом оказалось побриться, не имея в распоряжении ничего, кроме бритвы. Двое слуг то и дело оглядывались на сухой скрежет, доносившийся с крыши.

— Птица, наверно, — сказал один.

Абдулла натянул рубаху прямо поверх куртки, которая к этому времени была похожа на что угодно, кроме его лучшего наряда. Стало жарковато, но Абдулле бы не удалось вытащить из куртки все припрятанные деньги так, чтобы солдат не понял, сколько их у него. Он причесался одежной щеткой, пригладил усы — на ощупь там теперь было не меньше дюжины волосков, — а потом той же щеткой отряхнул штаны. После этого солдат подал Абдулле бритву и молча показал на косицу.

— Жертва великая, но мудрая, друг мой, — прошептал Абдулла. Он отрезал косицу и спрятал ее в золотом петушке. Вид у солдата стал решительно другой. Теперь он был вылитый процветающий фермер с пышной шевелюрой. Абдулла надеялся, что сойдет за младшего брата фермера.

Пока они этим занимались, двое слуг домыли карету и стали заталкивать ее в каретный сарай. Проходя под крышей, на которой лежал ковер, один из них спросил:

— А как тебе эта сплетня, что-де кто-то хочет украсть принцессу?

— Да не врут, наверно, — рассудил второй, — если ты об этом спрашиваешь. Говорят, придворный маг, бедняга, все на карту поставил, только бы предупредить короля, а он не из таких, чтобы попусту гвалт поднимать.

Абдулла и солдат снова переглянулись. Губы солдата изобразили беззвучное проклятие.

— Ничего, — прошептал Абдулла. — Есть и другие способы заслужить награду.

Они ждали, пока слуги прошли обратно через двор и скрылись в здании гостиницы. Тогда Абдулла велел ковру спуститься во двор. Ковер послушно спустился. Абдулла свернул ковер, закатав внутрь бутылку с джинном, а солдат прихватил ранец и кошек. Они вошли в гостиницу, изо всех сил стараясь выглядеть солидно и скучно.

Их встретил хозяин. Абдулла, памятуя о разговорах слуг, небрежно вертел в пальцах золотой. Хозяин уставился на монету. Его суровый взгляд ни на миг не отрывался от золотого — на лица новых постояльцев хозяин, кажется, даже не взглянул. Абдулла был предельно учтив. Хозяин тоже. Он показал им приятную просторную комнату на третьем этаже. Он согласился прислать в номер ужин и устроить ванну.

— А для кисок… — начал было солдат.

Абдулла пнул солдата в лодыжку. Со всей силы.

— И это все, о лев среди владельцев гостиниц, — сказал он. — Однако, о ревностнейший из гостеприимцев, если бы ваши деятельные и бдительные прислужники могли предоставить нам корзину, подушку и блюдо лосося, то одна могущественная колдунья, которой мы намерены доставить этих исключительно даровитых животных, несомненно, весьма щедро вознаградила бы благодетеля.

— Поглядим, что тут можно сделать, сударь, — ответил на это хозяин.

Абдулла небрежно бросил ему золотой. Хозяин низко поклонился и попятился из комнаты. Абдулла был очень доволен собой.

— И нечего так надуваться! — рявкнул на него солдат. — Что нам теперь делать? Меня разыскивают, а король знает про ифрита!

Абдулле было приятно почувствовать, что теперь командует он, а не солдат.

— Да, но знает ли король о том, что над головой у него парит замок, полный принцесс и готовый принять его дочь? — уточнил он. — Вы забываете, друг мой, что у короля, в отличие от нас, не было возможности поговорить с ифритом с глазу на глаз. Этим можно воспользоваться…

— Как? — свирепо спросил солдат. — Вы что, можете придумать, как не дать этому ифриту утащить девчушку? Или, если уж на то пошло, как проникнуть в замок?

— Нет, но мне представляется, что магу все это известно, — ответил Абдулла. — Думаю, нам надо изменить первоначальные замыслы. Вместо того чтобы разыскивать одного из придворных магов и душить его, можно разузнать, который из них лучше, и заплатить ему за помощь.

— Ладно, только делайте это сами, — сказал солдат. — Любой колдун, который не даром ест свой хлеб, тут же распознает во мне дальнийца, и я и пикнуть не успею, как он позовет полицию.

Угощение для кошек хозяин принес самолично. Он вбежал в комнату с миской сливок, тщательно очищенной от косточек лососиной и тарелкой снетков. За ним следовала жена, женщина с таким же суровым взглядом, что и у мужа, — она несла мягкую тростниковую корзинку и вышитую подушку. Абдулла изо всех сил старался не выглядеть слишком самодовольно.

— Благодарю, о просвещеннейший покровитель приютов, — сказал он. — Я непременно расскажу колдунье о твоей несравненной заботливости.

— Прекрасно, сударь, — ответила хозяйка. — Мы здесь, в Кингсбери, умеем с уважением относиться к тем, кто сведущ в волшебстве.

Самодовольство сменилось ужасом. Абдулла понял, что надо было прикинуться, будто он сам — волшебник. Отвести душу удалось, сказав:

— Надеюсь, эта подушка набита исключительно павлиньими перьями? У колдуньи, знаете ли, свои причуды…

— Конечно, сударь, — кивнула хозяйка. — Я в таких вещах разбираюсь.

Солдат кашлянул. Абдулла сдался:

— Нам с другом доверено доставить не только кошек, но и письмо. Оно адресовано любому волшебнику, но мы предпочли бы передать его самому придворному магу, однако по пути до нас дошли слухи о том, что его постигло какое-то несчастье…

— Точно так, — вмешался хозяин, отпихнув супругу. — Один из придворных магов действительно пропал, но, к счастью, у нас их двое. Могу направить вас к оставшемуся, кудеснику Салиману… если угодно, сударь. — И он многозначительно поглядел на руки Абдуллы.

Абдулла вздохнул и вытащил свою самую большую серебряную монету. Хозяин снабдил его подробнейшими указаниями и взял монету, пообещав в скором времени и ванну, и ужин. Прибывшая ванна оказалась горячей, а ужин — вкусным. Абдулла был доволен. Пока солдат купался и мыл Шустрика-Быстрика, Абдулла переложил свое достояние из куртки в пояс для денег, отчего ему сразу полегчало.

Солдату, должно быть, тоже полегчало. После ужина он уселся, положив ноги на стол и покуривая свою длинную глиняную трубку. Он весело отвязал шнурок от горлышка бутылки с джинном и принялся дергать им перед скачущим Шустриком-Быстриком.

— Да уж, чего и говорить, — заметил он, — в этом городе деньги решают все. А когда вы собираетесь поговорить с придворным магом — прямо сегодня? По-моему, чем скорее, тем лучше.

Абдулла согласился.

— Интересно, сколько он попросит за услуги, — сказал он.

— Много, — ответил солдат. — Разве что вам удастся устроить так, будто это вы делаете ему одолжение, выложив то, что нам наговорил ифрит. Так или иначе, — задумчиво продолжал он, выдергивая шнурок прямо из проворных когтистых лапок Шустрика-Быстрика, — сдается мне, что, если получится, не нужно сообщать ему про джинна и ковер. Эти волшебные господа любят волшебные штуковины так же, как наш хозяин — золотишко. Нельзя же, чтобы он попросил их в уплату за труды. Может, оставите их тут, пока ходите? А я постерегу.

Абдулла помедлил. Звучало это разумно. Однако солдату он не доверял.

— Кстати, я должен вам золотой, — сообщил солдат.

— Правда? — поразился Абдулла. — В таком случае это самые удивительные новости, которые мне приходилось слышать с тех пор, как Цветок-в-Ночи заявила, будто я женщина!

— Мы же поспорили, — напомнил солдат. — Ковер принес ифрита, а он сулит нам даже больше неприятностей, чем обычно удается устроить нашему джинну. Вы выиграли. Держите. — И он бросил Абдулле через комнату золотую монету.

Абдулла поймал ее, спрятал в карман и рассмеялся. Солдат был человек и вправду честный, только на свой лад. Абдулла весело сбежал вниз, погрузившись в мысли о том, что скоро можно будет наконец пойти по следу Цветка-в-Ночи, а там его перехватила хозяйка и еще раз подробно рассказала, как найти дом придворного мага Салимана. Абдулла был в таком приподнятом настроении, что без малейших терзаний расстался с еще одной серебряной монетой.

Дом оказался недалеко от гостиницы, но находился он в Старом Городе, а это значило, что путь туда лежал по лабиринту переулков и потайных двориков. Уже спустились сумерки, и в темно-голубом небе над шпилями и куполами зажглись две-три крупные расплывчатые звезды, однако улицы Кингсбери были ярко освещены большими сияющими серебряными шарами, которые плавали над головой, словно луны.

Абдулла глядел на них, думая, не колдовские ли это устройства, и тут заметил черную четырехлапую тень, которая кралась рядом с ним по крышам. Это могла быть любая черная кошка, вышедшая поохотиться на кровле, однако Абдулла знал, что это Полночь. Ошибиться было невозможно — Полночь обладала неповторимой манерой красться. Поначалу Полночь исчезла в глубокой тьме чердачного оконца, и Абдулла решил, будто она ищет голубиное гнездо или еще какое-нибудь неподобающее угощение для Шустрика-Быстрика. Но она объявилась снова, когда Абдулла уже до половины прошел следующий переулок, и беззвучно побежала по карнизу у него над головой, и он понял, что она идет за ним.

А когда он пересек узкий дворик, посреди которого росли деревца в кадках, и увидел ее силуэт на фоне неба — она прыгала с одного водосточного желоба на другой, чтобы тоже попасть в этот дворик, — Абдулле стало ясно, что она его преследует. Зачем — он не понимал. Он поглядывал на нее, шагая по двум следующим переулкам, но заметил ее лишь однажды — на вершине арки над дверью. Когда же он свернул во двор, мощенный булыжником, где стоял дом придворного мага, Полуночи видно не было. Абдулла пожал плечами и направился к входу в дом.

Это был красивый узкий дом с ромбовидными стеклами в окнах и нарисованным на старых неровных стенах переплетением магических символов. В латунных чашах по обе стороны входной двери пылали высокие языки желтого пламени. Абдулла ухватился за молоток, сделанный в виде хитрой физиономии с кольцом в зубах, и храбро постучал.

Дверь открыл слуга с длинным кислым лицом.

— Извините, сударь, но маг очень занят, — сказал слуга. — Вплоть до дальнейших распоряжений он никого не принимает. — И слуга начал закрывать дверь.

— О лучезарнейший из лакеев и светлейший из слуг, подождите! — воскликнул Абдулла. — То, что я хочу рассказать, касается ни много ни мало как опасности, которая грозит королевской дочери!

— Магу об этом все известно, сударь, — сказал слуга и продолжил закрывать дверь.

Абдулла ловко всунул в щель ногу.

— Выслушайте меня, о премудрый прислужник! — взмолился он. — Я пришел…

За спиной у слуги раздался молодой женский голос:

— Минутку, Манфред! Я уверена, это важно!

И дверь снова распахнулась.

Когда слуга исчез с порога и объявился где-то в глубине прихожей, Абдулла несколько оторопел. Место слуги заняла невероятно прелестная юная дама с темными кудрями и живым личиком. Абдулле хватило одного взгляда, чтобы понять, что на свой северный лад она так же красива, как и Цветок-в-Ночи, однако после этого он почувствовал необходимость скромно отвести взор. Дама, по всей очевидности, ожидала дитя. В подобном интересном положении занзибские женщины на людях не показываются. Абдулла не знал, куда девать глаза.

— Я жена мага, Летти Салиман, — сказала эта юная дама. — С чем вы пришли?

Абдулла поклонился. Это помогло не отводить взгляд от порога.

— О плодоносная луна прекрасного Кингсбери, — промямлил он, — знайте же, что я Абдулла, сын Абдуллы, торговец коврами из далекого Занзиба, и принес я вести, которые ваш супруг, несомненно, пожелает услышать. Передайте ему, о светило колдовского дома, что сегодня утром я беседовал с могущественным ифритом Хазруэлем относительно драгоценнейшей дочери короля.

Судя по всему, занзибские обычаи были Летти в диковинку.

— О небо! — воскликнула она. — То есть какая учтивость! И ведь вы говорите истинную правду! Думаю, вам нужно немедленно поговорить с Беном. Входите, пожалуйста.

Она посторонилась, пропуская Абдуллу в дом. Абдулла, по-прежнему скромно опустив глаза, шагнул внутрь. И тут же что-то шлепнулось ему на спину. Затем это что-то оттолкнулось когтистыми лапами и пронеслось у него над головой, с размаху приземлившись на внушительный живот Летти. Прихожая наполнилась колесным скрежетом.

— Полночь! — сердито окликнул Абдулла, качнувшись вперед.

— Софи! — закричала Летти, качнувшись назад с кошкой в объятиях. — Ой, Софи, я же чуть с ума не сошла, так волновалась! Манфред, бегите скорее за Беном! Не важно, чем он там занят, это срочно!

Глава 16

в которой с Полуночью и Шустриком-Быстриком происходят странные вещи

Было много беготни и сумятицы. Появились еще два лакея, а за ними — молодой человек в длинных синих одеждах, а следом второй такой же, по всей видимости — ученики мага. Все эти люди забегали туда-сюда, и Летти тоже бегала туда-сюда по прихожей с Полуночью на руках, выкрикивая распоряжения. Тут еще выяснилось, что Манфред указывает Абдулле на кресло и торжественно вручает ему бокал вина. Поскольку этого от него, видимо, ждали, Абдулла, несколько смущенный происходящим, уселся в кресло и принялся пить вино.

Стоило ему решить, что так теперь будет всегда, как все разом прекратилось. Откудато возник высокий властный человек в черном плаще.

— Что тут, прах побери, происходит? — спросил этот человек.

Поскольку это выражение полностью описывало чувства Абдуллы, он почувствовал к хозяину дома некоторую симпатию. У хозяина были блекло-рыжие волосы и усталое грубоватое лицо. Черный плащ окончательно убедил Абдуллу в том, что это кудесник Салиман, хотя он в любой одежде выглядел бы как волшебник. Абдулла встал с кресла и поклонился. Маг наградил его взглядом, полным грубоватого удивления, и повернулся к Летти.

— Бен, он из Занзиба, — затараторила Летти, — и что-то знает про опасность, грозящую принцессе. И он привел с собой Софи. Она кошка! Бен, немедленно преврати ее обратно, слышишь?!

Летти принадлежала к тем женщинам, которые чем сильнее расстроены, тем больше хорошеют. Абдулла ничуть не удивился, когда кудесник Салиман нежно взял ее под локти и прожурчал: «Конечно, любовь моя», а затем поцеловал в лоб. Абдулла печально задумался, будет ли у него когда-нибудь возможность поцеловать так Цветок-в-Ночи или добавить, как добавил придворный маг: «Не нервничай, помни о малыше».

После этого кудесник бросил через плечо:

— Закройте кто-нибудь входную дверь, а? О том, что здесь делается, уже знает пол-Кингсбери!

Это еще больше расположило Абдуллу к магу. До сих пор ему страстно хотелось подняться и захлопнуть дверь, и удерживало его от этого лишь опасение нарушить своеобразный местный обычай в кризисной ситуации оставлять дверь открытой. Он снова поклонился, и тут маг наконец развернулся и посмотрел на него.

— Так что же случилось, молодой человек? — спросил маг. — Откуда вы узнали, что эта кошка — сестра моей жены?

Этот вопрос Абдуллу несколько огорошил. Он представления не имел о человеческой природе Полуночи, не говоря уже о ее родстве с придворным магом, и объяснил это — несколько раз, — однако вовсе не был уверен, что хоть кто-то его слушал. Все были несказанно рады видеть Полночь и поэтому с легкостью решили, будто Абдулла привел ее в дом из чисто дружеских побуждений. Кудесник Салиман не только не стал требовать с Абдуллы щедрой платы, — напротив, он вел себя так, словно сам был что-то должен Абдулле, а когда Абдулла принялся возражать, сказал:

— Хорошо, пойдемте поглядим, как она превратится обратно.

Сказал он это так приветливо и доверительно, что Абдулла проникся к нему еще большей симпатией и дал толпе увлечь себя в просторную комнату, которая по всем признакам должна была находиться в задней половине дома, только вот Абдулла никак не мог отделаться от мысли, что на самом деле она находится совсем в другом месте. Пол и стены кренились в стороны совершенно непривычным образом.

Абдулле прежде не приходилось наблюдать колдовство в действии. Он с интересом озирался, поскольку комната была битком набита затейливыми магическими устройствами. Прямо перед ним были какие-то диковинные стеклянные сосуды, над которыми вился нежный дымок. За ними в начертанных на полу загадочных знаках стояли массивные свечи странного вида, а еще дальше высились непонятные фигуры из сырой глины. В отдалении Абдулла заметил фонтан из пяти струй, падавших причудливыми геометрическими узорами и скрывавших половину таинственных волшебных предметов на той стороне комнаты.

— Здесь работать тесно, — сказал кудесник Салиман, вихрем промчавшись через все эти странности. — Пусть тут все само крутится, а мы пойдем в следующую комнату. Да побыстрее!

Все кинулись в небольшую каморку, в которой было совсем пусто, только по стенам висели круглые зеркала. Тут Летти бережно усадила Полночь на сине-зеленый камень, который высился посреди каморки, где гостья и устроилась, тщательно вылизывая внутреннюю часть передних лапок и делая вид, будто происходящее ее не касается, а тем временем все прочие, в том числе Летти и слуги, принялись лихорадочно сооружать над ней подобие шатра из длинных серебряных шнуров.

Абдулла благоразумно прислонился к стене и стал наблюдать. Он уже начал жалеть о том, что так легкомысленно заверил мага, будто тот ему ничего не должен. Надо было воспользоваться случаем и спросить, как добраться до воздушного замка. Однако он рассудил, что, поскольку пока его так или иначе никто не слушает, стоит подождать, пока все успокоится. Между тем серебряные шнуры сплелись в серебряные звезды, и Абдулла глядел на суматоху, иногда чувствуя легкое головокружение, потому что суматоха отражалась в зеркалах — там все казались маленькими, деловитыми и перекошенными. Зеркала выгибались так же причудливо, как и пол и стены.

Наконец кудесник Салиман хлопнул в большие костистые ладоши.

— Хорошо, — сказал он. — Летти останется мне помочь. Всех прочих прошу уйти в соседнюю комнату и следить, чтобы охранные чары принцессы оставались на месте.

Ученики и слуги бросились вон. Кудесник Салиман простер руки. Абдулла твердо решил внимательно смотреть и запомнить все, что будет происходить. Однако почему-то, едва началось колдовство, ему стало совсем непонятно, что, собственно, делается. То есть, конечно, что-то делалось, это точно, но казалось, будто оно вовсе и не делается. Все равно что слушать музыку, не различая высоты звуков. Кудесник Салиман то и дело выкрикивал глухие странные слова, от которых в комнате все плыло и в голове у Абдуллы тоже, а от этого глядеть, что происходит, становилось еще труднее. Но тяжелее всего Абдулле было справляться с зеркалами на стенах.

Эти зеркала все показывали круглые картинки, которые на первый взгляд казались отражениями, но на самом деле были вовсе не ими — или не совсем ими. Стоило Абдулле взглянуть в какое-нибудь зеркало, как оно показывало узор из шнуров, сиявших серебряным светом, — всякий раз новый: то звезду, то треугольник, то шестиугольник, то еще какой-нибудь угловатый таинственный знак, — а между тем шнуры в комнате вовсе не сияли. Несколько раз зеркало показало кудесника Салимана с простертыми руками, а в комнате руки у него были опущены. Еще зеркало показывало Летти, неподвижно стоящую, стиснув руки, с видом тревожным и взволнованным. Но всякий раз, когда Абдулла смотрел на подлинную Летти, она ходила по комнате, делая странные пассы и сохраняя каменное спокойствие. Полуночи в зеркалах не было вовсе. Правда, в комнате ее крошечную черную фигурку оказалось тоже почти не видно.

А потом шнуры вдруг разом вспыхнули тусклым серебром и пространство внутри шатра наполнилось туманом. Маг приглушенно произнес последнее слово и сделал шаг назад.

— Вот зараза! — донеслось из-за шнуров. — Я же вас теперь совсем не чую!

При этих словах маг улыбнулся, а Летти расхохоталась. Абдулла прищурился, чтобы разглядеть ту особу, которая так их забавляла, и был вынужден почти сразу же отвести глаза. На молодой женщине, скорчившейся среди шнуров, само собой разумеется, вовсе не было одежды. Беглого взгляда Абдулле было достаточно, чтобы понять, что молодая женщина, в отличие от темнокудрой Летти, светловолоса, а в остальном совершенно такая же. Летти побежала в угол и вернулась с одеянием колдовского зеленого цвета. Когда Абдулла отважился поднять глаза, молодая женщина была задрапирована в плащ, словно в халат, а Летти пыталась одновременно обнять ее и помочь выйти из серебряного шатра.

— Ой, Софи! Что же случилось? — восклицала она.

— Погоди, — охнула Софи. Поначалу ей было трудно удерживать равновесие на двух ногах, но она обняла Летти, а потом покачнулась в сторону придворного мага и обняла и его тоже. — Без хвоста так непривычно! — заметила она. — Спасибо тебе огромное, Бен. — Затем она двинулась к Абдулле — уже более твердой поступью. Абдулла вжался в стену, опасаясь, что она и его тоже обнимет, однако Софи лишь сказала:

— Наверное, вы не понимали, почему я за вами увязалась. А беда в том, что в Кингсбери я все время умудряюсь заблудиться!

— Рад, что сумел вам услужить, о самая очаровательная из зачарованных, — отвечал Абдулла — несколько неловко. Он не был уверен, что с Софи удастся поладить лучше, чем ему это удавалось с Полуночью. Его неприятно поразило, что для столь молодой женщины она слишком уж своевольна — почти как сестра первой жены его отца Фатима.

Летти продолжала допытываться, кто же превратил Софи в кошку, а кудесник Салиман, придворный маг, встревоженно спрашивал:

— Софи, неужели это значит, что Хоул тоже бродит где-то в обличье зверя?

— Нет, нет, — замотала головой Софи, и вдруг стало ясно, что она тоже очень тревожится. — Понятия не имею, где сейчас Хоул. Понимаете, ведь это он превратил меня в кошку.

— Что? Родной муж превратил тебя в кошку?! — возмутилась Летти. — Вы что, опять поругались?

— Да, но поругались мы по делу, — ответила Софи. — Понимаешь, кто-то угнал бродячий замок. У нас на все про все оказалось всего-то полдня, и только потому, что Хоул как раз работал над пророчеством для короля. А пророчество возьми и покажи, что какая-то страшно могущественная сила вот-вот угонит Ходячий замок, а потом похитит принцессу Валерию. Хоул сказал, что немедленно предупредит короля. Кстати, он это сделал?

— Разумеется, да, — кивнул кудесник Салиман. — С принцессы не сводят глаз. Я призвал духов и поставил в соседней комнате охранные чары. Если что-то и грозит принцессе, через такую защиту ему не пробиться.

— Хвала небесам! — вздохнула Софи. — Прямо гора с плеч. А ты знаешь, что это ифрит?

— Ифриту тоже не пробиться, — заверил ее Салиман. — А что Хоул-то делал?

— Ругался, — прошипела Софи. — По-валлийски. А потом отослал Майкла и нового ученика тоже. И меня хотел отослать. Но я ему говорю: если они с Кальцифером остаются, то я остаюсь, и неужели он не может наложить на меня такое заклятье, чтобы ифрит меня просто не заметил? И мы об этом чуточку поспорили…

— И с чего вдруг? — хихикнула Летти.

Лицо у Софи явственно порозовело, и она с достоинством вскинула голову:

— В общем, Хоул принялся нудить — пусть, мол, я не путаюсь под ногами и безопаснее всего мне будет в Уэльсе, у его сестрицы, а он же знает — я ее на дух не переношу, а я ему говорю: от меня больше проку здесь, в замке, если похититель не будет знать, что я здесь. Ну и, в общем… — Тут она закрыла лицо руками. — В общем, когда появился ифрит, мы все еще ругались. Раздался жуткий рев, все потемнело и перепуталось. Помню, что Хоул выкрикивал кошачье заклинание — он так спешил, что половину слов глотал, — а потом как заорет на Кальцифера…

— Кальцифер — их огненный демон, — учтиво объяснила Летти Абдулле.

— Как заорет, чтобы Кальцифер убирался прочь и спасался, потому что с ифритом им даже вдвоем не справиться, — продолжала Софи. — И тут замок взлетел надо мной, будто крышка с масленки. А когда я пришла в себя, то была уже кошкой в горах к северу от Кингсбери.

Летти с кудесником Салиманом переглянулись над склоненной головой Софи.

— А почему именно в тех горах? — удивился кудесник Салиман. — Ведь замка поблизости не было…

— Замок находится в четырех местах сразу, — ответила Софи. — Думаю, что меня выбросило где-то посередке. Могло быть хуже. Там оказалось полно птиц и мышей.

Прелестное личико Летти сморщилось от отвращения.

— Софи! — запищала она. — Ты ела мышей?!

— А почему бы и нет? Кошки их едят, — ответила Софи, снова с достоинством вскидывая голову. — Мыши очень вкусные. А вот от птиц я не в восторге. Перьями можно подавиться. Только… — Она всхлипнула и снова закрыла лицо руками. — Только для меня это было неудачное время. Примерно через неделю после этого родился Морган, и он, конечно, котенок…

Это повергло Летти еще в больший ужас, нежели известие о том, что ее сестра питалась мышами. Она расплакалась и порывисто обняла Софи:

— Ой, Софи! И как же ты?..

— Как и все кошки, — сказала Софи. — Кормила да вылизывала. Не бойся, Летти. Я его оставила с одним солдатом, другом Абдуллы. Этот человек убьет всякого, кто обидит его котеночка. По-моему, — обернулась она к кудеснику Салиману, — теперь мне надо сходить за Морганом, чтобы ты и его превратил в человека.

Кудесник Салиман был не в меньшем расстройстве, чем Летти.

— Жалко, что я этого раньше не знал! — проговорил он. — Если он родился в кошачьем обличье под воздействием того же заклинания, то весьма вероятно, что он уже превратился. Сейчас узнаем. — Он подошел к одному из круглых зеркал на стене и стал делать круговые пассы.

Зеркало тут же отразило комнату в гостинице — точнее, все зеркала отразили ее под разными углами, словно бы висели на ее стенах. Абдулла смотрел то в одно, то в другое, и то, что он там увидел, встревожило его не меньше, чем остальных. Ковер-самолет по какой-то причине был расстелен на полу. На нем лежал толстенький розовый голый младенец. Хотя этот младенец был еще совсем мал, Абдулле стало ясно, что характер у него не слабее, чем у Софи. И он всячески проявлял этот характер. Руки и ноги молотили воздух, лицо перекосилось от ярости, а рот стал сердитой квадратной пещеркой. Хотя звуков из зеркал не доносилось, было ясно, что Морган не на шутку разозлился.

— А это кто? — спросил кудесник Салиман. — Я его раньше не видел.

— Дальнийский солдат, о созидатель чудес, — понуро отвечал Абдулла.

— Кого-то он мне напоминает, — заметил придворный маг.

Солдат стоял рядом с вопящим младенцем, и вид у него был беспомощный и перепуганный. Вероятно, он надеялся, что джинн сумеет что-то сделать. Так или иначе, в одной руке у него была бутылка. Однако джинн вырывался из бутылки несколькими струйками растерянного синего дыма, а на конце каждой струйки виднелась голова с зажатыми ушами, и вид у всех голов был такой же беспомощный, как и у солдата.

— Бедный ребеночек! — ахнула Летти.

— Лучше скажи — бедный солдатик, — отозвалась Софи. — Морган вне себя. Он же всю жизнь был котенком, а котята умеют гораздо больше, чем маленькие дети. Он злится, потому что не умеет ходить. Бен, а ты не можешь…

Последние слова Софи заглушил оглушительный треск рвущегося шелка. Комната содрогнулась. Кудесник Салиман что-то крикнул и бросился к двери — а там ему пришлось поспешно отскочить в сторону. Целая толпа визжащих и воющих непонятных существ вывалилась из стены у двери и скрылась в противоположной стене. Мчались существа так быстро, что разглядеть их не удалось, но на людей они похожи не были. У Абдуллы остались смутные воспоминания о множестве когтистых лап, о чем-то струящемся и вовсе безногом, о тварях с одним безумным глазом и о других тварях со множеством глаз, словно у насекомых. Он видел зубастые головы, длинные языки, огненные хвосты. Одно из существ, которое двигалось быстрее прочих, казалось и вовсе комом грязи.

Потом они исчезли. Дверь распахнулась, и вбежал перепуганный ученик.

— Сударь, сударь! Чары разрушены! Мы не смогли удержать…

Кудесник Салиман схватил молодого человека за руку и потащил его в соседнюю комнату, крича через плечо:

— Вернусь, когда смогу! Принцесса в опасности!

Абдулла поглядел в зеркало, чтобы посмотреть, как там солдат с младенцем, однако теперь зеркала не показывали ничего, кроме уставившихся в них встревоженных лиц — его собственного, Софи и Летти.

— Зараза! — сказала Софи. — Летти, ты можешь их запустить?

— Нет. Они только Бена слушаются, — ответила Летти.

Абдулла подумал о расстеленном ковре и о бутылке с джинном в руке солдата.

— В таком случае, о парные жемчужины и прелестнейшие пери, — сказал он, — я, с вашего позволения, поспешу обратно в гостиницу, покуда постояльцы не стали очень уж жаловаться на шум.

Софи и Летти хором ответили, что тоже идут. Абдулла был не вправе их винить, однако в течение ближайших минут едва не начал это делать. Летти в ее интересном положении, судя по всему, не могла быстро бегать по улицам. Когда они пробирались через руины и развалины разрушенных чар в соседней комнате, кудесник Салиман на секунду отвлекся от лихорадочного строительства среди хаоса каких-то новых устройств и велел Манфреду заложить коляску. Манфред умчался выполнять приказ, а Летти увела Софи наверх, чтобы переодеть во что-нибудь приличное.

Абдуллу оставили мерить шагами прихожую. К чести всех участников, ждать ему пришлось не больше пяти минут, однако за это время Абдулла раз десять подходил к входной двери и дергал ее, чтобы лишний раз убедиться — дверь заколдована и открыть ее невозможно. Он думал, что сойдет с ума. Прошло добрых сто лет, прежде чем в прихожую спустились Софи и Летти — обе в элегантных нарядах для визитов — и Манфред распахнул дверь, за которой на булыжной мостовой обнаружилась открытая коляска, запряженная прекрасным гнедым мерином. Абдулле страстно хотелось одним прыжком вскочить в эту коляску и подхлестнуть этого мерина. Но это было бы совсем неучтиво. Ему пришлось ждать, пока Манфред подсадит в коляску дам и заберется на козлы. Не успел Абдулла втиснуться рядом с Софи, как коляска тронулась, элегантно стуча колесами по мостовой, но ему все равно казалось, что едут они непростительно медленно. Ему была невыносима сама мысль о том, чем там занимается солдат.

— Надеюсь, Бен сумеет быстро поставить новые охранные чары для принцессы, — тревожно твердила Летти, когда они резво покатили по просторной площади.

Не успели эти слова слететь с ее губ, как раздалась целая череда частых взрывов — словно крайне неумело устроенный фейерверк. Где-то отчаянно и торопливо зазвонил колокол — бом-бом-бом.

— Что это? — спросила Софи, а потом ответила на собственный вопрос, указывая в небо и крича: — Ой, прах побери! Вон, вон, вон!

Абдулла извернулся и поглядел, куда она показывает. Он едва успел заметить черное покрывало крыльев, закрывшее звезды над ближайшими куполами и шпилями. Ниже, на верхушках нескольких башен, он заметил несколько крошечных вспышек и грохот — стражники пытались стрелять по крыльям. Абдулла мог бы им объяснить, что против ифрита подобные меры бессильны. Ифрит махал себе крыльями и кругами поднимался все выше, а потом исчез в густой синеве ночного неба.

— Это ваш приятель ифрит, — сказала Софи. — Ух, зря мы отвлекли Бена в самый ответственный момент.

— Ифрит так и рассчитывал, о некогда пушистая прелестница, — отвечал Абдулла. — Вспомните, ведь он говорил, что один из нас поможет ему похитить принцессу.

Тут сигнал тревоги подхватили и другие колокола. Горожане выбежали на улицы и стали глядеть в небо. Коляска катилась вперед среди нарастающего гула и вынуждена была сбавить ход, поскольку на улице становилось тесно. Судя по всему, горожанам в точности было известно, что произошло.

— Принцессу украли! — слышал кругом Абдулла. — Принцессу Валерию унес дьявол!

По большей части горожане были испуганы и ошарашены, но доносились и другие голоса:

— Этого придворного мага повесить мало! За что ему деньги-то платят?

— Ой, мама! — ахнула Летти. — Ведь король ни за что не поверит, сколько Бену пришлось трудиться, чтобы этого не случилось!

— Не бойся, — сказала Софи. — Как только заберем Моргана, я пойду и все королю расскажу. У меня здорово получается все ему рассказывать.

Абдулла в этом не сомневался. Он ерзал на сиденье от нетерпения.

Прошло еще лет сто, хотя на деле, возможно, не больше пяти минут, и коляска проложила себе путь через забитый народом двор гостиницы. Там было очень тесно, и все как один глядели вверх.

— Я видел крылья! — услышал Абдулла похвальбу какого-то человека. — Это была чудовищная птица с принцессой в когтях!

Коляска остановилась. Абдулла мог наконец дать волю нетерпению. Он спрыгнул наземь, крича:

— Дорогу, дорогу, добрые люди! Прибыли две ведьмы по важному делу!

Продолжая кричать и толкаться, он умудрился быстро провести Софи и Летти к дверям и впихнуть их внутрь. Летти была страшно смущена.

— Зря вы это сказали! — шепнула она. — Бен не хочет, чтобы все знали, что я ведьма!

— Сейчас ему не до того, — ответил Абдулла. Он подтолкнул сестер к лестнице мимо остолбеневшего хозяина.

— Это колдуньи, о которых я тебе рассказывал, о ангел гостиничного дела, — сообщил Абдулла хозяину. — Они тревожатся о кошках. — Он помчался по лестнице. Он перегнал Летти, потом Софи и одним прыжком преодолел следующий пролет. И распахнул дверь номера.

— Только не волнуйся!.. — начал он — и замер, поняв, что кругом стоит полная тишина.

В комнате никого не было.

Глава 17

в которой Абдулла наконец добирается до Воздушного замка

Среди остатков ужина на столе стояла корзина с подушкой. На одной из кроватей виднелась вмятина, над которой вился табачный дым, словно солдат лежал там и покуривал до самого последнего момента. Окно было закрыто. Абдулла кинулся к нему, намереваясь распахнуть его и выглянуть наружу — ни для чего особенного, а просто потому, что ничего другого ему в голову не пришло, — и споткнулся о блюдечко, полное сливок. Блюдечко перевернулось, длинной полосой выплеснув желтовато-белые сливки на ковер-самолет.

Абдулла замер, глядя на ковер. По крайней мере, ковер на месте. Что это могло значить? В комнате не было ни следа солдата и, разумеется, ни следа голосистого младенца. А еще, понял Абдулла, обежав глазами все углы, в комнате не было ни следа бутылки с джинном.

— Какой кошмар! — воскликнула Софи, появляясь в дверях. — Где же он? Он не мог уйти далеко — ковер-то здесь!

Абдулла от души пожалел, что не чувствует в себе подобной уверенности.

— Не хотелось бы волновать вас, о мать быстроходнейшего из младенцев, — заметил он, — однако вынужден заключить, что джинн, по всей видимости, тоже пропал.

Лоб Софи прорезала озадаченная морщинка.

— Какой еще джинн?

Пока Абдулла вспоминал, что, когда Софи была в кошачьем обличье, ему всегда казалось, будто она вообще не замечает джинна, в дверях появилась и Летти — она задыхалась и держалась за бок.

— Что случилось? — пропыхтела она.

— Их тут нет, — ответила Софи. — Наверное, солдат отнес Моргана к хозяйке. Она-то должна понимать в младенцах.

Чувствуя, что цепляется за соломинку, Абдулла предложил:

— Я пойду разузнаю.

Ведь вполне вероятно, что Софи права, подумал он, перепрыгивая первый пролет. Именно так поступили бы большинство мужчин, внезапно оказавшись один на один с вопящим младенцем, — если, конечно, в другой руке у этого мужчины нет бутылки с джинном.

Нижний пролет заполонили поднимавшиеся люди — люди в тяжелых сапогах и чем-то вроде мундиров. Вел их хозяин.

— На втором этаже, господа, — говорил он. — Дальниец соответствует вашему описанию, а косицу он мог и отстричь, а парень помоложе, очевидно, его сообщник, о котором вы говорите.

Абдулла повернулся и на цыпочках побежал наверх, перескакивая через ступеньку.

— Полная катастрофа, о неотразимейшие из сестер, — прошептал он Софи и Летти. — Хозяин — коварный корчмарь — привел полицейских, чтобы арестовать нас с солдатом. Что же нам теперь делать?

Настало время передать бразды правления решительной женщине. Абдулла был рад, что Софи принадлежит к этой породе. Она немедленно принялась действовать. Она закрыла дверь и задвинула засов.

— Одолжи мне платок, — сказала она Летти. И, когда Летти дала ей платок, Софи опустилась на колени и вытерла сливки с ковра-самолета. — Идите сюда, — велела она Абдулле. — Садитесь со мной на ковер и прикажите ему лететь туда, где сейчас находится Морган. Летти, ты останешься здесь и задержишь полицию. Вряд ли ковер сможет тебя поднять.

— Ладно, — кивнула Летти. — Я все равно хочу вернуться к Бену до того, как король предъявит ему обвинения. Только сначала я вгоню хозяину ума куда следует. Хорошая будет разминка перед королевской аудиенцией. — Летти была не менее решительна, чем ее сестра, — она расправила плечи и растопырила локти, так что сразу стало понятно, что ни хозяина, ни полицию в ближайшем будущем не ждет ничего хорошего.

Абдулла был рад и за Летти. Он пристроился на ковре и тихонько всхрапнул. Ковер дрогнул. Дрожал он неохотно.

— О достославная ткань, о коралл и карбункул среди ковров, — сказал Абдулла, — этот несчастный неуклюжий смерд молит извинить его за то, что он пролил сливки на твой бесценный ворс…

В дверь застучали тяжелые кулаки.

— Именем короля, откройте! — закричали снаружи.

Времени улещивать ковер не осталось.

— Ковер, молю тебя, — шепнул Абдулла, — доставь нас с этой дамой туда, куда солдат отнес младенца!

Ковер раздраженно поежился, однако послушался. Он метнулся вперед в обычной своей манере — прямо в закрытое окно. На сей раз Абдулла был достаточно внимателен и успел заметить стекло и темный переплет, мелькнувшие перед ним, словно водяная гладь, а потом они пролетели сквозь окно и взмыли над серебряными шарами, освещавшими улицы. Но видела ли это Софи, Абдулла сомневался. Она обеими руками вцепилась Абдулле в локоть и, как ему показалось, накрепко зажмурилась.

— Ужасно боюсь высоты! — сказала она. — Надеюсь, это недалеко.

— Этот ковер, о благонравнейшая из ведьм, понесет нас со всей возможной скоростью, — отозвался Абдулла, стараясь одновременно убедить в этом и Софи, и ковер. Получилось это у него или нет — оставалось неизвестным. Софи по-прежнему больно цеплялась за его локоть, время от времени охая от ужаса, а ковер, заложив быстрый, головокружительный вираж над самыми башнями и огнями Кингсбери, повертелся возле куполов, которые, по всей видимости, принадлежали дворцу, и зашел на новый круг над городом.

— Да что же он вытворяет? — пискнула Софи. Видимо, глаза у нее были зажмурены не полностью.

— Спокойствие, о хладнокровнейшая из колдуний, — утешил ее Абдулла. — Он всего лишь кружит, чтобы набрать высоту, как это в обычае у птиц. — В глубине души он был уверен, что ковер сбился со следа. Однако, когда на третьем круге огни и купола Кингсбери стали уходить вниз, Абдулла понял, что случайно сказал истинную правду. Теперь ковер поднялся на несколько сотен футов вверх. На четвертом круге, который был шире третьего, хотя столь же стремителен, Кингсбери превратился в кучку огоньков-самоцветов далеко-далеко внизу.

Когда Софи случайно глянула вниз, ее передернуло. Она еще крепче вцепилась в Абдуллу, хотя казалось, что крепче уже некуда.

— Небеса милосердные и немилосердные! — ахнула она. — Мы все еще летим вверх! Ой, этот мерзкий солдат наверняка потащил Моргана в погоню за ифритом!

Они забрались так высоко, что Абдулла начал опасаться, не окажется ли Софи права.

— Не сомневаюсь, что он хотел спасти принцессу — в надежде на солидное вознаграждение, — сказал Абдулла.

— Незачем было тащить с собой моего ребенка! — объявила Софи. — Уж я до него доберусь! Только как ему это удалось — без ковра?

— Должно быть, он приказал джинну последовать за ифритом, о луна материнства, — объяснил Абдулла.

На что Софи снова удивилась:

— Какому еще джинну?

— Заверяю вас, о светлейшая из колдовских голов, что мне принадлежал не только ковер, но и джинн, хотя вы, по всей видимости, ни разу не обратили на него внимания, — терпеливо сказал Абдулла.

— Верю вам на слово, — смилостивилась Софи. — Говорите, не молчите. Говорите — а не то я посмотрю вниз, а если я посмотрю вниз, то упаду, я точно знаю!

А поскольку Софи не ослабляла мертвой хватки, Абдулла понимал, что, если она упадет, он неминуемо последует за ней. Кингсбери превратился в яркую мерцающую точку, вспыхивавшую то с одной стороны ковра, то с другой. Ковер продолжал подниматься по спирали. Остальная Ингария расстилалась вокруг, словно огромное темно-синее блюдо. При мысли о том, что придется нырнуть на такую глубину, Абдулла перепугался почти так же, как Софи. Он поспешно принялся рассказывать ей о своих приключениях — как он познакомился с Цветком-в-Ночи, как Султан заточил его в темницу, как люди Кабула Акбы — которые на самом деле были ангелы — выловили бутылку с джинном из оазисного озерца и как трудно оказалось выдумать желание, которое свирепый джинн не смог бы обратить во зло.

К этому времени Абдулла увидел пустыню — та казалась бледным морем к югу от Ингарии, хотя ковер уже поднялся так высоко, что внизу было почти ничего не различить.

— Теперь я понимаю: солдат согласился, что я выиграл спор, поскольку хотел убедить меня в своей честности, — сокрушался Абдулла. — Думаю, он с самого начала хотел украсть джинна, да и ковер, должно быть, тоже.

Софи стало интересно. К великому облегчению Абдуллы, она даже несколько ослабила хватку.

— Нельзя винить этого джинна за то, что он всех ненавидит, — заметила она. — Вспомните, каково вам было, когда вас заперли в подземелье.

— Но солдат… — начал было Абдулла.

— Это совсем другое дело! — отрезала Софи. — Ну погодите, я до него доберусь! Ненавижу тех, кто распускает слюни при виде милых зверюшек, а сам норовит обдурить каждого встречного! Так вот, что касается этого вашего джинна, — по всему выходит, ифрит сам устроил так, чтобы джинн оказался у вас. Вам не кажется, что все это входит в план, по которому оскорбленный жених должен помочь ифриту одолеть братца?

— Полагаю, да, — отвечал Абдулла.

— Значит, когда мы доберемся до замка в облаках, если мы, конечно, направляемся именно туда, — продолжала Софи, — то сможем заручиться помощью других оскорбленных женихов, которые тоже спешат на помощь возлюбленным…

— Вероятно, — осторожно отозвался Абдулла. — Однако, о бдительнейшая из кошек, мне помнится, что стоило ифриту заговорить, как вы укрылись в кустах, а между тем ифрит явственно дал понять, что никого, кроме меня, он в замке не ждет.

Абдулла поднял голову. Становилось все прохладней, а звезды казались слишком уж близко, и от этого было как-то неуютно. В темной синеве неба появился серебряный оттенок — видимо, откуда-то пытался пробиться лунный свет. Это было очень красиво. Сердце у Абдуллы екнуло — он подумал, что, может быть, и вправду уже на пути к спасению Цветка-в-Ночи.

К несчастью, Софи тоже подняла голову. Хватка усилилась.

— Говорите! — велела она. — Мне до смерти страшно!

— Говорите тогда и вы, о храбрая заклинательница, — отвечал Абдулла. — Закройте глаза и поведайте мне о том очинстанском принце, за которого просватана Цветок-в-Ночи.

— Что-то я с-сомневаюсь, что она за него просватана, — сказала, заикаясь, Софи. Ей было действительно очень страшно. — Сын короля еще в пеленках. У короля, правда, есть брат, принц Джастин, но он вроде бы собирался жениться на принцессе Беатрис Дальнийской, только вот она не хотела об этом даже слышать и сбежала. Как вы думаете, ифрит и ее похитил? Наверное, вашему султану просто хочется заполучить кое-какое оружие, которое создали наши маги, а другого пути у него нет. Когда наемники отправляются на юг, им не позволено брать с собой это оружие. Хоул говорит, что и наемников посылать не стоит. Хоул… — Голос у нее прервался. Руки, стиснувшие локоть Абдуллы, задрожали. — Говорите! — прохрипела она.

Дышать становилось трудно.

— Едва ли мне удастся, о сильнорукая шахиня, — просипел Абдулла. — Воздуха не хватает. Но разве не в ваших силах сотворить колдовские чары, чтобы нам было чем дышать?

— Видимо, нет. Вот вы называете меня колдуньей, но для меня все это в новинку, — возразила Софи. — Когда я была кошкой, то только и могла, что становиться больше. — Тем не менее она на миг отпустила локоть Абдуллы, чтобы проделать над головой несколько коротких резких взмахов. — Знаешь что, воздух? Постыдился бы! — объявила она. — Придется тебе сделать так, чтобы нам дышалось хотя бы чуточку полегче, чем сейчас, а то мы долго не продержимся. А ну сгустись и дай нам тобой подышать! — И она снова вцепилась в Абдуллу. — Ну что, так лучше?

Воздуха и вправду стало как будто бы больше, но при этом еще сильнее похолодало. Абдулла очень удивился — ведь способ, которым Софи насылала чары, оказался поразительно неколдовским; вообще говоря, он ничем не отличался от того, как Абдулла уговаривал ковер летать. Однако пришлось признать, что чары сработали.

— Да-да. Благодарю от всего сердца, о заклинательница.

— Говорите!!! — заверещала Софи.

Они взлетели так высоко, что мир внизу скрылся из виду. Абдулле было вовсе не трудно понять, почему Софи так страшно. Ковер плыл по темной пустоте — все выше и выше, — и Абдулла подумал, что, будь он один, непременно бы закричал.

— Говорите лучше вы, о могущественная монархиня магического царства, — дрожащим голосом произнес он. — Расскажите мне об этом чародее Хоуле, вашем супруге.

Зубы у Софи стучали, но она гордо ответила:

— Он лучший волшебник в Ингарии и вообще на свете. Было бы у него время — и он одолел бы того ифрита. И он хитрый, самовлюбленный и чванливый, как павлин, и его невозможно заставить сделать что бы то ни было…

— Правда? — спросил Абдулла. — Как странно, что вы, прекраснейшая из прелестниц, с такой гордостью оглашаете перечень столь неприятных пороков…

— Почему, собственно, пороков? — сердито переспросила Софи. — Я просто описываю Хоула как он есть! Понимаете, он из совсем другого мира под названием Уэльс, и я категорически отказываюсь верить, будто он погиб… Ой!

Речь ее закончилась криком, потому что ковер ворвался снизу вверх в некое подобие прозрачной облачной вуали. Внутри облака оказалось, что его прозрачность соткана из ледяных хлопьев, которые осыпали путников иглами и градинами, словно гроза. Оба онемели от ужаса, когда ковер взвился еще выше и вылетел из облака. И тогда оба снова онемели — но от восторга.

Ковер принес их в новые земли, залитые лунным светом, — светом, несущим в себе золотой отлив осеннего полнолуния. Но когда Абдулла на миг отвлекся в поисках луны, ее нигде не обнаружилось. Казалось, светится само серебристо-синее небо, усеянное громадными ясными звездами. Однако отвлечься Абдулле удалось лишь на этот самый миг. Ковер вынырнул у туманного прозрачного моря и летел вдоль мягких округлых волн, разбивавшихся об облачные скалы. Несмотря на то что сквозь волны было все видно, словно через зеленовато-золотой шелк, вода была настоящая, мокрая, и норовила захлестнуть ковер. Воздух потеплел. А ковер, не говоря уже об одежде путников, весь набряк от тающих градин. Первые несколько минут Софи и Абдулла потратили на то, чтобы сбросить град в прозрачный океан, — крупицы утонули в небе под водой и исчезли.

А когда ковер чуточку поднялся и путники смогли снова оглядеться, они снова онемели. Кругом лежали острова, мысы и бухты тусклого золота — именно на них смотрел когда-то на закате Абдулла, — но теперь они разбегались во все стороны, в дальнюю серебряную даль, где висели, неподвижные, тихие, зачарованные, словно видение самого рая. Прозрачные мерцающие волны бились об облачный берег, издавая нежнейший шепоток, лишь добавлявший тишины.

Говорить в таком месте было невозможно. Софи лишь подтолкнула Абдуллу и вытянула руку. На ближнем облачном утесе высился замок, скопление гордых парящих башен с отблескивающими то там, то сям серебристыми окнами. Замок был из облаков. Прямо на глазах несколько башен отнесло в сторону, и они растворились в небесах, и на их месте выросли и окрепли новые. Замок разросся, словно мокрое пятно на ткани, превратился в могучую хмурую твердыню, а потом снова начал меняться. Но он остался на месте, он по-прежнему был замком, и ковер, судя по всему, летел именно туда.

Ковер несся скорой, но плавной рысью, держась береговой линии, — видимо, ему вовсе не хотелось, чтобы его заметили. Когда у самых волн показались облачные заросли, тронутые ало-серебряным, словно окрашенные закатными лучами, ковер нырнул туда — в точности так же, как недавно прятался среди деревьев на Кингсберийской равнине. Обогнув залив, ковер направился к утесу.

Путникам открывались все новые виды на золотые моря, где вдали проплывали туманные пятна — не то корабли, не то занятые неотложными делами облачные твари. Стояла прежняя напряженная, шепчущая тишь; ковер выбрался на возвышенность, и заросли кончились. Теперь ковер держался поближе к туману, застилавшему землю, — словно к кингсберийским крышам. Абдулла был с ним горячо согласен. Замок впереди снова принялся расплываться — на сей раз в стороны — и превратился в колоссальную колоннаду. Когда ковер влетел в длинную аллею, которая вела к его входу, над колоннадой начали вздыматься, наливаясь, купола, а в небеса выстрелил тускло-золотой минарет, — словно бы замок решил посмотреть, кто это прибыл.

По сторонам аллеи высились туманные фигуры — они тоже, кажется, смотрели, кто это прибыл. Фигуры вырастали из облаков-земли — так вырастают из нагромождения туч отдельные туманные завитки. Однако, в отличие от замка, меняться они не спешили. Завитки гордо взвивались кверху, несколько напоминая морских коньков или шахматных коней, только морды у них были плоские и невыразительные, совсем не лошадиные, а кругом змеились какие-то завитки — не облака и не волосы.

Софи оглядывала проплывавшие мимо фигуры все презрительнее.

— По-моему, вкус в отношении садовой скульптуры у него не ахти, — заметила она.

— Ох, тише, о красноречивейшая дама! — зашипел Абдулла. — Это же не скульптура, это две сотни ангелов-прислужников, о которых говорил ифрит!

Их голоса привлекли внимание ближайшей облачной фигуры. Она шевельнулась, рассеивая туман, открыла громадные перламутровые глазищи и наклонилась поглядеть на пролетавший мимо ковер.

— Не вздумай нам мешать! — сказала фигуре Софи. — Мы прилетели забрать моего ребенка!

Глазищи моргнули. Очевидно, ангел не привык, чтобы с ним разговаривали в подобном тоне. Из-за его спины начали разворачиваться облачные белые крылья.

Абдулла поспешно вскочил на ноги и поклонился.

— Приветствую тебя, о благороднейший провозвестник небесной воли, — сказал он. — То, что несколько грубовато сообщила тебе эта дама, — правда. Молю тебя, прости ее. Она с севера. Однако она, как и я, прибыла сюда с миром. Ифриты решили присмотреть за ее ребенком, а мы здесь лишь для того, чтобы забрать дитя, а затем предельно благочестиво и униженно поблагодарить ифритов за заботу.

Видимо, ангела это смягчило. Крылья его снова исчезли в туманных боках, и, хотя невероятная голова повернулась вслед ковру, остановить их ангел не пытался. Зато теперь глаза открыл ангел напротив, а два следующих тоже повернулись поглядеть на пришельцев. Абдулла не осмеливался сесть. Он чуть согнул ноги для равновесия и кланялся, пролетая мимо каждой пары ангелов. Это было непросто. Ковер не хуже Абдуллы знал, что за опасные создания эти ангелы, и двигался все быстрее и быстрее.

Даже Софи поняла, что толика вежливости здесь не помешает. Она кивала каждому из ангелов, когда ковер со свистом миновал их.

— Вечер добрый, — говорила она. — Симпатичный сегодня закат. Добрый вечер.

На большее у нее не было времени, поскольку к концу аллеи в ушах у них уже свистел ветер. Добравшись до за́мковых ворот — запертых, — ковер пронесся сквозь них, словно крыса по сточной трубе. Абдуллу и Софи окутала сначала туманная сырость, а потом спокойный золотистый свет.

Они оказались в саду. Тут ковер шлепнулся наземь, будто посудная тряпочка, да так и остался. По нему то и дело пробегала слабая дрожь, — ковер то ли трясся от ужаса, то ли трепетал от усталости, а может быть, и то и другое.

Поскольку земля в саду оказалась твердой и, судя по всему, состояла не из облаков, Софи и Абдулла осторожно ступили на нее. Под ногами оказался плотный дерн, поросший серебристо-зеленой травкой. Вдали, среди подстриженных кустов, журчал мраморный фонтан. Софи поглядела на него, повертела головой и начала хмуриться.

Абдулла наклонился и предусмотрительно свернул ковер, поглаживая его и умиротворяюще шепча.

— Превосходно, о доблестнейший из паласов, — твердил он. — Ну, ну. Не бойся. Даже самому могущественному ифриту я не дам тронуть ни ниточки из твоей драгоценной ткани, ни бахромки на твоем краешке!

— Вы говорите, как солдат, когда он поднял шум вокруг Моргана, то есть тогда еще Шустрика-Быстрика, — заметила Софи. — Замок вон там, впереди.

Они направились к замку — Софи на ходу озиралась и то и дело тихонько фыркала, а Абдулла нежно поглаживал перекинутый через плечо ковер. Он чувствовал, как мало-помалу дрожь унимается. Идти пришлось довольно долго, поскольку сад постоянно менялся и растягивался вокруг — хотя был вовсе не облачный. Стриженые кусты превращались в художественно буйные заросли розовых цветочков, а фонтан, который все время виднелся в отдалении, стал то ли хрустальным, то ли хризолитовым. Еще несколько шагов — и все кругом оказывалось уставлено самоцветными вазами с разлапистыми папоротниками, а по лакированным колоннам вился плющ. Софи фыркала все громче. Теперь фонтан, судя по всему, стал серебряным с сапфировой инкрустацией.

— Что-то уж очень вольно этот ифрит ведет себя с чужим замком, — заметила Софи. — Или я окончательно запуталась, или у нас здесь была ванная.

Абдулла почувствовал, как кровь приливает к щекам. Ванная Софи была тут ни при чем — он оказался в садах своей мечты. Хазруэль опять смеялся над ним, как смеялся с самого начала. Когда фонтан стал золотым с винно-багряными узорами из рубинов, Абдулла сердился уже не меньше, чем Софи.

— Саду не положено быть таким, даже если не принимать в расчет постоянные перемены, которые лишь сбивают с толку, — гневно сказал он. — Сад должен выглядеть естественно, с участками дикой природы, вот, например, обширное поле колокольчиков…

— Точно, — согласилась Софи. — Нет, только поглядите на фонтан! Что он себе позволяет в чужой ванной!

Фонтан стал платиновым с изумрудами.

— Смехотворная пышность! — возмутился Абдулла. — Вот когда я обдумываю собственный сад…

Его прервал детский вопль. Оба бросились бежать.

Глава 18

страдающая переизбытком принцесс

Детские вопли становились все громче. Ошибиться в том, откуда они исходят, было невозможно. Когда Софи с Абдуллой кинулись туда вдоль галереи, Софи пропыхтела на бегу:

— Это не Морган! Это кто-то постарше!

Абдулла подумал, что она права. В воплях слышались слова, хотя разобрать их не удавалось. К тому же, как бы ни старался Морган, мощи его маленьких легких не хватило бы на то, чтобы орать так громко. Достигнув почти невыносимой силы, вопли сменились резкими всхлипами. Всхлипы перешли в ровное хныканье — ва-ва-ва! — а затем, когда терпеть это хныканье стало окончательно невозможно, дитя снова возвысило глас свой до истошного рева.

Абдулла и Софи пробежали на звук до самого конца галереи и оказались в просторном облачном зале. Там они благоразумно остановились за колонной, и Софи сказала:

— Наша гостиная. Вот ведь раздули замок, как воздушный шар!

Зал был очень большой. Вопящее дитя находилось в самой его середине. Это была девочка лет четырех в белокурых кудряшках и белой ночной сорочке. Лицо у нее покраснело, рот превратился в черный квадрат, и она то бросалась ничком на плитки зеленого порфира, то поднималась — единственно для того, чтобы снова броситься на пол. Девочка являла собой образчик разъяренного ребенка. Эхо в просторном зале вторило ее реву.

— Это принцесса Валерия, — тихонько объяснила Софи Абдулле. — Так я и думала.

Над орущей принцессой мрачной тучей нависал Хазруэль. Рядом с ним суетился другой ифрит — куда мельче и бледнее.

— Сделай же что-нибудь! — верещал мелкий ифрит. Слушать его без содрогания можно было исключительно потому, что голос у него был как серебряные трубы. — Она с ума меня сведет!

Хазруэль склонил колоссальный фасад к мокрому и красному личику Валерии.

— Маленькая принцесса, — гулко заворковал он, — не плачь. Мы тебя не обидим.

Принцесса Валерия ответила ему тем, что сначала выпрямилась и завопила ифриту прямо в лицо, а потом бросилась ничком на пол и принялась кататься и брыкаться.

— Ва-ва-ва! — голосила она. — Хочу домой! Хочу папу! Хочу нянюшку! Хочу дядю Джастина! Ва-ва-ВАААААА!!!

— Маленькая принцесса! — в отчаянии ворковал Хазруэль.

— Да хватит же с ней ворковать! — трубил второй джинн, очевидно Дальциэль. — Наколдуй что-нибудь! Сладкие сны, молчальные чары, тонну тянучек, миллион мишек! Что угодно!

Хазруэль развернулся к брату. Его трепещущие крылья подняли нервный ветер, который растрепал кудряшки Валерии и раздул ее сорочку. Софи и Абдулле пришлось вцепиться в колонну, а не то напор ветра отбросил бы их назад.

Но на воплях принцессы Валерии это никак не сказалось. Разве что кричать она стала еще громче.

— Брат мой, я все это уже пробовал! — прогремел Хазруэль.

Теперь принцесса Валерия принялась испускать мерные вопли: «МАМА! МАМА! МЕНЯ УЖАСНО ОБИЖАЮТ!»

Хазруэлю пришлось повысить голос до самого настоящего грома.

— Разве ты не знаешь, — прогремел он, — что дитя в подобном состоянии духа нельзя остановить никаким волшебством?

Дальциэль зажал бледными ладонями уши — остренькие уши, похожие на грибы.

— Не могу этого выносить! — заверещал он. — Усыпи ее на сто лет!

Хазруэль кивнул. Он снова повернулся к принцессе Валерии, которая визжала и каталась по полу, и простер над ней огромную руку.

— Ой! — ахнула Софи. — Сделайте же что-нибудь!

Поскольку Абдулле ничего не приходило в голову и поскольку в глубине души он был уверен, что если есть какое-то средство прекратить этот ужасный плач, им стоит воспользоваться, он не стал ничего предпринимать — лишь робко показался из-за колонны. К счастью, не успело колдовство Хазруэля хоть как-то подействовать на принцессу, как в зал ворвалась толпа. Сквозь вопли послышался громкий, довольно-таки резкий голос:

— Из-за чего тут такой шум?

Оба ифрита обернулись. Толпа состояла сплошь из женщин и девушек, и все они были крайне рассержены, — однако этими двумя чертами и исчерпывалось их сходство. Их было около тридцати, и они стояли рядком, сердито глядя на ифритов, и были они высокие, маленькие, молодые, старые, пышные, худые и всех возможных оттенков, которыми богат род человеческий. Глаза Абдуллы в изумлении скользнули вдоль ряда. Судя по всему, это были похищенные принцессы. Вот вам и третья общая черта. Внешность их варьировалась от крошечной хрупкой желтокожей принцессы, которая стояла к Абдулле ближе всех, до старенькой согбенной принцессы в середине ряда. И одеты они были весьма разнообразно — от бальных туалетов до твидовых костюмов.

Резкий голос принадлежал принцессе среднего роста и солидного телосложения, стоявшей на полшага впереди остальных. Лицо ее отличалось не только загаром и некоторой грубоватостью — должно быть, она много времени проводила на воздухе, — но и здравомыслием и твердостью. Принцесса оглядела ифритов с глубоким осуждением.

— Это же просто смешно! — отчеканила она. — Два таких великих и могучих ифрита — и не можете сделать так, чтобы ребенок перестал плакать! — И она шагнула к Валерии и отвесила ей изрядный шлепок по мечущейся попке. — Замолчи!

Это сработало. Валерию в жизни никто никогда не шлепал. Она перекатилась на спину и села, словно онемев. И уставилась на твердоликую принцессу изумленными опухшими глазами:

— Ты меня стукнула!

— И стукну еще, если будешь напрашиваться, — заявила твердоликая принцесса.

— Сейчас запла́чу, — предупредила Валерия. Рот у нее снова стал квадратным. Она набрала побольше воздуху.

— Еще чего, — отрезала твердоликая принцесса. Она подняла Валерию и живо препроводила ее в объятия двух принцесс, которые стояли у нее за спиной. Эти принцессы и несколько их соседок сомкнулись над Валерией, умиротворяюще бормоча. Из недр этой небольшой толпы снова послышались вопли Валерии, но теперь им недоставало убедительности. Твердоликая принцесса уперлась кулаками в бока и презрительно повернулась к джиннам.

— Видали? — сказала она. — Нужно всего лишь проявить немного строгости и немного доброты — только где вам это понять!

Дальциэль шагнул к ней. Теперь, когда ифрита перестало корежить от невыносимого шума, Абдулла с удивлением заметил, что Дальциэль очень красив. Если бы не грибообразные уши и когти на ногах, ифрит вполне мог сойти за высокого ангелоподобного человека. Голову его покрывали золотые локоны, и крылья, хотя и маленькие и какие-то чахлые с виду, тоже были золотые. Ярко-красные губы сложились в милую улыбку. В общем, Дальциэль обладал неземной красотой, вполне соответствовавшей его облачному царству.

— Молю тебя, забери это дитя и успокой его, о принцесса Беатрис, превосходнейшая из моих жен, — сказал он.

Твердоликая принцесса Беатрис как раз махала прочим принцессам, чтобы они увели Валерию, но при этих словах она резко обернулась.

— Я уже объясняла, юноша, — заявила она, — что никто из нас не приходится вам никакой такой женой. Можете называть нас как угодно, пока не посинеете, но дела это не изменит ни на йоту. Мы вам не жены и никогда ими не будем!

— Точно! — подтвердили по большей части прочие принцессы — решительным, но усталым хором. Все они, кроме одной, повернулись и удалились, забрав с собой всхлипывавшую Валерию.

Софи восторженно просияла.

— Кажется, принцессы стоят на своем! — шепнула она.

Абдулла ее не слышал. В зале осталась одна принцесса, и это была Цветок-в-Ночи. Как всегда, она оказалась вдвое прелестнее, чем ему помнилось, она была нежна и сурова одновременно и огромными темными глазами строго смотрела на Дальциэля. Цветок-в-Ночи учтиво поклонилась. Все чувства Абдуллы так и запели. Казалось, облачные колонны вокруг то возникали, то пропадали. Сердце его колотилось от счастья. Она цела и невредима! Она здесь! Цветок-в-Ночи обратилась к Дальциэлю.

— Прости меня, о великий ифрит, ибо я осталась, чтобы задать тебе вопрос, — сказала она, и ее голос был мелодичен и весел, словно прохладный фонтан, он был даже мелодичнее, чем помнилось Абдулле.

К ярости Абдуллы, Дальциэль в ответ не то что не обрадовался, а явственно перепугался.

— Ну вот, опять ты! — протрубил он, на что Хазруэль, который темной колонной высился в отдалении, сложил руки на груди и злобно усмехнулся.

— Да, я, о суровый похититель султанских дочерей, — учтиво склонила голову Цветок-в-Ночи. — Я здесь лишь для того, чтобы спросить, из-за чего расплакалось это дитя.

— А я откуда знаю? — капризно воскликнул Дальциэль. — Ты постоянно задаешь мне вопросы, на которые мне не ответить!

— Поскольку, о грабитель родителей государевых наследниц, — отвечала Цветок-в-Ночи, — успокоить плачущее дитя легче всего, если разобраться с причиной его дурного настроения. Я знаю это по собственному опыту, ибо в детстве была весьма подвержена подобным припадкам.

Не может быть, подумал Абдулла. Наверняка она преднамеренно лжет! Существо столь мягкого нрава не стало бы визжать ни при каких обстоятельствах! Однако Дальциэль, к вящей ярости Абдуллы, без труда ей поверил.

— Не сомневаюсь! — поджал губы Дальциэль.

— Так в чем же было дело, о лишитель лучшего? — не унималась Цветок-в-Ночи. — Быть может, она хотела вернуться в свой дворец, или получить свою любимую куклу, или просто испугалась при виде твоего лица, или…

— Обратно я ее не отправлю, если ты к этому клонишь, — перебил ее Дальциэль. — Теперь она в числе моих жен.

— Тогда я заклинаю тебя выяснить, что довело ее до плача, о отнимающий то, что принадлежит по праву, — учтиво продолжала Цветок-в-Ночи, — ведь иначе даже тридцать принцесс, возможно, не сумеют ее успокоить.

И вправду, не успела Цветок-в-Ночи договорить, как вдали послышался набиравший мощь голос принцессы Валерии:

— Ва-ва-ва-ВАААА!!!

— Я говорю так, исходя из собственного опыта, — заметила Цветок-в-Ночи. — Однажды я проплакала целую неделю, день и ночь, пока у меня не сел голос, а все потому, что выросла из любимых туфелек.

Абдулле стало ясно, что Цветок-в-Ночи говорит истинную правду. Он пытался ей поверить, но, хотя пытался он изо всех сил, все равно ему никак не удавалось представить себе, как его прелестная Цветок-в-Ночи катается по полу, визжа и брыкаясь.

Дальциэлю же снова удалось ей поверить без труда. Он содрогнулся и обернулся к Хазруэлю:

— Ну думай же! Ты ее сюда притащил! Ты наверняка заметил, из-за чего она так блажит!

Огромное смуглое лицо Хазруэля беспомощно сморщилось.

— О брат мой, я пронес ее через кухню, поскольку она побелела и молчала от ужаса, и я подумал, что, быть может, какие-нибудь сладости ее обрадуют. Однако она швырнула пастилками в собаку повара и продолжала молчать. Крики ее, как тебе известно, начались лишь тогда, когда я поместил ее к прочим принцессам, а визжать столь непереносимо она принялась, лишь когда ты велел привести…

Цветок-в-Ночи подняла пальчик.

— О! — сказала она.

Оба ифрита повернулись к ней.

— Я все поняла, — сказала Цветок-в-Ночи. — Наверняка дело в собаке повара. Детские капризы часто связаны с животными. Маленькая принцесса привыкла получать все, что захочет, а теперь она хочет собаку. О падишах похитителей, вели своему повару привести свое животное в наши покои, и тогда, я тебе обещаю, шум стихнет.

— Хорошо, — согласился Дальциэль. — Исполнять! — протрубил он Хазруэлю.

Цветок-в-Ночи поклонилась.

— Благодарю тебя, — сказала она и грациозно удалилась.

Софи тряхнула Абдуллу за руку:

— За ней!

Абдулла не шелохнулся и не ответил. Он глядел вслед Цветку-в-Ночи, не в силах поверить, что видит ее воочию, и равным образом не в силах поверить, что Дальциэль не пал к ее ногам и не проникся к ней обожанием. Да, следовало признать, что это оказалось для него облегчением, но тем не менее!

— Это ваша, да? — сказала Софи, коротко взглянув ему в лицо. Абдулла восхищенно закивал. — Так у вас хороший вкус, — заключила Софи. — А теперь бежим, пока нас не заметили!

Они стали на цыпочках пробираться за колоннами примерно туда, куда удалилась Цветок-в-Ночи, боязливо поглядывая на бегу на просторный зал. Вдалеке было видно, как Дальциэль капризно устраивался на громадном троне, к которому вело несколько ступеней. Когда Хазруэль вернулся оттуда, где у них была кухня, Дальциэль жестом велел ему преклонить колени перед троном. На Абдуллу и Софи никто не глядел. Они добрались до арки, занавеси в которой еще колыхались после того, как под ними прошла Цветок-в-Ночи. Софи и Абдулла отдернули занавеси и последовали за ней.

За аркой оказалась большая светлая комната, набитая головокружительным количеством принцесс. Откуда-то из их гущи доносилось всхлипывание принцессы Валерии:

— Хочу домой! Хочу прямо сейчас!

— Тише, миленькая! Уже скоро! — ответил кто-то.

Голос принцессы Беатрис сказал:

— Ты плакала просто великолепно, Валерия. Мы все тобой гордимся. Но теперь перестань, пожалуйста, будь хорошей девочкой.

— Не могу! — всхлипывала Валерия. — Я привыкла!

Софи оглядывалась, закипая все сильнее.

— Это же наша кладовка! — прошипела она. — Ну и ну!

Абдулла ее не слышал, потому что Цветок-в-Ночи была совсем рядом.

— Беатрис! — негромко окликнула она.

Принцесса Беатрис услышала ее и протолкалась наружу из толпы.

— Ничего не надо говорить, — сказала она. — У тебя все получилось. Хорошо, Цветок. Эти ифриты не знают, куда деваться, стоит тебе на них насесть. Тогда все прекрасно, а если тот человек согласится…

Тут она заметила Софи и Абдуллу.

— А вы откуда выскочили? — спросила она.

Цветок-в-Ночи резко развернулась. В следующую секунду Абдулла увидел на ее лице все, чего только мог пожелать: узнавание, восторг, любовь и гордость. Я знала, знала, что ты бросишься меня спасать, говорили ее большие темные глаза. А затем все это разом исчезло — обидев и смутив бедного Абдуллу. Лицо Цветка-в-Ночи стало учтивым и бесстрастным. Она любезно поклонилась.

— Это принц Абдулла из Занзиба, — сказала она. — Я не имею чести быть представленной этой даме.

Обхождение Цветка-в-Ночи разом стряхнуло с Абдуллы оцепенение. Она, наверное, ревнует к Софи, подумал он, тоже поклонился и поспешил все объяснить:

— О жемчужины множества царских венцов, эта дама — супруга придворного мага Хоула и прибыла сюда, чтобы найти свое дитя.

Принцесса Беатрис обратила к Софи умное обветренное лицо.

— А, так это ваш малыш! — воскликнула она. — А Хоул случайно не с вами?

— Нет, — убитым голосом ответила Софи. — Я надеялась, он здесь.

— К несчастью, его тут нет, — покачала головой принцесса Беатрис. — Жаль. От него было бы много пользы, хоть он и помогал завоевать мою страну. Но ваш малыш у нас. Идемте.

Принцесса Беатрис направилась в дальний конец комнаты, мимо толпы принцесс, пытавшихся утихомирить Валерию. Поскольку Цветок-в-Ночи двинулась за ней, Абдулла тоже пошел следом. К вящей его досаде, Цветок-в-Ночи теперь едва смотрела на него — лишь учтиво склоняла голову, проходя мимо каждой принцессы.

— Принцесса Альберийская, — официальным тоном представляла она. — Принцесса Фарктанская. Госпожа наследница Таяка. Это принцесса Печинстанская, а рядом — Ее совершенство наследная властительница Инхико. Чуть дальше стоит Доримайндская Дева.

Значит, ревность тут ни при чем, терзался Абдулла. Но тогда что же происходит?

В дальнем конце комнаты обнаружилась широкая скамья, сплошь заваленная подушками.

— Моя полочка для непонятных предметов! — зарычала Софи.

На скамье сидели три принцессы: старенькая принцесса, которую Абдулла уже видел, рыхлая принцесса, закутанная в шубу, и крошечная желтая принцесса, втиснутая между ними. Ручки-веточки желтой принцессы обнимали толстенького розового Моргана.

— В переводе на наш язык ее титул звучит как верховная принцесса Цапфана, — по-прежнему официальным тоном представила Цветок-в-Ночи. — Справа от нее — принцесса Верхненорландская. Слева — Джарина Джамская.

Крошечная верховная принцесса Цапфана казалась маленькой девочкой со слишком большой куклой, однако она с видом весьма умелым и опытным кормила Моргана молоком из большого рожка.

— Он все время был с ней, — пояснила принцесса Беатрис. — Ей это полезно. А то только и делает, что плачет. Говорит, у нее четырнадцать своих малышей.

Крошечная принцесса подняла глаза и застенчиво улыбнулась.

— Восе мальсики, — тихонько прошепелявила она.

Морган вовсю поджимал пальчики на руках и ногах. Он был прямо-таки образец довольного младенца. Софи некоторое время смотрела на него.

— А рожок она где взяла? — спросила она, словно опасаясь, не отравлен ли он.

Крошечная принцесса снова подняла глаза. Она улыбнулась и уделила мизинец на то, чтобы показать, где взяли рожок.

— Не слишком бойко говорит по-нашему, — объяснила принцесса Беатрис. — А вот джинн, судя по всему, ее понимает.

Пальчик-веточка желтой принцессы указывал на пол у скамьи, где под ее крошечной ножкой, не достававшей до пола, стояла знакомая сине-лиловая бутылка. Абдулла рванулся к ней. Рыхлая Джарина Джамская в тот же миг тоже рванулась к бутылке и ухватила ее неожиданно крупной сильной рукой.

— Прекратите! — застонал джинн, когда они стали молча тянуть бутылку каждый к себе. — Я все равно не собираюсь вылезать! На этот раз ифриты точно меня убьют!

Абдулла схватился за бутылку двумя руками и дернул. Неожиданно он обнаружил, что глядит в большие голубые глаза на морщинистом лице под копной седых волос. Лицо скривилось в невинной улыбочке, и старый солдат с кротким видом отпустил бутылку с джинном.

— Так это вы! — с отвращением проговорил Абдулла.

— Это мой верный подданный, — объявила принцесса Беатрис. — Прибыл сюда, чтобы спасти меня. Честно говоря, это не очень удобно. Нам пришлось его замаскировать.

Софи отпихнула принцессу Беатрис и Абдуллу в стороны:

— А ну пустите. Сейчас я его!

Глава 19

в которой солдат, повар и торговец коврами заявляют свою цену

Некоторое время стоял такой гомон, что даже принцессу Валерию слышно не было. Гомон производила в основном Софи — она начала с мягких выражений вроде «вор» и «лжец», а затем принялась выкрикивать в адрес солдата обвинения в преступлениях, о которых Абдулла и не слыхивал и которые солдат, вероятно, никогда даже и не думал совершать. Слушая эти вопли, Абдулла решил, что даже жестяной колесный скрежет, который Софи издавала в бытность свою Полуночью, был, пожалуй, поприятнее, чем эти ее нынешние крики. Однако некоторую лепту в них вносил и солдат, который выставил перед собой колено, а обеими руками прикрыл лицо и все громче и громче восклицал:

— Полночь… то есть мадам… позвольте объясниться, Полночь, то есть мадам!

На что принцесса Беатрис резким голосом возражала:

— Нет уж, давайте лучше я все объясню!

А прочие принцессы добавляли шума, вереща:

— Пожалуйста, тише, а то услышат ифриты!

Абдулла попытался остановить Софи, умоляюще дергая ее за руку. Однако остановить ее, похоже, было уже невозможно — но тут Морган выпустил соску изо рта, растерянно огляделся и тоже принялся вопить. Софи захлопнула рот, а потом открыла его и мирно сказала:

— Хорошо. Объясняйте.

Настала относительная тишина, крошечная принцесса успокоила Моргана, и он снова принялся сосать.

— Я не собирался тащить ребенка сюда, — заявил солдат.

— Что?! — вскричала Софи. — То есть вы намеревались бросить моего…

— Нет, нет! — замотал головой солдат. — Я приказал джинну отправить ребенка туда, где за ним будет присмотр, а меня доставить к ингарийской принцессе. Не стану отрицать, что хотел получить награду. Но вы же знаете, что за норов у этого джинна! — воззвал он к Абдулле. — Не успел оглянуться — а мы оба уже тут!

Абдулла поднял бутылку с джинном и поглядел на нее.

— Что хотел, то и получил, — сердито буркнул джинн из бутылки.

— А младенец кричал так, что просто туши свет, — сказала принцесса Беатрис. — Дальциэль отправил Хазруэля выяснить, из-за чего шум, и единственное, что пришло мне в голову, — это отговориться тем, что принцесса Валерия не в духе. Ну и, конечно, нам пришлось заручиться согласием Валерии, чтобы она поплакала как следует. И тогда Цветок начала строить планы.

Она повернулась к Цветку-в-Ночи, которая явно думала о чем-то другом, и это другое, как с горечью отметил Абдулла, к нему, Абдулле, не имело никакого отношения. Цветок-в-Ночи поглядела в дальний конец комнаты.

— Беатрис, по-моему, пришел повар и привел собаку, — сказала она.

— О, прекрасно! — воскликнула принцесса Беатрис. — Идемте, идемте все! — И она зашагала на середину комнаты.

Там стоял человек в высоком поварском колпаке. Он был убелен сединами, испещрен шрамами и одноглаз. К ногам его жался пес, рыча на тех принцесс, которые осмеливались приблизиться. Вероятно, это отражало и настроения самого повара. Он явно относился ко всему окружающему с глубочайшей подозрительностью.

— Джамал! — воскликнул Абдулла. После чего снова поднял бутылку с джинном и поглядел на нее.

— Это и было то самое место — ближайшее к Занзибу, но уже не Занзиб, — запротестовал джинн.

Абдулла был так рад старому другу, что не стал спорить с джинном. Он пробился мимо десяти принцесс, совершенно забыв о хороших манерах, и схватил Джамала за руку:

— Друг мой!

Единственный глаз Джамала так и вытаращился. Из него выкатилась слеза, и Джамал стиснул руку Абдуллы в ответ.

— Ты жив! — улыбнулся он.

Пес Джамала поднялся на задние лапы и уперся передними в живот Абдулле, очарованно пыхтя. В воздухе расплылся знакомый аромат несвежего кальмара.

И Валерия немедленно снова зашлась в крике:

— Не хочу эту собачку! От нее ПЛОХО ПАХНЕТ!

— Да тише! — прикрикнули на нее не меньше шести принцесс. — Притворяйся, будто хочешь, деточка! Нам нужна помощь этого человека!

— НЕ ХО-ЧУ!!! — вопила принцесса Валерия.

Софи оторвалась наконец от критического нависания над крошечной принцессой и зашагала к Валерии.

— Валерия, перестань, — велела она. — Ты же меня помнишь, правда?

Очевидно, Валерия помнила. Она бросилась к Софи и обхватила ее колени, ударившись в куда более естественные слезы:

— Софи, Софи, Софи! Забери меня домой!

Софи села на пол и обняла ее.

— Тише, тише. Конечно, мы заберем тебя домой. Только сначала надо все устроить. Как странно, — заметила Софи столпившимся кругом принцессам. — С Валерией я чувствую себя совершенно уверенно, а Моргана смертельно боюсь уронить.

— Научитесь, — пообещала старенькая принцесса Верхненорландская. — Мне говорили, все учатся.

На середину комнаты вышла Цветок-в-Ночи.

— Дорогие подруги, — начала она, — а также три добрых господина, сейчас нам следует сообща обсудить бедственное положение, в котором мы очутились, и составить план скорейшего освобождения. Однако прежде всего, как мне представляется, было бы разумно наложить на вход сюда заклятье тишины. Не годится, чтобы наши похитители все подслушали. — И ее взгляд — весьма задумчиво и бесстрастно — обратился к бутылке с джинном в руке Абдуллы.

— Нет! — отрезал джинн. — Только попробуйте на меня насесть — и вы все жабы!

— Я сейчас, — произнесла Софи. Она поднялась на ноги, хотя Валерия по-прежнему цеплялась за ее юбки, и, подойдя к занавесям, забрала их в кулак.

— Не таковская ты ткань, чтобы пропускать любые звуки, понятно? — заявила она занавесям. — Думаю, тебе стоит поговорить со стенами и прояснить этот вопрос. Скажи им, что никто не должен услышать ни слова из наших разговоров.

При этих словах большинство принцесс обрадованно и одобрительно зашептались. Однако Цветок-в-Ночи сказала:

— Простите за вмешательство, о искусная чародейка, но мне думается, что у ифритов возникнут подозрения, если они действительно не услышат ни слова…

Крошечная принцесса из Цапфана подошла поближе. Морган в ее объятиях казался огромным. Она осторожно передала младенца Софи. Та приняла его с перепуганным видом и держала так, словно он был готовой разорваться бомбой. Моргану это, судя по всему, пришлось не по душе. Он замахал руками. Пока крошечная принцесса маленькими ладошками гладила занавеси, на лице младенца сменяли друг друга всевозможные выражения крайнего неодобрения.

— БУРП! — высказался он.

Софи подпрыгнула и едва не уронила Моргана.

— О небеса! — воскликнула она. — Я и не знала, что они так умеют!

Валерия рассмеялась:

— А мой братик всегда так делает!

Крошечная принцесса жестами заверила собравшихся, что учла соображения Цветка-в-Ночи. Все прислушались. Откуда-то издалека доносился приятный гул, словно принцессы мирно болтали. Иногда даже слышались вопли, очень напоминавшие Валерию.

— Превосходно, — похвалила Цветок-в-Ночи. Она тепло улыбнулась крошечной принцессе, и Абдулле захотелось, чтобы она так же улыбнулась и ему. — А теперь, если все соблаговолят сесть, мы сможем разработать план спасения.

Все повиновались и сели — кому как было удобно. Джамал присел на корточки, обняв пса. Софи устроилась на полу, стиснув в объятиях Моргана, а Валерия приткнулась рядышком. Теперь Валерия была совершенно счастлива. Абдулла, скрестив ноги, сел рядом с Джамалом. Солдат подошел поближе и сел примерно в двух метрах поодаль, из-за чего Абдулла покрепче перехватил бутылку с джинном, а другой рукой придержал ковер на плече.

— Эта девушка, Цветок-в-Ночи, настоящее чудо, — заметила принцесса Беатрис, присаживаясь между солдатом и Абдуллой. — Когда она здесь оказалась, в голове у нее не было ничегошеньки, кроме того, что она вычитала в какой-то книжке. Но она все время учится. Не прошло и двух дней, а она уже знала Дальциэля как облупленного — он теперь от нее шарахается. До ее появления я сумела всего только убедить этого гаденыша, что мы ему не жены. Но у нее-то голова! С самого начала стала придумывать, как нам отсюда сбежать. Все прикидывала, как нам заполучить сюда этого повара. И у нее все вышло! Только поглядите на нее! Неужели она не достойна править империей?

Абдулла печально кивнул и уставился на Цветок-в-Ночи, которая ждала, когда все устроятся поудобнее. На ней были те же прозрачные одежды, что и тогда, когда Хазруэль похитил ее из ночного сада. Она была так же стройна, так же грациозна и так же прекрасна. Теперь одежды ее измялись и кое-где даже порвались. Абдулла не сомневался, что каждая складочка, каждая треугольная дырочка, каждая свисающая нить означала нечто новое, что удалось узнать Цветку-в-Ночи. Да, она достойна править империей, подумал он. Когда он сравнил Цветок-в-Ночи с Софи, которая ему не нравилась, поскольку была слишком уж самостоятельна, то понял, что Цветок-в-Ночи вдвое самостоятельней. Однако в глазах Абдуллы это делало ее лишь совершенней. Терзало его только то, как она тщательно и учтиво старалась ни в коем случае не выделить его из толпы. Вот бы узнать почему…

— Главная наша проблема заключается в том, — говорила Цветок-в-Ночи, когда Абдулла наконец стал ее слушать, — что мы оказались в месте, просто выбраться из которого недостаточно. Даже если бы нам удалось выйти из замка так, чтобы ифриты нас не заметили, а ангелы Хазруэля не задержали, мы бы просто провалились сквозь облака и разбились бы, упав на землю, до которой очень далеко. И даже если мы сможем каким-то образом преодолеть эти трудности… — Тут ее взор снова обратился на бутылку в руке Абдуллы, а затем задумчиво переместился на ковер на его плече, но, увы, отнюдь не на самого Абдуллу. — Даже в этом случае Дальциэль неизбежно отрядит своего брата, чтобы вернуть нас в замок. Поэтому сутью любого нашего плана должна стать победа над Дальциэлем. Как нам известно, сила Дальциэля в том, что он похитил жизнь своего брата Хазруэля и теперь Хазруэль вынужден повиноваться ему или погибнуть. Отсюда следует, что, если мы хотим спастись, нам придется найти жизнь Хазруэля и вернуть ее владельцу. Итак, благородные дамы, совершенные господа и досточтимая собака, я жду ваших соображений по этому поводу.

Прекрасно сказано, о цветок моих желаний, грустно подумал Абдулла, когда Цветок-в-Ночи умолкла и грациозно уселась.

— Но ведь мы не знаем, где спрятана жизнь Хазруэля! — проблеяла толстая принцесса Фарктанская.

— Именно, — кивнула принцесса Беатрис. — Это знает только Дальциэль.

— Но это омерзительное создание постоянно делает намеки, — пожаловалась белокурая принцесса Таякская.

— Чтобы мы поняли, какой он умненький! — горько подхватила темнокожая принцесса Альберийская.

Софи подняла голову:

— Какие такие намеки?

Поднялся гомон — по меньшей мере двадцать принцесс разом пытались объяснить Софи, что имеется в виду. Абдулла изо всех сил напрягал слух, чтобы уловить хотя бы один намек, а Цветок-в-Ночи старалась восстановить порядок, и тут солдат громко сказал:

— Да замолчите же все!

Как ни странно, настала мертвая тишина.

Глаза каждой принцессы обратились к солдату с выражением леденящей королевской ярости.

Солдату от этого сделалось смешно.

— Тоже мне фифы! — хохотнул он. — Можете глядеть на меня как хотите, дамочки. Только тем временем подумайте, соглашался ли я помочь вам спастись. Я пока что не соглашался. А с чего, собственно? Лично мне Дальциэль ничего плохого не сделал.

— Это потому, — ответила старенькая принцесса Верхненорландская, — что он вас, милейший, пока не обнаружил. Хотите подождать и поглядеть, что будет, когда это случится?

— Рискну, — парировал солдат. — Хотя я мог бы попытаться вам помочь — и, сдается мне, без меня вы далеко не уедете, — но лишь в том случае, если одна из вас поможет мне оправдать издержки.

Цветок-в-Ночи, которая было приподнялась на коленях, готовая встать, с восхитительной надменностью произнесла:

— Что ты понимаешь под оправданием издержек, о ничтожный наемник? У всех нас есть отцы — люди весьма богатые. Если ты вернешь нас домой, награды на тебя так и посыплются. Быть может, тебе угодно заручиться обещанием определенной суммы с каждой из нас? Это можно устроить.

— Отказываться не буду, — кивнул солдат, — но я имел в виду отнюдь не это, красавица моя. Когда я шел на это дело, мне пообещали, что я получу принцессу. Вот я и хочу принцессу в жены. Одна из вас должна удовлетворить мои запросы. А если вы не можете или не хотите, так я выхожу из игры и вообще иду мириться с Дальциэлем. Вдруг он меня наймет вас стеречь?

Эти слова были встречены мертвой тишиной, еще более леденящей, чем раньше, но тут Цветок-в-Ночи взяла себя в руки и встала.

— Дорогие подруги, — сказала она, — всем нам нужна помощь этого человека, пусть даже ради его бессовестной и низкой хитрости. И мы вовсе не желаем, чтобы подобное грязное животное было поставлено над нами и следило за нами. Поэтому я голосую за то, чтобы дать ему возможность выбрать себе в жены одну из нас. Кто против?

Было ясно, что против все остальные принцессы, и еще как против. На солдата снова обратились леденящие взоры, на что он с ухмылкой заявил:

— Если я пойду к Дальциэлю и предложу ему вас стеречь, так уж будьте покойны, ни одна отсюда не выйдет. Я готов к любым фокусам. Разве нет? — обернулся он к Абдулле.

— Это так, о коварнейший из капралов, — подтвердил Абдулла.

Крошечная принцесса что-то тихонько прошептала.

— Она говорит, что уже замужем, — четырнадцать детей, знаете ли, — пояснила старенькая принцесса, которая, видимо, сумела разобрать этот шепот.

— Тогда, пожалуйста, поднимите руки все, кто не замужем, — велела Цветок-в-Ночи и весьма решительно подняла руку.

Две трети прочих принцесс тоже подняли руки — несмело и неохотно. Солдат медленно повернул голову, оглядывая их, и выражение его лица напомнило Абдулле Софи, когда она в бытность свою Полуночью собиралась полакомиться лососиной со сливками. Сердце у Абдуллы замерло, когда голубые глаза солдата переходили от принцессы к принцессе. Не было никаких сомнений в том, что он выберет Цветок-в-Ночи. Ее красота сверкала, словно лилия в лунном свете.

— Вот вы, — сказал наконец солдат и ткнул пальцем. К невероятному облегчению и столь же невероятному изумлению Абдуллы, палец указывал на принцессу Беатрис.

Принцесса Беатрис изумилась не меньше.

— Я? — переспросила она.

— Да, вы, — подтвердил солдат. — Всегда хотел себе такую славную принцессу с властным и твердым характером. А поскольку вы тоже дальнийка, чего ж еще желать?

Лицо принцессы Беатрис залилось яркой свекольной краской. Ее наружности это не улучшило.

— Но… но… — залепетала она, однако сумела совладать со своими чувствами. — Мой добрый солдат, я должна предупредить вас, что предназначена в жены Джастину, ингарийскому принцу.

— Тогда скажите ему, что уже помолвлены, только и всего, — отмахнулся солдат. — Это же всего-навсего политический союз, так? По-моему, вы будете только рады из него выпутаться.

— Но я… — начала принцесса Беатрис. К удивлению Абдуллы, в глазах у нее блеснули слезы. — Не может быть, чтобы вы серьезно! — выдавила она наконец. — Я же совсем некрасивая, и вообще…

— А меня это устраивает, — заявил солдат. — Целиком и полностью. Что бы я делал с хорошенькой принцессочкой-модницей? Я же вижу, что, в какую бы заварушку я ни сунулся, вы меня поддержите, да и штопать носки, ручаюсь, умеете.

— А вот как хотите, а умею, — кивнула принцесса Беатрис. — И сапоги тачать. Так вы правда…

— Да, — твердо ответил солдат.

Они стояли лицом к лицу, и было ясно, что оба настроены более чем серьезно. И все остальные принцессы словно бы позабыли о своей ледяной царственности. Все вытянули шеи и наблюдали за происходящим с нежной одобрительной улыбкой. Такая же улыбка была на лице и у Цветка-в-Ночи, когда она сказала:

— Что ж, если никто не возражает, позвольте продолжить обсуждение…

— Я… я возражаю, — подал голос Джамал. — Я.

Все принцессы застонали. Лицо у Джамала покраснело почти так же, как у принцессы Беатрис, и единственный глаз зажмурился, — однако пример солдата придал ему дерзости.

— Милые дамы, — начал он, — нам очень страшно — и мне, и моему псу. Перед тем как оказаться здесь и начать для вас готовить, нам пришлось бежать по пустыне, а по пятам за нами гнались верблюды Султана. Обратно нам не хочется. Однако, если все вы, превосходные принцессы, покинете этот замок, куда же нам деваться? Такой еды, какую я готовлю, ифритам не нужно. При всем моем уважении, если я помогу вам сбежать, мы с псом лишимся работы. Все очень просто.

— Ой, — выдохнула Цветок-в-Ночи, и больше ей, казалось, сказать было нечего.

— Скверно. Он такой хороший повар, — заметила пухленькая принцесса в просторном алом одеянии — вероятно, Ее совершенство наследная властительница Инхико.

— Очень хороший! — закивала старенькая принцесса Верхненорландская. — Страшно вспомнить, какую, с позволения сказать, пищу воровали для нас эти ифриты до его появления! — Она повернулась к Джамалу. — У моего деда был повар из Рашпухта, — сказала она, — и, пока вы здесь не оказались, я никогда не пробовала ничего похожего на жареных кальмаров, которые он готовил! А у вас получается даже лучше! Только помогите нам сбежать, мой добрый господин, и я в мгновение ока вас найму — вместе с собакой. Однако, — добавила она, когда на морщинистом лице Джамала расцвела улыбка, — не забывайте, что мой старик отец правит всего-навсего скромным княжеством. Мы обеспечим вам проживание и питание, но, увы, предложить большого жалованья не сможем…

Широкая улыбка так и осталась у Джамала на губах.

— О великая, великая госпожа, — заверил он, — я пекусь не о жалованье, а о безопасности. За это я буду готовить вам блюда, достойные ангелов.

— Гм, — задумалась старенькая принцесса. — Не знаю, что там едят эти самые ангелы, но так или иначе все улажено. Не хочет ли кто-нибудь из оставшихся двоих чего-нибудь потребовать, прежде чем они согласятся нам помогать?

Все посмотрели на Софи.

— Да нет вроде, — грустно сказала она. — Морган со мной, а поскольку Хоула, по всей видимости, здесь нет, больше мне ничего не нужно. Я все равно вам помогу.

Тогда все посмотрели на Абдуллу.

Он поднялся на ноги и поклонился.

— О светила взоров множества самодержцев, — сказал он, — столь ничтожное создание, как я, далеко от мысли просить какой бы то ни было награды за помощь таким, как вы. Книги учат нас, что добро следует творить бескорыстно. — Дойдя до этого места своей витиеватой и великодушной речи, Абдулла вдруг понял, что городит полную чушь. Ему было о чем просить — и еще как. Он поспешно сменил курс. — И моя помощь и будет бескорыстной, — продолжал он, — бескорыстной, как ветер, как дождь, орошающий цветы. Я не пожалею жизни ради столь благородных дам и взамен прошу о крошечном благодеянии, о сущем пустяке, дать который мне не составит для вас ни малейшего труда…

— Покороче, молодой человек! — оборвала его принцесса Верхненорландская. — Что вам нужно?

— Пятиминутный разговор наедине с Цветком-в-Ночи, — сознался Абдулла.

Все посмотрели на Цветок-в-Ночи. Подбородок у нее угрожающе вздернулся.

— Да ладно тебе, Цветок! — укорила ее принцесса Беатрис. — Тебя же не убудет от пятиминутного разговора!

Судя по выражению лица Цветка-в-Ночи, она была уверена, что как раз убудет.

— Хорошо, — произнесла она, словно свергнутая королева перед казнью, и, наградив Абдуллу взглядом, который был даже ледянее обычного, поинтересовалась: — Прямо сейчас?

— Или еще скорее, о голубка моих помыслов, — отвечал тот, резковато поклонившись.

Цветок-в-Ночи холодно кивнула и с видом положительно мученическим зашагала в дальний конец комнаты.

— Здесь, — уронила она, когда Абдулла пошел за ней.

Он снова поклонился — еще резче.

— Я просил наедине, о звезда моих вздохов, — указал он.

Цветок-в-Ночи раздраженно отодвинула одну из занавесей.

— Нас все равно будет слышно, — сухо сказала она, жестом приглашая Абдуллу войти.

— Но не видно, самодержица моей страсти, — ответил Абдулла, принимая приглашение.

Они оказались в крошечной нише. До Абдуллы ясно доносился голос Софи:

— Это расшатавшийся кирпич, за которым я прятала деньги! Да уж, со свободным местом у них все в порядке!

Чем бы ни была эта ниша раньше, теперь она служила гардеробной принцесс. За спиной у Цветка-в-Ночи, которая скрестила руки на груди и развернулась к Абдулле, болтался жакетик для верховой езды. Вокруг Абдуллы, глядевшего на Цветок-в-Ночи, закачались плащи, мантильи и кринолин, который, очевидно, надевался под просторное алое одеяние Ее совершенства наследной властительницы Инхико. Однако Абдулла отметил про себя, что ниша была не намного меньше и теснее его палатки в Занзибе, а там вполне можно было поговорить наедине.

— Что ты хочешь сказать? — еще более ледяным тоном спросила Цветок-в-Ночи.

— Спросить о причине твоей крайней холодности! — горячо ответил Абдулла. — Что я сделал такого, отчего ты едва смотришь на меня и едва удостаиваешь словом? Или я не прибыл сюда единственно для того, чтобы спасти тебя? Или я, единственный из всех влюбленных, не презрел все опасности ради того, чтобы проникнуть в этот замок? Разве не пришлось мне испытать опаснейшие приключения, разве не был я вынужден терпеть угрозы твоего отца, жульничество солдата и насмешки джинна лишь для того, чтобы оказаться здесь к твоим услугам? Что мне еще сделать? Или я должен полагать, будто ты полюбила Дальциэля?

— Дальциэля?! — возмутилась Цветок-в-Ночи. — Теперь ты меня еще и оскорбляешь! Оскорбление вдобавок к несправедливости! Теперь я понимаю — Беатрис права, ты меня и вправду не любишь!

— Беатрис?! — взревел Абдулла. — Какое отношение она имеет к моим чувствам?!

Цветок-в-Ночи чуть опустила голову, хотя вид у нее был скорее сердитый, чем пристыженный. Настала мертвая тишина. Эта тишина была настолько мертвой, что Абдулла понял: шестьдесят ушек тридцати принцесс — нет, шестьдесят восемь ушей, если считать Софи, солдата и Джамала с его псом и предполагать, что Морган спит, — в общем, все эти уши в этот миг отчаянно прислушивались исключительно к тому, о чем говорят они с Цветком-в-Ночи.

— Говорите друг с другом! — рявкнул Абдулла.

Тишина стала неловкой. Нарушила ее старенькая принцесса:

— Самое огорчительное в пребывании над облаками заключается в том, что здесь нет никакой погоды и завязать светскую беседу нам не о чем.

Абдулла дождался, когда за этим утверждением последует неохотный гул прочих голосов, и снова повернулся к Цветку-в-Ночи:

— Ну и что же сказала принцесса Беатрис?

Цветок-в-Ночи гордо вскинула голову:

— Она сказала, что все эти портреты других мужчин и красивые речи — это прекрасно, но она не может не отметить, что ты ни разу даже не попытался меня поцеловать!

— Какая наглая женщина! — едва не задохнулся Абдулла. — Когда я впервые тебя увидел, то решил, что ты сон! Я думал, ты растаешь!

— Однако когда ты увидел меня во второй раз, то, кажется, не сомневался, что я настоящая! — возразила Цветок-в-Ночи.

— Разумеется, — ответил Абдулла. — Но тогда это было бы нечестно — ты же не видела мужчин, кроме своего отца и меня!

— Беатрис говорит, — парировала Цветок-в-Ночи, — что из мужчин, которые ничем не подкрепляют свои слова, получаются плохие мужья!

— Да чтоб ей провалиться, этой Беатрис! — сказал Абдулла. — Ты-то сама что думаешь?

— Я думаю, — проговорила Цветок-в-Ночи, — я думаю, что хотелось бы знать, почему это ты считаешь меня такой непривлекательной, что и целовать меня не стоит…

— Это я-то считаю тебя непривлекательной? — застонал Абдулла, а затем, вспомнив о шестидесяти восьми ушах за занавесью, добавил яростным шепотом: — Если хочешь знать, я… до встречи с тобой мне ни разу в жизни не приходилось целовать юных дам, а ты кажешься мне настолько красивой, что мне вовсе не нравится мысль сделать что-нибудь не так!

На губах Цветка-в-Ночи появилась сдержанная улыбка, отмеченная глубокой ямочкой.

— А сколько юных дам ты поцеловал после встречи со мной?

— Ни одной! — взвыл Абдулла. — Я до сих пор в этом деле полный профан!

— Я тоже, — призналась Цветок-в-Ночи. — Однако теперь я знаю достаточно, чтобы не принять тебя за женщину. Какая это была глупость!

Она хихикнула. Абдулла тоже хихикнул. В следующий миг оба от души хохотали, а потом Абдулла шепнул:

— Пора начать практиковаться.

После этого в нише настала тишина. Эта тишина длилась так долго, что темы для светской беседы кончились у всех принцесс, кроме принцессы Беатрис, которой надо было очень многое поведать солдату. Наконец Софи окликнула:

— Эй, вы, там! Уже все?

— Конечно, — отозвались Цветок-в-Ночи и Абдулла. — Абсолютно!

— Тогда давайте думать, что нам делать! — предложила Софи.

В теперешнем состоянии духа Абдулла мог строить любые планы без всяких затруднений. Он вышел из-за занавеси, держа Цветок-в-Ночи за руку, и если бы замок в этот миг растаял без следа, то Абдулла ступал бы по облакам, а то и по воздуху. Так или иначе, он прошел по самому прозаическому мраморному полу и взялся за дело.

Глава 20

в которой жизнь ифрита нашли и перепрятали

Десять минут спустя Абдулла сказал:

— Итак, о мудрейшие и высочайшие, план составлен. Остается лишь уговорить джинна…

Из бутылки взвился лиловый дымок и взволнованными волнами заклубился по мраморному полу.

— Не смейте меня эксплуатировать! — завопил джинн. — Я сказал — жабы, значит, жабы! Неужели вы не понимаете, что в эту бутылку меня упрятал Хазруэль? Если я пойду против него, он сделает со мной что-нибудь еще похуже!

Софи подняла голову и нахмурилась, увидев дым:

— Так это и вправду джинн!

— Однако я прошу тебя всего лишь применить прорицательский дар, чтобы сказать, где спрятана жизнь Хазруэля, — объяснил Абдулла. — Мне не нужно исполнения никаких желаний.

— Не-е-ет! — простонал лиловый дым.

Цветок-в-Ночи потянулась за бутылкой и пристроила ее у себя на колене. Дым так и хлынул вниз — казалось, он пытается просочиться сквозь трещины в мраморном полу.

— Мне представляется, — сказала Цветок-в-Ночи, — что, если все мужчины, к которым мы обращались за помощью, требовали что-то в уплату, джинн тоже вправе запросить свою цену. Наверное, это такое мужское свойство. Джинн, если ты согласишься помочь Абдулле, я обещаю тебе любое логически обоснованное вознаграждение.

Лиловый дым начал недовольно засасываться обратно в бутылку.

— Ла-а-адно, — пробурчал джинн.

Две минуты спустя заколдованные занавеси на входе в комнату принцесс рывком раздвинулись и все выбежали в большой зал, призывая Дальциэля и волоча беспомощного пленника — Абдуллу.

— Дальциэль! Дальциэль! — верещали тридцать принцесс. — Это что же, «охранять» называется? Постыдился бы!

Дальциэль поднял глаза. Перегнувшись через подлокотник трона, он играл в шахматы с Хазруэлем. При виде толпы принцесс он несколько побледнел и махнул брату рукой, чтобы тот убрал доску. К счастью, толпа принцесс была такой плотной, что Дальциэль не заметил в ее гуще ни Софи, ни Джарину Джамскую, однако Джамала его прекрасные глаза заметили и сузились от изумления.

— Ну что опять? — проныл он.

— В наши покои проник мужчина! — визжали принцессы. — Страшный, ужасный мужчина!

— Какой еще мужчина? — протрубил Дальциэль. — Кто посмел?

— Вот! — пропищали принцессы.

Абдуллу выпихнули вперед, между принцессой Беатрис и принцессой Альберийской. Одет он был весьма бесстыдно — на нем не было ничего, кроме кринолина, который висел в гардеробной нише. Кринолин был главной частью плана. Под ним среди прочего прятались ковер-самолет и бутылка с джинном. Когда Дальциэль взглянул на Абдуллу, тот от души обрадовался, что принял эти меры предосторожности. Раньше он не думал, что глаза у ифритов горят самым настоящим пламенем. Глаза у Дальциэля были как два синеватых горна.

Поведение же Хазруэля смутило Абдуллу еще сильнее. По обширному лицу Хазруэля расплылась гнусная ухмылка, и он сказал:

— А! Опять ты!

И он сложил могучие руки и как-то уж слишком саркастично скривился.

— Как сюда попал этот юноша? — гневно спросил Дальциэль трубным голосом.

Никто не успел ответить, как Цветок-в-Ночи приступила к исполнению своей части плана — она протолкалась сквозь толпу принцесс и грациозно пала ниц на ступени трона.

— Пощади, о великий ифрит! — вскричала она. — Он пробрался сюда, чтобы спасти меня!

Дальциэль презрительно рассмеялся:

— Так он же глупец. Я попросту сброшу его обратно на землю.

— Только попробуй, о великий ифрит, и я отравлю тебе жизнь! — объявила Цветок-в-Ночи.

Она не играла. Она знала, что говорила. И Дальциэль это понимал. По его узкому бледному телу пробежала дрожь, а пальцы с золотыми когтями стиснули подлокотники трона. Но глаза все еще полыхали от ярости.

— Я сделаю, что пожелаю! — протрубил он.

— Тогда соблаговоли проявить милосердие! — воскликнула Цветок-в-Ночи. — Предоставь ему хотя бы ничтожную возможность уцелеть!

— Молчи, женщина! — протрубил Дальциэль. — Я еще не решил. Я хочу сначала узнать, как ему удалось сюда попасть.

— В обличье собаки повара, само собой, — сказала принцесса Беатрис.

— А когда он превратился в человека, то оказался совсем неодет! — добавила принцесса Альберийская.

— Какой кошмар! — закивала принцесса Беатрис. — Пришлось надеть на него кринолин Ее совершенства.

— Подведите его поближе, — приказал Дальциэль.

Принцесса Беатрис и ее помощница подтащили Абдуллу к подножию трона, причем Абдулла шел крошечными жеманными шажками, надеясь, что ифриты спишут такую странную походку на кринолин. На самом же деле ему приходилось семенить, потому что под кринолином прятался еще и пес Джамала. Абдулла изо всех сил стискивал его бока коленями, чтобы псу не пришло в голову выскочить. Эта часть плана подразумевала отсутствие пса, а принцессы все как одна считали, что Дальциэль непременно отправит Хазруэля на поиски собаки, а тот разоблачит всеобщий обман.

Дальциэль вперил в Абдуллу гневный взор. Абдулле осталось уповать лишь на то, что Дальциэль и вправду не располагает никакими особенными возможностями. Хазруэль говорил, будто его братец слаб. Однако Абдулле подумалось, что даже слабенький ифрит в несколько раз сильнее человека.

— Так ты прибыл сюда в обличье собаки? — протрубил Дальциэль. — Каким образом?

— Волшебным, о великий ифрит, — ответил Абдулла. Вообще-то он собирался детально все объяснить, однако под кринолином Ее совершенства разыгралась небольшая битва. Оказалось, что пес Джамала ненавидит ифритов даже сильнее, чем бо́льшую часть человечества. Он так и рвался покусать Дальциэля. — Я принял обличье пса твоего повара, — начал объяснять Абдулла. Тут пес так рьяно устремился к Дальциэлю, что Абдулла испугался, как бы он не вырвался. Он был вынужден еще сильнее стиснуть колени. Пес ответил на это громким грозным рыком. — Прошу прощения! — простонал Абдулла. На лбу у него выступил пот. — Я еще не отвык от собачьего обличья и время от времени не могу сдержать рычания.

Цветок-в-Ночи поняла, что Абдулле приходится туго, и ударилась в рыдания.

— О благороднейший принц! Ради меня унизиться до собачьего облика! Пощади его, благородный ифрит! Пощади!

— Молчи, женщина! — снова оборвал ее Дальциэль. — А где этот повар? Подведите его ко мне.

Принцесса Фарктанская и наследница Таяка выволокли вперед Джамала, который ломал руки и подобострастно корчился.

— Досточтимый ифрит, клянусь, я тут ни при чем! — выл Джамал. — Только не делай мне больно! Я не знал, что это не настоящая собака!

Абдулла был готов поклясться, что Джамал в полном и неподдельном ужасе. Может, и так, но у повара хватило разумения даже в таком состоянии погладить Абдуллу по голове.

— Хорошая собачка, — проговорил он. — Молодец. — После чего рухнул ниц и принялся на занзибский манер пресмыкаться на ступенях трона. — О величайший из великих, я невиновен! — голосил он. — Невиновен! Не казни меня!

Голос хозяина успокоил пса. Рык прекратился. Абдулла чуточку расслабил колени.

— Я тоже невиновен, о собиратель венценосных дев, — заявил он. — Я пришел спасти только ту, которую люблю. Неужели ты не проявишь снисхождения к моей верности — ведь ты и сам любишь столько принцесс!

Дальциэль с озадаченным видом почесал подбородок.

— Любовь? — протянул он. — Нет, не могу сказать, чтобы это чувство было мне понятно. Я вообще не понимаю, смертный, как что бы то ни было могло заставить тебя оказаться в подобном положении.

Хазруэль, который огромной темной массой маячил позади трона, улыбнулся еще гнуснее прежнего.

— Что мне сделать с этой тварью, о брат мой? — пророкотал он. — Поджарить его на медленном огне? Извлечь его душу и встроить ее в пол? Расчленить его…

— Нет, нет! Будь милосерден, о великий Хазруэль! — нашлась Цветок-в-Ночи. — Дай же ему шанс! Если ты это сделаешь, я никогда не стану задавать тебе вопросов, жаловаться и читать тебе нотации! Я стану кроткой и вежливой!

Дальциэль снова почесал подбородок и с сомнением огляделся. У Абдуллы отлегло от сердца. Дальциэль и вправду был слабенький ифрит — по крайней мере, по характеру.

— Если бы я решил дать ему возможность… — начал ифрит.

— Послушайся моего совета, о брат мой, — пресек его Хазруэль. — Не делай этого. Этот человек такой плут…

При этих словах Цветок-в-Ночи снова зарыдала и еще начала бить себя в грудь. Абдулла закричал, перекрывая ее рыдания:

— О великий Дальциэль, позволь мне попытаться отгадать, где ты спрятал жизнь твоего брата. Если я не отгадаю — убей меня, а если отгадаю, отпусти с миром.

Это совершенно ошеломило Дальциэля. Он разинул рот, показав острые серебристые зубы, и его смех раскатился по залу, словно фанфары.

— Но тебе нипочем не догадаться, маленький смертный! — хохотал он. А затем, как принцессы и твердили Абдулле, ифрит не сдержался и начал сыпать намеками. — Я спрятал его жизнь так искусно, — многозначительно начал он, — что можно смотреть на нее, но не видеть. Хазруэль ее не видит, а ведь он ифрит. На что же тебе надеяться? Но я думаю, что будет забавно, если перед тем, как убить тебя, я дам тебе три попытки. Догадывайся. Итак, где я спрятал жизнь моего брата?

Абдулла глянул на Хазруэля — не решит ли тот вмешаться. Однако Хазруэль просто с загадочным видом присел на корточки. Пока что план действовал. Хазруэлю было выгодно не вмешиваться. Абдулла на это и рассчитывал. Он покрепче стиснул пса коленями и вцепился в кринолин Ее совершенства, притворяясь, будто думает. На самом деле он тихонько пнул бутылку с джинном.

— Моя первая догадка, о великий ифрит… — произнес он и уставился в пол, словно зеленый порфир мог его вдохновить. Сдержит ли джинн свое слово? На какую-то жалкую и страшную секунду Абдулла решил, что джинн, как всегда, его обманул и придется рисковать самому. А потом, к великому своему облегчению, он увидел, как из-под кринолина Ее совершенства выползла струйка лилового дыма и замерла, настороженная и смирная, у босой ноги Абдуллы.

— Первая моя догадка — ты спрятал жизнь Хазруэля на луне, — сказал Абдулла.

Дальциэль радостно рассмеялся:

— Не угадал! Он бы ее там нашел! Нет, все куда проще и куда сложнее!

Теперь Абдулла знал, что жизнь где-то здесь, в замке, как и полагали большинство принцесс. Он изо всех сил изобразил тяжкие раздумья.

— Вторая догадка — ты отдал ее одному из ангелов-хранителей, — сказал он.

— Опять не угадал! — еще больше обрадовался Дальциэль. — Ангелы бы тут же вернули ее обратно! Все гораздо хитроумнее, маленький смертный! Тебе никогда не догадаться! Просто поразительно, как некоторые не замечают того, что у них прямо под носом!

И тут Абдуллу осенило — он догадался, где на самом деле спрятана жизнь Хазруэля. Его посетило вдохновение, и он все понял. Но возможность ошибиться пугала его до смерти. Поскольку вот-вот настанет момент, когда ему самому придется завладеть жизнью Хазруэля, медлить было нельзя, потому что другой возможности Дальциэль бы ему не предоставил. Поэтому ему и нужен был джинн — чтобы подтвердить догадку. Струйка дыма по-прежнему вилась по полу, почти невидимая стороннему глазу. Если Абдулла догадался, наверное, джинн тоже все понял?

— Э… — протянул Абдулла. — Гм…

Струйка дыма бесшумно спряталась под кринолин Ее совершенства и свернулась внутри; там она, судя по всему, пощекотала нос псу Джамала. Пес чихнул.

— Апчхи!!! — закричал Абдулла, едва не заглушив голос джинна, прошептавший: «Это кольцо у Хазруэля в носу!»

— Апчхи! — повторил Абдулла и притворился, что опять не угадал. Это был самый опасный пункт плана. — Жизнь твоего брата у тебя в зубе, о великий Дальциэль.

— Не угадал! — протрубил Дальциэль. — Хазруэль, поджарь его!

— Пощади его! — рыдала Цветок-в-Ночи, а Хазруэль, весь вид которого изображал разочарование и презрение, начал потихоньку подниматься.

Принцессы были начеку. Десять царственных рук вытолкнули из толпы к ступеням трона принцессу Валерию.

— Хочу соба-а-а-а-а-ачку! — провозгласила Валерия. Это был ее бенефис. Как объяснила ей Софи, теперь у нее было тридцать новых тетушек и трое дядюшек, и все они умоляли ее поплакать от всей души. А раньше никто-никто не хотел, чтобы она плакала. К тому же все новые тетушки пообещали ей по коробке конфет, если она закатит действительно отменную истерику. Всего выходит тридцать коробок. Ради этого стоит постараться. Валерия сделала квадратный рот. Она выпятила грудь. Она вложила в плач все свои силы:

— ХОЧУ СОБА-А-А-А-АЧКУ! НЕ ХОЧУ АБДУЛЛУ! ХОЧУ ОБРАТНО СОБАЧКУ! — И она бросилась ничком на ступени трона, перекатилась через Джамала, снова вскочила на ноги и кинулась к трону. Дальциэль поспешно вскочил на сиденье — подальше от Валерии. — ОТДАЙТЕ МОЮ СОБА-А-А-А-АЧКУ!!! — вопила Валерия.

В тот же миг крошечная желтолицая принцесса Цапфана основательно ущипнула Моргана — в самое чувствительное место. Морган уснул на ее крошечных ручках, и ему снилось, что он опять котенок. Он вздрогнул, проснулся и обнаружил, что по-прежнему беспомощный младенец. Ярость его была беспредельна. Он разинул рот и взревел. Ноги гневно молотили воздух. Кулаки сжимались и разжимались. Ревел он так страстно, что, если бы между ним и Валерией было соревнование, он бы, пожалуй, победил. Так или иначе, шум поднялся неописуемый. Эхо подхватило его и понесло по залу, удвоило вопли и швырнуло все это прямо к трону.

— Эхо, давай-ка вываливай все на ифритов, — велела Софи колдовским тоном. — И не удваивай шум, а утраивай.

Зал превратился в сумасшедший дом. Оба ифрита зажали ладонями острые уши.

— Прекратить! — негодовал Дальциэль. — Пусть они замолчат! Откуда здесь младенец?!

На что Хазруэль прогудел:

— У женщин бывают дети, о дурень среди ифритов! Чего ты ждал?

— ОТДАЙТЕ МОЮ СОБА-А-А-А-А-АЧ-КУ!!! — требовала Валерия, молотя кулаками по сиденью трона.

Трубный голос Дальциэля едва пробивался сквозь гвалт:

— Хазруэль, отдай ей собачку, или я за себя не ручаюсь!

На этом этапе плана Абдулла твердо надеялся, что если его к этому моменту не убьют, то наверняка превратят в собаку. Этого он и добивался. Еще он рассчитал, что тогда пес Джамала вырвется на свободу. Он заключил, что, если из-под кринолина Ее совершенства выскочит не один пес, а два, это лишь усугубит суматоху. Однако вопли, а также троекратное их эхо поглотили внимание Хазруэля настолько же, насколько и внимание его братца. Старший ифрит мотал головой, зажав уши и крича от боли, — как и положено ифриту на грани помешательства. И в конце концов он сложил громадные крылья и сам превратился в пса.

Он стал очень крупным псом, нечто среднее между ослом и бульдогом, в буро-серых пятнах, с золотым кольцом в приплюснутом носу. Этот огромный пес положил гигантские лапы на подлокотник трона и вытянул к лицу Валерии колоссальный слюнявый язык. Хазруэль старался казаться дружелюбным. Однако при виде такой уродливой громадины Валерия, что естественно, завопила еще пуще. Морган испугался. Он тоже заплакал еще громче.

На какой-то миг Абдулла растерялся, а в следующий миг понял, что никто не услышит, если он закричит. Тем не менее он скомандовал:

— Солдат! Держи Хазруэля! Кто-нибудь! Держите Дальциэля!

К счастью, солдат сохранял бдительность. Он был мастер сохранять бдительность. Джарина Джамская исчезла в вихре поношенных одежд, и солдат вспрыгнул на ступени трона. Софи бросилась за ним, кивая принцессам, чтобы те тоже на месте не стояли. Она обхватила узкие колени Дальциэля, а солдат стиснул смуглыми руками шею пса. Принцессы толпой ринулись на ступени, а там уж большинство набросилось на Дальциэля с видом принцесс, всей душой стремящихся к отмщению, — кроме принцессы Беатрис, которая оттащила Валерию подальше от гущи схватки и взяла на себя нелегкую задачу заставить ее замолчать. Крошечная принцесса Цапфана между тем мирно присела в сторонке на зеленый порфир, укачивая Моргана, чтобы он снова уснул.

Абдулла попробовал было побежать к Хазруэлю. Однако не успел он шевельнуться, как пес Джамала воспользовался случаем и вырвался на волю. Он выскочил из-под кринолина Ее совершенства, чтобы понаблюдать за ходом схватки. Он обожал схватки. Еще он увидел другую собаку. Вот уж кого пес Джамала ненавидел даже сильнее, чем ифритов и род людской, так это других собак. Размер при этом значения не имел. Пес Джамала зарычал и ринулся в бой. И пока Абдулла выбирался из кринолина Ее совершенства, пес Джамала вцепился Хазруэлю в горло.

Хазруэля уже держал солдат, и этого ифрит не стерпел. Он снова превратился в ифрита и гневно взмахнул руками. И пес Джамала, кувыркаясь, уплыл по воздуху к дальней стене, где и грянулся об пол с визгом. Затем Хазруэль попытался встать, но солдат уже сидел у него на спине, не давая расправить кожистые крылья. Хазруэль напрягся, глубоко вдохнул и начал вздыматься.

— Заклинаю тебя, Хазруэль, не поднимай голову! — закричал Абдулла, пинком отбрасывая наконец кринолин Ее совершенства.

Оставшись в одной набедренной повязке, он взбежал по ступеням и ухватился за громадное левое ухо Хазруэля. Тут и Цветок-в-Ночи поняла, где спрятана жизнь Хазруэля, и, к великой радости Абдуллы, подпрыгнула и повисла на правом ухе ифрита. Так они и висели, порой взлетая в воздух, когда Хазруэль временно пересиливал солдата, и шлепаясь об пол, когда солдат временно пересиливал Хазруэля; между ними было огромное рычащее лицо ифрита, а прямо под ними — жилистые руки солдата, обхватившие шею Хазруэля. Изредка Абдулла видел Дальциэля, стоявшего на сиденье трона и полускрытого грудой принцесс. Ифрит расправил слабые золотые крылышки. Для полетов они явно не годились, но Дальциэль отбивался ими от принцесс, призывая Хазруэля на помощь.

Трубные вопли Дальциэля, судя по всему, придали Хазруэлю сил. Он стал одолевать солдата. Абдулла попытался дотянуться до золотого кольца, которое болталось у самого его плеча, в крючковатом носу Хазруэля. Абдулла отпустил левую руку, но правая у него вспотела и заскользила по уху ифрита. Абдулла отчаянно вцепился в ухо, чтобы не сорваться.

Он не принял в расчет пса Джамала. Полежав минутку в полном ошеломлении, пес поднялся, разъярившись больше прежнего и преисполнясь ненависти к ифритам. Он увидел Хазруэля и узнал своего врага. Вздыбив шерсть и оскалясь, пробежал он обратно к трону, мимо крошечной принцессы и Моргана, мимо принцессы Беатрис и Валерии, мимо нахлынувших на трон принцесс, мимо скорчившейся фигуры своего хозяина, — и прыгнул на ту часть ифрита, до которой легче всего было достать. Абдулла едва успел отдернуть руку.

Щелк! — лязгнули зубы пса. Гульп! — сказала его глотка. После чего на морде у него появилось озадаченное выражение, и он рухнул на пол, беспокойно икая. Хазруэль взвыл от боли и вскочил, прижав обе руки к носу. Солдат скатился на пол. Абдулла и Цветок-в-Ночи разлетелись в стороны. Абдулла бросился к икающему псу, однако Джамал успел первым и нежно обнял своего любимца.

— Бедная собачка, бедная собачка! Ничего, скоро тебе полегчает! — заворковал он и понес пса вниз по ступеням.

Абдулла стащил со спины ифрита оглушенного солдата и вместе с ним преградил Джамалу путь.

— Все стойте! — крикнул он. — Замри, Дальциэль! Мы заполучили жизнь твоего брата!

Бой на троне тут же прекратился. Дальциэль выпрямился, раскинув крылья, и глаза у него снова стали словно горны.

— Я тебе не верю, — сказал он. — Где?

— Внутри пса, — ответил Абдулла.

— Только до завтра, — успокоил их Джамал. — У него от кальмаров желудок стал такой чувствительный. Скажите спасибо…

Абдулла пнул его, чтобы тот замолк.

— Пес проглотил кольцо, которое было у Хазруэля в носу, — объяснил он.

Злоба на лице Дальциэля ясно показала ему, что джинн был прав. Абдулла угадал.

— Ах! — сказали принцессы. Все уставились на Хазруэля, огромного, согнутого пополам, — из его яростных глаз лились слезы, а обеими руками он держался за нос. Между громадных когтистых пальцев сочилась ифритская кровь — прозрачная и зеленоватая.

— Гаг же я саб де подял, — сокрушался Хазруэль. — Ода же была у бедя под досом!

Из толпы, окружившей трон, выступила старенькая принцесса Верхненорландская, она пошарила в рукаве и протянула Хазруэлю крошечный кружевной платочек.

— Возьмите, — сказала она. — Не горюйте.

Хазруэль с сердечным «сбазибо» принял платочек и прижал его к ранке на носу. Ничего существенного, кроме кольца, пес не откусил. Хорошенько промокнув кровь, ифрит тяжко преклонил колена и указал Абдулле на трон.

— Ну вот, теперь я снова добрый. Просите чего хотите, — скорбно проговорил он.

Глава 21

в которой замок спускается на землю

Ответ на вопрос Хазруэля Абдулле долго обдумывать не пришлось.

— О могучий ифрит, сошли своего брата туда, откуда он не вернется, — повелел он.

Дальциэль тут же ударился в тающие голубые слезы.

— Это нечестно! — рыдал он, топая ногами по трону. — Вечно вы все против меня! Хазруэль, ты совсем не любишь своего маленького братика! Ты меня надул! Ты даже не попытался помешать этим троим негодяям!

Абдулла был уверен, что Дальциэль совершенно прав. Зная, каким могуществом обладают ифриты, Абдулла не сомневался, что стоило Хазруэлю захотеть, и он бы зашвырнул солдата, не говоря уже о самом Абдулле и о Цветке-в-Ночи, на край земли.

— И я никому ничего плохого не сделал! — продолжал голосить Дальциэль. — Имею я право жениться или нет?!

Пока он вопил и топал, Хазруэль шепнул Абдулле:

— В океане на юге есть плавучий остров, мимо которого корабли проходят лишь раз в сто лет. На нем выстроен дворец и растет много фруктовых деревьев. Можно, я сошлю брата туда?

— А теперь вы собираетесь прогнать меня! — не унимался Дальциэль. — Никого не волнует, как мне будет там одиноко!

— Кстати, — шепнул Хазруэль Абдулле, — родственники первой жены твоего отца заключили с наемниками соглашение, которое позволило им покинуть Занзиб и счастливо избежать гнева Султана, но две их племянницы остались. Султан арестовал бедных девушек, ведь теперь они твои ближайшие родственницы.

— Как это огорчительно, — искренне ответил Абдулла. Он понял, к чему клонит Хазруэль. — Быть может, о великий ифрит, ты отметишь свое возвращение на путь добра тем, что перенесешь этих юных дам сюда?

Жуткое лицо Хазруэля просияло. Он поднял огромную когтистую лапу. Прогремел раскат грома, за которым последовал девичий писк, и перед троном возникли две толстые племянницы. Все оказалось очень просто. Абдулла понял, что Хазруэль действительно утаивал свою силу. Взглянув в громадные раскосые глазищи ифрита, в уголках которых еще стояли слезы после нападения пса, Абдулла понял: ифрит знает, что он знает.

— Хватит принцесс! — охнула принцесса Беатрис. Она стояла на коленях возле Валерии, и вид у нее был раздраженный.

— Нет-нет, заверяю вас, это совсем другое дело, — успокоил ее Абдулла.

Племянницы ничем не напоминали принцесс — скорее наоборот. Они были в самых старых своих одеждах практичного розового и повседневного желтого цвета, к тому же измятых и несвежих после пережитых испытаний, и прически у бедняжек совсем растрепались. Девушки бросили взгляд на Дальциэля, который рыдал и топал ногами у них над головой, а затем на массивную фигуру Хазруэля, а потом и на Абдуллу, на котором не было ничего, кроме набедренной повязки, и завизжали. После чего каждая попыталась спрятать лицо на пухлом плече сестры.

— Бедные девушки, — заметила принцесса Верхненорландская. — Вовсе не царственное поведение.

— Дальциэль! — окликнул Абдулла хнычущего ифрита. — О прекрасный Дальциэль, похититель принцесс, успокойся на миг и погляди, что за подарок я преподношу тебе, чтобы утешить тебя в изгнании.

Дальциэль умолк на полувсхлипе.

— Подарок?

Абдулла показал на племянниц:

— Взгляни на двух невест — юных, цветущих и изнывающих без нареченного.

Дальциэль отер со щек сверкающие слезы и осмотрел племянниц — совершенно так же, как самые придирчивые клиенты Абдуллы осматривали его ковры.

— Парные! — сказал он. — И какие пухленькие! Ну и где тут подвох? Они наверняка не твои, и ты не имеешь права ими распоряжаться!

— Никакого подвоха, о сиятельный ифрит, — возразил Абдулла. Ему подумалось, что теперь, когда ближайшие родственники девушек их бросили, они оказались в полном его распоряжении. Но на всякий случай он добавил: — Ты же можешь их похитить, о могучий Дальциэль. — И он подошел к племянницам и погладил обеих по пухлым плечам. — Милые дамы, — начал он. — О полнейшие из полных лун Занзиба, молю, простите меня за тот несчастный обет, который помешал мне сполна насладиться вашим… э… величием. Посмотрите же, какого мужа я нашел вам взамен моей ничтожной особы. При слове «муж» головы племянниц так и вскинулись. Они посмотрели на Дальциэля.

— Какой симпа-атичный, — произнесла розовая.

— А мне нравится, когда крылья, — произнесла желтая. — Оригинально.

— Клыки — это так эротично, — задумчиво протянула розовая. — И когти тоже, только надо поосторожнее с коврами.

С каждым их высказыванием Дальциэль сиял все пуще.

— Сейчас же их похищу, — решил он. — По мне, так они куда лучше принцесс. Хазруэль, почему я с самого начала не стал вместо принцесс похищать толстушек?

Хазруэль обнажил клыки в ласковой улыбке:

— Ты сам так захотел, о брат мой. — Улыбка его померкла. — Ну что ж, если ты готов, мой долг — отправить тебя в ссылку прямо сейчас.

— Теперь я не особенно возражаю, — ответил Дальциэль, не сводя взгляда с племянниц.

Хазруэль снова простер руку — медленно и неохотно, — и так же медленно, с тремя раскатами грома, исчезли Дальциэль и две племянницы. Слегка потянуло морем, откуда-то донеслись крики чаек. И Морган, и Валерия снова принялись плакать. Все прочие вздохнули, глубже всех Хазруэль. Абдулла с некоторым удивлением понял, что Хазруэль и вправду любил брата. Хотя понять, как вообще можно любить Дальциэля, было трудновато, Абдулла его не винил. Мне ли его судить, подумал он, когда Цветок-в-Ночи подошла и взяла его за руку.

Хазруэль снова вздохнул — еще тяжелее — и, горестно свесив по сторонам кожистые крылья, уселся на трон, который был ему куда более по мерке, чем Дальциэлю.

— У нас еще остались нерешенные дела, — сказал он, бережно ощупывая нос. Нос, судя по всему, уже подживал.

— Еще бы! — воскликнула Софи. Она дожидалась на ступенях трона, когда представится случай заговорить. — Когда ты украл наш бродячий замок, то куда-то подевал моего мужа Хоула. Где он? Хочу его обратно!

Хазруэль печально поднял голову, однако не успел он ответить, как в толпе принцесс раздались испуганные крики. Все, кто стоял у ступеней, разбежались подальше от кринолина Ее совершенства. Тот надувался и опадал на обручах, словно гармошка.

— Помогите! — послышался из-под него голос джинна. — Выпустите меня отсюда! Вы обещали!

Цветок-в-Ночи так и зажала рот ладошкой.

— Ой! Совсем забыла! — ахнула она и побежала от Абдуллы вниз по ступеням. Она отбросила кринолин в сторону, и из-под него вырвался клуб лилового дыма.

— Я желаю, — воскликнула Цветок-в-Ночи, — чтобы ты, джинн, освободился от власти бутылки и обрел свободу на веки вечные!

Джинн, как всегда, не стал тратить время на благодарности. Бутылка взорвалась с громким «бамс!». Среди клубов дыма на ноги поднялась фигура определенно более плотная.

При виде ее Софи коротко вскрикнула:

— Вот спасибо этой девушке! Спасибо, спасибо!

Она так быстро подбежала к тающим клубам дыма, что едва не опрокинула скрытого в них человека. Он, впрочем, не возражал. Он обнял Софи и закружил по залу.

— Как же я не догадалась? Почему я ничего не поняла? — задыхалась Софи, танцуя по битому стеклу.

— Чары же, — мрачно объяснил Хазруэль. — Если бы было ясно, что это чародей Хоул, кто-нибудь наверняка освободил бы его. Вы не могли догадаться, кто это, а он не мог никому про это рассказать.

Придворный маг Хоул оказался моложе и гораздо элегантнее кудесника Салимана. Он был в роскошном костюме лилового атласа, по соседству с которым волосы у него отливали довольно-таки неестественной желтизной. Абдулла взглянул в светлые глаза чародея на худощавом лице. Он же ясно видел эти глаза — тогда, в оазисе. Абдулла подумал, что должен был догадаться. Он почувствовал себя совершенно не в своей тарелке. Он помыкал этим джинном. Он думал, что неплохо его знает. Следует ли из этого вывод, что он неплохо знает чародея? Или нет?

По этой причине Абдулла не стал присоединяться к всеобщему ликованию, когда все, в том числе солдат, столпились вокруг чародея Хоула, громогласно поздравляя его с освобождением. Абдулла глядел, как крошечная принцесса Цапфана тихонько прошла сквозь ликующую толпу и торжественно вручила чародею Моргана.

— Спасибо, — кивнул чародей, забирая у нее младенца. — Я решил забрать его туда, где сам смогу за ним присматривать, — объяснил он Софи. — Извини, что напугал тебя. — Казалось, держать на руках младенцев Хоулу привычнее, чем его жене. Он ласково покачал Моргана и посмотрел ему в лицо. Морган в ответ уставился на него — довольно-таки свирепо. — Страшненький-то какой! — высказался Хоул. — Будто из старого кирпича высекли.

— Хоул! — укорила его Софи. Но получилось у нее совсем не сердито.

— Минутку, — сказал Хоул. Он шагнул на ступени трона и взглянул снизу вверх на Хазруэля. — Послушай-ка, ифрит. У меня к тебе счетец. Зачем, собственно, тебе понадобилось воровать мой замок и загонять меня в бутылку?

Глаза Хазруэля вспыхнули гневным оранжевым светом.

— Неужели ты воображаешь, чародей, будто твое могущество сопоставимо с моим?

— Нет, — ответил Хоул. — Просто я требую объяснений.

Абдулла поймал себя на том, что восхищается этим человеком. Зная, каким трусом был джинн, Абдулла не сомневался, что сейчас внутри Хоула все от ужаса превратилось в студень. Но снаружи этого было совсем не видно. Хоул прислонил Моргана к лиловому шелковому плечу и глядел Хазруэлю прямо в глаза.

— Что ж, — сказал Хазруэль. — Украсть замок мне приказал брат, так что тут у меня не было выбора. Однако относительно тебя Дальциэль никаких распоряжений не сделал, упомянул лишь, что я должен принять все меры, чтобы ты не смог вернуть замок назад. Если бы ты был безупречен, я бы всего-навсего перенес тебя на тот остров, где теперь пребывает мой брат. Но я знал, что ты воспользовался колдовством, чтобы завоевать соседнюю страну…

— Это нечестно! — возразил Хоул. — Мне приказал король!.. — На миг он стал очень похож на Дальциэля и, видимо, сам это понял. Он умолк. Он задумался. А потом печально сказал: — Признаться, я бы мог, пожалуй, перенаправить ход мыслей его величества, если бы мне тогда это пришло в голову. Ты прав. Только, пожалуйста, прими все меры, чтобы не попасться мне впредь в такой ситуации, когда я смогу загнать тебя в бутылку.

— Вероятно, я этого заслуживаю, — согласился Хазруэль. — И я тем более этого заслуживаю, что взял на себя труд обеспечить всем участникам самую подходящую участь, которую только мог измыслить. — Он скосил глаза на Абдуллу. — Прав ли я?

— Это самая что ни на есть горькая правда, о великий ифрит, — кивнул Абдулла. — Сбылись все мои мечты, а не только приятные.

Хазруэль тоже кивнул в ответ.

— А теперь я должен вас покинуть, — сказал он, — но прежде предприму еще один небольшой, но нужный шаг.

Крылья его взметнулись, руки проделали магические пассы. И вдруг ифрит оказался посреди роя непонятных крылатых созданий. Они парили над троном и над его головой, словно прозрачные морские коньки, не издавая ни звука, кроме слабого шелеста трепещущих крылышек.

— Это его ангелы, — объяснила принцесса Беатрис принцессе Валерии.

Хазруэль шепнул что-то крылатым существам, и они исчезли столь же внезапно, как и появились, но тут же возникли снова и точно так же, роем, зашелестели вокруг головы Джамала. Джамал в ужасе отшатнулся, но это не помогло. Рой следовал за ним. Крылатые существа одно за другим пикировали на разные части шкуры пса Джамала. Достигнув цели, существа сжимались и исчезали в шерсти, пока их не осталось всего два.

Абдулла внезапно обнаружил, что оставшиеся два ангела парят вровень с его глазами. Он пригнулся, и существа тоже снизились. Послышались два тоненьких холодных голоска, — вероятно, то, что они говорили, слышал только Абдулла.

— Тщательно все обдумав, — сказали голоса, — мы обнаружили, что это обличье нравится нам больше, нежели жабье. Мы расцениваем это в свете вечности и потому благодарим тебя. — С этими словами два существа метнулись к псу Джамала, сжались и исчезли в его грубой шкуре.

Джамал уставился на пса, которого по-прежнему держал в объятиях.

— И зачем же мой пес битком набит ангелами? — спросил он Хазруэля.

— Они не сделают ничего дурного ни тебе, ни твоему псу, — ответил ифрит. — Просто подождут, когда снова появится золотое кольцо. Сдается мне, ты сказал — завтра? Ты же понимаешь, насколько мне важно проследить судьбу моей жизни. Когда мои ангелы ее обнаружат, то доставят ее мне, где бы я ни находился. — Он вздохнул так тяжко, что у всех растрепались волосы. — А я не знаю, где я буду, — убитым голосом поведал он. — Надо искать себе место изгнания. В каких-нибудь отдаленных безднах. Я был злым. Никогда больше не войти мне в ряды Добрых Ифритов.

— Ну что ты, великий ифрит! — воскликнула Цветок-в-Ночи. — Меня учили, что добро умеет прощать. Добрые джинны наверняка обрадуются твоему возвращению!

— Ах, премудрая принцесса, — покачал огромной головой Хазруэль, — ты ничего не понимаешь.

Абдулла подумал, что он-то как раз понимает Хазруэля. Вероятно, это понимание основывалось на том, что с родственниками первой жены своего отца он вел себя отнюдь не учтиво.

— Тише, любовь моя, — произнес он. — Хазруэль имеет в виду, что быть злым ему понравилось и он в этом не раскаивается.

— Это правда, — сказал Хазруэль. — За последние месяцы на мою долю выпало гораздо больше веселья, чем за многие сотни лет до этого. Меня этому научил Дальциэль. Теперь я должен удалиться в изгнание, поскольку страшусь, не начну ли я так же веселиться среди Добрых Ифритов. Только я не знаю, куда мне пойти.

Тут Хоула, по-видимому, осенило. Он кашлянул.

— Почему бы тебе не отправиться в другой мир? — предложил он. — Миров, знаешь ли, сотни и сотни.

Крылья Хазруэля взметнулись и забились от волнения, отчего волосы и платья всех принцесс в зале затрепетали.

— Правда? Где? Покажи мне, как проникнуть в другой мир!

Хоул переложил Моргана в неловкие объятия Софи и взбежал по ступеням трона. То, что он показал Хазруэлю, на сторонний взгляд казалось лишь чередой странных жестов и двумя-тремя кивками. Судя по всему, Хазруэль прекрасно все понял. Он кивнул в ответ, а затем поднялся с трона и просто пошел, не сказав ни слова, через зал и сквозь стену — словно стена была всего-навсего туманом. Огромный зал внезапно как будто опустел.

— Скатертью дорожка, — сказал Хоул.

— Ты что, отправил его в твой мир?! — ахнула Софи.

— Конечно нет! — возмутился Хоул. — Там и без этого головной боли хватает. Я послал его в противоположном направлении. Поставил на то, что замок не исчезнет. — Он медленно развернулся, оглядывая туманные просторы зала. — Ничего не пропало, — сказал он. — А значит, Кальцифер где-то здесь. Это ведь он движет замок. — И Хоул звонко закричал: — Кальцифер! Ты где?

Кринолин Ее совершенства снова зажил собственной жизнью. На сей раз он откатился в сторону на обручах, и из-под него выплыл ковер-самолет. Ковер встряхнулся — примерно как пес Джамала, который тоже принялся отряхиваться. А потом, ко всеобщему изумлению, он шлепнулся на пол и начал распускаться. Абдулла едва не взвыл от подобной расточительности. Вылезавшая из ковра длинная нить была голубой и невероятно яркой, словно ковер был сделан вовсе не из обычной шерсти. Эта нить металась из конца в конец ковра, становилась все длиннее и взмывала все выше, пока не вытянулась между высоким туманным потолком и почти голым холстом, в который была вплетена.

И вот наконец нить нетерпеливым рывком вытянула из холста второй конец и целиком взлетела под потолок, где принялась свиваться, искрясь, и снова вытянулась, и наконец обрела совершенно новые очертания — наподобие перевернутой слезинки или, может быть, языка пламени. Эта слезинка уверенно и целеустремленно поплыла вниз. Когда она приблизилась, Абдулла различил на ней лицо, состоявшее из лиловых, зеленых и оранжевых огоньков. Абдулла пожал плечами, покоряясь судьбе. Судя по всему, свои кровные золотые он потратил на огненного демона, а вовсе не на ковер-самолет.

Огненный демон заговорил лиловыми искристыми губами.

— Слава небесам! — сказал он. — Почему никто не додумался раньше позвать меня по имени? У меня все болит!

— Бедняжка Кальцифер! — воскликнула Софи. — Но я же не знала!

— А с тобой я вообще не разговариваю, — проворчало невероятное огненное создание. — Ты впивалась в меня когтями. И с тобой тоже, — сообщил демон, проплывая мимо Хоула. — Ты втравил меня в эту авантюру. Лично я вовсе не хотел помогать королевской армии. Говорить я буду только с ним, — заявил он, неожиданно возникнув у Абдуллы за плечом. Абдулла услышал, как у него потрескивают волосы. Пламя было горячее. — Он, и только он на всем белом свете пытался мне польстить!

— И с каких это пор, интересно, тебе нужна лесть? — кисло уточнил Хоул.

— С тех пор как я понял, насколько это приятно, когда о тебе говорят приятное, — ответил Кальцифер.

— Но я не вижу в тебе ничего приятного, — хмыкнул Хоул. — Ну и пожалуйста! — И он повернулся к Кальциферу спиной, отчего лиловые атласные рукава так и закружились вихрем.

— Что, жабой стать захотелось? — спросил Кальцифер. — Знаешь, не ты один умеешь делать жаб!

Хоул сердито топнул ногой в лиловой туфле.

— Тогда, быть может, твой новый друг попросит тебя вернуть замок на место?.. — прошипел он.

Абдулле стало немного грустно. По всей видимости, Хоул ясно давал понять, что они с Абдуллой незнакомы. Но намек он понял. И поклонился.

— О карбункул среди колдовских существ, о пламя ликования и светоч среди ковров, чье истинное обличье более чем в тысячу раз превосходит то, в котором ты был драгоценной тканью…

— Поскорее, а? — буркнул Хоул.

— …не сделашь ли ты нам великое одолжение и не согласишься ли переместить этот замок на землю? — закончил Абдулла.

— С удовольствием, — сказал Кальцифер.

Все почувствовали, как замок опускается. Поначалу он летел настолько быстро, что Софи вцепилась в руку Хоула, а многие принцессы вскрикнули, ведь желудок, как громко отметила Валерия, норовил остаться в небе. Вероятно, Кальцифер так долго был в чуждом обличье, что несколько разучился управлять замком. Впрочем, через минуту полет несколько замедлился и стал до того плавным, что его почти никто не замечал. Это было очень кстати, поскольку замок на лету приметно уменьшался. Все были вынуждены тесно столпиться и даже толкались, чтобы удержать равновесие. Стены все сдвигались, и облачный порфир превращался в обычную штукатурку. Потолок опускался, своды становились черными балками, а за тем местом, где стоял трон, появилось окно. Сначала за ним было темновато. Абдулла поскорее обернулся к нему, надеясь бросить последний взгляд на прозрачное море с закатными островами, но к тому времени, когда окно окончательно стало просто окном, снаружи было только небо, а небольшую, словно в сельском доме, комнатку заливали желтые лучи ясной зари. Принцессам уже шагу было некуда ступить, Софи вжалась в угол, стиснув одной рукой Моргана, а другой — локоть Хоула, а Абдулла оказался между Цветком-в-Ночи и солдатом.

Абдулла вдруг понял, что солдат уже давно не произносил ни слова. Да и вел он себя определенно странновато. Он натянул на голову позаимствованные у принцесс покрывала и сидел, сгорбившись, на табурете, который возник у очага, когда замок окончательно уменьшился.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Абдулла.

— Превосходно, — ответил солдат. Даже голос у него стал какой-то странный.

К нему протолкалась принцесса Беатрис.

— Ах вот ты где! — воскликнула она. — Что это с тобой? Неужели ты боишься, что теперь, когда все стало как положено, я нарушу слово? Да?

— Нет, — отозвался солдат. — Или скорее да. Это тебя огорчит.

— Ничуть меня это не огорчит! — фыркнула принцесса Беатрис. — Если я дала слово, я его сдержу! А принц Джастин пусть катится ко всем…

— Но я-то и есть принц Джастин, — сказал солдат.

— Что? — спросила принцесса Беатрис.

Солдат очень медленно и несмело стянул с головы покрывала и поднял глаза. Лицо у него осталось прежним, с теми же голубыми глазами, то ли совершенно невинными, то ли прожженно нечестными, то ли и то и другое, но теперь оно стало мягче и носило следы образования. На нем проступила несколько иная солдатскость.

— Этот проклятый ифрит и меня заколдовал, — сказал солдат. — Я вспомнил. Я ждал в лесу донесений партии разведчиков. — Он словно бы извинялся. — Мы искали принцессу Беатрис… гм… тебя, в общем… и поиски были не то чтобы успешными, и вдруг мою палатку так и сдернуло с шестов и появился ифрит — он протискивался между деревьев. «Принцессу забираю я, — заявил он. — А поскольку вы завоевали ее страну обманным колдовским путем, ты станешь солдатом побежденной армии и сам поймешь, каково это». И тут я оказался на поле битвы, уверенный, будто я дальнийский солдат.

— Тебе не понравилось? — спросила принцесса Беатрис.

— Что ж, было тяжеловато, — признался принц. — Но я с этим примирился, собрал на поле все, что могло мне пригодиться, и построил кое-какие планы. Теперь я понимаю, что должен что-нибудь сделать для дальнийских ветеранов. Однако, — и тут по лицу его расплылась улыбка, в которой было много от старого солдата, — по правде говоря, бродить по Ингарии было презабавно. Мне понравилось быть жуликом. Этот ифрит мне даже по душе. Единственное, что меня огорчает, — это необходимость снова приняться за обязанности главнокомандующего.

— Тут я могу тебе помочь, — сказала принцесса Беатрис. — Я, знаешь ли, немного в этом разбираюсь.

— Правда? — обрадовался принц и взглянул на нее так, как в бытность свою солдатом глядел на котенка в собственной шляпе.

Цветок-в-Ночи нежно и радостно подтолкнула Абдуллу.

— Это же очинстанский принц! — шепнула она. — Значит, нам нечего его бояться!

Вскоре замок приземлился — мягко, словно перышко. Кальцифер, который парил между балками низкого потолка, сообщил, что посадил его в полях под Кингсбери.

— И послал весточку в зеркала Салимана, — похвастался он.

Хоула это, по всей видимости, окончательно разозлило.

— Я тоже, — свирепо прошипел он. — Многовато на себя берешь!

— Ну получит он две весточки, и что с того? — спросила Софи.

— Чушь какая! — воскликнул Хоул и рассмеялся. На что Кальцифер тоже прыснул, и дружба была восстановлена. Подумав, Абдулла понял, как чувствовал себя Хоул. Все время, которое ему пришлось пробыть джинном, он кипел от ярости и продолжал кипеть от ярости и сейчас, а выплеснуть эту ярость ему было не на кого, кроме Кальцифера. Возможно, Кальцифер чувствовал то же самое. А колдовские способности у обоих были такие, что нельзя было рисковать, позволив себе злиться на простых смертных.

Обе весточки, несомненно, дошли до адресата. Кто-то у окна крикнул: «Глядите!» — и все кинулись поглядеть, как кингсберийские ворота открываются и оттуда на полной скорости выезжает королевская карета в сопровождении эскорта гвардейцев. Это была целая процессия. За королевской каретой следовали кареты всякого рода послов, украшенные гербами большинства стран, откуда Хазруэль собрал принцесс.

Хоул повернулся к Абдулле.

— Кажется, я вас неплохо знаю, — заметил он. Они смущенно переглянулись. — А вы меня? — спросил Хоул.

Абдулла поклонился.

— По меньшей мере в той же степени, — отвечал он.

— Этого-то я и боялся, — печально сказал Хоул. — Ну что ж, зато я уверен, что, если нужно быстро произнести убедительную речь, на вас можно положиться. Это может быть кстати, когда сюда доедут все эти кареты.

Так оно и оказалось. Некоторое время царила суматоха, в результате которой Абдулла осип. Однако главная неловкость, по мнению Абдуллы, заключалась в том, что все до единой принцессы, не говоря уже о Софи, Хоуле и принце Джастине, так и рвались сообщить королю, как Абдулла был храбр и хитроумен. Абдулле ужасно хотелось их поправить. Он не был храбр — просто витал в облаках, потому что его любила Цветок-в-Ночи.

Принц Джастин отвел Абдуллу в сторонку — в одну из множества передних королевского дворца.

— Смиритесь, — сказал он. — Никого и никогда не хвалят за дело. Взгляните на меня. Все здешние дальнийцы со мной так и носятся, потому что я раздал их ветеранам деньги, а мой венценосный братец на седьмом небе, потому что я согласился наконец на брак с принцессой Беатрис. Все считают, что я образцовый принц.

— А разве вы возражали против женитьбы на принцессе Беатрис? — спросил Абдулла.

— И еще как! — ответил принц. — Конечно, тогда я не был с ней знаком. Мы с королем отчаянно поругались по этому поводу, и я даже грозился скинуть его с дворцовой крыши. Когда я пропал, он решил, будто я просто дуюсь. Даже волноваться не начал.

Король был так счастлив, что его брат нашелся, а Абдулла вернул ему Валерию и придворного мага, что назначил на завтра пышную двойную свадьбу. В результате к суматохе и неловкости прибавилась еще и спешка. Хоул на скорую руку соорудил — в основном из пергамента — симулякр Королевского Глашатая, которого волшебством перенесли в Занзиб, прямо к Султану, чтобы пригласить его на свадьбу дочери и предложить соответствующий транспорт. Симулякр вернулся через полчаса, крепко потрепанный, и сообщил, что на случай, если Абдулле взбредет в голову сунуться в Занзиб, Султан заготовил пятидесятифутовый кол.

Тогда Софи и Хоул отправились к королю. Король учредил две новые должности Чрезвычайных послов королевства Ингарии и в тот же вечер отдал эти должности Абдулле и Цветку-в-Ночи.

Свадьбы принца и посла вошли в историю, поскольку в качестве подружек невест при принцессе Беатрис и Цветке-в-Ночи выступали по четырнадцать принцесс, а посаженым отцом был сам король. Дружкой Абдуллы был Джамал. Вручая Абдулле обручальные кольца, он шепнул, что ангелы унесли жизнь Хазруэля еще утром.

— Вот и хорошо, — добавил Джамал. — Теперь мой песик перестанет чесаться!

Пожалуй, единственными важными персонами, которые не явились на свадьбу, были кудесник Салиман и его супруга. К королевской немилости это имело лишь косвенное отношение. По всей видимости, Летти так круто поговорила с королем, когда тот собрался арестовать кудесника Салимана, что собралась рожать до срока. Кудесник Салиман не хотел оставить ее одну. Однако в разгар церемонии пришла весть, что Летти произвела на свет дочь — совершенно здоровую.

— Отлично! — сказала на это Софи. — Так и знала, что мне на роду написано быть тетушкой!

Первой миссией двух новоиспеченных послов было отправить по домам всех похищенных принцесс. Некоторые из них, в том числе крошечная принцесса Цапфана, жили так далеко, что в Ингарии об их странах почти ничего не знали. Послы получили задание заключить с этими странами торговые соглашения, а также отметить по пути все удивительные места для дальнейшего исследования. Хоул поговорил с королем. Тут же — ни с того ни с сего — вся Ингария заговорила о необходимости создания карты мира. Начали набирать и обучать исследовательские отряды.

Путешествие, возня с принцессами и переговоры с королями отнимали у Абдуллы столько времени, что он так и не собрался сделать Цветку-в-Ночи решительное признание. Ему постоянно казалось, будто завтра найдется более подходящий момент. Но вот наконец перед самым прибытием в далекий Цапфан он понял, что больше откладывать нельзя.

Он набрал в грудь побольше воздуху. Он почувствовал, что бледнеет.

— Я на самом деле не принц, — выдавил он.

Ну вот. Все сказано.

Цветок-в-Ночи чертила очередную карту и подняла глаза от стола. Неяркий отсвет масляного фонарика в шатре делал ее даже краше обычного.

— А, так я знаю, — ответила она.

— Что? — прошептал Абдулла.

— Понимаешь, в воздушном замке у меня, само собой, было достаточно времени подумать о тебе, — сказала она. — И довольно скоро мне стало ясно, что все твои рассказы — романтические выдумки, ведь они были так похожи на мои мечты, только наоборот. Знаешь, я всегда представляла себе, будто я обычная девушка, а мой отец торгует коврами на Базаре. Я воображала, как вела бы его дела.

— Ты просто чудо! — воскликнул Абдулла.

— Тогда ты тоже, — ответила Цветок-в-Ночи, снова склоняясь над картой.

Они вернулись в Ингарию в назначенный день, обзаведясь лишней вьючной лошадью, нагруженной конфетами, которые принцессы обещали Валерии. Там были шоколадки, засахаренные апельсины, глазированный фундук и орешки в меду, но чудеснее всех оказались конфеты от крошечной принцессы — тончайшие слои карамели, толщиной с бумагу, которые крошечная принцесса назвала «Летние Листочки». Они были сложены в такую красивую коробку, что, когда Валерия подросла, она хранила там драгоценности. Как ни странно, с тех пор Валерия почти перестала плакать. Король не понимал, что произошло, но Валерия как-то раз объяснила Софи, что когда тебе велят плакать тридцать человек разом, поневоле теряешь вкус к подобным занятиям.

Софи и Хоул продолжали жить в бродячем замке — надо признать, не без ссор, хотя, поговаривали, это соответствовало их представлениям о счастье. Одним из его фасадов был роскошный особняк в долине Чиппинг. Когда Абдулла и Цветок-в-Ночи вернулись из путешествия, король и им тоже пожаловал землю в долине Чиппинг вкупе с разрешением построить там дворец. Однако домик они выстроили совсем скромный: у него даже была соломенная крыша. Зато сад вокруг домика вскоре превратился в ингарийскую достопримечательность. Говорят, что разбить его Абдулле помогал по меньшей мере один из придворных магов, — ведь иначе откуда даже у посла могут взяться рощи колокольчиковых деревьев, цветущие круглый год?

Дом с характером

(роман)

В доме придворного чародея Вильяма Норланда пространство и время ведут себя по своим, чародейским законам. Единственная дверь ведет куда угодно — и в спальни, и в кухню, и в горные пещеры, и в прошлое, и в королевскую библиотеку. Родственница чародея, юная Чармейн, волей-неволей вынуждена разбираться, как устроен дом с характером, — и в результате оказывается в гуще придворных интриг. Добрый король и его дочь пытаются выяснить, отчего королевство пришло в упадок, и найти утраченный Эльфийский Дар, а для этого зовут на помощь могущественную колдунью Софи — да-да, ту самую, уже знакомую читателям по «Ходячему» и «Воздушному замку», — и она прибывает ко двору в сопровождении огненного демона Кальцифера и двух очаровательных маленьких мальчиков, один из которых — ее сынишка Морган, а вот второй приготовил всем сюрприз…

Глава 1

в которой Чармейн вынуждена добровольно присматривать за домом одного чародея

— Вот пусть Чармейн этим и займется, — сказала тетушка Семпрония. — Нельзя же бросить дедушку Вильяма в беде.

— Вашего дедушку Вильяма? — удивилась миссис Бейкер. — Но ведь он… — Она кашлянула и понизила голос, словно собиралась сказать что-то нехорошее и даже неприличное. — Он же чародей!

— Разумеется, — кивнула тетушка Семпрония. — Видите ли, у него… — Тут она тоже понизила голос: — У него в организме опухоль, и вылечить его могут только эльфы. Для этого им понадобится его забрать, а кто-то же должен присмотреть за домом. Понимаете, если за чарами не следить, они разбегутся. А у меня нет ни минуты свободного времени. Один только фонд помощи бездомным собакам…

— У меня тоже. В последнее время у нас выше головы заказов на свадебные торты! — поспешно перебила ее миссис Бейкер. — Вот только сегодня утром Сэм говорит мне…

— Значит, этим должна заняться Чармейн, — постановила тетушка Семпрония. — Она уже большая девочка.

— Э-э… — сказала миссис Бейкер.

Они разом посмотрели в дальний конец гостиной, где сидела дочь миссис Бейкер — та, как всегда, уткнулась в книгу, отгородившись узкой и длинной сутулой спиной от того скудного света, которому удавалось пробиться сквозь герани миссис Бейкер; рыжие волосы были закручены в воронье гнездо, очки съехали на кончик носа. В одной руке у нее был отцовский пирожок — большой, с повидлом, — и она медленно жевала его за чтением. В книгу сыпались крошки, и, когда они мешали читать, Чармейн смахивала их со страницы пирожком.

— Э-э… лапочка, ты слышала, о чем мы говорили? — нервно спросила миссис Бейкер.

— Не-а, — ответила Чармейн с набитым ртом. — А что?

— Значит, решено, — заключила тетушка Семпрония. — Бернис, дорогая, я уверена, вы сами все ей объясните.

Она поднялась, величественно расправив сначала складки тяжелого шелкового платья, а затем оборки зонтика.

— Я заеду за ней завтра утром, — добавила она. — А сейчас, пожалуй, сообщу бедному дедушке Вильяму, что за его домом присмотрит Чармейн.

И она выплыла из гостиной, оставив миссис Бейкер сожалеть о том, что тетушка ее мужа так богата и так любит командовать, и ломать себе голову, как все объяснить Чармейн и особенно Сэму. Сэм бдительно следил за тем, чтобы Чармейн неукоснительно соблюдала приличия. Миссис Бейкер тоже за этим следила, когда не вмешивалась тетушка Семпрония.

Между тем тетушка Семпрония уселась в элегантную коляску, запряженную пони, и велела кучеру отвезти ее на другой конец города, где жил дедушка Вильям.

— Я все устроила, — объявила она, пробравшись по лабиринту волшебных проходов в кабинет, где сидел и мрачно что-то писал дедушка Вильям. — Завтра сюда приедет моя внучатая племянница Чармейн. Она проводит вас и будет ухаживать за вами, когда вы вернетесь. А пока присмотрит за домом.

— Как любезно с ее стороны, — отозвался дедушка Вильям. — Надо полагать, она хорошо разбирается в магии?

— Представления не имею, — сказала тетушка Семпрония. — Зато я знаю, что она вечно сидит носом в книжку, никогда ничего не делает по хозяйству и мать с отцом пылинки с нее сдувают. Ей будет полезно для разнообразия заняться чем-нибудь человеческим.

— Ах, вот оно что. — Дедушка Вильям поднял голову. — Спасибо, что предупредила. Я приму меры.

— Сделайте милость, — кивнула тетушка Семпрония. — И советую как следует запастись провизией. В жизни не видела, чтобы девочки столько ели. И при этом тощая, как ведьмина метла! Просто в голове не укладывается! Так, значит, я привезу ее завтра утром, до того как прибудут эльфы.

Она повернулась и вышла.

— Спасибо, — слабым голосом произнес дедушка Вильям ей в прямую шуршащую спину. — О-хо-хо, — добавил он, когда хлопнула входная дверь. — Ну что ж. Ничего не поделаешь, надо быть благодарным своим родственникам.

Как ни странно, Чармейн тоже была благодарна тетушке Семпронии. Нет, конечно, вовсе не за то, что ее заставляют ухаживать за старым больным чародеем, которого она даже никогда не видела.

— Могла бы вообще-то сначала у меня спросить, — не раз и не два пожаловалась она матери.

— Наверное, она понимала, лапочка, что ты сразу откажешься, — в конце концов предположила миссис Бейкер.

— Может, и отказалась бы, — ответила Чармейн. — А может, — добавила она, пряча улыбку, — и нет.

— Лапочка, я же не говорю, что тебе это должно понравиться, — дрожащим голосом заметила миссис Бейкер. — Это так неприятно… Зато ты совершишь добрый поступок…

— Добрые дела — это не ко мне, ты же знаешь, — отрезала Чармейн, направилась наверх, в свою нарядную беленькую спальню, села там за аккуратненький письменный стол и стала смотреть в окно на крыши, башни и трубы города Норланда, столицы Верхней Норландии, и на голубые горы вдали. По правде говоря, это было долгожданное везение. Чармейн ужасно надоела ее приличная школа, а особенно — родители, потому что мама относилась к Чармейн, словно та была тигрицей, о которой нельзя сказать наверняка, ручная она или нет, а отец вечно все запрещал, потому что это нехорошо, небезопасно или не принято. Наконец-то ей подвернулась возможность улизнуть из дома и сделать… гм… кое-что, о чем Чармейн давно мечтала. Ради этого стоило немного пожить у чародея. Чармейн стала собираться с силами, чтобы написать письмо, необходимое для исполнения ее мечты.

Довольно долго силы не собирались вообще. Чармейн сидела и глядела на тучи, громоздившиеся над вершинами гор, белые и лиловые, похожие то на толстеньких зверюшек, то на гибких грозных драконов. Чармейн глядела, пока облака не развеялись, оставив после себя лишь легкую дымку на синем небе. Потом она сказала: «Сейчас или никогда». После этого она вздохнула, надела очки, висевшие на цепочке на шее, и достала хорошее перо и лист самой лучшей почтовой бумаги. И написала каллиграфическим почерком:

Ваше Величество!

С самого детства, когда я впервые услышала о Вашем великолепном собрании книг и рукописей, я мечтала работать в Вашей библиотеке… Хотя мне известно, что Вы сами взяли на себя трудное утомительное дело разбора и каталогизации книг в Королевской библиотеке и в этом Вам помогает дочь, ее королевское Высочество принцесса Хильда, я тем не менее надеюсь, что смогу оказаться Вам полезной. Поскольку я уже достигла нужного возраста, то прошу принять меня на должность помощника библиотекаря в Королевской библиотеке. Надеюсь, моя просьба не покажется Вашему Величеству чересчур дерзкой.

Искренне Ваша,

Чармейн Бейкер,

г. Норланд, ул. Зерновая, д. 12

Чармейн откинулась на спинку стула и перечитала письмо. Конечно, думала она, писать в таком тоне старенькому королю — наглость чистой воды, но все равно ей казалось, что письмо получилось очень хорошее. Сомнения вызывало только одно место — где говорилось, что она уже достигла нужного возраста. Обычно так говорят, когда человеку уже есть двадцать один или по крайней мере восемнадцать, это Чармейн прекрасно понимала, но все равно считала, что это не совсем ложь. Она же не указала, какого именно возраста достигла. И к тому же нигде не написала, что много училась или обладает большим опытом, — вот это было бы настоящей неправдой. Чармейн даже не упомянула, что любит книги больше всего на свете, хотя это как раз истинная правда. Все равно любовь к книгам и так сквозит в каждой строчке.

Король наверняка просто скомкает письмо и бросит в камин, подумала Чармейн. Зато я сделала что могла.

Она пошла и отправила письмо, чувствуя себя невероятно смелой и независимой.

На следующее утро тетушка Семпрония прибыла в своей коляске, запряженной пони, и погрузила туда Чармейн вместе с аккуратным ковровым саквояжем, который миссис Бейкер набила одеждой Чармейн, и второй сумкой, гораздо большей, которую мистер Бейкер набил пирожками, плюшками, булочками, рогаликами и ватрушками. Вторая сумка была такая большая и так сильно пахла вкусными приправами, подливкой, творогом, фруктами, вареньем и специями, что кучер, правивший коляской, обернулся и изумленно принюхался, и даже тетушка Семпрония и та царственно раздула ноздри.

— Что ж, дитя мое, с голоду ты не умрешь, — заметила она и приказала кучеру: — Трогай.

Однако кучеру пришлось подождать, пока миссис Бейкер обнимала Чармейн и тараторила:

— Лапочка, я уверена, что ты будешь вести себя как добрая, аккуратная и заботливая девочка!

Враки, подумала Чармейн. Ни в чем она не уверена.

Потом подбежал отец, чтобы поцеловать ее в щечку.

— Ну, Чармейн, ты не заставишь нас краснеть, — сказал он.

Опять враки, подумала Чармейн. Еще как заставлю, и тебе это известно.

— Мы будем по тебе скучать, солнышко! — воскликнула миссис Бейкер, глотая слезы.

А вот это, наверное, не враки, подумала Чармейн — к собственному удивлению. Хотя я совершенно не понимаю, как им удается меня выносить.

— Трогай! — сурово повторила тетушка Семпрония — и экипаж тронулся. Пока пони степенно шагал по улицам, тетушка Семпрония говорила: — Насколько я знаю, Чармейн, родители всегда следили, чтобы у тебя было все самое лучшее, и тебе никогда в жизни не приходилось даже пальцем о палец ударить. Готова ли ты для разнообразия обслуживать себя сама?

— Да, конечно, — искренне ответила Чармейн.

— И не только себя, но и дом, и несчастного больного старика? — не унималась тетушка Семпрония.

— Постараюсь, — ответила Чармейн. Она боялась, что, если она этого не скажет, тетушка Семпрония, чего доброго, развернет коляску и отвезет ее обратно домой.

— У тебя ведь приличное образование, не так ли? — спросила тетушка Семпрония.

— Меня даже музыке учили, — с некоторой неохотой призналась Чармейн. И поспешно добавила: — Но у меня к ней нет способностей. Так что играть дедушке Вильяму колыбельные я не смогу.

— Этого и не требуется, — заявила тетушка Семпрония и фыркнула. — Он чародей и, если захочет, наколдует себе любую колыбельную. Я пытаюсь выяснить, обучали ли тебя положенным основам магии. Должно быть, обучали, не так ли?

Чармейн показалось, что ее внутренности провалились куда-то глубоко-глубоко, прихватив с собой всю кровь от лица. Она не решилась признаться, что не смыслит в магии ни на грош. Ее родители, в особенности миссис Бейкер, полагали, что магия — это неприлично. А жили они в такой приличной части города, что в школе, где училась Чармейн, магию не преподавали. Если кому-то хотелось изучать столь вульгарное ремесло, приходилось брать частного учителя. Чармейн понимала, что за такие уроки ее родители никогда не станут платить.

— Э-э… — начала она.

К счастью, тетушка Семпрония не стала ждать ответа:

— Знаешь ли, жить в доме, полном чар, — это не шутка.

— Что вы, я никогда бы не подумала, что это шутка, — серьезно сказала Чармейн.

— Вот и хорошо, — кивнула тетушка Семпрония и откинулась на спинку сиденья.

Пони все цокал и цокал по мостовой. Они процокали по Королевской площади, мимо Королевской резиденции, которая маячила с краю, сверкая на солнце золотой крышей, потом через Рыночную площадь, куда Чармейн пускали очень редко. Она жадно глядела на прилавки, на людей, которые покупали всякую всячину и болтали, и даже обернулась, не наглядевшись, когда коляска выехала в старые кварталы. Дома здесь были высокие, ярко раскрашенные и совсем разные — чем дальше, тем вычурнее становились фронтоны и тем причудливее располагались окна, — и у Чармейн затеплилась надежда, что жизнь в доме дедушки Вильяма может оказаться весьма интересной. Однако пони все цокал и цокал — через обшарпанные бедные кварталы, а потом мимо домиков деревенского вида, а потом и вовсе вдоль полей и плетней, туда, где над дорогой нависал крутой утес и среди живых изгородей лишь изредка встречались крошечные лачужки, а горы надвигались все ближе и ближе. Чармейн начала бояться, что они сейчас выедут из Верхней Норландии в какую-нибудь соседнюю страну. Только вот в какую? В Дальнию? В Монтальбино? Жалко, что она всегда слушала на географии вполуха.

Стоило ей об этом подумать, как кучер натянул поводья у небольшого мышино-серого домика, съежившегося за длинным и узким садом. Чармейн оглядела домик поверх низкой кованой калитки и страшно огорчилась. Она в жизни не видела таких скучных домиков. По обе стороны от коричневой входной двери были окна, и мышино-серая крыша нависала над ними, словно насупленные брови. Второго этажа, похоже, вообще не было.

— Вот мы и приехали, — бодро воскликнула тетушка Семпрония.

Она спустилась на землю, с лязгом отворила кованую калитку и возглавила шествие по дорожке к входной двери. Чармейн уныло тащилась следом, а за ней шел кучер с ее багажом. Сад по обе стороны от дорожки состоял, похоже, исключительно из гортензий — синих, голубых, бирюзовых и розовых.

— Думаю, за садом тебе ухаживать не придется, — беззаботно заметила тетушка Семпрония. Этого еще не хватало, подумала Чармейн. — Не сомневаюсь, что у дедушки Вильяма есть садовник, — добавила тетушка Семпрония.

— Надеюсь, — буркнула Чармейн.

Ее познания в садоводстве ограничивались двориком за ее собственным домом, где росли тутовое дерево и куст шиповника, а также ящиками на окнах, где мама сажала душистый горошек. Чармейн было известно, что под растениями есть земля и что в земле водятся червяки. Ее передернуло.

Тетушка Семпрония решительно стукнула дверным молотком, а затем, не дожидаясь приглашения, двинулась в дом, крича:

— Э-ге-гей! Я привезла вам Чармейн!

— От души благодарю, — отозвался дедушка Вильям.

Входная дверь вела прямо в заплесневелую гостиную, и там сидел дедушка Вильям — в заплесневелом кресле мышино-серого цвета. Рядом с ним стоял объемистый кожаный чемодан, как будто чародей и вправду приготовился к отъезду.

— Рад познакомиться, душенька, — улыбнулся дедушка Вильям.

— Здравствуйте, сударь, — учтиво отвечала Чармейн.

Не успели они сказать еще что-нибудь, как тетушка Семпрония провозгласила:

— Ну, целую и обнимаю. Поставьте багаж сюда, — сказала она кучеру.

Кучер послушно бросил вещи Чармейн у самого порога и вышел.

Тетушка Семпрония последовала за ним, прошуршав дорогими шелками и воскликнув:

— Всем до свидания!

Хлопнула входная дверь, и Чармейн с дедушкой Вильямом уставились друг на друга.

Дедушка Вильям был маленький старичок, почти совсем лысый, если не считать нескольких тоненьких серебряных завитков, уложенных на довольно-таки яйцевидной голове. Сидел он в напряженной, болезненной, неловкой позе, и Чармейн стало ясно, что он и вправду страдает. Она даже удивилась, когда поняла, что жалеет его, хотя ее раздражало, что он смотрит на нее так пристально. От этого она чувствовала себя провинившейся. К тому же нижние веки под усталыми голубыми глазами набрякли и обвисли, и было видно, какие они красные внутри, словно налились кровью. А крови Чармейн боялась так же, как и земляных червяков.

— Что ж, вы очень рослая и на вид разумная юная барышня, — проговорил дедушка Вильям. Голос у него был усталый и ласковый. — Рыжие волосы, по-моему, хороший признак… Превосходно. Как вы думаете, вы справитесь с хозяйством, пока меня не будет? К сожалению, здесь не убрано…

— Справлюсь конечно, — ответила Чармейн. Ей казалось, что, помимо плесени, в комнате очень даже чисто. — Скажите, пожалуйста, что именно я должна буду делать? — Надеюсь, я тут ненадолго, подумала она. Как только король ответит на мое письмо…

— Ничего особенного, — сказал дедушка Вильям, — обычная домашняя работа, только, разумеется, волшебная. Естественно, по большей части волшебная. Поскольку я не осведомлен, в какой степени вы владеете магией, то предпринял некоторые шаги…

Ужас-то какой, подумала Чармейн. Он считает, будто я умею колдовать!

Она собралась было перебить дедушку Вильяма и все объяснить, но тут нашлось кому перебить их обоих. Дверь с грохотом распахнулась, и в дом бесшумно вошла процессия высоких-высоких эльфов. Все они были очень по-больничному одеты в белое, и на их прекрасных лицах не было вообще никакого выражения. Чармейн глядела на них, и от их красоты, от их стати, от их бесстрастности, а главное — от их совершенного молчания ей хотелось визжать. Один из эльфов мягко отодвинул ее в сторону, и она стояла там, где ее поставили, чувствуя себя неуклюжей растрепой, а остальные плотным кольцом окружили дедушку Вильяма, склонив к нему ослепительно-белокурые головы. Чармейн не разобрала, что они сделали, но чуть ли не в мгновение ока дедушка Вильям тоже оказался одет в белый балахон, и эльфы подняли его с кресла. К его голове было непонятным образом приделано что-то вроде трех красных яблок. Чармейн увидела, что он спит.

— Э… вы забыли чемодан, — робко произнесла она, когда эльфы бережно понесли дедушку Вильяма к двери.

— Он не понадобится, — ответил один из эльфов, придерживая дверь, пока остальные выносили дедушку Вильяма на улицу.

После этого все они двинулись прочь по дорожке.

Чармейн бросилась к двери и крикнула им вслед:

— Его долго не будет?

Ей почему-то очень захотелось поскорее узнать, сколько придется тут пробыть.

— Сколько потребуется, — откликнулся один из эльфов.

И они исчезли, даже не дойдя до калитки.

Глава 2

в которой Чармейн осматривает дом

Чармейн некоторое время глядела на опустевшую дорожку, а потом с треском захлопнула дверь.

— Ну и что мне теперь прикажете делать? — спросила она у гулкой заплесневелой комнаты.

— К сожалению, душенька, вам надо навести порядок в кухне, — раздался в воздухе усталый добрый голос дедушки Вильяма. — Приношу извинения за то, что оставил вам столько стирки. Прошу вас, откройте мой чемодан, там вы найдете более подробные указания.

Чармейн бросила взгляд на чемодан. Выходит, дедушка Вильям оставил его нарочно.

— Подождите минутку, — сказала она. — Я еще свои вещи не распаковала.

Она взяла саквояж и сумку и направилась с ними ко второй, и последней, двери. Дверь была в противоположном конце комнаты, и когда Чармейн попыталась ее открыть той же рукой, в которой держала сумку с булками, потом одной рукой, держа и сумку, и саквояж в другой, и наконец обеими руками, поставив вещи на пол, то в результате выяснила, что дверь ведет в кухню.

Некоторое время она смотрела внутрь. Потом перетащила багаж через порог — дверь тут же захлопнулась — и смотрела еще некоторое время.

— Ну и помойка, — протянула она.

Вообще-то кухня была удобная и просторная. Большое окно выходило на горы, в него лился теплый солнечный свет. К сожалению, этот солнечный свет лишь ярче очерчивал нагромождение тарелок и чашек в раковине, на сушилке и на полу возле раковины. Затем солнечный свет просочился дальше — возмущенный взгляд Чармейн последовал за ним — и позолотил два больших холщовых мешка с грязным бельем, прислоненных к раковине. Они были так туго набиты, что дедушка Вильям воспользовался ими как полочкой для стопки из грязных кастрюль, увенчанной парой сковородок.

Взгляд Чармейн переместился от раковины к столу посреди кухни. Похоже, здесь дедушка Вильям хранил весь свой запас заварочных чайников, штук тридцать, и примерно столько же молочников с несколькими соусниками в придачу. Чармейн подумала, что составлены они даже, пожалуй, аккуратно, просто их многовато для одного стола и они грязные.

— Да, видно, что вы долго болели, — недовольно уронила Чармейн, адресуясь к голосу дедушки Вильяма.

На этот раз он не ответил. Чармейн осторожно подошла к раковине — у нее возникло ощущение, будто там чего-то не хватает. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что нет кранов. Должно быть, домик стоял так далеко от города, что сюда не проложили водопровод. Посмотрев в окно, Чармейн увидела небольшой дворик, посреди которого стояла водокачка.

— Что же получается — я должна пойти туда, накачать воды, принести сюда, а дальше как?! — разозлилась Чармейн.

Она посмотрела в пустую темную топку. Было лето, поэтому, разумеется, огонь в очаге не горел и никаких дров поблизости не оказалось.

— А как мне греть воду? — продолжала Чармейн. — В грязной сковородке, да? И… и вообще, самой-то мне как мыться? Что, даже ванну не принять? У него, может, и спальни-то нормальной нет, и ванной!

Она кинулась к дверце за очагом и распахнула ее. Похоже, в доме дедушки Вильяма все двери рассчитаны на десятерых крепких мужчин, сердито подумала Чармейн. Так и чувствуешь вес наложенных на них запирательных чар. Между тем оказалось, что она смотрит в кладовку. На полках ничего не было, кроме масленки с маслом, черствой на вид буханки и большого мешка с загадочной надписью: «Кибис Каниникус», наполненного чем-то вроде мыльной стружки. А в углу громоздились еще два мешка с грязным бельем, набитые так же туго, как и те, что в кухне.

— Сейчас закричу, — посулила Чармейн. — Что я такого сделала тетушке Семпронии? Почему мама ей разрешила?!

В эту горькую минуту Чармейн прибегла к средству, которое всегда выручало ее в беде: решила уткнуться в книгу. Она подтащила два мешка к уставленному чайниками столу и села на один из двух стульев. Там она расстегнула ковровый саквояж, нацепила очки на нос и стала рыться в одежде в поисках книг, которые она дала маме, чтобы та их упаковала.

Пальцы нащупывали только мягкое. Единственный твердый предмет на поверку оказался куском мыла, спрятанным среди прочих туалетных принадлежностей. Чармейн запустила мылом в пустой очаг и стала рыться дальше.

— Нет, это просто невероятно! — сказала она. — Мама должна была положить их на самое дно, первым делом!

Она перевернула саквояж и вытряхнула все его содержимое на пол. Оттуда посыпались красиво сложенные юбки, платья, чулки, блузки, две вязаные кофточки, кружевные комбинации и столько прочего белья, что хватило бы на год. Сверху на кучу одежды шлепнулась пара новых тапок. После этого саквояж стал пустым и плоским. Тем не менее Чармейн прощупала его изнутри и только потом отшвырнула в сторону, стряхнула очки, так что они снова повисли на цепочке, и примерилась поплакать. Миссис Бейкер забыла положить книги.

— Ладно, — проговорила Чармейн, немного поморгав и поглотав. — Наверное, я просто никогда раньше не уезжала из дома. В следующий раз, когда я куда-нибудь поеду, буду собираться сама и набью саквояж книгами. А сейчас как-нибудь обойдусь.

Чтобы как-нибудь обойтись, Чармейн вытряхнула вторую сумку на уставленный чайниками стол, отодвинув часть чайников в сторону. От этого четыре молочника и один чайник свалились на пол.

— Ну и пусть! — сказала им вслед Чармейн.

К некоторому ее облегчению, молочники были пустые и просто раскатились в разные стороны и чайник тоже не разбился. Он остался лежать на боку, и из носика на пол потекла струйка заварки.

— У магии, кажется, есть свои положительные стороны, — рассудила Чармейн, мрачно извлекая верхний пирожок — с мясом. Она подобрала юбки, запихала их между коленок, поставила локти на стол и со вкусом отхватила от пирожка большой утешительный кусок.

Голую правую щиколотку задело что-то холодное и дрожащее.

Чармейн застыла, не решаясь даже жевать. В этой кухне полно огромных волшебных слизняков, подумала она.

Что-то холодное ткнулось в щиколотку с другой стороны. При этом послышалось тоненькое-претоненькое поскуливание.

Чармейн очень медленно отодвинула в сторону юбки и край скатерти и посмотрела вниз. Под столом сидел невероятно маленький и взъерошенный белый песик, жалобно глядел на нее и весь дрожал. Когда он увидел, что Чармейн на него смотрит, то поднял драные белые ушки с бахромкой по краям и замолотил по полу коротким хвостиком. После чего снова тоненько заскулил.

— Ты кто такой? — спросила Чармейн. — Про собаку меня не предупреждали!

В воздухе снова раздался голос дедушки Вильяма:

— Это Потеряшка. Будьте с ним очень ласковы. Я подобрал его на улице, и он, кажется, всего боится.

Чармейн никогда не умела обращаться с собаками. Мама говорила, что они грязные и кусаются и она ни за что не потерпит собаку в доме, поэтому Чармейн побаивалась всех собак без разбору. Но этот песик был такой маленький. Такой беленький и чистенький. И похоже, боялся Чармейн гораздо сильнее, чем Чармейн — его. Он по-прежнему весь дрожал.

— Да перестань ты трястись, — сказала Чармейн. — Я не сделаю тебе ничего плохого.

Потеряшка продолжал дрожать и жалобно глядеть на нее.

Чармейн вздохнула. Потом отломила большой кусок пирожка и протянула его Потеряшке.

— Держи, — сказала она. — Это тебе за то, что ты не слизняк.

Потеряшка повел в сторону куска блестящим черным носом. Он посмотрел на Чармейн снизу вверх, чтобы убедиться, что она не шутит, а потом очень вежливо и деликатно взял кусок пирожка в рот и съел его. Потом песик опять посмотрел на Чармейн — попросил добавки. Чармейн не ожидала, что он окажется таким вежливым. Она отломила еще кусочек. И еще. В конце концов они поделили пирожок пополам.

— Все, — сказала Чармейн, отряхивая крошки с юбки. — Постараемся растянуть эту сумку надолго: похоже, больше еды в этом доме нет. Покажи мне, Потеряшка, что делать дальше.

Потеряшка тут же засеменил к задней двери и остановился там, виляя тоненьким хвостиком и тихонько, полушепотом, поскуливая. Чармейн открыла дверь — это оказалось так же трудно, как и в прошлые два раза, — и вслед за Потеряшкой вышла во дворик, решив, будто Потеряшка намекает ей, что пора накачать воды для мытья посуды. Но Потеряшка просеменил мимо водокачки к чахлой яблоньке в углу, задрал там коротенькую лапку и пустил струйку на ствол.

— Понятно, — сказала Чармейн. — Но ведь это ты должен делать, а не я. И вообще, Потеряшка, дереву это вредно.

Потеряшка покосился на нее и забегал по дворику туда-сюда, ко всему принюхиваясь и задирая лапку на пучки травы. Чармейн видела, что он чувствует себя в этом дворике как дома. Если подумать, она тоже. Здесь было тепло и спокойно — как будто дедушка Вильям наложил на дворик охранительные заклятья. Она остановилась у водокачки и заглянула через забор — на поднимавшиеся уступами горы. С вершин долетали легкие порывы ветра, они приносили с собой аромат снега и весенних цветов, и Чармейн почему-то сразу вспомнила эльфов. Она подумала, что эльфы, наверное, забрали дедушку Вильяма именно туда, в горы.

И лучше бы они поскорее его вернули, подумала она. Еще день — и я тут с ума сойду!

В углу, у стены дома, была будка. Чармейн подошла посмотреть, что это такое, бормоча про себя: «Наверно, там лопаты, цветочные горшки и все такое прочее». Но когда она сумела распахнуть неподатливую дверцу, оказалось, что внутри стоит большой медный котел с катком для белья и топкой внизу. Чармейн все внимательно рассмотрела — как рассматривают странный музейный экспонат — и наконец вспомнила, что дома в саду тоже есть похожий сарайчик. Его содержимое казалось ей таким же загадочным, как внутренность этой будки, потому что заглядывать в сарайчик ей запрещали, но она знала, что раз в неделю приходит краснорукая, багроволицая прачка и устраивает там жар и пар, после чего оттуда появляется чистое белье.

Ага. Прачечная, подумала она. Наверно, надо положить все эти мешки с бельем в бак и вскипятить их. Но как? Кажется, у меня была слишком уж беззаботная жизнь…

— И это хорошо, — сказала она вслух, вспомнив красные руки и багровое лицо прачки.

Но посуду здесь не помоешь, подумала она. И ванну не примешь. Мне что, кипятиться самой в этом баке? И где мне спать, скажите на милость?

Оставив дверь открытой для Потеряшки, Чармейн вернулась в дом, прошагала мимо раковины, мешков с бельем, стола с чайниками и груды собственной одежды на полу и рывком открыла дверь в дальней стене. За ней снова была заплесневелая гостиная.

— Безнадежно! — воскликнула Чармейн. — Где спальни? Где ванная?!

В воздухе послышался усталый голос дедушки Вильяма:

— Если вам нужны спальни и ванная, душенька, поверните налево сразу после того, как откроете дверь из кухни. Прошу вас, извините меня, если найдете, что там недостаточно чисто.

Чармейн обернулась и посмотрела в кухню через открытую дверь.

— Правда? — удивилась она. — Сейчас проверим.

Она попятилась назад в кухню и закрыла дверь перед собой. Потом снова с трудом открыла — она уже привыкла, что всегда приходится напрягаться, — и резко повернула налево, к косяку, не успев подумать, что ничего не выйдет.

Она очутилась в коридоре с открытым окном в дальнем конце. Ветер, влетавший в окно, нес с собой сильный горный аромат снега и цветов. Чармейн мельком увидела покатый зеленый склон и голубые дали, но, не теряя времени, уперлась плечом в ближайшую дверь и нажала ручку.

Дверь открылась без труда, как будто ею часто пользовались. Чармейн едва не упала — и тут ее охватило благоухание, от которого она мгновенно забыла ароматы за окном. Она застыла, задрав нос, и восторженно принюхалась. Это был восхитительный, чуть затхлый запах старых книг. Да их тут сотни, поняла Чармейн, оглядев комнату. Книги стояли на полках по всем четырем стенам, высились стопками на полу, громоздились на столе — по большей части старые, в кожаных переплетах, хотя на полу виднелись и книги поновее в ярких обложках. Судя по всему, это был кабинет дедушки Вильяма.

— О-ой… — сказала Чармейн.

Не обращая внимания на вид из окна — оно выходило в сад с гортензиями, — Чармейн бросилась разглядывать книги, лежавшие на столе. Это были большие, толстые, благоуханные книги, переплеты у некоторых застегивались на металлические застежки, как будто их было опасно открывать. Чармейн уже схватила ближайшую книгу, но тут заметила на столе лист плотной бумаги, исписанный нетвердым почерком.

«Моя дорогая Чармейн», — прочитала она и уселась в мягкое кресло за столом, чтобы прочитать остальное.

Моя дорогая Чармейн!

Благодарю вас за то, что Вы так любезно согласились вести хозяйство в мое отсутствие. Эльфы сообщили мне, что я должен буду пробыть у них примерно две недели. (Вот уж спасибо так спасибо, подумала Чармейн.) А возможно, и месяц, если возникнут осложнения. (Ой.) Прошу Вас, простите меня за беспорядок, который Вы обнаружите. Некоторое время я был не вполне дееспособен. Однако я уверен, что Вы находчивая юная барышня и быстро здесь освоитесь. На случай возможных трудностей я оставил Вам устные указания там, где это показалось мне необходимым. Задайте вопрос, и Вы непременно получите ответ. Более сложные указания Вы найдете в чемодане. Прошу Вас, будьте ласковы с Потеряшкой, поскольку он пробыл у меня еще совсем недолго и не привык к дому, и, пожалуйста, берите любые книги в этом кабинете, кроме тех, которые уже лежат на столе, поскольку для Вас они пока еще слишком сложны и опасны. (Пф! Подумаешь!) Желаю Вам приятно провести здесь время и надеюсь, что довольно скоро смогу поблагодарить Вас лично.

С глубокой симпатией,

Ваш двоюродный прапрадедушка

(по побочной линии)

Вильям Норланд

— Конечно, по побочной линии, — вслух произнесла Чармейн. — Получается, что он двоюродный дедушка тетушки Семпронии, а она замужем за дядей Недом, который папин дядя, только он уже умер. Жалко. Я думала, вдруг мне передались его колдовские способности. — И она вежливо сказала в пространство: — Большое спасибо, дедушка Вильям.

Ответа не последовало. Ладно, подумала Чармейн, и не надо. Это же был не вопрос. И она принялась изучать книги на столе.

Толстая книга, которую она схватила первой, называлась «Книга пустоты и отсутствия». Ничего удивительного, что, когда Чармейн открыла ее, страницы оказались пустыми. Но при этом Чармейн ощущала, как каждая пустая страница словно бы мурлычет и выгибается под пальцами от скрытой магии. Чармейн поскорее положила ее на место и взяла другую, под названием «Уолл. Руководство по астромантии». Эта книга тоже не оправдала надежд, поскольку в ней в основном содержались графики из черных пунктирных линий и россыпей красных квадратиков, которые выбивались за черные линии и складывались в различные узоры, а читать было почти нечего. И все равно Чармейн смотрела на них дольше, чем ожидала. Наверное, графики были гипнотические. В конце концов Чармейн все-таки отложила книгу — не без усилия — и обратилась к «Плодотворному чародейству высшей ступени», которое ей и вовсе не понравилось. Оно было напечатано убористым шрифтом и состояло из длинных абзацев, начинавшихся почти всегда примерно так: «Если мы экстраполируем выводы из наших предыдущих работ, то получим возможность применить обобщенный подход к паратипической феноменологии…»

Нет, подумала Чармейн. Похоже, не получим.

Она отложила и эту книгу и взялась за тяжелый квадратный том на углу стола. Назывался он «Дас Цаубербух» и был написан на каком-то иностранном языке. Наверное, на ингарийском, рассудила Чармейн. Но самое интересное, что эта книга служила пресс-папье для целой стопки писем со всего мира. Чармейн долго и с неуместным любопытством изучала их и все глубже и глубже проникалась уважением к дедушке Вильяму. Почти все письма были от других чародеев, которые просили у дедушки Вильяма совета по всяким волшебным тонкостям, — очевидно, считали его большим специалистом, — или поздравляли с последними магическими открытиями. Все до единого были написаны просто кошмарным почерком. Чармейн сдвинула брови, поджала губы и поднесла к свету самое кошмарное письмо.

Дорогой чародей Норланд! (Насколько Чармейн разобрала, письмо начиналось именно так.)

Ваш труд «Важнейшие заклинания» весьма помог мне в самых разных сферах (или аферах, засомневалась Чармейн) моей деятельности, однако мне бы хотелось привлечь Ваше внимание к своему небольшому открытию, которое относится к разделу об Ухе Мердока (Оке Мерлина? Зубе Гоблина? Сдаюсь!). Не могли бы мы встретиться и поговорить, когда я в следующий раз окажусь в Верхней Норландии?

С наилучшими пожеланиями (С наихудшими переживаниями? С наибольшими упованиями?! С ума сойти, ну и почерк!),

Чародей Хоул Пендрагон

— Кошмар! Как курица лапой! — произнесла вслух Чармейн и взялась за следующее письмо.

Дорогой В-м, прочитала Чармейн с растущим удивлением и благоговением,

Мы проделали уже больше половины Большой Работы, а проку никакого. Полагаемся на тебя. Всей Душой уповаем на то, что Эльфы, которых Мы послали к тебе, сумеют вернуть тебе Здоровье и вскоре Мы сможем снова пользоваться Неоценимыми Сокровищами твоих Советов и Наставлений. Желаем тебе Всех Благ.

Твой, полный Искренних Надежд

Адольфус Рекс

Адольф, король Верхней Норландии

Значит, эльфов прислал сам король! «Ну-ка, ну-ка», — бормотала Чармейн, перетасовывая последние письма. Все они были написаны разными каллиграфическими почерками — было видно, что писавшие очень старались. И все они гласили примерно одно и то же, только разными словами: «Чародей Норланд, я мечтаю стать вашим учеником. Вы меня возьмете?» Некоторые предлагали дедушке Вильяму деньги. Один писал, что отдаст дедушке Вильяму волшебный перстень с бриллиантом, а другой… то есть другая, это была девушка, и она жалостным тоном умоляла: «Сама я не очень красивая, но сестра у меня хорошенькая, и она обещала выйти за вас, если вы согласитесь меня учить».

Чармейн поморщилась и остаток писем проглядела мельком. Очень уж они напоминали ей ее собственное письмо к королю. И толку от него столько же, подумала она. Ей было ясно, что любой прославленный чародей сразу ответит на подобные послания «нет». Она засунула письма обратно под «Дас Цаубербух» и посмотрела на остальные книги на столе. На дальнем его краю был целый ряд больших толстых книг под общим названием «Рес Магика», и Чармейн решила, что заглянет в них когда-нибудь потом. Она наугад выбрала еще две книги; одна называлась «Путь миссис Пентстеммон. Вехи истины», и Чармейн решила, что она слишком нравоучительная. Другая, у которой Чармейн отщелкнула большим пальцем металлическую застежку и открыла титульный лист, именовалась «Книга Палимпсеста». Перевернув несколько страниц, Чармейн обнаружила, что на каждой из них описывались какие-нибудь чары — просто и понятно, с заголовком, где объяснялось, что эти чары делают, а ниже следовал список ингредиентов и пронумерованные по порядку указания, как их приготовить.

— Вот это я понимаю! — воскликнула Чармейн и уселась читать.

Долгое время спустя, когда Чармейн пыталась решить, что ей полезнее узнать — «Как отличить друга от врага» или «Как расширить сознание», а может быть, «Как научиться летать», — внезапно выяснилось, что ей срочно необходимо в туалет. Подобное частенько бывало с ней, когда она зачитывалась. Она вскочила, сжав коленки, и тут поняла, что именно туалет она пока что не нашла.

— Ой, а где здесь туалет? — закричала она.

Тут же, развеяв все опасения, из воздуха раздался ласковый дребезжащий голос дедушки Вильяма:

— В коридоре поверните налево, душенька, и первая дверь направо и будет ванная и туалет.

— Спасибо! — выдохнула Чармейн и бросилась бежать.

Глава 3

в которой Чармейн путает чары

Ванная развеяла опасения Чармейн не хуже ласкового голоса дедушки Вильяма. Там был потертый пол из зеленого камня и окошко, на котором трепетала занавеска из зеленого тюля. А еще там были все удобства, к которым Чармейн привыкла дома. А дома все только самое лучшее, подумала она. Более того, там были одновременно и краны, и ватерклозет. Правда, на вид ванна и краны были странные, какие-то раздутые, как будто тот, кто их устанавливал, не очень хорошо понимал, зачем они нужны; но когда Чармейн пустила из кранов воду, то удостоверилась, что оттуда, как положено, течет горячая и холодная вода, а на сушилке под зеркалом нашлись подогретые полотенца.

Может, вывалить белье из одного из мешков прямо в ванну, размышляла Чармейн. Только как потом отжимать?

Напротив ванной вдоль коридора тянулся ряд дверей, теряясь в сумрачной дали. Чармейн подошла к ближайшей и толкнула ее, решив, что она ведет в гостиную. Однако вместо гостиной за дверью оказалась спаленка — судя по беспорядку, принадлежавшая дедушке Вильяму. С неприбранной постели съехали на пол белые простыни, прикрывавшие несколько разбросанных по ковру полосатых пижам. Из полуоткрытых ящиков комодов свисали сорочки, а также носки и что-то похожее на длинные кальсоны, а в открытом платяном шкафу хранилась какая-то форма, пропахшая сыростью. Под окном стояли еще два мешка, набитых грязным бельем.

Чармейн громко застонала.

— Ну да, он же так долго болел, — произнесла она, стараясь пробудить в себе сострадание. — Силы небесные, что же мне со всем этим делать?!

Постель зашевелилась.

Чармейн подпрыгнула и развернулась к ней лицом. Шевелился Потеряшка, который уютно устроился в груде белья и выкусывал блоху. Когда он увидел, что Чармейн на него смотрит, то завилял тоненьким хвостиком, улегся на пузико, прижал потрепанные ушки и умоляюще заскулил.

— Тебе сюда нельзя, да? — спросила Чармейн. — Ну и ладно. Я же вижу, что тебе тут удобно, и ни за какие коврижки не лягу в эту кровать сама!

Она решительно вышла из спальни и открыла следующую дверь. К ее облегчению, за дверью оказалась еще одна спальня, совсем такая же, как у дедушки Вильяма, только чистенько прибранная. Постель была аккуратно застелена свежим бельем, шкаф закрыт, а когда Чармейн заглянула в комод, то обнаружила, что ящики пусты. Чармейн одобрительно кивнула спальне и открыла следующую дверь по коридору. Там была еще одна чистенькая спальня, а за ней — следующая, и все совершенно одинаковые.

Закину-ка я, пожалуй, вещи в свою комнату, решила Чармейн, а то потом никогда не пойму, которая из них моя.

Она вернулась в коридор и обнаружила, что Потеряшка слез с кровати и скребется передними лапками под дверью в ванную.

— Туда не ходи, — предупредила его Чармейн. — Там тебе делать нечего.

Однако дверь почему-то открылась сама, без участия Чармейн. За ней была кухня. Потеряшка весело просеменил внутрь, а Чармейн снова застонала. Беспорядок никуда не делся. В кухне были и грязная посуда, и мешки с бельем, к которым теперь добавился еще и чайник, лежавший на боку в луже заварки, одежда Чармейн, грудой сваленная у стола, и большой кусок зеленого мыла в очаге.

— А я уже совсем забыла… — проговорила Чармейн.

Потеряшка оперся обеими передними лапками на нижнюю перекладину стула и с умоляющим видом выпрямился во весь свой крошечный рост.

— Опять проголодался, — определила Чармейн. — Я тоже.

Она села на стул, а Потеряшка — ей на левую ногу, и они поделили еще один пирожок. Потом они поделили фруктово-песочную корзиночку, две пышки, шесть шоколадных печений и ватрушку с заварным кремом. После этого Потеряшка довольно-таки тяжело протопал к внутренней двери, которая открылась, стоило ему поскрестись у порога. Чармейн собрала одежду в охапку и последовала за ним, намереваясь отнести свои вещи в первую пустую спальню.

Но тут все немного не заладилось. Чармейн толкнула дверь локтем и, понятно, повернула направо, чтобы попасть в коридор со спальнями. Она очутилась в полной темноте. И тут же натолкнулась на другую дверь, с громким звоном ударившись локтем о ручку.

— Уй! — сказала Чармейн, нашарила ручку и открыла дверь.

Дверь плавно и торжественно отворилась внутрь. Чармейн вошла в большую комнату, в которую лился яркий свет через полукруглые окна во всех четырех стенах, и вдохнула сырой, затхлый, кожаный запах комнаты, куда давно никто не заходил. Похоже, запах исходил от дряхлых кожаных сидений на резных креслах, расставленных вокруг большого резного стола, который занимал большую часть комнаты. Перед каждым креслом на столе лежал кожаный коврик, а на каждом коврике — ветхий листок промокательной бумаги, за исключением самого большого кресла на дальнем конце стола, на спинке кресла был вырезан герб Верхней Норландии. Перед ним на столе вместо коврика лежал короткий толстый жезл. Все это — и кресла, и столы, и коврики — было покрыто пылью, а в углах возле оконных рам висели фестоны паутины.

Чармейн ошарашенно огляделась.

— Это что, такая столовая? — спросила она. — А как отсюда попасть в спальню?

На этот раз голос дедушки Вильяма прозвучал совсем тихо, словно издалека.

— Вы добрались до конференц-зала, — сказал он. — Если вы здесь, значит, вы несколько заблудились, поэтому слушайте внимательно, душенька. Один раз повернитесь по часовой стрелке. Затем, продолжая поворачиваться по часовой стрелке, откройте дверь, непременно левой рукой. Выйдите и подождите, пока дверь за вами закроется. Затем сделайте два больших шага влево. Тогда вы снова окажетесь подле ванной.

От души надеюсь, что так оно и будет, думала Чармейн, старательно выполняя указания.

Все прошло гладко, не считая момента, когда дверь закрылась и стало совершенно темно, а Чармейн обнаружила, что смотрит в совсем незнакомый каменный коридор. По коридору брел согбенный старичок и катил перед собой столик на колесах, нагруженный серебряным чайником, от которого шел пар, всяческими горшочками и соусниками, кастрюлями на спиртовках и грудой оладий. Чармейн поморгала, решила, что, если старичка окликнуть, ничего хорошего из этого не выйдет — ни для нее, ни для него, — и сделала два шага влево. И вздохнула с облегчением, снова оказавшись у двери в ванную, откуда было видно, как Потеряшка ерзает на кровати дедушки Вильяма, устраиваясь поудобнее.

— Уф! — сказала Чармейн, пошла в ближайшую пустую спальню и сгрузила охапку одежды на комод.

После этого она прошла по коридору к открытому окну в торце — и несколько минут смотрела в него на залитый солнцем зеленый склон и дышала свежим прохладным воздухом. Вылезти из этого окна проще простого, подумала она. И влезть. Но на самом деле она не любовалась зеленой травкой и не дышала воздухом. На самом деле мысли ее были поглощены той восхитительной колдовской книгой, которую она оставила открытой на столе дедушки Вильяма. Никогда в жизни Чармейн не подпускали так близко к волшебству. Соблазн был слишком велик. Открою ее наугад и сотворю первые попавшиеся чары, решила она. Одни-единственные, и все.

В кабинете «Книга Палимпсеста» по непонятной причине была теперь открыта на чарах «Как найти себе прекрасного принца». Чармейн помотала головой и закрыла книгу.

— Кому он нужен, этот принц? — сказала она. И снова открыла книгу, проследив, чтобы ей попалась другая страница. На ней был заголовок «Как научиться летать». — Отлично! — воскликнула Чармейн. — Вот это уже по делу!

Она нацепила очки и изучила список ингредиентов.

Лист бумаги, перо (проще простого, вот они, тут, на столе), одно яйцо (кухня?), два цветочных лепестка — голубой и розовый, — шесть капель воды (ванная), один рыжий волос, один белый волос и две перламутровые пуговицы.

— Пара пустяков, — заявила Чармейн.

Она сняла очки и помчалась собирать ингредиенты. Сначала она поспешила в кухню — чтобы попасть туда, пришлось открыть дверь ванной и повернуться налево, и Чармейн пришла в полный восторг, когда обнаружила, что сделала все правильно, — и спросила в пустоту:

— Где тут яйца?

Ласковый голос дедушки Вильяма ответил:

— Яйца в кладовой в глиняной миске, душенька. Кажется, это за мешками с бельем. Прошу вас, извините меня за такой беспорядок.

Чармейн отправилась в кладовку и перегнулась через мешки с бельем — и действительно нашла там старое блюдо с полудюжиной бежевых яиц. Одно из них она осторожно отнесла в кабинет. Поскольку очки болтались на цепочке, Чармейн не заметила, что теперь «Книга Палимпсеста» была открыта на разделе «Как найти потерянное сокровище». Чармейн бросилась к окну, под которым очень кстати рос куст гортензии — наполовину розовый, наполовину голубой. Сорвав лепестки, Чармейн положила их рядом с яйцом и метнулась в ванную, где собрала шесть капель воды в стакан для полоскания рта. По пути обратно она перебежала через коридор в спальню дедушки Вильяма, где на одеяле, похожий издали на большую белую меренгу, свернулся Потеряшка.

— Прошу прощения, — сказала Чармейн и запустила пальцы в его взъерошенную белую спину.

Оттуда она извлекла изрядное количество белых волосков, один из которых положила рядом с лепестками и добавила туда рыжий волосок с собственной головы. Что же касается перламутровых пуговиц, их она попросту оторвала с блузки.

— Отлично, — сказала она и торопливо нацепила очки, чтобы прочитать указания.

Теперь «Книга Палимпсеста» была открыта на разделе «Как защититься от покушений», но Чармейн так разволновалась, что ничего не заметила. Она прочитала только инструкции, состоявшие из пяти пунктов. Пункт первый гласил: «Положить все ингредиенты, кроме пера и бумаги, в подходящую емкость».

После того как Чармейн сняла очки, внимательно оглядела комнату и не нашла никакой емкости, ни подходящей, ни неподходящей, ей пришлось снова покинуть кабинет. Пока ее не было, «Книга Палимпсеста» лениво и коварно перевернула еще парочку страниц. Когда Чармейн вернулась с сахарницей с прилипшими остатками сахара на дне — остальной сахар она вывалила на почти что чистую тарелку, — «Книга» была открыта на разделе «Как усилить свой магический потенциал».

Чармейн ничего не заметила. Она поставила сахарницу на стол и бросила в нее яйцо, два лепестка, два волоска и две свои пуговицы, а сверху осторожно накапала воды. Потом она нацепила очки и наклонилась над книгой, чтобы разобраться, что делать дальше. К этому времени «Книга Палимпсеста» уже рассказывала, «Как стать невидимкой», но Чармейн глядела только на рецепт и этого не увидела.

Пункт второй предписывал: «Смешать все ингредиенты, пользуясь исключительно пером».

Размешать яйцо пером не так-то просто, но Чармейн справилась с поставленной задачей, хотя сначала ей пришлось долго-долго тыкать в яйцо заточенным концом, пока скорлупа не раскололась на мелкие кусочки, потом размешивать его с такой силой, что волосы растрепались и рыжими прядями свесились на лицо, и, наконец, когда стало ясно, что однородной смеси не получится, взболтать ее обратным концом пера. Когда Чармейн наконец выпрямилась, отдуваясь, и липкими пальцами отбросила волосы, «Книга» украдкой перевернула еще одну страницу. Теперь она подсказывала, «Как разжечь огонь», но Чармейн была поглощена тем, что старалась не замазать яйцом очки. Она надела их и изучила Пункт третий. Пункт третий этого заклинания гласил: «Трижды пропеть «Гегемония гауда»».

— Гегемония гауда, — прилежно пропела Чармейн над сахарницей.

Ей показалось — хотя она не была уверена, — будто при последнем повторении кусочки скорлупы вокруг пуговиц немного заколыхались. Вроде бы действует, в восторге подумала она. Потом поправила очки на носу и прочитала Пункт четвертый. К этому времени она читала Пункт четвертый чар под названием «Как подчинять предметы своей воле».

«Взять перо, — говорилось в книге, — подготовленной смесью написать на бумаге слово «ЫЛФ» и начертить вокруг него пятиугольник. Ни в коем случае не касаться бумаги руками».

Чармейн взяла намокшее липкое перо, украшенное кусочками скорлупы и обрывком розового лепестка, и сделала все, что могла. Писать смесью было нелегко, к тому же никак не удавалось удержать бумагу на месте. Бумага скользила, бумага елозила, а Чармейн макала перо в смесь и процарапывала буквы, и слово «ЫЛФ» получилось клейкое и еле различимое и корявое и было похоже на «МУХ», потому что рыжий волосок из сахарницы зацепился за кончик пера и окружил буквы затейливыми росчерками. Что до пятиугольника, когда Чармейн пыталась его начертить, бумага съехала в сторону, поэтому самое большее, что можно было о нем сказать, — да, в нем было пять углов. Заканчивалась линия страшноватой желтковой кляксой с торчащим из нее собачьим волоском.

Чармейн перевела дух, приклеила выбившиеся пряди к голове рукой, которая стала уже совсем липкой, и прочитала последний Пункт — пятый. Это был Пункт пятый чар «Как добиться исполнения желаний», но Чармейн ужасно устала и ничего не заметила. Там значилось: «Положить перо обратно в емкость, трижды хлопнуть в ладоши и произнести: «Так-с»».

— Так-с! — произнесла Чармейн, трижды громко хлопнув в липкие ладоши.

Что-то у нее определенно получилось. Бумага, сахарница и перо растворились в воздухе, тихо и бесследно. То же самое произошло и почти со всеми липкими потеками на столе дедушки Вильяма. «Книга Палимпсеста» закрылась с резким хлопком. Чармейн попятилась, отряхивая с ладоней ошметки, — она выбилась из сил и была порядком обескуражена.

— Значит, я теперь умею летать, — проговорила она. — Ну-ка, где можно попробовать?

Ответ был очевиден. Чармейн вышла из кабинета и направилась к концу коридора, где поджидало ее открытое окно, выходившее на покатый зеленый склон. Подоконник был низкий и широкий — как будто специально созданный, чтобы через него перелезать. В считанные секунды Чармейн оказалась за окном на вечернем солнце и вдохнула холодный чистый горный воздух.

Она очутилась высоко в горах, и большая часть Верхней Норландии простиралась далеко внизу, уже подернутая вечерней синевой. Напротив, залитые оранжевым закатным светом и обманчиво близкие, высились снежные вершины, отделявшие родную страну Чармейн от Дальнии, Монтальбино и прочей заграницы. Позади тоже были горы — над ними грозно собирались темные серые и багровые тучи. Там скоро прольется дождь — в Верхней Норландии частенько шел дождь, — но пока было тепло и тихо. На соседнем лугу, под какой-то скалой, паслись овцы, а где-то неподалеку раздавалось мычание стада коров и звяканье колокольчиков. Поглядев туда, Чармейн даже немного испугалась: коровы расположились чуть выше по склону, а дом дедушки Вильяма вместе с окном, из которого она только что вылезла, бесследно исчез.

Чармейн решила не переживать по этому поводу. Ей еще никогда не доводилось бывать так высоко в горах, и от этой красоты у нее закружилась голова. Трава под ногами была зеленее любого городского газона. Она источала аромат свежести. Чармейн присмотрелась и обнаружила, что аромат исходит от сотен, тысяч крошечных изящных цветов, которые прятались в траве у самой земли.

— Ух, везет же вам, дедушка Вильям! — воскликнула Чармейн. — Прямо рядом с кабинетом!

Некоторое время она блаженно гуляла по лугу, обходя деловито жужжавших пчел, и собирала себе букет — по одному цветку каждого вида. Она сорвала крошечный алый тюльпан, потом белый, потом цветок, похожий на золотую звездочку, миниатюрный махровый мак, лимонный лютик, фиолетовый флокс, оранжевую орхидею и по одному цветку из густых зарослей — розовых, белых и желтых. Но больше всего ее восхитили голубые колокольчики — такие пронзительно-голубые, что она и представить себе не могла подобной голубизны. Чармейн подумала, что это горечавки, и собрала не один цветок, а несколько. Очень уж они были маленькие, изысканные, голубые. При этом Чармейн понемногу уходила по склону вниз, туда, где виднелся какой-то обрыв. Она решила спрыгнуть с него и проверить, научили ли ее чары летать.

Она добрела до обрыва как раз тогда, когда цветы перестали помещаться в руках. На каменистом краю росли еще шесть разновидностей, однако их пришлось оставить. Но тут Чармейн забыла о цветах — и стала смотреть.

Обрыв был высотой в полгоры. Далеко-далеко внизу, у дороги, которая отсюда казалась ниточкой, виднелся дом дедушки Вильяма — крошечная серая коробочка, окруженная пятнышком сада. Были там и другие домики, так же далеко, разбросанные вдоль дороги, и в них зажигались малюсенькие оранжевые искорки окон. Все это было в такой дальней дали, что у Чармейн пересохло во рту и слегка задрожали коленки.

— Отложу-ка я пока упражнения по летанию, — проговорила она. А подавленный внутренний голос уточнил: как же мне теперь отсюда слезть?!

Сейчас мы об этом думать не будем, отрезал другой внутренний голос. А будем любоваться пейзажем.

Ведь сверху ей было видно почти всю Верхнюю Норландию! За домом дедушки Вильяма долина сужалась в зеленую седловину, сверкающую белыми водопадами там, где через перевал можно было попасть в Монтальбино. В противоположной стороне, за выступом горы, на которой сейчас стояла Чармейн, ниточка дороги сливалась с более извилистой ниточкой реки, и они петляли среди крыш, башен и бастионов Норланда. Там тоже загорались огоньки, но Чармейн еще различала матовый блеск прославленной золотой кровли Королевской резиденции, трепещущий над ней флаг — и даже, кажется, родительский дом позади. Все это было не так уж далеко. Чармейн даже удивилась, когда увидела, что дом дедушки Вильяма на самом деле стоит у самой окраины города.

За городом долина простиралась до самого горизонта. Там было светлее — туда не дотягивались тени гор, — и долина растворялась в сумерках, пронизанных оранжевыми точечками огней. Чармейн видела продолговатые, горделивые очертания Кастель-Жуа, где жил кронпринц, и какого-то другого замка, о котором она и не слышала. Он был высокий и темный, и из угловой башни у него валил дым. Дальше начинались еще более голубые дали, полные ферм, деревень и фабрик, составлявших сердце страны. За всем этим Чармейн различила даже море — туманное, бледное.

Получается, страна у нас совсем небольшая, подумала она.

Однако додумать эту мысль ей помешало громкое жужжание, донесшееся из охапки цветов, которую она держала. Чармейн поднесла охапку к лицу, чтобы посмотреть, что это жужжит. Здесь, на склоне, солнце сияло по-прежнему ярко — и при этом ярком свете Чармейн разглядела, что одна из ее голубеньких горечавок шевелится, дрожит и жужжит. Наверное, Чармейн случайно сорвала цветок с пчелой внутри. Чармейн опустила букет и встряхнула его. На траву к ее ногам вывалилось что-то лиловое и шевелящееся. Оно было не похоже на пчелу и не улетело, как улетела бы пчела, а сидело на траве и жужжало. Жужжало и росло. Чармейн испуганно отступила на шаг по краю обрыва. Существо стало уже больше Потеряшки и продолжало расти.

Мне это не нравится, подумала Чармейн. Что это такое?!

Не успела она двинуться с места и даже подумать еще что-нибудь, как существо рывком выросло в два человеческих роста. Оно было темно-лиловое и похоже на человека, но не человек. На спине у него крепились прозрачные лиловые крылышки, которые трепетали так быстро, что их было не разглядеть, а лицо у него… Чармейн была вынуждена отвести взгляд. Это было лицо насекомого, со всякими жвалами, хваталками, усиками, антеннами и вытаращенными глазами, в каждом из которых было не меньше шестнадцати маленьких глазок.

— Ой, мамочки! — прошептала Чармейн. — Да это же лаббок!

— Да, я и есть лаббок, — объявило существо. — Я лаббок, я хозяин здешних мест.

О лаббоках Чармейн слышала. В школе рассказывали про них всякие истории — и все как одна неприятные. Если встретишь лаббока, говорили все, остается только одно — вести себя очень вежливо и уповать на то, что удастся унести ноги, пока тебя не ужалили и не съели.

— Извините, пожалуйста, — произнесла Чармейн. — Я не знала, что это ваш луг, иначе, конечно, не пошла бы сюда.

— Здесь все мое, куда ни шагни, — прорычал лаббок. — Все земли, которые ты видишь, мои.

— Что? Вся Верхняя Норландия? — удивилась Чармейн. — Глупости!

— Я никогда не говорю глупостей, — сказало существо. — Все мое. Ты моя. — Крылья зашевелились еще быстрее, и существо двинулось на нее — вместо ступней у него были какие-то жилистые наросты, ужасно неестественные. — Уже очень скоро я приду и заявлю права на свое имущество. Прежде всего я заявляю права на тебя. — Лаббок с жужжанием шагнул к Чармейн. Протянул к ней руки. И длинное жало, которое выдвинулось из нижней части его лица. Чармейн завизжала, отскочила — и упала с края обрыва, рассыпав цветы.

Глава 4

где говорится о Ролло, Питере и загадочных переменах с Потеряшкой

Чармейн услышала, как лаббок испустил скрипучий вопль досады, но еле различила его, так громко свистел в ушах ветер. Она видела, как мелькает мимо отвесная скальная стена. Чармейн кричала и кричала.

— Ылф! ЫЛФ! — голосила она. — Ой, мамочки! Ылф! Я же только что сотворила летательные чары! Почему они не действуют?!

Чары, однако же, действовали. Чармейн это поняла, когда камни перед ней перестали мчаться вверх и начали сначала скользить, потом плестись, потом красться. На миг она зависла в воздухе — как раз над гигантскими острыми камнями в ущелье под обрывом.

Может, я уже умерла, подумала она.

Потом она сказала: «Какая чушь!» — и, бешено брыкаясь и размахивая руками, сумела в конце концов перевернуться. И увидела дом дедушки Вильяма — по-прежнему далеко внизу в сумерках и примерно в четверти мили по земле.

— Парить очень приятно, — заметила Чармейн, — но как же мне двигаться?

Тут она вспомнила, что у лаббока есть крылья, а значит, он, вероятно, сейчас летит с обрыва за ней. После этого она уже не стала задаваться вопросом, как ей двигаться. Она сама не заметила, как сильно оттолкнулась ногами и спланировала к дому дедушки Вильяма. Ей удалось проскочить над крышей и садом, но там чары ослабли. Чармейн едва успела дернуться в сторону, чтобы оказаться над аккуратной булыжной дорожкой, и со стуком села на нее, дрожа с головы до ног.

Спаслась, подумала Чармейн. Почему-то у нее не было никаких сомнений, что во владениях дедушки Вильяма ей ничего не грозит. Она это чувствовала.

Передохнув немного, Чармейн сказала:

— Уф! Ну и денек! А я ведь ничего не прошу, кроме хорошей книжки, и пусть дадут почитать спокойно!.. А все эта тетушка Семпрония — просто зла не хватает!

Кусты у нее за спиной зашуршали. Чармейн отпрянула в сторону и едва не завизжала в очередной раз, потому что гортензии раздвинулись и на дорожку выпрыгнул маленький синий человечек.

— Ты, что ли, тут заправляешь? — спросил этот синий коротышка резким писклявым голосом.

Даже в сумерках человечек был несомненно синим, а не темно-лиловым, и без крыльев. Лицо у него покрывали морщины — следствие склочного характера, — к тому же его почти целиком заслонял мощный нос, но это было именно человеческое лицо, а не голова насекомого. Чармейн перестала бояться.

— Вы кто? — спросила она.

— Кобольд, естественно, — отвечал человечек. — Верхняя Норландия — страна кобольдов. Я тут садовничаю.

— По ночам? — удивилась Чармейн.

— Мы, кобольды, днем не ходим, — сказал маленький синий человечек. — Я спрашиваю — ты тут заправляешь?

— Ну да, — сказала Чармейн. — Вроде того.

— Так я и думал, — удовлетворенно кивнул кобольд. — Видел, как Долговязые утащили колдуна. Ну чего, хочешь, состригу все эти гортензии, а?

— Зачем? — снова удивилась Чармейн.

— Меня хлебом не корми — дай что-нибудь состричь, — пояснил кобольд. — В садоводстве стрижка — самый смак.

Чармейн, которая никогда в жизни не задумывалась над вопросами садоводства, взвесила его слова.

— Нет, — сказала она. — Дедушка Вильям не стал бы их разводить, если бы они ему не нравились. Он скоро вернется и, наверное, расстроится, если увидит, что их состригли. Может быть, вы сделаете все, что положено делать каждую ночь, и посмотрите, что он скажет, когда вернется?

— Он-то, конечно, скажет «нет», — угрюмо отозвался кобольд. — Вечно он все удовольствие портит, колдун этот. Ну чего, по обычному тарифу или как?

— А какой ваш обычный тариф? — спросила Чармейн.

— Горшок золота и дюжина свежих яиц, — немедленно ответил кобольд.

К счастью, тут из воздуха послышался голос дедушки Вильяма:

— Я плачу Ролло пинту молока каждую ночь, душенька, ее доставляют по волшебству. Вам не нужно этим заниматься.

Кобольд с отвращением сплюнул на дорожку:

— А я что говорю? Все удовольствие испортил! И вообще, много я успею сделать, если ты будешь всю ночь тут на дорожке рассиживаться!

Чармейн надменно проронила:

— Я просто отдыхала. А теперь ухожу. — Она поднялась на ноги — все тело было подозрительно тяжелое, к тому же коленки подкашивались, — и зашаркала по дорожке к входной двери. Наверняка заперто, подумала она. Красиво же я буду выглядеть, если не смогу попасть в дом.

Дверь резко распахнулась, не успела она дойти до крыльца, и наружу нежданно-негаданно вырвался свет, а вместе со светом — крошечная попрыгучая фигурка Потеряшки, который тявкал, вилял хвостиком и весь извивался от восторга, что снова видит Чармейн. Чармейн была так рада, что вернулась домой и ее здесь ждут, что подхватила Потеряшку на руки и внесла внутрь, а песик крутился, вертелся и все норовил лизнуть ее в подбородок.

В доме выяснилось, что свет следует за ней везде по волшебству.

— Отлично, — вслух сказала Чармейн. — Не придется охотиться за свечками.

Мысли ее при этом метались в панике: я же не закрыла окно! Вдруг сюда пролез лаббок? Чармейн выпустила Потеряшку на кухонный пол и метнулась в дверь налево. В коридоре горел яркий свет, и она промчалась до самого конца и захлопнула окно. К несчастью, из-за света в доме казалось, что на лугу совсем темно, и, сколько Чармейн ни вглядывалась сквозь стекло, было непонятно, там лаббок или нет. Чармейн утешала себя мыслью, что когда она была на лугу, то окна не видела, но все равно дрожала с ног до головы.

Она все дрожала и дрожала и не могла остановиться. Она дрожала, пока шла обратно в кухню, и дрожала, когда делила с Потеряшкой пирог со свининой, — а потом стала дрожать пуще прежнего, потому что чайная лужа растеклась под стол и Потеряшка снизу стал весь мокрый и коричневый. Стоило Потеряшке подобраться поближе к Чармейн, как и на ней то там, то сям появлялись чайные пятна. В конце концов Чармейн сняла блузку — она все равно распахнулась на груди, потому что на ней не хватало пуговиц, — и вытерла ею чайную лужу. От этого Чармейн, конечно, задрожала еще сильнее. Она сходила за толстым шерстяным свитером, который положила ей миссис Бейкер, и закуталась в него, но дрожала по-прежнему. Надвигавшийся дождь наконец начался. Он хлестал в окно и барабанил в печной трубе, и Чармейн задрожала еще больше. Она решила, что это, наверное, от потрясения, но ей все равно было холодно.

— Ох! — воскликнула она. — Дедушка Вильям, как мне разжечь очаг?

— Мне представляется, чары на месте, — раздался в воздухе ласковый голос. — Бросьте в очаг что-нибудь горючее и скажите: «Огонь, гори!» — и все загорится.

Чармейн огляделась в поисках чего-нибудь горючего. На столе рядом с ней стояла сумка, но в ней еще оставался второй пирог со свининой и штрудель с яблоками, и вообще это была красивая сумка — миссис Бейкер расшила ее цветами. Конечно, в кабинете дедушки Вильяма нашлась бы бумага, но туда ведь надо было еще идти… В мешках у раковины было белье, но Чармейн ни капельки не сомневалась, что дедушка Вильям не одобрит, если его бельем затопят очаг. С другой стороны, была же ее собственная блузка — грязная, вся в заварке и без двух пуговиц, она валялась на полу у ног Чармейн.

— Все равно ее уже не отстираешь, — решила Чармейн. Она взяла мокрый коричневый ком и бросила в очаг. — Огонь, гори, — велела она.

В очаге вспыхнуло пламя. Первые две-три минуты огонь полыхал весело-превесело, о таком можно было только мечтать. Чармейн вздохнула от удовольствия. Но только она передвинула стул поближе к теплу, как огонь превратился в клубы шипящего пара. Потом среди клубов пара поднялась и запузырилась пена. Пузыри были большие и маленькие, они переливались всеми цветами радуги и все лезли и лезли из очага в трубу и в кухню. Они толкались в воздухе, оседали на всем подряд, летели Чармейн в лицо и лопались там с нежным чмоканьем — и все прибывали и прибывали. В считанные секунды в кухне забушевала кипящая и бурлящая паровая буря — Чармейн было от чего ахнуть.

— Я забыла про мыло! — пыхтя от внезапной банной жары, воскликнула Чармейн.

Потеряшка решил, что пузыри ополчились против него лично, и полез прятаться под стул Чармейн, бешено тявкая и рыча, когда пузыри лопались. У них это получалось на удивление громко.

— Да тише же! — сказала Чармейн. По лицу у нее струился пот, а волосы, рассыпавшиеся по плечам, промокли от пара. Она отмахнулась от стайки пузырей и добавила: — По-моему, пора раздеваться.

Кто-то постучался в заднюю дверь.

— А может быть, и не пора, — произнесла Чармейн.

Неизвестный гость снова постучал в дверь. Чармейн осталась сидеть на месте, от души надеясь, что это не лаббок. Но когда стук раздался в третий раз, она все-таки поднялась и двинулась сквозь пенные вихри поглядеть, кто это. Наверное, Ролло хочет укрыться от дождя, предположила она.

— Кто там? — закричала она через дверь. — Что вам нужно?

— Войти в дом! — прокричал в ответ голос снаружи. — Здесь льет как из ведра!

Кто бы там ни был, голос звучал молодо, а не грубо, как у Ролло, и не с жужжанием, как у лаббока. К тому же Чармейн слышала шум дождя даже сквозь шипение пара и неумолчное нежное чмоканье лопающихся пузырей. Впрочем, ее могли и обманывать.

— Впустите меня! — завопили снаружи. — Чародей меня ждет!

— Неправда! — крикнула Чармейн.

— Я написал ему письмо! — проорал гость. — Мама договорилась, что я приеду! Вы не имеете права держать меня на крыльце!

Засов на двери ходил ходуном. Чармейн успела только ухватиться за него обеими руками, чтобы удержать на месте, — но тут дверь все равно распахнулась, и в дом вошел мокрый юноша. Промок он до нитки. Его волосы, вероятно кудрявые, свисали на круглое детское лицо коричневыми сосульками, и с них капало на пол. Добротная куртка и практичные штаны были черные и блестящие от воды, и большой ранец за плечами тоже. В ботинках хлюпало при каждом шаге. Не успел юноша оказаться внутри, как от него повалил пар. Он стоял и смотрел на набегающие пузыри, на Потеряшку, который все тявкал из-под кресла, на Чармейн, которая вцепилась в свитер и глядела на него сквозь рыжие пряди, на горы грязной посуды, на уставленный чайниками стол. Потом взгляд его переместился на мешки с бельем, и это, похоже, его доконало. Он разинул рот и застыл на месте, глядя на все сразу и тихонько источая пар.

Секунду спустя Чармейн протянула руку и схватила юношу за подбородок, где росло несколько жестких волосков: юноша был старше, чем казался. Она подтолкнула подбородок вверх, и рот у гостя захлопнулся.

— Ты дверь не закроешь? — спросила она.

Юноша обернулся и увидел, что в кухню хлещет дождь.

— А, конечно, — сказал он. И навалился на дверь. — Что тут делается? — спросил он. — Ты тоже ученица чародея?

— Нет, — ответила Чармейн. — Я присматриваю за хозяйством, пока чародея нет. Понимаешь, он заболел, и эльфы забрали его лечить.

Юноша был явно расстроен:

— Он не предупредил, что я приду?

— Он меня ни о чем не успел предупредить, — отозвалась Чармейн. Ей вспомнилась кипа писем под «Дас Цаубербух». Наверное, одну из отчаянных просьб взять в ученики прислал этот юноша, но Потеряшка своим тявканьем не давал додумать эту мысль до конца. — Потеряшка, да замолчи ты! Как тебя зовут?

— Питер Регис, — ответил гость. — Моя мама — Монтальбинская Ведьма. Они с Вильямом Норландом близкие друзья, вот она и устроила, что я буду у него учиться. Песик, помолчи, пожалуйста. Я здесь по праву.

Он стянул мокрый ранец и бросил его на пол. Потеряшка повременил с гавканьем, чтобы совершить вылазку из-под кресла и понюхать ранец — вдруг он опасный. Питер взял стул и повесил на него мокрую куртку. Рубашка под ней была примерно такая же мокрая.

— А тебя? — спросил он, глядя на Чармейн сквозь завесу пузырей.

— Чармейн Бейкер, — сказала Чармейн и пояснила: — Мы называем чародея дедушкой Вильямом, но на самом деле он родственник тетушки Семпронии. Я живу в Норланде. А ты откуда? Почему ты стучался в заднюю дверь?

— Я пришел из Монтальбино пешком, — ответил Питер. — Если хочешь знать, я заблудился, когда хотел срезать напрямик с перевала. Я здесь уже бывал один раз, когда мама договаривалась с Вильямом Норландом, что он возьмет меня в ученики, но, наверное, плохо запомнил дорогу. Ты тут давно?

— С утра, — сказала Чармейн, несколько удивленная тем, что, оказывается, не пробыла у дедушки Вильяма и суток. Ей казалось, она торчит здесь уже несколько месяцев.

— А, ясно. — Питер посмотрел сквозь завесу пузырей на чайники, как будто прикидывал, сколько чашек чаю Чармейн успела выпить. — А по виду кажется — несколько месяцев.

— Когда я приехала, тут все так и было, — ледяным тоном отвечала Чармейн.

— Правда? И пузыри тоже? — поинтересовался Питер.

По-моему, этот мальчишка мне не нравится, подумала Чармейн.

— Нет, — сказала она. — Пузыри — это я. Я забыла, что бросила мыло в очаг.

— А, — сказал Питер. — А я подумал, что это какие-то чары не заладились, вот и решил, что ты тоже ученица. Ну, тогда надо просто подождать, когда мыло прогорит. У тебя не найдется чего-нибудь поесть? Умираю с голоду.

Чармейн с неохотой глянула на сумку на столе. И быстро отвела взгляд — ей было жалко делиться припасами.

— Нет, — ответила она. — Ничего нет.

— Чем же ты собираешься кормить собаку? — спросил Питер.

Чармейн посмотрела на Потеряшку, который опять спрятался под стул, чтобы облаять ранец Питера из укрытия.

— Ничем, он только что съел пирог со свининой, — сказала она. — И вообще он не мой. Он бездомный, и дедушка Вильям взял его к себе. Его зовут Потеряшка.

Потеряшка все лаял.

— Помолчи, Потеряшка, — сказал Питер, разогнал вертящиеся пузыри, приподнял мокрую куртку и полез под стул, где засел Потеряшка. Он умудрился вытащить песика и выпрямился, зажав его в охапке вниз головой. Потеряшка протестующе завизжал, замахал всеми четырьмя лапами и поджал облезлый хвостик. Питер отодвинул хвостик в сторону.

— Ты ущемляешь его достоинство! — сказала Чармейн. — Отпусти его!

— Это не он, — отозвался Питер. — Это она. И никакого достоинства у нее нет — правда, Потеряшка?

С этим Потеряшка явно не могла согласиться — она вывернулась из рук Питера и шлепнулась на стол. На пол упал очередной чайник, а сумка Чармейн покосилась набок. К крайнему смятению Чармейн, оттуда вывалились и пирог со свининой, и штрудель.

— Ой, замечательно! — воскликнул Питер и выхватил пирог со свининой из-под самого носа Потеряшки. — У тебя что, больше никакой еды нет? — спросил он и откусил большой кусок.

— Нет, — сказала Чармейн. — Это было на завтрак. — Она подняла упавший чайник. Вылившаяся оттуда заварка уже успела превратиться в коричневые пузыри, которые взмыли вверх и коричневой струйкой закрутились среди прочих. — Посмотри, что ты натворил.

— Подумаешь, тут и так беспорядок, — отмахнулся Питер. — Ты что, никогда не прибираешь? Отличный пирог. А второй с чем?

Чармейн поглядела на Потеряшку, которая сидела возле штруделя с одухотворенным видом.

— С яблоками. Если будешь его есть, тебе придется поделиться с Потеряшкой.

— Это такое правило? — спросил Питер, проглотив последний кусок пирога со свининой.

— Да, — ответила Чармейн. — Потеряшка его установил… установила и следит, чтобы оно выполнялось.

— Значит, она волшебная? — предположил Питер и взялся за штрудель.

Потеряшка снова принялась просительно поскуливать и забегала между чайников.

— Не знаю… — начала Чармейн. Потом она вспомнила, как ловко Потеряшка умеет ходить по всему дому и как быстро перед ней недавно распахнулась входная дверь. — Да, — сказала она. — Да, конечно. Очень-очень волшебная.

Питер медленно и неохотно отломил от штруделя кусочек. Облезлый хвостик Потеряшки завилял, глазенки следили за каждым движением Питера. Казалось, собачка прекрасно понимает, что Питер делает, хотя пузыри и ограничивали ей обзор.

— Ясно, — сказал Питер и протянул кусочек Потеряшке. Потеряшка деликатно взяла его в зубы, спрыгнула со стола на стул, а оттуда на пол и засеменила прочь, чтобы съесть добычу где-то за мешками с грязным бельем. — Как насчет чашки горячего чаю? — спросил Питер.

Чашка горячего чаю — об этом Чармейн мечтала с тех самых пор, как свалилась с обрыва. Она задрожала и поплотнее завернулась в свитер.

— Было бы кстати, — сказала она. — Вот сам и сделай, если знаешь как.

Питер отогнал пузыри в сторону и осмотрел чайники на столе.

— Кто-то же все это заваривал, — заметил он.

— Наверное, дедушка Вильям, — отозвалась Чармейн. — Не я.

— Следовательно, это возможно, — напирал Питер. — Не стой столбом с беспомощным видом, найди кастрюлю или что-нибудь в этом роде.

— Вот сам и ищи, — буркнула Чармейн.

Питер наградил ее презрительным взглядом, зашагал по кухне, отмахиваясь от пузырей, и наконец наткнулся на битком набитую раковину. Там он, естественно, сделал все те же открытия, что и Чармейн.

— Тут нет кранов! — поразился он. — А все кастрюли грязные. Где же он берет воду?

— В саду есть водокачка, — беспощадно ответствовала Чармейн.

Питер поглядел за пелену пузырей в окно, где по стеклам все еще струился дождь.

— Здесь что, нет ванной? — спросил он. И не успела Чармейн объяснить, как туда попасть, как он махнул рукой, пробрался через кухню ко второй двери и оказался в гостиной. Пузыри ринулись за ним, и он сердито отскочил обратно в кухню.

— Что за шуточки?! — изумился он. — Не может быть, чтобы у него было всего две комнаты!

Чармейн вздохнула, еще плотнее завернулась в свитер и отправилась показывать дорогу.

— Открой дверь еще раз и поверни налево, — объяснила она, после чего ей пришлось схватить Питера за рукав, потому что он повернул направо. — Нет. Так попадаешь в какое-то очень странное место. Налево — это сюда. Ты что, право и лево не различаешь?

— Нет, — признался Питер. — Никогда не умел. Обычно приходится обвязывать палец бечевкой.

Чармейн закатила глаза к потолку и подтолкнула Питера влево. Они оказались в коридоре, где стоял страшный шум, потому что в окно в торце хлестал дождь. Постепенно в коридоре посветлело, и Питер огляделся.

— Теперь поворачивай направо, — сказала Чармейн и пихнула его в нужном направлении. — Вот тебе дверь в ванную. Остальные — в спальни.

— Ух ты! — восхитился Питер. — Он искривил пространство! Скорей бы и мне научиться! Спасибо! — добавил он и ринулся в ванную. Чармейн на цыпочках двинулась в кабинет, а вслед ей неслись возгласы Питера: — Замечательно! Краны! Вода!

Чармейн юркнула в кабинет дедушки Вильяма и закрыла за собой дверь, а между тем затейливо выгнутая лампа на столе зажглась и стала разгораться. Когда Чармейн подошла к столу, там было светло почти как днем. Чармейн отпихнула «Дас Цаубербух» в сторону и схватила лежавшую под книгой кипу писем. Надо было проверить. Если Питер говорит правду, значит, одно из писем с просьбой поступить в ученики к дедушке Вильяму — от него. Поскольку раньше Чармейн просмотрела их по диагонали, она не запомнила, видела ли именно это письмо, а если именно этого письма там нет, значит, она имеет дело с самозванцем, возможно, еще с одним лаббоком. Это надо было уточнить.

Ага! Вот оно, в середине кипы. Чармейн нацепила очки и прочитала:

Уважаемый чародей Норланд!

Что касается моего поступления к Вам в ученики, удобно ли будет, если я прибуду к Вам в течение недели, а не осенью, как было условлено ранее? Моя мать вынуждена поехать в Ингарию и предпочитает устроить мое будущее до отъезда. Если Вы не уведомите меня об обратном, я прибуду к Вам тринадцатого числа сего месяца.

С надеждой, что это Вас устроит,

Искренне Ваш

Питер Регис

Выходит, тут все правильно, подумала Чармейн не то с облегчением, не то с досадой. Должно быть, когда она просматривала письма в первый раз, глаз выхватил только слова «в ученики» вверху страницы и «с надеждой» в низу, а эти слова были во всех письмах до единого. Похоже, дедушка Вильям поступил точно так же. А может, так плохо себя чувствовал, что не мог ответить. Так или иначе, теперь Чармейн придется иметь дело с Питером. Вот гадость! Хорошо хоть он не страшный, подумала она.

Тут ее отвлек донесшийся издалека взволнованный вопль Питера. Чармейн как попало запихала письма под «Дас Цаубербух», скинула с носа очки и метнулась в коридор.

Из ванной валил пар, смешанный с отбившимися от стаи пузырями. За завесой пара Чармейн еле различила, что на нее надвигается что-то огромное и белое.

— Что ты на… — начала Чармейн.

Больше она ничего не успела сказать, потому что огромное белое неизвестно что вывалило гигантский розовый язык и лизнуло ее в лицо. Кроме того, оно громогласно затрубило. Чармейн покачнулась назад. Это было как будто тебя лизнуло мокрое махровое полотенце и тепло поприветствовал слон. Чармейн прислонилась к стене и уставилась в гигантские умоляющие глазища неведомого создания.

— Знакомые глаза, — заметила она. — Что он с тобой сделал, Потеряшка?

Из ванной, запыхавшись, выскочил Питер.

— Не понимаю, где я ошибся, — пропыхтел он. — Вода из-под крана не такая горячая, чтобы заварить чай, и я решил подогреть ее Увеличительным Заклятьем.

— Вот что, немедленно верни все как было, — велела Чармейн. — Потеряшка стала размером со слона.

Питер мельком покосился на гигантскую Потеряшку.

— И не со слона, а всего лишь с ломовую лошадь. Зато трубы раскалились докрасна, — сказал он. — Что же мне делать?

— Ну знаешь! — воскликнула Чармейн.

Она осторожно отодвинула в сторону исполинскую Потеряшку и пошла в ванную. Сквозь пар было плохо видно, но она различила, что из всех четырех кранов и сливного бачка хлещет в раковину, ванну и ватерклозет кипящая вода, а трубы вдоль стен и вправду раскалились докрасна.

— Дедушка Вильям! — воскликнула она. — Как мне сделать, чтобы вода в ванной стала холодная?

Среди шипения и бульканья раздался ласковый голос дедушки Вильяма:

— Дальнейшие инструкции где-то в чемодане, душенька.

— Как некстати! — сказала Чармейн. Она понимала, что шарить по чемоданам сейчас некогда. Вот-вот что-нибудь взорвется.

— А ну, холодейте! — завопила она в пар. — Замерзайте! Все четыре трубы, немедленно остыньте! — кричала она, размахивая руками. — Я приказываю вам остудиться!

К ее изумлению, трубы повиновались. Пар улегся, пофырчал немного и исчез. Бачок перестал сливаться. Три из четырех кранов захрюкали и перестали течь. На последнем оставшемся кране быстро образовалась изморозь — это был холодный кран над раковиной, — а из его кончика выросла сосулька. Еще одна сосулька появилась на трубах, тянувшихся вдоль стены, и с шорохом соскользнула в ванну.

— Так-то лучше, — сказала Чармейн и повернулась посмотреть на Потеряшку.

Потеряшка ответила ей печальным взглядом. Она была по-прежнему большая.

— Потеряшка, — велела Чармейн, — стань маленькой. Быстро. Я приказываю.

Потеряшка печально повела кончиком исполинского хвоста и осталась прежнего размера.

— Если она волшебная, — заметил Питер, — то, наверно, сама сможет превратиться, если захочет.

— Да замолчи ты! — рявкнула на него Чармейн. — Что ты тут устроил, а? Кто же пьет крутой кипяток?!

Питер хмуро поглядел на нее из-под всклокоченных мокрых волос.

— Я хотел чашку чаю, — сказал он. — Чтобы заварить чай, нужен кипяток.

Чармейн ни разу в жизни не приходилось заваривать чай. Она пожала плечами.

— Да что ты говоришь? — Она подняла голову к потолку. — Дедушка Вильям, у вас тут можно попить чаю?

Снова послышался ласковый голос:

— Если вы в кухне, то постучите по столу, душенька, и скажите: «Чай». Если вы в гостиной, постучите по столику на колесах в углу и скажите: «Послеобеденный чай». Если вы в спальне…

Ни Чармейн, ни Питер не стали дослушивать про спальню. Они ринулись вперед, захлопнули дверь ванной, снова ее распахнули — Чармейн твердой рукой повернула Питера налево, — протиснулись в проем в кухню, повернулись, захлопнули дверь, снова открыли ее и наконец очутились в гостиной, где заозирались в поисках столика на колесах. Питер заметил его в углу и добежал туда первым.

— Послеобеденный чай! — закричал он и с размаху ударил по пустой стеклянной столешнице. — Послеобеденный чай! Послеобеденный чай! Послеобе…

Когда Чармейн подскочила к нему и схватила за занесенную руку, столик уже был уставлен чайниками, молочниками, сахарницами, чашками, лепешками, мисками взбитых сливок, варенницами, тарелками горячих гренков с маслом, горами плюшек и блюдом с шоколадным тортом. С одной стороны столика выдвинулся ящик, полный ножей, вилок и ложек. Чармейн и Питер в одну секунду подкатили столик к сыроватому дивану и уселись пировать. Минуту спустя в дверь просунулась огромная голова Потеряшки и принюхалась. Увидев столик, Потеряшка с некоторым усилием протиснулась в гостиную, после чего задумчиво и величественно подкралась к дивану и положила громадный мохнатый подбородок на спинку позади Чармейн. Питер покосился на Потеряшку и машинально передал ей несколько плюшек, которые она и проглотила в один присест, но с превеликой вежливостью.

Прошло добрых полчаса, когда Питер наконец отодвинулся от столика и потянулся.

— Здорово было, — сказал он. — Что ж, с голоду мы не умрем. Чародей Норланд, как в вашем доме получить обед? — спросил он эксперимента ради.

Ответа не было.

— Он отвечает только мне, — пояснила Чармейн не без нотки самодовольства. — А я его сейчас спрашивать не буду. Перед твоим приходом мне пришлось разбираться с лаббоком, и я падаю с ног. Пойду спать.

— А что такое вообще лаббоки? — спросил Питер. — Считается, что моего отца убил лаббок.

Чармейн была не в настроении ему отвечать. Она поднялась и направилась к двери.

— Стой, — сказал Питер. — Куда убрать все со столика?

— Понятия не имею, — бросила Чармейн. Она открыла дверь.

— Стой, стой, стой! — крикнул Питер и бросился за ней. — Покажи мне сначала мою комнату.

Да, наверно, придется, подумала Чармейн. Он же лево и право не различает. Она вздохнула. С крайней неохотой она пропихнула Питера сквозь гущу пузырей, которых в кухне стало только больше, чтобы он забрал свой ранец, а потом повернула его налево, обратно в дверь, в коридор со спальнями.

— Занимай третью, — сказала она. — Эта моя, а первая — дедушки Вильяма. Если не понравится, их тут несколько миль. Спокойной ночи, — добавила она и ушла в ванную.

Там все было покрыто инеем.

— Тьфу ты, — сказала Чармейн.

Когда она оказалась в своей спальне и натянула ночную рубашку, слегка испачканную чаем, Питер выскочил в коридор и закричал:

— Эй! Ватерклозет замерз!

Не повезло, подумала Чармейн. Она забралась в постель и тут же заснула.

Примерно через час ей приснилось, что на нее уселся мохнатый мамонт.

— Уйди, Потеряшка, — пробормотала она. — Ты слишком большая.

После этого ей приснилось, что мамонт не спеша слез с нее, что-то урча, и тогда она погрузилась в другие, более глубокие сны.

Глава 5

в которой Чармейн принимает у себя перепуганную родительницу

Проснувшись, Чармейн обнаружила, что Потеряшка пристроила свою обширную голову на постели, прямо поперек ее ног. Остальная Потеряшка громоздилась на полу белой мохнатой грудой, занимавшей почти всю комнату.

— Значит, сама ты не можешь стать меньше, — сказала Чармейн. — Придется мне что-нибудь придумать.

В ответ Потеряшка несколько раз всхрапнула по-великански, а потом снова погрузилась в сон. Чармейн с трудом вытащила ноги из-под ее головы и, протиснувшись мимо гигантского туловища Потеряшки, нашла себе чистую одежду и натянула ее. Когда очередь дошла до прически, Чармейн обнаружила, что все шпильки, которыми она обычно закалывала волосы, куда-то подевались, должно быть выпали, когда она летела с обрыва. В ее распоряжении осталась только лента. Мама всегда твердила, что приличные девочки скручивают волосы в тугой узел на макушке. Никаких других причесок Чармейн никогда не носила.

— Ну и ладно, — сказала она своему отражению в маленьком чистеньком зеркале. — Мамы здесь нет, верно? — И она заплела волосы в толстую косу, завязала ее лентой и перебросила через плечо.

Ей подумалось, что так ее отражение выглядит красивее обычного — лицо стало круглее, не такое худое и хмурое. Она кивнула отражению и пробралась вокруг Потеряшки, направляясь в ванную.

К ее облегчению, за ночь ванная оттаяла. Отовсюду тихонько капало — на трубах собралась влага, — но когда Чармейн отважилась открыть краны, то убедилась, что все в порядке. Изо всех четырех кранов текла ледяная вода, сколько Чармейн ни выжидала.

— Все равно я не собиралась принимать ванну, — сказала Чармейн и вышла в коридор.

Питера нигде не было слышно. Чармейн вспомнила, что мама всегда говорила ей, как трудно поднять мальчиков по утрам. Вот она и не разрешила себе волноваться по этому поводу. Она открыла дверь и повернула налево, в кухню — и прямо в плотную пену. Мимо нее в коридор проплыли клочья пены и большие одинокие пузыри.

— Проклятье! — сказала Чармейн.

Она опустила голову, прикрыла ее руками и вклинилась в кухню. Там было жарко, как в отцовской пекарне, когда случался крупный заказ.

— Фу! — сказала Чармейн. — Похоже, пока израсходуется один-единственный кусок мыла, придется ждать несколько дней!

Больше она ничего не говорила, потому что стоило ей открыть рот, как туда набилось мыльной пены. Пузыри лезли в нос, пока она не чихнула, вызвав пенный смерчик. Она врезалась в стол и услышала, как оттуда упал еще один чайник, но шла дальше, все так же вклиниваясь в пену, пока не натолкнулась на мешки с грязным бельем и не услышала, как задребезжали стоявшие на них кастрюли. Тогда она поняла, где находится. Она решила, что можно рискнуть и оторвать от лица одну руку, нашарила раковину и прокладывала себе дорогу вдоль нее, пока не нащупала пальцами заднюю дверь. Ухватилась за засов — на миг ей померещилось, будто за ночь он исчез, но потом она сообразила, что он на другой стороне двери, — и наконец распахнула дверь. И остановилась, жадно глотая мыльный воздух и глядя слезящимися, красными, саднящими глазами на чудесный утренний пейзаж.

Мимо нее на волю стаями вырывались пузыри. Когда перед глазами немного прояснилось, Чармейн восхищенно замерла — так красиво большие блестящие пузыри переливались в солнечных лучах, когда парили на фоне зеленых горных склонов. Чармейн заметила, что почти все они лопались, долетев до ограды дворика, как будто натыкались там на какую-то невидимую преграду, однако некоторые плыли дальше и поднимались всё вверх и вверх, как будто собирались так и лететь веки вечные. Чармейн следила за ними глазами — вверх по коричневым скалам и зеленым склонам. Один из этих зеленых склонов и был, наверное, тот луг, где она повстречала лаббока, но какой именно — было не различить. Чармейн подняла взгляд еще выше, в нежно-лазоревое небо над вершинами. День был просто очаровательный.

К этому времени из кухни наружу валил ровный мерцающий поток пузырей. Когда Чармейн оглянулась посмотреть, что там делается, то увидела, что кухня уже не забита плотной пеной, но везде по-прежнему летали пузыри, а из очага набегали все новые и новые. Чармейн вздохнула и осторожно попятилась в дом, потянулась через раковину и открыла кухонное окно. Это было очень правильное решение. Из дома повалило сразу два потока пузырей, быстрее прежнего, и во дворе появились радуги. Кухня стремительно пустела. Вскоре Чармейн уже могла разглядеть, что у раковины теперь стоят уже четыре мешка с грязным бельем — на месте вчерашних двух.

— Вот гадость! — сказала Чармейн. — Дедушка Вильям, как мне получить завтрак?

Было приятно услышать из гущи пузырей голос дедушки Вильяма:

— Постучите по стене рядом с очагом, душенька, и скажите: «Завтрак, пожалуйста».

Оголодавшая Чармейн тут же побежала к очагу. Она нетерпеливо постучала по мыльной крашеной стене:

— Завтрак, пожалуйста!

После чего ей пришлось посторониться от возникшего в воздухе подноса и нащупать очки на груди. Посреди подноса стояла шипящая тарелка с яичницей с беконом, а вокруг теснились кофейник, чашка, подставка с гренками, варенье, масло, молоко, мисочка со сливовым повидлом и приборы в накрахмаленной салфетке.

— Какая прелесть! — воскликнула Чармейн и, пока все не успело замылиться, подхватила поднос и утащила его в гостиную.

К ее удивлению, здесь не осталось никаких следов вчерашнего чайного пира, который учинили они с Питером, а столик аккуратно стоял в углу, но в комнате было очень сыро, и по стенам толпилось довольно много заблудившихся пузырей. Чармейн прошла через гостиную к входной двери. Она вспомнила, что когда брала розовые и голубые лепестки для заклинания из «Книги Палимпсеста», то заметила в саду за окном кабинета стол и скамейку. Она понесла поднос за угол дома поглядеть, там ли они.

Они оказались на месте — на самом утреннем солнышке, а над столом, выше сине-розово-голубых кустов, виднелось окно в кабинет, хотя поместиться кабинету в доме было негде. Интересная штука волшебство, подумала Чармейн и поставила поднос на стол. Хотя с кустов над головой еще капало после дождя, который лил всю ночь, стол и скамейка были сухие. Чармейн села и съела самый вкусный завтрак в своей жизни, нежась на солнышке, — она чувствовала себя ленивой, избалованной и ужасно взрослой. Не хватает только шоколадного круассана, какие печет папа, подумала она, откидываясь на спинку скамейки и прихлебывая кофе. Обязательно расскажу дедушке Вильяму, когда он вернется.

Ей подумалось, что дедушка Вильям, должно быть, частенько сиживал за завтраком в этом приятном местечке. Гортензии вокруг нее цвели красивее всех в саду, как будто ради того, чтобы доставить дедушке Вильяму особое удовольствие. На каждом кусте росли цветы разных оттенков. На кусте прямо перед Чармейн были белые, бледно-розовые и розовато-сиреневые цветы. Следующий начинался слева с синих и голубых цветов, а к правой стороне переходил в насыщенные аквамариновые. Чармейн как раз хвалила себя за то, что не разрешила кобольду состричь всю эту красоту, как из окна кабинета высунулась голова Питера. Это чуть не испортило Чармейн все удовольствие.

— Эй, где ты взяла завтрак? — строго спросил Питер.

Чармейн ему объяснила, он убрал голову обратно и ушел. Чармейн осталась сидеть — она была уверена, что Питер вот-вот появится, и надеялась, что все-таки нет. Но ничего не произошло. Чармейн еще немного погрелась на солнышке, а затем решила, что неплохо бы найти книгу и почитать. Но сначала она отнесла поднос в дом, в кухню, по пути нахваливая себя за хозяйственность и трудолюбие. Было видно, что Питер тут побывал: он закрыл заднюю дверь и оставил открытым только окно, поэтому кухня снова была забита пузырями, которые сначала медленно подплывали к окну, а потом стремительно выскакивали в него. Среди пузырей маячила огромная белая фигура Потеряшки. Когда Чармейн вошла, Потеряшка вытянула исполинский облезлый хвост и вильнула им, причем сильно задела очаг. Очень маленькая мисочка с очень маленькой порцией корма, предназначенной для очень маленькой собачки, пролетела сквозь пузыри и приземлилась у ее огромных передних лап. Потеряшка печально оглядела ее, опустила громадную голову и одним махом заглотила весь корм.

— Ой, бедная Потеряшка! — воскликнула Чармейн.

Потеряшка подняла голову и увидела ее. Исполинский хвост завилял, стуча по очагу. С каждым ударом появлялась новая мисочка с кормом. За несколько секунд Потеряшка оказалась окружена крошечными мисочками, уставившими весь пол.

— Не перестарайся, Потеряшка, — посоветовала Чармейн, лавируя между мисочками.

Она поставила поднос на один из двух новых мешков с грязным бельем, сказала Потеряшке: «Если понадоблюсь, я в кабинете, ищу книжку» — и вылавировала обратно к двери. Потеряшка была занята едой и не обратила на нее внимания.

В кабинете был Питер. Поднос из-под завтрака стоял на полу у письменного стола, а сам Питер сидел в кресле и деловито перелистывал одну из шеренги огромных книг в кожаных переплетах, стоявших на дальнем краю стола. Сегодня Питер выглядел гораздо приличнее вчерашнего. Волосы у него высохли и лежали аккуратными темно-русыми завитками, и он надел запасной костюм, из добротного зеленого твида. Костюм был в складках от лежания в рюкзаке, и на нем красовалась пара круглых влажных пятен там, где лопнули пузыри, однако Чармейн вынуждена была признать, что он очень даже ничего. Когда Чармейн вошла, Питер со вздохом захлопнул книгу и сунул ее на место. Чармейн отметила, что вокруг большого пальца на левой руке у него повязана зеленая бечевка. Значит, вот как он сюда попал, подумала Чармейн.

— Темный лес, — сказал ей Питер. — Должно быть где-то здесь, а найти не могу.

— Что ты ищешь? — спросила Чармейн.

— Ты вчера что-то говорила про лаббока, — ответил Питер, — и я понял, что плохо представляю себе, кто они такие. Вот хотел посмотреть в книге. Или ты сама все о них знаешь?

— Вообще-то нет, кроме того, что они очень страшные, — призналась Чармейн. — Мне бы тоже хотелось узнать о них побольше. Только как?

Питер показал пальцем, обмотанным зеленой бечевкой, на череду книг.

— Вон она. Это чародейская энциклопедия, но надо заранее знать, что ищешь, иначе даже нужного тома не найдешь.

Чармейн нацепила очки и нагнулась посмотреть на книги. На каждой было вытеснено золотом: «Рес Магика», а ниже стояли цифры и название. «Том 3, — прочитала она. — «Гиролоптика». Том 5, «Панактикон»». Тогда Чармейн зашла с другого конца: «Том 19, «Высшая репродукция». Том 27, «Земная онейромантия». Том 28, «Космическая онейромантия»».

— Да, я тебя понимаю, — протянула Чармейн.

— Поэтому я решил пролистать все по порядку, — сказал Питер. — Уже просмотрел пятый том. Сплошные заклинания, темный лес. — Он вытащил шестой том, именовавшийся попросту «Порча», и раскрыл его. — А ты бери следующий, — приказал он.

Чармейн передернула плечами и взялась за том седьмой. Назывался он тоже невнятно — «Сильнодействующие сущности». Чармейн унесла его на подоконник, где было светло и просторно, и открыла почти у самого начала. И тут же поняла, что попала по адресу. «Демон. Могущественная и иногда опасная сущность, иногда ошибочно принимаемая за Стихию (см.)», — прочитала она, а пролистав еще несколько страниц, обнаружила: «Дьявол. Адская тварь…» После этого она сунулась в самый конец и наткнулась на: «Эльфийский Дар. Содержит чары, дарованные эльфами (см.) ради безопасности их владений…», после чего вернулась назад: «Инкуб. Особая разновидность Дьявола (см.), опасная в основном для женщин…» Тут она принялась листать очень медленно и осторожно и спустя двадцать страниц нашла искомое.

— Лаббок! Вот он!

— Отлично! — Питер захлопнул «Порчу». — У меня тут одни графики. Что пишут?

Он подошел, облокотился о подоконник рядом с Чармейн, и они вместе прочитали статью.

«Лаббок. К счастью, встречается крайне редко. Лаббок — насекомоподобное существо лилового окраса, размер колеблется от кузнечика до человека и крупнее. Крайне опасен, хотя в наши дни встречается лишь в диких необитаемых областях. Лаббок нападает на всякого замеченного человека и вцепляется в него либо пинцетообразными ложноножками, либо мощным хоботком. В течение десяти месяцев в году он всего лишь разрывает человека на куски и пожирает, однако в июле и августе у лаббоков брачный сезон, когда они особенно опасны, так как в эти месяцы они подстерегают одиноких путников в засаде и, поймав, откладывают яйца в их тела. Спустя двенадцать месяцев из яиц вылупляются личинки, причем та, которая вылупилась первой, пожирает всех остальных, после чего этот единственный оставшийся в живых лаббок прокладывает себе путь наружу из хозяина-человека. Мужчина при этом умирает. Женщина рождает паразита естественным путем, в результате чего на свет появляется лаббокин (см. ниже). Как правило, после этого женщина также умирает».

Ой, я же едва спаслась, в ужасе подумала Чармейн, и они с Питером разом бросились читать следующую статью.

«Лаббокин. Потомство лаббока (см.) и женщины. Как правило, на вид не отличается от обычного ребенка за тем исключением, что у лаббокинов всегда лиловые глаза. У некоторых кожа также имеет лиловый цвет, а отдельные лаббокины рождаются с рудиментарными крылышками. Если ребенок по всем признакам является лаббокином, акушерка немедленно убивает его, однако часто случается, что лаббокина по ошибке растят как нормального ребенка. Лаббокины практически всегда обладают злобным нравом, а поскольку они могут скрещиваться с людьми, их темная натура изживается лишь через несколько поколений. По непроверенным данным, к лаббокинам возводят свой род многие обитатели отдаленных регионов наподобие Верхней Норландии и Монтальбино».

Эта статья произвела и на Питера, и на Чармейн сокрушительное впечатление. Они оба пожалели, что стали ее читать. Солнечный кабинет дедушки Вильяма внезапно стал крайне опасным местом, в углах закопошились неприятные тени. Да и не только в кабинете, но и во всем доме, подумала Чармейн. Они с Питером поневоле принялись нервно озираться, а потом выглянули в сад посмотреть, не таится ли там опасность. Когда Потеряшка в коридоре разразилась титаническим зевком, оба подпрыгнули. Чармейн хотелось выскочить за дверь и удостовериться, что окно в конце коридора закрыто надежно-пренадежно. Но прежде она очень-очень тщательно оглядела Питера в поисках чего-нибудь лилового. Он же говорит, что он из Монтальбино!

Питер был никакой не лиловый, а совсем белый. От этого на носу у него проступило множество веснушек, но не лиловых, а тускло-оранжевых, а редкие волоски, пробившиеся у него на подбородке, тоже отливали оранжеватым. Глаза у него были ржаво-карие, совсем не похожие на зеленовато-желтые глаза Чармейн, но тоже никакие не лиловые. Все это Чармейн успела прекрасно разглядеть, потому что Питер изучал ее так же пристально. Щеки у нее похолодели. Она поняла, что побледнела не меньше Питера. В конце концов они разом заговорили.

Чармейн сказала:

— Ты из Монтальбино. У тебя в семье, случайно, не было никого лилового?

Питер сказал:

— Ты видела лаббока. Он, случайно, не отложил в тебя яйца?

Чармейн сказала:

— Нет!

— Моя мама зовется Монтальбинской Ведьмой, но на самом деле она родом из Верхней Норландии. И она не лиловая. Ну-ка расскажи про своего лаббока.

Чармейн и рассказала все по порядку — как она вылезла из окна и оказалась на горном пастбище, где в голубом цветке прятался лаббок, и…

— Он к тебе прикасался? — перебил ее Питер.

— Нет, потому что я успела свалиться с обрыва, — сказала Чармейн.

— С обры… как же ты не разбилась насмерть?! — напирал Питер.

Он немного попятился, будто опасался, что она оживший мертвец.

— Употребила чары, — объяснила Чармейн с некоторым высокомерием — она была страшно горда, что у нее получилось колдовать по-настоящему. — Летательные.

— Правда?! — спросил Питер то ли недоверчиво, то ли завистливо. — Какие летательные чары? Откуда ты про них узнала?

— В книге вычитала, — ответила Чармейн. — Сначала я падала, а потом стала парить и преспокойно спустилась себе на садовую дорожку. И нечего так смотреть! Когда я спустилась, в саду был кобольд по имени Ролло. Не веришь мне — его спроси.

— Спрошу, — кивнул Питер. — Что это была за книга? Покажи.

Чармейн надменно перебросила косу через плечо и направилась к столу. «Книга Палимпсеста», похоже, решила спрятаться. Там, где Чармейн ее оставила, ее не было. Наверное, Питер куда-нибудь переложил, решила Чармейн. В конце концов она все же нашла книгу — та втиснулась между томами «Рес Магика» и притворилась очередным томом энциклопедии.

— Вот, — заявила Чармейн, швырнув книгу поверх «Порчи». — И не смей сомневаться в моих словах! А теперь найду-ка я себе что-нибудь почитать.

Она зашагала к стеллажу и стала рыться там в поисках подходящих названий. Похоже, увлекательных историй, которые любила Чармейн, в здешних книгах не было, но кое-какие названия показались ей занятными. Например, «Чудодейство как высокое искусство» или «Мемуары экзорциста» — каково? С другой стороны, трактат «Теория и практика хоральной инкантации» был явным занудством, а вот со стоявшей рядом монографией «Волшебный посох о двенадцати ветвях» Чармейн решила познакомиться поближе.

Между тем Питер устроился за столом и усердно листал «Книгу Палимпсеста». Только Чармейн успела обнаружить, что в самоучителе «Чудодейство как высокое искусство» было полно тошнотворных пассажей наподобие «И вот уже веселая феечка радует нас сладкой волшебной песенкой», как Питер раздраженно заметил:

— Здесь нет никаких летательных чар. Я все внимательно просмотрел.

— Может, были, да все вышли, я их израсходовала, — рассеянно предположила Чармейн. Она заглянула в «Волшебный посох о двенадцати ветвях» и нашла, что это весьма многообещающее чтение.

— С чарами так не бывает, — сказал Питер. — Где ты их нашла? Говори.

— В этой книге, я же тебе сказала, — отозвалась Чармейн. — А если ты не веришь ни одному моему слову, так и не спрашивай!

Она скинула очки с носа, захлопнула книгу и потащила всю стопку многообещающих книг в коридор, хлопнула на Питера дверью кабинета и ходила в дверь ванной туда и обратно, пока не оказалась в гостиной. Там она и решила остаться, невзирая на сырость. После статьи в «Рес Магика» сидеть на солнышке было уже совсем не уютно. Чармейн представила себе лаббока, маячащего среди гортензий, и предпочла усесться на диван.

Она погрузилась в «Волшебный посох» и даже начала понимать, о чем эта книга, но тут раздался резкий стук во входную дверь. Чармейн, как обычно, подумала, что найдется кому ее открыть, и снова углубилась в чтение.

Дверь с нетерпеливым грохотом распахнулась. Голос тетушки Семпронии произнес:

— Бернис, уверяю вас, ничего страшного с ней не случилось. Наверняка, как обычно, сидит носом в книжку.

Чармейн с трудом оторвалась от книги и сняла очки — как раз вовремя: она увидела, как в дом следом за тетушкой Семпронией входит ее мама. Тетушка Семпрония, как всегда, была облачена во внушительный наряд из жесткого шелка. Миссис Бейкер была в своем самом приличном сером костюме с ослепительно-белым воротничком и манжетами и в самой приличной серой шляпке.

Хорошо, что я утром оделась в чистое, подумала было Чармейн, но тут ее осенило, что в остальном дом в таком виде, что пускать в него этих двух дам попросту нельзя! Мало того что кухня битком набита грязной посудой, и человеческой, и собачьей, мало того что там еще и пузыри, и грязное белье, и огромная белая псина, — в кабинете сидит Питер! Мама скорее всего попадет только в кухню, что само по себе уже скверно. А вот тетушка Семпрония — ведьма (точно и несомненно), а значит, доберется и до кабинета и обнаружит Питера. Тогда мама, конечно, начнет интересоваться, что здесь делает этот незнакомый юноша. А когда Питер ей ответит, мама скажет, что в таком случае Питер может и сам присмотреть за домом дедушки Вильяма, а Чармейн следует из соображений приличия немедленно вернуться домой. Тетушка Семпрония согласится с ней — и Чармейн поедет домой как миленькая. И конец свободе и покою!

Чармейн вскочила на ноги и изобразила ослепительную улыбку — такую широкую и гостеприимную, что даже за ушами заболело.

— Ой, здравствуйте! — воскликнула она. — Я не слышала, как вы стучали.

— Вечно ты ничего не слышишь, — заметила тетушка Семпрония.

Миссис Бейкер уставилась на Чармейн потемневшими от тревоги глазами:

— Лапочка, у тебя все хорошо? Все-все? Точно? Почему ты не сделала себе прическу как полагается?

— Мне так больше нравится, — откликнулась Чармейн, занимая позицию между гостьями и дверью в кухню. — Как вы думаете, тетушка Семпрония, мне идет?

Тетушка Семпрония оперлась на кружевной зонтик и придирчиво оглядела ее.

— Да, — рассудила она. — Идет. Так ты выглядишь моложе и пухлее. Ты ведь этого добивалась?

— Да, этого, — мятежно отвечала Чармейн.

Миссис Бейкер вздохнула:

— Лапочка, прошу тебя, не говори таким своенравным тоном. Это никому не нравится. Но я рада, что у тебя такой довольный вид. Я полночи не спала, все слушала дождь и боялась, не протекает ли здесь крыша…

— Не протекает, — отвечала Чармейн.

— …и не оставила ли ты окно открытым, — договорила мама.

Чармейн вздрогнула.

— Нет, окно я заперла, — проговорила она и тут же почувствовала, как именно сейчас Питер открывает окно прямо на лаббоков луг. — Мамочка, ты зря волнуешься, — соврала она.

— По правде говоря, я очень волнуюсь, — сказала миссис Бейкер. — Ведь ты впервые в жизни покинула гнездышко. Я говорила об этом с твоим отцом. Он сказал, что ты не в состоянии даже нормально питаться! — Она протянула Чармейн битком набитую вышитую сумку. — Вот, он передал тебе пирожков. Я положу их в кухню, хорошо? — спросила она и ринулась мимо Чармейн к внутренней двери.

Помогите, подумала Чармейн, только не это! Она схватила вышитую сумку — постаравшись сделать это как можно нежнее и цивилизованнее, а не дернуть изо всех сил, чего ей очень хотелось, — и сказала:

— Мамочка, не надо. Я сама сейчас схожу и принесу тебе ту, вторую…

— Почему же, лапочка? Мне это совсем не трудно! — запротестовала миссис Бейкер, не выпуская сумку.

— …потому что я хочу сделать тебе сюрприз, — затараторила Чармейн. — Пойди сядь. На диване тебе будет очень удобно, мамочка. — Диван стоял к двери спинкой. — Тетушка Семпрония, прошу вас, присаживайтесь…

— Мне это ничего не стоит, — упиралась миссис Бейкер. — Я положу ее на кухонный стол, так тебе будет удоб…

Чармейн замахала свободной рукой. Другой рукой она намертво вцепилась в сумку.

— Дедушка Вильям! — закричала она. — Утренний кофе! Пожалуйста!

К ее великому облегчению, ласковый голос дедушки Вильяма ответил:

— Постучите по углу столика на колесах, душенька, и скажите: «Утренний кофе».

Миссис Бейкер изумленно ахнула и огляделась, чтобы понять, откуда исходит голос. Тетушка Семпрония посмотрела сначала с интересом, потом насмешливо, направилась к столику и энергично постучала по нему зонтиком.

— Утренний кофе? — спросила она.

Комнату тут же наполнил теплый аромат кофе. На столике возник высокий серебряный дымящийся кофейник, окруженный крошечными позолоченными чашечками, позолоченный сливочник, серебряная сахарница и тарелка мелкого печенья в сахарной обсыпке. Миссис Бейкер была так потрясена, что выпустила вышитую сумку из рук. Чармейн быстро сунула добычу за ближайшее кресло.

— Очень элегантное колдовство, — одобрила тетушка Семпрония. — Бернис, идите сюда, сядьте и дайте Чармейн подкатить столик к дивану.

Миссис Бейкер повиновалась, огорошенно похлопав ресницами, — и, к крайнему облегчению Чармейн, явление незваных гостей стало понемногу превращаться в светский, приличный утренний визит с кофе. Тетушка Семпрония начала разливать кофе, а Чармейн — раздавать печенье. Она стояла лицом к кухонной двери и протягивала тарелку тетушке Семпронии, когда дверь распахнулась и из-за косяка появилась просторная морда Потеряшки, как видно привлеченной запахом сахарного печенья.

— Потеряшка, уходи! — сказала Чармейн. — Кыш! Я серьезно! Сюда пускают только… только… только приличных собак! Уходи!

Потеряшка печально поглядела на нее, тяжко вздохнула и попятилась. К тому времени как миссис Бейкер и тетушка Семпрония, у каждой из которых в руках была полная до краев чашечка кофе, сумели повернуться и посмотреть, к кому это Чармейн обращается, Потеряшка уже ушла, а дверь снова закрылась.

— Кто это был? — спросила миссис Бейкер.

— Да так, — безмятежно отвечала Чармейн. — Всего-навсего сторожевая собака дедушки Вильяма. Такая лакомка…

— Здесь есть собака?! — в совершеннейшем ужасе вскричала миссис Бейкер. — Чармейн, мне это не по душе. Собаки такие грязные. А вдруг она тебя укусит?! Надеюсь, ты держишь ее на цепи!

— Нет-нет-нет, она ужасно чистенькая. И послушная! — возразила Чармейн, сама не зная, правда это или нет. — Просто… просто она переедает. Дедушка Вильям старается держать ее на диете, поэтому, конечно, ей очень хочется печеньица…

Дверь в кухню снова отворилась. На сей раз из-за косяка высунулось лицо Питера, и вид у него был такой, что сразу становилось ясно: у Питера срочная новость. Когда Питер заметил тетушку Семпронию во всей ее изысканности и миссис Бейкер во всей ее приличности, вид у него стал из взволнованного перепуганный.

— Ну вот, опять она! — с ноткой отчаяния воскликнула Чармейн. — Потеряшка, место!

Питер понял намек и испарился — за миг до того, как тетушка Семпрония повернула голову в его сторону. Миссис Бейкер встревожилась еще больше.

— Бернис, вы напрасно переживаете, — сказала тетушка Семпрония. — Да, признаю, собаки — твари грязные, вонючие и шумные, но, если надо охранять дом, нет ничего лучше хорошего сторожевого пса. Радуйтесь, что у Чармейн он есть.

— Да, пожалуй, — миссис Бейкер кивнула, но по ее голосу было ясно, что тетушка Семпрония ее ни в чем не убедила. — Однако… однако вы же говорили мне, что этот дом защищен… защищен… м-м… колдовским искусством вашего дедушки?

— Да-да, и еще как! — поспешно закивала Чармейн. — Так что дом под двойной охраной!

— Разумеется, — сказала тетушка Семпрония. — Полагаю, что никто и ничто не в силах перейти этот порог без приглашения.

Тут слова тетушки Семпронии были грубо опровергнуты: на полу у столика внезапно возник кобольд.

— Нет, только поглядите! — воскликнул он — маленький, синий и воинственный.

Миссис Бейкер взвизгнула и прижала кофейную чашечку к груди. Тетушка Семпрония величественно подобрала юбки подальше от кобольда. Кобольд вытаращился на них в явной растерянности, а потом посмотрел на Чармейн. Это был не тот кобольд-садовник. Нос у него был больше, синяя одежда скроена из ткани лучшей выделки, и держался он так, словно привык распоряжаться.

— Вы, наверное, знатный кобольд? — спросила его Чармейн.

— Как посмотреть, — ответил кобольд, очевидно не ожидавший такого вопроса. — Может, и так. Я заправляю у местных кобольдов, Тимминз моя фамилия. И я возглавляю нашу депутацию и имею сказать, что мы крайне недовольны. А теперь нам говорят, будто чародея здесь нет, будто он не может нас принять, будто…

Чармейн стало ясно, что он сам себя взвинчивает. Она поспешно перебила его:

— Это так и есть. Его здесь нет. Он болен. Эльфы забрали его лечить, а я присматриваю за домом в его отсутствие.

Кобольд бросил на нее свирепый взгляд вдоль огромного синего носа:

— Ты говоришь правду?

Ну и денек, с утра только и слышу, что я вру, сердито подумала Чармейн.

— Это истинная правда, — заверила его тетушка Семпрония. — В данный момент Вильяма Норланда здесь нет. Поэтому будьте так добры, любезнейший кобольд, ступайте. Вы напугали бедную миссис Бейкер.

Кобольд бросил свирепый взгляд и на нее, и на миссис Бейкер.

— При таких обстоятельствах, — сообщил он Чармейн, — не вижу никакой возможности, чтобы этот спор был когда-нибудь улажен!

И он исчез так же внезапно, как появился.

— Ах, силы небесные! — пролепетала миссис Бейкер, прижав ладони к груди. — Такой маленький! Такой синий! Как он сюда попал? Чармейн, осторожней, он может вскарабкаться по твоей юбке!

— Подумаешь, кобольд! — сказала тетушка Семпрония. — Держите себя в руках, Бернис. Как правило, кобольды не ладят с людьми, поэтому я представления не имею, что ему здесь понадобилось. По всей видимости, у дедушки Вильяма были с этими созданиями какие-то дела. Чародеям закон не писан.

— Я пролила кофе!.. — пожаловалась миссис Бейкер, промокая юбку салфеткой.

Чармейн взяла ее чашечку и снова наполнила ее кофе, надеясь немного утешить миссис Бейкер.

— Возьми еще печенья, мамочка, — сказала она, протягивая тарелку. — У дедушки Вильяма садовник — кобольд, и он тоже был очень сердит, когда я его увидела…

— Что делает садовник в гостиной?! — возмутилась миссис Бейкер.

Как это частенько случалось, Чармейн в отчаянии поняла, что не сможет ничего объяснить маме. Нет, мама не глупая, просто никогда не выпускает ум на волю, подумала она.

— Это был другой кобольд, — начала она.

Дверь в кухню открылась, и вошла Потеряшка. Она снова стала нормального размера. А значит, она была, мягко говоря, меньше кобольда и очень горда, что ей удалось съежиться. Потеряшка весело подсеменила к Чармейн и умоляюще задрала нос к тарелке с печеньем.

— Честное слово, Потеряшка! — сказала Чармейн. — Стоит мне вспомнить, сколько ты съела на завтрак…

— Разве это сторожевая собака? — с дрожью в голосе вопросила миссис Бейкер.

— Если да, — рассудила тетушка Семпрония, — она немногим лучше мыши. Сколько, говоришь, она съела на завтрак?

— Примерно пятьдесят полных мисок, — ответила Чармейн, не подумав.

— Пятьдесят! — простонала ее мама.

— Я преувеличиваю, — поправилась Чармейн.

Потеряшка заметила, что все смотрят на нее, и тут же присела на хвостик, умильно поджав передние лапки. Она умудрилась выглядеть просто очаровательно. Это потому, что она свесила одно обгрызенное ухо, подумала Чармейн.

— Ах, какая прелестная собачка! — воскликнула миссис Бейкер. — Мы проголода-а-ались, дя, моя слядкая? — Она отдала Потеряшке недоеденную половину печеньица. Потеряшка вежливо взяла его, проглотила одним махом и попросила еще. Миссис Бейкер дала ей целое печеньице с тарелки. От этого Потеряшка стала просить печенье еще усерднее.

— Ты ведешь себя отвратительно, — сказала Чармейн Потеряшке.

Тетушка Семпрония тоже изящным жестом протянула Потеряшке печеньице.

— Должна заметить, — обратилась она к Чармейн, — если тебя охраняет такой грозный пес, тревожиться за твою безопасность отнюдь не следует — тебе грозит разве что голод…

— Она замечательно лает, — сказала Чармейн. И нечего вам язвить, тетушка Семпрония. Сама знаю, что она не сторожевая собака. Но не успела Чармейн это додумать, как поняла, что на самом деле Потеряшка ее охраняет. Ведь она совершенно отвлекла маму от кобольдов, от кухни, от всех опасностей, которые грозили Чармейн, а для этого даже сумела принять нормальные размеры! Чармейн была так признательна Потеряшке, что тоже дала ей печеньице. Потеряшка премило отблагодарила ее, ткнувшись носом ей в ладонь, после чего снова выжидательно уставилась на миссис Бейкер.

— Ах, какая прелесть! — Миссис Бейкер вздохнула и наградила Потеряшку пятым печеньицем.

Она же лопнет, подумала Чармейн. Так или иначе, но благодаря Потеряшке остаток визита прошел тихо и мирно — до самого конца, когда гостьи поднялись, чтобы уйти. Тут миссис Бейкер воскликнула: «Ох, чуть не забыла!» — и стала шарить в кармане.

— Тебе письмо, лапочка. — Она протянула Чармейн узкий жесткий конверт с красной восковой печатью на обратной стороне.

Адресовано оно было «Госпоже Чармейн Бейкер» — изысканным, но несколько дрожащим почерком.

Чармейн увидела письмо — и обнаружила, что сердце у нее грохочет в ушах и в груди, да так, словно кузнец молотит по наковальне. Перед глазами все поплыло. Когда она брала письмо, рука у нее тряслась. Король ей ответил. Взаправду ответил. Она знала, что это король. Адрес был написан тем же дрожащим почерком, что и письмо, которое она нашла в кабинете дедушки Вильяма.

— A-а. Спасибо, — проговорила Чармейн нарочито небрежным тоном.

— Открой его, лапочка, — попросила мама. — У него такой представительный вид. Как ты думаешь, от кого это?

— Ничего интересного, — ответила Чармейн. — Справка об окончании учебного года, только и всего.

Напрасно она это сказала. Мама тут же всполошилась:

— Как?! Лапочка, но ведь твой отец желает, чтобы ты осталась в школе и приобщилась к культуре!

— Да-да, конечно, просто у нас всегда рассылают такие справки после десятого класса, — нашлась Чармейн. — На всякий случай, вдруг кто-нибудь решит уйти. Весь класс их получает. Не волнуйся.

Несмотря на такое объяснение, которое казалось Чармейн чуть ли не гениальным, миссис Бейкер все-таки разволновалась. И она подняла бы страшный шум, если бы Потеряшка не поднялась на задние лапки и не подошла к миссис Бейкер, самым неотразимым образом сложив передние под мордочкой.

— Ой, какая симпампусечка! — воскликнула миссис Бейкер. — Чармейн, если твой дедушка позволит тебе забрать эту прелестную собачку домой, когда ему станет лучше, я не стану возражать! Нет-нет, не стану!

Чармейн воспользовалась случаем, сунула королевское письмо за пояс и поцеловала на прощание сначала маму, а потом тетушку Семпронию — и они даже не вспомнили о конверте. Она беспечно помахала им рукой, подождала, когда они пройдут по дорожке среди гортензий до калитки, и захлопнула входную дверь, шумно выдохнув от облегчения.

— Вот спасибо, Потеряшка! — сказала она. — Умная собачка!

Чармейн прислонилась к двери и принялась распечатывать королевское письмо — хотя я заранее знаю, что он скажет «нет», твердила она себе, мелко дрожа от волнения. На его месте я бы обязательно сказала «нет»!

Но не успела она надорвать конверт и до половины, как распахнулась дверь в кухню и на пороге возник Питер.

— Ушли? — спросил он. — Наконец-то. Помоги мне. Меня там затравили злющие кобольды.

Глава 6

посвященная разным оттенкам синего цвета

Чармейн вздохнула и засунула королевское письмо в карман. Делиться с Питером тем, что в нем было написано, она не собиралась.

— В чем дело? — спросила она. — Почему они злятся?

— Посмотри сама, — ответил Питер. — По-моему, чушь какая-то. Я им сказал, что главная здесь ты и что пусть они подождут, пока ты тут любезничаешь с этими ведьмами.

— С ведьмами? — возмутилась Чармейн. — Одна из них — моя мать!

— Подумаешь, моя мать тоже ведьма, — сказал Питер. — А по той важной-преважной в шелковом платье сразу видно, что она-то уж точно ведьма. Пошли.

Он открыл перед Чармейн дверь, и она шагнула за порог, думая, что насчет тетушки Семпронии Питер, похоже, прав. В приличном доме Бейкеров о колдовстве не говорили, но Чармейн уже несколько лет подозревала, что тетушка Семпрония — ведьма, хотя открыто себе в этом и не признавалась.

Однако стоило ей войти в кухню, и она разом забыла о тетушке Семпронии. В кухне кишели кобольды. Маленькие синие человечки с большими синими носами всевозможных форм стояли повсюду, где на полу оставалось место, свободное от собачьих мисочек и чайных луж. Были здесь и маленькие синие женщины — они по большей части расселись на мешках с бельем. Женщины отличались относительно маленькими изящными носиками и очень даже элегантными синими юбками в оборках. Я бы тоже хотела такую юбку, подумала Чармейн. Только размер, конечно, нужен побольше. За всеми этими кобольдами Чармейн не сразу заметила, что пузыри из очага почти кончились.

Стоило Чармейн появиться, как кобольды принялись верещать.

— Кажется, у нас здесь собралось все племя, — сообщил Питер.

Чармейн решила, что так, похоже, и есть.

— Хорошо! — крикнула она, перекрывая гвалт. — Вот, я пришла. В чем дело?

В ответ раздался такой галдеж, что Чармейн зажала уши.

— Хватит! — крикнула она. — Если все будут вопить сразу, я ни слова не пойму! — Она узнала того кобольда, который побывал в гостиной, — он стоял на стуле в окружении по меньшей мере шести других. Нос у него был крайне запоминающийся. — Вот вы — вы говорите. Как вас зовут, скажите еще раз?

Кобольд коротко поклонился:

— Тимминз. Как я понимаю, ты Чаровница Бейкер и говоришь от имени чародея. Так или не так?

— Более или менее, — ответила Чармейн. Она решила, что спорить по поводу того, как ее зовут, не стоит. Кроме того, ей понравилось, что ее сочли чаровницей. — Я же вам сказала — чародей болеет. Он отбыл на лечение.

— Это ты так говоришь, — возразил Тимминз. — Откуда ты знаешь, что он не сбежал?

При этих словах во всей кухне поднялся такой гомон и свист, что Чармейн снова пришлось кричать, чтобы ее услышали:

— Тише! Конечно, никуда он не сбежал. Я была здесь, когда его забрали. Он очень плохо себя чувствовал, и эльфам пришлось нести его. Если бы эльфы опоздали, он бы умер.

В наступившем подобии тишины Тимминз недовольно произнес:

— Раз ты так говоришь, мы тебе, конечно, верим. У нас с чародеем вышел спор, так, может быть, ты его уладишь. Признаться, нам это не по душе. Так поступать некрасиво.

— Что именно? — спросила Чармейн.

Тимминз сощурился и поглядел на Чармейн вдоль носа.

— Только не смейся. Когда я пожаловался чародею, он засмеялся.

— Обещаю не смеяться, — сказала Чармейн. — Что случилось?

— Мы очень рассердились, — сообщил Тимминз. — Наши дамы отказались мыть ему посуду, и мы забрали краны, чтобы он не мог мыть ее сам, а он только улыбнулся и сказал, что у него нет сил спорить…

— Еще бы, он же болен, — перебила его Чармейн. — Теперь вы это знаете. Так в чем же дело?

— Этот его сад… — сказал Тимминз. — Первым стал жаловаться Ролло, тогда я пришел, посмотрел и увидел, что Ролло говорит правду. Чародей растил кусты с синими цветами, и такими цветы и должны быть, это правильно и разумно, но из-за его колдовства на тех же самых кустах стали расти розовые цветы, а некоторые и вовсе стали белые и зеленые, а это неправильно и противно природе.

Тут Питер не сдержался.

— Но ведь гортензиям так и полагается! — взорвался он. — Я вам объяснял! Любой садовник вам скажет. Если не посыпать подсинивающего порошка под весь куст, некоторые цветы получатся розовые. Ролло — садовник. Он должен это знать!

Чармейн оглядела набитую кухню, но Ролло среди толпы синих человечков видно не было.

— Наверное, он сказал это вам только потому, — предположила она, — что очень любит стричь кусты. Честное слово, он наверняка замучил чародея вопросами, можно ли ему состричь кусты, а чародей отвечал, что нет. Он и меня вчера спросил…

При этих словах у самых ног Чармейн возник Ролло, стоявший возле собачьей мисочки. Чармейн узнала его в основном по скрипучему голоску, которым он закричал:

— Спросил, спросил, а как же! Сидит, понимаешь, на дорожке, только что с неба рухнула, спокойная, как я не знаю кто, и говорит, будто я просто себя потешить желаю! Они с чародеем — два сапога пара!

Чармейн сверкнула на него глазами сверху вниз.

— А вы — мерзкий мелкий разрушитель! — воскликнула она. — Закатываете скандал на пустом месте!

Ролло вскинул руку:

— Слышите ее? Все слышите? Ну, и кто прав, я или она?

По всей кухне поднялся устрашающий пронзительный крик. Тимминз призвал к молчанию и, когда крик сменился ворчаньем, обратился к Чармейн:

— Итак, дашь ли ты нам позволение обстричь все эти неподобающие кусты?

— Нет, не дам! — рассвирепела Чармейн. — Это кусты дедушки Вильяма, а моя обязанность — присматривать за хозяйством в его отсутствие! А ваш Ролло просто скандалист.

Тимминз снова свирепо сощурился на нее:

— Таково твое последнее слово?

— Да, — припечатала Чармейн. — Таково.

— В таком случае, — заявил Тимминз, — делай все сама. С этой минуты ни один кобольд ради тебя пальцем о палец не ударит.

И они испарились. Раз — и все: синяя толпа, которая вот только что теснилась среди чайников, собачьих мисок и грязных тарелок, взяла и исчезла, оставив по себе легкий ветерок, взвихривший последние пузыри, после чего огонь в очаге заполыхал ярче.

— Какая глупость с твоей стороны, — сказал Питер.

— С какой стати?! — возмутилась Чармейн. — Ты же сам сказал — эти кусты и должны быть такими. И сам видел — Ролло специально настроил всех против дедушки Вильяма! Не могу же я допустить, чтобы дедушка Вильям вернулся, — а все его цветы состригли!

— Конечно не можешь, но надо было вести себя дипломатичнее, — стоял на своем Питер. — Я думал, ты пообещаешь, например, что мы наложим подсинивающее заклятье, чтобы все цветы стали синие.

— Ну и что? Ролло все равно захочет все состричь, — возразила Чармейн. — Вчера он сказал, что мы с дедушкой Вильямом испортили ему все удовольствие, когда не разрешили стричь кусты.

— Могла бы сделать так, чтобы они сами увидели, каков этот Ролло, а не сердить их еще больше, — напирал Питер.

— Зато я не смеялась над ними, как дедушка Вильям, — возразила Чармейн. — Это он их рассердил, а не я!

— И где он теперь? — сказал Питер. — Краны у него забрали, посуда вся грязная. Так что теперь именно нам придется все перемыть — а горячей воды нет даже в ванной!

Чармейн бросилась в кресло и снова принялась распечатывать королевское письмо.

— Почему это «именно нам»? — буркнула она. — К тому же я не имею ни малейшего представления, как моют посуду.

Питер был потрясен:

— Ты что, никогда не мыла посуду? Как так вышло?!

Чармейн наконец открыла конверт и вынула красивый большой сложенный лист плотной бумаги.

— Мама дала мне приличное воспитание, — объявила она. — Она никогда не подпускала меня ни к мойке, ни вообще к кухне.

— Ушам своим не верю! — воскликнул Питер. — С чего она решила, будто ничего не уметь — это приличное воспитание? Неужели прилично разжигать очаг куском мыла?

— А это, — гордо ответствовала Чармейн, — было нечаянно. Пожалуйста, помолчи и дай мне прочитать письмо.

Она нацепила очки на нос и развернула плотную бумагу.

— Дорогая мисс Бейкер, — прочитала она.

— Вот что, пойду и сделаю все сам, — заявил Питер. — Еще не хватало — чтобы меня тиранила толпа маленьких синих человечков! И хотелось бы думать, что у тебя хватит чувства собственного достоинства помочь мне.

— Тихо, — велела Чармейн и погрузилась в письмо.

Дорогая мисс Бейкер!

С Вашей стороны было очень любезно предложить Нам свои услуги. Обычно Нам вполне достаточно помощи Нашей дочери принцессы Хильды, однако обстоятельства сложились так, что Наша дочь должна принимать Важных Гостей и вынуждена оставить Работу в библиотеке на время Визита. Посему Мы с признательностью принимаем Ваше Любезное Предложение на временной основе. Если Вы будете так Добры явиться в Королевскую резиденцию утром в ближайшую среду, около половины одиннадцатого, Мы будем рады принять Вас в библиотеке и дать все указания по Работе.

Премного Обязанный и Благодарный

Адольфус Рекс Норланди Альти

Пока Чармейн читала письмо, сердце у нее бухало и екало, и, лишь дочитав до самого конца, она поняла, что произошло нечто поразительное, невероятное, немыслимое — король согласился, чтобы она помогла ему разобрать Королевскую библиотеку! На глаза Чармейн навернулись слезы — она сама не знала почему, — и ей пришлось стряхнуть очки. Сердце заколотилось от счастья. А потом — от ужаса. Вдруг среда — это сегодня? Вдруг Чармейн упустила свою удачу?!

Она слышала, но не слушала, как Питер громыхает кастрюлями и отпихивает в сторону собачьи мисочки, чтобы войти во внутреннюю дверь. Затем она услышала, как он возвращается.

— Какой сегодня день? — спросила Чармейн.

В руках у Питера была огромная кастрюля, и он поставил ее на огонь — раздалось шипение.

— Я тебе скажу, если ты скажешь мне, где у чародея мыло, — ответил Питер.

— Вот зараза! — рассердилась Чармейн. — В кладовой, в мешке из-под корма для Потеряшки, на нем еще написано что-то про собак. Так какой сегодня день?

— Тряпки, — ответил Питер. — Сначала скажи мне, где взять тряпки. Известно ли тебе, что в кладовой появилось еще два мешка с бельем?

— Не знаю я, где тряпки! — в сердцах воскликнула Чармейн. — Какой сегодня день?!

— Сначала тряпки, — ответил Питер. — Чародей не отвечает на мои вопросы.

— Он же не знал, что ты здесь будешь, — фыркнула Чармейн. — Уже среда?

— Не понимаю, почему он этого не знал, — заявил Питер. — Он получил мое письмо. Спроси, где тряпки.

Чармейн вздохнула.

— Дедушка Вильям, — проговорила она. — Этот дурачок желает знать, где тряпки, скажите ему, пожалуйста.

Ласковый голос ответил:

— Представьте себе, душенька, я едва не забыл о тряпках. Они в ящике стола.

— Сегодня вторник, — сказал Питер и рывком выдвинул ящик, едва не стукнув им Чармейн прямо в живот. И сообщил, доставая оттуда кипы кухонных полотенец и тряпок: — Я точно знаю, что сегодня вторник, потому что отправился в дорогу в субботу и путь занял три дня. Довольна?

— Благодарю, — сказала Чармейн. — Так мило с твоей стороны. Значит, завтра мне, к сожалению, придется отлучиться в город. Возможно, на весь день.

— Как удачно, что я здесь и есть кому присмотреть за домом, правда? — сказал Питер. — Куда это ты собралась?

— Король, — сообщила Чармейн с большим достоинством, — попросил меня прийти помочь ему. Не веришь — прочитай.

Питер взял письмо и проглядел его.

— Ясно, — кивнул он. — Ты организовала все так, чтобы быть в двух местах одновременно. Остроумно. А раз так, будь добра, прекрати сидеть сложа руки и помоги мне перемыть всю посуду прямо сейчас, как только вода нагреется.

— С какой стати? Я ее не пачкала, — отозвалась Чармейн. Она сунула письмо в карман и встала. — Я пошла в сад.

— Я ее тоже не пачкал, — возразил Питер. — И это твой дедушка, а не мой разозлил кобольдов.

Чармейн молча метнулась мимо него в гостиную.

— Тоже мне приличное воспитание! — крикнул Питер ей вслед. — Ты просто лентяйка, вот ты кто!

Чармейн и ухом не повела и метнулась дальше, к входной двери. За ней увязалась Потеряшка, умильно путаясь под ногами, но Чармейн так злилась на Питера, что на Потеряшку уже не хватило сил.

— Вечно придирается! — бурчала она. — Как только ступил на порог, так и начал и не может уняться! Как будто у самого нет недостатков! — И она распахнула входную дверь.

И ахнула. Кобольды даром времени не теряли. Ни секундочки. Да, кусты они не состригли, потому что она им запретила, зато срезали все до единого розовые цветы и почти все бордовые и белые. Дорожка была устлана розовыми и лиловыми зонтиками гортензий, и было видно, что среди кустов лежит еще больше цветов. Чармейн издала яростный вопль и бросилась их подбирать.

— Лентяйка, значит?! — бормотала она, собирая головки гортензий в подол. — Ой, бедный, бедный дедушка Вильям! Какой кошмар. Он ведь любит, чтобы гортензии были разноцветные! Ох, мелкие пакостники!

Чармейн пошла к столу под окном кабинета, чтобы выгрузить цветы на него, и обнаружила у стены корзину. Она прихватила ее с собой, чтобы собрать гортензии, лежавшие среди кустов. Потеряшка прыгала вокруг, принюхивалась и пофыркивала, а Чармейн собирала срезанные головки, пока не набрала целую корзину. И не без яда посмеялась, когда обнаружила, что кобольды не очень-то разобрались, что считать синим, а что нет. Они оставили большинство бирюзовых и зеленоватых соцветий и некоторые сиреневые, а с одним кустом им, наверное, пришлось совсем туго, потому что каждый цветок в каждом зонтике был розовый в серединке и голубой по краям. Судя по множеству крошечных следов вокруг этого куста, кобольды устроили из-за него митинг. В итоге половину цветов они состригли, а вторую половину оставили.

— Видали? Не так-то это просто, — вслух сказала Чармейн на тот случай, если кобольды спрятались где-то здесь и слышат ее. — А на самом деле это вандализм, и я надеюсь, что вам стыдно.

Она оттащила к столу последнюю корзину, повторяя про себя: «Вандалы. Безобразники. Мелкие противные твари!» Она надеялась, что хотя бы Ролло ее слышит.

У некоторых, самых крупных, соцветий были довольно длинные стебли, и Чармейн собрала из них большой розовый, лиловый и зеленовато-белый букет, а остальные рассыпала ровным слоем по столу, чтобы высушить на солнце. Она где-то читала, что если гортензии высушить, они сохраняют цвет, поэтому из них получаются хорошие зимние букеты. Дедушке Вильяму понравится, думала она.

— Вот видите, сидеть и читать очень даже полезно! — объявила она, ни к кому не обращаясь. Однако к этому времени она уже поняла, что пытается самоутвердиться в глазах всего мира — если не Питера, — потому что крайне возгордилась, когда получила письмо от короля.

— Ладно, — вздохнула она. — Пошли, Потеряшка.

Потеряшка вошла в дом вместе с Чармейн, но на пороге кухни задрожала и попятилась. Чармейн поняла, в чем дело, когда вошла в кухню и Питер посмотрел на нее поверх клубов пара из кастрюли. Он раздобыл где-то передник и расставил посуду на полу аккуратными стопками. И воззрился на Чармейн с праведным гневом.

— Тоже мне, кисейная барышня, — процедил он. — Просишь ее помочь помыть посуду, а она цветочки собирает!

— На самом деле нет, — ответила Чармейн. — Эти мерзкие кобольды состригли все розовые цветы!

— Правда? — сказал Питер. — Безобразие! Твой дедушка, наверное, очень расстроится, когда вернется. Положи цветы вон на то блюдо с яйцами.

Чармейн посмотрела на блюдо для пирога с пирамидой яиц, стоявшее среди чайников рядом с большим мешком мыльной стружки.

— А яйца куда? Погоди минуту.

Она пошла в ванную и сгрузила гортензии в раковину. В ванной было не по-хорошему влажно и отовсюду капало, однако Чармейн предпочла об этом не думать.

Она вернулась в кухню и заявила:

— Подкормлю кусты заваркой из чайников.

— В добрый путь, — съязвил Питер. — У тебя уйдет на это несколько часов. Как ты думаешь, вода уже нагрелась?

— Только пар идет, — определила Чармейн. — А должно булькать. И вовсе не несколько часов. Гляди.

Она выбрала две кастрюли побольше и начала выливать и вытряхивать в них заварку из чайников. Она как раз говорила: «В том, чтобы быть лентяйкой, есть свои преимущества, знаешь ли», как вдруг поняла, что стоит ей вытряхнуть чайник и поставить его обратно на стол, как чайник исчезает.

— Оставь хотя бы один, — встревоженно попросил Питер. — Хочется попить горячего.

Чармейн обдумала его просьбу и осторожно поставила последний чайник на табуретку. Он тоже исчез.

— Ну вот, — огорчился Питер.

Поскольку было понятно, что он изо всех сил старается восстановить мир, Чармейн сказала:

— Когда я разберусь с заваркой, можно будет попросить чай в гостиной. Мама привезла еще мешок еды.

Питер заметно приободрился.

— Тогда давай поедим как следует, когда перемоем посуду, — предложил он. — Но сначала дела, что бы ты ни говорила.

И он заставил Чармейн делать дела, несмотря на отчаянное сопротивление. Когда она вернулась из сада, Питер подошел, отобрал у нее книгу и вручил взамен большое полотенце, чтобы повязать вместо передника. Потом он отвел ее в кухню, где началось загадочное и страшное действо. Питер сунул ей в руки второе полотенце.

— Я мою, ты вытираешь, — распорядился он, снял бурлящую кастрюлю с огня и вылил половину горячей воды на насыпанную в раковину мыльную стружку. Взял ведро с холодной водой из водокачки и вылил половину туда же.

— Зачем ты это делаешь? — спросила Чармейн.

— Чтобы не ошпариться, — отозвался Питер, положил в смесь вилки и ножи и поставил стопку тарелок. — Ты что, вообще ничего не знаешь?

— Нет, — фыркнула Чармейн.

Она раздраженно подумала, что ни в одной из множества книг, которые она прочитала, мытье посуды даже не упоминалось — тем более не объяснялось, как именно это делается. Она наблюдала, как Питер ловко стряхивает тряпкой старый-старый обед с узорчатой тарелки. Из пены тарелка вынырнула чистой и яркой. Теперь узор Чармейн понравился, и она даже подумала, что это, наверное, волшебство. Она смотрела, как Питер обмакнул тарелку в другое ведро, чтобы ополоснуть ее. Затем он вручил тарелку ей.

— Что мне с ней делать? — поинтересовалась Чармейн.

— Как — что? Вытри насухо, — сказал Питер. — Потом поставь на стол.

Чармейн попыталась так и поступить. На это кошмарное занятие у нее ушла уйма времени. Казалось, полотенце не желает впитывать воду, а тарелка так и норовила выскользнуть из рук. Чармейн вытирала так медленно, а Питер мыл так быстро, что довольно скоро нагромоздил возле раковины целую гору тарелок и начал терять терпение. Естественно, в этот самый миг тарелка с самым красивым узором вывернулась у Чармейн из рук и упала на пол. В отличие от странных чайников она разбилась.

— Ой… — сказала Чармейн, глядя на осколки. — Как ее теперь починить?

Питер закатил глаза к потолку.

— Никак, — ответил он. — Постарайся больше ничего не ронять. — Он собрал осколки и бросил их в третье ведро. — Теперь я буду вытирать. А ты попробуй помыть, вдруг получится, а не то мы весь день провозимся. — Он выпустил воду, ставшую мутной и бурой, из раковины, собрал ножи, ложки и вилки и ссыпал в полоскальное ведро. К изумлению Чармейн, все они были теперь чистые и блестящие.

Чармейн посмотрела, как Питер снова наполняет раковину горячей водой с мылом, и сочла — в запальчивости, но не без оснований, — что он выбрал себе самую легкую часть работы.

Вскоре она поняла, что ошиблась. Работа оказалась отнюдь не легкой. На каждую посудину у нее уходила мучительная вечность, к тому же спереди она вся вымокла. А Питер то и дело возвращал ей чашки и тарелки, кружки и блюдца и утверждал, будто они грязные. И не позволил ей перемыть сначала собачьи мисочки — ни одной! — пока не будет вымыта вся человеческая посуда. Чармейн решила, что с его стороны это просто подлость. Потеряшка вылизала все мисочки так чисто, что Чармейн догадывалась — мыть их будет гораздо легче, чем все остальное. В довершение всего она вынула руки из пены и с ужасом увидела, что они все красные и покрыты непонятными морщинками.

— Наверное, я заболела! — закричала она. — У меня какая-то ужасная кожная болезнь!

Как же ей стало обидно и досадно, когда Питер в ответ рассмеялся!

Однако в конце концов пытке пришел конец. Чармейн с мокрым передом и сморщенными руками обиженно направилась в гостиную почитать «Посох о двенадцати ветвях» в косых лучах послеполуденного солнца, предоставив Питеру носить чистую посуду в кладовку. Она уже чувствовала, что сойдет с ума, если ей не дадут спокойно посидеть и почитать. За целый день ни словечка не прочитала, думала она.

Питер помешал ей гораздо раньше, чем хотелось бы: он где-то раздобыл вазу, поставил в нее гортензии, притащил в гостиную и водрузил на стол прямо перед Чармейн.

— Где, говоришь, еда, которую привезла твоя мама? — спросил он.

— Что? — спросила Чармейн, глядя на него сквозь букет.

— Я сказал — еда, — повторил Питер. Потеряшка поддержала его — прижалась к ноге Чармейн и заурчала.

— А-а, — сказала Чармейн. — Угу. Еда. Получишь, если дашь слово, что ни единой тарелки не запачкаешь.

— Запросто, — ответил Питер. — Я такой голодный, что готов слизать все прямо с ковра.

Пришлось Чармейн оторваться от книги и вытащить мешок с пирогами из-за кресла, и они втроем съели огромное количество прекрасных пирогов и плюшек миссис Бейкер, а потом еще и попросили послеобеденный чай со столика на колесах (два раза). Во время этого пиршества Чармейн переставила вазу с гортензиями на столик на колесах, чтобы не мешала. Когда она посмотрела туда в следующий раз, вазы не было.

— Интересно, куда делись цветы, — сказал Питер.

— Сядь на столик — узнаешь, — предложила Чармейн.

Однако, к досаде Чармейн, Питер не был готов к таким жертвам во имя науки. За едой Чармейн ломала себе голову, как бы выставить Питера вон и отправить обратно в Монтальбино. Дело было даже не в том, что он ей отчаянно не нравился. Дело было в том, что ее раздражала необходимость делить с ним дом. И она заранее знала — Питер даже не успел ей ничего сказать, — что теперь он заставит ее вытряхнуть грязное белье из мешков и выстирать его. При мысли о том, что придется опять возиться с грязной горячей водой, Чармейн бросило в дрожь.

Хорошо хоть завтра меня здесь не будет, подумала она, и он не заставит меня стирать.

Внезапно она разнервничалась до ужаса. Она увидит короля. Писать ему было безумие, чистой воды помешательство, а теперь придется пойти в Королевскую резиденцию и увидеть его. Аппетит у нее пропал. Она подняла глаза от последнего сдобного коржика и обнаружила, что за окном уже темно. В доме загорелся волшебный свет, он наполнял комнату сиянием, похожим на сияние солнца, но окна были черные.

— Я иду спать, — объявила Чармейн. — У меня завтра тяжелый день.

— Если этот твой король хоть в чем-то смыслит, — отозвался Питер, — он вышвырнет тебя прочь, как только увидит. Тогда ты сможешь вернуться и выстирать белье.

Поскольку именно такого развития событий Чармейн боялась больше всего, она ничего не ответила. Молча подхватила «Мемуары экзорциста» — легкое чтение на ночь, — прошагала за дверь и повернула налево, в коридор со спальнями.

Глава 7

в которой в Королевскую резиденцию прибывает целая толпа

Спала Чармейн беспокойно. Отчасти дело было в «Мемуарах экзорциста», автор которых, очевидно, всю жизнь занимался всевозможными потусторонними явлениями и прочими странностями, о чем он и написал самым что ни на есть обыденным тоном, отчего у Чармейн сложилось твердое впечатление, что привидения, несомненно, существуют на самом деле и по большей части особы крайне неприятные. Полночи она дрожала от страха и жалела, что не знает, как включить волшебный свет.

Отчасти беспокойство было вызвано и Потеряшкой, которая решила, будто имеет полное право спать на подушке Чармейн. Но в основном беспокоили Чармейн именно нервы — она очень разволновалась, вот и все, — а еще то, что она совершенно не представляла себе, который час. Она постоянно просыпалась с мыслью: «Вдруг я проспала?!» Окончательно она проснулась в сером предрассветном сумраке, услышала, как где-то щебечут птички, и уже совсем было решила встать. Но все-таки умудрилась заснуть еще раз — и когда она проснулась, солнце стояло уже высоко.

— Помогите! — закричала Чармейн и сбросила одеяло, случайно скинув вместе с ним на пол и Потеряшку, и заскакала по комнате в поисках приличной одежды, которую специально достала и приготовила с вечера. Пока она натягивала парадную зеленую юбку, ей в голову наконец-то пришла разумная мысль.

— Дедушка Вильям! — заверещала она. — Как узнать, который час?

— Постучите по левому запястью, душенька, — ответил ласковый голос, — и скажите: «Который час?»

Чармейн вдруг поняла, что голос звучит слабее и тише, чем раньше. Оставалось надеяться, что это ослабели чары, а не сам дедушка Вильям, где бы он сейчас ни был.

— Который час?

Она думала, что услышит голос, а скорее всего, появятся часы. Жители Верхней Норландии обожали часы. У самой Чармейн дома их было семнадцать, в том числе в ванной. Она мимоходом удивлялась, что у дедушки Вильяма нигде нет даже ходиков с кукушкой, но теперь поняла почему: когда она задала вопрос, оказалось, что она попросту знает, который час. Восемь утра. «Мне же надо не меньше часа на дорогу!» — ахнула Чармейн и кинулась в ванную, на ходу засовывая руки в рукава парадной шелковой блузки.

Там, причесываясь перед зеркалом, она разнервничалась еще больше. Ее отражение, по которому отчего-то ползли капельки воды, из-за рыжей косы на плече выглядело недопустимо юным. Король сразу поймет, что я еще школьница, думала Чармейн. Но размышлять об этом было некогда. Чармейн метнулась из ванной налево через ту же самую дверь и ворвалась в теплую прибранную кухню.

У раковины теперь громоздилось целых пять мешков белья, но Чармейн было некогда об этом тревожиться. К ней, жалобно скуля, подбежала Потеряшка, а потом просеменила обратно к очагу, где по-прежнему полыхал веселый огонь. Чармейн уже собиралась постучать по стене рядом с очагом и попросить завтрак, но тут сообразила, почему Потеряшка скулит. Потеряшка стала такая маленькая, что не могла дотянуться хвостом до очага. Поэтому Чармейн постучала и сказала: «Собачий корм, пожалуйста», а уже потом попросила завтрак себе.

Сидя за чистым столом и глядя, как Потеряшка у ее ног деловито вылизывает мисочку, Чармейн торопливо уничтожала завтрак, не в силах удержаться от мысли, что все-таки гораздо приятнее, когда в кухне чисто и убрано. И от Питера есть польза, думала она, наливая себе последнюю чашечку кофе. Тут она подумала, что надо постучать по запястью еще раз. Узнав, что уже без шести минут девять, Чармейн в панике вскочила.

— Это же надо — столько копаться! — громко воскликнула она и помчалась обратно в спальню за элегантным жакетом.

Возможно, именно потому, что ей пришлось надевать жакет на бегу, она умудрилась свернуть за дверью не в ту сторону и оказалась в очень странном месте. Это была длинная узкая комната с протянутыми повсюду трубами, а посередине стоял большой котел, покрытый загадочным синим мехом, и из него подтекала вода.

— Только этого не хватало! — сказала Чармейн и попятилась обратно в дверь.

Она снова оказалась в кухне.

— Хорошо, что я знаю дорогу отсюда, — сказала она, промчалась через гостиную и побежала к входной двери. На крыльце она едва не опрокинула крынку молока, оставленную, видимо, для Ролло.

— Он ее не заслужил! — фыркнула она и хлопнула дверью.

И помчалась по дорожке между обезглавленных гортензий к калитке, которая с лязгом затворилась за ней. Тут Чармейн несколько замедлила шаг, потому что пытаться пробежать несколько миль, отделявших ее от Королевской резиденции, было бы глупо, но шла она все равно стремительно и была уже у первого поворота, когда позади снова раздался лязг калитки. Чармейн повернулась. За ней во всю мочь своих коротеньких ножек бежала Потеряшка. Чармейн вздохнула и двинулась обратно, ей навстречу. Увидев, что она приближается, Потеряшка радостно запрыгала и затявкала от удовольствия.

— Нет, Потеряшка, — строго сказала Чармейн. — Ты со мной не идешь. Домой! — Она сурово показала в сторону домика дедушки Вильяма. — Домой, кому говорят!

Потеряшка повесила ушки, села и просительно поджала передние лапки.

— Нет! — скомандовала Чармейн и снова показала на домик. — Домой!

Потеряшка повалилась на землю обиженным белым комочком, виляя кончиком хвоста.

— Ну в самом деле! — сказала Чармейн. А поскольку Потеряшка, как видно, твердо решила так и остаться посреди дороги, Чармейн пришлось взять ее на руки и побежать с ней обратно к домику дедушки Вильяма.

— Я не могу взять тебя с собой, — объясняла она, запыхавшись от быстрого бега. — Я должна встретиться с королем, а на встречу с королями собак не берут. — Она распахнула калитку дедушки Вильяма и сгрузила Потеряшку на дорожку. — Вот. Сидеть!

Она захлопнула калитку прямо перед укоризненной мордочкой Потеряшки и снова зашагала по дороге. На ходу она встревоженно постучала по запястью и спросила: «Который час?» Но теперь, когда она оказалась за границами владений дедушки Вильяма, чары не действовали. Чармейн знала только одно: время идет. Она перешла на рысь.

Калитка за ее спиной лязгнула опять. Чармейн обернулась и увидела, что за ней снова семенит Потеряшка. Чармейн застонала, развернулась, побежала навстречу Потеряшке, сгребла ее и снова плюхнула на дорожку за калиткой.

— Будь хорошей собачкой, сиди тут! — выдохнула она и побежала прочь.

Калитка за спиной лязгнула, Потеряшка снова засеменила следом.

— Я завизжу! — проговорила Чармейн. Она вернулась и плюхнула Потеряшку за калитку в третий раз. — Сиди тут, глупая ты собачонка! — И она бросилась бежать в сторону города.

Однако лязг за спиной раздался и на этот раз. По дороге застучали крошечные лапки.

Чармейн повернулась и помчалась навстречу Потеряшке с воплем:

— Потеряшка, да просто зла не хватает! Я же опоздаю! — Тут уж она подхватила Потеряшку на руки и потащила в город, пыхтя: — Ладно. Ты победила. Мне пришлось взять тебя, потому что иначе я опоздаю, но я этого не хотела, Потеряшка! Ясно тебе? — Потеряшка была в восторге. Она вывернула шею и лизнула Чармейн в подбородок. — Нет уж, перестань! — сказала Чармейн. — Мне это неприятно. Я рассердилась. Горе мое луковое, вот ты кто. Сиди смирно, а то уроню.

Потеряшка устроилась у нее на руках и удовлетворенно вздохнула.

— Гр-р-р! — сказала Чармейн и поспешила дальше.

Чармейн решила, что, когда она будет огибать отвесный утес, надо обязательно посмотреть наверх, чтобы проверить, не прыгнет ли на нее с лужайки наверху лаббок, но к этому времени она уже так спешила, что начисто забыла о лаббоке и попросту рысила вперед. К ее величайшему удивлению, стоило ей завернуть за утес, как город оказался чуть ли не у нее перед носом. Чармейн не помнила, чтобы он был так близко. Вот они, и особняки, и башни, розовые, сверкающие в утреннем свете, — совсем недалеко, рукой подать. Видимо, пони тетушки Семпронии старался по пути сюда показать, как он перетрудился, решила Чармейн, шагая по дороге между первыми домами.

Дорога спустилась к мосту и превратилась в грязную улицу. Чармейн припомнила, что эта окраина города показалась ей нищей и неприятной, и испуганно ускорила шаг. Но хотя большинство прохожих выглядели бедно, никто из них, похоже, не обращал на Чармейн особого внимания, — а если и обращали, то замечали только Потеряшку, которая бодро выглядывала из объятий Чармейн.

— Симпатичная собачка, — заметила женщина, тащившая на рынок гирлянды луковиц, когда Чармейн проходила мимо.

— Симпатичное чудовище, — буркнула Чармейн. Женщина очень удивилась. Потеряшка протестующе заерзала. — Да-да, ты такая и есть, — прошипела ей Чармейн, когда они дошли до кварталов, где и улицы были пошире, и дома покрасивее. — Ты хулиганка и шантажистка, а если я из-за тебя опоздаю, то никогда тебя не прощу.

Когда они добрались до Рыночной площади, большие часы на здании городского совета пробили десять. И тут Чармейн нежданно-негаданно пришлось думать уже не о том, как успеть к назначенному времени, а о том, как растянуть десятиминутный путь на полчаса. Королевская резиденция была, можно сказать, за углом. По крайней мере можно было никуда не бежать и остыть. Солнце уже разогнало туман, спустившийся с гор, и от его жарких лучей и тепла от тельца Потеряшки Чармейн всерьез запарилась. Она направилась в обход по набережной, устроенной высоко над рекой, — бурная, коричневая, она несла свои воды к огромной долине за городом, — и перешла на прогулочный шаг. На набережной было три ее любимых книжных магазина. Чармейн пробралась между другими прогуливающимися и заглянула в витрины.

— Славная собачка, — сказали ей по пути несколько человек.

— Ха! — сказала Чармейн Потеряшке. — Много они знают!

Она оказалась на Королевской площади, как раз когда большие часы загудели, собравшись отбивать полчаса. Чармейн стало приятно. Но когда она стала под бой часов переходить площадь, ей уже было не так приятно — и, кстати, уже далеко не жарко. Она замерзла и чувствовала себя маленькой и никчемной. Ей пришло в голову, что приходить сюда было глупо. Она повела себя как дурочка. Здесь на нее только посмотрят — и отправят обратно. Особенно ее подкосило сверкание золотой кровли. Чармейн даже обрадовалась, когда язычок Потеряшки опять лизнул ее в подбородок. Ступив на крыльцо у парадной двери Королевской резиденции, она так распереживалась, что едва не повернулась и не убежала прочь.

Но Чармейн твердо сказала себе, что именно этого и хотела. Хотя сейчас я и не уверена, что так уж этого хочу, подумала она. К тому же всем известно, да-да, что эта кровля — всего-навсего жесть, которую заколдовали, чтобы она выглядела как золото, — добавила она про себя, после чего взялась за огромный позолоченный дверной молоток и отважно постучала им по двери. Тут колени пригрозили, что сейчас подогнутся, и Чармейн подумала, не стоит ли и в самом деле убежать. Она стояла, вся дрожа и изо всех сил прижав к себе Потеряшку.

Дверь открыл старенький-старенький слуга. Дворецкий, наверное, подумала Чармейн, пытаясь вспомнить, где она его уже видела. Наверное, встречала на улице по пути в школу, решила она.

— Э-э-м-м… — сказала она. — Меня зовут Чармейн Бейкер. Король написал мне письмо… — Она перехватила Потеряшку одной рукой, чтобы второй достать письмо из кармана, но не успела его вытащить, как старенький дворецкий распахнул дверь и отступил в сторону.

— Прошу вас, входите, мисс Шарман, — произнес он дребезжащим старческим голоском. — Его величество ждет вас.

И вот Чармейн словно бы со стороны наблюдала, как входит в Королевскую резиденцию, пошатываясь не меньше старенького дворецкого. Дворецкий так согнулся под бременем лет, что, когда Чармейн пошатываясь шагнула за порог, его лицо оказалось вровень с мордочкой Потеряшки.

Он остановил Чармейн дрожащей старческой рукой:

— Прошу вас, мисс, держите собачку покрепче. Нехорошо, если она убежит и потеряется.

Чармейн услышала собственную скороговорку:

— Ах, я так рассчитывала, что ее можно будет принести, я уверена, что она ни на шаг от меня не отойдет, понимаете, она ни за что не хотела остаться, вот мне и пришлось ее взять и нести всю дорогу, иначе я бы…

— Очень хорошо, мисс, — сказал дворецкий, с усилием закрывая тяжелую дверь. — Его величество — большой любитель собак. Более того, его несколько раз кусали, когда он пытался подружиться с… по правде говоря, мисс, у нашего повара из Раджпухта есть пес, которого никак нельзя назвать миролюбивым созданием. Известно, что он убивает других собак, если им случается нарушить границы его территории.

— Какой ужас, — слабым голосом произнесла Чармейн.

— Вот именно, — сказал старенький дворецкий. — Прошу вас, мисс, идите, пожалуйста, за мной.

Следуя за дворецким по широкому каменному коридору, Чармейн так крепко прижала Потеряшку к себе, что та заерзала. В резиденции было холодно и довольно темно. Чармейн даже удивилась: здесь не было никаких украшений и почти никаких следов царственной роскоши, если не считать двух-трех больших коричневых картин в потускневших золоченых рамах. На стенах то и дело попадались бледные прямоугольники — там, где раньше висели картины, — но Чармейн страшно разволновалась и поэтому не стала думать о том, куда они подевались. С каждым шагом она все больше зябла и становилась все тоньше и ничтожнее, пока не почувствовала, что стала малюсенькая, как Потеряшка.

Дворецкий остановился и со скрипом отворил массивную квадратную дубовую дверь.

— Ваше величество, мисс Шарман Бейкер, — объявил он. — И собака.

После чего уковылял прочь.

Чармейн взяла себя в руки и проковыляла в комнату. Кажется, трясучка у дворецкого заразная, подумала она и даже не отважилась на реверанс, испугавшись, что ноги у нее подкосятся.

Комната оказалась огромной библиотекой. В обе стороны тянулись мрачные коричневые стеллажи. Запах старых книг, который Чармейн вообще-то любила, валил с ног. Прямо перед ней стоял огромный дубовый стол, загроможденный стопками книг и кипами пожелтелых от времени бумаг; на ближнем краю бумаги были поновее и побелее. По эту сторону стола стояло три больших резных кресла вокруг переносной угольной жаровни в виде крошечной железной корзинки. Корзинка стояла на чем-то вроде железного столика, а столик — на истертом чуть ли не до дыр ковре. В двух из трех кресел сидела пожилая пара. Старик был крупный, с ухоженной седой бородой и (это выяснилось, когда Чармейн отважилась взглянуть ему в лицо) добрыми выцветшими голубыми глазами, окруженными сетью морщинок. Чармейн сразу поняла, что это, наверное, и есть король.

— Подойдите, милочка, — пригласил он, — и садитесь. Посадите собачку поближе к огню.

Чармейн снова взяла себя в руки и сделала так, как велел король. К ее облегчению, Потеряшка, судя по всему, сообразила, что здесь надо вести себя примерно. Она солидно уселась на ковер и вежливо помахала хвостиком. Чармейн пристроилась на краешке резного кресла и дрожала с ног до головы.

— Позвольте представить вам мою дочь, — сказал король. — Принцесса Хильда.

Принцесса Хильда была тоже старенькая. Если бы Чармейн не знала, что она дочь короля, то решила бы, что они с королем ровесники. Главное отличие между ними состояло в том, что принцесса выглядела в два раза царственнее короля. Она была крупная, в отца, с очень аккуратной серо-стальной прической и в твидовом костюме — таком простом и такого скучного твидового цвета, что Чармейн сразу поняла: это очень аристократический костюм. Единственным ее украшением было массивное кольцо на старческой руке со взбухшими венами.

— Какая прелестная собачка, — твердо и безапелляционно постановила принцесса. — Как ее зовут?

— Потеряшка, ваше высочество, — выдавила Чармейн.

— Давно ли она у вас? — спросила принцесса.

Чармейн сообразила, что принцесса беседует с ней, чтобы успокоить, и от этого разволновалась еще сильнее.

— Нет… э-м-м… то есть… — промямлила она. — Дело в том, что она бродячая. Ну… это… дедушка Вильям так говорит. Наверное, она у него недавно, потому что он даже не знал, что она… э-м-м… су… ой, в смысле, девочка. Вильям Норланд, вы его, наверное, знаете. Чародей.

На это король с принцессой хором сказали «О!» — а король спросил:

— Надо полагать, вы родственница чародею Норланду, милочка?

— Он наш большой друг, — добавила принцесса.

— Я… м-м… вообще-то он двоюродный дедушка моей тетушки Семпронии, — призналась Чармейн.

Почему-то обстановка после этого стала гораздо теплее. Король с явным интересом спросил:

— Полагаю, вы не знаете, как сейчас чувствует себя чародей Норланд?

Чармейн помотала головой:

— К сожалению, нет, ваше величество, но, когда эльфы его забирали, он выглядел просто ужасно.

— Неудивительно, — заявила принцесса Хильда. — Бедный Вильям. А теперь, мисс Бейкер…

— А… а… пожалуйста, называйте меня Чармейн, — пролепетала Чармейн.

— Очень хорошо, — снизошла принцесса. — Нам пора перейти к делу, дитя мое, поскольку вскоре я должна покинуть вас, чтобы встретить гостью.

— Моя дочь уделит вам около часа, — сказал король, — и объяснит, чем мы заняты в библиотеке и как вы поможете нам наилучшим образом. Дело в том, что по вашему почерку мы заключили, что вы довольно молоды и, видимо, по этой причине не обладаете достаточным опытом. — Он наградил Чармейн неотразимой улыбкой. — Мы так признательны вам за то, что вы предложили нам помощь, милочка. Никому и в голову не приходило, что нам надо помочь.

Чармейн почувствовала, как к щекам приливает жар. Она понимала, что позорно краснеет.

— Рада служить, ваше… — с усилием пробормотала она.

— Пододвиньте кресло к столу, — перебила ее принцесса Хильда, — и приступим к работе.

Когда Чармейн поднялась и потащила тяжелое кресло по ковру, король предупредительно заметил:

— Надеемся, вам не будет слишком жарко у самого огня. Пусть сейчас и лето, но мы, старики, вечно мерзнем.

Чармейн по-прежнему бил холодный озноб.

— Ничуть, сир, — отозвалась она.

— По крайней мере Потеряшка очень довольна, — сказал король, показывая на собачку узловатым пальцем.

Потеряшка перекатилась на спину, болтая в воздухе всеми четырьмя лапками, и купалась в волнах тепла от жаровни. Ей явно было куда веселее, чем Чармейн.

— За работу, отец, — сурово приказала принцесса Хильда. Она взяла очки, висевшие на цепочке на шее, и поместила их на аристократический нос. Король взял пенсне. Чармейн взяла собственные очки. Если бы она так не нервничала, то захихикала бы от такого зрелища.

— Итак, — провозгласила принцесса, — у нас в библиотеке есть книги, бумаги и свитки пергамента. Мы с отцом трудились над каталогом всю жизнь и сумели описать приблизительно половину книг — по заглавию и по авторам, — и снабдили каждую номером, а также краткой аннотацией. Отец продолжит заниматься этим, а вы возьмете на себя мою главную обязанность — каталогизировать документы и свитки. К сожалению, я только-только приступила к этому. Вот мой список.

Она открыла объемистую папку, полную бумаг, исписанных элегантным, похожим на паутинку почерком, и разложила их перед Чармейн.

— Как видите, у меня несколько главных разделов: «Семейные письма», «Хозяйственные документы», «Исторические записи» — и так далее. Ваша задача — разобрать каждую стопку бумаг и решить, к какому разделу отнести каждый документ. Затем пишете аннотацию в соответствующем разделе, после чего аккуратно кладете бумагу в одну из этих коробок с ярлыками. Пока что все ясно?

Чармейн, которая подалась вперед, чтобы взглянуть на красиво написанные перечни, испугалась, что кажется страшной дурой.

— Как мне поступить, мэм, — спросила она, — если я обнаружу документ, который не подходит ни под один из разделов?

— Очень хороший вопрос, — отметила принцесса Хильда. — Мы надеемся, что вы обнаружите очень много бумаг, которые не подходят под нашу классификацию. Найдя такой документ, немедленно проконсультируйтесь с моим отцом на тот случай, если это важная бумага. Если нет, положите ее в коробку с ярлыком «Разное». Итак, вот ваша первая порция документов. Я посмотрю, как вы их разбираете, чтобы увидеть, как пойдут у вас дела. Вот чистая бумага для списков. Чернила и перья здесь. Прошу, начинайте.

Она подтолкнула к Чармейн связку потрепанных бурых писем, перевязанных розовой ленточкой, и выжидающе откинулась на спинку кресла.

В жизни не получала такого отвратительного задания, подумала Чармейн. Она дрожащими руками развязала розовый узел и попробовала немного разгладить письма.

— Берите каждый документ за противоположные углы, — предупредила принцесса Хильда. — Не тяните слишком сильно.

Ну и ну, подумала Чармейн. Она покосилась на короля, который взял себе обветшалую книгу в кожаном переплете и внимательно перелистывал ее. Я надеялась, что это поручат мне, подумала Чармейн. Она со вздохом бережно развернула первое ломкое бурое письмо.

— Моя драгоценнейшая, роскошная, чудесная, любимая, — прочитала Чармейн. — Я так кошмарно скучаю по тебе… — Гм, — сказала она принцессе Хильде. — Нет ли у вас специальной коробки для любовных писем?

— Конечно есть, — ответила принцесса. — Вот она. Запишите дату и имя отправителя… кто это, кстати?

Чармейн заглянула в конец письма.

— Гм… Тут написано «Большой Дольфи».

Король с принцессой хором сказали: «Ну-ну!» — и рассмеялись, причем король расхохотался от души.

— Значит, это письма моего отца моей матери, — сказала принцесса Хильда. — Моя мать умерла уже много лет назад. Впрочем, неважно. Внесите в список.

Чармейн посмотрела, в каком состоянии бумага — ломкая, бурая: да, лет и вправду прошло много-много. Чармейн показалось странным, что король не возражает, чтобы она читала его письма, — но ни короля, ни принцессу это, очевидно, ничуть не смущало. Наверное, царственные особы устроены не так, как обычные люди, подумала Чармейн, заглядывая в следующее письмо. Оно начиналось словами: «Милый мой неотесанный толстячок». Да уж. Чармейн прилежно принялась за дело.

Некоторое время спустя принцесса встала и аккуратно задвинула кресло под стол.

— Вполне удовлетворительно, — постановила она. — Я должна идти. Скоро появится моя гостья. Я по-прежнему жалею, отец, что не имела возможности обратиться к ее мужу.

— Дорогая, даже и не думай, — отозвался король, не поднимая головы от своих заметок. — Это было бы посягательство на чужое. Он же не наш придворный маг.

— О, это мне известно, — сказала принцесса Хильда. — Однако мне также известно, что в Ингарии целых два придворных мага. А наш бедный Вильям болен, возможно смертельно.

— В жизни нет места справедливости, дорогая, — сказал король, продолжая скрипеть пером. — Кроме того, Вильям ничего не добился — не более, чем мы сами.

— Это я тоже знаю, отец, — сказала принцесса Хильда и вышла из библиотеки.

Дверь закрылась за ней с тяжелым стуком.

Чармейн склонилась над следующей пачкой бумаг, изо всех сил притворяясь, будто не слушает. Ей показалось, что этот разговор не для посторонних ушей. Эта пачка была сложена и перевязана так давно, что листы слиплись друг с другом — сухие, буроватые, словно осиное гнездо, которое Чармейн как-то нашла дома на чердаке. Она принялась прилежно разлеплять слои.

— Кгхм, — сказал король. Чармейн подняла голову и увидела, что он ей улыбается, — перо повисло в воздухе, а пенсне посверкивает в ее сторону. — Я вижу, вы весьма деликатная барышня, — сказал он. — И наверняка почерпнули из нашего нынешнего разговора, что мы — и с нами ваш дедушка Вильям — ищем весьма важные документы. Классификация, которую разработала моя дочь, подскажет вам, что именно следует искать. Ключевые слова — «сокровищница», «доходы казны», «золото» и «Эльфийский Дар». Если вы обнаружите упоминания о каком-то из этих предметов, милочка, обязательно сразу же скажите мне.

От мысли, что придется искать такие важные материи, пальцы Чармейн на хрупкой бумаге стали холодными и неуклюжими.

— Да. Да, конечно, ваше величество, — сказала она.

К некоторому ее облегчению, в этой кипе бумаг не оказалось ничего, кроме списков товаров с ценами — причем неожиданно низкими. «Десять фунтов восковых свечей по два пенни за фунт — двадцать пенсов», — прочитала Чармейн. Да, пожалуй, такие цены были лет двести назад. «Шесть унций лучшего шафрана — тридцать пенсов. Девять брусков яблочных благовоний для окуривания главных палат — один фартинг». И так далее. Следующая страница была заполнена записями вроде: «Сорок элей[3] льняных занавесей — сорок четыре шиллинга». Чармейн тщательно все записала, положила бумаги в коробку с ярлыком «Хозяйственные документы» и отклеила следующий листок.

— Ой! — воскликнула она.

Следующий лист гласил:

«Чародею Меликоту за чары, благодаря которым сто квадратных футов жестяной кровли выглядят как золотой купол, — 200 гиней».

— Что случилось, милочка? — спросил король, прижав страницу пальцем, чтобы не потерять место, где он прервал чтение.

Чармейн прочитала ему старинный счет. Король хохотнул и слегка покачал головой.

— Значит, это определенно колдовство, не так ли? — сказал он. — Признаться, я всегда надеялся, что это окажется настоящее золото, — а вы?

— Я тоже, но ведь крыша все равно выглядит как золотая, — утешила его Чармейн.

— Между прочим, отменно стойкие чары — продержались целых двести лет, — кивнул король. — И дорогие. Двести гиней в те дни были огромной суммой. Ну что ж… Впрочем, я и не надеялся преодолеть наши финансовые сложности за счет кровли. Кроме того, если бы мы забрались на крышу и сняли оттуда всю черепицу, это было бы неприлично. Смотрите дальше, милочка.

Чармейн стала смотреть дальше, но не нашла ничего, кроме того, что кто-то потребовал две гинеи за разбивку розария, а кто-то другой получил десять гиней за ремонт сокровищницы — нет, не кто-то другой, а тот же самый чародей Меликот, который сделал крышу!

— Думается мне, Меликот был знаток своего дела, — заметил король, когда Чармейн прочитала ему этот документ. — Видимо, создал себе репутацию на том, что подделывал драгоценные металлы. К тому моменту сокровищница совсем опустела. Я уже много лет знаю, что моя корона поддельная. Наверняка Меликот потрудился. Вы не проголодались, милочка? Не замерзли, не закоченели? Обычно мы не устраиваем ленч, моя дочь не слишком строго придерживается распорядка дня, однако я, как правило, примерно в это время прошу дворецкого принести чего-нибудь перекусить. Не хотите ли встать и размять ноги, пока я позвоню?

Чармейн поднялась и походила, отчего Потеряшка перекатилась на пузико и испытующе поглядела на нее, а король тем временем похромал к колокольчику у дверей. Совсем немощный, подумала Чармейн, но очень высокий. Как будто не может выдержать собственного роста. Пока они дожидались, когда кто-нибудь ответит на звонок, Чармейн воспользовалась случаем и взглянула на книги на полках. Похоже, тут были книги обо всем на свете вперемешку — путевые заметки рядом с учебниками по алгебре, стихи бок о бок с географическими атласами. Чармейн едва успела открыть том под названием «Разгадка всех тайн Вселенной», как дверь библиотеки распахнулась и вошел человек в высоком поварском колпаке и с подносом.

К удивлению Чармейн, король проворно юркнул за стол.

— Милочка, возьмите скорей собаку! — закричал он встревоженно.

Вошел другой пес — он жался к ногам повара, как будто чего-то опасался; это был прожженного вида зверь с узловатыми ушами и облезлым хвостом. На ходу он рычал. Чармейн сразу поняла, что это и есть тот пес, который убивает других собак, и быстро нагнулась и схватила Потеряшку.

Однако Потеряшка исхитрилась выскользнуть у нее из рук и засеменила навстречу псу повара. Рык стал громким и грозным. Клочковатая бурая шерсть встала дыбом. Выглядел пес так свирепо, что Чармейн не отважилась подойти к нему поближе. Тем не менее Потеряшка, казалось, ничуть не испугалась. Она самой небрежной походкой подошла прямо к рычащему псу, поднялась на коротенькие задние лапки и задорно потерлась носом о его нос. Пес попятился и от изумления перестал рычать. После чего поднял комковатые уши и — очень осторожно — потерся носом о нос Потеряшки в ответ. Потеряшка восторженно пискнула и подпрыгнула. В следующую секунду обе собаки весело скакали по всей библиотеке.

— Вот это да, — сказал король. — Что ж, полагаю, все улажено. Джамал, в чем дело? Почему вы пришли вместо Сима?

Джамал — у которого, как заметила Чармейн, был только один глаз — подошел и с виноватой миной поставил поднос на стол.

— Наша принцесса забрала Сима, чтобы принять гостью, сир, — объяснил он. — Принести еду было некому, кроме меня. А мой пес увязался за мной и не желал отставать. Сдается мне, — добавил он, глядя на резвящихся собак, — что до этой минуты он никогда не радовался жизни. — Джамал поклонился Чармейн. — Прошу вас, почаще приводите сюда свою маленькую белую собачку, мисс Чаровница.

Он свистнул псу. Пес притворился, будто не слышит. Джамал направился к двери и снова свистнул.

— Еда, — посулил он. — Приходи за кальмарами.

На это прибежали обе собаки. И к удивлению и возмущению Чармейн, Потеряшка засеменила прочь рядом с псом повара — и дверь закрылась за обоими.

— Тревожиться не о чем, — заверил ее король. — Мне кажется, они подружились. Джамал приведет ее обратно. Весьма надежный человек, этот Джамал. Если бы не его пес, из него вышел бы идеальный повар. Давайте-ка поглядим, что он нам принес.

Джамал принес кувшин лимонада и блюдо хрустящих коричневых штучек под белой салфеткой.

— Ах! — сказал король, нетерпеливо приподняв салфетку. — Берите, милочка, пока горяченькие.

Чармейн так и сделала. Откусив всего кусочек, она уверилась в том, что Джамал готовит даже лучше, чем ее отец, а ведь мистер Бейкер слыл лучшим поваром в городе. Коричневые штучки оказались хрустящие и при этом мягкие, а их вкус, острый и пряный, был Чармейн в новинку. От них сразу хотелось лимонаду. Чармейн с королем уничтожили целое блюдо и осушили кувшин лимонада. После чего вернулись к работе. К этому времени они были уже накоротке. Чармейн больше не стеснялась спрашивать у короля все, что ей хотелось знать.

— Сир, а зачем понадобилось два бушеля розовых лепестков? — спросила она, и король ответил:

— В те годы людям нравилось посыпать ими пол в пиршественном зале. На мой взгляд, очень неопрятно. Только послушайте, что пишет этот философ о верблюдах, милочка! — И он зачитал отрывок из своей книги, от которого они оба расхохотались. С верблюдами философ определенно не ладил.

Прошло довольно много времени, когда дверь в библиотеку открылась и внутрь просеменила Потеряшка, — было видно, что она очень довольна собой. За ней следовал Джамал.

— Наша принцесса просит передать, сир, — сказал он, — гостья уже здесь. Сим подает чай в Передней гостиной.

— А, — сказал король. — С оладьями?

— И с пышками, — ответил Джамал и удалился.

Король захлопнул книгу и поднялся.

— Надо пойти поприветствовать гостью, — сказал он.

— Хорошо, я пока буду разбирать счета дальше, — сказала Чармейн. — А те, о которых нужно будет спросить, сложу в отдельную стопку.

— Нет-нет, — сказал король. — Вы тоже идите, милочка. И возьмите с собой собачку. Помогает растопить лед, знаете ли. Эта дама — приятельница моей дочери. Я ее никогда не видел.

Чармейн опять ужасно разволновалась. Принцесса Хильда совершенно ее запугала, она была такая царственная, что при ней вздохнуть было невозможно, а все ее приятельницы наверняка ничем не лучше. Но отказаться было нельзя — король поджидал Чармейн, открыв перед ней дверь. Следом уже трусила Потеряшка. Пришлось Чармейн встать и пойти за ним. Передняя гостиная была просторная, уставленная выцветшими диванами с немного расшатавшимися подлокотниками и несколько потрепанной бахромой. Здесь на стенах тоже виднелись бледные прямоугольники на месте картин. Самый большой бледный прямоугольник был над помпезным мраморным камином, где, к радости Чармейн, полыхал веселый огонь. В гостиной, как и в библиотеке, было холодно, и Чармейн от волнения снова озябла.

Принцесса Хильда сидела прямо-прямо на диване у камина, куда Сим как раз катил большой столик на колесах. Как только Чармейн увидела Сима со столиком, то сразу поняла, где она его видела. Это было, когда она заблудилась и попала в конференц-зал и видела в незнакомом коридоре старичка со столиком на колесах. Как странно, подумала она. Сим неверными руками ставил на каминную плиту блюдо горячих оладий с маслом. При виде оладий Потеряшка завертела носом и метнулась к камину. Чармейн едва успела ее поймать. Когда она выпрямилась, крепко держа Потеряшку обеими руками, принцесса сказала:

— А, вот и мой отец-король.

Все в гостиной встали.

— Отец, — произнесла принцесса, — позвольте представить вам мою близкую подругу миссис Софи Пендрагон.

Король прохромал вперед, протянул руку — и большая комната сразу стала немного меньше. Чармейн раньше не понимала, какой он все-таки великан. Такой же высокий, как те эльфы, подумала она.

— Миссис Пендрагон, — сказал он. — Счастлив познакомиться с вами. Друзья моей дочери — мои друзья.

Миссис Пендрагон удивила Чармейн. Она была совсем молода, гораздо моложе принцессы, и одета в модное темно-бирюзовое платье, которое великолепно оттеняло рыжевато-золотистые волосы и зеленовато-голубые глаза. Какая она симпатичная, не без зависти подумала Чармейн. Миссис Пендрагон сделала королю книксен, когда он пожимал ей руку, и сказала:

— Я здесь, чтобы сделать все, что в моих силах, сир. Больше я ничего обещать не могу.

— Вот и славно, вот и славно, — ответил король. — Прошу вас, садитесь. Все садитесь. И давайте попьем чаю.

Все уселись — и зажужжала учтивая светская беседа. Сим ковылял вокруг, раздавая чашки с чаем. Чармейн почувствовала себя совсем чужой. Уверенная, что ей здесь не место, она забилась в уголок самого дальнего дивана и попыталась разобраться, кто здесь кто. Между тем Потеряшка степенно устроилась на диване рядом с Чармейн и сидела там скромно-прескромно. Взгляд ее не отрывался от господина, разносившего оладьи. Этот господин был такой тихий и бесцветный, что стоило Чармейн отвести глаза, как она тут же забывала, как он выглядит, и ей приходилось смотреть снова, чтобы освежить его образ в памяти. Другой господин — у которого рот казался закрытым, даже когда он говорил, — был, насколько она поняла, королевский советник. Похоже, ему нужно было сообщить миссис Пендрагон массу секретных сведений, на что она постоянно кивала, а иногда моргала, словно слова советника ее удивляли. Другая дама, пожилая, была, судя по всему, фрейлина принцессы Хильды и отлично умела говорить о погоде.

— Не удивлюсь, если сегодня ночью снова не будет дождя, — ворковала она, когда бесцветный господин возник рядом с Чармейн и предложил ей оладьи. Потеряшкин нос жадно перекосился в сторону блюда.

— О, благодарю вас, — сказала Чармейн — ей было приятно, что о ней не забыли.

— Возьмите две, — посоветовал бесцветный господин. — Его величество наверняка съест все остальные.

Король в это время расправлялся с двумя пышками за раз, положив одну на другую, и смотрел на оладьи так же жадно, как Потеряшка.

Чармейн снова поблагодарила господина и взяла две. Она в жизни не ела таких масляных оладий. Потеряшка снова повела носом и ткнулась им в руку Чармейн.

— Ладно, ладно, — пробурчала Чармейн, пытаясь отломить кусочек, не накапав на диван маслом.

Масло потекло по пальцам и едва не попало в рукава. Она принялась вытираться носовым платком, а фрейлина тем временем договорила все, что в принципе можно было сказать о погоде, и обратилась к миссис Пендрагон.

— Принцесса Хильда говорит, у вас прелестный мальчик, — сказала она.

— Да. Морган, — ответила миссис Пендрагон.

Видимо, ей тоже приходилось сражаться с маслом — она промокала пальцы платком и явно нервничала.

— Сколько Моргану лет, Софи? — спросила принцесса Хильда. — Когда я видела его в последний раз, он был совсем крошкой.

— О, уже почти два, — ответила миссис Пендрагон и поймала крупную золотистую масляную каплю над самой юбкой. — Я оставила его с…

Дверь в гостиную отворилась. Показался толстенький малыш в грязном синем костюмчике, по лицу его катились слезы.

— Мама-мама-мама! — заходился он, ковыляя в гостиную. Но стоило ему увидеть миссис Пендрагон, как он просиял, протянул ручки, затопал к миссис Пендрагон и уткнулся ей в юбку. — Мама!

За ним в дверь вплыло встревоженное голубое создание в виде продолговатой слезинки с лицом спереди. На вид оно состояло из пламени. Его появление вызвало волну тепла и всеобщее «ах». Следом вбежала еще более встревоженная горничная.

За горничной шел маленький мальчик — Чармейн в жизни не видела такого ангелоподобного ребенка. У него была шапка белокурых кудрей, обрамлявшая ангельское бело-розовое личико. Глаза у него были большие, голубые и застенчивые. Точеный подбородочек покоился на жабо из белых-пребелых кружев, а всю остальную грациозную фигурку облегал нежно-голубой бархатный костюмчик с большими серебряными пуговицами. Когда дитя вошло в гостиную, его розовые губки бантиком сложились в смущенную улыбку, отчего на нежной щечке показалась очаровательная ямочка. Чармейн никак не могла взять в толк, почему миссис Пендрагон смотрит на мальчика с таким ужасом. Мальчик был поистине обворожительный. Ах, эти длинные загнутые ресницы!..

— …с моим мужем и его огненным демоном, — договорила миссис Пендрагон.

Лицо у нее залилось краской, и она испепелила ангелоподобного мальчика взглядом поверх головы малыша.

Глава 8

в которой у Питера возникают нелады с водопроводом

— Ой, мэм, ой, сир! — пропыхтела горничная. — Пришлось пустить их сюда. Маленький так расстраивался!

Эти слова были обращены к гостиной, в которой царила полнейшая неразбериха. Все вскочили, и кто-то уронил чашку. Сим кинулся спасать чашку, а король метнулся следом за блюдом с оладьями. Миссис Пендрагон стояла с Морганом на руках и испепеляла маленького мальчика взглядом, а создание, похожее на голубую слезинку, прыгало у нее перед лицом.

— Софи, я не виноват! — твердило оно взволнованным трескучим голосом. — Честное слово, я не виноват! Морган все плакал и звал тебя, и мы не смогли его успокоить!

Принцесса Хильда поднялась на ноги, и волнение тут же улеглось.

— Можете идти, — сказала она горничной. — Не переживайте так, это ни к чему. Софи, милая, я и не думала, что вы не держите няньку.

— Нет, не держу. И рассчитывала передохнуть, — сказала миссис Пендрагон. — Можно было бы предположить, — добавила она, яростно глядя на ангелоподобное дитя, — будто чародей и огненный демон способны справиться с одним маленьким ребенком на двоих.

— О, эти мужчины! — бросила принцесса. — Что до меня, сомневаюсь, что мужчины вообще способны справиться с чем бы то ни было. Разумеется, Морган и второй мальчик также станут нашими гостями, раз уж они здесь. Какие удобства требуются огненному демону? — спросила она у бесцветного господина.

Бесцветный господин растерялся.

— Буду рад получить камин с хорошим поленом, — протрещал огненный демон. — Вижу, у вас здесь уже есть такой. Больше мне ничего не нужно. Кстати, мэм, меня зовут Кальцифер.

И принцесса, и бесцветный господин явно вздохнули с облегчением.

Принцесса сказала:

— Да, конечно. Мне кажется, мы уже встречались в Ингарии два года назад, хотя и мимолетно.

— Кто же этот второй мальчуган? — радушно поинтересовался король.

— Сяфи моя тетуська, — сладеньким голоском прошепелявил маленький мальчик, поднял ангельское личико и устремил на короля взгляд огромных голубых глаз.

Миссис Пендрагон, судя по всему, пришла в ярость.

— Приятно познакомиться, — сказал король. — Как же вас зовут, мой юный друг?

— Сьветик, — пролепетал мальчик, с показной скромностью склонив кудрявую белокурую голову.

— Возьми оладью, Светик, — сердечно предложил король и протянул ему блюдо.

— Сьпаси-ибо, — проникновенно сказал Светик и взял оладью.

На это Морган властно простер толстую руку и загудел:

— Дай, дай, дай!

И голосил, пока король не дал оладью и ему. Миссис Пендрагон усадила Моргана поесть на диван. Сим огляделся и предусмотрительно принес со столика скатерть. Скатерть моментально пропиталась маслом. Морган наградил улыбкой Сима, принцессу, фрейлину и советника — лицо у него все лоснилось.

— Овадуфка! — провозгласил он. — Кууфная овадуфка!

За всем этим Чармейн не сразу, но заметила, что миссис Пендрагон изловчилась запереть малютку Светика за диваном, на котором сидела. И волей-неволей услышала, как миссис Пендрагон свирепо спрашивает:

— Хоул, что ты затеял?

Миссис Пендрагон была в таком бешенстве, что Потеряшка вспрыгнула Чармейн на колени и укрылась там.

— Меня зябыли приглясить, — ответил сладенький голосок Светика. — Вот глупость. Сяфи, ты сяма здесь не разберефься. Тебе нузен я.

— Еще чего! — возразила Софи. — Неужели обязательно так пришепетывать?

— Дя, обязятельно, — ответил Светик.

— Тьфу! — сказала Софи. — Не смешно, Хоул. А ты притащил сюда Моргана…

— Я зе тебе говорю, — перебил ее Светик, — сь тех пор, как ты уехала, Морган посьтоянно плачет. Не верись мне — сьпроси Кальцифера!

— Кальцифер ничем не лучше тебя! — с чувством выдохнула Софи. — Не сомневаюсь, что вы даже не пытались его успокоить! Правда? Искали предлог, чтобы устроить бедной принцессе Хильде этот… этот маскарад!

— Сяфи, она без нась пропадет, — серьезно прошепелявил Светик.

Этот разговор прямо-таки заворожил Чармейн, но тут, к несчастью, Морган огляделся в поисках матери и увидел Потеряшку, трепетавшую на коленях у Чармейн. Он оглушительно завопил: «Гав-гава!» — сполз с дивана, потянув за собой скатерть, и бросился на Потеряшку, выставив вперед обе масляные пятерни. Потеряшка в ужасе вспрыгнула на спинку дивана, встала там и затявкала. И она тявкала и тявкала — как несчастный больной в приступе лающего кашля, только еще и с подвизгиванием. Чармейн была вынуждена схватить Потеряшку и оттащить ее подальше от Моргана, поэтому странный разговор за диваном доносился до нее только обрывками, — кажется, миссис Пендрагон грозилась отправить Светика спать без ужина, а Светик дерзко отвечал: «Только попробуй, я тебе показю!»

Когда Потеряшка успокоилась, Светик с тоской произнес:

— Неузели я сявсем не хоросенький?

Послышался странный глухой удар — словно миссис Пендрагон настолько забыла о приличиях, что топнула ногой.

— Еще какой, — услышала Чармейн ее ответ. — Хорошенький до омерзения!

— Что ж, — заметила принцесса Хильда со своего места у камина, глядя, как Чармейн пятится от Моргана, — когда в доме дети, и вправду не соскучишься. Сим, дайте Моргану пышку, и поскорее.

Морган тут же сменил курс и побежал навстречу Симу и пышкам. Чармейн услышала, как у нее потрескивают волосы. Она обернулась и обнаружила, что над плечом у нее завис огненный демон и смотрит на нее пылающими оранжевыми глазами.

— Ты кто? — спросил демон.

Сердце у Чармейн слегка подпрыгнуло, хотя Потеряшка сохраняла полнейшее спокойствие. Если бы я недавно не повстречалась с лаббоком, подумала Чармейн, я бы крепко испугалась этого Кальцифера.

— Я… э-э… я тут временно, помогаю разбирать библиотеку, — выдавила она.

— Значит, после поговорим, — протрещал Кальцифер. — А ты знаешь, что от тебя так и разит волшебством? И от тебя, и от твоей собаки.

— Это не моя собака. Ее хозяин — один чародей, — ответила Чармейн.

— Тот чародей Норланд, который устроил этот бедлам? — поинтересовался Кальцифер.

— Не думаю, чтобы дедушка Вильям устраивал бедлам, — обиделась Чармейн. — Он хороший!

— Совал нос всюду, куда не следует, — отозвался Кальцифер. — Чтобы устроить бедлам, не обязательно быть плохим. Возьми, к примеру, Моргана. — И упорхнул.

Своеобразная манера исчезать в одном месте и появляться в другом, подумала Чармейн, — будто стрекоза над озером.

К Чармейн подошел король, с довольным видом вытирая руки большой крахмальной салфеткой.

— Вернемся, пожалуй, в библиотеку, милочка. Надо убрать документы до завтра.

— Да, конечно, сир, — сказала Чармейн и последовала за ним к выходу.

Но не успели они уйти, как ангелоподобный Светик улизнул от разгневанной миссис Пендрагон и подергал за рукав фрейлину.

— Сказите, позялуйста, — спросил он с обворожительной улыбкой, — нет ли у вас игрусек?

Фрейлина была в замешательстве.

— Я не играю в игрушки, милый мальчик, — сказала она.

Морган поймал ее на слове.

— Игать! — завопил он, размахивая руками. — Игать, игать, игать!

На пол перед Морганом плюхнулся чертик в коробочке, крышка откинулась, и чертик выпрыгнул с громким «бонг!». Рядом рухнул большой кукольный дом, а следом посыпался град из дряхлых плюшевых мишек. Миг спустя рядом с чайным столиком водворилась обшарпанная лошадка-качалка. Морган заверещал от восторга.

— Пожалуй, пусть моя дочь сама занимает гостей, — сказал король, подталкивая Чармейн с Потеряшкой за порог.

Он закрыл дверь, за которой возникали все новые игрушки, а малютка Светик стоял смирно и скромно, в то время как все остальные метались туда-сюда в полнейшем смятении.

— Когда чародеи приезжают в гости, это часто вносит оживление, — заметил король по пути в библиотеку, — но я не знал, что колдовские способности проявляются в столь юном возрасте. Матерям таких детей, должно быть, приходится особенно трудно.

Полчаса спустя Чармейн уже возвращалась в домик дедушки Вильяма, а Потеряшка семенила за ней с таким же смирным и скромным видом, как у малютки Светика.

— Уф! — сказала ей Чармейн. — Знаешь, Потеряшка, у меня в жизни не было столько интересных событий за три дня!

И все равно ей было немного обидно. Конечно, король правильно поручил ей счета и любовные письма, но все равно ей хотелось, чтобы они по очереди занимались книгами. Как было бы прекрасно проводить хотя бы несколько часов в день, листая древний, заплесневелый том в кожаном переплете! Ведь Чармейн рассчитывала именно на такую работу. Ну, ничего. Как только она вернется в домик дедушки Вильяма, можно будет углубиться в «Посох о двенадцати ветвях», а лучше — в «Мемуары экзорциста»: такие книги приятнее читать при дневном свете. А может быть, вообще взять что-нибудь другое?

Чармейн так замечталась о хорошей книге, что обратная дорога пролетела незаметно — только пришлось снова взять Потеряшку на руки, когда та начала пыхтеть и волочить лапы. Чармейн с Потеряшкой в охапке пинком открыла калитку дедушки Вильяма и обнаружила, что на полпути к дому ее поджидает Ролло с ехидной усмешкой во все синее личико.

— Ну, а теперь что стряслось? — спросила у него Чармейн и всерьез задумалась о том, не схватить ли Ролло за шкирку и не запустить ли им в ближайшие гортензии.

Он был маленький, так что, наверное, полетел бы очень красиво, даже если швырять его одной рукой, потому что в другой Потеряшка.

— Эти цветы, которыми ты завалила садовый стол, — ответил Ролло. — Мне что, обратно их приделать, так, что ли?

— Нет конечно, — ответила Чармейн. — Они сушатся на солнце. Потом я заберу их в дом.

— Пф! — сказал Ролло. — Уют наводишь? Думаешь, чародей обрадуется?

— Не вашего ума дело, — надменно произнесла Чармейн и зашагала вперед, так что Ролло волей-неволей пришлось отпрыгнуть в сторону.

Он прокричал что-то ей вслед, когда она открывала входную дверь, но она и слушать не стала. Да, она понимала, что это невежливо. И захлопнула дверь, как он ни верещал.

Внутри, в гостиной, пахло уже даже не сыростью. Будто от застоявшегося пруда. Чармейн спустила Потеряшку на пол и с подозрением принюхалась. Потеряшка тоже. Из-под двери в кухню сочились длинные коричневые потеки непонятно чего. Потеряшка робко приблизилась к ним на цыпочках. Чармейн так же робко потрогала ближайший коричневый потек носком туфли. Он хлюпнул, как болото.

— Ну что еще натворил этот Питер? — простонала Чармейн. И распахнула дверь.

На полу кухни разлилась лужа в два дюйма глубиной. Чармейн увидела, что шесть мешков с грязным бельем у раковины снизу подмокли и потемнели.

— Да тьфу! — закричала она, захлопнула дверь, снова открыла ее и повернула налево.

Коридор был залит водой. Солнечный свет из окна играл на поверхности так, что было понятно — из ванной рекой течет. Рассвирепевшая Чармейн зашлепала туда. А ведь я всего-навсего хотела спокойно посидеть и почитать, думала она, и вот прихожу домой — а тут потоп!

Когда она добралась до ванной — Потеряшка печально подгребала следом — дверь открылась и оттуда выскочил Питер, весь мокрый и совершенно издерганный. Он был без башмаков, а брюки закатал до колен.

— Уф, ты вернулась, — сказал он, не дав Чармейн сказать ни слова. — Тут одна труба прохудилась. Я попробовал шесть разных заклятий, пытался ее залатать, но от них дыра только ездит туда-сюда. Хотел сейчас перекрыть воду прямо у мохнатого чана — хотя бы попробовать, — но, может быть, ты что-нибудь другое придумаешь?

— Какой мохнатый чан? — нахмурилась Чармейн. — А, это та штука, покрытая синим мехом! С чего ты взял, что это поможет? Тут все залито!

— Все остальное я уже пробовал! — зарычал на нее Питер. — Вода поступает откуда-то оттуда, иначе никак! Слышно, как она течет! Я думал, может, найти запорный кран…

— От тебя никакого проку! — зарычала в ответ Чармейн. — Пусти, я посмотрю!

Она отпихнула Питера и бросилась в ванную, подняв по пути приливную волну.

Труба и вправду прохудилась. Это была одна из труб между раковиной и ванной — в ней зияла продольная трещина, и вода хлестала оттуда веселым фонтаном. Там и сям на трубе виднелись серые волшебного вида бугры — наверное, шесть бесполезных заклятий, которые наложил Питер. Это все он виноват, зашипела про себя Чармейн. Это из-за него трубы раскалились докрасна. Просто зла не хватает!

Чармейн кинулась к фонтану из трещины и яростно зажала дыру обеими руками.

— Прекрати! — приказала она. Вода пробилась между пальцев и брызгала ей в лицо. — Прекрати сейчас же!

В результате трещина отъехала из-под ее ладоней вбок дюймов на шесть и облила водой и косу, и правое плечо Чармейн. Тогда Чармейн передвинула руки и снова зажала ее.

— Прекрати! Прекрати немедленно, кому говорю!

Трещина снова отъехала вбок.

— А, значит, ты так, да?! — выдохнула Чармейн и перехватила трубу.

Трещина отъехала. Чармейн принялась ее ловить. Не прошло и минуты, как ей удалось загнать дыру в угол над ванной, — теперь вода хлестала в ванну и благополучно стекала в слив. Чармейн держала ее там, перехватив трубу одной рукой, и думала, что теперь делать. Интересно, почему Питер до этого не додумался, проворчала она мысленно, вместо того чтобы метаться по дому и накладывать никому не нужные заклятья.

— Дедушка Вильям, — крикнула она, — как залатать протечку в ванной?

Ответа не было. Очевидно, дедушке Вильяму не пришло в голову, что Чармейн потребуется это знать.

— Вряд ли он умеет чинить водопровод, — сказал Питер с порога. — В чемодане тоже нет ничего дельного. Мне пришлось все оттуда вытащить и просмотреть.

— Что ты говоришь?! — вредным тоном сказала Чармейн.

— Да, там есть кое-что интересное, — продолжал Питер. — Я тебе покажу, если ты…

— Помолчи и дай мне подумать! — рявкнула Чармейн.

Видимо, Питер наконец понял, что Чармейн не в лучшем расположении духа. Он замолчал и стал ждать, а Чармейн стояла в ванне, держалась за трубу и думала. Нужно поймать дыру с двух сторон, чтобы она больше никуда не убежала. Сначала ловишь, потом заделываешь. Но как? Надо быстро, а то ноги уже все мокрые.

— Питер, — сказала Чармейн, — пойди принеси мне кухонных полотенец. Не меньше трех.

— Зачем? — спросил Питер. — Тебе не кажется, что…

— Живо! — рявкнула Чармейн.

К ее облегчению, Питер надулся и зашлепал прочь, бормоча что-то про невоспитанных раскомандовавшихся драных кошек. Чармейн сделала вид, будто не слышит. Между тем отпустить дыру она не решалась, вода продолжала хлестать, и с каждой секундой Чармейн намокала все сильнее. Чтоб он провалился, этот Питер! Она положила другую ладонь на второй конец дыры и стала понемногу сдвигать руки вместе, напрягаясь изо всех сил.

— Закройся! — приказала она трубе. — Перестань протекать и закройся!

Вода нахально хлестала ей в лицо. Чармейн чувствовала, как трещина пытается улизнуть, но решила ни за что не отпускать ее. Она давила и давила. Я умею колдовать, мысленно сообщила она трубе. Я наложила заклятье. Я могу заставить тебя закрыться!

— Вот и закройся!

И у нее все получилось. Когда Питер добрел обратно и принес полотенца — всего два, — заявив, будто больше не нашел, Чармейн промокла до ниточки, зато труба снова стала целой. Чармейн взяла полотенца и обвязала их вокруг трубы по обе стороны того места, где была дыра. Потом она вытащила из-за ванны щетку для спины с длинной ручкой — это был единственный предмет, отдаленно напоминавший волшебный посох, — и постучала ею по полотенцам.

— Сидите здесь. И чтоб ни с места! — велела она полотенцам. После чего постучала щеткой по заделавшейся дыре. — А ты не смей открываться, — приказала она, — а не то пожалеешь!

Затем она наставила щетку на серые бугристые заклятья Питера и постучала по ним тоже.

— Убирайтесь! — скомандовала она. — Вон! От вас никакого проку!

И они послушно исчезли. Чармейн, раскрасневшись от собственного могущества, постучала по горячему крану у своих коленок.

— А ну, снова давай горячую воду, — приказала она, — и без глупостей! И ты тоже, — добавила она и дотянулась щеткой до горячего крана над раковиной. — Оба давайте горячую воду, только не слишком горячую, а не то я вам покажу! А вы давайте холодную! — распорядилась она, постучав по холодным кранам. Наконец она с громким плеском выбралась из ванны и постучала по воде на полу. — А ты убирайся! Исчезни, высохни, испарись! Вон! А то получишь!

Питер прошлепал к раковине, открыл горячий кран и сунул под него руку.

— Теплая! — сказал он. — У тебя получилось! Ох, как хорошо. Спасибо.

— Пф! — сказала Чармейн — она вся промокла, замерзла и разозлилась. — А теперь я пойду переоденусь и почитаю.

— Что, вытирать пол не поможешь? — жалобно спросил Питер.

Чармейн не понимала, почему, собственно, она обязана это делать. Но тут она заметила Потеряшку, которая пробиралась к ней по пузико в воде. Похоже, на полы щетка не подействовала.

— Ладно, — вздохнула Чармейн. — Я, между прочим, весь день работала.

— Я тоже, — с чувством отозвался Питер. — Весь день носился туда-сюда, пытался заткнуть эту дыру. Давай вытрем пол хотя бы в кухне.

Поскольку в очаге по-прежнему скакало и трещало пламя, в кухне было совсем как в парилке. Чармейн протопала по теплой воде и открыла окно. Если не считать загадочно размножившихся мешков с бельем, которые насквозь промокли, все, кроме пола, осталось сухим. В том числе и открытый чемодан на столе.

За спиной у Чармейн Питер произнес какие-то странные слова, а Потеряшка заскулила.

Чармейн резко обернулась — и обнаружила, что Питер стоит с раскинутыми руками. На них сверкали крошечные язычки пламени — от кончиков пальцев до плеч.

— Схлыньте, о воды на полу! — пропел Питер.

Язычки пламени засверкали у него в волосах и на мокрой груди тоже. Самодовольное выражение лица сменилось испуганным.

— Ой, мама, — проговорил он.

Тут пламя охватило его с головы до ног, и он заполыхал не хуже костра. Тут уж Питер побелел от паники.

— Жжется! Спасите!

Чармейн кинулась к нему, схватила за горящую руку и толкнула в воду на полу. Ни к чему хорошему это не привело. Чармейн вытаращила глаза на это невероятное зрелище — пламя тлело под водой, Питер был окружен белыми пузырями пара, потому что вода начала кипеть, — и вдвое быстрее выволокла Питера обратно в облаке пара и брызгах кипятка.

— Сними заклятье! — закричала она, отдергивая руки от горячего рукава Питера.

— Я не знаю как! — взвыл Питер.

— Что это за чары? — заорала на него Чармейн.

— Чары против потопов из «Книги Палимпсеста», — промямлил Питер, — я понятия не имею, как их снимают!

— Какой ты дурак! — бросила в сердцах Чармейн. Потом поймала Питера за охваченное пламенем плечо и встряхнула. — Чары, хватит! — завопила она. — Уй, больно! Чары, я приказываю вам немедленно сняться!

Чары послушались. Чармейн стояла, трясла обожженной рукой и смотрела, как пламя исчезает — с шипением, в облаках пара, оставив после себя мокрый запах гари. Питер был теперь весь коричневый и подпаленный. Руки и лицо у него стали ярко-розовые, а волосы — заметно короче прежнего.

— Спасибо! — сказал он и от облегчения сел обратно в воду.

Чармейн рывком поставила его на ноги.

— Фу! От тебя пахнет паленой шерстью! Разве можно быть таким дураком?! Какие еще чары ты тут пробовал?

— Никакие, — ответил Питер, вычесывая пальцами из волос горелые клочья. Чармейн ни чуточки не сомневалась, что он врет, но, если так, признаваться Питер не собирался. — И вовсе я не дурак, — возразил он. — Посмотри на пол.

Чармейн посмотрела и увидела, что вода почти вся схлынула. Остались просто плитки — мокрые и блестящие, и от них валил пар, — но потоп кончился.

— Значит, ты везучий, — сказала она.

— Да, обычно мне везет, — сказал Питер. — Мама тоже всегда так говорит, когда я неправильно насылаю чары. Наверное, мне надо переодеться.

— И мне, — сказала Чармейн.

Они прошли в дверь — за порогом Питер попытался повернуть направо, а Чармейн пихнула его налево, поэтому они вместе шагнули прямо и очутились в гостиной. Мокрые потеки на ковре стремительно испарялись и высыхали, но запах в комнате по-прежнему стоял ужасный. Чармейн фыркнула, развернула Питера и снова пропихнула его в дверь и налево. Коридор был сырой, зато воды в нем больше не было.

— Видела? Получилось, — сказал Питер на пороге своей спальни.

— Пф! — сказала Чармейн и удалилась в свою. Хотела бы я знать, что еще он успел натворить. Не доверяю ему ни на грош.

Парадная одежда Чармейн превратилась в мокрую груду. Чармейн печально сняла ее и развесила по комнате, чтобы просушить. Лучший жакет погиб безвозвратно — спереди на нем красовалась подпалина. Придется завтра идти в Королевскую резиденцию в будничном платье. Вообще-то нельзя оставлять Питера без присмотра, задумалась Чармейн. Готова спорить, он тут весь день напролет баловался с заклятьями. Я бы на его месте так и поступила. Чармейн поежилась — она поняла, что на самом деле ничуть не лучше Питера. Ведь она тоже не смогла справиться с искушением попробовать чары из «Книги Палимпсеста».

Когда Чармейн вернулась в кухню — снова сухая, если не считать волос, в самой старой одежде и в тапочках, — она стала относиться к Питеру заметно добрее.

— Узнай, как попросить ужин, — сказал Питер, когда Чармейн пристраивала мокрые туфли сушиться у очага. — Умираю с голоду.

Было видно, что ему гораздо уютнее в старом синем костюме, в котором он появился в доме.

— У нас еще остались пироги в сумке, которую вчера принесла мама, — сказала Чармейн, стараясь выбрать для туфель самое подходящее место.

— Нет, — ответил Питер. — Я все съел на ленч.

Доброе отношение разом испарилось.

— Прожорливая свинья, — припечатала она и постучала по стене, чтобы раздобыть корма для Потеряшки.

Несмотря на все оладьи, съеденные в Королевской резиденции, Потеряшка при виде новой собачьей мисочки пришла в восторг.

— И ты тоже прожорливая свинья, — сообщила Чармейн, глядя, как Потеряшка заглатывает корм. — Куда в тебя только помещается? Дедушка Вильям, где нам взять ужин?

Ласковый голос стал теперь слабым-слабым:

— Постучите по двери кладовой и скажите: «Ужин», душенька.

Питер добежал до кладовой первым.

— Ужин! — проревел он, изо всех сил ударив по двери.

Со стороны стола послышался какой-то шлепок с перестуком. Чармейн и Питер повернулись посмотреть. Рядом с открытым чемоданом лежала баранья котлетка, две луковицы и репа. Чармейн с Питером уставились на них.

— Все сырое… — огорошенно проговорил Питер.

— И на двоих не хватит, — протянула Чармейн. — Ты сможешь это приготовить?

— Нет, — ответил Питер. — У нас дома готовит только мама.

— У! — воскликнула Чармейн. — Зла не хватает!

Глава 9

в которой домик дедушки Вильяма проявил характер

Тут, конечно, Чармейн с Питером столкнулись лбами у очага. Потеряшка отскочила с дороги, а они по очереди постучали по очагу и прокричали: «Завтрак!» Однако эти чары, судя по всему, действовали как положено только по утрам.

— Я бы и от копченой селедки не отказалась, — сказала Чармейн, окидывая два подноса тоскливым взглядом. На них стояли булочки, мед и апельсиновый сок — и все.

— Я умею варить яйца, — сказал Питер. — Потеряшка будет есть баранью котлетку?

— Она съест все что угодно, — сказала Чармейн. — Совсем как… совсем как мы. Хотя репу, наверное, не будет. Я бы не стала.

Ужин получился унылый. Питер сварил яйца, но они у него получились, если можно так выразиться, очень крутые. Чтобы отвлечь от них Чармейн, Питер спросил, как она провела время в Королевской резиденции. Чтобы отвлечь их обоих от того, что невозможно крутые яйца очень плохо сочетались с медом, Чармейн все ему рассказала. Питер очень заинтересовался тем, что король, по всей видимости, ищет золото, а еще больше заинтересовался появлением Моргана и Светика.

— И огненный демон? — переспросил он. — Два маленьких ребенка с магическими способностями и огненный демон в придачу! Наверняка у принцессы с ними хлопот полон рот. Надолго они приехали?

— Не знаю. Никто не говорит, — сказала Чармейн.

— Тогда спорю на два Послеобеденных чая и один Утренний кофе, что принцесса выставит их вон еще до субботы, — сказал Питер. — Ну что, поела? Я хотел показать тебе, что лежит у дедушки Вильяма в чемодане.

— А я хочу почитать книгу! — запротестовала Чармейн.

— Нет, — отрезал Питер. — Почитать можешь когда угодно. В чемодане полно полезного для тебя лично. Я тебе покажу.

Он отодвинул подносы с завтраком и пододвинул чемодан к Чармейн. Чармейн вздохнула и нацепила очки.

Чемодан был до краев набит бумагой. Поверх всего лежала записка, написанная красивым, но дрожащим почерком дедушки Вильяма. «Для Чармейн, — говорилось в записке. — Путеводитель по Дому». Под ней был большой лист бумаги, весь исчерченный перепутанными извилистыми линиями. На линиях через равные промежутки были нарисованы квадратики с надписями, и каждая из них у края листа кончалась стрелочкой, рядом с которой значилось: «Неисследованные области».

— Это упрощенная карта-схема, — объяснил Питер, когда Чармейн достала бумагу из чемодана. — Все остальное в чемодане — подробная карта. Она раскладывается. Посмотри. — Он взялся за следующий листок и потянул, и оказалось, что листок прикреплен к нижнему, а тот — к своему соседу и что они аккуратно сложены по формату чемодана. Карта вылезла на стол длиннющим зигзагом. Чармейн смотрела на нее с тоской. На каждом листе были аккуратно начерчены комнаты и коридоры, а рядом с каждым чертежом стояли аккуратные пояснения. Пояснения гласили, например: «Здесь два поворота влево» или «Здесь два шага налево и один направо». Рядом с комнатами были вычерчены рамки, где тоже было что-то написано — иногда что-нибудь краткое, скажем «Кухня», а иногда пространное — в одной рамке значилось: «Мой запас колдовского сырья, который постоянно пополняется благодаря чарам приобретения, которыми я, признаться, горжусь. Прошу заметить, что ингредиенты на полках по левую руку от входа крайне опасны, обращаться с ними следует с предельной осторожностью». А некоторые соседние листы оказались исчерчены сетью коридоров с надписями: «В неисследованное северное крыло», «К кобольдам», «К главному котлу», «К бальной зале; сомневаюсь, что мы когда-либо найдем ей применение».

— Хорошо, что я даже не открывала этот чемодан, — сказала Чармейн. — В жизни не видела такой запутанной карты! Неужели это все — один наш домик?!

— Так и есть. Он огромный, — ответил Питер. — Если ты внимательно посмотришь, то увидишь, что то, как карта сложена, — это подсказка, как попасть в разные части дома. Смотри, вот на верхней странице гостиная, но когда переходишь на следующую страницу, то попадаешь не в кабинет и не в спальни, потому что листы с ними отогнуты в обратную сторону — вот, видишь? А попадаешь в кухню, потому что лист с ней отогнут в ту же сторону…

Голова у Чармейн пошла кругом, и пришлось заткнуть уши, чтобы не слышать восторженных объяснений Питера. Чармейн вгляделась в перепутаницу линий на том листе бумаги, который лежал перед ней. Можно было считать, что в нем легче разобраться. По крайней мере, Чармейн увидела, что слово «Кухня» красуется точно посередине, а рядом — «Спальни», «Бассейн» и «Кабинет». Бассейн?! Нет, такого не может быть! Один особенно заковыристый завиток вел направо, под всеми квадратиками с надписями, и уходил в клубок, в квадратике над которым стояли слова «Конференц-зал». Из этого квадратика шла стрелка с надписью: «В Королевскую резиденцию».

— Ух ты! — воскликнула Чармейн. — Отсюда можно попасть прямо домой к королю!

— …на горную лужайку, где говорится: «Конюшня», но я не понимаю, как туда попасть из этой мастерской, — распространялся Питер, вытягивая из чемодана очередной зигзаг. — А вот «Запасы провизии». Тут сказано: «Действуют заклятья стасиса». Знать бы, как их снять. Но самое интересное — это места вроде вот этого, где написано: «Хранилище. Всякий хлам? Когда-нибудь непременно исследовать». Как ты считаешь, он сам сконструировал это искривленное пространство? Или, когда он тут поселился, все уже так и было?

— Он его нашел, — ответила Чармейн. — Видишь, на стрелках написано: «Неисследованное», — значит, он еще не выяснил, что там.

— Возможно, ты и права, — рассудил Питер. — Он ведь пользуется только центральной частью. Можем оказать ему услугу — исследовать еще что-нибудь.

— Давай, если хочешь, — сказала Чармейн. — А я пойду почитаю.

Она сложила листок с перепутаницей линий и сунула в карман. Завтра не придется далеко идти.

К утру парадная одежда Чармейн не просохла. Пришлось оставить ее уныло развешанной по комнате и одеться не в самую парадную — и при этом ломать голову, удастся ли оставить сегодня Потеряшку с Питером. Пожалуй, нет. Вдруг Питер попробует еще какие-нибудь чары и вывернет Потеряшку наизнанку или чего похуже?

Само собой, Потеряшка резво засеменила вслед за Чармейн в кухню. Чармейн постучала по стене, раздобыла собачьего корма, а потом — не очень уверенно — попросила завтрак себе. Может быть, они с Питером израсходовали чары, когда потребовали завтрак вчера вечером?

Оказалось, что нет. Сегодня Чармейн получила полный поднос — с чаем и кофе на выбор, тостами и полной тарелкой чего-то из риса с рыбой, а потом еще персик. Кажется, чары извиняются, решила она. Рис с рыбой ей не очень понравился, поэтому она почти все отдала Потеряшке, которой он понравился, как понравилась бы любая пища, поэтому от собачки довольно сильно пахло рыбой, когда Чармейн развернула свою перепутанную карту и собралась отправиться в Королевскую резиденцию, а Потеряшка засеменила за ней.

При взгляде на перепутанные стрелки Чармейн растерялась. Правда, вчера при виде карты в чемодане она растерялась еще сильнее. Она попробовала было складывать схему так и сяк, чтобы повторить то, что было в чемодане, но ничего хорошего из этого не вышло. Несколько раз повернув направо и налево, Чармейн обнаружила, что оказалась в каком-то зале — просторном и светлом благодаря большим окнам, которые выходили на реку. За рекой открывался красивый вид на город, где Чармейн, к вящей своей досаде, различила золотую крышу Королевской резиденции, сверкавшую на солнце.

— Но я-то хотела попасть туда, а не сюда! — произнесла она, осматриваясь.

Под окнами стояли длинные деревянные столы, уставленные непонятными приспособлениями, а еще больше приспособлений громоздилось в середине зала. Прочие стены были зашиты полками, на которых теснились всякие банки, жестянки и стеклянная посуда причудливой формы. Чармейн ощутила запах свежего дерева, перекрытый запахом пряной грозы, который она уловила еще в кабинете дедушки Вильяма. Наверное, так пахнет недавнее колдовство, подумала она. Должно быть, это мастерская. Судя по тому, как резво семенила по комнате Потеряшка, это место было ей прекрасно знакомо.

— Пойдем, Потеряшка, — сказала Чармейн, остановившись взглянуть на бумажку, которая лежала на груде непонятных приспособлений. Там было написано: «Не трогать». — Давай вернемся в кухню и попробуем снова.

У них ничего не получилось. Поворот налево у двери мастерской привел их в теплое-теплое место под открытым небом, где сверкал маленький бассейн, обложенный белым камнем. Место было огорожено белой каменной решеткой, по которой вились розы, а возле роз стояли белые шезлонги, заваленные большими пушистыми полотенцами. Чтобы сразу были под рукой, когда искупаешься, подумала Чармейн. Однако при виде бассейна бедная Потеряшка ужасно перепугалась. Она съежилась у калитки, скуля и дрожа.

Чармейн взяла ее на руки.

— Тебя кто-то хотел утопить, да, Потеряшка? Щеночек кому-то помешал? Ничего, ничего. Я и так не хотела подходить к воде. Не имею ни малейшего представления о том, как это — плавать.

Когда Чармейн повернула за калитку налево, ей пришло в голову, что плаванье — всего лишь один из гигантского множества предметов, о которых она не имеет ни малейшего представления. Питер правильно пенял ей на невежество.

— Дело не в том, что я ленивая, — объясняла Чармейн Потеряшке, когда они очутились возле чего-то вроде конюшни. — Или глупая. Просто я никогда не выглядывала за пределы маминого образа жизни, понимаешь?

В конюшне попахивало. Чармейн с облегчением обнаружила, что здешние лошади паслись на лугу за оградой. Лошади тоже относились к числу предметов, о которых она не имела ни малейшего представления. Хорошо хоть, что Потеряшке здесь, видимо, не было страшно.

Чармейн вздохнула, опустила Потеряшку на землю, нацепила очки и снова посмотрела на перепутанную схему. Вот они, «Конюшни», где-то в горах. Чтобы попасть отсюда обратно в кухню, нужно было сделать два поворота направо. Чармейн дважды повернулась направо — Потеряшка семенила следом, — и очутилась более или менее в темноте возле чего-то вроде большой пещеры, битком набитой сновавшими туда-сюда синими кобольдами. Все до единого повернулись и воззрились на Чармейн. Чармейн поспешно повернула направо еще раз. Тут она оказалась на складе чайников, чашек и тарелок. Потеряшка заскулила. Чармейн уставилась на сотни чайников всевозможных цветов и размеров, стоявших на длинных стеллажах, и начала паниковать. Она уже опаздывала. Хуже того, когда она нацепила очки на нос и сверилась с планом, выяснилось, что она находится где-то в левом нижнем углу перепутаницы, где на стрелке, указывавшей на край листа, значилось: «Где-то в этом направлении обитает группа лаббокинов. Осторожно!»

— Что за жизнь! — воскликнула Чармейн. — Идем, Потеряшка!

Она открыла дверь, в которую они только что вошли, и опять повернула направо.

На сей раз они очутились в полной темноте. Чармейн чувствовала, как Потеряшка боязливо тычется носом ей в щиколотку. Они обе принюхались, и Чармейн сказала:

— Ага! — Здешний запах — сырого камня — запомнился ей с того дня, когда она приехала в дом. — Дедушка Вильям, — спросила она, — как попасть отсюда обратно в кухню?

К ее великому облегчению, ласковый голос откликнулся. Звучал он теперь совсем слабо и как будто из дальней дали:

— Если вы здесь, значит, вы несколько заблудились, поэтому слушайте внимательно, душенька. Один раз повернитесь по часовой…

Чармейн не нужно было слушать дальше. Вместо того чтобы делать полный поворот, она осторожно повернулась только наполовину и всмотрелась вперед. Точно — перед ней расстилался тускло освещенный каменный коридор. Чармейн с радостью зашагала туда, а Потеряшка семенила следом. Теперь Чармейн не сомневалась, что она в Королевской резиденции. Это был тот самый коридор, где она видела Сима с тележкой в первый день в доме дедушки Вильяма. Мало того что тут правильно пахло — слабые кулинарные ароматы поверх запаха сырого камня, — но и стены выглядели как везде в Королевской резиденции, все в светлых квадратах и прямоугольниках на месте снятых картин. Беда в том, что Чармейн не представляла себе, где именно в резиденции она находится. От Потеряшки не было никакой пользы. Она накрепко притиснулась к ногам Чармейн и дрожала.

Чармейн подхватила Потеряшку и зашагала по коридору, надеясь добраться до какого-нибудь знакомого места. Дважды она повернула — это ей ничем не помогло, — а затем едва не налетела на бесцветного господина, который вчера обносил гостей оладьями. Господин отпрянул — он страшно перепугался.

— Надо же, — проговорил он, глядя на Чармейн из полумрака. — Я и не подозревал, что вы уже здесь, мисс… э… Шарман, я ведь не ошибся? Вы заблудились? Позвольте вам помочь.

— Да, пожалуйста, — ответила находчивая Чармейн. — Я пошла… ну… это… понимаете, для дам… и, наверное, потом повернула не в ту сторону. Вы мне не скажете, как попасть в библиотеку?

— Более того, — объявил бесцветный господин. — Я вас провожу. Следуйте за мной.

Он повернулся и повел Чармейн туда, откуда появился: по другому полутемному коридору, через большой холодный зал, откуда вверх вела каменная лестница. Хвостик Потеряшки начал слегка подрагивать, словно это крыло показалось ей знакомым. Но стоило им пройти перед лестницей, как хвостик замер. С площадки наверху донесся рев Моргана:

— Не хотю! Не хотю! НЕ ХОТЮ!

К нему присоединился пронзительный писк Светика:

— Не буду эти! Не надену эти! Дай па-ля-сятые!

Тут загремел и голос Софи Пендрагон:

— А ну замолчите! А не то я за себя не отвечаю, и не говорите потом, что вас не предупреждали! Все, мое терпение лопнуло!

Бесцветный господин поморщился.

— Маленькие дети приносят в дом такое оживление, не так ли? — сказал он Чармейн.

Чармейн посмотрела на него снизу вверх, собираясь кивнуть и улыбнуться. Но отчего-то поежилась. Почему — она и сама не знала. Ей удалось чуть-чуть наклонить голову — и все, а потом она вслед за господином прошла под арку, и бас Моргана и визг Светика понемногу затихли вдали.

Завернув за очередной угол, бесцветный господин открыл дверь, в которой Чармейн узнала дверь в библиотеку.

— По всей видимости, мисс Шарман уже здесь, сир, — доложил он с поклоном.

— О, это хорошо, — сказал король, поднимая глаза от стопки тонких книжек в кожаных переплетах. — Входите, садитесь, милочка. Я тут вчера нашел для вас целую гору бумаг. Даже не знал, что у нас их столько.

Словно бы Чармейн никуда не уходила. Потеряшка устроилась на полу — улеглась пузиком кверху в тепле у жаровни. Чармейн тоже устроилась перед покосившейся грудой разнокалиберных бумаг, нашла себе перо и чистый лист и принялась за дело. Работать в такой компании было очень весело.

Вскоре король заметил:

— Мой предок, который вел эти дневники, воображал себя поэтом. Как вам такое обращение, милочка? Это он писал своей даме сердца, само собой. «Ваши танцы — что козьи прыжки на лугах, ваше пенье — мычанье коровы в горах». Романтично, нечего сказать, — верно, милочка?

Чармейн рассмеялась:

— Ужас. Надеюсь, она отвергла его. Э-м-м… ваше величество, а кто тот бесцвет… тот господин, который только что привел меня сюда?

— Мой эконом? — отозвался король. — Представляете, он работает у нас уже целую вечность, а я так и не выучил, как его, беднягу, зовут. Придется вам спросить у принцессы, милочка. Она помнит подобные вещи.

Ну и ладно, решила Чармейн. Значит, буду про себя называть его бесцветным господином.

День прошел тихо и мирно. Чармейн думала, что после такого бурного утра это тем более приятно. Она разбирала и описывала счета двухсотлетней давности, счета столетней давности, счета, выписанные всего-то сорок лет назад. Как ни странно, старые счета были на гораздо более крупные суммы, чем новые. Получалось, что Королевская резиденция тратит все меньше и меньше. Кроме того, Чармейн разбирала письма, присланные четыре века назад, и относительно недавние отчеты послов из Дальнии, Ингарии и даже Раджпухта. Некоторые послы присылали стихи. Самые скверные Чармейн зачитывала королю вслух. Ближе к середине стопки начались расписки. Фразы вроде «200 гиней в уплату за портрет незнакомки кисти неизвестного мастера» встречались всё чаще и чаще, и всё в последние шестьдесят лет. Чармейн стало казаться, что Королевская резиденция распродавала картины на протяжении почти всего царствования нынешнего короля. Пожалуй, спрашивать короля об этом не стоило.

Подали ленч — снова те вкусные-превкусные пряные штучки от Джамала. Когда Сим их принес, Потеряшка вскочила, виляя хвостом, замерла с разочарованным видом и засеменила прочь из библиотеки. Чармейн не знала, что ей понадобилось — поесть или повидаться с псом повара. Скорее всего поесть.

Когда Сим поставил деревянное блюдо на стол, король бодро спросил:

— Как там дела, Сим?

— Несколько шумно, сир, — отвечал Сим. — Только что прибыла наша шестая лошадка-качалка. А еще мастер Морган пожелал получить живую обезьянку, однако рад сообщить, что миссис Пендрагон ему этого не позволила. Это привело к некоторым треволнениям. К тому же мастер Светик, видимо, убежден, что кто-то лишил его пары полосатых брюк. Все утро он красноречиво выражал свое возмущение этим обстоятельством, сир. А огненный демон облюбовал камин в Передней гостиной. Присоединитесь ли вы сегодня к чаепитию в Передней гостиной, сир?

— Наверное, нет, — рассудил король. — Я ничего не имею против огненного демона, но из-за лошадок-качалок там стало тесновато. Будьте так добры, принесите нам сюда, в библиотеку, немного оладий, хорошо, Сим?

— Разумеется, сир, — сказал Сим и, пошатываясь, удалился.

Когда дверь закрылась, король обратился к Чармейн:

— Признаться, дело не в лошадках-качалках. И я люблю, когда шумно. Просто от всего этого я начинаю думать о том, как было бы славно стать дедушкой. Жаль, жаль.

— Э-э… — сказала Чармейн. — В городе говорят, что принцесса Хильда разочаровалась в любви. Она ведь поэтому так и не вышла замуж?

Король явно удивился.

— Мне об этом ничего не известно, — сказал он. — Когда она была несколько моложе, принцы и герцоги становились в очередь, чтобы посвататься к ней. Но она не из тех, кто выходит замуж. Никогда об этом и не думала — так она мне говорит. Предпочитает жить здесь, помогать мне. Но все равно жаль. Теперь выходит, что мой наследник — принц Людовик, сын моего слабоумного кузена. Вскоре вы с ним познакомитесь, если, конечно, удастся убрать две-три лошадки… а может быть, Хильда предпочтет занять Большую гостиную. Но на самом деле мне так жаль, что в Королевской резиденции больше нет молодежи. Мне этого недостает.

Впрочем, особенно несчастным король не выглядел. Вид у него был не опечаленный, а смиренный, однако Чармейн вдруг пришло в голову, как уныло на самом деле в Королевской резиденции. Просторно, пусто и уныло.

— Я вас понимаю, ваше величество, — проговорила Чармейн.

Король улыбнулся и откусил кусок Джамаловой штучки.

— Я знаю, что вы меня понимаете, — сказал он. — Вы так умны. Когда-нибудь вы окажете дедушке Вильяму неоценимую услугу.

На такие слова Чармейн только поморгала. Но не успела она смутиться от незаслуженной похвалы, как поняла, о чем король умолчал. Да, может быть, я и умна, подумала она, но совершенно не умею сочувствовать. Может быть, я и вовсе бессердечная. Стоит посмотреть, как я веду себя с Питером…

В раздумьях об этом она провела остаток дня. В результате, когда настала пора заканчивать работу и снова появился Сим, за которым брела Потеряшка, Чармейн встала и сказала:

— Спасибо, ваше величество, что вы так добры ко мне.

Король такого не ожидал и попросил ее не обращать внимания. Но я-то обращаю, подумала Чармейн. Он такой добрый, что мне это должно быть уроком. Чармейн следовала за Симом, который еле-еле ковылял по коридору, а позади тащилась Потеряшка, толстая и сонная, и тут Чармейн приняла решение быть доброй с Питером, когда вернется в домик дедушки Вильяма. Сим был уже у самой парадной двери, но тут неведомо откуда выскочил Светик, энергично кативший перед собой большой обруч. За ним на предельной скорости несся Морган, вытянув вперед руки и гудя: «Обуч, обуч, обуч!» Сима отбросило в сторону, а Чармейн прижалась к стене, и Светик промелькнул мимо. На какой-то миг Чармейн почудилось, будто по пути Светик окинул ее недетским испытующим взглядом, однако Потеряшка панически взвизгнула, Чармейн метнулась ее спасать и больше о нем не вспоминала.

Чармейн подхватила Потеряшку и едва не столкнулась с Софи Пендрагон, которая гналась за Морганом.

— Куда?.. — выдохнула Софи.

Чармейн показала. Софи высоко подняла юбки и бросилась прочь, на бегу вполголоса грозясь кому-то что-то повыдергать.

Вдали показалась принцесса Хильда; приблизившись, она остановилась, чтобы поставить Сима на ноги.

— Извините великодушно, мисс Шарман, — сказала она, когда Чармейн поравнялась с ней. — Этот ребенок — что твой угорь, впрочем, оба они одинаковы. Мне следует принять меры, иначе бедняжка Софи так и не сможет отвлечься на наши дела. Сим, вы крепко стоите?

— Весьма, мэм, — отвечал Сим.

Поклонившись Чармейн, он выпустил ее за парадную дверь на яркое предвечернее солнце, как будто ничего не случилось.

Если я когда-нибудь выйду замуж, думала Чармейн, шагая по Королевской площади с Потеряшкой в охапке, ни за что не стану заводить детей. Они за неделю сделают меня жестокой и бессердечной. Может быть, я буду как принцесса Хильда и никогда не выйду замуж. Тогда у меня, вероятно, останется надежда научиться быть доброй. Так или иначе, надо потренироваться на Питере, потому что Питер — трудная задачка.

К дому дедушки Вильяма Чармейн подходила полная суровой решимости быть доброй. Ей было на руку, что, пока она шагала по дорожке между рядами синих гортензий, Ролло ей не попался. Чармейн была уверена, что быть доброй к Ролло она никогда не сумеет.

— Это не в силах человеческих, — пробормотала она под нос, поставив Потеряшку на ковер в гостиной.

Ей бросилось в глаза, что в комнате необыкновенно чисто и прибрано. Все было опрятно расставлено по местам — от чемодана, который аккуратно задвинули за одно из кресел, до вазы с разноцветными гортензиями на журнальном столике. При виде вазы Чармейн нахмурилась. Это, несомненно, была та самая ваза, которая исчезла, когда ее поставили на столик на колесах. Может быть, Питер заказал Утренний кофе, а ваза вернулась вместе с ним, подумала Чармейн, — впрочем, подумала она мимолетно, потому что вспомнила, что оставила в своей комнате развешанную как попало мокрую одежду и сваленные на полу простыни. Вот досада! Надо пойти прибрать.

На пороге комнаты она застыла как вкопанная. Кто-то застелил ее постель. Ее одежда — совершенно сухая — была аккуратно сложена на комоде. Это было возмутительно. Чувствуя себя какой угодно, только не доброй, Чармейн ворвалась в кухню.

Питер сидел за кухонным столом, и вид у него был такой невинный, что Чармейн сразу поняла: он что-то натворил. За его спиной над огнем кипел большой черный котелок, из которого пузырьками вырывались непривычные, слабые, сытные запахи.

— Зачем это ты прибрал у меня в комнате? — свирепо спросила Чармейн.

Питер посмотрел на нее с глубокой обидой, хотя Чармейн было ясно, что в голове у него бродят восхитительные тайные мысли и ему не терпится ими поделиться.

— Я решил, тебе будет приятно, — сказал он.

— А мне неприятно! — заявила Чармейн. Неожиданно для себя она едва не расплакалась. — Только я начала усваивать, что, если я брошу что-нибудь на пол, оно там и останется, если я сама не подберу, а если я устрою беспорядок, то должна его разгрести, потому что сам по себе он никуда не денется, и тут приходишь ты и разгребаешь его за меня! Ты хуже моей мамы!

— Надо же было чем-то заняться, пока я тут торчал один целый день, — возразил Питер. — Ты что, думала, я буду сидеть сложа руки?

— Делай все что угодно! — завопила Чармейн. — Танцуй. Стой на голове. Строй рожи Ролло. Но не смей портить мне учебный процесс!

— Учись на здоровье! — фыркнул Питер. — Тебе есть к чему стремиться. Я в твоей комнате больше ничего и пальцем не трону. Тебе интересно узнать, чему сегодня научился я? Или ты считаешь свою особу центром мироздания?

Чармейн ахнула:

— Я хотела сегодня быть к тебе доброй, но это очень трудно — из-за тебя же!

— Моя мама говорит, трудности помогают учиться, — сказал Питер. — Радовалась бы. Я расскажу тебе одну штуку, которой я сегодня научился, — как получить сытный ужин. — Он показал большим пальцем на кипящий котелок. Палец был обвязан зеленой бечевкой. Второй большой палец был обвязан красной бечевкой, а на безымянном красовалась синяя.

Он хотел пойти в три стороны сразу, догадалась Чармейн. Бросив все силы на то, чтобы голос звучал дружелюбно, она проговорила:

— Ну и как же получить сытный ужин?

— Я колотил по двери кладовой, пока на столе не оказалось достаточно провизии, — рассказал Питер. — Потом сложил все в котелок и повесил вариться.

Чармейн посмотрела на котелок.

— Что «все»?

— Печенку и бекон, — ответил Питер. — Капусту. Несколько репок, полтушки крольчатины. Луковицу, две свиные отбивные, порей. Ничего сложного, честное слово.

Бе-е, подумала Чармейн. Чтобы не ляпнуть какую-нибудь ужасную грубость, она повернулась и направилась в гостиную.

Питер крикнул ей вслед:

— Не хочешь ли узнать, как я получил обратно вазу с цветами?

— Сел на столик, — ледяным тоном ответила Чармейн и пошла читать «Волшебный посох о двенадцати ветвях».

Но ничего не получилось. Чармейн то и дело поднимала голову и смотрела на вазу с гортензиями, а потом на столик на колесах, и думала — вдруг Питер и правда сел на столик и исчез вместе с Послеобеденным чаем? Потом она думала, как он вернулся. И каждый раз, когда она смотрела на цветы, она понимала, что решение быть доброй к Питеру совершенно ни к чему не привело. Она боролась с собой почти час, а потом вернулась в кухню.

— Прости меня, пожалуйста, — сказала она. — Ну и как ты вернул цветы?

Питер тыкал варево в котелке ложкой.

— По-моему, еще не готово, — сказал он. — Ложка отскакивает.

— Ой, перестань, — сказала Чармейн. — Я же с тобой вежливо!..

— Расскажу за ужином, — пообещал Питер.

Он сдержал обещание — отчего было впору взбеситься. И не произносил ни слова целый час, пока содержимое котелка не было распределено по двум мискам. Делить пищу было непросто, потому что Питер сложил все в котелок, не позаботившись почистить и порезать. Ломать кочан капусты пришлось двумя ложками. О том, что еду полагается солить, Питер тоже не вспомнил. Все — и белесый разбухший бекон, и кусок крольчатины, и целая репа, и разлохмаченная луковица — плавало в водянистом полупрозрачном отваре. Блюдо получилось, мягко говоря, кошмарным. Чармейн очень старалась быть доброй и не сказала этого вслух.

Хорошо было только то, что еда понравилась Потеряшке. Это выражалось в том, что она вылакала весь водянистый отвар, а потом старательно выбрала все затерявшиеся в капусте кусочки мяса. Чармейн поступила примерно так же, стараясь не ежиться. Она была рада, что можно отвлечься от еды и слушать то, что хотел рассказать ей Питер.

— Известно ли тебе… — начал он — на взгляд Чармейн, несколько выспренно. Но ей было ясно, что он тщательно выстроил все в голове как готовый рассказ и вознамерился изложить его именно в том виде, в каком выстроил. — Известно ли тебе, что, когда предметы исчезают со столика на колесах, они отправляются в прошлое?

— Что ж, думаю, из прошлого получается отличная свалка, — сказала Чармейн. — Если ты уверен, что это действительно прошлое и мусор не объявится снова весь в плесени…

— Ты собираешься слушать или нет? — рассердился Питер.

Надо быть доброй, сказала себе Чармейн. Она съела еще кусочек мерзкой капусты и кивнула.

— А какие части этого дома находятся в прошлом? — продолжал Питер. — На столик я, представь себе, не садился. Просто прошелся по дому со списком нужных проходов и поворотов и обнаружил — честно говоря, случайно. Наверное, пару раз свернул не туда.

Ничего удивительного, подумала Чармейн.

— В общем, я попал в такое место, — сказал Питер, — где было несколько сотен кобольдских дам, и все они мыли чайники и раскладывали по подносам снедь для завтраков, чаев и всего прочего. Я их немного испугался, потому что ты разозлила их из-за гортензий, но постарался держаться учтиво — когда проходил мимо, улыбался, кивал и все прочее. И очень удивился, когда они все стали улыбаться и кивать в ответ и говорили мне «доброе утро», как будто ничего не было. Вот я и шел мимо них, улыбался и кивал и попал в комнату, где никогда не был. Как только я открыл дверь, мне сразу бросилась в глаза эта ваза с цветами на краю длинного-длинного стола. А потом уже я увидел чародея Норланда, который сидел за этим столом…

— Ой, мамочка! — воскликнула Чармейн.

— Меня это тоже удивило, — признался Питер. — Честно говоря, я так и застыл, разинув рот. Выглядел он вполне здоровым — ну, сама понимаешь, весь такой крепкий и розовый, и волос у него было гораздо больше, чем мне запомнилось, — и вовсю чертил карту, которая была в чемодане. Он разложил ее по всему столу, а сделал только четверть. Наверное, тогда я и догадался, что это прошлое. В общем, он поднял голову и сказал — очень вежливо: «Будьте так добры, закройте дверь, очень сквозит». Не успел я ответить, как он посмотрел на меня и спросил: «А вы кто такой?»

Я сказал: «Я Питер Регис».

Он сразу нахмурился. И говорит: «Регис… Регис? Вероятно, вы в каком-то родстве с Монтальбинской Ведьмой?»

«Она моя мать», — говорю.

А он и отвечает:

«Мне казалось, у нее нет детей».

«Только я, — говорю. — Мой отец погиб в лавине в Трансмонтане, сразу после моего рождения».

Тут он опять нахмурился и говорит: «Эта лавина сошла всего месяц назад, молодой человек. Рассказывают, будто ее устроил лаббок, а что погибло много народу — это уж наверняка; или мы говорим о той лавине, которая была сорок лет назад?»

И он посмотрел на меня очень сурово и недоверчиво. Я не знал, как убедить его поверить мне. И говорю: «Честное слово, это правда. Наверное, часть вашего дома находится в прошлом. Та, куда исчезают Послеобеденные чаи. А эту вазу — вот вам доказательство — мы позавчера поставили на столик на колесах, и она вернулась сюда, к вам».

Он посмотрел на вазу, но ничего не сказал. «Я пришел сюда, к вам в дом, потому что моя мать устроила так, чтобы я стал вашим учеником».

Он сказал: «Неужели? В таком случае я решил сделать ей очень серьезное одолжение. Мне не кажется, что вы обладаете сколько-нибудь заметным талантом».

«Я умею колдовать, — сказал я, — но, если моя мать чего-то хочет, она все может устроить».

Он и говорит: «Так и есть. У нее чрезвычайно сильный характер. Что я сказал, когда вы прибыли?»

«Ничего, — отвечаю. — Вас не было дома. За вашим домом присматривала одна девочка по имени Чармейн Бейкер… то есть она должна была присматривать, но отправилась к королю помогать ему и познакомилась там с огненным демоном…»

Тут он меня перебил — вроде как даже потрясенно: «Как это — с огненным демоном? Молодой человек, они крайне опасные существа. Вы хотите сказать, что в Верхней Норландии вскоре появится Болотная Ведьма?!»

«Нет-нет, — говорю. — Один придворный маг из Ингарии расправился с Болотной Ведьмой года три назад. Чармейн сказала, что этот демон имеет какое-то отношение к королю. Думаю, с вашей точки зрения, Чармейн только что родилась, но она сказала, что вы заболели и что эльфы забрали вас лечить и ее тетушка Семпрония распорядилась так, чтобы Чармейн присматривала за хозяйством, пока вас не будет».

Это его очень расстроило. Он откинулся в кресле и поморгал.

«У меня есть внучатая племянница Семпрония, — сказал он — медленно так сказал, как будто обдумывал каждое слово. — Такое вполне может быть. Семпрония, кажется, вышла замуж в очень приличную семью»…

«Это точно! — говорю. — Видели бы вы маму Чармейн. Она такая приличная, что не разрешает Чармейн ничего делать».

Вот спасибо, Питер, подумала Чармейн. Теперь дедушка Вильям будет считать, что я совершенно пустое место.

— Но про тебя ему было неинтересно, — продолжал Питер. — Он хотел знать, отчего он заболел, а я не мог ему сказать. А ты знаешь? — спросил он Чармейн. Чармейн мотнула головой, и Питер пожал плечами. — Тогда он вздохнул и сказал, что это, наверное, неважно, потому что болезни все равно не избежать. А потом воскликнул — жалобно и растерянно: «У меня же нет знакомых эльфов!»

Я говорю: «Чармейн сказала, что эльфов послал король».

«Ах, — говорит он, и видно, что ему полегчало. — Конечно, так и есть! В жилах королевской семьи течет эльфийская кровь, несколько их родственников заключали браки с эльфами, а эльфы, насколько мне известно, чтут семейные узы. — Тут он посмотрел на меня и сказал: — Теперь в вашей истории концы с концами сходятся».

Я сказал: «Еще бы. Это же правда. Но чего я не понимаю — это как вам удалось настолько разозлить кобольдов».

«Уверяю вас, я их не злил, — удивился он. — Кобольды — мои друзья вот уже много лет. Они делают для меня много полезного. Разозлить кобольда для меня — все равно что разозлить моего друга короля».

Он так огорчился, что я решил сменить тему. И говорю: «Можно вас спросить насчет дома? Вы его построили или нашли случайно?»

«Конечно случайно, — говорит он. — То есть я купил его, когда был молодым чародеем и только пробивал себе дорогу в жизни, потому что мне показалось, что он маленький и дешевый. Тогда я и обнаружил, что это дом с характером, целый лабиринт. Должен признаться, это было восхитительное открытие. Похоже, когда-то дом принадлежал чародею Меликоту, тому самому, который сделал так, чтобы крыша Королевской резиденции казалась золотой. Я всегда надеялся, что где-то в доме спрятано настоящее золото, которое тогда хранилось в Королевской сокровищнице. Король, знаете ли, ищет его уже много лет».

— Можешь себе представить, как я насторожился, — сказал Питер. — Но спросить ничего не успел — он посмотрел на вазу на столе и говорит: «Так это и вправду цветы из будущего? Не скажете ли вы мне, как они называются?» Я ужасно удивился, что он не знает. Сказал, что это гортензии из его собственного сада. «Кобольды срезали все разноцветные», — говорю. А он смотрит на них и бормочет, что они восхитительные, особенно потому, что такие разноцветные. «Буду выращивать их у себя, — сказал он. — У них даже больше оттенков, чем у роз».

«Можно вырастить даже синие, — говорю. — Мама делает для наших особые чары с медными опилками».

И пока он бормотал, я спросил, можно ли забрать вазу с цветами обратно к нам, чтобы ты поверила, что я его действительно видел.

«Конечно, конечно, — говорит он. — Они здесь немного мешают. И передайте той барышне, которая знакома с огненным демоном, что я надеюсь завершить схему дома к тому времени, когда барышня вырастет и эта схема ей понадобится».

— Так что я взял цветы, — закончил Питер, — и ушел. Правда, невероятная история?

— Правда, — согласилась Чармейн. — Он не стал бы выращивать гортензии, если бы кобольды их не срезали, а я не собрала, а ты не заблудился… Просто голова кругом идет! — Она отодвинула миску с репой и капустой. Надо быть к нему доброй. Надо, надо! — Питер, давай я завтра зайду по дороге домой к отцу и попрошу у него кулинарную книгу — ты не возражаешь? У него их, наверное, штук сто. Он лучший повар в городе.

На лице у Питера отразилось крайнее облегчение.

— Отличная мысль, — сказал он. — Мама не учила меня готовить. Она всегда готовит сама.

И ни за что не буду обижаться на него за то, что из-за него подумал обо мне дедушка Вильям, поклялась себе Чармейн. Надо быть доброй. Но если он еще хоть один раз это сделает…

Глава 10

в которой Светика заносит на крышу

Ночью Чармейн пришла в голову неприятная мысль. Если в доме дедушки Вильяма можно путешествовать во времени, вдруг она случайно окажется в Королевской резиденции десять лет назад — и обнаружит, что король ее не ждет? Или через десять лет — и обнаружит, что теперь правит принц Людовик? Этих соображений было достаточно, чтобы она решила отправиться в резиденцию обычным манером — пешком.

Так что на следующее утро Чармейн шагала по дороге, а Потеряшка семенила следом, пока они не поравнялись с утесом, на котором была лужайка лаббока, и тут Потеряшка принялась пыхтеть так жалостно, что Чармейн взяла ее на руки. Чувствую себя настоящей взрослой трудящейся девушкой, добавила она про себя, шагая в город и увертываясь от довольной-предовольной Потеряшки, которая лизала ей подбородок.

Ночью снова прошел дождь, и утром после него, как всегда в таких случаях, небо было голубое и блеклое, а облака — белые и тяжелые. Синева и зелень гор шелковисто лоснились, а в городе солнце блестело на мокрой брусчатке и сверкало на глади реки. Чармейн было покойно и радостно. Она предвкушала, как целый день будет разбирать бумаги и болтать с королем.

Когда она шла через Королевскую площадь, золотая крыша Королевской резиденции сияла на солнце так ярко, что Чармейн пришлось опустить глаза и смотреть под ноги, на брусчатку. Потеряшка жмурилась, прятала мордочку — и вдруг подпрыгнула, потому что со стороны резиденции раздался пронзительный крик:

— Посьмотри, где я! Посьмотри, где я!

Чармейн посмотрела — глаза у нее заслезились от блеска, — а потом посмотрела еще раз из-под руки, которую она высвободила от Потеряшки. Верхом на золотой крыше, в добрых ста футах над мостовой, сидел малютка Светик и весело махал ей ладошкой. При этом он едва не потерял равновесия. Это зрелище заставило Чармейн разом позабыть все вчерашние скептические соображения о детях. Она плюхнула Потеряшку на мостовую, бросилась к двери резиденции и там застучала огромным дверным молотком и яростно затрезвонила в звонок.

— Тот мальчик! — выдохнула она в лицо Симу, когда тот медленно, со скрипом открыл дверь. — Светик. Он сидит на крыше! Надо его оттуда снять!

— В самом деле? — сказал Сим. И зашаркал на крыльцо.

Чармейн пришлось ждать, пока он дошаркает до того места, откуда видно крышу, и неловко выгнет шею.

— И правда, мисс, — согласился он. — Бесенок. Он свалится. Крыша скользкая, как лед.

К этому времени Чармейн уже приплясывала на месте от нетерпения.

— Пошлите кого-нибудь его снять! Скорее!

— Не знаю, кто бы это мог быть, — медленно проговорил Сим. — В нашей резиденции никто не умеет ловко лазать по крышам. Пожалуй, можно было бы послать Джамала, но у него только один глаз, а значит, не очень хорошее чувство равновесия…

Потеряшка прыгала вокруг крыльца и поскуливала, чтобы ее подняли на ступеньки. Чармейн от нее отмахнулась.

— Тогда пошлите меня, — предложила она. — Только объясните, как попасть на крышу. Скорее! Пока он не сверзился!

— Хорошая мысль, — похвалил Сим. — Поднимитесь по лестнице в зале, мисс, до самого конца. Последний пролет будет деревянный, и вы увидите дверцу…

Больше Чармейн ждать не стала. Бросив Потеряшку на произвол судьбы, она пробежала по сырому каменному коридору и попала в зал с каменной лестницей. И со всех ног кинулась наверх — очки прыгали на груди, топот гулко отдавался от стен. Она бежала все вверх и вверх, миновала два длинных пролета, а в голове так и крутились страшные мысли о том, как маленькое тельце летит вниз и ударяется о брусчатку с громким… э… всплеском — прямо там, где она оставила Потеряшку. Пыхтя, она одолела третий пролет, где лестница была гораздо уже. Казалось, подъем никогда не кончится. Потом Чармейн добралась до деревянных ступеней и протопала по ним, едва дыша. Казалось, деревянная лестница тоже никогда не кончится. Наконец показалась низенькая деревянная дверка. Чармейн распахнула ее навстречу ослепительному солнечно-золотому сиянию, уповая на то, что она не опоздала.

— Я узь думал, ты никогдя не придесь, — заявил Светик с середины крыши. На нем был голубенький бархатный костюмчик, а золотые локоны сверкали не хуже кровли. Вид у Светика был непоколебимо спокойный — прямо-таки залетный ангел, а не маленький мальчик, который вот-вот упадет с крыши.

— Тебе очень страшно? — в тревоге пропыхтела Чармейн. — Держись крепко-крепко, не шевелись, сейчас я подползу и возьму тебя!

— Просю, — учтиво отвечал Светик.

Он не понимает, что ему грозит, подумала Чармейн. Надо держаться очень спокойно. С великой осторожностью она вылезла за деревянную дверку и после некоторых маневров оказалась верхом на крыше, как Светик. Было ужасно неудобно. Чармейн не знала, что хуже: то, что жестяная кровля была горячая, царапучая и скользкая, или то, что конек резал ее пополам. Украдкой покосившись на Королевскую площадь далеко-далеко внизу, Чармейн была вынуждена напомнить себе — весьма настоятельно, — что она всего три дня назад сотворила чары, которые спасли ее от лаббока, и убедилась в том, что умеет летать. Может быть, удастся схватить Светика за пояс и спланировать вниз вместе с ним…

Тут она обнаружила, что Светик тихонечко отползает от нее — с той же скоростью, с какой она приближается к нему.

— Перестань! — сказала она. — Ты что, не понимаешь, как это опасно?

— Ессё как понимаю, — отозвался Светик. — Страсьно боюсь высяты. Но это единсьтвенное место, где мозьно поговорить безь посьторонних усей. Сядь посередине крыси, сьтобы мне не приходилось кричать. И поськорее. Принцеся Хильда наняла нам с Морганом няньку. Эта тупая девица вот-вот появится.

Говорил он настолько по-взрослому, что Чармейн разинула рот и вытаращила глаза. В ответ Светик ослепительно улыбнулся — сплошные огромные голубые глаза и прелестные розовые губки.

— Ты что, юное дарование? — спросила его Чармейн.

— Сейтясь — дя, — ответил Светик. — Когда мне на сямом деле было шесть лет, я, наверное, был как все. Есьтественно, за исключением блестясих магических сьпособностей. Давай сюдя, ськорее!

— Я пытаюсь!

Чармейн кое-как приноровилась перемещаться вдоль конька и наконец очутилась всего в футе от малютки.

— О чем, интересно, нам говорить? — выпалила она ему прямо в лицо.

— Сьнатяла — о тяродее Норланде, — сказал Светик. — Говорят, ты его знаесь.

— Вообще-то нет, — сказала Чармейн. — Он мой сводный двоюродный дедушка. Я присматриваю за его домом, пока он болеет. — Упоминать о Питере ей не хотелось.

— А сьто у него зя дом? — спросил Светик. И добавил светским тоном: — Я, например, зиву в ходятем зямке. А дом Норланда мозет передвигаться?

— Нет, — ответила Чармейн. — Зато посередине дома есть дверь, откуда можно попасть в сотню разных комнат. Говорят, ее сделал чародей Меликот.

— Ага. Меликот, — пропищал Светик. Похоже, он был очень доволен. — Знятит, надо мне побывать там и посьмотреть, сьто бы там ни говорил Кальцифер. Мозьно?

— Наверное, да, — растерялась Чармейн. — Зачем?

— Патамусьта, — объяснил Светик, — нас с Сяфи и Кальцифером наняли для того, сьтобы выяснить, сьто сьталось с золотом из Королевской сокровищницы. По крайней мере мы дюмаем, сьто от нась хотят именно этого, но сьто-то дело нечисьто. Половину времени они твердят, будто потеряли сьто-то под названием Эльфийский Дар, но что он сябой представляет, этот Эльфийский Дар, не зьнает никто. А принцеся попросила Сяфи выяснить, кудя деваются все налоги. А это вообсе другая исьтория. Они продали кучу картин и прочих ценносьтей и все равно бедны как церковные мыси, ты, наверное, сяма заметила.

Чармейн кивнула:

— Заметила. Может, им нужно взимать больше налогов?

— Или часьтично расьпродать библиотеку, — предложил Светик. И пожал плечами. От этого он так опасно качнулся, что Чармейн закрыла глаза. — Кальцифера едва не высьтавили вон, когда он вчера вечером посяветовал продать неськолько книг. А сьто касается налогов — так король говорит, что народ Верхней Норландии зивет обесьпеченно и всем доволен, а если повысить налоги, деньги ськорее всего тозе куда-то пропадут. Так что повысить налоги нет никакого сьмысла. Я бы хотел, сьтобы ты…

Далеко внизу раздался крик. Чармейн открыла глаза и покосилась вбок. На площади скопилась изрядная толпа, и все прикрывали глаза руками и показывали на крышу.

— Скорее, — сказала она. — Вот-вот вызовут пожарную бригаду.

— А сьто, тут есьть позярные? — удивился Светик. — Как у вас тут цивилизованно. — Он улыбнулся очередной ослепительной улыбкой. — Нам нузьно, сьтобы ты…

— Кажется, вы тут неплохо устроились, — раздался голос за спиной у Чармейн.

Это было так близко и так неожиданно, что Чармейн подскочила на месте и едва не съехала в сторону.

— Сяфи, осьторознее! — встревоженно воскликнул Светик. — Она из-зя тебя тють не сьвалилась!

— Лишнее доказательство того, какой безмозглый план ты выдумал — даже по собственным меркам, — заявила Софи.

Судя по голосу, она высунулась из деревянной дверки, но обернуться и посмотреть Чармейн не отважилась.

— Ты налозила те чары, которые я тебе дал? — спросил Светик, наклонившись вбок, чтобы видеть Софи за спиной Чармейн.

— Да, наложила, — ответила Софи. — Все носятся по резиденции и голосят, Кальцифер уговаривает глупышку няньку воздержаться от истерики, а кто-то на улице только что вызвал пожарных. Я сумела в суматохе пробраться в библиотеку с твоими чарами. Доволен?

— Вполне. — Светик разразился очередной ангельской улыбкой. — Сяма видишь, какой хитроумный у меня план. — Он подался к Чармейн. — Я сделал вот что, — сказал он ей. — Налозил чары, от которых казьдая книга или клочок бумаги, содерзящие малейшие упоминания о чем-либо, касяющемся королевских зятруднений, будет светиться светом, который увидишь только ты. Я хочу, сьтобы ты, как только зяметишь светящуюся книгу или бумагу, зяписала, как она называется и сьто там говорится. Есьтественно, тайком. Здесь творится сьто-то очень нехорошее, и нам не надо, сьтобы кто-нибудь узнал, чем ты занимаешься, — не ровен чась дойдет до того, кто зяварил эту кашу. Помозешь нам?

— Постараюсь, — проговорила Чармейн. На первый взгляд задача казалась пустячной, хотя Чармейн слегка коробило при мысли о том, что придется делать что-то тайком от короля. — Когда вам нужны списки?

— Если можно, сегодня к вечеру, пока сюда не прибыл наследник престола, — сказала Софи за спиной у Чармейн. — Уж его-то точно не надо ни во что посвящать. Мы очень тебе признательны, для нас это крайне важно. Именно поэтому нас сюда и позвали. А теперь, ради всего святого, возвращайтесь в дом, пока не пришлось ставить пожарные лестницы!

— Хорошо, — пропищал Светик. — Сейчясь. Мезьду прочим, меня вот-вот разрезет коньком напополам!

— Сам виноват, — парировала Софи.

Конек под Чармейн начал колыхаться и вспучиваться. Чармейн едва не завизжала. Однако все же вцепилась в крышу обеими руками, напоминая себе, что на самом деле умеет летать. Разве нет? Крыша выгибалась и дрожала, мягко подталкивая ее обратно к дверке, и Светик тоже не спеша ехал вперед. Совсем скоро Чармейн почувствовала, как Софи крепко взяла ее под мышки и несколько неизящно втянула обратно в резиденцию. Потом Софи высунулась за дверцу, вцепилась в Светика и плюхнула его на пол рядом с Чармейн.

Светик посмотрел на Чармейн печальными глазами.

— Ну вот, опять во всем зависю от других, — вздохнул он. — Ты ведь меня не выдась?

— Прекрати городить чушь! — воскликнула Софи. — Чармейн — наш человек. Вообще-то его зовут Хоул, — сказала она Чармейн, — и он рад-радешенек, что устроил себе второе детство. Пойдемте, юноша!

Она рывком схватила Светика поперек живота и потащила его вниз по лестнице. Это сопровождалось всевозможными воплями и брыканием.

Чармейн, качая головой, последовала за ними.

На главной лестничной площадке на полдороге вниз собралось, похоже, все население резиденции — в том числе и довольно много тех, кого Чармейн еще не видела, — и среди них сновал туда-сюда Кальцифер. Пришел даже король — он прихватил с собой Потеряшку, словно бы по рассеянности. Принцесса Хильда отодвинула в сторону полную молодую женщину, которая держала Моргана в охапке и всхлипывала, и пожала Чармейн руку.

— Моя дорогая мисс Шарман, мы так вам признательны! Мы были в панике. Сим, пойдите скажите пожарным, что лестницы и особенно брандспойты нам не понадобятся.

Чармейн едва расслышала ее слова. Потеряшка заметила Чармейн и проворно вывернулась из рук короля, тявкая в полнейшей истерике от радости, что Чармейн цела и невредима. Откуда-то сзади ей вторил скорбными стонами пес Джамала. Толстая нянька заладила свое: «Хлюп… уфф! Хлюп… уфф!» Морган гудел: «Хотю на крыфу!» — а все остальные голосили без умолку. Вдалеке визжал Светик: «И вовсе я не невосьпитанный! Я зе говорю, я сям узясьно исьпугался!»

Чармейн отчасти уменьшила гвалт, когда взяла на руки Потеряшку. Почти весь остальной гвалт пресекла принцесса Хильда — она хлопнула в ладоши и провозгласила:

— Прошу всех вернуться к делам. Нэнси, унесите Моргана, пока мы все из-за него не оглохли, и разъясните ему со всей настойчивостью, что на крышу его никто не пустит. Софи, дорогая, не сделаете ли вы так, чтобы Светик замолчал?

Все стали расходиться. Светик завел было снова: «И вовсе я не невось…» — но внезапно умолк, как будто ему зажали рот ладонью. Чармейн и глазом не успела моргнуть, как уже шагала вниз по лестнице рядом с королем, направляясь в библиотеку, а Потеряшка в полном восторге норовила вылизать ей подбородок.

— Это пробудило во мне давние воспоминания, — заметил король. — Мальчиком я несколько раз вылезал на крышу. И каждый раз из-за меня начиналась такая же глупая паника. Один раз пожарные по ошибке едва не сбили меня струей воды из брандспойта. Мальчики есть мальчики, и так будет всегда, милочка. Готовы ли вы начать работу или вам нужно немного прийти в себя?

— Нет-нет, я прекрасно себя чувствую, — заверила его Чармейн.

Сегодня, усаживаясь на свое место в библиотеке, она уже была как дома — ее окружал ставший привычным аромат старых книг, Потеряшка, как всегда, поджаривала пузико у огня, а король сидел напротив и изучал потрепанную кипу старых дневников. Картина была такой мирной, что Чармейн чуть не забыла о чарах Светика. Она сосредоточенно разлепляла отсыревшую стопку старых писем. Все они были от какого-то позабытого принца, который разводил лошадей и хотел, чтобы его мать уговорила короля давать ему больше денег. Принц как раз с чувством описывал прелести жеребеночка, которого только что родила его лучшая кобыла, когда Чармейн подняла голову и увидела, что по библиотеке туда-сюда не спеша фланирует огненный демон.

Король тоже поднял голову.

— Доброе утро, Кальцифер, — учтиво проговорил он. — Чем мы можем вам служить?

— Я просто осматриваюсь, — ответил Кальцифер своим тоненьким трескучим голосом. — Теперь я понимаю, почему вам так не хотелось продавать эти книги.

— Разумеется, — сказал король. — Скажите, а огненные демоны любят читать?

— В целом — нет, — ответил Кальцифер. — Софи часто читает мне вслух. Я люблю истории с загадками, когда надо догадаться, кто убийца. У вас такие есть?

— Пожалуй, нет, — сказал король. — Однако моя дочь также большая охотница до историй об убийствах. Наверное, вам стоит спросить ее…

— Благодарю. Спрошу, — сказал Кальцифер и исчез.

Король покачал головой и снова углубился в дневники. А Чармейн — как будто Кальцифер подхлестнул чары Светика — тут же заметила, что дневник, который листает король, испускает тусклое блекло-зеленое сияние. Такое же сияние исходило и от следующего письма в ее стопке — это был сплюснутый свиток, перевязанный потемневшей золотой тесьмой.

Чармейн набрала побольше воздуху и спросила:

— Интересный дневник, сир?

— Как сказать, — отозвался король. — По правде говоря, довольно противный. Это дневник одной фрейлины моей прабабушки. Сплошные сплетни. Вот сейчас она страшно потрясена — сестра короля умерла родами, а повитуха, по всей видимости, убила новорожденного. Сказала, что он был лиловый и это ее напугало. Бедную дурочку хотят отдать под суд за убийство.

Чармейн тут же вспомнила, как они с Питером искали слово «лаббок» в энциклопедии дедушки Вильяма. Она сказала:

— Наверное, она решила, будто ребенок — лаббокин.

— О да — прискорбное суеверие и невежество, — сказал король. — В наши дни никто в лаббокинов уже не верит. — И снова углубился в чтение.

Чармейн задумалась о том, не сказать ли, что эта стародавняя повитуха, возможно, была совершенно права. Ведь лаббоки существуют на самом деле. А значит, скорее всего, существуют и лаббокины. Но она была уверена, что король ей не поверит, и не стала ничего говорить, а сделала пометку. Потом она взяла сплюснутый свиток. Но не успела она его развернуть, как ей пришло в голову просмотреть ряды коробок, куда она разложила документы, которые уже успела прочитать, — вдруг какие-то из них тоже светятся. Светилась только одна бумага, да и та еле-еле. Когда Чармейн ее вытащила, оказалось, что это счет от чародея Меликота за чары, от которых крыша казалась золотой. Почему она светилась, непонятно, но Чармейн все равно ее записала и только после этого бережно развязала золотую тесьму и расстелила свиток на столе.

Там было фамильное древо верхненорландских королей, нарисованное в спешке и довольно неряшливо, как будто это был всего лишь черновик, с которого предполагалось сделать гораздо более аккуратную копию. Чармейн было очень трудно разобраться в древе. На схеме было полным-полно помарок и всяких стрелочек с корявыми дополнениями и кривеньких кружочков с примечаниями.

— Сир, — попросила она, — не могли бы вы мне кое-что объяснить?

— Давайте поглядим. — Король взял свиток и расстелил его на столе. — Ага, — сказал он. — Беловик висит у нас в тронном зале. Я уже много лет туда не заглядывал, но знаю, что он гораздо проще, чем это фамильное древо: только имена правящих особ и их супругов и так далее. Здесь есть примечания, написанные, судя по почерку, разными людьми. Посмотрим… Вот мой предок Адольф Первый. Примечание возле его имени написано очень старомодным почерком. Здесь написано… Гм-м… «Окружил город стенами при содействии Эльфийского Дара». Сейчас следов этих стен что-то не видно, не так ли? Но говорят, что набережная вдоль реки — часть древней стены…

— Извините, сир, — перебила его Чармейн, — а что такое Эльфийский Дар?

— Понятия не имею, милочка, — сказал король. — Хотел бы я знать. Говорят, что он обеспечивал королевству процветание и защиту — хотя что он собой представлял, неясно, — однако давным-давно исчез. Гм-м… Как увлекательно! — Король принялся водить толстым пальцем по примечаниям. — Здесь, рядом с именем супруги моего предка, обозначено: «по прозванию Эльфийка». Мне всегда говорили, что королева Матильда была эльфийкой лишь наполовину, однако посмотрите — ее сына Ганса Николаса тоже называют «Эльфийское дитя»; должно быть, именно поэтому трон он так и не унаследовал. Эльфам никто не доверяет. По-моему, это большая ошибка. Короновали сына Ганса Николаса — крайне скучную личность по имени Адольф Второй, который ничего особенного так и не совершил. Он единственный король в этом свитке, возле чьего имени нет никаких примечаний. Это о чем-то да говорит. Но вот его сын — вот он, Ганс Петер Адольф, — тут стоит примечание: «Восстановил безопасность королевства, заручившись помощью Эльфийского Дара», — хотя что это значит, непонятно. Милочка, как это интересно! Не окажете ли вы мне услугу — не перепишете ли набело все эти имена вместе с примечаниями, чтобы их легко было читать? Всяких троюродных сестер и тому подобное можете пропускать, если нет примечаний. Это вас не очень затруднит?

— Ну что вы, сир! — ответила Чармейн. Она как раз думала, как бы переписать свиток тайком для Софи и Светика, а король подсказал ей выход из положения.

Остаток дня она посвятила тому, чтобы сделать две копии свитка. Одна была черновой и путаной, потому что Чармейн постоянно приходилось спрашивать, что означает то или иное примечание, зато вторую Чармейн написала самым красивым своим почерком лично для короля. Ей было так же интересно, как и королю. Почему племянник Ганса Петера Третьего «отправился в горы разбойничать»? За что королеву Гертруду прозвали «опасной колдуньей»? И почему ее дочь принцесса Изолла удостоилась примечания «возлюбленная синего человека»?

Король не мог ответить на эти вопросы, зато сказал, что прекрасно знает, за что принца Николаса Адольфа прозвали «пьяницей». Заметила ли Чармейн примечание, где говорится, что отец принца Петер Ганс Четвертый именовался «мрачным тираном и к тому же чародеем»?

— Некоторые мои предшественники были не очень хорошими людьми, — признался король. — Ручаюсь, этот Петер Ганс нещадно третировал бедного Николаса. Говорят, случается, что эльфийская кровь портится в жилах, — но я думаю, все дело в характере.

Уже под вечер, когда Чармейн добралась до самого низа свитка, где почти все правители носили имена Адольф, Адольф Петер или Людовик Адольф, она с изумлением обнаружила принцессу Моину, которая «стала супругой знатного дальнийского властителя, однако умерла, так как произвела на свет отвратительного лаббокина». Чармейн была уверена, что в дневнике фрейлины говорилось именно о Моине. Судя по всему, нашелся человек, поверивший рассказу повитухи. Чармейн решила не говорить об этом королю.

Тремя строчками ниже она наткнулась на самого короля, «чересчур увлеченного своими книгами», и на принцессу Хильду, «отказавшуюся стать женою одного короля, трех герцогов и чародея». Короля с дочерью оттеснили к самому краю листа многочисленные потомки королевского дядюшки Николаса Петера, у которого, похоже, была уйма детей. Дети этих детей занимали весь нижний ряд. Как они только не перепутают, кто чей, подумала Чармейн. Половину девочек звали Матильдами, а другую половину — Изоллами, а мальчики по большей части были или Гансы, или Гансы Адольфы. Различить их можно было только по примечаниям, сделанным крошечными буковками: один из Гансов, «большой невежа», «утоп», другой «погиб от несчастного случая», а третий «умер на чужбине». С девочками все обстояло еще хуже. Одна Матильда «гордилась своим занудством», другая была «опасна, как кор. Гертруда», в третьей не нашлось «ничего хорошего». Все Изоллы были либо «злодейки», либо «отравлены». Наследник короля Людовик Николас стоял особняком от остальной семейки, совершенно, по мнению Чармейн, кошмарной: рядом с его именем не было никаких примечаний, как и рядом с именем древнего скучного Адольфа.

Чармейн записала все — и имена, и примечания, и все остальное. К концу дня указательный палец у нее весь онемел и посинел от чернил.

— Благодарю вас, милочка, — с чувством произнес король, когда Чармейн вручила ему лучшую копию. Он сразу же погрузился в чтение — да так жадно, что Чармейн не составило никакого труда схватить свой черновик и остальные записи и рассовать по карманам, и король ничего не заметил. Когда она поднялась, король оторвал взгляд от фамильного древа и сказал: — Надеюсь, вы простите меня, милочка. В ближайшие два дня ваши услуги мне не понадобятся. Принцесса настаивает, чтобы я в эту субботу и воскресенье покинул библиотеку и сыграл роль гостеприимного хозяина для юного принца Людовика. Понимаете, с гостями-мужчинами ей как-то неловко. Но в понедельник я надеюсь увидеть вас снова.

— Да, конечно, — ответила Чармейн.

Она подхватила Потеряшку, просеменившую ей навстречу из кухни, и направилась к парадной двери, ломая себе голову, как поступить со своей копией свитка. Светику она не очень доверяла. Разве можно доверять человеку, который выглядит как шестилетний ребенок, а на самом деле совсем не такой — или не совсем такой? А против огненных демонов ее предостерегали и Питер, и дедушка Вильям. Разве можно доверять такому опасному созданию, уныло думала она на ходу.

И внезапно столкнулась нос к носу с Софи.

— Ну как, получилось? Ты что-нибудь нашла? — спросила Софи с улыбкой.

Улыбка была такая дружелюбная, что Чармейн решила: Софи стоит доверять в любом случае. По крайней мере можно попробовать.

— Так, кое-что, — сказала она и вытащила записи из карманов.

Софи схватила их еще жаднее и благодарнее, чем король — свой беловик.

— Восхитительно! — воскликнула она. — Будет на что опереться. А то пока что мы блуждаем в потемках. Хоул — то есть Светик — говорит, что заклятья поиска здесь почему-то вообще не действуют. А это очень странно — вряд ли король или принцесса умеют колдовать, правда? Ну, то есть насылать такие сильные чары, чтобы отражать заклятья поиска…

— Они — нет, — сказала Чармейн, — зато многие их предки умели. А король совсем не так прост, как кажется.

— Верно, — кивнула Софи. — Ты можешь задержаться и проглядеть записи вместе с нами?

— Если что-то будет непонятно, спросите меня в понедельник, — сказала Чармейн. — Мне надо успеть увидеть отца, пока пекарня не закрылась.

Глава 11

в которой Чармейн встает коленкой в торт

Когда Чармейн добралась до кондитерской, она уже закрылась, но было видно, что в полумраке за стеклом кто-то двигается — делает уборку. Чармейн легонько постучала в дверь, а когда это ни к чему не привело, прижалась лицом к стеклу и закричала:

— Впустите!

В конце концов человек за стеклом вразвалочку подошел к двери и приоткрыл ее ровно настолько, чтобы высунуть в щель голову. Оказалось, что это незнакомый Чармейн подмастерье примерно одних лет с Питером.

— Закрыто, — объявил он.

Его взгляд переместился на Потеряшку, которая сидела на руках у Чармейн. В приоткрытую дверь вырвался аромат свежевыпеченных плюшек, и Потеряшка тут же потянулась туда носом и восторженно принюхалась.

— И с собаками к нам нельзя, — добавил подмастерье.

— Мне надо увидеть отца, — сказала Чармейн.

— Все очень заняты, — заявил подмастерье. — Пекарня еще работает.

— Мой отец — мистер Бейкер, — объяснила Чармейн, — и я уверена, что он хочет меня видеть. Впусти меня.

— Откуда я знаю, что ты не врешь? — с подозрением спросил подмастерье. — Меня же с работы выгонят…

Чармейн понимала, что в такие минуты следует вести себя учтиво и деликатно, но терпение у нее кончилось — как тогда, с кобольдами.

— Вот глупый! — перебила она. — Если мой отец узнает, что ты меня не впустил, вот тогда он точно тебя выставит! Не веришь мне — пойди приведи его!

— Фу-ты ну-ты! — фыркнул подмастерье. Однако же попятился от двери и сказал: — Ладно, входи, но собаку оставь на улице, ясно?

— Нет, не оставлю, — возразила Чармейн. — Ее могут украсть. Это очень ценная волшебная собака, если хочешь знать, и ее впускает к себе даже сам король! А если уж король ее впускает, ты и подавно впустишь!

Подмастерье скривился.

— Это ты лаббоку в горах рассказывай! — презрительно бросил он.

Положение могло сильно осложниться, если бы в этот момент из двери пекарни не вышла Белль, одна из продавщиц. Поправляя платок на голове, Белль тараторила: «Тимми, я ухожу. Смотри у меня, перемой все…» — и тут она увидела Чармейн.

— Ой, Чармейн, здравствуй! Ты ведь к папе пришла, да?

— Здравствуйте, Белль. Да, к папе, — ответила Чармейн. — А он не пускает к нам Потеряшку.

Тут Белль увидела Потеряшку. Лицо ее расплылось в улыбке.

— Ой, какая очаровашечка! Но ты же знаешь, как папа не любит, когда в пекарню заходят с собаками. Лучше оставь ее в кондитерской, а Тимми за ней приглядит. Ты же присмотришь за ней, правда, Тимми?

Подмастерье что-то пробурчал и свирепо покосился на Чармейн.

— Чармейн, только имей в виду, в пекарне еще полно работы, — затараторила Белль — она всегда так разговаривала. — Нам заказали какой-то особенный торт. Так что ты недолго, хорошо? Оставь собачку здесь, ее никто не тронет. А ты, Тимми, послушай: я хочу, чтобы на этот раз полки были отмыты как следует, а не то я завтра тебе задам! Ну, пока-пока!

И Белль выпорхнула из кондитерской, а Чармейн впорхнула внутрь. Она подумывала о том, чтобы прорваться в пекарню вместе с Потеряшкой, но вовремя вспомнила, что Потеряшка при виде пищи теряет самообладание. Поэтому она сгрузила Потеряшку у прилавка, холодно кивнула Тимми (теперь он возненавидит меня на всю оставшуюся жизнь, подумала она) и в одиночку двинулась вдоль пустых витрин и прохладных мраморных полок и островков белых столиков и стульев, где граждане Верхней Норландии имели обыкновение посиживать за кофе и пирожными с кремом. Потеряшка жалобно заскулила, когда Чармейн толкнула дверь в пекарню, но Чармейн все же вошла и скрепя сердце закрыла дверь за собой.

В пекарне царила суета, словно в муравейнике, стояла жара, словно в тропиках, и витали ароматы, которые наверняка ударили бы Потеряшке в голову. Там пахло поднимающимся тестом и тестом в печи, сладко благоухало булочками, печеньем и вафлями, а поверх всего этого веяло сытными запахами пирогов и ватрушек — и все это перекрывал мощный аромат крема и всевозможных глазурей, исходивший от огромного многоэтажного торта, который стоял на столе у самой двери, и его украшали несколько человек сразу. Розовое масло, восторженно думала Чармейн, втягивая носом это благоухание. Лимон, земляника, южноингарийский миндаль, вишни и персики!

Мистер Бейкер расхаживал от одного работника к другому, давал указания, подбадривал, проверял, все ли в порядке.

— Джейк, не жалей спины, это тесто нужно вымесить как следует! — расслышала Чармейн с порога. И миг спустя: — С этими булочками надо нежнее, Нэнси. Не молоти тесто, а то они будут как камень.

Еще миг спустя он уже очутился у печей на другом конце и говорил там подмастерью, в какую духовку что ставить.

И где бы он ни оказался, везде его почтительно выслушивали и немедленно повиновались.

Чармейн понимала, что в своей пекарне ее отец — тоже король, причем даже больше король, чем настоящий в своей резиденции. Белый колпак сидел на нем, как корона. И очень ему к лицу, подумала Чармейн. Отец был рыжий и узколицый, как и она сама, только веснушек у него было гораздо больше.

Она нагнала его у печей, где он пробовал сочную мясную начинку и объяснял девушке, которая ее делала, что там слишком много пряностей.

— Но она же вкусная! — запротестовала девушка.

— Возможно, — кивнул мистер Бейкер, — но между хорошим и идеальным вкусом — огромная разница. Ладно, беги помоги с тортом, а не то они всю ночь тут проторчат, а я попробую спасти начинку.

Лорна поспешила прочь — было видно, что у нее прямо гора с плеч свалилась, — а отец снял сковороду с огня. Обернувшись со сковородой в руках, он заметил Чармейн.

— Здравствуй, лапочка! Вот уж не ожидал! — Тут на его лице отразились некоторые сомнения. — Тебя, случайно, не мама послала?

— Нет, — ответила Чармейн. — Я сама пришла. Я же присматриваю за домом дедушки Вильяма, помнишь?

— Ой, и точно, — сказал мистер Бейкер. — Что-то случилось?..

— Э-э… — протянула Чармейн. Объяснить было трудно — особенно теперь, когда ей напомнили, какой мастер ее отец.

Мистер Бейкер сказал: «Погоди минутку» — и принялся копаться в рядах баночек с измельченными сушеными травами и специями на полке у духовок. Он выбрал баночку, снял крышку и добавил в сковороду всего-навсего крошечную щепотку ее содержимого. Перемешал начинку, попробовал, кивнул.

— Так пойдет, — сказал он и поставил сковороду остывать. После чего вопросительно взглянул на Чармейн.

— Папа, я совсем не умею готовить, — выпалила та, — а к ужину в доме дедушки Вильяма подают только сырую провизию. У тебя, случайно, нет каких-нибудь записей рецептов? Ну, для подмастерьев, например?

Мистер Бейкер потер подбородок чистыми-чистыми пальцами и задумался.

— Я всегда говорил маме, что тебе нужно уметь хотя бы что-то, — произнес он. — И неважно, прилично это или нет. Посмотрим. Наверное, по большей части мои рецепты для тебя сложноваты. Изысканные пирожные, деликатесные соусы и все такое прочее. Я рассчитываю, что мои подмастерья, когда попадают ко мне, уже знакомы с основами — по крайней мере сейчас. Но пожалуй, кое-какие элементарные, простые рецепты у меня сохранились, еще с давних времен, когда я только начинал. Давай-ка пойдем и посмотрим.

Он повел ее через пекарню, сквозь толчею деловитых поваров, к дальней стене. Там было несколько хлипких полочек, битком набитых разрозненными тетрадками, блокнотами, бумажками, заляпанными вареньем, и пухлыми папками в белых пятнах муки.

— Минутку, — сказал мистер Бейкер, приостановившись у стола с браком, который стоял возле полок. — Наверное, стоит дать тебе какой-нибудь еды на первое время, чтобы ты продержалась, пока будешь читать рецепты.

Чармейн была прекрасно знакома с этим столом. Потеряшка была бы от него в восторге. На него ставили всю выпечку, у которой были какие-нибудь несовершенства: поломанное печенье, кривобокие булочки, потрескавшиеся пирожки, а также все товары из кондитерской, которые не распродали за день. Работники пекарни могли брать все это домой, если хотели. Мистер Бейкер взял холщовый мешок — такими всегда пользовались работники — и принялся проворно набивать его выпечкой. На дне очутился целый торт с кремом, за ним последовал слой пирожков, затем полетели булочки и пышки и, наконец, большая ватрушка с творогом. Мистер Бейкер поставил разбухший мешок на стол и стал рыться на полках.

— Ну вот, нашел. — Он вытащил потрепанную коричневую тетрадь, потемневшую от застарелой копоти. — Так и знал, что она у меня осталась! Это записи с той самой поры, когда я начинал мальчиком на побегушках в ресторане на Рыночной площади. Тогда я был таким же невеждой, как ты сейчас, так что это именно то, что тебе нужно. Хочешь, дам тебе заклятья к этим рецептам?

— Чары?! — ахнула Чармейн. — Папа!..

Взгляд у мистера Бейкера стал ужасно виноватый — Чармейн никогда в жизни не видела его таким. Даже веснушки на миг растворились в красноте.

— Знаю, знаю, Чармейн. У мамы было бы семьдесят ударов. Она бы кричала, что волшебство — это низко и вульгарно. Но я родился колдуном и не могу сдержаться, когда готовлю. Мы тут, в пекарне, все время колдуем. Будь хорошей доброй девочкой, не рассказывай ничего маме. Пожалуйста! — Он вытянул с полки тонкую желтую тетрадку и печально перелистал ее. — Вот они, все здесь, эти чары, — простые, незатейливые, а сколько от них пользы! Хочешь?

— Конечно хочу! — воскликнула Чармейн. — И маме я, естественно, не скажу ни словечка! Я же знаю ее не хуже тебя.

— Умница! — просиял мистер Бейкер. И проворно сунул обе тетради в мешок, рядом с ватрушкой, и вручил его Чармейн.

Папа с дочкой улыбнулись друг другу, словно заговорщики.

— Приятного аппетита, — сказал мистер Бейкер. — Удачи.

— И тебе, — сказала Чармейн. — Спасибо, папа! — Она поднялась на цыпочки и поцеловала его в припудренную мукой веснушчатую щеку под самым колпаком, а потом двинулась прочь из пекарни.

— Везет тебе, — окликнула ее Лорна, когда Чармейн взялась за ручку двери. — Я сама положила глаз на этот торт!

— Там было два таких, — ответила Чармейн через плечо и вышла в кондитерскую.

К собственному удивлению, она обнаружила, что Тимми сидит на мраморно-стеклянном прилавке с Потеряшкой в объятиях.

С нотками оправдания в голосе Тимми объяснил:

— Когда ты ушла, она очень огорчилась. Выла как резаная.

Может быть, мы и не станем врагами на всю жизнь, обрадовалась Чармейн, а Потеряшка выпрыгнула из объятий Тимми, скуля от восторга. Она заплясала вокруг ног Чармейн и вообще подняла такой шум, что Тимми, очевидно, не расслышал, как Чармейн сказала ему спасибо. Чармейн позаботилась о том, чтобы как следует улыбнуться и дружески кивнуть ему, и вышла на улицу, а Потеряшка по-прежнему сновала и скулила у ее ног.

Кондитерская и пекарня были на другом берегу реки, напротив набережной. Чармейн могла бы перейти туда, но по Верхней улице было ближе — ведь Потеряшке пришлось идти пешком, так как руки у Чармейн были заняты мешком с провизией. Хотя Верхняя улица была одной из главных улиц города, на вид она была совсем не такой. Она была узкая и извилистая, без широких тротуаров, зато лавки, стоявшие по обе стороны, считались лучшими в городе.

Чармейн медленно шла по улице, разглядывая витрины, чтобы Потеряшка не отставала, уступала дорогу припозднившимся покупателям и просто прохожим, вышедшим прогуляться перед ужином, и размышляла. Мысли ее метались от радости — у Питера больше не будет никаких предлогов готовить отвратительную еду, — и удивления. Папа — колдун! И всегда был колдуном. До этого момента Чармейн втайне терзалась угрызениями совести из-за своих опытов с «Книгой Палимпсеста», а теперь обнаружила, что их как рукой сняло. Наверное, я унаследовала папины колдовские способности! Как здорово! Теперь я уверена, что могу насылать чары. Только почему папа всегда делает так, как скажет мама? Он настаивает на том, чтобы я была приличной, точно так же, как мама. Ох уж эта педагогика… Чармейн обнаружила, что все это ее изрядно потешает.

Тут позади нее раздался оглушительный стук копыт, смешанный с каким-то рокотом и гулкими криками: «Дорогу! Дорогу!»

Чармейн оглянулась и обнаружила, что улица забита всадниками в какой-то форме, которые скакали так быстро, что уже настигали ее. Пешие прохожие попрятались в лавки или вжались в стены по обе стороны улицы. Чармейн развернулась, чтобы подхватить Потеряшку. Она споткнулась о чье-то крыльцо и примяла коленом мешок с едой, но успела поймать Потеряшку и не уронить при этом мешок. Сжав в охапке Потеряшку и мешок, она прижалась спиной к ближайшей стене, а мимо носа у нее пронесся лес лошадиных ног и человеческих сапог в стременах. За ними галопом мчалась целая кавалькада коней — вороных, холеных, в кожаной сбруе, — а над их спинами щелкал кнут. Следом прогромыхала огромная разноцветная карета, сверкающая стеклом, золотом и яркими гербами; на задке ее колыхались два лакея в шляпах с перьями. Следом за каретой оглушительно прогрохотала галопом вторая вереница всадников в форме.

Но в конце концов они все миновали Чармейн и скрылись за ближайшим поворотом. Потеряшка заскулила. Чармейн привалилась к стене.

— Это еще кто? — спросила она у женщины, прижавшейся к стене рядом с ней.

— Это — кронпринц Людовик, — отвечала женщина. — Едет, наверное, с визитом к королю.

Она была светловолосая и с яростью во взгляде и чем-то слегка напомнила Чармейн Софи Пендрагон. К себе она прижимала маленького мальчика, который напомнил бы Чармейн Моргана — если бы производил хотя бы какой-нибудь шум. Мальчик побелел от испуга, и Чармейн подумала, что и сама выглядит примерно так же.

— Выдумал тоже — так нестись по такой узкой улице! — сердито выпалила Чармейн. — Чудом никого не задавили! — Она заглянула в мешок, обнаружила, что ватрушка сломалась и сложилась пополам, и рассвирепела от этого еще пуще. — Не мог, что ли, проехать по набережной — там шире?! — сказала она. — Он что, вообще о людях не думает?

— Не больно-то, — отозвалась женщина.

— Жуть берет, как подумаешь, что будет, когда он станет королем! — продолжала Чармейн. — Король из него выйдет просто ужасный!

Женщина посмотрела на нее со странной многозначительной усмешкой.

— Ты этого не говорила, я этого не слышала, — заявила она.

— Почему? — спросила Чармейн.

— Людовик не любит, когда его критикуют, — сказала женщина. — А выразить эти чувства ему помогают лаббокины. Лаббокины — слыхала, девочка? Надеюсь, кроме меня, тебя никто не слышал. — Она перехватила мальчика поудобнее и ушла.

Чармейн думала об этом, пока брела по улице с Потеряшкой под мышкой и тяжелым мешком в другой руке. Оставалось, пожалуй, только уповать на то, что ее король — Адольф Десятый — проживет еще долго-долго. А иначе придется устроить революцию, думала она. Мамочки, какой долгой кажется сегодня дорога до дома дедушки Вильяма!

Однако в конце концов она все же добралась туда и с облегчением плюхнула Потеряшку на садовую дорожку. Питер оказался дома, в кухне, — он сидел на одном из десяти мешков с грязным бельем и хмуро глядел на большой красный кусок сырого мяса на столе. Рядом красовались три луковицы и две морковки.

— Не знаю, как это приготовить, — сказал он.

— И не нужно, — сказала Чармейн и сгрузила на стол свой мешок. — Я сегодня заходила к отцу. А тут, — добавила она, выуживая из мешка обе тетрадки, — рецепты и чары к ним.

Тетрадкам досталось даже больше, чем ватрушке. Чармейн вытерла их о юбку и протянула Питеру.

Питер невероятно оживился и соскочил с мешка с бельем.

— Вот это дело! — похвалил он. — А мешок с едой — еще лучше!

Чармейн достала сложенную ватрушку, смятые пирожки и сплюснутые булочки. В креме на торте, который лежал на самом дне, виднелась вмятина в форме коленки, а некоторые пирожки от него подмокли. От этого Чармейн с новой силой разозлилась на принца Людовика. Пытаясь сложить пирожки из разрозненных кусков, она рассказала Питеру, как все было.

— Да, мама говорит, у него задатки настоящего диктатора, — сказал Питер — несколько рассеянно, так как он углубился в тетрадки. — Говорит, она именно поэтому решила уехать отсюда. Эти чары — ты знаешь, когда их полагается насылать, до того, как готовить, или во время, или после?

— Папа не сказал. Сам разберешься, — сказала Чармейн и направилась в кабинет дедушки Вильяма найти себе почитать утешительную книгу.

Читать «Волшебный посох» было интересно, но от него казалось, будто мысли раскалываются на тысячу кусочков. От каждой ветви посоха отпочковывалось еще по двенадцать ветвей, а от каждой из них — еще по двенадцать. Еще немного, и я сама превращусь в дерево, думала Чармейн, роясь на полках. Она выбрала книгу под названием «Путешествие мага», так как понадеялась, что это приключенческий роман. Так в некотором смысле и оказалось, но очень скоро Чармейн обнаружила, что это подробнейший отчет о том, как один волшебник шаг за шагом осваивал свое искусство.

От этого Чармейн снова задумалась о том, как папа научился пользоваться волшебством. Так и знала, что у меня это наследственное, рассудила она. Я научилась летать и починила трубы в ванной — и все в мгновение ока. А теперь надо научиться колдовать легко и бесшумно, а не ругаться и не запугивать неодушевленные предметы. Она все еще сидела и размышляла над этим, когда Питер крикнул из кухни, чтобы она приходила есть.

— Я наложил чары, — похвастался он. Он был очень горд собой. Ему удалось подогреть пироги и сделать из лука и морковки вполне вкусную смесь. — К тому же, — добавил он, — я очень устал — целый день все разведывал.

— Искал золото? — спросила Чармейн.

— Искать золото очень даже естественно, — заявил Питер. — Мы же знаем, что оно где-то в доме. Только вместо золота я нашел место, где живут кобольды. Это такая большая пещера, и они все там сидели и мастерили разные штуки. В основном ходики с кукушками, но кое-кто делал и чайники, а некоторые строили у самого входа что-то вроде кушетки. Я не стал с ними разговаривать, потому что не знал, из прошлого они или из настоящего, — смотрел и улыбался. Не хотел, чтобы они опять разозлились. А ты сегодня что делала?

— Ой, мамочки! — ответила Чармейн. — Ну и денек. Для начала Светик залез на крышу. Я так перепугалась! — И она рассказала Питеру все остальное.

Питер нахмурился.

— Этот Светик и эта Софи, — сказал он, — ты уверена, что они не злоумышленники? Ты же знаешь, чародей Норланд говорил, что огненные демоны — опасные твари.

— Я тоже об этом думала, — призналась Чармейн. — И по-моему, они хорошие. Похоже, их пригласила принцесса Хильда и попросила помочь. Мне бы так хотелось разобраться, как разыскать то, что нужно королю. Он так обрадовался, когда я нашла фамильное древо. Представляешь, у принца Людовика было восемь троюродных братьев и сестер, и почти всех звали Ганс или Изолла, и почти все плохо кончили.

— Потому что все они были злодеи, — ответил Питер. — Мама говорит, что Ганса Жестокого отравила Изолла Убийца, а ее убил Ганс Пьяница — когда напился. После чего этот Ганс свалился с лестницы и сломал себе шею. Его сестру Изоллу повесили в Дальнии за то, что она пыталась убить тамошнего дворянина, за которым была замужем… это сколько уже будет?

— Пять, — сказала завороженная Чармейн. — Осталось три.

— Значит, две Матильды и еще один Ганс, — сказал Питер. — Этого звали Ганс Николас, и я не знаю, как он погиб, знаю только, что где-то за границей. Одна Матильда сгорела, когда в ее имении был пожар, а вторая, говорят, такая коварная, что принц Людовик держит ее взаперти на чердаке в Кастель-Жуа. К ней никто не осмеливается приближаться, даже сам принц Людовик. Она убивает одним взглядом. Можно, я дам Потеряшке этот кусок мяса?

— Можно, — кивнула Чармейн. — Надеюсь, она не лопнет. Откуда ты знаешь про всех этих троюродных Гансов? Я сегодня впервые о них услышала.

— Потому что я из Монтальбино, — отозвался Питер. — В моей школе все прекрасно знают, кто такие Девять Злодеев из Верхней Норландии. А здесь, наверное, ни король, ни принц Людовик не заинтересованы в том, чтобы афишировать преступления своих родственников. Говорят, и сам принц Людовик не лучше прочих.

— У нас очень хорошая страна! — возмутилась Чармейн.

Ей было очень обидно, что ее любимая Верхняя Норландия породила девять таких негодяев. И очень обидно за короля.

Глава 12

посвященная стирке и лаббочьим яйцам

Назавтра Чармейн проснулась рано, потому что Потеряшка уткнулась ей в ухо холодным носом, предполагая, очевидно, будто и сегодня они, как обычно, отправятся в Королевскую резиденцию.

— Нет, мне туда не надо, — хмуро сказала Чармейн. — Сегодня королю надо заниматься принцем Людовиком. Потеряшка, уйди, а то как бы я не превратилась в какую-нибудь Изоллу и не отравила тебя! Или в Матильду — и не наслала на тебя злые чары! Уйди, пожалуйста!

Потеряшка печально засеменила прочь, но Чармейн уже не могла заснуть. Скоро она встала, пытаясь разогнать хмурое настроение тем, что обещала себе провести день в сладком безделье за чтением «Путешествия мага».

Питер тоже встал рано, и у него были другие соображения.

— Сегодня мы с тобой выстираем белье, хотя бы часть, — сообщил он. — Ты заметила, что в кухне уже десять мешков и еще десять в спальне чародея Норланда? Думаю, в кладовой их тоже уже десяток.

Чармейн исподлобья посмотрела на мешки с бельем. В кухне от них стало не протолкнуться — она была вынуждена это признать.

— Давай не будем, — предложила она. — Наверняка стиркой занимаются кобольды.

— Ничего подобного, — возразил Питер. — Мама говорит, что, если копить грязное белье, оно размножается.

— К нам ходит прачка. Я стирать не умею, — предупредила Чармейн.

— Я тебя научу, — сказал Питер. — Хватит уже прятаться за собственным невежеством.

Чармейн сама не понимала, как это Питеру всегда удается приставить ее к работе, но вскоре она уже вовсю качала воду из водокачки во дворе — наполняла ведра, а Питер таскал их в сарайчик-прачечную и там выливал в медный котел. Примерно после десятой ходки Питер вернулся и сказал:

— Теперь надо разжечь под котлом огонь, но я не могу найти никакого топлива. Как ты думаешь, где он его держит?

Чармейн натруженной рукой откинула со лба потные волосы.

— Наверное, там все устроено так же, как в кухонном очаге, — сказала она. — Пойду посмотрю. — И зашагала впереди Питера к сарайчику, думая про себя: если ничего не получится, можно будет не стирать. Прекрасно. — Нам нужно найти какой-нибудь один горючий предмет, — сказала она Питеру.

Питер растерянно огляделся. В сарайчике не было ничего, кроме стопки деревянных бадеек и ящика с мыльной стружкой. Чармейн пристально изучила пространство под котлом. Там было черно от старой сажи. Чармейн изучила бадейки. Слишком большие. Чармейн изучила мыльную стружку и решила, что еще одну пузырчатую бурю лучше не устраивать. Она вышла за дверь и отломила сухую ветку от чахлого дерева. Сунув ее в сажу, она похлопала по котлу и сказала: «Огонь, гори!» И еле успела отпрыгнуть — под котлом так и полыхнуло.

— Вот, — сказала Чармейн Питеру.

— Хорошо, — сказал тот. — Давай обратно к водокачке. Надо наполнить котел доверху.

— Зачем?! — простонала Чармейн.

— Затем, что у нас тридцать мешков белья, а ты как думала? — отозвался Питер. — Надо налить горячей воды в бадьи, чтобы замочить шелковое и постирать шерстяное. Потом нужна будет вода для полоскания. Это еще очень и очень много ведер!

— Немыслимо! — шепнула Чармейн Потеряшке, которая присеменила посмотреть. И со вздохом снова взялась за рычаг водокачки.

Между тем Питер принес из кухни стул и поставил его в сарайчик. Затем, к негодованию Чармейн, он поставил бадейки в ряд и принялся выливать в них полные ведра холодной воды, которую Чармейн раздобыла непосильным трудом.

— Я думала, это для котла! — возмутилась Чармейн.

Питер взобрался на стул и стал горстями сыпать в котел мыльную стружку. Из котла уже валил пар и исходило подбулькивание.

— Хватит спорить, давай качай, — велел Питер. — Скоро уже можно будет кипятить белое. Еще четыре ведра — и все, начинай закладывать в котел рубашки и все прочее.

Он слез со стула и ушел в дом. Вернулся он, таща два мешка с бельем, прислонил их к стене сарайчика и отправился за следующими. Чармейн качала воду, пыхтела, сердилась, лазила на стул, чтобы вылить еще четыре полных ведра в мыльные облака пара, вздымавшиеся над котлом. Потом, радуясь, что можно сменить занятие, она развязала тесемки на первом мешке. Внутри были носки, длинный красный чародейский плащ, две пары брюк, а под ними — рубашки и кальсоны, и от всего этого попахивало плесенью из-за потопа в ванной, который устроил Питер. Как ни странно, когда Чармейн развязала следующий мешок, в нем оказалось все то же самое — то есть буквально то же самое, что и в первом.

— У чародеев и грязное белье особенное, — рассудила Чармейн.

Она брала охапки белья, взбиралась на стул и загружала белье в котел.

— Нет, нет, нет! Стой! — закричал Питер, когда Чармейн только-только успела положить в котел содержимое второго мешка.

Питер кинулся к ней через газон, волоча на буксире еще восемь мешков, которые он связал вместе.

— Ты же сам сказал!.. — запротестовала Чармейн.

— Дурында, надо же сначала разобрать белье! — выдохнул Питер. — Кипятить можно только белое!

— Я не знала, — надулась Чармейн.

Все утро напролет она разбирала белье и раскладывала его грудами на траве, а Питер загружал белые рубашки кипятиться, и наливал мыльную воду в бадьи, чтобы замочить там плащи и носки и двадцать пар чародейских брюк.

Наконец Питер сказал: «Наверное, рубашки уже прокипятились» — и поставил на траву бадью с холодной водой для полоскания.

— Гаси огонь, а я солью горячую воду.

Чармейн понятия не имела, как гасить колдовской огонь. Для эксперимента она постучала по котлу. И обожгла руку.

— Уй! Огонь, погасни! — вскрикнула Чармейн.

Пламя послушно стихло, заискрилось и исчезло. Чармейн облизывала пальцы и смотрела, как Питер открывает кран внизу котла и выпускает в сливное отверстие в полу розовую мыльную пену. Чармейн присмотрелась к струе сквозь пар.

— Я не знала, что мыло было розовое, — заметила она.

— Не было оно розовое, — сказал Питер. — О небеса! Посмотри, что ты натворила! — Он вскочил на стул и принялся доставать из котла окутанные паром рубашки специальной деревянной рогулькой. Оказалось, что все до единой рубашки, плюхавшиеся в холодную воду, стали сочно-светло-вишневыми. После рубашек Питер извлек пятнадцать крошечных севших носочков — они были бы малы даже Моргану, — и детского размерчика пару чародейских брюк. В самом конце он выудил очень маленький вишневый плащ и укоризненно предъявил его Чармейн — плащ был мокрый и горячий.

— Вот что ты наделала, — сказал Питер. — Никогда не клади красные шерстяные вещи с белым бельем. Краска линяет. А плащ теперь и на кобольда не налезет! Ну ты и дурында!

— Откуда я знала? — с чувством воскликнула Чармейн. — Я всю жизнь жила как в теплице! Мама не подпускает меня и близко к прачечной!

— Потому что это неприлично. Понятно, — брезгливо скривился Питер. — Что, думаешь, я буду тебя жалеть? Так вот, не буду. Но к катку я тебя и близко не подпущу. Страшно подумать, что ты с ним сделаешь! Попробую наложить отбеливающие чары, пока отжимаю белье. А ты пойди принеси из кладовой бельевую веревку и тот тазик с прищепками и развесь все сушиться. Могу я рассчитывать, что ты при этом не удавишься или еще чего-нибудь не учудишь?

— Я не дурында, — надменно отвечала Чармейн.

Примерно через час, когда Чармейн с Питером, усталые и мокрые от пара, чинно ели в кухне вчерашние нераспроданные пироги, Чармейн не могла удержаться от мысли, что с бельевой веревкой она обошлась гораздо ловчее, чем Питер — с катком и отбеливающими чарами. Бельевая веревка зигзагом пересекла двор десять раз. И она держалась и не падала. Рубашки, которые теперь раскачивались на ней, прихваченные прищепками, были не белые. На одних виднелись красные потеки. По другим вились занятные розовые разводы, а третьи стали нежно-голубыми. Почти на всех плащах там и сям проступили белые полосы. Все носки и брюки превратились в молочно-белые. Чармейн решила, что с ее стороны очень деликатно не указывать Питеру на то, что эльф, пробиравшийся сквозь зигзаги белья, рассматривал его в крайнем замешательстве.

— Смотри, там же эльф! — воскликнул Питер с набитым ртом.

Чармейн проглотила последний кусок плюшки и открыла заднюю дверь, чтобы узнать, зачем эльф пожаловал.

Эльф пригнул гордую белокурую голову, чтобы не задеть притолоку, прошагал в середину кухни и поставил там на стол стеклянную шкатулку, которую принес с собой. В шкатулке были три округлые белые штуковины размером с теннисные мячики. Питер и Чармейн смотрели то на них, то на эльфа, который просто стоял рядом и ничего не говорил.

— Что это такое? — спросил наконец Питер.

Эльф поклонился — еле заметно.

— Это, — произнес он, — три лаббочьих яйца, которые мы удалили из организма чародея Норланда. Операция была крайне сложной, однако нам удалось успешно ее провести.

— Лаббочьи яйца? — воскликнули Питер и Чармейн едва ли не хором.

Чармейн почувствовала, как зеленеет, и от души пожалела, что съела ту плюшку. Веснушки на белом лице Питера стали темно-коричневые. Потеряшка, которая клянчила себе ленч из-под стола, панически заскулила.

— Почему… почему вы принесли яйца сюда? — выдавила Чармейн.

Эльф бесстрастно ответил:

— Потому что мы обнаружили, что уничтожить их невозможно. Все наши усилия, и магические, и физические, оказались тщетны — яйца выдерживают любую нагрузку. В результате мы пришли к выводу, что уничтожить их способен лишь огненный демон. Чародей Норланд поставил нас в известность, что к настоящему времени у мисс Чармейн появится возможность связаться с огненным демоном.

— Чародей Норланд жив? Он может говорить? — взволнованно воскликнул Питер.

— О да, — сказал эльф. — Он быстро поправляется и должен быть готов вернуться сюда самое большее через три-четыре дня.

— Ой, как я рада! — сказала Чармейн. — Значит, это он болел из-за лаббочьих яиц?

— Так и есть, — подтвердил эльф. — Представляется, что чародей несколько месяцев назад повстречал лаббока, гуляя по горному лугу. Поскольку он чародей, яйца впитали его магию, и теперь уничтожить их практически невозможно. Предупреждаем вас, что нельзя ни прикасаться к яйцам, ни пытаться открыть шкатулку, в которую они заключены. Эти яйца крайне опасны. Советуем вам как можно скорее прибегнуть к услугам огненного демона.

Пока Питер и Чармейн нервно сглатывали и таращились на три белых яйца в шкатулке, эльф отвесил еще один легкий поклон и удалился через внутреннюю дверь. Питер взял себя в руки и бросился за ним, крича, что еще не все выяснил. Но когда он выскочил в гостиную, то успел увидеть только, как закрывается входная дверь. Когда он — а за ним Чармейн, а за ней Потеряшка — выбежал в сад, эльфа и след простыл. Чармейн заметила Ролло, который с хитрой миной выглядывал из-за стеблей гортензии, но эльф исчез, как не было.

Чармейн подхватила Потеряшку и сунула ее в руки Питеру.

— Питер, — сказала она. — Держи Потеряшку и не дай ей убежать за мной. Я сейчас приведу Кальцифера. — И она помчалась по садовой дорожке.

— Скорее! — крикнул ей вслед Питер. — Постарайся как можно скорее!

Чармейн не нуждалась в подобных советах. Она бежала, слушая отчаянный писк и подвывание Потеряшки, она бежала и бежала, пока не свернула за скалу и не увидела впереди город. Там ей пришлось перейти на быстрый шаг, схватившись за бок, однако она все равно спешила изо всех сил. Одна лишь мысль о круглых белых яйцах на кухонном столе заставила ее, едва отдышавшись, снова перейти на рысь. А вдруг яйца проклюнутся, а она не успеет найти Кальцифера? А вдруг Питер наделает глупостей, например попытается наслать на них чары? А вдруг?.. Чтобы отвлечься от прочих кошмарных вариантов, Чармейн пыхтела себе под нос: «Какая же я дурында! Надо было спросить у этого эльфа, что такое Эльфийский Дар! А я начисто забыла. Должна была вспомнить. Дурында я!..» Но сосредоточиться на этом она не могла. Перед глазами у нее была только одна картина: Питер бормочет над стеклянной шкатулкой заклинания. С него станется.

Когда Чармейн вбежала в город, хлынул дождь. Чармейн обрадовалась. Это отвлечет Питера от лаббочьих яиц. Ему придется бежать во двор и снимать белье, пока оно снова не промокло. Только бы он не успел ничего натворить!

В Королевскую резиденцию она прибежала мокрая до нитки, едва дыша, и замолотила молотком и затрезвонила в звонок даже отчаяннее, чем когда увидела Светика на крыше. Прежде чем Сим открыл ей, прошла целая вечность.

— Ой, Сим! — выдохнула Чармейн. — Мне срочно нужен Кальцифер! Вы не знаете, где он?

— Разумеется знаю, мисс, — ответил Сим, ничуть не удивившись тому, что волосы у Чармейн промокли, а с платья течет. — В настоящее время сэр Кальцифер в Главной гостиной. Позвольте мне проводить вас.

Он закрыл дверь и зашаркал прочь, а Чармейн последовала за ним, оставляя на полу мокрую дорожку, — по длинному сырому коридору, мимо каменной лестницы к огромной двери в задней части резиденции, где Чармейн еще не бывала.

— Прошу сюда, мисс, — сказал Сим, распахивая величественную, хоть и обшарпанную дверь.

Чармейн вошла — и в уши ей ударил рев нестройного хора, она очутилась посреди толпы пышно разряженных гостей, которые кричали друг на друга, прогуливаясь с кусками торта на изящных тарелочках. Торт был первым, что Чармейн узнала. Он гордо высился на специальном столе в центре зала. Это было как увидеть старого друга среди всех этих расфуфыренных чужаков. Ближайший гость, облаченный в иссиня-черный бархат и темно-синюю парчу, повернулся, высокомерно уставился на Чармейн, а потом обменялся возмущенными взглядами со стоявшей рядом дамой. Дама была одета — нет, не может быть, чтобы в бальное платье, сейчас же только время чая, в ужасе подумала Чармейн, — в шелк и атлас, такие пышные, что рядом с ней даже тетушка Семпрония выглядела бы убого, окажись она здесь. Но тетушки Семпронии здесь не было — а лорд-мэр был, и его супруга тоже, и вся остальная городская знать.

— Сим, — поинтересовался человек в иссиня-черном, — кто эта мокрая мещаночка?

— Мисс Шарман, — ответил Сим, — новый секретарь его величества, ваше высочество. — Он повернулся к Чармейн. — Позвольте представить вас его высочеству кронпринцу Людовику, сударыня. — Он сделал шаг назад и закрыл за собой дверь.

Чармейн подумала, что со стороны пола было бы очень любезно разверзнуться под ее промокшими ногами и дать ей тихо-мирно рухнуть в подвал. Она напрочь забыла о визите кронпринца Людовика. Очевидно, принцесса Хильда пригласила на встречу с принцем Лучших Людей Верхней Норландии. И она, простая обывательница Чармейн Бейкер, вломилась в разгар торжественного чаепития.

— Счастлива познакомиться, ваше высочество, — натужно выговорила она. Получился перепуганный шепот.

Похоже, принц Людовик ее не расслышал. Он засмеялся и сказал:

— Мисс Шарман — это кличка, которую дал тебе король, малютка? — Он указал вилкой на даму в не-вполне-вечернем платье. — Я называю мою секретаршу «мисс Прорва». Видишь ли, она обходится мне в целое состояние.

Чармейн открыла было рот, чтобы сказать, как ее зовут на самом деле, но дама в не-вполне-вечернем платье успела первой.

— Как ты смеешь так говорить! — выпалила она. — Ах ты злобная тварь!

Принц Людовик рассмеялся и отвернулся побеседовать с бесцветным господином, который подошел к нему в бесцветном сером шелковом костюме. Чармейн хотела тут же украдкой удалиться и разыскать Кальцифера, но тут свет большого канделябра над головой упал кронпринцу на профиль. Чармейн увидела, что глаз у Людовика так и вспыхнул лиловым.

Чармейн застыла, словно ледяная статуя ужаса. Принц Людовик — лаббокин. Она оцепенела, хотя и понимала, что ужас написан у нее на лице, понимала, что все увидят, в каком она ужасе, и удивятся, в чем дело. Бесцветный господин уже смотрел на нее, и в его спокойных розовато-сиреневых глазах читалось любопытство. О небеса, подумала Чармейн, он тоже лаббокин. Вот что испугало ее, когда она столкнулась с ним у кухонь.

К счастью, тут от бокового столика как раз отошел лорд-мэр, чтобы низко поклониться королю, и Чармейн заметила за его спиной лошадку-качалку — нет, она увидела даже не одну, а очень много лошадок-качалок. Это немного развеяло ее ужас. Лошадки-качалки почему-то были выстроены в ряд вдоль всех четырех стен парадного зала. На лошадке, которая стояла ближе всех к большому мраморному камину, восседал Светик и глядел на нее серьезными глазами. Чармейн поняла, что он увидел, как она потрясена, и хотел выяснить, чем именно.

Чармейн начала лавировать к камину. По пути она увидела Моргана — он сидел у мраморного камина и играл в кубики. Над ним стояла Софи. Несмотря на темно-бирюзовое платье и общее впечатление участия в чаепитии, Софи на миг показалась Чармейн огромной львицей с оскаленными зубами, охраняющей маленького львенка.

— О, здравствуйте, Шарман! — сказала принцесса Хильда, можно считать, прямо в ухо Чармейн. — Возьмите кусочек торта, раз вы здесь.

Чармейн с сожалением поглядела на торт, но ограничилась тем, что вдохнула его сладкий аромат.

— Нет, благодарю вас, мэм, — ответила она. — Видите ли, мне нужно передать кое-что… э-э… миссис Пендрагон. — Где же Кальцифер?!

— Что же, вот она, — показала принцесса Хильда. — Должна заметить, в данный момент дети ведут себя превосходно, Хотелось бы, чтобы это было надолго.

Она зашелестела прочь, чтобы предложить торт очередному разряженному гостю. Невзирая на шелест, платье у нее было отнюдь не такое нарядное, как у всех остальных. Местами оно выцвело чуть ли не до белизны и напоминало Чармейн брюки чародея Норланда, к которым Питер применил отбеливающие чары. Ох, только бы Питер не стал насылать никаких чар на лаббочьи яйца, молила про себя Чармейн, лавируя к Софи.

— Привет, — сказала Софи с несколько натянутой улыбкой.

Светик за ее спиной раскачивался на лошадке-качалке, которая скрипела: «скрип-скрип-скрип», что не могло не раздражать. Рядом с ним стояла толстая нянька и нудила: «Мастер Светик, слезьте, пожалуйста. Вы очень шумите, мастер Светик. Мастер Светик, я не хочу повторять вам все по два раза!» Снова и снова. Это, пожалуй, раздражало еще сильнее.

Софи опустилась на колени и дала Моргану красный кубик. Морган протянул кубик Чармейн.

— Синя, — сообщил он.

Чармейн тоже опустилась на колени.

— Нет, не синий, — сказала она. — А какой?

Софи проговорила уголком рта:

— Рада тебя видеть. Что-то меня этот принц не впечатляет — а тебя? И эта его разряженная фифа…

— Йийова? — предположил Морган, снова протягивая Чармейн кубик.

— Полностью согласна с вами, — шепнула Чармейн Софи. — Нет, не лиловый — красный. А вот принц как раз лиловый — глаза у него лиловые. Он лаббокин.

— Что? — изумилась Софи.

— Касня? — спросил Морган, с недоверием глядя на кубик.

Скрип-скрип, скрипела лошадка-качалка.

— Да. Красный, — сказала Чармейн. — Я сейчас не могу объяснить. Скажите, где Кальцифер, — я расскажу все ему, а он — вам. Мне срочно нужен Кальцифер.

— Я здесь, — сказал Кальцифер. — Зачем я тебе понадобился?

Чармейн огляделась. Кальцифер восседал среди пылающих в камине поленьев, смешивая свое голубое пламя с оранжевым огнем от поленьев, и вид у него был такой мирный, что Чармейн не заметила его, пока он не подал голос.

— Ой, как хорошо! — сказала она. — Вы можете прямо сейчас отправиться со мной в дом чародея Норланда? У нас там срочное дело, с которым может справиться только огненный демон. Пожалуйста!

Глава 13

в которой Кальцифер развивает бурную деятельность

Оранжевые глаза Кальцифера обратились к Софи.

— Тебе нужно, чтобы я тут стоял на страже? — спросил он. — Или вас двоих хватит?

Софи встревоженно покосилась на нарядную болтливую толпу.

— Не думаю, чтобы кто-нибудь что-нибудь затеял прямо здесь, — ответила она. — Но все равно возвращайся поскорей. У меня ужасные предчувствия. Не доверяю этому розовоглазому ни на грош. И этому мерзкому принцу тоже.

— Хорошо. Поскорей так поскорей, — протрещал Кальцифер. — Вставай, юная Чаровница. Понесешь меня на руках.

Чармейн поднялась на ноги, думая, что сейчас ее обожгут или по крайней мере слегка подпалят. Морган выразил свое недовольство ее уходом — замахнулся на нее желтым кубиком и загудел: «Зейоня, зейоня, зейоня!!!»

— Ш-ш! — хором сказали Софи и Светик, а толстая нянька добавила:

— Мастер Морган, мы не кричим, при короле кричать нельзя!

— Желтый, — сказала Чармейн, дожидаясь, когда все любопытные лица наконец отвернутся.

Никто из знатных гостей, очевидно, не догадывался, что Кальцифер — не просто язык пламени, а Кальциферу только это и было надо.

Когда все утратили к ней интерес и вернулись к светской болтовне, Кальцифер выпрыгнул из огня и завис прямо над оцепеневшими от испуга пальцами Чармейн полнейшим подобием тарелочки с тортом. Больно не было ни чуточки. По правде говоря, Чармейн почти ничего не почувствовала.

— Хитро, — сказала она.

— Делай вид, что держишь меня, — отозвался Кальцифер, — и выйди со мной из зала.

Чармейн ухватила пальцами край «тарелки» и направилась к двери. Принц Людовик, к ее облегчению, оттуда уже отошел, зато теперь к ней приближался король.

— О, вы взяли торт, — сказал он. — Отменный, не правда ли? Хотел бы я знать, зачем нам столько лошадок-качалок. Вы случайно не знаете?

Чармейн помотала головой, и король отвернулся, по-прежнему улыбаясь.

— А зачем? — спросила Чармейн. — Зачем столько лошадок?

— Магическая защита, — отвечала тарелка с тортом. — Открывай дверь и пошли отсюда.

Чармейн отняла одну руку от «тарелки», открыла дверь и выскользнула в сырой гулкий коридор.

— Кого и от чего надо защищать? — спросила она, закрывая за собой дверь как можно тише.

— Моргана, — ответила тарелка с тортом. — Софи утром получила анонимную записку. Там было сказано: «Прекратите расследование и уезжайте из Верхней Норландии, а не то пострадает ваш ребенок». А мы не можем уехать, потому что Софи дала принцессе слово, что мы пробудем здесь, пока не разберемся, куда девались все деньги. Завтра мы сделаем вид, будто уезжаем…

Кальцифера прервало громкое тявканье. Из-за угла пулей выскочила Потеряшка и в восторге запрыгала вокруг ног Чармейн. Кальцифер отпрянул в сторону и поплыл по воздуху в собственном обличье — в виде пронзительно-голубой слезы, парившей над плечом у Чармейн. Чармейн подхватила Потеряшку.

— Как тебе удалось?.. — начала она, уворачиваясь от жадного язычка, который норовил вылизать ей лицо. Тут она обнаружила, что Потеряшка совершенно сухая. — Ой, Кальцифер, она, наверное, пришла короткой дорогой через дом! Вы можете найти конференц-зал? Я знаю, как попасть оттуда домой!

— Пожалуйста. — Кальцифер метнулся прочь голубой кометой — так стремительно, что Чармейн едва за ним поспевала. Он обогнул несколько углов и понесся по коридору, где витали кухонные запахи. Чармейн сама не заметила, как обнаружила, что стоит спиной к двери конференц-зала с Потеряшкой на руках и Кальцифером над плечом и вспоминает, что именно надо сделать, чтобы попасть отсюда в дом дедушки Вильяма.

Кальцифер сказал: «Вот так примерно», заметался зигзагами у нее перед глазами и исчез. Чармейн по мере сил последовала его примеру — и очутилась в коридоре со спальнями. В окне за кабинетом дедушки Вильяма сверкало солнце. Навстречу им бросился Питер — бледный и взвинченный.

— Умница, Потеряшка! — воскликнул он. — Я послал ее за тобой. Только посмотри, что там творится!

Он повернулся и кинулся в конец коридора — и трясущейся рукой показал за окно.

Дождь над горным лугом уже перестал, огромные тающие серые тучи отползали прочь, но внизу, над городом, еще вовсю лило. Над горами выгнулась радуга, яркая на фоне туч и блекло-туманная над лугом. Мокрое после дождя разнотравье так сияло и сверкало в солнечных лучах, что у Чармейн зарябило в глазах, и она не сразу смогла разглядеть, куда показывает Питер.

— Там же лаббок! — севшим голосом проговорил Питер. — Правда?

Да, там был лаббок — большой, лиловый, он высился посреди луга. Лаббок пригнулся, чтобы выслушать кобольда, который прыгал вверх-вниз, тыча пальцем в радугу и, видимо, что-то крича.

— Ага, это лаббок, точно, — сказала Чармейн, вздрогнув. — А это — Ролло.

Только она это сказала, как лаббок рассмеялся и закатил свои фасетчатые насекомьи глаза к радуге. И принялся осторожно пятиться, пока не показалось, будто туманные радужные полосы начинаются как раз у его насекомьих ног. Там лаббок нагнулся и извлек из-под дерна маленький глиняный горшок. Ролло скакал вокруг.

— Это же клад на краю радуги! — в изумлении протянул Питер.

Они смотрели, как лаббок передает горшок Ролло, а тот берет его обеими руками. Похоже, горшок был тяжелый. Ролло перестал скакать и стоял, пошатываясь и запрокинув голову в алчном восторге. Он повернулся и двинулся прочь, все так же пошатываясь. И не видел, как лаббок коварно протянул ему вслед длинный лиловый хоботок. Кажется, Ролло даже не заметил, как хоботок вонзился ему в спину. Кобольд просто провалился сквозь луговую траву, по-прежнему смеясь и сжимая в руках горшок. Лаббок тоже смеялся, стоя посреди луга и размахивая насекомьими руками.

— Он отложил в Ролло яйца, — прошептала Чармейн, — а тот ничего и не заметил!

Ей стало нехорошо. Ведь это едва не произошло с ней самой. Питер позеленел, а Потеряшка вся дрожала.

— Знаешь, — сказала Чармейн, — я думаю, лаббок пообещал Ролло горшок золота за то, чтобы он поссорил кобольдов с дедушкой Вильямом.

— Наверняка, — сказал Питер. — Когда тебя не было, я слышал, как Ролло кричит, что ему должны заплатить.

Открывал окно, чтобы послушать, подумала Чармейн. Вот дурак.

— Ничего не попишешь, — произнес Кальцифер. Он стал довольно бледный и прозрачный. И добавил — тихим и к тому же слегка дрожащим шепотом-свистом: — Мне придется сразиться с этим лаббоком, иначе я не заслуживаю жизни, которую даровала мне Софи. Одну секунду. — Он смолк и завис в воздухе, продолговатый, неподвижный, закрыв оранжевые глаза.

— Вы действительно огненный демон? — спросил Питер. — Я их никогда не ви…

— Тихо, — отрезал Кальцифер. — Дай сосредоточиться. Вот, так будет правильно.

Откуда-то донесся еле слышный рокот. Затем сверху и сзади на окно наползло что-то, что Чармейн поначалу приняла за грозовую тучу. Это что-то отбрасывало на луг большую черную тень с башнями, которая очень быстро настигла ликующего лаббока. Лаббок обернулся, когда тень закрыла окно и упала на него, и на миг застыл. А потом бросился бежать. К этому времени вслед за тенью с башнями показался и замок, который ее отбрасывал, — высокий черный замок, сложенный из огромных плит темного камня, с башнями на всех четырех углах. Он настигал лаббока быстрее, чем тот убегал.

Лаббок метнулся в сторону. Замок свернул за ним. Лаббок раскрыл жужжащие крылышки, чтобы прибавить ходу, и огромными отчаянными скачками понесся к высоким скалам на дальнем конце луга. Добежав до скал, он повернулся и кинулся обратно — к окну. Наверное, понадеялся, что замок налетит на скалы. Однако замок без малейших усилий развернулся и помчался за лаббоком быстрее прежнего. Башни замка изрыгали большие клубы черного дыма, которые уплывали в сторону блекнущей радуги. На бегу лаббок повел одним фасетчатым глазом, пригнул насекомью голову и помчался, болтая усиками и хлопая крыльями, по большой дуге по самому краю обрыва. Хотя крылья у него превратились в размытые лиловые пятна, для полета они, судя по всему, не годились. Чармейн сообразила, почему лаббок не прыгнул с обрыва вслед за ней — он не смог бы взлететь обратно. Вместо того чтобы спорхнуть с обрыва и улететь, лаббок бежал и бежал, заманивая замок за собой, чтобы сбросить его в пропасть.

Замок последовал за ним. Он мчался по краю обрыва, испуская пар, пыхтя и скрежеща, — и ничуть не терял равновесия, хотя добрая половина его свешивалась за край. Лаббок испустил перепуганный вопль, снова сменил направление и бросился к середине луга. Там он проделал свой любимый фокус — стал маленьким. Он съежился в крошечное лиловое насекомое и юркнул в траву и цветы.

Замок в мгновение ока оказался на этом месте. Он содрогнулся и замер там, где исчез лаббок, и завис над травой. Из-под плоского днища замка показалось пламя — сначала желтое, затем оранжевое, затем яростно-алое — и, наконец, раскаленно-белое, так что больно было смотреть. Пламя и густой дым лизали замковые стены, сливаясь с черным дымом, валившим из башен. Луг заволокло густым черным чадом. Целую вечность — а на самом деле, наверное, всего несколько минут — расплывчатые очертания замка просматривались на фоне дымного сияния, словно солнце за облаками. Рев пламени было слышно даже сквозь волшебное окно.

— Вот так, — произнес Кальцифер. — Пожалуй, хватит. — Он повернулся к Чармейн, и она заметила, что глаза у него стали странные — как сверкающее серебро. — Будь добра, открой окно. Мне надо пойти проверить.

Когда Чармейн повернула щеколду и распахнула окно, замок поднялся и отошел в сторону. Весь дым и чад собрался в один большой темный клуб, перевалился за край обрыва, опустился в долину и там бесследно развеялся. Кальцифер выплыл на луг, а замок стоял себе смирно возле большого квадрата выжженной земли, и из башен поднималось всего лишь по тонкой струйке дыма. В окно ворвалась ужасная вонь.

— Фу! — сказала Чармейн. — Что это?

— Надеюсь, паленый лаббок, — ответил Питер.

Они смотрели, как Кальцифер подплывает к выжженному квадрату. Там он превратился в деятельную голубую комету — принялся метаться над чернотой туда-сюда, пока не изучил каждый ее клочок.

Когда он приплыл обратно, глаза у него снова стали обычного оранжевого цвета.

— Так и есть, — бодро сообщил он. — Сгорел.

Вместе с кучей цветов, подумала Чармейн, но говорить это вслух было бы невежливо. Главное — лаббока больше нет и никогда не будет.

— Цветы вырастут на следующий год, — утешил ее Кальцифер. — Зачем ты меня сюда позвала? Из-за лаббока?

— Нет, из-за лаббочьих яиц, — хором объяснили Питер и Чармейн. Они рассказали Кальциферу об эльфе и о том, что он им говорил.

— Покажите, — велел Кальцифер.

Они отправились в кухню — все, кроме Потеряшки, которая заскулила и отказалась туда идти. Там Чармейн обнаружила прекрасный вид из окна на залитый солнцем двор, заполненный мокрым розовым, белым и красным бельем, пережившим дождь на веревках. Очевидно, Питер не стал вносить его в дом. Интересно, чем он был так занят, подумала Чармейн.

Стеклянная шкатулка по-прежнему стояла на столе, в ней по-прежнему были яйца, однако теперь она словно бы вросла в столешницу, так что виднелась только верхняя половина.

— Отчего это она? — спросила Чармейн. — Из-за магии, которую впитали яйца?

Питер ответил ей несколько смущенным взглядом.

— Не совсем, — сказал он. — Так получилось, когда я наложил на нее заклятие безопасности. Я пошел в кабинет выбрать еще какие-нибудь чары, но тут увидел, как Ролло разговаривает с лаббоком…

Как это на него похоже, подумала Чармейн. Этот дурак вечно считает себя умнее всех!

— Эльфийских чар было и так достаточно, — заметил Кальцифер, паря над вросшей в стол стеклянной шкатулкой.

— Он же сказал — она опасная! — возразил Питер.

— Из-за тебя она стала еще опаснее, — отозвался Кальцифер. — Не вздумай к ней приближаться. Сейчас трогать шкатулку нельзя ни в коем случае. Не знает ли кто-нибудь из вас, где тут можно найти хорошую, прочную каменную плиту, где я мог бы уничтожить эти яйца?

Питер изо всех сил старался не выглядеть как побитый котенок. Чармейн вспомнила, как падала с обрыва и едва не приземлилась на скалы, прежде чем сумела полететь. Она постаралась как можно нагляднее объяснить Кальциферу, где находятся эти утесы.

— Под обрывом. Понятно, — сказал Кальцифер. — Пусть один из вас, если можно, откроет заднюю дверь, а потом уйдет в дом.

Питер кинулся открывать дверь. Чармейн видела, что ему неловко за то, что он сделал со стеклянной шкатулкой. Но это не помешает ему наделать таких же глупостей в другой раз, подумала она. Жалко, что жизнь его ничему не учит!

Кальцифер на миг завис над стеклянной шкатулкой, а потом метнулся к открытой двери. Над порогом он словно бы застрял — дрожал и дергался, а затем весь напрягся, согнулся вдвое, будто большой голубой головастик, распрямился обратно и пулей пролетел поверх многокрасочного белья. Стеклянная шкатулка высвободилась из столешницы — при этом раздался скрежет и стук, словно кто-то разбрасывал деревянные доски, — и метнулась за ним. Она — вместе с яйцами — пронеслась над двором, следуя за маленькой каплевидной фигуркой Кальцифера. Питер и Чармейн подбежали к двери и смотрели, как стеклянная шкатулка, поблескивая, летит вверх по зеленому склону к лужайке лаббока и исчезает из виду.

— Ох! — воскликнула Чармейн. — Я забыла сказать ему, что принц Людовик — лаббокин!

— Правда? Он лаббокин?! — спросил Питер, затворяя дверь. — Теперь понятно, почему мама решила уехать из этой страны.

Биография мамы Питера никогда особенно не интересовала Чармейн. Она с раздражением отвернулась — и увидела, что столешница снова стала ровной. Это ее обрадовало. Она не знала, как поступают со столами, если посреди них появляются квадратные вмятины.

— Что это за заклятье безопасности? — спросила она.

— Сейчас покажу, — пообещал Питер. — Все равно хочу еще разок взглянуть на этот замок. Как ты думаешь, уже можно открыть окно и вылезти на луг?

— Нет, — отрезала Чармейн.

— Но ведь лаббок наверняка погиб, — сказал Питер. — Ничего страшного не случится.

У Чармейн появилось сильное подозрение, что Питер напрашивается на крупные неприятности.

— Откуда ты знаешь, что там был только один лаббок? — спросила она.

— Так написано в энциклопедии, — отчеканил Питер. — Лаббоки живут поодиночке.

Самозабвенно пререкаясь по этому поводу, они в пылу спора не заметили, как прошли во внутреннюю дверь и повернули налево, в коридор. Там Питер предпринял мятежный рывок к окну. Чармейн бросилась за ним и ухватила за куртку. Потеряшка бросилась следом, взвизгивая от огорчения, и умудрилась переплестись с ногами Питера, так что Питер упал вперед и обеими руками схватился за подоконник. Чармейн в тревоге выглянула на луг, который мирно поблескивал в оранжевых лучах заката: замок по-прежнему сидел себе возле выжженного черного квадрата. Чармейн в жизни не видела таких удивительных зданий.

Вспыхнул свет — такой яркий, что все на миг ослепли.

Мгновения спустя донесся грохот взрыва — столь же громкий, сколь яркой была вспышка. Пол под ногами дернулся, окно задребезжало в раме. Все содрогнулось. Чармейн показалось, будто сквозь слезы от вспышки вперемежку с разноцветными пятнами она видит, как замок весь завибрировал. Ей показалось, будто сквозь гул в оглохших ушах она различает рокот, скрежет и треск далеких скал.

Какая все-таки Потеряшка умная, подумала Чармейн. Если бы Питер оказался на лугу, он бы, наверное, погиб.

— Как ты думаешь, что это? — спросил Питер, когда к ним немного вернулся слух.

— Конечно, это Кальцифер уничтожил лаббочьи яйца, — ответила Чармейн. — Он отправился на скалы, которые прямо под обрывом.

Они моргали и моргали, пытаясь разогнать комья голубого, желтого и серого света, которые все вспыхивали и вспыхивали у них в глазах. Они всматривались и всматривались. Как ни трудно было в это поверить, от луга осталась только половина. От просторного зеленого склона отломился полукруглый кусок — словно его откусил кто-то огромный. Внизу, наверное, сошел целый оползень.

— Гм-м, — протянул Питер. — Как ты думаешь, он не мог сам погибнуть?

— Надеюсь, что нет! — воскликнула Чармейн.

Они смотрели и ждали. До них снова стали доноситься привычные звуки — почти как раньше, если не считать легкого жужжания. Яркие пятна перед глазами понемногу растаяли. Через некоторое время стало заметно, что замок с печальным и потерянным видом перемещается через луг к скалам. Чармейн, Потеряшка и Питер смотрели и ждали, пока он не перебрался через скалы и не исчез из виду в горах. Кальцифера по-прежнему нигде не было видно.

— Может быть, он вернулся в кухню? — предположил Питер.

Они отправились туда. Открыли заднюю дверь, вгляделись в белье, но нигде не было ни следа голубой слезинки. Они прошли через гостиную и открыли входную дверь. Но из голубого там были только гортензии.

— Разве огненные демоны умирают? — спросил Питер.

— Понятия не имею, — отозвалась Чармейн. Как всегда в тяжелые моменты, она знала, чего хочет. — Пойду почитаю, — сказала она.

Чармейн села на ближайший диван, нацепила очки и подобрала с пола «Путешествие мага». Питер сердито вздохнул и ушел.

Чтение не помогало. Чармейн не могла сосредоточиться. Она все время думала о Софи — и о Моргане. Было ясно, что Кальцифер каким-то непонятным образом был Софи близким родственником.

— Это даже хуже, чем потерять тебя, — сказала Чармейн Потеряшке, которая пришла посидеть у нее на туфлях.

Она подумала, не следует ли ей отправиться в Королевскую резиденцию и рассказать Софи о случившемся. Но было уже темно. Наверное, Софи вынуждена присутствовать на официальном обеде и сидит напротив принца-лаббокина, а кругом свечи и все такое прочее. Чармейн не осмелилась бы ворваться на подобное мероприятие. Кроме того, Софи в панике от той записки с угрозами Моргану. Чармейн не хотела тревожить ее еще сильнее. Вдруг Кальцифер объявится к утру? Он же все-таки огненный. С другой стороны, такой взрыв мог разнести в клочки что угодно. Чармейн представила себе клочки голубого пламени, разбросанные среди оползня…

Питер вернулся в гостиную.

— Я знаю, что нам надо сделать, — объявил он.

— Что? — подскочила Чармейн.

— Надо пойти и рассказать кобольдам о Ролло, — сказал Питер.

Чармейн вытаращила на него глаза. Сняла очки и вытаращила глаза еще раз — так было лучше видно.

— При чем тут кобольды, когда Кальцифер…

— Ни при чем, — удивился Питер. — Зато мы можем доказать, что лаббок подкупил Ролло, чтобы тот сеял раздоры.

Чармейн всерьез задумалась, не вскочить ли и не огреть ли Питера по голове «Путешествием мага». Чтоб они провалились, эти кобольды!

— Надо пойти прямо сейчас, — убеждал ее Питер, — пока не…

— Утром, — сказала Чармейн твердо и окончательно. — Утром, после того как мы сходим на скалы и посмотрим, что случилось с Кальцифером.

— Но… — возразил Питер.

— Потому что, — сказала Чармейн, быстро выдумав причину, — Ролло все равно сейчас здесь нет, он ушел прятать свой горшок с золотом. А надо, чтобы он присутствовал, когда ты будешь его обвинять.

К ее удивлению, Питер обдумал это и согласился с ней.

— И еще мы должны прибрать в спальне дедушки Вильяма, — сказал он, — на случай, если его привезут уже завтра.

— Вот иди и прибирай, — отрезала Чармейн. Пока я не запустила в тебя книгой, подумала она, а вдогонку и вазой с цветами!

Глава 14

в которой снова полным-полно кобольдов

Когда Чармейн проснулась на следующее утро, Кальцифер по-прежнему не шел у нее из головы. Она пошла в ванную и увидела, что Питер увлеченно перестилает постель дедушки Вильяма, а грязное постельное белье запихивает в очередной мешок. Чармейн вздохнула. Опять стирка.

— Зато он будет занят и доволен, пока я ищу Кальцифера, — сказала она Потеряшке, поставив перед ней полную мисочку собачьего корма. — Ну что, пойдешь со мной на скалы?

Потеряшка, как всегда, была только рада пойти с Чармейн куда угодно. После завтрака она бодро засеменила за Чармейн через гостиную к входной двери. Но на скалы они так и не пошли. Стоило Чармейн взяться за дверную ручку, как Потеряшка выскочила у нее из-за спины и толкнула дверь, и дверь распахнулась. А на пороге стоял Ролло — он как раз протягивал маленькую синюю руку за ежедневной крынкой молока. Потеряшка, отрывисто рыкая, прыгнула на Ролло, стиснула челюстями ему шею и прижала его к земле.

— Питер! — завопила Чармейн, стоя в луже пролитого молока. — Беги скорее сюда! Неси мешок! — Она поставила ногу на спину Ролло, чтобы не дать ему убежать. — Мешок! Мешок! — вопила она.

Ролло брыкался как бешеный, и дергался под ее ногой, а Потеряшка как раз отпустила его, чтобы погавкать. Ролло внес лепту в общий гвалт мощными скрипучими криками: «Спасите! Помогите! Убивают!»

Надо отдать Питеру должное — он тут же примчался. Бросив взгляд на сцену у порога, он схватил одну из вышитых сумок миссис Бейкер и исхитрился набросить ее на болтающиеся ноги Ролло, не успела Чармейн даже набрать в грудь воздуху, чтобы все объяснить. В секунду Питер натянул сумку на всего Ролло и теперь держал ее на весу — она дергалась, крутилась и капала молоком, — и при этом пытался сунуть одну руку в собственный карман.

— Хорошо получилось, — заметил он. — Достань у меня из кармана бечевку, пожалуйста. Нельзя же его упустить. — Когда Чармейн не без труда вытянула длинную лиловую бечевку, Питер добавил: — Ты уже завтракала? Отлично. Завяжи сумку сверху как следует. А теперь держи крепко и не отпускай, пока я собираюсь. Сразу и пойдем.

— Пуфтифе! — глухо донеслось из сумки, когда Питер вручил ее Чармейн.

— Тихо, — велела Чармейн и вцепилась в сумку обеими руками.

Сумка дергалась во все стороны, а Чармейн глядела, как Питер извлекает из карманов по всей куртке бесконечные петли разноцветной бечевки. Он обмотал большой палец левой руки красной бечевкой, большой палец правой — зеленой, три пальца на правой руке — лиловой, желтой и розовой, а потом черной, белой и синей — три пальца на левой. Потеряшка стояла на пороге, навострив обтрепанные ушки, и с интересом следила за процессом.

— Мы что, собираемся искать конец радуги? — спросила Чармейн.

— Нет, это я так выучил дорогу к кобольдам, — объяснил Питер. — Отлично. Захлопни входную дверь и пошли.

— Пффаффит! — возмутилась сумка.

— От такого же и слышу, — отозвался Питер и направился впереди всех к внутренней двери. За ним засеменила Потеряшка, а следом шла Чармейн с дергающейся сумкой.

За дверью они повернули налево. Чармейн была слишком занята и не сказала, что, по ее мнению, эта дорога ведет в конференц-зал. Она вспомнила, как легко кобольды исчезали и появлялись и как сам Ролло провалился сквозь землю на горном лугу. Ей подумалось, что Ролло вот-вот провалится сквозь дно вышитой сумки, дайте только срок. Она подсунула под сумку руку, но понимала, что этого мало. Чувствуя, как сочится сквозь пальцы молоко, Чармейн пыталась удержать Ролло в сумке при помощи чар. Беда в том, что она не представляла себе, как это делается. В голову ей пришло только то, как она обращалась с заклятьем, которое Питер наложил на протечку в ванной. Сиди в сумке, СИДИ В СУМКЕ, думала она о Ролло, поглаживая дно. С каждым ее движением из сумки доносился очередной приглушенный вопль, отчего Чармейн только уверялась в том, что Ролло собрался улизнуть. Поэтому она просто шла вслед за Питером, который поворачивал то в одну, то в другую сторону, и так и не запомнила, как попасть к кобольдам. А потом обнаружила, что они уже на месте.

Они стояли у входа в большую ярко освещенную пещеру, полную суетящихся синих человечков. Понять, чем они заняты, было трудно, потому что вход отчасти перегораживал очень странный предмет. Предмет был немного похож на большие сани, на которых жители Верхней Норландии ездят зимой, по снегу, где не проехать на телеге или карете, только запрягать лошадь здесь было некуда. Вместо этого сзади была приделана большая изогнутая ручка. Она вся была витая и извилистая. Над предметом трудились десятки кобольдов, за работой они так и сновали по нему туда-сюда. Одни обивали внутреннюю часть саней толстой овчиной, другие стучали, шлифовали и вырезывали, все прочие разрисовывали борта кудрявыми голубыми цветами на золотом фоне. В законченном виде предмет обещал выглядеть крайне величественно — чем бы он ни оказался.

Питер сказал Чармейн:

— Могу ли я рассчитывать, что на этот раз ты будешь вести себя вежливо? Ты в состоянии хотя бы усвоить, что нужно быть деликатной?

— Постараюсь, — отозвалась Чармейн. — Как пойдет.

— Тогда говорить буду я, а ты помолчи, — велел ей Питер. Он похлопал по спине ближайшую деловитую кобольдиху. — Прошу прощения. Скажите, пожалуйста, где можно найти Тимминза?

— На полпути к концу пещеры, — пискнула кобольдиха, указывая кисточкой с краской. — Делает ходики с кукушкой. Зачем он вам?

— У нас к нему очень важное дело, — ответил Питер.

Это привлекло внимание большинства кобольдов, трудившихся над странным предметом. Некоторые из них обернулись и боязливо посмотрели на Потеряшку. Потеряшка мигом приняла оживленный, скромный и очаровательный вид. Остальные кобольды уставились на Чармейн и дергающуюся в ее руках вышитую сумку.

— Кто это у вас там? — спросил у Чармейн один из них.

— Ролло, — ответила Чармейн.

Большинство кобольдов кивнули, — казалось, ответ их ничуть не удивил. Когда Питер спросил: «Можно мы пойдем поговорим с Тимминзом?» — они все снова кивнули и ответили: «Ступайте». У Чармейн появилось ощущение, что Ролло здесь никому не нравился. Наверное, Ролло и сам это понял, потому что перестал дергаться и помалкивал, пока Питер протискивался мимо странного предмета, а Чармейн следовала за ним, стараясь не задеть сумкой борта, чтобы не испачкать ее краской.

— Что вы делаете? — спросила она на ходу у ближайших кобольдов.

— Эльфийский заказ, — ответил один из них.

Другой добавил:

— Дорогущий.

А третий сказал:

— Эльфы всегда хорошо платят.

Чармейн вошла в пещеру, так ни в чем и не разобравшись. Пещера была большая, и среди деловитых взрослых сновали крошечные кобольдские детишки. Завидев Потеряшку, они обычно с визгом убегали. Их родители по большей части благоразумно удалялись за изделие, над которым трудились, и продолжали красить, полировать и вырезывать. Питер вел Чармейн мимо лошадок-качалок, кукольных домиков, детских стульчиков, напольных часов, деревянных диванов с ящиками под сиденьем и заводных деревянных кукол, пока они наконец не добрались до ходиков с кукушкой. Ошибиться было невозможно. Ходики были исполинские. Их великанский деревянный корпус доходил до самого потолка, озаренного колдовским светом; их титанический циферблат стоял отдельно, занимая почти всю стену рядом с корпусом; а приготовленная для них кукушка, которую два десятка кобольдов усердно покрывали перьями, была, пожалуй, больше Питера и Чармейн, вместе взятых. Чармейн удивилась, кому это могли понадобиться такие гигантские ходики.

Тимминз лазал внутри колоссального часового механизма с крошечным гаечным ключом.

— Вот он, — сказал Питер, узнавший Тимминза по носу. Питер подошел к гигантским ходикам и кашлянул: — Прошу прошения… Гм… Простите нас, пожалуйста!

Тимминз перевесился через мощные извивы металлической пружины и сердито посмотрел на них.

— А, это вы. — Он оглядел сумку. — Новое увлечение — людей похищать?

Должно быть, Ролло узнал голос Тимминза и решил, что он среди друзей.

— Пффу! Пффапрруфффф!! — заорала сумка.

— Там Ролло, — вынес обвинение Тимминз.

— Вот именно, — сказал Питер. — Мы принесли его сюда, чтобы он во всем вам признался. Горный лаббок заплатил ему, чтобы он посеял раздор между вами и чародеем Норландом.

— Пфафффифые пффаффаффы! — завопила сумка.

А Тимминз стал серебристо-голубой от страха.

— Лаббок?! — выдавил он.

— Вот именно, — кивнул Питер. — Вчера мы видели, как Ролло требует от лаббока причитающейся платы. А лаббок дал ему горшок золота из-под конца радуги.

— Ффефета! — громко возмутилась сумка. — Фуфная фоффф!

— Мы оба это видели, — сказал Питер.

— Выпустите его, — сказал Тимминз. — Пусть говорит.

Питер кивнул Чармейн. Та убрала руку из-подо дна сумки и перестала думать колдовские, по ее мнению, мысли. Ролло тут же провалился сквозь сумку и шлепнулся об пол, где и сел, выплевывая пропитанные молоком хвостики шерстяных вышивальных ниток и старые крошки и свирепо глядя на Питера.

Я и вправду колдовала, подумала Чармейн. Я удержала его в сумке!

— Что за люди! — кипятился Ролло. — Только и норовят сунуть честного кобольда в мешок и набить ему рот лежалой шерстью, чтобы он не мог постоять за себя, когда его облыжно охаивают!

— Вот, теперь ты можешь постоять за себя, — отвечал Тимминз. — Отвечай, получил ли ты от лаббока горшок золота за то, чтобы сеять раздоры между нами и чародеем?

— Да как я мог?! — с видом оскорбленного достоинства вскричал Ролло. — Да любой кобольд скорее умрет, чем допустит, чтобы видели, как он говорит с лаббоком! Вы все это знаете!

К этому времени вокруг уже собралась порядочная толпа кобольдов — на почтительном расстоянии от Потеряшки, — и Ролло обвел всех театральным жестом.

— Призываю вас в свидетели! — воскликнул он. — Я жертва гнусных наветов!

— Кто-нибудь, пойдите обыщите его грот, — велел Тимминз.

Несколько кобольдов тут же сорвалось с места. Ролло вскочил на ноги.

— Я пойду с вами! — завизжал он. — Я докажу, что там ничего нет!

Ролло успел пробежать три шага, но тут Потеряшка схватила его за спинку синего сюртука и снова усадила на пол. И осталась рядом, вцепившись зубами в сюртук Ролло, виляя обтрепанным хвостом и подняв одно ухо в сторону Чармейн — словно бы хотела спросить: «Ну не умница ли я?»

— Умница, умница, — ответила ей Чармейн. — Чудесная собачка.

Ролло заверещал:

— Отзовите пса! У меня спина болит!

— Нет. Сиди, пока не вернутся те, кто обыскивает твой грот, — сказала Чармейн.

Ролло скрестил на груди руки и сидел с добродетельным и надутым видом. Чармейн повернулась к Тимминзу.

— Извините, можно спросить, кому понадобились такие большие ходики? Раз уж мы все равно ждем, — объяснила она, заметив, как Питер качает головой и хмурится на нее.

Тимминз поднял голову от исполинских деталей.

— Кронпринцу Людовику, — сказал он со своего рода мрачной гордостью. — Эта штуковина нужна ему для Кастель-Жуа. — Гордость оказалась слабее мрачности. — Он еще ни гроша не заплатил. Никогда не платит. Подумать только, такой богатей…

Ему не дали договорить примчавшиеся назад кобольды.

— Вот, вот! — кричали они. — Он? Нашли под кроватью!

Передний кобольд держал в обеих руках горшок. На вид это был обычный глиняный горшок — в таком делают жаркое в печи, — за тем исключением, что его окружало какое-то сияние — неяркое, радужное.

— Тот самый, — сказал Питер.

— В таком случае, что он, по-вашему, сделал с золотом? — спросил кобольд.

— Как это «что я сделал с золотом»? — возмутился Ролло. — Горшок-то был доверху набит… — Он осекся, сообразив, что выдал себя.

— Уже нет. Посмотри, если мне не веришь, — проворчал кобольд. И со стуком поставил горшок на пол между вытянутых ног Ролло. — Когда мы его нашли, уже так и было.

Ролло нагнулся и заглянул в горшок. И испустил горестный стон. Сунул в горшок руку и вытащил горсть сухих пожелтелых листьев. Потом еще горсть, и еще — и вот уже он запустил обе руки в пустой горшок, а вокруг валялись сухие листья.

— Пропало! — выл Ролло. — Превратилось в листья! Лаббок меня обманул!

— Значит, ты признаешь, что лаббок заплатил тебе за то, что ты сеял раздоры? — спросил Тимминз.

Ролло злобно покосился на Тимминза:

— Ничего я не признаю, кроме того что меня обокрали!

Питер кашлянул:

— Кхм. К сожалению, лаббок обманул его гораздо сильнее. Как только Ролло повернулся к нему спиной, он отложил в него яйца.

Кругом заахали. Носатые кобольдские лица глядели на Ролло, поголубев от ужаса вместе с носами, а потом разом обратились к Питеру.

— Это правда. Мы оба видели, — сказал Питер.

Кобольды посмотрели на Чармейн, и она тоже кивнула.

— Так и есть, — сказала она.

— Ложь! — взвыл Ролло. — Вы со мной шутки шутите!

— Нет, не шутки! — воскликнула Чармейн. — Лаббок выпустил яйцеклад и вонзил его вам в спину, когда вы еще не успели провалиться под землю. Вы сами только что сказали, что у вас болит спина!

Ролло вытаращился на Чармейн. Он ей поверил. Челюсть у него отвисла. Потеряшка поспешно отбежала — Ролло начал кричать. Он отбросил горшок в сторону, он молотил пятками, подняв смерч сухих листьев, он орал, пока лицо у него не стало изумрудно-зеленое.

— Мне конец! — рыдал он. — Я покойник! Внутри меня что-то растет! Помогите! Помогите мне, помогите, пожалуйста!

Никто ему не помог. Все кобольды попятились прочь, не сводя с него перепуганных глаз. Питер скривился от отвращения. Одна кобольдиха произнесла: «Что за сцена, какой позор!» — и это показалось Чармейн такой несправедливостью, что ей волей-неволей стало жалко Ролло.

— Эльфы могут его вылечить, — шепнула она Тимминзу.

— Что вы сказали? — Тимминз щелкнул пальцами — хотя Ролло по-прежнему барабанил пятками и открывал и закрывал рот, звуки совершенно смолкли. — Что вы сказали?! — спросил Тимминз у Чармейн.

— Эльфы, — повторила Чармейн. — В чародее Норланде тоже были лаббочьи яйца. Поэтому эльфы и забрали его лечить. Вчера приходил эльф и принес яйца, которые из него извлекли.

— Эльфы берут дорого, — заметил кобольд, стоявший у правого колена Чармейн — голос его звучал уважительно.

— Думаю, за него заплатил король, — сказала Чармейн.

— Тише! — Лоб у Тимминза собрался в складки и совсем наполз на нос. Тимминз вздохнул. — Сдается мне, — проговорил он, — мы можем не брать с эльфов платы за сани в обмен на то, что они вылечат Ролло. Проклятье! У нас уже два заказа, за которые нам не заплатят! Кто-нибудь, уложите Ролло в постель, а я поговорю с эльфами. И я еще раз предупреждаю всех, чтобы на луг ни ногой!

— Ничего, теперь можно! — радостно сообщил Питер. — Лаббока больше нет. Его убил огненный демон.

— Как?! — вскрикнули все остальные кобольды. — Лаббок погиб?! — загалдели они. — Неужели правда?! Это тот огненный демон, который гостит у короля? Он и вправду его убил?!

— Да, вправду! — прокричал Питер, перекрывая гомон. — Он убил лаббока, а потом уничтожил яйца, которые принес эльф.

— И мы думаем, что и сам при этом погиб, — добавила Чармейн.

Она была совершенно уверена, что никто из кобольдов ее не услышал. Очень уж они увлеклись — плясали, поздравляли друг дружку и бросали в воздух синие колпачки.

Когда гвалт немного унялся и четыре крепких кобольда унесли Ролло прочь — он по-прежнему брыкался и вопил.

Тимминз серьезно сказал Питеру:

— Этот лаббок держал в страхе всех нас — он же отец кронпринца, не кто-нибудь. Как вы думаете, что нам подарить огненному демону в знак благодарности?

— Верните кухонные краны в доме чародея Норланда, — мгновенно ответил Питер.

— Об этом нет нужды и говорить, — сказал Тимминз. — То, что они исчезли, дело рук Ролло. Я хотел спросить, что такого могут сделать кобольды для огненного демона, чего он не в силах сделать сам?

— Я знаю, — сказала Чармейн. Все уважительно притихли, и она продолжала: — Кальцифер и его… гм… близкие выясняют, куда деваются все деньги из королевской казны. Вы им не поможете это узнать?

У колен Чармейн загомонили: «Ну, это пожалуйста!» и «Пара пустяков!» — и раздался сдавленный смешок, словно Чармейн задала отменно глупый вопрос. Тимминз вздохнул с таким облегчением, что на лбу у него разгладились все морщинки, отчего нос — да и все лицо — стали длиннее в два раза.

— Это будет проще простого, — заметил Тимминз, — и к тому же даром. — Он поглядел в конец пещеры, где висели по меньшей мере шестьдесят ходиков с кукушками, покачивая маятниками в шестидесяти разных ритмах. — Если вы сейчас отправитесь со мной, мы, наверное, как раз успеем увидеть, как деньги уходят. Вы уверены, что огненному демону это понравится?

— Совершенно уверена, — ответила Чармейн.

— Тогда прошу вас следовать за мной, — сказал Тимминз. И повел их в дальнюю часть пещеры.

Куда они шли, было непонятно, но уж точно далеко. Чармейн быстро запуталась — так же, как по дороге к кобольдской пещере. Идти пришлось в полутьме, а путь состоял из сплошных углов, резких разворотов и тупиков. То и дело Тимминз говорил: «Три коротких шага и направо» или «Отсчитайте восемь человечьих шагов, поверните налево, потом резко направо и снова налево» — и все это продолжалось так долго, что Потеряшка выбилась из сил и стала скулить, чтобы ее взяли на руки. Чармейн тащила ее, кажется, больше половины дороги.

— Должен предупредить, что здешние кобольды принадлежат к другому клану, — сообщил Тимминз, когда впереди наконец забрезжил дневной свет. — Мне приятно думать, что у моего клана дела идут лучше, чем у них.

Не успела Чармейн уточнить, что он имеет в виду, как вновь началась свистопляска из резких поворотов налево и плавных направо с добавлением парочки зигзагов, — и Чармейн обнаружила, что они очутились в конце подземного туннеля, где светил прохладный зеленоватый дневной свет. Мраморные ступени, сплошь покрытые зеленым налетом плесени, вели наверх, в какие-то кусты. Похоже, когда-то эти кусты специально посадили по обе стороны ступеней, но теперь они разрослись и заполонили все пространство.

Потеряшка зарычала — так рычала бы собака раза в два крупнее.

— Тихо! — шепнул Тимминз. — Теперь — ни единого звука!

Потеряшка тут же перестала рычать, но Чармейн чувствовала, как ее маленькое горячее тельце вибрирует от подавленного рыка. Чармейн поглядела на Питера, чтобы проверить, хватит ли у него сообразительности тоже помолчать.

Питера не было. Были только она, Тимминз и Потеряшка.

Чармейн поняла, что случилось, и пришла в ярость. Где-то в середине путаного пути, когда Тимминз сказал «налево», Питер повернул направо. Или наоборот. Чармейн не представляла себе, в какой момент это произошло, но не сомневалась, что так и было.

Ладно, ничего, подумала она. Цветных бечевок у него на пальцах столько, что впору добраться до Ингарии и обратно. Наверняка он попадет в дом дедушки Вильяма гораздо раньше меня. Поэтому Чармейн решила временно забыть о Питере и сосредоточиться на том, чтобы на цыпочках подняться по скользким заплесневелым ступеням, а потом выглянуть из кустов, не зашелестев ни единым листочком.

Снаружи ослепительно сверкало солнце, оно сверкало на зеленой-зеленой и ухоженной-ухоженной травке, за которой тянулась сияющая белая садовая дорожка. Дорожка шла среди деревьев, подстриженных в виде шаров, конусов, пирамид и дисков — прямо урок геометрии, — к небольшому сказочному дворцу из тех, у которых много-много маленьких остроконечных башенок с голубыми черепичными крышами. Чармейн узнала Кастель-Жуа, где жил кронпринц Людовик. Ей было немного стыдно, когда она поняла, что каждый раз, когда в книгах, которые она читала, упоминался дворец, она представляла себе именно такое здание.

Наверное, у меня очень бедное воображение, решила она. А потом подумала — нет. Просто когда папа пек песочное печенье, чтобы продавать его в коробках на Майском Празднике, на крышках коробок всегда красовалась картинка с Кастель-Жуа. Ведь Кастель-Жуа, в конце концов, был гордостью Верхней Норландии. Неудивительно, что идти сюда пришлось так далеко, подумала Чармейн. И он по-прежнему соответствует моим представлениям об идеальном дворце — да-да!

По раскаленной белой дорожке прохрустели шаги, и появился принц Людовик собственной персоной; великолепный в белых и лазоревых шелках, он не спеша направлялся во дворец. Перед тем как поравняться с кустами, в которых сидела Чармейн, он остановился и обернулся.

— Ну что вы отстали? — сердито процедил он. — Пошевеливайтесь!

— Мы стараемся, ваш’ство! — пропищал, задыхаясь, тоненький голосок.

Показалась длинная вереница кобольдов, каждый из которых сгибался под тяжестью шишковатого кожаного мешка. Все эти кобольды были скорее серовато-зеленые, чем синие, и выглядели крайне уныло. Во многом это уныние было вызвано солнечным светом — ведь кобольды предпочитают жить в темноте, — но Чармейн решила, что такой цвет говорит о плохом здоровье. Ноги у них подгибались. Кое-кого одолевал кашель. Последнему в веренице было настолько скверно, что он споткнулся и упал — и уронил мешок, откуда по слепяще-белой дорожке раскатилась россыпь золотых монет.

Тут в поле зрения появился бесцветный господин. Он широкими шагами подошел к упавшему кобольду и стал его пинать. Пинал он его не особенно сильно да и не то чтобы жестоко — словно бы заводил забарахлившую машину. Под градом пинков кобольд принялся ползать по дорожке, лихорадочно собирая золотые монеты, пока наконец не запихал в мешок их все и не сумел, хоть и с трудом, подняться на ноги. Бесцветный господин прекратил его пинать, нагнал принца Людовика и зашагал рядом с ним.

— И ведь даже не скажешь, чтобы ноша была тяжелая, — сказал он принцу. — Возможно, это последние. Денег у них больше нет — разве что король продаст свои книги.

Принц Людовик засмеялся:

— Он скорее умрет, чем решится на такое, — впрочем, меня бы это, конечно, устроило! Тогда нужно найти другой способ раздобыть деньги. Содержание Кастель-Жуа обходится мне зверски дорого! — Он обернулся на кобольдов, которые еле волочили ноги. — Эй, вы, шевелитесь! Мне надо вернуться в Королевскую резиденцию к чаю!

Бесцветный господин кивнул и зашагал обратно к кобольдам, готовый снова начать их пинать, а принц остановился его подождать, говоря:

— Прошу отметить, скоро я не смогу даже смотреть на оладьи!

Кобольды увидели, что бесцветный господин возвращается, и из последних сил прибавили шагу. И все равно для Чармейн прошла целая вечность, прежде чем процессия скрылась из виду и даже хруст шагов утих. Чармейн крепко обхватила вибрирующее тельце Потеряшки, которая так и рвалась прыгнуть на землю и погнаться за принцем, и поглядела сквозь листву на Тимминза.

— Почему вы раньше никому об этом не рассказывали? Почему не сказали хотя бы чародею Норланду?

— Никто не спрашивал, — обиженно отозвался Тимминз.

Еще бы — конечно, никто не спрашивал, подумала Чармейн. Вот почему Ролло заплатили, чтобы он поссорил кобольдов с дедушкой Вильямом! Он-то наверняка догадался бы в конце концов задать им этот вопрос, если бы не заболел. Она подумала, как хорошо, что лаббока убили. Если он был отцом кронпринца Людовика, как сказал Тимминз, значит, он, вероятно, собирался убить кронпринца и править страной вместо него. Он ведь примерно так ей и сказал. Но все равно теперь придется иметь дело с принцем Людовиком, подумала Чармейн. Да, надо обязательно рассказать о нем королю.

— По-моему, он довольно плохо обходится с этими кобольдами, — заметила она.

— Так и есть, — согласился Тимминз. — Но они пока не просили нас о помощи.

А вам, само собой, не приходило в голову, что надо им помочь, если вас не просили, подумала Чармейн. Честное слово! Просто зла не хватает!

— Вы можете показать мне дорогу домой? — спросила она.

Тимминз помедлил.

— Ты думаешь, огненный демон будет рад, когда ты скажешь ему, что деньги попадают в Кастель-Жуа? — спросил он.

— Да, — твердо ответила Чармейн. — Его близкие точно будут рады.

Глава 15

в которой малютку Светика похищают

Тимминз хоть и с неохотой, но провел Чармейн обратно по длинному запутанному пути в пещеру кобольдов. Там он бодро сказал: «Дорогу дальше ты знаешь» — и исчез в пещере, оставив Чармейн одну с Потеряшкой.

На самом деле дороги дальше Чармейн, конечно, не знала. Несколько минут она простояла у предмета, который Тимминз назвал санями, не понимая, как быть, и наблюдая, как кобольды вовсю красят, обивают и украшают предмет, не удостаивая ее и взглядом. Наконец ей пришло в голову, что можно поставить Потеряшку на землю.

— Потеряшка, покажи мне дорогу в дом дедушки Вильяма, — попросила она. — Будь умницей.

Потеряшка с готовностью засеменила вперед. Но вскоре Чармейн сильно засомневалась в том, что Потеряшка такая уж умница. Потеряшка семенила, а Чармейн шагала, и они поворачивали то налево, то направо, то опять направо, — казалось, прошло несколько часов. Чармейн так погрузилась в мысли о своем открытии, что несколько раз упускала момент, когда Потеряшка поворачивала то ли налево, то ли направо, и стояла в почти что непроницаемой темноте и звала: «Потеряшка! Потеряшка!» — пока Потеряшка не возвращалась и не находила ее. Вполне вероятно, что из-за Чармейн дорога стала еще в два раза длиннее. Потеряшка стала пыхтеть и волочить лапы, язык у нее высовывался все дальше и дальше, но Чармейн не решалась взять ее на руки — этак они вообще никогда не вернутся домой. Вместо этого она разговаривала с Потеряшкой, чтобы придать бодрости и себе, и ей.

— Потеряшка, мне обязательно надо рассказать Софи, что случилось. Она наверняка очень волнуется за Кальцифера. И королю тоже надо рассказать про деньги. Но если я пойду в Королевскую резиденцию сразу, как только попаду домой, ужасный принц Людовик будет там и станет притворяться, будто любит оладьи. Почему он их не любит? Они же вкусные! Наверное, потому, что он лаббокин. Говорить что-то королю при нем я не решусь. Похоже, нам с тобой, Потеряшка, придется подождать до завтра. Как ты считаешь, когда принц Людовик собирается уезжать? Сегодня вечером? Король сам говорил мне, чтобы я пришла через два дня, значит, Людовика к тому времени, наверное, не будет. Если я приду пораньше, то смогу сначала поговорить с Софи… Ой, мамочка! Совсем забыла. Кальцифер сказал, что они собираются сделать вид, будто уезжают, так что может оказаться, что Софи мы там не увидим. Ой, Потеряшка, хотела бы я знать, как поступить!

Чем больше Чармейн об этом говорила, тем хуже она понимала, как ей быть. В конце концов она так устала, что уже не могла говорить и только топала за задыхающейся и хромающей Потеряшкой, светлым пятном семенившей впереди. Прошла целая вечность — но вот Потеряшка толкнула какую-то дверь, и они оказались в гостиной дедушки Вильяма, где Потеряшка испустила стон и повалилась на бок, дыша часто-часто и мелко-мелко. Чармейн поглядела в окно — гортензии были все розовые и фиолетовые в лучах закатного солнца. Нас не было весь день, подумала она. Еще бы Потеряшка не устала! Еще бы у меня не болели ноги! По крайней мере Питер должен быть уже дома, и я надеюсь, что ужин у него готов.

— Питер!!! — закричала она.

Ответа не последовало, и тогда Чармейн взяла Потеряшку на руки и отправилась в кухню. Потеряшка слабенько лизнула Чармейн в руку за то, что ей не пришлось делать больше ни шагу. Здесь лучи закатного солнца падали зигзагами на розовое и белое белье, которое по-прежнему слегка колыхалось на веревках на заднем дворе. Питера и в помине не было.

— Питер! — окликнула Чармейн. — Ты где?

Ответа не последовало. Чармейн вздохнула. Очевидно, Питер совсем заблудился, еще почище, чем она сама, и когда он теперь объявится, не знает никто.

— Запутался в своих разноцветных бечевках! — пробурчала Чармейн, стуча по очагу, чтобы раздобыть корма для Потеряшки. — Дурачок!

Она так устала, что у нее не было сил ничего готовить. Когда Потеряшка съела две мисочки собачьего корма и попила воды, которую Чармейн принесла ей из ванной, Чармейн, шатаясь, побрела в гостиную и попросила себе Послеобеденный чай. После некоторых размышлений она попросила Послеобеденный чай еще раз. Потом она попила Утренний кофе. Потом она задумалась о том, не стоит ли вернуться в кухню и съесть еще и завтрак, но поняла, что ей лень, и решила, что лучше взять книгу.

Прошло довольно много времени, когда Потеряшка вскарабкалась ей под бок на диван и разбудила ее.

— Просто зла не хватает, — пробурчала Чармейн. Она рухнула в постель, даже не попытавшись умыться, и заснула как была, с очками на носу.

Когда она проснулась на следующее утро, было слышно, что Питер вернулся. До нее донеслись всякие звуки из ванной, шаги, скрип и хлопанье открываемых и закрываемых дверей. Просто жуть какой резвый, подумала Чармейн. Мне бы так. Но она понимала, что сегодня надо обязательно сходить в Королевскую резиденцию, поэтому постонала немного и поднялась. Она раскопала последний комплект чистой одежды и так старательно мыла голову и укладывала волосы, что встревоженная Потеряшка прибежала ее поторопить.

— Ага. Завтрак. Хорошо. Я помню, — сказала Чармейн. — Беда в том, — призналась она, подхватывая Потеряшку на руки, — что я боюсь этого бесцветного господина. По-моему, он даже хуже принца. — Она распахнула дверь ногой, повернулась, потом повернулась еще раз налево в кухню — и застыла в изумлении.

За кухонным столом сидела незнакомая женщина и преспокойно завтракала. Она была из тех женщин, по которым сразу видно, какие они предприимчивые. Предприимчивость была ясно написана на ее узком обветренном лице и читалась в движениях узких сильных рук. Эти руки деловито и предприимчиво нарезали огромную стопку блинчиков с сиропом и гору поджаристого бекона рядом с ними.

Чармейн вытаращила глаза — и на блинчики, и на цыганский наряд незнакомой женщины. Она была с головы до ног в ярких выцветших оборках, а выцветшие светло-русые волосы покрывала цветастая шаль. Женщина повернула голову и уставилась на Чармейн.

— Вы кто? — хором спросили обе, причем женщина говорила с набитым ртом.

— Я Чармейн Бейкер, — сказала Чармейн. — Я присматриваю за домом дедушки Вильяма, пока его нет: он лечится у эльфов.

Женщина проглотила то, что было у нее во рту.

— Прекрасно, — сказала она. — Рада видеть, что он оставил вместо себя хоть кого-то. Мне не нравилось, что собака останется одна с Питером. Кстати, я ее покормила. Питер не собачник. А что, Питер еще спит?

— М-м… — замялась Чармейн. — Не уверена. Он вчера не вернулся домой.

Женщина вздохнула.

— Вечно он исчезает, стоит мне отвернуться, — нахмурилась она. — Не сомневалась, что сюда он добрался благополучно. — Она махнула в сторону окна вилкой, нагруженной кусочками блинчика и бекона. — Это белье во дворе — Питер как он есть.

Чармейн почувствовала, как щеки у нее начинают багроветь и пылать.

— Я тоже виновата, — призналась она. — Я случайно прокипятила плащ. Почему вы решили, что это Питер?

— Потому что ему ни разу в жизни так и не удалось правильно наслать чары, — отвечала женщина. — Уж я-то знаю. Я его мать.

Чармейн была несколько огорошена мыслью о том, что она беседует с Монтальбинской Ведьмой. Это было впечатляюще. Конечно, мама Питера должна быть суперпредприимчивой, решила она. Но что она делает здесь?!

— Я думала, вы уехали в Ингарию, — промямлила она.

— Я и уехала, — ответила Ведьма. — И успела добраться до Дальнии, но королева Беатрис сказала, что чародей Хоул отправился в Верхнюю Норландию. Поэтому я перебралась обратно через горы и заглянула к эльфам, а там мне сказали, что чародей Норланд у них. Тогда я сильно встревожилась, так как поняла, что Питер, вероятно, остался здесь совсем один. Понимаете, я ведь отправила его сюда, чтобы уберечь от опасностей. Вот почему я здесь.

— Я думаю, Питеру здесь ничего не грозило, — ответила Чармейн. — То есть пока он вчера не потерялся.

— Теперь он в полной безопасности — ведь здесь я, — объявила Ведьма. — Я чувствую, что он где-то совсем близко. — Она вздохнула. — Пожалуй, придется пойти поискать его. Видите ли, он не различает право и лево.

— Я знаю, — кивнула Чармейн. — Он привязывает себе на руки цветную бечевку. Он очень предприимчивый, правда-правда. — Но не успела она это договорить, как подумала, что такому суперпредприимчивому человеку, как Монтальбинская Ведьма, Питер наверняка казался таким же растяпой, как сама Чармейн — Питеру. Ох уж эти родители, подумала она. Поставив Потеряшку на пол, она вежливо спросила:

— Извините, что спрашиваю, но как вы сумели наколдовать себе эти блинчики?

— Заказала, как положено, — удивилась Ведьма. — Хотите? — Чармейн кивнула. Ведьма предприимчиво щелкнула пальцами в сторону очага. — Завтрак, — скомандовала она, — блинчики, бекон, сок и кофе. — Тут же появился нагруженный поднос с весьма удовлетворительной горой блинчиков, щедро облитых сиропом, посередине. — Видите? — сказала Ведьма.

— Благодарю вас, — сказала Чармейн и грациозно взяла поднос.

Потеряшка повела носом на запах и забегала маленькими кругами, тоненько повизгивая. Было ясно, что Потеряшке тот корм, который дала ей Ведьма, не показался приличным завтраком. Чармейн поставила поднос на стол и дала Потеряшке самый поджаристый кусочек бекона.

— У вас чудесная собака, — заметила Ведьма, возвращаясь к завтраку.

— Да, она милая, — признала Чармейн, садясь и предвкушая блинчики.

— Нет, я не это имела в виду, — раздраженно отозвалась Ведьма. — Не люблю сантиментов. Я хотела сказать, что она на самом деле чудесная собака. — Она съела еще кусок блинчика и добавила с набитым ртом: — Чудесные, колдовские собаки очень редки и обладают сильнейшими магическими способностями. Эта собака оказала вам великую честь тем, что выбрала вас своей хозяйкой. Подозреваю, что она даже сменила пол, чтобы соответствовать вам. Надеюсь, вы цените ее в полной мере.

— Да, — сказала Чармейн. — Ценю.

Лучше уж завтракать в компании принцессы Хильды, подумала она. Неужели обязательно быть такой суровой? Она сосредоточилась на завтраке, размышляя о том, что дедушка Вильям, судя по всему, считал, будто Потеряшка — мальчик. И поначалу Потеряшка и в самом деле казалась мальчиком. А потом Питер взял ее на руки и сказал, что она девочка.

— Вы, конечно, правы, — вежливо произнесла Чармейн. — Только почему вы считаете, что Питеру здесь что-то угрожает, если он будет один? Мы с ним примерно ровесники, а я живу здесь одна — и ничего страшного не происходит.

— Мне представляется, — сухо ответила Ведьма, — что магия слушается вас несколько лучше, чем Питера. — Она доела блинчики и приступила к гренкам. — Питер ни за что не упустит возможности перевернуть чары вверх дном, — заявила она, намазывая гренок маслом. — Только не надо говорить мне, будто и у вас чары всегда делают не совсем то, что нужно, как бы вы их ни насылали, — продолжила она, с хрустом откусив кусок, — потому что я вам все равно не поверю.

Чармейн вспомнила о летательных чарах и о водопроводных чарах, а потом — о Ролло в сумке — и проговорила с набитым блинчиками ртом:

— Да. Но наверное…

— Тогда как с Питером, — перебила ее Ведьма, — все обстоит ровным счетом наоборот. Методы его всегда идеальны, однако чары непременно попадают мимо цели. Одна из причин, по которым я отправила его к чародею Норланду, и была надежда на то, что чародей Норланд сумеет направить магические способности Питера в нужное русло. Видите ли, чародей Норланд владеет «Книгой Палимпсеста»…

Чармейн снова почувствовала, как к лицу приливает жар.

— Э-э… — протянула она, передавая полблинчика Потеряшке, — а что именно делает «Книга Палимпсеста»?

— Если вы будете так закармливать собаку, она разжиреет и не сможет ходить! — сказала Ведьма. — Эта книга дает человеку возможность пользоваться всей магией земли, воды, воздуха и огня. Правда, огонь она вверяет только тем, на кого можно положиться. И естественно, этот человек должен изначально обладать колдовскими способностями. — На ее суровом лице промелькнул намек на обеспокоенность. — Я думаю, способности у Питера есть.

Огонь, подумала Чармейн. Я потушила на Питере огонь. Это что, значит, будто на меня можно положиться?

— Наверняка есть, — заверила она Ведьму. — Нельзя же сделать так, чтобы чары подействовали неправильно, если вообще не можешь колдовать. А каковы были остальные причины, по которым вы отправили Питера сюда?

— Враги, — отчеканила Ведьма, угрюмо отхлебнув кофе. — У меня есть враги. Они, знаете ли, убили отца Питера.

— Вы имеете в виду лаббоков? — спросила Чармейн.

Она поставила все обратно на поднос и выпила последний глоток кофе, собираясь встать и уйти.

— На свете, — отчеканила Ведьма, — насколько мне известно, есть только один лаббок. Видимо, он убил всех своих соперников. Однако — да, тот обвал устроил именно лаббок. Я это видела.

— Тогда можете не тревожиться, — сказала Чармейн и встала. — Лаббок погиб. Его убил Кальцифер — позавчера.

Ведьма была потрясена.

— Расскажите! — взмолилась она.

Хотя Чармейн не терпелось отправиться в Королевскую резиденцию, она против своей воли была вынуждена сесть, налить себе еще чашку кофе и рассказать Ведьме все — не только о лаббоке и о лаббочьих яйцах, но и о Ролло и лаббоке. А пользоваться магией в таких целях вообще нечестно, думала она, против своей воли рассказывая Ведьме о том, что Кальцифер, похоже, пропал без вести.

— Что же вы тут сидите?! — возмутилась Ведьма. — Немедленно бегите в Королевскую резиденцию и рассказывайте все Софи! Бедняжка, наверное, места себе не находит от беспокойства! Скорей, скорей!

И никакого «Спасибо, что рассказали», подумала Чармейн. Нет, лучше моя мама, чем мама Питера. И гораздо лучше — завтрак в компании принцессы Хильды!

Она встала и вежливо попрощалась. И бросилась через гостиную и через сад на дорогу, а Потеряшка вилась у ее ног. Хорошо, что я не рассказала Ведьме про путь через конференц-зал, думала Чармейн на бегу, чувствуя, как очки прыгают на груди. А то бы она заставила меня пойти той дорогой и я не смогла бы поискать Кальцифера.

Она подбежала к тому месту, где Кальцифер взорвал лаббочьи яйца, — перед самым поворотом. От утеса отвалился огромный кусок, гора булыжников осыпалась почти до самой дороги. На эту гору карабкалось несколько человек, похожих на пастухов, — они искали засыпанных обвалом овец и чесали в затылке, недоумевая, отчего же приключилось такое бедствие. Чармейн растерялась. Если бы Кальцифера можно было найти, его уже нашли бы эти люди. Она перешла на шаг и внимательно оглядела гору булыжников. Нигде не было ни проблеска голубизны, ни язычка пламени.

Чармейн взяла себя в руки, решила как следует поискать Кальцифера на обратном пути и побежала дальше, едва замечая, что небо было голубое и ясное, а над горами повисла нежная голубая дымка. Начинался редкий для Верхней Норландии знойный день. Сама Чармейн этого даже не заметила, а вот Потеряшка мгновенно перегрелась, стала пыхтеть и переваливаться на бегу с боку на бок и высунула розовый язычок так далеко, что он едва не волочился по дороге.

— Эх, ты! Не надо было давать тебе блинчик, — вздохнула Чармейн, взяла Потеряшку на руки и затопала дальше. — Зря Ведьма рассказала мне, что ты колдовская собака, — призналась она на бегу. — Даже и не знаю, как к тебе теперь относиться.

Когда Чармейн добралась до окраины города, то перегрелась не меньше Потеряшки, — ей было так жарко, что она жалела, что у нее нет длинного языка и нечего высунуть. Чармейн пришлось перейти на быстрый шаг, и, хотя она выбрала самый короткий путь, все равно до Королевской площади шла целую вечность. Наконец она свернула на площадь — и обнаружила, что путь ей преградила толпа зевак. Добрая половина населения Верхней Норландии собралась поглазеть на новое здание, стоявшее в нескольких футах от Королевской резиденции. Здание было высотой почти с резиденцию, длинное, мрачное, как будто вымазанное в угольной пыли, и на каждом его углу красовалось по башне. Это был тот самый замок, который Чармейн видела, когда он печально и потерянно полз по горам. Чармейн уставилась на него в таком же изумлении, что и все собравшиеся на площади.

— Как оно сюда попало?! — спрашивали друг друга зеваки, пока Чармейн проталкивалась к замку. — Как оно пролезло?!

Чармейн посмотрела на четыре улочки, выходившие на Королевскую площадь, и задалась тем же вопросом. Все улочки были по меньшей мере вдвое уже замка. Однако вот же он — высокий и основательный, как будто выстроил сам себя на площади за ночь. Чармейн протолкалась к нему с растущим любопытством.

Когда она очутилась под самыми стенами, из одной башни вырвалось голубое пламя и метнулось к ней. Чармейн отпрянула. Потеряшка дернулась. Кто-то вскрикнул. Толпа разом подалась назад, и Чармейн осталась стоять одна — а перед ней вровень с лицом повисла голубая капелька. Обтрепанный хвостик Потеряшки замолотил по руке Чармейн в знак приветствия.

— Если вы идете в резиденцию, — протрещал им Кальцифер, — скажите им, чтобы поторопились. Не могу же я держать здесь замок до обеда.

Чармейн чуть не потеряла дар речи от восторга.

— Я думала, вы погибли! — выговорила она наконец. — Что произошло?!

Кальцифер запрыгал в воздухе, — похоже, ему стало немного неловко.

— Наверное, сам себя контузил, ничего не помню, — признался он. — Очутился под грудой камней. Пробирался наружу весь вчерашний день, что твой червяк. Когда удалось вылезти, пришлось искать замок. Он убрел на много миль. Я тут на самом деле совсем недавно. Скажи Софи. Она собиралась сегодня сделать вид, будто уезжает. И еще скажи, что у меня дрова на исходе и я вот-вот погасну. Тогда она наверняка примчится.

— Скажу, — пообещала Чармейн. — Вы точно целы?

— Только проголодался, — ответил Кальцифер. — Дрова. Не забудь.

— Дрова, — кивнула Чармейн и направилась по ступенькам к дверям резиденции, охваченная внезапным чувством, что жизнь стала куда лучше, свободнее и счастливее, чем только что казалось.

Сим открыл ей на удивление быстро. Он выглянул наружу, увидел замок и толпу зевак и покачал головой.

— Ах, мисс Шарман, — проговорил он. — Утро обещает быть довольно хлопотливым. Не уверен, что его величество уже готов приступить к работе в библиотеке. Но вы все равно входите, прошу вас.

— Спасибо, — сказала Чармейн и спустила Потеряшку на пол. — Ничего страшного, я подожду. Я все равно хотела сначала поговорить с Софи.

— Софи… гм… признаться, миссис Пендрагон отчасти и стала причиной наших утренних хлопот, — проговорил Сим, закрывая дверь. — Принцесса очень огорчена и… Впрочем, ступайте за мной, и вы сами все увидите.

Он зашаркал по сырому коридору, поманив Чармейн за собой. Не успели они свернуть за угол, к каменной лестнице, как до Чармейн донесся голос повара Джамала:

— Откуда человеку знать, что нужно готовить, я вас спрашиваю, если гости то уезжают, то не уезжают, то снова уезжают?! — За этим последовал сочный рык пса Джамала и изрядный хор прочих голосов.

Софи стояла у лестницы с Морганом на руках, Светик с видом напуганного ангела держался за ее юбку, а толстая нянька стояла рядом и, как всегда, ничего не могла поделать. Лицом к Софи высилась принцесса Хильда — Чармейн еще не видела, чтобы она была настолько царственной и учтивой. Король тоже был там — красный и, очевидно, преисполненный королевской ярости. Один взгляд на их лица — и Чармейн поняла, что о дровах здесь упоминать пока не следует. Принц Людовик с самодовольной усмешкой облокотился о перила. Его дама была рядом, все такая же высокомерная, в своем почти-что-бальном платье, — и, к ужасу Чармейн, бесцветный господин тоже был здесь — согнулся в почтительном полупоклоне рядом с принцем.

И ведь нипочем не скажешь, что это чудовище только что отняло у короля все деньги, подумала Чармейн.

— Это беспардонное злоупотребление гостеприимством моей дочери, вот что это такое! — негодовал король. — Вы не имеете права давать обещания, которые не намерены выполнять! Если бы вы были из наших подданных, мы бы запретили вам уезжать!

Софи ответила, стараясь держаться с достоинством:

— Я намерена выполнить свое обещание, сир, но нельзя же требовать, чтобы я оставалась здесь, если моему ребенку угрожают. Если вы позволите мне увезти его в безопасное место, у меня будут развязаны руки, и я сделаю все, что пожелает принцесса Хильда.

Чармейн поняла, в каком затруднении оказалась Софи. В присутствии принца Людовика и бесцветного господина она не могла сказать королю, что только делает вид, будто уезжает. И ей действительно нужно было как-то уберечь Моргана.

— Хватит давать нам лживые обещания, сударыня! — вскипел король.

Внезапно Потеряшка у ног Чармейн начала рычать. Принц Людовик за спиной у короля засмеялся и щелкнул пальцами. Того, что произошло дальше, никто не ожидал. Нянька и дама Людовика разом выскочили из платьев. Нянька превратилась в лилового силача с блестящими мускулами и когтистыми босыми ногами. Бальное платье дамы сползло на пол, оголив крепкий сизо-лиловый торс в черном трико, в спине которого были проделаны дырки для пары хилых на вид лиловых крылышек. Оба лаббокина двинулись на Софи, протягивая к ней большие лиловые руки.

Софи что-то закричала и развернулась, держа Моргана подальше от хватких рук. Морган тоже закричал от испуга и неожиданности. Все остальное потонуло в тоненьком тявканье Потеряшки и глубоком сочном рыке пса Джамала, который бросился на бывшую даму Людовика. Не успел пес приблизиться к лаббокинам, как бывшая дама Людовика, зажужжав крылышками, нагнулась к Светику и вцепилась в него. Лаббокин-нянька преградил путь Софи, чтобы не дать ей спасти Светика.

— Видите, — произнес принц Людовик, — придется вам уехать, а не то пострадает ваш ребенок.

Глава 16

полная спасений и открытий

— Это возмути… — начала принцесса Хильда.

Едва она договорила до этого места, как Светик непостижимым образом вырвался на свободу. Он выкрутился из лиловых лап лаббокина и бросился вверх по лестнице, визжа:

— Помогите! Помогите! Пусть они меня не трогают!

Лаббокины оттолкнули принцессу Хильду и помчались в погоню за Светиком. Принцесса Хильда покачнулась, ухватилась за перила да там и осталась, красная и — вот неожиданность — совсем не царственная. Чармейн сама не заметила, как побежала за лаббокинами, крича: «Не трогайте его! Как вы смеете!» Позднее она поняла, что причиной подобного безрассудства был вид принцессы Хильды, которая выглядела как обычный человек.

Внизу, у подножия лестницы, Софи на миг замерла, сунула Моргана в руки королю и выпалила:

— Постерегите его! — После чего подобрала юбки и бросилась по лестнице следом за Чармейн, крича: — А ну, прекратить! Кому говорю!

Джамал верноподданно карабкался следом, выкрикивая: «Держи… вора! Держи… вора!» — и тяжело пыхтя. За ним ковылял пес, такой же верноподданный, как и его хозяин, и мерно испускал скрежещущий рык, а Потеряшка металась туда-сюда под лестницей, подняв целую миниатюрную бурю грозного тявканья.

Принц Людовик перевесился через перила напротив принцессы Хильды и смеялся над всеми.

Два лаббокина догнали Светика у первой площадки — это был настоящий смерч из трепещущих беспомощных крылышек и блестящих лиловых мускулов. Светик увертывался и мощно брыкался. На миг показалось, будто его ноги в голубом бархате стали ногами взрослого мужчины, большими и сильными. Одна большая нога врезалась прямо в живот лаббокину-няньке. Другая опустилась и подставила ему подножку, а в это время правый кулак Светика ударил второго лаббокина в нос с мясным, вполне взрослым «хряп». Оставив обоих лаббокинов валяться на площадке, Светик проворно помчался вверх. Чармейн видела, как он, свернув в следующий пролет, бросил серьезный взгляд вниз, словно проверяя, бегут ли за ним Чармейн, Софи и Джамал.

Они и бежали — потому что два лаббокина с невероятной быстротой пришли в себя и метнулись наверх за Светиком. Чармейн и Софи тоже метнулись наверх, а Джамал и пес потянулись следом.

На половине второго пролета лаббокины догнали Светика снова. Снова послышались увесистые удары, снова Светик вырвался на свободу и снова бросился вверх — по третьему пролету. Он почти миновал его, но тут лаббокины настигли его и навалились сверху. Все трое кубарем покатились вниз — клубок извивающихся рук, ног и трепещущих лиловых крылышек.

К этому времени Чармейн и Софи выбились из сил и едва дышали. Чармейн ясно увидела, как ангельское личико Светика выглянуло из гущи схватки и пристально посмотрело на них. Когда Чармейн проковыляла через площадку и двинулась в третий пролет, а Софи проковыляла следом, держась за бок, клубок тел внезапно взорвался. Лиловые тела откатились в стороны, а Светик, снова очутившись на свободе, взлетел по последнему пролету — уже деревянному. Не успели лаббокины прийти в себя и опять броситься в погоню, как Софи и Чармейн оказались совсем близко. Джамал и его пес остались далеко позади.

Передняя пятерка прогрохотала по деревянным ступеням. Теперь Светик двигался гораздо медленнее. Чармейн была совершенно уверена, что это он нарочно. А лаббокины испустили победный вопль и прибавили ходу.

— Ох, только не туда! Не надо! — простонала Софи, когда Светик распахнул дверцу и пулей выскочил на крышу.

Лаббокины выскочили за ним. Когда Чармейн и Софи добрались наконец до верха и выглянули в открытую дверцу, пытаясь отдышаться, они увидели, что оба лаббокина сидят верхом на золотой крыше. Они оказались примерно посередине конька, и вид у них был такой, словно они мечтают очутиться где-нибудь в другом месте. Светика нигде не было.

— Ну что он еще затеял? — процедила Софи.

Только она это сказала, как Светик объявился на пороге в золотом ореоле локонов, взметнувшихся на ветру, — он весь разрумянился и заливался ангельским смехом.

— Посьли посьмотрим, сьто я насёл! — весело воскликнул он. — Идем ся мной!

Софи схватилась рукой за бок и показала на крышу.

— А эти? — спросила она. — Будем ждать, когда они сами свалятся?

Светик очаровательно улыбнулся:

— Подозьди, увидись!

Он склонил набок золотистую головку и прислушался. Рык и скрежет когтей пса Джамала, доносившийся снизу, все приближался. Пес обогнал хозяина и теперь рычал и скрежетал по деревянной лестнице, ужасающе сипя. Светик кивнул и повернулся к крыше. Он сделал какой-то жест и произнес какое-то слово. Два лаббокина, сидевших верхом на коньке, внезапно с неприятным всхлюпом съежились и превратились в два лиловатых маленьких извивающихся создания, которые покачивались на коньке золотой крыши.

— Что… — проговорила Чармейн.

Улыбка Светика стала еще более ангельской — если это было вообще возможно.

— Каймаи, — проговорил он безмятежно. — Песь повара продасьт дусю за каймаев.

Софи сказала:

— А? Ах, кальмары. Поняла.

При этих ее словах пес повара наконец прибыл — ноги у него ходили, как поршни, с ощеренных зубов свисали нитки слюны. Пес выскочил за дверь и бурой стрелой промчался по крыше. На полпути челюсти у него сказали «щелк-хруп», потом еще раз «щелк-хруп» — и кальмары исчезли. Видимо, пес только тут сообразил, где находится. Он замер — две ноги у него оказались по одну сторону крыши, две другие, сведенные от напряжения, — по другую, — и жалостно заскулил.

— Ой, бедняга! — проговорила Чармейн.

— Повар его сьпасет, — заверил ее Светик. — А теперь обе зя мной. Зя этой дверью поверните сразю налево, не касяясь ногами крыси.

Он шагнул за дверь налево и исчез.

О, кажется, понимаю, подумала Чармейн. Это как двери в доме дедушки Вильяма, просто до оцепенения высоко. Она пропустила Софи вперед, чтобы успеть схватить ее за юбки, если она оступится. Но Софи привыкла к волшебству гораздо больше, чем Чармейн. Она шагнула налево и исчезла безо всяких усилий. Прежде чем Чармейн отважилась последовать за ней, ей пришлось переждать миг сильнейшего головокружения. Она закрыла глаза и шагнула. Но на полпути глаза открылись сами собой, и Чармейн успела боковым зрением увидеть, как головокружительно скользит мимо ослепительно-золотая крыша. Не успела она решить, что пора кричать «Ылф!», чтобы запустить летательные чары, как оказалась где-то в другом месте — в каком-то теплом пространстве с балками под двускатным потолком.

Софи произнесла скверное слово. В полумраке она ударилась большим пальцем ноги об один из громоздившихся в каморке штабелей пыльного кирпича.

— Фю, как неприлисьно, — пожурил ее Светик.

— Помолчи, а? — отозвалась Софи. — Когда ты наконец повзрослеешь?

— Пока не сябираюсь, — ответил Светик. — Я тебя предупрезьдал. Нам надо дерзять принца Людовика в зяблузьдении. Ах, погляди! Это произосьло, когда я был тут только сьто.

По самому большому штабелю кирпичей разлился золотой свет. Кирпичи впитали свет и тоже засверкали золотом — под слоем пыли. Чармейн обнаружила, что это не кирпичи, а большие слитки цельного золота. Чтобы это стало очевидно для всех, в воздухе перед штабелем появилась широкая золотая лента. На ней старинными буквами было начертано:

Чесьть и хвала чародею Меликоту, который сьберег королевськое золото.

— Пф! — фыркнула Софи и перестала тереть палец. — Похоже, Меликот пришепетывал так же, как ты. Вот уж два сапога пара! И самомнение раздуто до одного размера. Он не мог устоять перед искушением начертать свое имя огненными буквами!

— Лисьно я не нузьдаюсь в том, сьтобы мое имя было начертано огненными буквами, — отвечал Светик с большим достоинством.

— Ха! — сказала Софи.

— Где мы? — поспешно вмешалась Чармейн, так как ей показалось, что Софи вот-вот схватит золотой кирпич и размозжит Светику голову. — В Королевской сокровищнице?

— Нет, под зялотой крысей, — объяснил ей Светик. — Хитро, правда? Всем извесьтно, что крыся не зялотая, поэтому иськать золото здесь никто не сьтанет.

Он снял со штабеля один золотой кирпич, постучал им об пол, чтобы стряхнуть пыль, и сунул в руки Чармейн. Кирпич был такой тяжелый, что Чармейн едва его не уронила.

— Дерзи весественное доказятельство, — велел Светик. — Думаю, король будет осень рад, когда его увидит.

Софи, к которой, видимо, в полной мере вернулась раздражительность, проговорила:

— Это пришепетывание! Ненавижу! Оно меня бесит даже больше, чем золотые кудряшки!

— Зято как полезьно, — заметил Светик. — Мерзький Людовик хотел украсьть меня, а про Моргана и позябыл. — Он обратил к Чармейн огромные задумчивые голубые глаза. — У меня было несясьное детьство, — поведал он. — Никто меня не любил. Я думаю, сьто имею право на вторую попытку — есьли буду красивее, правда ведь?

— Не слушай его, — проворчала Софи. — Сплошное притворство. Хоул, как нам отсюда выбраться? Я оставила Моргана с королем, а Людовик по-прежнему внизу. Если мы не спустимся как можно скорее, Людовику, того и гляди, придет в голову схватить Моргана.

— И Кальцифер тоже просил меня поторопить вас, — вставила Чармейн. — Замок ждет на Королевской площади. Я на самом деле пришла сказать вам…

Но не успела она договорить, как Светик что-то сделал и они снова очутились у открытой двери на крышу. За дверью на коньке лежал Джамал, трясясь с головы до ног и вцепившись протянутой рукой в левую заднюю лапу пса. Пес устрашающе рычал. Ему не нравилось, что его держат за лапу, ему не нравилось, что он лежит на крыше, но он так боялся упасть, что не решался пошевелиться.

Софи проговорила:

— Хоул, у него только один глаз и никакого чувства равновесия.

— Знаю, — отозвался Светик. — Знаю, знаю!

Он помахал рукой, и Джамал поехал назад к двери, таща за собой рычащего пса.

— Я мог погибнуть! — прохрипел Джамал, когда они рухнули к ногам Светика. — Почему мы не погибли?

— Кто зьнает, — сказал Светик. — Просьтите нась. Нам нузьно сообсить королю о золотом слитке.

Он дробно затопотал вниз по лестнице. Софи метнулась следом, а Чармейн двинулась за ней — не очень проворно, так как ей мешал тяжеленный золотой кирпич. Они бежали вниз, вниз, вниз и наконец свернули на площадку последнего этажа. Они очутились там как раз в тот миг, когда принц Людовик оттолкнул плечом принцессу Хильду, проскочил мимо дворецкого и вырвал Моргана из рук короля.

— Дядя бяка! — прогудел Морган.

Он вцепился в тщательно завитые локоны принца Людовика и рванул. Локоны свалились, обнажив лысый, гладкий лиловый череп.

— Я же говорила! — вскрикнула Софи и словно бы обрела второе дыхание.

Они со Светиком сбежали с лестницы бок о бок.

Принц посмотрел вверх — на них, — потом вниз — на Потеряшку, которая норовила прокусить ему щиколотку, — и попытался отобрать парик у Моргана. Морган хлестал принца париком по лицу, мерно выкрикивая: «Дядя бяка!» Бесцветный господин подал голос: «Сюда, ваш’высочество!» — и оба лаббокина бросились к ближайшей двери.

— Только не в библиотеку! — в один голос закричали король и принцесса Хильда.

Это прозвучало настолько категорично, что бесцветный господин и в самом деле остановился, повернулся и повел принца в другую сторону. Промедление позволило Светику нагнать принца Людовика и повиснуть у него на развевающемся шелковом рукаве. Морган испустил восторженный вопль и швырнул парик Светику в лицо, отчего тот более или менее ослеп. Принц проволок беспомощного Светика до следующей двери, бесцветный господин мчался впереди, Потеряшка пустилась в погоню, тявкая, как писклявая гроза, а Софи неслась следом и кричала: «А ну, ОТПУСТИ его, а то я тебе ГОЛОВУ ОТОРВУ!!!» Король с принцессой тоже не отставали.

— Знаете ли, это слишком! — кричал король.

Принцесса выражалась лаконичнее:

— Стоп!

Принц и бесцветный господин собирались проскочить в дверь вместе с детьми и захлопнуть ее перед носом у Софи и короля. Но когда дверь уже захлопывалась, Потеряшке каким-то образом удалось распахнуть ее снова, и преследователи ворвались внутрь.

Чармейн вместе с Симом оказались последними. Руки у Чармейн уже ныли.

— Подержите, пожалуйста, — попросила она Сима. — Это вещественное доказательство.

Пока Сим произносил: «Разумеется, мисс», Чармейн сунула ему слиток. От тяжести у Сима разом опустились руки и подкосились ноги. Чармейн оставила его бороться с вещественным доказательством и вбежала в комнату — оказалось, что это Главная гостиная с выстроившимися вдоль стен лошадками-качалками. Принц Людовик застыл посреди гостиной — с голым лиловым черепом он выглядел очень странно. Теперь он прижимал Моргана к себе одной рукой за шею, а Потеряшка скакала и приплясывала у его ног, пытаясь дотянуться до Моргана. Парик валялся на ковре, словно мертвый зверь.

— Вы сделаете все, что я скажу, — проговорил принц, — а не то ребенок пострадает.

Чармейн заметила, как в камин слетело голубое пламя. Она присмотрелась и увидела, что это Кальцифер: должно быть, он проник сюда по трубе в поисках дров. Кальцифер уселся среди погасших поленьев, вздохнув от удовольствия. Перехватив взгляд Чармейн, он подмигнул ей оранжевым глазом.

— Я говорю — пострадает! — театрально провозгласил принц Людовик.

Софи посмотрела на Моргана, который извивался в руках принца, потом сверху вниз на Светика, который просто стоял столбом и рассматривал свои пальцы так, словно видел их впервые в жизни. Потом она поглядела в камин, на Кальцифера, и Чармейн показалось, будто она с трудом сдерживает смех. После чего Софи срывающимся голосом произнесла:

— Ваше высочество, предупреждаю вас, вы совершаете огромную ошибку.

— Несомненно, — подтвердил король, который после погони побагровел и запыхался. — Мы, граждане Верхней Норландии, не любим судить за измену, однако вас осудим с наслаждением.

— Каким образом? — поинтересовался принц. — Я не ваш подданный. Я лаббокин.

— Тогда вы по закону не сможете стать королем после моего отца, — отчеканила принцесса Хильда. В отличие от короля она уже остыла и держалась вполне царственно.

— Что вы говорите? — проговорил принц. — Мой родитель лаббок говорит, что я стану королем. Он сам намерен править страной через меня. От чародея он избавился, и теперь ему никто не помешает. Вы должны немедленно короновать меня, иначе этот ребенок пострадает. Я беру его в заложники. А что еще дурного я совершил, кроме этого?

— Вы забрали все их деньги! — закричала Чармейн. — Я видела, как вы — да-да, вы, два лаббокина, — заставили кобольдов утащить все собранные налоги в Кастель-Жуа! А ну отпустите этого малыша, пока он не задохнулся!

К этому времени лицо у Моргана стало ярко-алое, и он лихорадочно брыкался. Наверное, у лаббокинов вообще нет никаких человеческих чувств, подумала Чармейн. Но Софи — почему Софи так потешается?!

— О небеса! — сказал король. — Вот, оказывается, куда девались деньги, Хильда! Хотя бы одна загадка разгадана. Спасибо, спасибо, милочка!

Принц Людовик произнес с брезгливой гримасой:

— Чему вы так радуетесь? Вы что, не слышали, что я сказал?! — Он повернулся к бесцветному господину. — Того и гляди, предложит нам оладьев! Давай, насылай свои чары. Забирай меня отсюда.

Бесцветный господин кивнул и распростер перед принцем свои лиловатые руки. Однако именно в этот миг в зал прошаркал Сим с золотым кирпичом в руках. Он проворно проковылял к бесцветному господину и уронил золотой кирпич ему на ногу.

После чего произошло все сразу и очень быстро.

Пока бесцветный господин, ставший от боли густо-лиловым, скакал и кричал, Морган боролся за последний глоток воздуха. Руки у него задергались — напряженно, словно бы в конвульсиях. И вдруг принц Людовик обнаружил, что держит за горло высокого взрослого мужчину в элегантном синем атласном костюме. Он выпустил мужчину, тот проворно развернулся и наотмашь ударил принца в лицо.

— Как вы посмели! — завизжал принц. — Я не привык к подобному обращению!

— Сочувствую, — сказал чародей Хоул и ударил его еще раз. Тут принц Людовик запутался ногами в парике и со стуком сел на пол. — Другого языка лаббокины не понимают, — бросил чародей королю через плечо. — Ну что, старина Луи, хватит с тебя?

В это самое время Морган, почему-то облаченный в голубой бархатный костюмчик Светика, который был ему невозможно велик и весь собрался в складки, бросился к чародею, гудя: «Папапапапапа!»

Ой, поняла, подумала Чармейн. Они каким-то образом поменялись местами. Отличное колдовство. Хотела бы я так научиться. Глядя, как чародей держит Моргана подальше от принца, она недоумевала, почему Хоулу понадобилось казаться красивее, чем он есть на самом деле. Большинство людей сочло бы его ослепительным красавцем, — правда, решила Чармейн, волосы у него какие-то ненатуральные. Они падали на обтянутые синим атласом плечи невозможно прекрасными льняными локонами.

Однако одновременно с этим Сим попятился назад — бесцветный господин по-прежнему скакал перед ним — и, по всей видимости, пытался официально возвестить о чьем-то прибытии. Но Морган поднял такой гвалт, а Потеряшка так тявкала, что никто ничего не расслышал, кроме «Ваше величество» и «Ваше королевское высочество».

Пока Сим говорил, чародей Хоул поглядел в камин и кивнул. Тут снова что-то произошло — между чародеем и Кальцифером, не то чтобы вспышка света, но и не то чтобы вспышка невидимого света. Пока Чармейн пыталась это осмыслить, принц Людовик вдруг стал сжиматься и словно бы рушиться куда-то к полу. Бесцветный господин тоже. На их месте оказались два кролика.

Чародей Хоул посмотрел сначала на них, а потом на Кальцифера.

— Почему кролики? — спросил он, подхватывая Моргана на руки.

Морган тут же перестал вопить, и на миг воцарилась тишина.

— Посмотрел, как он скачет, — ответил Кальцифер. — Чистый кролик.

Бесцветный господни по-прежнему скакал — но скакал уже в обличье крупного белого кролика с вытаращенными лиловыми глазами. Принц Людовик, который стал бледно-палевого окраса, с лиловыми глазами, которые оказались даже больше, чем у бесцветного господина, по всей видимости, был так поражен, что утратил способность двигаться. Он поводил ушами и дергал носом…

…и тут на них набросилась Потеряшка.

Между тем посетители, о которых пытался доложить Сим, были уже в зале. Потеряшка загрызла палевого кролика под самыми полозьями расписных кобольдовских саней, которые толкала перед собой Монтальбинская Ведьма. В санях, обложенный грудой голубых подушек, полулежал дедушка Вильям — бледный и исхудавший, но державшийся заметно бодрее. Чародей, и Ведьма, и Тимминз, который стоял на подушках, — все перевесились через резной голубой с золотом борт посмотреть, как Потеряшка, коротко и тоненько рыкнув, хватает палевого кролика за шею и с очередным миниатюрным рыком швыряет его себе за спину — и он, мертвый, с громким шлепком падает на ковер.

— Поразительно! — сказали чародей Норланд, король, Софи и Чармейн. — Ведь Потеряшка с виду такая крошечная!

Принцесса Хильда переждала, пока кролик шлепнется, и поплыла через зал навстречу саням. Она величественно оставила без внимания суету и топот — это Потеряшка гонялась по залу кругами за белым кроликом.

— Моя дорогая принцесса Матильда, — сказала принцесса, протягивая обе руки к маме Питера. — Как давно я не видела вас здесь. От души надеюсь, что ваш визит к нам будет долгим.

— Как пойдет, — сухо ответила Ведьма.

— Троюродная сестра моей дочери, — объяснил король Софи и Чармейн. — Почему-то предпочитает, чтобы ее называли Гдетотамской Ведьмой. Очень сердится, когда ее называют принцессой Матильдой. Разумеется, моя дочь всегда делает на этом особый упор. Хильда терпеть не может показной скромности.

К этому времени чародей Хоул посадил Моргана себе на плечи, и оба они увлеченно следили, как Потеряшка загоняет белого кролика вот уже за пятую лошадку-качалку. Снова раздался миниатюрный рык. И вдруг из-за лошадок вылетел мертвый кролик — обмякший кроличий труп.

— Уйяяяяя-а-а-а! — прогудел Морган, молотя кулаками по льняной отцовской шевелюре.

Хоул с некоторой поспешностью спустил Моргана на пол и препоручил Софи.

— Ты успела рассказать им о золоте? — спросил он.

— Еще нет. Вещественное доказательство уронили кому-то на ногу, — ответила Софи, принимая вахту.

— Так расскажи, — сказал Хоул. — Тут есть еще одна странность. — Он нагнулся и поймал Потеряшку, которая спешила к Чармейн. Потеряшка извивалась и скулила, и тянула шейку, и всячески показывала, что хочет к Чармейн и никто другой ей не нужен. — Сейчас, сейчас, — пообещал Хоул, так и этак вертя Потеряшку в руках и озадаченно ее разглядывая.

В конце концов он отнес ее к саням, где король весело тряс руку чародею Норланду, а Софи показывала им золотой слиток. Ведьма, Тимминз и принцесса Хильда сгрудились вокруг Софи, разглядывали слиток и требовали, чтобы им рассказали, где Софи нашла золото.

Чармейн стояла посреди комнаты и чувствовала себя несколько чужой. Я понимаю, что это неразумно, думала она. Я такая же, как всегда. Просто я хочу, чтобы мне вернули Потеряшку. Я хочу взять ее с собой, когда меня отправят домой к маме. Ясно, что ухаживать за дедушкой Вильямом будет теперь мама Питера, а мне что тогда делать?

Раздался ужасный треск.

Стены содрогнулись, отчего Кальцифер выскочил из камина и завис над головой у Чармейн. Затем в стене рядом с камином медленно-медленно разверзлась огромная дыра. Сначала отслоились обои, затем осыпалась и исчезла штукатурка — и наконец не осталось ничего, кроме черной пустоты. Из дыры спиной вперед вылетел Питер и повалился навзничь прямо перед Чармейн.

— Дыука! — загудел Морган, размахивая руками.

— Чеканная формулировка, — отметил Кальцифер.

Питер, похоже, ничуть не смутился. Он поглядел на Кальцифера снизу вверх и заявил:

— Значит, вы не погибли. Так и знал, что она зря паникует. Ни аза не смыслит.

— Спасибочки, Питер, — обиделась Чармейн. — Будто ты сам в чем-то смыслишь. Где тебя носило?

— Вот-вот, — сказала Монтальбинская Ведьма. — Мне тоже хотелось бы знать.

Она подвезла сани прямо к Питеру, так что дедушка Вильям и Тимминз смотрели прямо на него — как и все прочие, кроме принцессы Хильды. Принцесса Хильда скорбно разглядывала дыру в стене.

Питер по-прежнему чувствовал себя как дома. Он сел.

— Привет, мам, — весело сказал он. — А почему ты не в Ингарии?

— Потому что чародей Хоул здесь, — ответила его мать. — А ты где был?

— В мастерской чародея Норланда, — ответил Питер. — Улизнул от Чармейн — и сразу туда. — Он помахал руками, обмотанными радугой бечевок, чтобы показать, как он туда добрался. Однако тут он посмотрел на чародея Норланда и с некоторой тревогой добавил: — Сэр, я вел себя там очень осторожно. Честное слово.

— Правда? — произнес дедушка Вильям, глядя на дыру в стене. Дыра на глазах медленно зарастала. Темные камни мягко смыкались от краев к середине, а поверх камней разливалась штукатурка. — Чем же вы там занимались целый день и целую ночь, позвольте спросить?

— Заклятьями поиска, — ответил Питер. — На них уходит уйма времени. Очень удачно, сударь, что у вас там хранятся все продовольственные чары, а то бы я ужасно проголодался. А спал я в вашей походной койке. Надеюсь, вы не возражаете. — Судя по выражению лица дедушки Вильяма, он возражал, и еще как. Питер поспешно добавил: — Но ведь чары сработали, сударь. Королевская сокровищница должна быть здесь, прямо тут, где мы все находимся, потому что я приказал чарам, чтобы они доставили меня туда.

— Так и есть, — подхватила его мать. — Чародей Хоул уже нашел ее.

— Ой… — сказал Питер. Он был очень обескуражен. Однако тут же просиял: — Значит, мои чары наконец сработали!

Все посмотрели на медленно затягивающуюся дыру. По штукатурке потянулись обои, но было видно, что стена уже не станет прежней. Она была какая-то сырая и морщинистая.

— Не сомневаюсь, юноша, что для вас это большое утешение, — с горечью проговорила принцесса Хильда.

Питер вытаращился на нее, явно не понимая, с кем имеет дело.

Его мать вздохнула:

— Питер, это ее высочество принцесса Хильда Верхненорландская. Будь так любезен, встань и поклонись ей и королю, ее отцу. Ведь они, в конце концов, наши близкие родственники.

— Как так? — изумился Питер. Однако же поднялся на ноги и отвесил крайне учтивый поклон.

— Мой сын, Питер, — сказала Ведьма. — По всей видимости, теперь он — наследник вашего престола, сир.

— Рад познакомиться, мальчик мой, — сказал король. — Все так запуталось. Может быть, кто-нибудь мне все объяснит?

— Я объясню, сир, — вызвалась Ведьма.

— Наверное, всем нам следует сесть, — предложила принцесса Хильда. — Сим, если вас не затруднит, уберите этих… э-м-м… мертвых животных, прошу вас.

— Разумеется, мэм, — сказал Сим.

Он быстро прошаркал по комнате и подобрал оба трупика. Ему так явно не хотелось упустить объяснения Ведьмы, что Чармейн была уверена — кроликов он бросит на пол прямо за порогом. Когда Сим вернулся — с невероятным проворством, — все расселись на помпезных, хотя и выцветших диванах, кроме дедушки Вильяма, который откинулся на подушки, — снова стало заметно, какой он исхудавший и усталый, — и Тимминза, который устроился на подушке у самого уха дедушки Вильяма. Кальцифер вернулся на свой насест в камине. Софи взяла Моргана себе на колени, где тот сунул палец в рот и уснул. А чародей Хоул наконец-то вернул Потеряшку Чармейн. Причем сделал он это с такой ослепительной извиняющейся улыбкой, что у Чармейн голова пошла кругом.

Взрослым мужчиной он нравится мне гораздо больше, подумала она. Неудивительно, что Светик так раздражал Софи! Между тем Потеряшка повизгивала, подпрыгивала и упиралась лапками в болтающиеся на груди Чармейн очки, чтобы вылизать хозяйке подбородок. Чармейн чесала Потеряшке ушки и гладила хохолок у нее на темечке, не забывая внимательно слушать, что говорит мама Питера.

— Как вам, вероятно, известно, — начала Ведьма, — я была замужем за своим двоюродным братом Гансом Николасом, который в то время был третьим по порядку наследования верхненорландского трона. Я была пятой, однако как женщина не могла считаться серьезным претендентом, а кроме того, единственное будущее, которого я себе желала, была карьера профессиональной ведьмы. Ганс также не стремился стать королем. Его страстью было бродить по горам, исследовать пещеры и прокладывать новые тропы среди ледников. Мы были вполне удовлетворены тем, что наследником престола стал наш двоюродный брат Людовик. Ни мне, ни мужу он не нравился, и Ганс всегда говорил, что в жизни не видел такого самовлюбленного и бессердечного человека, как Людовик, однако мы оба считали, что, если мы уйдем с дороги и покажем, что трон нас не интересует, он нас не тронет. Поэтому мы уехали в Монтальбино, где я занялась ведовством, а Ганс водил экспедиции по горам; мы были счастливы, пока вскоре после рождения Питера, к нашему ужасу, не стало очевидно, что наши родственники мрут как мухи. Когда моя кузина Изолла Матильда, добрейшей души девица, была убита при попытке кого-то зарезать, Ганс совершенно уверился в том, что во всех этих смертях виноват Людовик. «Людовик последовательно истребляет всех остальных претендентов на престол, — сказал Ганс. — И при этом порочит наше доброе имя». Я потеряла голову от страха за Ганса и Питера. К этому времени Ганс был вторым после Людовика по порядку наследования престола, а Питер — третьим. Поэтому я оседлала метлу, привязала Питера к спине и полетела в Ингарию, чтобы посоветоваться с миссис Пентстеммон, которая была моей наставницей в ведовстве. Кажется, — сказала Ведьма, обращаясь к Хоулу, — она учила и вас, чародей Хоул.

Чародей одарил и ее своей искрящейся улыбкой:

— Это было много позднее. Я ее последний ученик.

— Значит, вам известно, что она была лучшей колдуньей на свете, — сказала Монтальбинская Ведьма. — Вы согласны?

Хоул кивнул.

— Ее словам можно было безоговорочно верить, — произнесла Монтальбинская Ведьма. — Она всегда была права.

На это Софи тоже кивнула — с некоторой грустью.

— Однако, когда я спросила у нее совета, — продолжила Ведьма, — она ответила, что не представляет себе, как мне следует поступить, разве что взять Питера и увезти его как можно дальше. Скажем, в Инхико, предположила она. Я спросила, как же Ганс, и миссис Пентстеммон согласилась, что мои тревоги имеют основания. «Дайте мне полдня на раздумья, и я отвечу вам», — сказала она и заперлась в своем кабинете. Не прошло и полдня, как она вышла оттуда чуть ли не в панике. «Моя дорогая, — сказала она, — ваш кузен Людовик — злобное чудовище под названием «лаббокин», отпрыск лаббока, который рыщет в горах между Верхней Норландией и Монтальбино, и делает он именно то, в чем подозревает его ваш Ганс, причем, несомненно, заручившись помощью этого лаббока. Скорее возвращайтесь домой в Монтальбино! Будем уповать на то, что вы успеете. И ни за что никому не рассказывайте, кто ваш малютка, ни ему самому, ни кому-либо другому, иначе лаббок покусится и на его жизнь!»

— Так вот почему ты мне раньше не рассказывала! — воскликнул Питер. — И очень зря. Я мог бы сам о себе позаботиться.

— Бедный Ганс, — отозвалась его мать, — говорил мне в точности то же самое. Мне следовало силой вынудить его отправиться с нами в Ингарию. Питер, не перебивай. Из-за тебя я едва не забыла последнее, что сказала мне миссис Пентстеммон: «Моя дорогая, выход из положения есть. В вашей родной стране есть — или было — нечто под названием «Эльфийский Дар», принадлежавшее королевской фамилии; он обеспечивает безопасность и самого короля, и его страны. Отправляйтесь к королю Верхней Норландии и попросите его одолжить этот Дар Питеру. Дар сбережет его жизнь». Так что я поблагодарила ее, снова привязала Питера к спине и поспешила обратно в Монтальбино. Я намеревалась уговорить Ганса отправиться вместе со мной в Верхнюю Норландию и попросить у короля Эльфийский Дар, но, когда я вернулась домой, мне сказали, что Ганс ушел в Греттерхорнские горы с горноспасательной командой. У меня появились самые ужасные предчувствия. Я полетела прямо в горы — по-прежнему с Питером на спине. К этому времени он заходился в крике от голода, но я не отваживалась остановиться даже на минуту. И как раз успела увидеть, как лаббок устраивает обвал, в котором погиб Ганс.

Тут Ведьма умолкла, как будто у нее не было сил продолжать. Все почтительно ждали, пока она промокнет глаза цветастым носовым платком. Затем она деловито повела плечами и сказала:

— Естественно, я тут же окружила Питера самыми надежными охранительными заклятьями. И не снимала их ни на секунду. Я растила его в тайне от всех и ничуть не возражала, когда Людовик принялся рассказывать всем и каждому, будто я умалишенная узница Кастель-Жуа. Видите ли, это означало, что никто не догадается о существовании Питера. На следующий день после обвала я оставила Питера у соседки и полетела в Верхнюю Норландию. Вы, вероятно, помните тот мой визит? — спросила она короля.

— Помню, помню, — кивнул король. — Но вы тогда не сказали ничего ни о Питере, ни о Гансе, и я представления не имел, что все настолько печально и неотложно. И Эльфийского Дара у меня, естественно, не было. Я даже не представлял себе, что это такое. Все, что вам удалось тогда, — это побудить меня вместе с моим дорогим другом чародеем Норландом начать его поиски. Мы ищем его вот уже тринадцать лет. И особенно не продвинулись, верно, Вильям?

— Вообще не продвинулись, — согласился дедушка Вильям из своих саней. — Однако всем почему-то нравится думать, будто я специалист по Эльфийскому Дару. Кое-кто даже утверждает, будто я сам — Эльфийский Дар и обеспечиваю безопасность короля. Я и правда стараюсь его оберегать, это понятно, но не так, как это делал бы Эльфийский Дар.

— Это одна из причин, по которой я отправила к вам Питера, — сказала Ведьма. — Нельзя было исключать, что эти слухи — правда. К тому же я понимала, что вы в любом случае сможете обеспечить Питеру безопасность. Я и сама много лет искала этот Эльфийский Дар, потому что надеялась, что он так или иначе поможет избавиться от Людовика. Беатрис Дальнийская сказала мне, что чародей Хоул из Ингарии обладает самым сильным талантом ясновидца среди всех магов в мире, поэтому я поехала в Ингарию, чтобы попросить чародея Хоула найти мне Эльфийский Дар.

Чародей Хоул откинул льноволосую голову и расхохотался.

— Придется вам признать, что я его и вправду нашел! — проговорил он сквозь смех. — Как неожиданно. Вот он, ваш Эльфийский Дар, на коленях у нашей мисс Шарман.

— Как… Потеряшка?! — выдавила Чармейн.

Потеряшка, скромно потупясь, вильнула хвостиком.

Хоул кивнул:

— Вот именно. Твоя чудесная собачка. — Он посмотрел на короля. — В этих ваших анналах нигде не упоминается о собаке?

— Частенько, — ответил король. — Но я и не подозревал… Мой прапрадедушка устроил своему псу Официальные Похороны, а я понятия не имел, зачем было хоронить беднягу с такой помпой!

Принцесса Хильда деликатно кашлянула.

— Конечно, почти все наши живописные полотна уже проданы, — сказала она, — но мне помнится, что многие из первых наших королей были изображены на них с собаками. Однако же эти собаки по большей части… м-м… выглядели несколько породистее, чем Потеряшка.

— Полагаю, они бывают любых размеров и статей, — заметил дедушка Вильям. — Представляется, что Эльфийский Дар — это свойство, которое наследуют некоторые собаки, а короли со временем перестали понимать, как правильно их разводить. Вот, например, сейчас, когда у Потеряшки через некоторое время будут щенки…

— Что? — воскликнула Чармейн. — Щенки?!

Потеряшка вильнула хвостиком и потупилась еще скромнее. Чармейн схватила ее за уши и строго взглянула ей в глаза.

— Пес повара? — спросила она.

Потеряшка застенчиво заморгала.

— Ох, Потеряшка! — простонала Чармейн. — Одни небеса знают, на что они будут похожи!

— Остается лишь ждать и надеяться, — сказал дедушка Вильям. — Один из этих щенков унаследует Эльфийский Дар. Однако, душенька, есть еще одна важная деталь. Потеряшка избрала вас Хранительницей Верхненорландского Эльфийского Дара. А поскольку Монтальбинская Ведьма говорит, что «Книга Палимпсеста» также отнеслась к вам благосклонно… Так и есть, не правда ли?

— Я… ну… ой. Она заставила меня насылать заклятья из нее, значит, наверное, да, — не стала отрицать Чармейн.

— Выходит, все улажено, — сказал дедушка Вильям, удовлетворенно устраиваясь поудобнее среди подушек. — С сегодняшнего дня вы живете у меня в качестве ученицы. Вам следует узнать, как помочь Потеряшке должным образом оберегать страну.

— Да… ой… но… — пролепетала Чармейн. — Мама не разрешит… Она говорит, что волшебство — это неприлично. Папа, наверное, не станет возражать, — добавила она. — Но мама…

— Я с ней договорюсь, — пообещал дедушка Вильям. — Если потребуется, напущу на нее тетушку Семпронию.

— А лучше, — предложил король, — закреплю-ка я это Королевским декретом. Это произведет на вашу матушку должное впечатление. Понимаете, милочка, вы нам нужны.

— Да, но я-то хотела помочь вам с книгами! — воскликнула Чармейн.

Принцесса Хильда снова деликатно кашлянула.

— Я буду очень занята, — произнесла она, — ремонтом и обновлением нашей резиденции. Ведь теперь мы снова стали платежеспособны. — Золотой слиток лежал на ковре у ее ног. Она ласково потрогала его носком практичного башмака и продолжила со счастливой улыбкой: — Я предлагаю вам дважды в неделю заменять меня в библиотеке в помощь моему отцу, если чародей Норланд согласен вами поделиться.

— Ох, спасибо! — выдохнула Чармейн.

— Что же касается Питера… — добавила принцесса.

— Беспокоиться о Питере вам ни к чему, — перебила ее Ведьма. — Я останусь с Чармейн и Питером и буду присматривать за домом по крайней мере до тех пор, пока чародей Норланд совершенно не поправится. Возможно, даже поселюсь там навсегда.

Чармейн, Питер и чародей Норланд в ужасе переглянулись. Я понимаю, как она стала такой предприимчивой, подумала Чармейн, ведь ей пришлось в одиночку растить и оберегать Питера. Но если она останется жить в этом доме, я лучше вернусь обратно к маме!

— Глупости, Матильда, — отрезала принцесса Хильда. — Ваш сын — наша забота, особенно теперь, когда выяснилось, что он кронпринц. Питер будет жить здесь и ходить к чародею Норланду на уроки колдовства. А вы, Матильда, должны вернуться в Монтальбино. Там в вас нуждаются.

— А за домом присмотрим мы, кобольды, ведь мы издревле этим занимаемся, — пропищал Тимминз.

Уф, обошлось, подумала Чармейн. По-моему, я еще не научилась вести хозяйство, а о Питере и говорить нечего!

— Благодарю, Тимминз. Благодарю, Хильда, — пробормотал чародей Норланд. — Как представлю себе всю эту предприимчивость в моем доме…

— У меня все будет хорошо, мам, — сказал Питер. — Тебе не нужно больше меня защищать.

— Если ты уверен… — сказала Ведьма. — Мне кажется…

— Итак, — перебила ее принцесса Хильда — не менее предприимчиво, чем сама Ведьма, — нам остается лишь попрощаться с нашими добрыми и полезными, пусть и несколько эксцентричными, гостями и помахать вслед их замку. Идемте же.

— Оп-па! — воскликнул Кальцифер и пулей вылетел вверх из трубы.

Софи поднялась и заставила Моргана вынуть палец изо рта. Морган тут же проснулся, огляделся, увидел рядом отца — и снова огляделся. Лицо у него сморщилось.

— Сетик, — сказал он. — Де Сетик?! — И расплакался.

— Видишь, какую кашу ты заварил?! — прошипела Софи Хоулу.

— Я могу превратиться обратно в Светика в любой момент, — предложил Хоул.

— Только попробуй! — сказала Софи и зашагала вслед за Симом по сырому коридору.

Пять минут спустя все они собрались на парадном крыльце резиденции, чтобы посмотреть, как Софи и Хоул втаскивают в дверь замка Моргана, а тот отбивается и вопит. Когда дверь закрылась, заглушив вопли «Сетик, Сетик, Сетик!», Чармейн нагнулась к Потеряшке, сидевшей у нее на руках, и прошептала ей на ухо:

— Ты и вправду оберегала страну, так ведь? А я и не замечала!

К этому времени на Королевской площади собралась поглазеть на замок половина населения Верхней Норландии. Все они в полном изумлении смотрели, как замок слегка приподнялся в воздух и заскользил к дороге, ведущей на юг. Вообще-то эта дорога была едва ли шире переулка. «Не пролезет!» — говорили в толпе. Однако замок сумел поджать бока, проплыл по дороге и скрылся из виду.

Граждане Верхней Норландии проводили его дружным «ура!».

Примечания

1

Cariad по-валлийски — душенька, любимая. Только Софи не знает, что это валлийский.

2

Настало время раскрыть секрет песенки Кальцифера про кастрюлечку. Это «Sosban Fach», гимн валлийской лиги регби, в которой состоит и Хоуэлл Дженкинс; в ней поется о том, что «Время идет, кипит кастрюлечка в очаге, а жизнь продолжается».

3

Эль — старинная мера длины. В Англии эль равнялся примерно 114 см, в Шотландии — 94 см.

Content

ДЕТСКАЯ БИБЛИОТЕКА
Том 89

Диана ДЖОНС ХОДЯЧИЙ ЗАМОК (цикл)

Ходячий замок (роман)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Воздушный замок (роман)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Дом с характером (роман)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Примечания